Секс у всех человекоподобных рас, населяющих Анарисс, принципиально схож. Никаких различий нету и в том, что следует из кратких минут наслаждения спустя должное время.

У эльфей это счастливое ожидание достигает аж полутора лет. Долгая жизнь — и беременность тоже долгая, под стать иным срокам. Вдобавок где-то первые восемь месяцев попросту невозможно заметить ни малейших признаков грядущего пополнения семейства. Поэтому приходилось верить на слово женам, сразу двоим из трех, какому именно дню я обязан предстоящим отцовством. Тем самым утром, наступившим после ночи траура по многопрадеду моей древнейшей, нам и с нею, и с моей высокородной даже в голову не пришло задуматься о предохранении. Учитывая, что в тот раз инициатива принадлежала не мне и не старшей жене, все было абсолютно закономерно…

Впрочем, основные тяготы ожидания легли не на мои плечи и даже не на плечи самих виновниц предстоящей радости. Не на мои — по исконному мужскому обыкновению держать почтительную дистанцию от подобных хлопот, не на их — по причине их положения. Причитать и сбиваться с ног предстояло младшей из троих жен, Алир. Тем более, что у нее это всегда отлично получалось. Светлоэльфийская дива пуще зеницы ока оберегала старших в семейной иерархии подруг, изводила целителей бесконечными разговорами о течении беременности и фургонами скупала всевозможные нужности для будущих мамаш. В полетах по городским лавкам загоняла семейный флайбот до полного износа управляющих цепей, да и мне самому изрядно вымотала нервы непрерывной радостной истерикой.

Вот чтобы разом избавиться от обоих этих нестроений, я и решил сам заняться ремонтом летающей лодки. До расчетных сроков оставалось пара недель, и мне в голову не приходило других вариантов, как их пережить. Ангар же находился достаточно далеко от верхних покоев, где суета Алир достигала максимального накала. Эх, за две недели я так наш фамильный крейсер заремонтирую до полной смены концепции, не то что какой-то флайбот…

Хорошо хоть Хирра с Келлой последние полгода пребывали в блаженно-отстраненной безмятежности. Чем замечательно неколебимое телесное здоровье эльфей — беременность не наносит ему того урона, к которому привыкли женщины прочих разумных рас (разумеется, за вычетом мелких зеленых гоблинов — те вообще яйцекладущие).

…Зато Алир вот отнюдь не яйцекладущая, а квохчет так, будто того гляди снесется! Хотя как раз ей-то в ближайшее время и живорождения не предстоит! А в результате уже мне самому не светит даже намека на безмятежность.

Под такие мысли я в очередной раз уронил себе на ногу амулет прозвона цепей. Понятное дело, тот зазвонил — истошно, как будильник хмурым утром. Да еще покатился в самый дальний угол, только что не подпрыгивая от обиды. Во всяком случае, звук в ходе его передвижения получался именно такой, с неким вздергиванием каждую пару секунд. Ну что поделаешь, ловить его, кроме меня, тут некому.

По полу чувствительно тянуло сыроватым сквозняком. После обеда погода основательно испортилась, и в открытый проем ангара задували порывы предгрозового ветра. Снаружи серые лохматые облака неслись стремительно даже на глаз. Казалось, что они цепляются когтистыми лапами за края главных ворот, запуская внутрь клочья тумана.

Флайбот, висящий в воздухе на одном заклятии нейтрализации веса, ощутимо мотало туда-сюда этими ураганными сквозняками, несмотря на прочную привязь. Снятые с него ходовой котел и основные волноводы громоздились нелепой кучей, подобной внутренностям выпотрошенного слона или особо крупного дракона. Не доставляло никакого удовольствия лавировать между этим барахлом в погоне за беглым амулетом, по форме напоминающим веретено.

Наконец упрямый прибор был пойман и принужден к молчанию. Теперь предстоял обратный путь через россыпи деталей, разложенных на листах «Коммерческого бюллетеня» с алым обрезом — ни на что другое основная газета Концерна Тринадцати все равно мне не годилась.

Совсем уже решив аккуратно просочиться по стеночке в обход этих развалов, я вдруг заметил, что флайбот обретается совершенно не там, где ему полагалось быть. Более того, с каждым порывом сквозняка воздушная лодка ощутимо сдвигалась с места в направлении открытого проема основных ворот! Швартов то ли перетерся, то ли просто соскользнул с кнехта, но теперь ветер уносил прочь пустую неуправляемую скорлупу. До того, чтобы птичкой выпорхнуть наружу, летающей лодке оставалось не больше собственной длины.

Отчаянно демонясь, я вприпрыжку ломанулся прямо по маготехнические залежам на полу. Пару раз под каблуком что-то хрустнуло, но тут уже было не до сожалений. Новые детали всегда можно заказать телепосылом, а если я сейчас замешкаюсь, мне это барахло по-любому будет без нужды.

Подхваченный крепнущим ветром флайбот удалось настигнуть лишь в неполной дюжине футов от проема. Ухватившись обеими руками за кнехт на корме, я принялся тянуть непокорное суденышко на себя, надеясь остановить и вернуть его на место. Однако не тут-то было! Заклятие нейтрализовало вес, но никак не массу и не инерцию флайбота. Да и парусность его тоже никуда не делась, поэтому, несмотря на все мои усилия, он продолжал двигаться в прежнем направлении. А я, скользя на каблуках, волочился следом за ним, словно хисахский ездок на прибойной доске за воздушным змеем.

Для того, чтобы остановить строптивую посудину, требовалось за что-нибудь зацепиться, а еще лучше затянуть пару-тройку оборотов каната на подходящем упоре. Продолжая тащиться по полу, я отчаянно завертел головой в поисках такого упора, а заодно и троса. Но если первое и искать не надо было — на полу каждые полдюжины ярдов выступали головки скрытых причальных битенгов, которые выскакивали от нажатия с проворотом, — то с вторым дело обстояло совсем плохо. Все наличные канаты, шнуры и тросы, аккуратно смотанные в бухты, висели на крючьях, вбитых в самую дальнюю стену. Пока я добегу дотуда, пока вернусь, флайбот с концами уплывет наружу по воздушным волнам, и прощай восемнадцать тысяч золотых унций, любимое развлечение и недурной транспорт. А также единственный повод оказаться подальше от светлоэльфийского звона крыльями…

Внезапно искомый швартов обнаружился куда ближе — на баке самой воздушной лодки! Отсюда его было толком не видно из-за рубки, но ошибка исключена.

Перебирая руками по борту, я ринулся вперед, силясь обогнать неостановимо влекомую к выходу посудину. У самого края, уже за косыми полосами предупредительной разметки, мне это удалось. Однако проклятый трос оказался накрепко смотан и перехвачен шнурком потоньше, так что сходу не удавалось ни снять, ни распутать его.

Пытаясь совладать с этим шедевром аккуратности, я упустил момент, когда под моим ногами кончился настил. Форштевень флайбота чуть не спихнул меня в тысячефутовую пропасть внизу — едва-едва удалось вскочить на борт. Заклятие лишения веса тут же распространилось и на меня, более не давая тормозить своей тяжестью. Наконец все узлы и узелки сдались карманному складному ножу, и я со всех ног кинулся на ют.

К сожалению, когда я добрался дотуда, между кормой и краем настила уже было фута три. Самое время прыгать… но прыгать я не собирался. Не для того потрачено столько сил, чтобы в последний момент все потерять. Быстро соорудив самозатягивающиеся петли на обоих концах швартова, одну я накинул на кормовой кнехт, а вторую раскрутил над головой, намереваясь набросить на любой подходящий выступ декора. Не зря же тут понатыканы все эти демонетки, когти, рога и прочие тентакли!!!

Увы, этому самоочевидному плану не суждено было сбыться. На изукрашенные края проема, корму воздушной лодки и мои руки лег мгновенный отблеск близкой молнии, и вослед раскату грома налетел вихрь втрое сильнее прежнего. Замок словно выдохнул мне в лицо теплым домашним воздухом, изнутри донеслись хлопки незапертых дверей, бьющихся о стены и косяки. Флайбот закрутило так бешено, что я чуть не вывалился за борт, и разом отнесло от ворот на две дюжины ярдов. Длины веревки не хватило бы даже на половину этого расстояния.

Чувствуя себя последним идиотом, я в бессильной ярости смотрел на плывущие мимо стены замка Стийорр. Противопоставлять могучей силе бури свою скромную магию управления воздухом не имело ни малейшего смысла.

Когда расстояние возросло вчетверо и стало ясно, что ни один из порывов ветра не собирается возвращать свою добычу к причалу, я зашарил по карманам в поисках раковины дальней связи… отлично зная, что там ее нет. Не в привычках у меня таскать с собой лишнее по дому, где на каждом углу тридакны внутренней связи, а то и хрустальные шары управления интерьером.

Не осталось никаких шансов позвать на помощь. Разве что орать во все горло — но кто из обитателей замка, даже ничем не занятый, сможет что-то расслышать сквозь сотни футов камня? Так что я не стал драть глотку попусту.

Штурманский шар из рубки флайбота я не снимал, но вряд ли получится быстро переформатировать его на автономную работу без накачки от ходового котла. Поэтому оставалось лишь ждать, пока ветер, уносящий меня от дома, прибьет воздушную лодку к какой-нибудь возвышенности или прижмет к земле. Если только, не дай боги, не занесет на высоту, на которой и дышать-то нельзя…

Вспышки зарниц становились все чаще, иногда сливаясь в непрерывное мерцание. Грохот, сопутствующий им, то и дело превращался в непрерывный гул, напоминающий аркподготовку перед сезонным наступлением в Мекане. Когда снова стало возможно различить отдельные раскаты, мне почудилось, что сам Брат-Гром Тумм стучит в бубен, отбивая ритм для пляски Сестры-Молнии Тиллы.

Ветер становился все резче и переменчивее, кидая невесомый флайбот то вверх, то вниз. Чтобы не вылететь прочь, пришлось изо всех сил вцепиться в последнюю банку, то и дело колотясь коленями о дно. Пару раз прилетело в челюсть сложенным позади тентом, так что только зубы щелкнули, а искры из глаз посыпались едва ли не ярче тех молний. Это тебе не полет на несущих дисках, которые стабилизируют воздушные суда самим фактом своего вращения.

Светлая линия у горизонта прыгала туда-сюда, перекашиваясь под самыми невозможными углами, покуда вовсе не сгинула в грозовой хмари. Громада замка постепенно скрывалась из виду среди лохмотьев туч и наползающей мглы, пока совсем не затерялась в перевитой зарницами тьме. Оно и к лучшему — налети сейчас флайбот на скалы или строения, от него и щепок не осталось бы.

С каждой секундой свистопляска вокруг моей утлой посудины лишь усиливалась. Казалось, молнии сплелись в клубок прямо над моей головой, а рев ветра успешно соперничал с громом. Лично я сейчас присудил бы победу урагану, и вовсе не в качестве взятки за то, чтобы не быть сорванным с палубы и заброшенным ведьма знает куда — звуковой напор беснующейся стихии попросту забивал все прочие звуки, кроме самых резких.

Понять, сколько уже длится эта болтанка, я был не в состоянии. Давно скрылся без следа замок Стийорр, растворившись тенью среди теней, пропала из виду земля и затерялось последнее пятнышко света. Размашистые броски сменились мелкой тряской, а затем затяжной раскачкой, как на «альтийских горках». Тучи вокруг понеслись еще стремительнее, размазываясь мутными полосами.

Внезапно в них проступили очертания чужеродных, немыслимых в небе предметов. Ладно бы ветки, сорванные ураганом, распотрошенные птичьи гнезда или тонкорунный рогач, унесенный вихрем с высотного пастбища — нет, по ветру летело нечто столь несуразное, что если б не страх оторваться от флайбота, я тут же протер бы глаза.

Объяснение неописуемому зрелищу было единственное — значит, не только наш замок подвергся ураганному мародерству. Иначе откуда бы взяться в воздухе целой стае кружащихся роялей? Не клавесинов каких-нибудь с клавикордами, а именно концертных роялей, которые водятся отнюдь не под каждым кустом. Музыкальные инструменты жалостно хлопали крышками, пытаясь держать строй, но то и дело сталкивались, раня полированные бока, и потихоньку рассыпались на куски. То один, то другой лохматились клубками рваных струн, белые и черные клавиши разлетались во все стороны, словно зубы кулачных бойцов.

Закономерного финала не приспособленных к полетам длинных ящиков для музыки я уже не увидел — судьба скрыла его от меня за очередной стеной туч. Оно и правильно, нечего ей искушать самое себя столь явной несуразностью.

Казалось, после этого немыслимого явления я был готов уже ко всему, но только не к тому, что произошло. Хотя как раз это событие было на редкость закономерно и даже слегка запоздало — одновременно отовсюду на меня самого, на палубу и на крышу рубки обрушился неостановимый поток ледяного ливня.

Перехватывая планшир руками, я дополз до рубки и ввалился внутрь, пару раз стукнувшись о комингс. Следом в проем ворвалась изрядная порция дождя уже со снегом, который хлестал мне прямо в лицо все то время, пока я старался захлопнуть створки и задвинуть верхнюю крышку люка. Рев и грохот бури доносились сюда ослабленными, зато дробь начавшегося града по жестяной крыше не шла в сравнение ни с каким барабаном.

Ко всему этому примешивались не слышные ранее скрипы, скрежеты и стоны самого флайбота. Посудина содрогалась, билась и тряслась, словно в агонии, испускала звуки точь-в-точь как при последнем издыхании, вопреки всем представлениям о безмятежности в бурю предметов, лишенных веса заклятием. Ну да, в отличие от морского корабля, пребывающего на грани двух стихий и разрываемого ими, воздушный все время находится во власти лишь одной из них и, по идее, вообще не должен ощущать движение воздуха, в котором находится. Словно осиный дракончик или мелкий крикун в глыбе янтаря с побережья огрских фьордов…

Но это все в теории, не учитывающей собственной инерции судна, разницы ветровой нагрузки на его оконечности и возможности перехода из одного потока в другой — отнюдь не мгновенного. И если первое и второе по малости моего флайбота еще не оказывало себя в полную силу, то уж от последнего я успел натерпеться вволю. Когда очередная воздушная воронка затягивала летучую лодку, та словно сама стремилась свернуться в баранку, хрустя, как меканский травяной веник, когда же вихрь выбрасывал ее прочь — трещала, будто огр-дворник ломает тот же веник об колено, пробуя на прочность предложенный товар. Зачерпнув носом или кормой встречного ветра, флайбот содрогался, как от удара осадного кадавра-антропоморфа.

Да и вторая стихия пусть не в полную силу, как в штормовом океане, но вполне давала себя знать. Струи дождя, хлесткая россыпь града и рушащиеся с холодных высот снежные заряды подчинялись своим собственным законам. В такие моменты с сожалением вспоминалось о начале бури, лишенном хотя бы этого бедствия. Хотя ужас сухой грозы, когда между туч скользят зарницы, ручные змейки Тиллы-Молнии, тоже сложно забыть…

Я не брался сосчитать, сколько часов прошло в попытках не налететь на крепления снятых приборов и волноводов, которыми рубка была усеяна изнутри. Может, и не часов вовсе, а минут, но в положении горошины в погремушке время растягивается поистине бесконечно. На пилотском кресле приходилось неудобно упираться ногами, а с пассажирского диванчика я то и дело скатывался. Похоже, привязные ремни остались там же, где вся прочая начинка флайбота — сдалось же мне снять еще и их, чтобы почистить!

Наконец болтанка слегка утихла, и теперь снаружи доносился только равномерный шум дождя. Было бы неплохо задремать под него, но нервное напряжение и не думало отпускать, вдобавок все еще покачивало — убаюкивающе и одновременно как-то злобно, будто терпение у небесной няньки уже на исходе.

Видимо, каким-то образом я все-таки отключился, не выпуская поручней из рук и продолжая упираться подошвами в каркас приборной доски. Или же время, перетруженное растяжением, теперь сжалось, наподобие памятного мне каучукового шнура для прыжков с высоты. Так или иначе я не отследил момента, когда пропал шорох водяных струй и вместо него появились совершенно иные звуки, напоминавшие скорее возню крикунов на крыше и царапанье их когтей. Как-то еще во времена нелегкого житья в Анариссе я снимал каморку под самой кровлей — так они, переклятые, с рассвета начинали свои ритуальные пляски на черепице. Едва солнце разогреет холодную кровь, сразу же принимались шуметь…

Сейчас о рассвете нечего было и думать — наоборот, кромешная грозовая тьма нечувствительно перетекла в непроглядную ночь. Однако шум снаружи, а особенно сверху, доносился на редкость знакомый. Вглядевшись в немногим более светлые прямоугольники лобовых стекол, я заметил мелькание каких-то теней, подозрительно напоминающих острые перепончатые крылья.

Не в пример раковине дальней связи, жук-фонарник постоянно валялся у меня в кармане в качестве талисмана. До сего момента без него вполне можно было обойтись — важнее было держаться обеими руками. Но сейчас непонятная возня на крыше рубки заставила позабыть о безопасности, да и качка почти совсем утихла.

Стоило разгореться удесятеренному заклятием свету насекомого, как от лобового стекла что-то явственно метнулось. Подозрения подтверждались — помимо меня, на борту воздушной лодки определенно находился еще кто-то… Скорее всего, птицы перелетные присели отдохнуть. Кому еще болтаться по небу в такое время, кроме них? Вроде бы топоток и скреботанье не указывают ни на кого крупнее, да и слишком суматошны для одного существа.

Ну и пусть сидят, мне не жалко. Это ж не крикуны, которые способны достать кого угодно — и неважно, певчие они, новостные, агитационные или просто дички, которые сами собой вывелись где-то в тростниках анарской поймы. Мне все они остодемонели в равной степени, какие бы ни были!

Однако мои гости, похоже, решили побить все крикунячьи рекорды за вычетом собственно галдежа — скрежет когтей, стук и мелькание клочьев за иллюминаторами непрерывно усиливались. Кто-то из незваных пассажиров стукнул в стекло позади, когда же я развернулся, на другое стекло посыпался целый град ударов. Более того, судя по звуку, эти твари пытались отщепить кусок дерева от рамы лобового стекла!

Крылатых наглецов следовало шугануть с борта, и как можно быстрее. Распахнув створки люка, я рванул сдвижную крышку и выскочил наружу, размахивая зажатой в руке склянкой со светящимся жуком.

Навстречу мне из тьмы в круг света недобрыми оскалами протянулись клювы, пасти и просто осколки костей, торчащие из почти лишенных плоти черепов. При всем своем нахальстве ночные гости были столь безгласны оттого, что давным-давно шагнули по ту сторону Последней Завесы!!!

Бак, ют, борта и крыша рубки оказались тесно усажены не обычными летунами, а крылатыми умертвиями. Птицы, дактили и даже пара мелких дракончиков, хлопающих полуистлевшими перепонками крыльев, могли лишь шипеть и щелкать челюстями и клювами. Но это не мешало им тянуться ко мне с весьма плотоядным интересом, без всякого страха перед взмахами рук и светом.

Да уж, фонарник — не Фиал Света, мощью Реликвии он не обладает. Чтобы отогнать этих тварей, нужно оружие посерьезнее. Последнее дело переть на мертвяка с голыми руками, даже если умертвие немногим больше раскормленного индюка. Помнится, в кормовом рундуке должен был обретаться подходящий инструмент…

С удвоенной силой молотя склянкой по воздуху, я кинулся на ют, перегнулся через тент и запустил руку под крышку. Пальцы сразу же сомкнулись на увесистой рукояти весьма неслабого размера. Отпрянув от напирающих на меня мертвячьих морд, я с лязгом вытянул и пустил в широкий размах разводной ключ на шестьдесят четыре.

Это определенно пришлось не по вкусу неупокоенным небес. Пара-другая самых нерешительных сразу же канули с борта в сырую тьму, еще полдюжины присоединились к ним, чуть подумав. Умственные способности умертвий всегда оставляли желать лучшего, но конкретно эти оказались на диво сообразительны.

Остальным тут же пришлось изведать тяжесть инструмента, обращенного в булаву. Первому из крылатых мертвяков удар начисто снес голову, отлетевшую не слишком далеко лишь потому, что ее остановила тушка соседа. Череп, проломив ребра, влетел тому внутрь грудной клетки и уже внутри защелкал клювом о лопатки.

Следующий удар, сверху, добавил к этому черепу второй, принадлежавший хозяину ребер, чтобы первому не было скучно в одиночку. Оправдывая ожидания, оба тут же сцепились в неистово дерущийся клубок. Закончилось дело тем, что грудная клетка неупокоенного дракончика разлетелась в куски, словно от взрыва крохотного файрболла, а крылья, расправившись в последний раз, сбросили с борта обоих соседей — безголового, все еще цепляющегося за планшир когтями иссохших лап, и другого, с тупым равнодушием наблюдавшего за развитием событий.

В отличие от него, я не стал дожидаться конца этой сцены, сшибая шипящие и хлопающие крыльями трупы отовсюду, куда мог дотянуться. Перепонки рвались, хрупкие кости крошились в труху, хребты рассыпались градом позвонков, но несмотря на это, мертвяки не сдавали своих позиций, то и дело огрызались и держались до последнего, иногда оставляя после себя одни лишь лапы, вцепившиеся в дерево борта.

Задача по очистке воздушной лодки от незваных гостей начала казаться невыполнимой, но тут в дело вмешался непредсказуемый случай. Внезапно, как по команде, все умертвия затихли, прекратив суету и повернув уцелевшие головы в одну сторону. Так же одновременно все они снялись с места и разлетелись прочь, сразу во все стороны, словно клочья дыма от призрачного взрыва, в центре которого оказался флайбот.

Озираясь, я завертел головой в поисках чудовища, спугнувшего неупокоенных тварей. Разглядеть его не удавалось, как ни старайся, зато услышать… Издалека с бакборта на десять часов неодолимо накатывал глухой ровный шум. В снова замерцавших отблесках зарниц стало видно, как далеко внизу под килем стая умертвий слаженно развернулась и что есть духу рванула в противоположную сторону.

Не имея такой возможности, я мог лишь повернуться лицом к надвигающейся угрозе, крепче сжимая в руках склянку и разводной ключ. Вспышки молний выхватывали из непроглядной тьмы что-то огромное, неровное и стремительное, летящее прямо на меня. Когда в лицо пахнуло сыростью, я попросту не успел ни пригнуться, ни замахнуться, поэтому стена гулко шумящего ливня, обрушившаяся на флайбот, застигла меня не в самом дурацком положении, а так, в позиции средней дурости, когда еще можно притвориться, что все идет как надо и ничего особенно страшного не ожидалось.

Кинув разводной ключ назад в рундук, я поспешно убрался в рубку подальше от позора и потопа. Снег и град прибавились к последнему в свой черед, пока я утирал физиономию и стряхивал воду с рукавов.

Хорошо хоть крылатых мертвяков дождь прогнал решительно и безвозвратно. Отсыреть и отяжелеть они боялись пуще окончательного упокоения — и без того медлительные твари могли держаться в воздухе лишь тут, в самом сердце бури. Во всяком случае, нигде и никогда прежде мне не приходилось видеть парящих в небе умертвий! Да и слышать о подобном тоже не довелось, а то не полез бы из рубки так по-дурацки, с голыми руками. В Мекане неупокоенные птицы, крикуны и дактили быстро сходили на нет по причине своей неуклюжести на земле, а тут вот, в родной стихии, держатся чуть ли не до полной победы тления над иссохшей плотью.

Наверное, потому, что способность к полету оказалась для них дороже всего прочего. Важнее сохранения целости тела, истерзанного смертью, важнее чужой крови, необходимой для поддержания видимости жизни. Это вызывало определенное уважение к крылатым тварям, не желавшим расставаться с небом даже в посмертии, но не добавило ни капли сочувствия к ним.

Не люблю я мертвяков. Хотя бы и летучих.

Час за часом шум ливня, стук града и шорох снега с завидной регулярностью сменялись ревом и завыванием ветра, и всему этому аккомпанировали неумолкающие раскаты грома. Если б не заклятие лишения веса, флайбот давно рухнул бы на землю под тяжестью льда, наросшего на борта и палубу, затянувшего иллюминаторы и лобовое стекло. Что-то разглядеть сквозь него было решительно невозможно, да не больно-то и хотелось — по-любому не на что смотреть, кроме туч, зарниц и молний.

К счастью, хотя бы не приходилось ждать повторного визита мертвяков. Ну а все подхваченное с земли, вроде тех роялей, ураган уже успешно перемолол в труху и рассеял по пути следования. Воздушную лодку от той же судьбы уберегали лишь магия и основательная постройка.

Забортный холод потихоньку пробирался и внутрь, в рубку, и уже полчаса я сожалел об отсутствии фляжки со спиртным куда сильнее, чем о раковине дальней связи. В кармане ее не было ровно по той же причине — в замке мини-бары понатыканы каждую пару сотен ярдов, сложно сказать, в каком помещении их нет, и это не считая трапезных и минишкафчиков с выпивкой в спальнях. Любая же недостача в них пополняется телепосылом вроде того, что использовался в гипершкафе Яндекссона. Не понимаю, как прежние поколения хозяев владения Стийорр не спились поголовно, при таком-то раздолье. Хотя должен сказать, что и меня самого уже давным-давно не тянет выпить без исключительного повода…

Сейчас этот самый повод более чем имел место, но вот возможность подчистую отсутствовала — минибар флайбота пребывал там же, где и прочая его начинка, то есть в ангаре, покинутом хрен знает сколько часов назад. Основательно же я раскурочил лодку, чтобы законной возни с нею хватило на все две недели… Был слит даже технический спирт из системы очистки оптических осей, хотя по этакой холодрыге выморозить его проще простого, а за отсутствием лома или ручного бивня кадавра-антропоморфа сгодился бы хоть тот же разводной ключ.

Ладно, чего уж там. Последнее дело — жалеть о том, чего не исправить.

Тем более снаружи как раз что-то отчетливо поменялось. Одновременно с очередным затишьем, избавившим посудину от атак дождя и снега с градом, за иллюминаторами разлилось какое-то странное мерцание. Отсветы скользили по стеклам, собираясь в каждой жилке и трещинке льда, так что любая крупинка изморози получала шанс на миг просиять призрачной звездой. По стенам и потолку рубки поползли светлые пятна, изрезанные паутиной теней, выхватывая из темноты оголенные крепления амулетов приборной доски и волноводов за снятыми для ремонта панелями.

Заинтересовавшись, я подобрался к люку и попытался вылезти наружу. Заледеневшие створки подались только после пинка, а верхнюю крышку и вовсе не удалось сдвинуть с места. Лишь после второго удара сбитые с ее края сосульки осыпались, прозвенев короткой трелью, и путь на палубу оказался открыт.

Неожиданно снаружи оказалось теплее, чем я ожидал, даже теплее, чем в рубке. Видимо, выскользнув из бурана, воздушная лодка попала в поток воздуха, затянутого от самой земли. Причем случилось это недавно — лед, наросший повсюду причудливыми волнами, еще и не думал таять.

Островок затишья среди неистовства бури оказался гигантским колодцем не менее пяти миль в диаметре, со стенками из бешено несущихся туч. Сверху его заливали мерцающим светом звезды и одна из младших лун, а внизу в неверном отблеске этого сияния угадывалась земля, до которой было мили три, если не больше. Флайбот дрейфовал недалеко от края колодца, медленно отплывая прочь, к его середине. А там…

Из-за внезапного штиля уже не требовалось держаться обеими руками, так что глаза я все-таки протер. Посреди исполинского «уха бури» без малейшей опоры вздымались стены и шпили замка, минимум втрое превосходившего мой собственный. Даже не замка, а небольшого городка, безмятежно парящего среди буйства стихий в убранстве праздничных огней.

Вцепившись со всей силы в обледенелый борт, я так и не смог ощутить холода. Ничем другим, кроме явленной воочию легенды из времен до Войны Сил, это зрелище быть не могло.

Небесный Город Итархин.

Кажется, я попытался выговорить это название вслух, но голос отказался повиноваться и сбился на хрип. Название города Древнейших, столицы самого Перводракона, перекочевало из мифов в сказки, а из сказок в поговорки и присловья, не утратив ни капли величия и таинственности. Что в высоком слоге, что в низком Итархин был и оставался символом недостижимости. Даже увидеть его почиталось совершенно невозможным, не то что ступить на древние мостовые, помнившие, каким был мир до разделения второй расы разумных на День и Ночь.

Теперь стало понятно, почему — по своей воле и на исправном корабле никто в здравом уме не сунется в бурю, укрывающую небесный город. А если и найдется такой смельчак, то обратной дороги ему никто не гарантирует. Никаким же иным способом, судя по всему, покинутого строителями Итархина достичь невозможно…

Словно подтверждая мои догадки, стенки колодца начали сжиматься. Пока я пытался побороть изумление, они уже сдвинулись почти на милю. Теперь воздушная лодка плыла на полпути между тучами и городом, все быстрее и быстрее огибая его основание, сложенное из огромных скал дикого камня.

Спокойствие воздуха в «ухе бури» было нарушено, и флайбот начало ощутимо потряхивать. Осколки льда с бортов с жалобным звоном полетели вниз, к укрытой дымкой земле. Звезды и диск Аройха наверху тоже потихоньку застили длинные хвосты тумана, тянущегося от стен к середине воздушного колодца. Скоро опять сделалось настолько темно, что праздничные огни Итархина стали видны во всей красе. Подлетая все ближе, я сумел разглядеть их как следует, и это не добавило мне ни малейшей радости.

Зубцы стен покинутого города были одеты мерцанием «свеч Тиллы», а на шпилях плясали, разбрасывая искры, «громовые звезды». Над площадками башен вздымалось сияние венцовых разрядов, придавая им сходство со сработавшими «герисскими банками». Гроза щедро одарила иллюминацией каждый выступ, каждую грань, разукрасив их смертоносным узором танцующих молний. Сохранность строений при этом можно было объяснить лишь виртуозно наложенным заклятием неуязвимости.

Ветер крепчал, раскачивая мою посудину и разворачивая ее в полете, поэтому приходилось отчаянно вертеть головой, чтобы не упустить из вида это потрясающее зрелище. Ураган подступал все ближе к стенам Итархина, прижимая к ним беспомощную скорлупу воздушной лодки, огибающей Небесный Город противосолонь и несущейся все быстрее.

Спустя треть полного оборота, уже в сотне ярдов от стен, я увидел исполинские ворота. Закрытые литыми узорными створками, металл которых нельзя было распознать из-за многотысячелетней патины, они вздымались в окружении бесчисленных башенок и прочих украшений из резного камня. От ворот доносился какой-то ритмичный прерывистый звук, природа которого стала ясна лишь тогда, когда флайбот пронесло прямо напротив створок: на левом фризе, раскачиваемое бурей, болталось какое-то переплетение бронзовых полос и завитушек, которое билось в металл ворот с дребезгом и лязгом, одновременно вечным колоколом и дверным молотком. Словно сама буря стучалась, прося сгинувших хозяев впустить ее внутрь — обогреться, укрыться, отдохнуть от себя самой.

При очередном повороте кусок бронзы развернуло так, что я узнал его очертания. Это было носовое украшение старинного летучего корабля, причем не маленького — с нынешний фрегат, — когда-то вдребезги разбитого о заклятые на неуязвимость врата Итархина. Теперь оковка тарана и форштевня обречена звонить по его команде долгие столетия, а то и тысячелетия…

Поначалу я даже не понял, что спасло мое хлипкое суденышко от аналогичной судьбы. Казалось, носовое украшение невесть когда разбитого корабля уже мелькает всего в паре дюжин ярдов. Однако вместо того, чтобы швырнуть флайбот на стены и башни, ураган пронес его мимо, словно не имея права приблизиться к твердыне Небесного Города. И так раз за разом, виток за витком.

Похоже, стараниями древних строителей воздушные потоки сами защищали их творение от всего, что могли принести с собой. Так что мой неведомый предшественник был вынесен на рукотворный небесный риф вовсе не бурей — ему явно пришлось приложить немалые усилия, чтобы найти гибель у врат легендарной цитадели.

Не скажу, что это так уж успокоило меня. Смесь отупения от нескончаемого урагана и возбуждения чарующим зрелищем не позволяла полной мерой проявиться ни страху, ни облегчению. Лишь когда древние стены окончательно скрыла пелена внезапно хлынувшего дождя, меня отрезвило какое-то подобие разочарования.

Очнувшись, я с трудом оторвался от борта, за который свесился чуть ли не на треть. Вдали от древних стен уже ничто не сдерживало неистовства бури. Струи дождя, потоки града, хлопья снега — все вперемешку снова начало лупить по воздушной лодке, словно очереди колесных стрелометов. И опять я из последних сил забился в рубку, обеими руками ухватился за подлокотники пилотского кресла, а ногами уперся в остов приборной доски.

Хоть я и успел задраить за собой гулко хлопающие створки, но все равно казалось, что и тут, внутри, дождь продолжает хлестать с прежней силой. Может быть, оттого, что жгуты воды с обеих сторон струились по стеклу иллюминаторов, сквозь которые я продолжал отрешенно всматриваться в грозовую мглу. Но больше сквозь мокрую темень не проглядывало ничего реального — лишь призрачные клочья изорванных молниями туч. Вокруг неистовствовал демонский театр теней, где каждый актер норовил показать фигуру пострашнее, сводящую с ума уже одной своей хищной повадкой стервятника. Словно умертвия небес вернулись пировать на палубу флайбота…

Не думаю, что мне удалось заснуть под эту свистопляску. Скорее я попросту впал в оцепенение с полной утратой всех функций, кроме хватательных и держательных. Да и то обнаружилось сие, лишь когда я очнулся.

Внезапно оказалось, что за окнами рубки больше нет бешено несущегося сумрака в рваных прорехах зарниц, а на уши не давит ставший привычным рев бури. Тишина и свет — мягкий, рассеянный, то ли утренний, то ли вечерний, особо не разберешь сквозь дымку, стелившуюся у границ уходящей непогоды.

С трудом отцепив себя от поручней и скамьи, я раздраил изрядно расшатанную дверцу — отворившись, она повисла на нижней петле. Выбрался наружу и впервые во всей красе узрел последствия торнадо.

Впервые на моей памяти воздушный кораблик был столь чисто вымыт, а заодно практически ободран от краски с лаком, как раз для завершения ремонта. Я удивился, что при этом он не налит водой вровень с планширом, как гадальная чаша. Помнится, шпигатов по бортам не было, так что с высокой вероятностью герметик в щелях обшивки постигла судьба краски. Косвенно это подтвердилось скрипом палубного настила, изрядно гулявшего под ногами. Весь корпус точно так же поскуливал при каждом движении, а свернутый кожаный тент полураскрылся на стальных дугах и болтался на одной петле и половине скреп.

Лишенные крышек и опустошенные рундуки на юте довершали картину разорения. Хорошо хоть крышка бакового вроде держалась — может, в нем что-то и уцелело… Но снятые для починки части, инструменты и амулеты из ангара — короче, все, что не было штатно закреплено, — исчезли подчистую. На борту вообще не осталось ничего лишнего, кроме разве что меня. Оно и понятно — у остального не было не только рук и ног, чтобы вцепиться во что попало, но и желания любой ценой сохранить свою шкуру.

На мое счастье, ураган выбросил флайбот довольно низко — ярдах в трехстах над каким-то склоном, полого поднимающимся к востоку. Спасибо и на том, что не хряснул со всей дури о землю, но мог бы опустить и пониже, чтобы имелся хоть какой-то шанс зацепиться за дерево приличной высоты, вроде вон той альтийской секвойи…

Проводив взглядом шансы на завершение полета, проплывающие в паре сотен ярдов подо мной, я лишь глубоко вздохнул. Оно только в армейском присловье на хвойный лес приятно прыгать, а на практике прыгай хоть на приветливо-бархатистую крону очередной секвойи, хоть на обычный горный кедр пониже ростом — все одно разобьешься. Мягкость их с высоты обманчива, а высота все еще слишком велика. Собачий глаз — не птичьи крылья, да и того в помине нет, одна кличка осталась…

И в ходе этих невеселых рассуждений до меня наконец дошло, что означает такая перемена в растительности. Это что ж, я таким ходом аж до Альтийских гор долетел?!

Переварить новость с первой попытки оказалось не так-то просто. Добрых три тысячи миль за сутки, если я не сбился со счета. Торнадо оказался скакуном, не идущим в сравнение ни с каким гекопардом. Быстрее только телепосыльными чарами, будь такое возможно без урона здоровью.

Альтийский хребет, стало быть. Почитай, последняя преграда на пути встречь солнцу, к океану, а там и дальше. Кругом мирового веретена, если смотреть с магической точки зрения, или шара, если с географической. Очень своевременно подвернувшийся естественный барьер.

Воздушная лодка по инерции продолжала плыть в прежнем направлении, и это было весьма неплохо. Теперь лишь бы восходящий поток перед склонами не затянул флайбот вверх слишком быстро, позволив зацепиться за гребень. На склонах как раз закончились секвойи и кедры, сменившись альтийским лугами. С высоты пересыпанное цветами разнотравье смотрелось не бархатом, как кроны деревьев, а скорее замшей, переливающнйся из зеленого в малиновый через золото…

В складках этого богатого плаща становилось все легче разглядеть отдельные зубцы скал, однако склон приближался все медленнее. Тепло снизу, примятое было бурей, чувствительно поддавало в днище моей посудины. Не дай Судьба пересилит холод, что льется с грозовой стены, переваливающей хребет!

Все-таки, хоть и медленно, снижение продолжалось. А впереди из сырого тумана уже проступала стена горного кряжа. Точно, Альты — здоровенные каменные столбы, извилисто переплетенные, иссеченные ветром, изрезанные трещинами. Памятные в основном по картинкам на коробках табака — а теперь вот и въяве довелось повидать. Только порадовался бы, если б не причина этого «въяве».

Перед самыми отрогами вверх потянуло уже ощутимо. Забеспокоившись, я вытащил якорь из клюза и со всей силы закрутил брашпиль, отпуская цепь почти на всю длину, хотя пару-другую витков все-таки оставил на случай слишком сильного рывка. И вовремя — лапы якоря закачались уже в паре дюжин ярдов от каменистого склона.

Теперь оставалось только ждать, что пересилит — восходящий ток воздуха или напор, который гонит перед собой бурю. Дымка, не пробиваемая лучами солнца, уже клонившегося к закату, не позволяла оценить запас высоты гор впереди. Виден был лишь небольшой участок склона, надвигающийся из серебристой мглы и уползающий под границу вечерней тени. Светило садилось в плотную стену облаков, которая, казалось, бежит вдогонку за уже уходящим валом урагана, и это наводило на не самые приятные размышления…

Отвлечь от них меня смог только рывок изрядной силы, чуть не выхвативший палубу у меня из-под ног, да не просто, а с хитрым проворотом. Только челюсть лязгнула, когда я брякнулся на четвереньки, чуть не ткнув носом в наклонившийся настил. Флайбот повело по долгой дуге, разворачивая задранной кормой вперед. От натуги якорная цепь истерично, с привизгом заскрипела.

Я едва успел глянуть через борт, прикидывая, куда вынесла меня нежданная удача. Выходило, что на пологий уступ, пересыпанный песком. Могло быть и хуже.

Флайбот со всей силы ударился килем в сырой песок. Меня кинуло на ют. Чуть вовсе не вылетел прочь, хорошо, что пришел в сложенный тент, как крикун в ловчую сетку, и затрепыхался там немногим осмысленнее. Оно и к лучшему, потому что от удара цепь лопнула, и ее пятиярдовый обрывок со свистом пронесся над палубой, где я только что изображал рогача под ярмом. Освободившись, летающая лодка подпрыгнула, закрутилась, попеременно кренясь во все стороны, и заскользила над песком, снова притираясь к склону. Долгих полдюжины секунд она плясала свою джигу, не давая мне выбраться из спасительной ловушки. Уходящая в дымку стена медленно вращалась вокруг меня, каменные зубцы вставали над бортами, однако Судьба избавила от более тесного знакомства с ними.

Наконец флайбот замер, чуть покачиваясь и едва-едва лениво доворачиваясь противусолонь. Выпутавшись из тента, я с опаской добрался до борта и огляделся.

Всего в паре футов под килем тихо стелился мелкий щебень, кое-как перевитый ползучими стеблями горной пескотерки. Каменная стена замерла в дюжине ярдов впереди, а несколько отколовшихся от нее утесов заботливо обступили воздушный кораблик с трех оставшихся сторон. Было трудно поверить, что удалось как-то проскользнуть меж ними, не измочалившись в щепу.

С приземлением, демоны меня побери.

Радуясь возможности наконец-то размять ноги на твердой почве, я одним прыжком перелетел через планшир, только щебень скрипнул под подошвами штурмовых ботинок. Несколько минут я просто бродил вокруг флайбота, раскачиваясь с непривычки, потягиваясь и притоптывая, даже попрыгал слегка. Жаль, нельзя бездумно радоваться до бесконечности, надо побеспокоиться о будущем — о том, как выбираться обратно и какие у меня к тому имеются средства.

Увы, но флайбот теперь не относится к этим средствам ни с какой стороны. Скорее станет обузой, даже наладь я как-нибудь управляющие цепи из подручных средств. Это ведь только на левитацию воздушные корабли закляты изначально, то есть на лишение веса, а иногда и инерции. А чтобы двигаться, да даже просто раскрутить маховики, любой летучей лоханке нужен расходуемый ресурс, причем разный для разных движителей. Вроде как дрова для костра, когда под рукой нет лишнего файрболла и замедлителя для него.

Без этого самого «топлива» даже мой скромный флайбот не сдвинется с места сам. И подняться-то не сможет. Разве что на высоту своего роста я его вытолкну. А дальше как тащить его обратно на восток немеряные сотни лиг? За причальный линь — так называется этот переклятый шнурок, — как воздушный шарик за веревочку? Тогда уж лучше за якорную цепь для пущей надежности…

Кстати, имеет смысл прямо сейчас примотать эту самую цепь к чему-нибудь попрочнее, чтобы не понесло дальше. А то сдается мне, что текущее затишье снова временное. «Ухо урагана», самая середка. На мой взгляд, так и вовсе самое очко.

Ничто на склоне не казалось особо прочным, а то, что не только казалось, но и являлось, было слишком велико для имеющегося пятиярдового обрывка цепи. Правда, в стороне виднелось что-то вроде впадины размером как раз с флайбот. Может, удастся загнать туда лодку и завалить камнями, чтобы не унесло?

Открывшийся за утесом проем оказался много лучше, чем просто впадиной — это был вход в пещеру, вполне достаточную для того, чтобы завести флайбот. Даже возиться с камнями не понадобится.

Накатывающий вал туч подстегивал, не давая толком осмотреть пещерное нутро. Впрочем, звериной вонью оттуда не несло, только обычным каменным холодом, и протягивало им едва ли не сильнее, чем ветерком, снова поднявшимся в преддверии возвращения бури. Одним в лицо, другим в спину, пока я за линь волок флайбот внутрь, что твой огр баржу вверх по Анару.

Наконец ветер с запада пересилил ветер с востока, то есть свободный ток воздуха — глубинную тягу, скованную каменными стенами. Порыв шквала втолкнул воздушную лодку внутрь, заставив со скрежетом пробороздить кормой кремнистую стену. Я едва успел отскочить. Темный силуэт угрожающе надвигался, почти неразличимый на фоне стремительно смурнеющего неба. Гулкие удары бортами отмечали его путь, со стен сыпались мелкие камешки.

Нет худа без добра — в результате этого безобразия флайбот остановился, не дойдя всего пары футов до торчащего из пола каменного зуба, на который я едва не наткнулся спиной. Пришлось снова прыгать в сторону, чтобы не оказаться между молотом и наковальней. Однако обошлось, ну а привальные брусья сменить легче, чем чинить еще и форштевень, врежься он в эту надолбу.

Торопясь совладать с нечаянной удачей, я захлестнул каменюку якорной цепью, для верности еще обкрутил ее парой оборотов, и лишь после того заклинил остаток цепи подходящим булыжником в расселине между основным массивом скалы и еще одним обломком, удачно отщепившимся в сторону. Здесь мой летучий корабль уже не доставали порывы урагана, разыгравшегося по новой, но на всякий случай я еще слазил на борт за запасным чехлом, укутал им острый каменный зуб и только после этого перевел дух.

За крепкими стенами пещеры стеной упал дождь. Показалось, что каменное тело горы дрогнуло под этим ударом. Остатки света истаяли в подгорном мраке — снаружи вечерний сумрак слился воедино с грозовой тьмой. Имело смысл подумать об освещении.

Ходовой котел флайбота опустошен, так что не приходилось надеяться на его бортовые гнилушки и прожектор. Хорошо, что на крайний случай у меня всегда есть в запасе жук-фонарник. За крупинку сахара, который хранится в жестяной крышечке склянки, служащей ему домом, жук способен сиять много долгих ночей. Осталось лишь покормить услужливое насекомое…

Жук с готовностью вспыхнул, отрабатывая очередную кормежку. Но лучше бы он этого не делал. А еще лучше бы у меня оказалось хоть немного времени, чтобы обследовать пещеру до того, как сунуться в нее. Потому что в ответ из глубины подгорья зажглись оранжевыми огоньками чьи-то глаза.

Рука сама собой потянулась за стрелометом. Да вот беда — стреломета у меня с собой не было точно так же, как раковины связи и фляжки. Не прихватил оружие, собираясь чинить флайбот, поскольку нет у меня привычки, чуть что, палить со злости.

А жаль. Глядишь, пристрелил бы пару-другую неполадок. Да и сейчас не оказался бы с пустыми руками…

Делать нечего, придется подобрать что-нибудь потяжелее и поострее из наличного инструментария. Ибо не было никакого желания добираться до аварийного ящика и выяснять, имеется ли там подходящее оружие — мало ли что предпримет за это время неведомый мало ли кто…

В баковом рундуке под руку сама собой легла оплетенная кожей металлическая рукоять в полтора фута длиной — все тот же разводной ключ на шестьдесят четыре, которым я отмахивался от летающей нежити. Внушительный предмет, тяжелый, а главное, прочный. С лязгом вытащив импровизированное оружие, я примерился, похлопывая по руке массивной головкой. Фонарника я уже давно пристроил на вершину каменного зуба, в брезентовые складки, откуда он не свалится. Теперь можно проверить, что это за нежданный гость пожаловал… или хозяин.

Похоже, мой силуэт, подсвеченный сзади мягким сиянием жука, показался неизвестному достаточно угрожающим, поскольку из тьмы донеслось шуршание, а затем хрипловато-ломкий голос:

— Э-э… ты не очень-то… Не торопись с выводами.

Услышав это, я остановился как вкопанный. Всякие звери встречаются по темным углам мира, но вот говорящих среди них нет. Наследственно измененные свинята не в счет — их, почитай, и не осталось. Значит, свой брат-разумный. Есть шанс договориться.

— Выходи, перетрем, — максимально дружелюбно пригласил я к разговору неизвестного. Разводной ключ при этом я спрятал за спину, но не решился совсем выпустить из рук. А то бывают разумные, даже люди, что хуже зверей и не особо склонны к переговорам. К примеру, тесайрцы, исконные противники Анарисса.

Каюсь, я как-то не подумал про иных исконных врагов родного города, куда древнее и непримиримее. И прямо скажем, зря не подумал. Если уж имя целого народа сделалось ругательством непристойнее всех прочих, включая богохульства и сексуальные оскорбления, что-то это да значило. И всяко, если тебя занесло в Подгорье, шанс встретить этих врагов всего эльфийского был куда больше, чем вероятность обнаружить тех же тесайрцев или хотя бы четвероногого слона…

От неожиданности я отступил на шаг, пожалуй, слишком поспешно, и с ненужной суетливостью снова выставил свое нелепое оружие. Облик уж точно не гостя, а природного хозяина местных пещер и подземных залов весьма тому способствовал.

На свет выступила угрожающе объемистая фигура, невысокая, но несопоставимо массивная по сравнению с нетвердым голосом. При каждом движении кожаные складки шуршали и пришлепывали, будто крикуньи крылья. Алые огоньки глаз на взлохмаченной голове отливали стеклистым блеском и вроде бы даже отсверкивали каким-то ободком латунного цвета.

Больше не приходилось надеяться, что это окажется кто-то из местных горцев — цизальтинец из Союза Племен или трансальтинский фольксдранговец. И те, и другие выглядят наособицу, совсем не так, как это явление…

Язык не поворачивался выговорить, с кем я повстречался в подгорной темноте. Не люблю пустой нецензурщины. Тем не менее одно слово за пределами всех и всяческих приличий оказалось удивительно к месту:

ГНОМ!!!

Точно, гном. Некому больше. Самый что ни на есть настоящий, ругательный. В смысле — такой, каким принято ругаться. Как там они обычно поминаются? Гном с кайлом, гном под горой, гном дурной с бородой…

С последним вышла осечка — никакой бороды у гнома и в помине не было. Точнее, из того, что у гнома было, никак не получалось выделить в качестве бороды что-то отдельное. Вся его физиономия была покрыта бурой шерсткой разной длины — от бархатной на курносом носу, вокруг толстых губ и глаз под грязными линзами круглых очков, до длинноватой, в полдюйма, под скулами и челюстью.

…А еще есть словечко «гномовитый» — скупец, жадюга, что деньги зажимает до последней монетки, ни себе, ни людям. Сам в обносках и другим никакой радости…

Вот это оказалось в точку. Как выяснилось, жуткие кожистые складки принадлежали изрядно потертому замшевому пончо, из-под которого луковичной шелухой торчали прочие одежки, тоже кожаные и войлочные. При каждом движении они шуршали, словно одеяния Сестры-Молнии Тиллы, но прямо скажем, без присущих ей изящества и легкости. Кожа да войлок не шелк и газ, а эти еще и не отличались новизной, будучи изрядно замызганы.

Видимого оружия при гноме не было, хотя как раз это ни о чем не говорило — в таком ворохе складок можно много чего припрятать. Но почему-то, то ли по повадке медленно подходящего существа, то ли по неуверенному помаргиванию его близоруких глазок, я почуял, что опасности больше ждать не стоит.

Раньше мне, как и любому другому анарисскому жителю, не доводилось видеть жителей Подгорья — лишь частенько поминать их к месту и не к месту. И как оказалось, без особого к тому основания. Гном оказался вовсе не такой уж страшный или даже противный, в общем, совершенно не обидный. Только в темноте жутковат, а на свету… разве что слегка нелеп, даже в чем-то симпатичен.

Однако подгорный житель не отследил этой перемены в моем к нему отношении. Думаю, оттого, что ему очень уж польстила моя первая реакция — видать, редко кто относился с видимой опаской к такому недотепе. Поэтому дальнейший разговор гном повел в угрожающем тоне.

— Отдай мне то, чего дома не знаешь, поверхностный!!! — он воздел коротковатые руки в перчатках без пальцев и устрашающе заколыхал кожаными полами. — Тогда я тебя отпущу… без урона. Честно-честно!

Этот демарш вызвал у меня тщательно задавленный смешок — очень уж по-балаганному он смотрелся. Да еще слегка зацепило обращение. Поверхностный, значит. Вот как мы у них называемся. Сам-то ты тогда кто — глубинный, что ли?!

— Обломись! — коротко бросил я в ответ, опустив разводной ключ.

— Это еще почему? — удивился «глубинный», озираясь в поисках места, чтобы присесть. То ли ему было тяжеловато таскать этот ворох шкур, то ли привык вести долгие разговоры обстоятельно, со всеми удобствами.

Что ж, стремление похвальное, а удобных камней вокруг сколько хочешь. Лично я присел на тот, за которым был заклинен якорь флайбота, поудобнее устроил разводной ключ промеж колен и лишь тогда соизволил ответить на вопрос, неожиданно напомнивший о замке, покинутом столь внезапно и не по своей воле:

— Дома меня ждут как минимум двое тех, о ком ты говоришь. Я пока не знаю их, но О НИХ — уже знаю.

Некоторые маги предсказывали и троих. Несокрушимое здоровье эльфийских див и современный уровень целительской магии гарантировали положительный исход, особенно при наших-то средствах. И тем не менее все равно оставался некоторый мандраж — как-то там Алир без меня с двумя роженицами на руках? Испытание не для ее темперамента…

Гном плюхнулся на камень, тычком поправил съехавшие очки и подчеркнуто досадливо хлопнул себя руками по коленям.

— Вот, даже такое общее место не проканало! — пожаловался он с явным сарказмом. — А еще говорят, что поверхностные тупы, как тальк!

— Чего-о? — сравнение не показалось мне вразумительным.

— Ну, поверхностные во всем поверхностны. Скользят по поверхности, не углубляясь в суть вопроса, — гном размашисто погладил ладонью воображаемую плоскость.

Кажется, проблемы с расовыми предрассудками здесь не у меня одного. Интересно, у них здесь нами ругаются так же, как у нас ими?

— А в сказках все выходит так здорово! — меж тем с неприкрытой самоиронией декламировала воплощенная непечатность. — Отданные дети выросли бы моими верными сторонниками, а там и еще кто-нибудь присоединится, и спустя всего пару дюжин лет можно было бы триумфально вернуться с такой армией!

Ничего себе размах при всей шутливости. Похоже, у этого глубинного склонность к теоретизированию полностью оторвана от реальности — на протяжении одной фразы двое нечувствительно превратились в армию повстанцев.

Из-за этого кривляния окончательно рассеялись остатки устрашающего впечатления от его облика. Кряжистая фигура обернулась всего лишь кучей кожаных и войлочных одежек, а в громоздких рассуждениях его ломкий голосишко постоянно срывался с мальчишечьего тенорка на совсем уж несерьезный писк. То и дело сползающие очки довершали образ вечного неудачника.

В общем, совсем завалящий попался гном. Таким и ругаться-то неловко.

Одно хорошо — этот инсургент точно не заложит меня своим. Судя по последней фразе, он сам с ними в нешуточных контрах, если не мыслит возвращения назад без армии сторонников.

— Куда хоть вернуться-то? — дозволил я себе немного любопытства. Там, где ничего не знаешь, никакие сведения не будут лишними.

— Да под гору! — отмахнулся от меня совсем понурившийся гном.

— А сейчас мы что, не под горой?! — удивление перебило даже разочарование от столь расплывчатого ответа.

— Какое там! Тут внешние норы, открытые, — гном отчего-то шумно вздохнул. — Вон как сквозит…

Это уж точно — сквозило основательно, прямо в спину. Оглянувшись, я увидел, что в наружной полутьме наклонные струи дождя сменились хлопьями косо несущегося снега. Пора задуматься о теплой ночевке, пока не прохватило.

Конечно, с эльфийским здоровьем, обретенным посредством Меча Повторной Жизни, можно было не беспокоиться о застуженных почках или шейных мышцах, хоть спи снаружи прямо на голых камнях. Другое дело, что отдыхом такой сон никак не является, а после суток болтанки в воздухе отдых мне требовался настоятельно. Впрочем, с обустройством на ночевку в пещере особых проблем не было — хотя бы брезентовые чехлы из рундуков флайбота лежали на положенном им месте, так что и подстилка, и покрывало мне обеспечены. Еще бы разжиться к этому каким-никаким очагом…

Вот только готов поспорить, что охотников вылезти наружу за хворостом тут не найдется, начиная с меня самого и заканчивая гномом, зябко кутающимся в свои одежки. А пускать на дрова флайбот совсем не хочется. И дело тут не только в моей природной прижимистости, но и в более рациональных соображениях — мало ли для чего он еще пригодится…

— Какой вообще из тебя контрабандист, если ты ничего не знаешь про Подгорье? — прервал мои невеселые размышления инсургент более чем закономерным вопросом.

Контрабандист, значит… Впрочем, понятно, почему первый же встречный гном принял меня за купца с неуказанным товаром. Кем еще может быть человек явно не альтийского вида, в одиночку прячущий в пещере флайбот? Только нелегальным торговцем.

И кстати, надо же кем-то сказаться. Здесь, в Подгорье, даже в помянутых внешних норах лучше не оглашать мой истинный род занятий и должность эльфийского Властителя. А провоз контрабанды — легенда не хуже прочих. Ее и будем придерживаться.

— Хисахский, вот какой! — отозвался я ворчливо. — В первый раз у вас тут.

— А чего сюда перебрался — на прежнем месте, что ли, не светило? Своей Гильдии дорожку перебежал? Иначе они бы тебя провели с полным обучением местным понятиям — с картами, где обозначены все «серые пристани».

На этот монолог мне оставалось только кивать, не перебивая. Излишне, а то и вовсе попусту рассудительный гном сам успешно придумал за меня всю легенду. Не более реальную, чем его собственные построения насчет армии соратников, но сейчас и такая сгодится.

— Стало быть, мы с тобой в одном штреке, — инсургент опять вздохнул, сокрушаясь более о своей, чем о моей участи. — Оба от своих отстали.

Само собой, в одном. Хотя эту дыру я бы не назвал штреком — никаких следов обработки или крепежа здесь нет. Или он это в значении обычного выражения «вдвоем верхом на одном драконе»?

Следующие слова изгнанника подгорного народа подтвердили мое предположение.

— Может, пригодимся друг другу? — прозвучало это не столько признанием очевидного факта, сколько заискивающей просьбой.

— Может, и пригодимся, — милостиво согласился я. — Если без всяких «Отдай, чего дома не знаешь».

— Да не вопрос! — мгновенно оживился инсургент, получив толику надежды. — Только ты тоже железку убери. Зачем она тебе?!

С деланным удивлением я уставился на разводной ключ, пребывавший у меня в руках на протяжении всего разговора, и даже повертел его перед носом. Не столько для себя, сколько для гнома, которого явно нервировал широкий размах увесистого инструмента и легкость моего с ним обращения.

— Да так, трубы починять, — я вспомнил титанические трубопроводы хисахской Хасиры и уточнил: — Газовые…

— У газовых труб нарезка по имперской тысячной мере, — как бы невзначай уронил вполголоса мой новый знакомец и хитро сощурился. — А ключ анарисский, размечен на дюймовый счет. Под водяную нитку, или там для каменного масла…

Ага, углядел-то он верно, несмотря на очки — вот что значит представитель племени, славного своей мастеровитостью! Только в данном случае толку с этой его осведомленности… Ключ-то разводной, безразмерный.

— Ничего, разметка делу не помеха. Надо будет — что хочешь сворочу, без различия размерности, — ответил я с деланной ленцой, а для большей убедительности еще и показал, как стану сворачивать то, что потребуется. Получилось более всего похоже на скручивание чьей-то не слишком могучей шеи. Видимо, и рожу я при этом состроил довольно зверскую — и без того пугливый, гном отпрянул подальше и с нарочитой деловитостью принялся копаться в заплечном мешке, извлеченном из-под верхней кожаной накидки. Похоже, и в его голову пришли соображения насчет предстоящей холодной ночевки.

Вспомнив свои соображения по обустройству на ночь, я тоже полез в рундуки за брезентом и всем прочим, что могло пригодиться под горой. В немалой степени еще и для того, чтобы не смущать порядком зажатого инсургента, который то и дело оглядывался на меня и разводной ключ.

Но когда я сунулся за спинку пассажирского диванчика, то неожиданно обнаружил там кое-что еще более внушительное и ценное — саперный тесак.

Вот радость-то! Конечно, не полный спасательный комплект флай-флота, куда, помимо тесака, входит и стреломет с парой пачек болтов, и заклятое на нетление пищевое довольствие в таком количестве, что хоть неделю лопай. Но и один тесак сейчас дорогого стоит — с оружием в незнакомом месте чувствуешь себя на порядок увереннее.

К тому же клинок посолиднее, чем у карманного складного ножа, может быть полезен не только для самозащиты. Например, с его помощью оказалось проще простого раскроить брезент одного из запасных чехлов на пару квадратов два на два ярда с дырой посередке. Необходимость как следует утеплиться под землей я уже прочувствовал всем организмом, а потому без лишних рассуждений соорудил себе подобие гномского пончо. Не кожаные одежки, конечно, но обдирать симпатичные диванчики в салоне ради своего временного удобства показалось мне не лучшей идеей. Ничего, и так сойдет.

Сбрую наподобие саперной, чтобы тащить с собой все необходимое, я собрал из нашедшихся-таки ремней безопасности, на их же штатных пряжках. Хоть какой-то толк от предосторожности, не особо полезной в закрытой воздушной лодке.

Увы, никаких иных полезных мелочей на борту не нашлось. О раковине дальней связи по-прежнему приходилось только мечтать, а штурманский хрустальный шар оказался столь крепко завязан на накачку от ходового котла, что пробудить и перенастроить его не удалось даже после полудюжины попыток. По-хорошему его вообще надо наново форматировать на работу без бортовой сети, чтобы привести в чувство. Вот только необходимого для этой цели артефактория здесь не сыщется, как ни ройся.

То есть до того, как я выйду к людям, с родными никак не связаться. Причем именно к людям — как гномы среагируют на просьбу о помощи, исходящую от жителя столицы ненавистных им Инорожденных, я не брался предсказывать. Даже при том, что на эльфа я ну никак не похож, несмотря на всю формальную принадлежность к правящим в Анариссе расе и сословию.

Хотя люди тут, в альтийских горах, тоже не подарочек. Что по эту, ближнюю сторону гор, что по дальнюю. Причем здешние-то еще ничего — трансальтинцы, худо-бедно знакомые по тому же фольксдрангу и землячествам в моем родном городе. Ну ходят в одних коротких штанах на помочах и свернутых жгутом пледах через плечо, ну, чуть что, лезут в драку, ну факельные шествия устраивают — все одно почти свои, привычные.

А за гребнями Альт совсем уж жутковатые цизальтинцы в уборах из перьев пляшут вокруг тотемных столбов и готовят пиццу и лазанью в переносных чугунных тандырах. Их шаманы заклинают дикую колючку в спираль именем первого из них — Бруно Сломанного Слова, а воины Союза Племен срезают скальпы у поверженных врагов, чтобы обшивать ими рукава своих замшевых курток. А что рассказывают про горячих и ревнивых скво с зеленых альтийских лугов, лишний раз и вспоминать невместно. Достаточно не забывать, что «развод по-цизальтински» стал нарицательным понятием. Так что тут не враз угадаешь, с кем лучше связаться.

Вот только вывела меня Судьба не на кого-то из этих людей, тоже не факт, что дружелюбно настроенных, а на самого что ни на есть гнома. Да и тот попался непутевый, если капитально поцапался со своими при таких-то навыках самостоятельного бытия!

Когда я вернулся с жестко шуршащей добычей, слежавшейся от долгого неупотребления, гном уже разложил свой скарб и теперь возился с горелкой странного вида — вроде пузатого горшочка из мутноватого, при всей прозрачности, горного хрусталя с длинной, как у сковороды, железной ручкой в кожаной обмотке. Что ж, оптимальное устройство для подгорной темени, ни одного лучика света не упустит.

Впрочем, инсургент на редкость неумело управлялся со своей огневой утварью. Зажим для фитиля у него отчаянно не хотел держаться на горловине сосуда, залитого прозрачным золотистым пахучим жиром, и то и дело норовил утопить огонек, не особо желавший разгораться.

Видимо, пытаясь сгладить впечатление от своих неудачных попыток обеспечить нас светом и теплом, гном по новой завел разговор:

— Слышь, контрабандист… Как хоть к тебе обращаться?

Важный вопрос. И задан правильно, не впрямую — «как твое имя», а обходным манером, оставляющим свободу скрыть истинное прозвание по магической или какой иной необходимости. Почему бы и не ответить первым на такой вопрос…

— Зови меня Джек, — отозвался я, выдержав паузу, впрочем, пропавшую втуне из-за сосредоточенного пыхтения собеседника над хрустальной кастрюлей. С намеком, что имя может быть настоящее, а может и нет.

— А ты меня тогда Тни… то есть Тнерр.

По моментально поправленной оговорке стало ясно, что тут уж прозвание точно выдумано на ходу. Но, похоже, от настоящего имени оно ушло недалеко — различия начались с третьей буквы, а рычание в конце явно было призвано придать носителю грозной суровости.

Хотя, конечно, из меня тот еще знаток гномских прозваний. Может, у них такое «ррр» вообще несет уменьшительно-ласкательный оттенок. И по хлипкому виду новопоименованного Тнерра оно куда как более вероятно!

Почуяв мои сомнения, инсургент с удвоенной спешкой завозился над жировой жаровней, раздувая неверный огонек, лениво перебегающий по фитилю. Наконец его усилия увенчались некоторым успехом. Череда все более ярких вспышек, озарявших своды пещеры, сопровождалась отчаянным чадом и струйками копоти, но это не помешало горе-истопнику распрямиться с победным восклицанием:

— Против гнома нет приема!!!

Словно в ответ на это хвастовство, один конец фитильного зажима соскочил с края сосуда. Пламя сразу же затрещало и наполовину притухло, залитое жиром.

— Ну… теоретически, — несколько смущенно поправился гном в ответ на мое саркастичное хмыканье. Он потянулся было поправить зажим, но обжегся, с громким ойканьем отдернул обожженные кончики пальцев и сунул их в рот, обиженно глядя сквозь линзы. От этой его возни горелка провернулась, раскачиваясь, фитиль снесло через край и окончательно затушило выплеснувшимся жиром. В наступившей темноте поваливший чад не был виден, но отчетливо чувствовался в воздухе. Инсургент же остервенело лупил кремнем по кресалу, даже не пытаясь нащупать раскаленные принадлежности очага. Вспышки искр выхватывали из тьмы только оправу и стекла его очков. Поневоле я пожалел, что успел убрать жука-фонарника.

Делать нечего, придется возиться с огнем самому. Слишком уж много камня вокруг… да ветра в голове незадачливого возжигателя очага. Причем ветра дурного, что годен лишь гонять пустынную шар-траву. Вот уж что сейчас пригодилось бы нам на растопку…

Не скажу, что совсем не потратил времени, осваиваясь с незнакомой системой разом освещения и отопления. Но похоже, руки у гнома росли из совсем уж неправильного места — повторить его ошибки мне не удалось никакими силами.

Наконец после пятиминутной возни плоский фитиль в медном зажиме поперек плошки разгорелся ярко и надежно. Теперь можно и расположиться на отдых. Хотя бы не придется ждать ночного нападения от нежданного соседа по биваку.

Оказалось, зря — пусть не нападения, но каких-то странных поползновений мне избежать не удалось. С упорством, достойным лучшего применения, гном решил улечься на ночлег с той же стороны, что и я сам, причем не просто норовил устроиться тут же, а лез прямо под бок, раз за разом, сколько ни перетаскивай лежанку.

В конце концов мне надоело уворачиваться. Дождавшись, когда подгорный житель в очередной раз оказался в пределах досягаемости, я отвесил ему быстрый, но не слишком увесистый подзатыльник.

— Вали на свою сторону!!! — цыкнул я на ошалелый взгляд обернувшегося инсургента. Гном обиженно засопел, но повиновался.

Чего это подгорный подкатывается?! Вроде на эльфа-мужеложца я не смахиваю, при всем распространении сей склонности среди Инорожденных… Да и он тоже не тянет на кого-то такого. Может, к мамке под бок захотел, маломерок мохнатый? Так я ему не мамка. Я даже не отец пока никому… если только за минувшие сутки переполох от моего исчезновения не привел к преждевременному прибавлению семейства.

А впрочем, вряд ли кто-то в замке вообще заметил отсутствие мужа и повелителя. Не представляю, когда и до кого там дойдет, что я пропал. Знал бы — раньше сбежал бы из дому!

С другой стороны, не знаю, как покинутые жены с дворецким, а я совершенно не ощущал никаких перемен в своем положении. Ответственности ничуть не убавилось, а беспокойства прибыло вдвое. Стоило забираться за три тысячи миль на погибельный восток, в самую глубь Альтийских гор, чтобы променять заботу о родных женах и почти уже появившихся детях на попечение об этом… малолетнем инсургенте!

Почему-то больше не возникало сомнений в том, что не местный житель возьмет шефство над нежданным гостем, а мне, опытному и старшему, придется то и дело утирать натруженный очками нос подгорного подростка.

С утра, если можно было назвать утром промозглую сырость почти без проблесков наружного света, подопечный продолжил являть себя совершенно непроким в быту. Когда он чуть не забыл на месте ночевки пакет с каким-то тряпьем, пришлось прогнать его вокруг всей пещеры, чтобы уж точно подобрал все свое барахло. Можно подумать, у меня сейчас нет иных забот!

— Слушай, ты сможешь найти здесь воду? — спросил я у малолетнего инсургента, когда тот наконец управился со своим хламом.

— Конечно! — изумился тот. — Все источники уже сколько тысяч лет как размечены. Где на стене два серпа, там сто аршин до воды, где один — не более полусотни.

Понятно, почему. Серпом, а иногда просто незамкнутым кружком, алхимики издревле обозначают стихию Воды, как замкнутым — Камень, треугольником языка пламени — Огонь, а квадратом паруса — Ветер. Хоть что-то у подгорного народа так же, как у всех прочих, без пугающих различий.

— А отсюда до них близко? — продолжал я допытываться уже для порядка.

— Не знаю, — гном пожал плечами и тычком пальца поправил очки. — А что, это важно?

Еще бы не важно!!! Без воды долго не продержишься даже в сырой и прохладной пещере. Уснувшие на миг сомнения в пригодности моего невольного спутника к жизни, не обеспеченной посторонними усилиями, закопошились пуще прежнего.

Впрочем, как-то ведь он уцелел в своем подгорье до встречи со мной. Не исключено, что эти пещеры и гроты выглядят жутковатыми и враждебными только для чужака. Для местного уроженца они вполне могут быть с детства знакомы до последнего уголка, уютны и привычны.

Эта мысль кое-как успокоила меня и отбила охоту пускаться в дальнейшие расспросы. Пора уже сниматься с места, а то когда еще доберемся до источника… Опять и снова — какой смысл расхаживать по собственному дому с фляжкой, когда там не только бары через каждые четыре сотни ярдов, но и купальни с минерализованной водой где-то с той же частотой.

Вода… Прямо из серебряных труб над ваннами, прозрачная, чистая и холодная…

— Пошли, что ли? — прервало мои видения настойчивое подергивание за рукав. Инсургент нервно переминался с ноги на ногу под ворохом кожаных одежек, покуда я моргал и облизывал пересохшие губы. Да, всерьез же меня прижало… Вчера столько всего стряслось, что жажда вообще не давала знать о себе, а с утра вот навалилась в полный рост, заставив на долгую минуту позабыть о реальности.

От пути вглубь по расселине, выходящей из дальнего конца пещеры, не становилось легче. Гном впереди не зажег никакого огня в придачу к моему фонарнику — не иначе, из экономии, — постоянно что-то бормотал себе под нос, то и дело ощупывал стены и пересчитывал что-то на пальцах. А может, и сами пальцы — неровные своды пещеры оказались отнюдь не безжизненными, чем глубже, тем больше лепилось на них островков мха и лишайника, между которыми все чаще сновали порядочных размеров многоножки и прочие кивсяки.

Навстречу тянуло сыростью, а иногда и теплом — струйками чуть греющего воздуха в подгорной холодрыге. Однако поросль и живность на стенах явно были обязаны своим обилием не этим лоскутьям подгорного жара, а неким более постоянным источникам, заменяющим солнечные лучи в Безнебесных Странах.

На ходу я сунул руку в карман за мячом-тестером и, стараясь не сбиваться с шага, настроил его на претворение невидимого света в видимый. К холодному, бирюзового оттенка сиянию жука-фонарника сразу же прибавилось жаркое мерцание магического прибора, затлевшего во тьме угольком. О да, сила незримых лучей, какие обычно применяют в изменении наследственности, была здесь в дюжину раз больше обычной. Не смертельно, да и «глубинный загар» не сразу свалит — изъест нутро лет за пяток, не раньше. А по обретенному мной эльфийскому здоровью может и вовсе пройти без последствий, даже если задержусь тут надолго.

То ли заметив позади себя алое мерцание, то ли еще почему, но исконный житель подгорья, похоже, обладавший повышенной устойчивостью и врожденным чутьем к незримому свету, на ходу полуобернулся и бросил:

— Погаси.

— Что погасить? — до меня не сразу дошло, что здесь, в местах, куда никогда не заглядывает солнце, можно по своей воле отказаться от света.

— Все. И моргалку магическую, и фонарника тоже, — безжалостно уточнил мой проводник и снизошел до объяснения: — Могут заметить. Скоро начнутся обжитые тоннели.

Хм… Резон серьезный. Только как же мы сами?

Впрочем, ему лучше знать. В конце концов, проще простого заставить насекомое вновь засветиться. Сахара в крышечке его колбы вполне достаточно — вытряхни крупинку, встряхни стекляшку, чтобы разбудить жука, и несколько часов света обеспечено.

Ленточка с фонарником отправилась в один карман, обнуленный тестер в другой. Но света вокруг нас от этого особо не убавилось. Лишайники и мхи на стенах сияли нежным бледно-зеленым мерцанием, сбрасывая излишки незримого света, который не могли целиком освоить. Его не хватало, чтобы полностью обрисовать формы предметов — идущий впереди инсургент превратился в силуэт с неясными тусклыми бликами, словно вырубленный из куска угля, — но для того, чтобы понять, куда ставить ноги, освещения вполне хватало. Но отчего-то этот холодноватый свет лишь добавлял беспокойства к и без того угнетающей атмосфере чужой страны без неба, без погоды, без смены дня и ночи.

Чем больше я проникался особенностями подгорного бытия, коренным образом отличного от того, к какому привык на поверхности земли, тем понятнее становились мне причины неучастия гномов в Войне Сил. Отсюда, из мира без рассветов и закатов, выглядели бессмысленными разборки богов и народов, одни из которых избрали своим знаменем и источником силы День, а другие Ночь. Подземный жар и незримый свет, в изобилии даруемые Каменной Птицей своему народу, делали его поистине независимым от победы или поражения любой из воюющих сторон. Вечный день, иссушающий все живое там, наверху, или вечная ночь, населяющая мир стылой нежитью — под горой все едино. Случись худшее, сорви последний бой богов покровы небес и вод с земли — гномы и это переживут, замуровавшись в своих пещерах. А необходимый для дыхания воздух запросто трансмутируют из руд металлов, перегоревших в жаре сердца земли.

Похоже, именно за это все прочие и не любят подгорную разновидность пятой расы разумных. Халфлинги, и те тщательно избегают упоминать о родстве с гномами. Хотя по сути те и другие — один и тот же народ Любимых детей Матери. Различия облика и темперамента, как у светлых эльфов с темными, вытекают лишь из стародавнего духовного выбора — одни предпочли остаться под крылом Каменной Птицы, другие же навсегда ушли из «уютных» пещер.

Ох, как я понимаю этих сородичей Фроххарта Андеркастлса! И сам бы предпочел не углубляться в гору с каждым шагом, а двигаться в прямо противоположном направлении. Но увы — вода, пища и возможность найти запчасти к флайботу для связи с домом имеются только там, в глубине. Да и держаться в этом пути лучше какого-никакого, а все-таки местного уроженца.

Тот как раз окончательно притих, сбавил шаг и начал поминутно озираться по сторонам, словно ожидая засады. Беспокойство передалось и мне, прогнав лишние мысли — сам факт моего незнания подгорной жизни уже требовал быть начеку.

Со всей осторожностью, минуя развилку за развилкой, мы вышли на пересечение пещеры с явно рукотоворным тоннелем. Здесь освещение было на порядок ярче, несмотря на тот же источник — две широкие полосы лишайников на стенах сияли ровным, почти желтым светом. Пол был засыпан щебнем, ровно посередине вдоль тоннеля по нему шла перегородка из каменных блоков с металлическим брусом поверху, а вдоль стен невысоким уступом тянулись бордюры из грубовато, но четко обтесанных плит.

Что единообразно, то не безобразно — этот армейский закон как нельзя лучше подходил к первому образцу подгорной гномской культуры, с которым я встретился. Отчего-то этот ход, плавно загибающийся пологой дугой, неотвязно напоминал мне о казармах, капонирах и заглубленных складах длительного хранения. Разве что мерцающий туман, надежно скрывающий оба конца подземной дороги из ниоткуда в никуда, был непривычен для подобных мест.

Однако глубинная хмарь прятала таящуюся в ней угрозу от глаз, но не от ушей. По левую руку от нас из тумана донесся какой-то мерный хруст и шорох, заставивший сначала моего проводника и спутника, а спустя краткий миг и меня самого метнуться в зев пещеры, прикрытый каменными столбами и надолбами. Вовремя — вслед за шумом с той же стороны замелькали в мареве какие-то светлые пятна.

Спустя еще полдюжины секунд из клубящегося тумана выступили четыре коренастых, поперек себя шире фигуры, освещая себе путь переносными гнилушками, укрепленными на головных обручах. Лучи зябкого неверного света расплывались во влажном воздухе, оглаживая своды грушевидными облаками сияния и рассекая отблесками сталь серединного бруса. Полы кожаных пончо ритмично колыхались в такт мягко шуршашим шагам, в стороны попарно торчали чуть склоненные бруски оружейных лож. Странные метатели, не похожие ни на стреломет, ни на арбалет — разве что на торцовый, тайрисский, но без привычного короба для стрел. Вместо него над желобом была приспособлена какая-то трубка.

Вслед за бликующим оружием из полумглы проступили кожаные шлемы с защитными очками, поднятыми выше гнилушки, и мягкими лопастями, падающими на плечи. И странные знаки-щитки — стилизованные ладони, висящие на шейных цепях чуть пониже горла. У двоих справа они были из алой меди, у двоих слева — из желтой латуни.

Неожиданно выяснилось, что на самом деле фигур не четыре, а пять. Просто у пятого, пониже прочих, не горел фонарь на шлеме и не было явно заметного оружия. Зато на его руках, вдруг предостерегающе взлетевших над плечами передней пары, оказались весьма приметные перчатки: на левой из кирпично-красной замши со сложным узором медных цепочек и бляшек, на правой — такая же, только охристо-желтая и в латунном приборе. Управляющие самоцветы на перчатках командира и нагрудниках подчиненных также совпадали — рубины и топазы.

Стало понятно, отчего те, кто не видит жеста перчаток, тем не менее беспрекословно ему повинуются. Магия подобия передавала волю начальства исполнителям так же, как заклятые на дальнюю связь раковины — звук и узор на панельках, выложенных самосветящимся бисером.

А еще наконец стали видны лица всей пятерки — такие же, как у моего незадачливого спутника, даже еще более буйно мохнатые. После этого испарились без следа остатки иллюзий насчет того, с кем свела меня Судьба. Выходит, мне оказалось мало встречи с единственным представителем пятой расы разумных, чтобы полностью принять реальность такой, какова она есть…

Конечно, я всегда знал, что гномы существуют на самом деле. Умозрительно. Такие вот халфлинги, только подгорные… Но одно дело знать и даже запросто болтать с одним из них, и совсем другое — едва не столкнуться нос к носу сразу с пятеркой вооруженных до зубов совершенно не умозрительных персон. И успеть спрятаться от них в родной им стихии, среди бесконечного переплетения Камня, пронизанного Ветром бесчисленных галерей и гротов, где столь желанная Вода — как стихия, так и обыденная влага — редка и недостижима.

Отпрянув назад, я постарался слиться с колонной естественного происхождения, сделаться неотличимым от куска источенной тысячелетиями скалы. На мое счастье, гном-инсургент позади также не подавал признаков жизни.

Командир патруля нехорошо зыркнул в мою сторону, но быстро отвел взгляд. Ну а пары его «рук» и вовсе не страдали излишней бдительностью, явно более готовые исполнять беззвучные мановения перчаток, чем проявлять инициативу. Когда командир опустил ладони, они без рассуждений двинулись дальше. Грозно выставив по сторонам торцовые метатели, гномы прошли мимо… свернули за угол… исчезли из виду… бесследно скрылись, унеся с собой мягкий шорох шагов.

Кажется, только сейчас я выдохнул — так перехватило глотку и сжало грудь от влажного и прохладного воздуха пещер. К сожалению, проделал я это не столь беззвучно, как стоило бы.

— Кто это такие? — не вовремя вылетел у меня вопрос, вытолкнутый наружу пережитым потрясением.

— Патруль… Неполный. Только четверо из десяти, положенных на медь с латунью. Спокойно сейчас, вот и шляются по-разгильдяйски, как Судьба на душу положит, — неожиданно сердито прозвучал из-за спины сдавленный голосок инсургента.

Ну-ну. Лично мне подтянутая четверка подгорных бойцов, готовая броситься в атаку по мановению руки командира, отнюдь не показалась безалаберной. Да и соплеменнику их в его нынешнем положении не имело смысла сетовать на нерасторопность местной стражи. Разве что еще не выветрилась привычка в прежнем качестве находиться по ту сторону грозного кордона.

И ведь не из простых мой попутчик, не из тех, кто кланяется любому стражнику. Сразу видно — нет в нем пиетета перед мелким начальством, будто привык гонять туда-сюда такие патрули одним движением пальца. Опять же наизусть знает разнарядку этих самых стражников. Хотя… при всей своей беззаконности инсургент недалеко ушел от малолетства, а у нас в Анариссе даже уличная ребятня часто похваляется друг перед другом, кто точнее перечислит штат саперного полка по мирной и по меканской норме. Потом, понятное дело, когда придется учить эту науку на своей шкуре, восторга поубавится, а у тех, кто пройдет Мекан, и вовсе от военной тарабарщины станет скулы сводить…

Ладно, не время сейчас разбирать, из каких Судьба назначила мне спутника. Важнее добраться до первой цели нашего совместного пути. То есть до источника, который, если верить обнаруженным трем полумесяцам на стене, находится от нас в добрых двух сотнях аршин. Знать бы еще, в каком направлении…

Впрочем, тут опять пришел на помощь непонятный талант мелкого гнома. Чуть ли не отпихнув меня с дороги, которая вновь стала безопасной, инсургент заторопился вперед, торопливо перелез через срединную перегородку, оскальзываясь на металле, и потрусил дальше. По каким признакам он выбрал ответвление тоннеля, в которое следовало нырнуть, я все еще не понимал, так что оставалось лишь поспевать следом.

Здесь официоза в оформлении было поменьше — и световые полотнища лишайника неровные, и пол не везде засыпан щебенкой. В сравнение с оставшейся позади военно-гномской дорогой этот коридор выглядел куда цивильнее. Вроде деревенской тропы, не то чтобы совсем заброшенной, но не слишком набеганной.

Оно и к лучшему. Наткнуться на нежданного водоноса как по пути, так и у самого источника нам обоим совсем не улыбалось. Инсургенту не стоило лезть на глаза соплеменникам по вполне понятной причине, а мне тоже не с руки особо светиться, пока не освоюсь и не разберусь, что здесь к чему. Кто его знает, как тут относятся к контрабандистам из самого Хисаха — может, в упор не видят, а может, наоборот, сразу разбегаются с воплем «Караул!!!».

Встречаться же с местным караулом даже после столь мимолетного знакомства мне никак не хотелось. Солидные у гномов стражники. Или погранцы — кто их знает. Однако маловероятно, что у подгорного народа с его скудным театром военных действий имеется большое разнообразие в родах войск…

— Эти… патрульные — они армия или полиция? Или вообще пограничники? — любопытство таки пересилило.

— Все разом, — подтвердил заскучавший гном. — Это Гебирсвахе, Горная Стража. Армия, полиция, пограничники, да хоть таможня!

— А кого еще тут имеет смысл опасаться, кроме них? — я вовремя переформулировал вопрос, чтобы тот смотрелся не слишком по-шпионски. А то всякого можно ожидать, памятуя недовольство моего собеседника малым служебным рвением этих… горопасов. Вдруг решит, что я разнюхиваю, где бы наскоро разжиться какими-нибудь государственными тайнами Подгорья, и держу в запасе секретный план и жемчуга стакан, как в тесайрской детской песенке про коричневую пуговку.

По счастью, мой вопрос, вполне резонный для всякого нарушителя законов, не вызвал у инсургента никаких подозрений.

— Вообще-то лучше обходить стороной всех, кто с бляхой на шее, — со вздохом признал он серьезность местных порядков. — Рудных старост-бергмейстеров, бригадиров, маркшейдеров… Короче, любых служилых чинов, хоть метельщиков тоннельных!

Недолгий, но внушительный перечень местного начальства нагнал на меня преизрядную тоску. Выходило, что под горой всегда придется ходить на людях с оглядкой, выцеливая глазом любое должностное лицо из этого списка непроизносимых названий.

Да я маркшейдера того от рейсфедера не отличу! А их обоих, вместе взятых — от штурмфогеля какого-нибудь. Вот же нецензурный народ эти гномы, вся тарабарщина у них заковыристая, навроде крепкого проклятия! Нет, не зря у нас гномами ругаются, они для этого самая подходящая раса.

Одна надежда, что бляхи у служилых чинов Подгорья не маленькие и привешены на заметном месте. Не как у тайных агентов Концерна, которые крепят свои жетоны за лацканом кафтана или к подкладке жилета. Такого и не приметишь, пока не сцапает за воротник, прихватив на горячем…

За разговором и моими мрачными выводами из него сотни аршин пути до желанной воды как-то сами собой подошли к концу. Отражаясь от стен коридора, впереди донесся размеренный стук с большими перерывами от удара к удару. У моего спутника этот звук не вызвал никакой опаски, так что и я, поначалу насторожившись, шел за ним без особого беспокойства. Скоро к гулкому стуку примешался тихий плеск, однозначно указывающий на наличие воды. Приободрившись, я рванул вперед, едва не обгоняя гнома, успевшего запыхаться на недолгом пути. Проход стал пошире и позволял идти не друг за другом, а рядом, не задевая стен.

С каждым изгибом тоннеля постукивание и плеск звучали все громче, так что я с трудом смог притормозить перед последним поворотом. Инсургент даже придержал меня за локоть, чтобы не дать выбежать к воде с налету. Предосторожность была не лишняя, и вслед за опасливым спутником я тихонько выглянул из-за угла.

Никого… и на первый взгляд ничего похожего на источник. Странные детали с трудом складывались воедино, никак не желая соединиться в разумное сочетание: торчащая из стены чугунная труба, чугунный же котел с бегущими по поверхности воды бликами, а между ними, под тоненькой струйкой — косо срезанная металлическая труба в качающемся подвесе. Вроде тесайрских «бамбуковых часов», которые отмеряют время на рисовых полях в нижнем течении Анара, а заодно отпугивают птиц, шевеля легкие тростниковые пугала.

Покуда я разглядывал это чудо подгорной техники, сосуд в виде трубы переполнился и клюнул косым срезом, выливая в чан очередную порцию воды. Раздался знакомый стук, и такое же количество жидкости выплеснулось из лотка с края большей емкости в плоский поддон под нею. Оттуда вода через другой лоток уходила в литую решетку на полу колодезного грота.

Впечатляющяя конструкция, но смысл ее по-прежнему ускользал от меня. Конечно, за бесчисленные тысячелетия можно обустроить что угодно, но зачем нужны все эти ухищрения с тройным переливанием и водяной колотушкой?

Похоже, вид у меня был настолько обалделый, что исконный житель здешних подземелий снизошел до объяснения.

— «Водяное сердце» ставят, чтобы источник можно было найти на слух. Да и в чане не будет застоя, когда вливаешь сразу помногу. А нижний лоток для всякого зверья. Им ведь тоже нужно пить, а так не нанесут грязи в верхнюю чашу.

С таким резоном устройство колодца или колонки — как правильнее обозвать гномскую самопоилку, я так и не решил, но уж точно не источником — становилось осмысленным. Непонятен остался только длинный ряд рун, выбитый на каждой составной части конструкции — совершенно бессмысленный набор звуков ничуть не походил на текст заклятия или какой-нибудь девиз. Разве что инвентарный номер… От серьезного и основательного народа Подгорья всего можно ожидать.

Обогнув меня, все еще застывшего у входа в колодезный грот, представитель этого народа по-хозяйски подошел к чану и, пошарив за ним, достал тяжелую даже на вид серебряную кружку. То, что посудина прикована к чану цепью и опоясана полоской рун, уже не удивляло.

В противовес своей общей неопрятности здесь инсургент тщательно сполоснул кружку и до, и после себя. Пока я утолял жажду, он подставил под лоток чана не слишком крупный бурдючок и замер в ожидании очередного удара «водяного сердца». Глядя на это, я еще раз пожалел, что сам оказался не при фляге. Уходить от воды, не набрав запаса, глупо не только в иссохшей пустыне, а везде, где ее нет в прямой доступности.

Словно подслушав мои мысли, гном заткнув горловину бурдюка и тут же подал его мне. Действуя без рассуждений, я сначала ухватил увесистое сырое брюхо мягкой фляжки, а потом уже спросил:

— А ты как же?

— Это запасной, — гном уже извлек следующий бурдюк и выкручивал засевшую пробку. — Тебе нужнее.

Неожиданная забота и предусмотрительность с его стороны поразили меня даже сильнее, чем устройство колодца. Похоже, малолетний инсургент был бестолков отнюдь не во всем, и на самые важные вещи у него вполне доставало соображения. Другое дело, что не всегда хватало сноровки для выполнения правильных решений — заполняя вторую емкость, он окатил ее снаружи так же, как и первую.

— В Хисахе очень много значит, когда меняются фляжками, — вынудила меня сказать внезапно нахлынувшая благодарность. — Побольше иной клятвы.

— Ну так мы не в Хисахе. — гном, не разгибаясь от лотка, безучастно сверкнул на меня очками снизу вверх. — И пока ничем не менялись. Потом вернешь.

Нет, что у него лучше всего получается, так это обламывать меня в моих лучших побуждениях. Симвотип Пинт-Олог, «Молот»? Похоже на то. Никакого чутья на ситуацию, а свои чувства не то чтобы неразвиты, но проблема и с их выражением, и тем более с умением попасть в настрой собеседника.

— Тебя здесь что-то держит? — бросил неуклюжий подросток все с той же бесцеремонностью записного умника, занятого важным делом. Вздохнув, я был вынужден смириться с его непроходимой эмоциональной глухотой.

— Обратно пойдем? — только и спросил я в ответ.

— Нет, вперед и вверх! — в исполнении этого замороченного инсургента даже простое указание направления получилось похожим на политический лозунг.

Ну да, конечно. В сложнейшей системе естественных пещер и рукотворных ходов, пронизывающей весь объем альтийского хребта, окраины располагаются не только по сторонам, но и сверху. Не исключено, что и снизу тоже — в каких-нибудь пещерах, непригодных для жилья по причине излишнего жара или постоянного подтопления.

Хорошо, что нам не туда. Наверх, поближе к свежему воздуху, хотелось даже после совсем недолгого знакомства с подгорным бытием. Может, если повезет, Судьба даже приведет в открытый грот вроде вчерашнего — тогда можно будет высунуться наружу, размяться и подышать. Снаружи-то нас вряд ли кто-нибудь караулит… Замкнутость пространства пещер, отсутствие возможности для маневра и страх потеряться давили на меня куда сильнее умозрительно понимаемых тысячи тысяч длинных тонн камней и земли над головой. Если уж под горой и придавит, то не этой бесконечной тягостью, а вполне конкретным обвалом, местной просадкой породы.

Увы, путь наверх пролегал сквозь все то же хитросплетение естественных и рукотворных ходов и гротов. И следовать по ним предстояло все за тем же проводником, в чьей вменяемости я временами готов был усомниться. Чего стоили одни шараханья от меня на десяток футов в те моменты, когда из-за скудости освещения я пытался запалить фонарника или мяч-тестер в режиме подсветки…

На сей раз удалось миновать государственный тракт без осложнений в виде патруля. И первый, и второй, и третий… Собственно, во всех этих тоннелях, все более заброшенных и неухоженных, не было ни единой живой души. Какими бы странностями ни страдал мой провожатый, дело свое он знал туго, выбирая маршрут в стороне от обжитых пещер.

Последний из рукотворных ходов, который мы миновали, был на редкость неухоженным — засыпанный щебнем пол весь изрыт, светящиеся полосы на стенах меняли ширину, а то и вовсе прерывались. Пещеры за ним, круто забиравшие вверх, и вовсе поражали неприглядностью, заставив меня задуматься уже не о фонарнике, а о хорошем факеле. Открытый огонь тут был бы куда полезнее жучиного свечения, поскольку им весьма удобно отжигать завесы из лохматящихся лишайников и толстой неопрятной паутины, а также отгонять самих пауков и прочую живность насекомого свойства.

При всем избытке на редкость неаппетитной Жизни света здесь было маловато — видно, лишайник не той породы. Поэтому к засиявшему впереди участку ровного зеленоватого света я рванул с тем же облегчением, с каким раньше бросился к выходу наружу. Чуть не сбил с ног почему-то притормозившего гнома и едва успел остановиться сам…

Как оказалось — к счастью. Ярко светящийся участок пещеры длиной в дюжину ярдов, включающий ее пол, задрожал, раздулся, сужаясь и перекрывая проход… И сам двинулся нам навстречу! Словно выворачиваясь наизнанку и струясь по стенкам, неведомый хищник потек вперед, к слишком осторожной добыче, не купившейся на его призывное мерцание.

Инсургент придушенно пискнул и попытался обогнуть меня сразу с двух сторон. Когда это не удалось, он попросту рухнул на четвереньки и змеей прополз между моих изрядно дрожащих коленок. Хорошо, что сам я обрел способность двигаться полусекундой позже, а то так бы мы и перепутались на месте, легко доставшись неизвестной подгорной напасти. То есть это мне она была доселе неизвестна, а удирающий гном вовсю орал что-то о муфточном землезмее.

Ну да, кем еще могла оказаться эта пакость, кроме землезмея! Причем в отличие от хисахского представителя данной породы, сей пещерный гад был устроен куда проще — ни глаз, ни рта, ни хребта… Наверное, каким участком тела задавит добычу, тем же и переваривает.

Все это мелькало у меня в голове, пока я во всю мочь драпал вниз под горку следом за горе-проводником, на поворотах чуть ли не забегая на стену наподобие гекопарда. Причем мелькало без слов, исключительно в виде серии на редкость неприглядных картинок. Впрочем, были среди них и весьма заманчивые, в которых зеленая пульсирующая муфта разлеталась на вполне безопасные клочки под действием…

Чего именно, додумать никак не удавалось. От гарпуна вроде того, на который я когда-то взял дальнюю родню этой зверюги, толку здесь было бы чуть — под рукой не имелось загонной команды, чтобы тащить тварь вон из пещер, да и тащить пришлось бы мили две в любом направлении, никак не меньше.

Файрболл тоже не годился. Однократного применения огневой снасти в пещере ледяного демона хватило мне так, что здесь, под горой, я даже не осмеливался мечтать об этом боеприпасе. Еще завалит к мандрагорам мертвячьим, или размажет по стенкам на пару с поводом для применения.

Может, симвотипическая магия? Было бы очень неплохо натравить на зверюгу местные лишайники. Вот только на бегу демона лысого я сумею обратиться к этой стихии. Тут надо обстоятельно, спокойно… А землезмею дай лишнюю секунду, тут же накатит и закатает!

Оставался только Ветер. Надежно брать под уздцы эту силу я научился из любого состояния и положения, так что даже бег с выпученными глазами тому не помеха.

Словно хватая что-то невидимое, я напряг пальцы правой руки и почувствовал, как воздух под ними становится плотным и подвижным, скручиваясь в жгут. Еще пару дюжин секунд я сплетал из этой ненадежной пряжи подобие цизальтинского волосяного аркана, а затем со всей силы кинул получившийся вихревой бублик назад, в наползающего хищника.

Раскручиваясь во всю ширину коридора, вихрь принялся сметать со стен лохмотья лишайника и кружить кивсяков с пауками, словно мошкару над лужицей. Землезмея он тоже поначалу притормозил, заставив смяться под градом мусора, песка и камешков, сбиваемых со стен. Увы, ненадолго — распластавшись до толщины менее фута, хитрый при всей простоте устройства хищник без всякого вреда пропустил вихрь сквозь себя. Даже край внутрь не загнулся.

Делать нечего, пришлось драпать дальше, спотыкаясь, как суслик с горы. За то время, которое я потратил на попытку совладать с напастью, гном даже не думал хотя бы замедлить ход, и теперь был еле виден у следующего поворота. Упрекнуть его по результатам проделанной работы я не смел, поэтому оставалось лишь нагонять ушедшего вперед товарища по несчастью.

По всем приметам скоро уже гостоннель. А там, по идее, можно разделиться и бежать в разные стороны — авось землезмей разорвется пополам от невозможности выбрать, за кем гнаться, как дракон из анекдота про двух кабанов на одной полянке… Увы, все равно за одним из нас переклятая зверюга последует по-любому. А даже если и отвяжется в путанице пещер — как потом искать друг друга?

Все-таки в этом бреду промелькнуло что-то разумное. А именно — что неплохо бы муфтообразной твари разорваться пополам… или хотя бы просто нарушить целостность кольца. Если рассечь этого землезмея вдоль оси бублика, он явно потеряет интерес ко всему прочему. Может, даже совсем сдохнет, хотя на это я бы не надеялся.

Вот только как распороть толстенный рукав тела зверюги, приспособленной обтекать острые выступы пещерных стен? Тут нужен либо огрский джунглеруб с лезвием в шесть футов и рукоятью еще в три, причем в комплекте с самим огром, желательно одетым в комбинезон алхимзащиты, либо…

Дальше я действовал чуть ли не быстрее, чем думал, чуть не обогнав инсургента уже в зоне прямой видимости гостоннеля. Расселина в стене, пригодная для того, чтобы заклинить рукоять тесака, отыскалась в дюжине ярдов от выхода из пещеры. А землезмея, победно накатывающего на это жалкое стальное перышко всего-то в полтора фута длиной, встретил уже знакомый ему вихрь в форме пончика.

Реакция твари на него тоже оказалась знакомой — хищник растекся по стенкам пещеры до толщины в десяток дюймов… и со всего маху накатился на клинок. Последние ярды до устья пещеры он тек уже не кольцом, а полосой со все ширящейся прорехой, ну а наружу вылетел просто раздувшейся, бешено извивающейся сарделькой с распотрошенными концами.

Дожидаться этого мы с инсургентом не стали, сразу же отпрыгнув в стороны. Землезмей с разгону врезался в срединную перегородку тоннеля, тяжело перевалился через нее наполовину, застрял и забился, разбрызгивая внутренности и какую-то жижу. Мы едва успели прикрыться полами одежек — я брезентом, а мой спутник кожаной полостью пончо. Однако, несмотря на жуткую вонь, едкостью особо не несло, да и дыр в тряпье не прибавилось…

Если бы последствия столь удачной расправы с преследователем исчерпывались только этим! Сразу с двух концов гостоннеля замелькали знакомые световые пятна. Патрули Гебирсвахе, будь они неладны! Исключительно вовремя…

Не сговариваясь, мы с гномом рванулись обратно в пещеру землезмея и так же синхронно затормозили друг перед другом. Похоже, инсургент опасался приближаться ко мне больше, чем на три с половиной ярда, как во время возни с фонарником или тестером. На долгую пару секунд мы застыли перед спасительным лазом, отчаянно корча рожи и размахивая руками, пока конец нашим препирательствам не положила свинцовая пуля из торцового метателя, смачно брякнувшая о свод пещеры. Я инстинктивно сдал назад, гном втянулся в дыру, и следующая пара снарядов патруля глухо чавкнула о тушу землезмея.

Дав фору инсургенту и его странностям, я запрыгнул в пещеру следом и рванул вверх. Даже на бегу успел выдернуть из расселины тесак, чудом не вывозившись в землезмейских потрохах. Снаружи гномы, судя по крикам и лязгу метателей, вовсю воевали с носителем этой требухи и немного между собой, чисто от неразберихи.

Еще одна пуля, на сей раз стальная, влетела в устье пещеры и заметалась от стенки к стенке, звонко цокая и выбивая снопы искр. Наконец, прикончив особо крупного паучину и срубив целый полог лишайника, она нашла свой покой где-то в шели меж камней у самого моего лица. Предупреждение, что задерживаться не стоит, получилось на редкость основательное, но уже излишнее — я и без того почти нагнал своего горе-проводника.

Оглянувшись через плечо, тот наддал еще сильнее, стараясь держать дистанцию. Точно так же, как во время бегства от муфточного гада, только теперь нам приходилось удирать в обратном направлении. Причем, во-первых, вверх, а во-вторых, уже порядком набегавшись до того!

Наконец, немного выше места засады неудачливого хищника, гном рывком прыгнул в сторону и мгновенно исчез за пологом особо развесистых лишайников. С разгону я чуть не проскочил мимо прикрытого ими хода. Пришлось возвращаться и осторожно, чтобы не срезать, отводить махры концом тесака.

За недолгим коридором длиной всего в полдюжины шагов обнаружился небольшой овальный грот с ровным, голубовато светящимся ковром мха на потолке и стенах. Вусмерть запыхавшийся инсургент стоял там, упираясь руками в колени, между здоровенных голых булыжников, которые искрились в холодном свете мха. В отличие от гнома, я сразу же плюхнулся на один из булыжников на безопасном для него расстоянии в десяток футов.

— Ты кончил колдовать? — поинтересовался этот мелкий паникер на удивление озабоченным тоном.

— Давно уже… — еле выдохнул я. Причина опаски инсургента все еще оставалась неясна мне.

Поверив, гном медленно подобрался поближе и, все еще тяжело дыша, плюхнулся на камень напротив.

— Гейс на мне, — снизошел он до объяснений, явно прочтя крайнюю степень непонимания на моем лице. — То есть запрет, по-вашему. На любую магию… Пока я в изгнании… — короткие фразы перемежались натужным пыхтением.

Вот теперь стали понятны и очки вместо заклятия, корректирующего зрение, и многие иные странности моего спутника. Однако полученный ответ повлек за собой новый вопрос:

— Кто ж за тобой уследит?! Или это на честность?

— Честность тоже… — дыхания на долгую речь гному все еще не хватало. Зато хватало этой самой честности, чтобы продолжить: — Но вообще-то, если я прикоснусь хоть к чему с магией или попаду под заклятие, как тут же мой абшрифтгештальт… — инсургент тяжело вздохнул, наконец-то переведя дух, и тут же торопливо закончил, — ну… то есть примерно образ подобия, будет засвечен. А после этого найти меня станет проще простого.

Понятно. Магия подобия позволяет прокрутить и не такое. Правда, неясно, почему преследователи до сих пор не нашли беглеца, если в их распоряжении имеется этот, как его, шрифтгешефт. Или он должен проявиться только после активации?

Нет, все-таки темное дело эти подгорные разборки. Однозначно не стоит встревать в них глубже, чем уже получилось, а то сам не заметишь, как окажешься по ту сторону зеркала, где властен один лишь Безымянный Бог да обманные призраки.

— Мы сюда шли? — после всех размышлений меня хватило только на этот вопрос.

— Не-а… — утратив опаску, гном совсем размяк и теперь лениво перебирал камни, выбирая по одному из невысокой кучки между нами. — Здесь только передохнем немного. Мы еще и треть пути доверху не прошли.

Перспектива втрое более продолжительного восхождения по крутым и извилистым подгорным тропкам меня нисколько не вдохновляла. Альтинизм никогда не был моей сильной стороной, а уж в пещерном исполнении — тем более. На открытом склоне было хоть как-то понятнее, что к чему, видно, куда идешь и сколько прошел. Зато, по крайней мере, в пещерах нет снега, как в Огрогорье…

— Тогда двинулись, что ли? — нервно бросил я. От беготни по неровным «ступеням» подгорных лестниц я уже отдышался, а откладывать даже неприятные вещи очень не люблю.

— Погоди, — инсургент продолжал свою возню. — Камней еще маловато.

— Да на что тебе сдались эти камни?! — я прямо-таки взорвался непониманием. — Тут же они везде! Целые горы камней! Альтийские!!!

— Камни везде разные, — поучающим тоном отозвался житель подгорья, явно обиженный за свою родину. — Тяжелые, острые, и чтоб хорошо ложились в руку — здесь.

В его словах определенно имелся некий резон. Вот только какой? Может, дальше понятно будет?

— Самое оно, чтобы хавчика добыть, — все же соизволил пояснить гном.

Увы, на сем его объяснения прекратились. Как применять удобно лежащие в руке камни, мне предстояло узнать уже в процессе добычи съестного.

Сам по себе факт предстоящей добычи еды не мог не радовать — дали о себе знать почти полные двое суток на голодный желудок, да еще с недавней беготней. До того голод не позволяло ощущать нервное потрясение от нежданного путешествия и прибытия в логово самых что ни на есть ругательных гномов.

Помнится, в последний раз меня так клинило во время весеннего наступления под Та-Ханхом, когда пошли в атаку в пятницу, а до котлов добрались в понедельник. Остальные перекусывали трофейным или запасами, а я просто не мог вспомнить про жратву, пока миску с ложкой не сунули мне прямо под нос. Берт Коровий Дядюшка, как сейчас помню…

Сейчас неуместное напоминание о еде тоже заставило внутренности скрутиться узлом, так что смотреть на степенное перебирание камней гномом стало совсем невмочь. Но и подгонять недотепу-инсургента, впервые на моей памяти занявшегося осмысленным делом, тоже не стоило. Не в силах сдержаться, я встал и принялся расхаживать по гроту взад-вперед. Казалось, что эхо от урчания в моем животе отдается от каменных стенок.

Наконец будущий добытчик жратвы удовлетворился отобранной дюжиной каменюк, увязал их в какой-то из кошелей на поясе и поднялся на ноги. Развернувшись, я с облегчением направился обратно — однако гном за мной не последовал, махнув рукой на дальний конец грота, где громоздились частоколом каменные зубцы. На самом краю нашего недолгого убежища, где эти надолбы естественного происхождения смыкались с потолком, превращаясь в колонны, скрывался второй ход. Может, даже и не один, но мой проводник, уже во власти охотничьего азарта, по каким-то неуловимым признакам выбрал именно ту расщелину, в которую я едва смог пролезть.

Спустя несколько ярдов стенки лаза разошлись, зато потолок начал неуклонно понижаться. Причем путь, по которому вскоре пришлось передвигаться уже не согнувшись, а на четвереньках, для разнообразия вел вниз. К счастью, недолго и с меньшим уклоном, а то летел бы я по нему кувырком через голову, как суслик под гору, тормозя об инсургента.

Тот как раз остановился сам, так что я едва не ткнулся носом в его кожаные одежки. Как раз перед выходом из лаза, за которым разливался довольно сильный свет, причем странного, ранее невиданного синеватого оттенка. Осторожно выползая наружу, гном дал мне дорогу.

Лаз выходил на неширокий, футов в пять карниз над довольно большой и длинной пещерой примерно на первой трети ее высоты. Все ее стены и потолок усеивали грибы-пуховики самых разных размеров, нежно мерцающие при каждом дуновении воздуха. Чувствовалась небольшая тяга, и по синеве свода то и дело пробегали волны свечения. Совсем как прибой Рассветного Океана в Хасире…

Приподнявшись с четверенек, я хотел было получше рассмотреть грибной прибой, но внезапно мой спутник дернул меня за полу брезентового пончо. Сопровождалось это действие какими-то замысловатыми знаками свободной рукой и целой серией столь же беззвучно скорченных рож. Неправильно истолковать этот немой призыв было никак нельзя, и подчинившись безмолвному напору, я тут же залег, осторожно выглядывая из-за края карниза. Видимо, предстояла засадная охота, и наша добыча уже появилась — или вот-вот готовилась появиться, только малость запаздывала, заставляя охотников ждать.

Долгие минуты тянулись, как часы, под порывами подгорного сквозняка и завораживающими переливами грибного моря, а внизу все еще никого и ничего не было. Но вдруг на дне пещеры, среди валунов, когда-то обточенных потоком, почудилось какое-то шевеление — искристые отблески, вроде тех, что Старшая Луна короткими летними ночами кладет на спинки речных котиков, резвящихся в низовьях Анара. Только неведомые зверьки внизу были ощутимо мельче, длиной с локоть или немногим больше. Да и передвигались куда большей стаей, растянувшейся на полдюжины ярдов.

Прижимаясь к стене в поисках пологого участка, длинная лента мохнатых спин то и дело пыталась добраться до грибов. Казалось, волнам мерцания сверху вторит темный прибой снизу, бессильно пытающийся достичь желанной цели.

Наконец напротив нас зверью удалось вскарабкаться достаточно высоко и закрепиться там. Задние полезли на передних, громоздясь шаткой пирамидой, и уже были готовы вцепиться невидимыми отсюда лапами в синюю пену грибного прибоя…

В этот момент инсургент вскочил на одно колено и, что есть силы раскрутив импровизированную пращу из какого-то лоскута, пустил в живую кучу первый камень. Раздался смачный шлепок, оглушительный визг, и звериная пирамида принялась суматошно рассыпаться. Гном успел кинуть в нее следующие два камня, и еще один вслед удиравшим искристым шкурам, но больше не добился столь удачного попадания. На камнях внизу осталась лишь одна визжащая тушка.

На удивление споро спустившись с карниза — я и то за ним не поспевал, — удачливый охотник подбежал к ней, ухватил за один конец, а противоположным что есть силы приложил по ближайшему валуну. Глухо хрустнуло, и визг прекратился. Из этого следовало, что у данной твари как минимум имеется голова. А то после муфточного землезмея я уже был готов ждать от местной фауны чего угодно.

При более тщательном рассмотрении у зверюги обнаружились и лапы, и хвост, и морда с торчащими резцами. Все честь по чести, как у любого грызуна вроде той же крысы. Вот только я никогда не оскорбил бы крысу сравнением с этим существом. Ни одна уважающая себя крыса не разъестся до пропорций трансальтийской свиной сардельки с чуть ли не начисто заплывшими жиром глазами! Похоже, по близости места, как раз от данного животного те сардельки и произошли. И совершенно явно изначально они не были свиными…

— Это еще что за уродец? — прорвалось мое любопытство.

— Хавчик! — гном с гордостью встряхнул свой трофей. — И вовсе не уродец. Вполне нормальный, ничего лишнего не отрастил.

— Да нет, как он называется? — уточнил я вопрос.

— Так и называется! — не понял меня донельзя довольный добытчик. — Хавчиком!

Ага, стало быть, не одни сардельки ведут родословную от этого подгорного зверя. Даже у нас, в далеком Анариссе, одно из обозначений жратвы сохранило память об Альтийских горах, из которых хозяева города, эльфы, были изгнаны давным-давно…

— Удачно они полезли на стену, — попытался я сбить неловкость от своего непонимания. — Здесь как специально откос насыпан…

— Конечно, специально! — подгорный подросток широко ухмыльнулся. — Мы с братом сами и насыпали. Сбегали сюда с уроков, чтоб поохотиться.

Не желая третий раз садиться в лужу, спрашивать про брата и его судьбу я уже не стал. А то не дай бог вся радость от удачной охоты пропадет без следа, сменившись тоской беглеца или очередным нагромождением безумных планов. И так инсургент начал суетиться, наскоро спуская кровь из тушки своим крохотным ножичком и подвязывая добычу на кукан, похоже, сделанный из той же пращи.

— Спешить надо, — коротко бросил он, не дожидаясь моего вопроса. — Скоро опять пустят воду.

Обкатанные камни на дне пещеры и подмытый карниз сразу получили объяснение. Не грот — отводной канал, или еще какой полезный тракт подгорного водохозяйства, вот что это такое! Так что действительно имеет смысл драпать отсюда со всей мыслимой скоростью…

Возможно, мне показалось, но от дальнего конца пещеры донесся глухой шум. Подтверждая мои опасения, гном заторопился еще сильнее, сунув мне в руки узел лоскута, продетого сквозь челюсть хавчика. Словно само собой подразумевалось, что перед лицом надвигающегося потопа тащить улов предстоит кому угодно, кроме него.

Впрочем, так оно действительно лучше — я же на фут больше его. Не говоря уже о том, что много взрослее и тащу на себе не бесчисленную луковую шелуху кожано-войлочных одежек с кошелями да кисетами, а всего-то пару слоев брезента поверх привычного комбинезона, тесак в ножнах и всякие мелочи по карманам. В конце концов, мой спутник явно был младшим из двух братьев, раз приобрел привычку сваливать на другого более тяжелую работу.

Гуськом мы потрусили по валунам обратно к карнизу, но не к тому месту, где спускались, а подальше, вдоль обрывистой стенки, навстречу уже совершенно точно не послышавшемуся мне гулу. Внизу, в середине канала, между валунов заблестели первые струйки воды, несущей грязь и мусор. Пришлось еще наддать шагу.

И все равно, когда мой проводник решил, что пора влезать на карниз, поток уже захлестывал нам щиколотки, вторя своим плеском волнам синего света, перебегающим поверху. Неуклюжий инсургент дважды срывался с обрыва, а подсадить его никак не получалось, пока я не догадался закинуть тушку хавчика наверх, чтобы освободить руки. Только тогда удалось отправить гнома следом, лишь пару раз получив по морде полами его верхнего кожаного пончо и вымокнув уже по колено.

Налегке, да еще подгоняемому бурунами, прихотливостью ритма спорившими со световым прибоем на потолке, самому мне удалось забраться наверх намного быстрей. Как нельзя более вовремя — взметнув брызги чуть не до потолка, внизу по каналу пронесся вал выше моего роста, так что на край карниза я взлетел за считанные секунды. Выливать воду из ботинок пришлось впятеро дольше…

У самой стенки, поджав ноги и крепко ухватив хавчика, меня поджидал виновник всей этой акробатики. Похоже, штурм обрыва обошелся ему тяжелее, чем мне. Промок инсургент не в пример меньше, зато вымотался сильнее. Впрочем, я тоже был вынужден присесть и подождать, пока перестанут трястись коленки. Внизу за краем карниза быстро неслась вода, отражая в неспокойной поверхности бесчисленные дрожащие блики синего сияния. Теперь световые волны бежали не только по потолку и воде, но и по всему вокруг, включая нас самих.

Не привставая, я потянулся к довольно низко свисавшими грибам-пуховикам, но гном успел схватить меня за рукав.

— Ты что? Не трогай!

— Почему? Разве они не сгодятся на гарнир к мясу? — удивился я. Запрет оказался поистине неожиданным. Те же халфлинги, ближайшие родственники гномов, почитают грибы за высший деликатес и, к примеру, охотятся на трюфели с поросятами, загонной облавой, не давая мускулистому грибу удирать по норам. А эти грибы даже двигаться не умеют, сидят, где выросли… Чего их бояться?

Тем не менее ответ местного уроженца, вроде обязанного разбираться в съедобности здешнего троецарствия Жизни, отличался редкой категоричностью:

— Грибы не едят. Вообще. Никакие.

Утверждение это было столь же спорным, сколь и уверенным.

— А как же хавчики? — нашел я, как показалось, абсолютно неуязвимое опровержение. — Они ведь шли пастись на грибницу.

— Хавчики вообще все едят. Им не вредно, — аргумент гнома оказался еще более непробиваем.

Незримым светом или отравой это вроде не объяснишь — они в хавчиках должны бы только накапливаться, особенно в костях и требухе… Разве что речь про отраву, которая страшна лишь для разумных? Дурманного свойства, вроде тех грибов, которые используют для выхода из тела цизальтинские шаманы или тесайрские хранители духа Мага-Императора. Вот она как раз при действии распадается быстро и бесследно.

Тогда все ясно. При своем навязчивом стремлении к порядку и чистоте разума, которое видно даже по моему задрипанному инсургенту, гномы должны на дух не переносить всякие средства для отвала башки. Изменение сознания крайне плохо влияет на порядок и дисциплину.

Словно услышав мою последнюю мысль и восприняв ее как напоминание о том, что все следует доводить до конца, подгорный подросток, дисциплинированный при всей противозаконности своего текущего положения, вскочил и заметался, собираясь в дальнейший путь. Что характерно, увесистую тушку он опять кинул мне — тащи, дескать.

А что, я не против. Собственный обед рук не оттянет. Вот только поскорей бы добраться до места, где его можно приготовить и употребить, иначе по дороге сырьем сжую эту скотину!

Инсургент уже юркнул в очередной ход, ведущий вверх столь круто, что пришлось перекинуть хавчика за спину и лезть по нему, помогая себе свободной рукой. Из-под ног гнома мне в физиономию летели мелкие камешки и песок, что тоже не добавляло удобства передвижению. Света почти не было, лишь тонкие полоски зеленого мха тускло сияли по сторонам.

В общем, этот отрезок пути оказался самым поганым. Стрясись на нем очередной землезмей или еще какой подгорный гад, было мало шансов уйти без членовредительства. Однако Судьба миловала, и после почти бесконечного восползания по чуть ли не полуотвесному ходу мы выбрались к очередному обустроенному гномами тоннелю. Сейчас даже страх перед патрулями Гебирсвахе не заставил бы меня уйти с относительно ровной поверхности его щебенчатой мостовой.

Но оказалось, что уходить никуда и не надо. Требовалось как раз пройти по гостоннелю почти полмили, не напоровшись на некстати помянутые патрули. Причем среди прочего нам предстоял участок без боковых ходов, на котором нельзя будет укрыться. Там хоть в щебень зарывайся…

После утомительного карабканья первая пара сотен ярдов показалась мне отдыхом. Но дальше начался настоящий кошмар — сначала я еще худо-бедно сдерживал желание постоянно вертеть головой, высматривая, не подбирается ли сзади патруль, а потом перестал ему сопротивляться. Скоро шею заломило, как у пилота воздушной лодки над дельтой Анара, каждый миг ждущего атаки тесайрских перехватчиков.

Сначала инсургент с явной иронией поглядывал на мою нервотрепку сквозь запыленные стекла очков, но скоро и сам начал то и дело озираться по сторонам. Пройдя две трети пути, он вдруг без предупреждения потянул меня за рукав в какую-то не слишком приветливо выглядящую щель в стене. Пришлось последовать за ним, напоследок особенно истово оглянувшись в поисках причины, заставившей гнома столь спешно искать укрытия.

Внутри расселина оказалась куда удобнее, чем снаружи. Узким и неудобным был только вход, а в паре шагов за ним становилось вполне просторно. Даже нашлось куда присесть без риска нанести штанам непоправимый урон. Да и скинуть увесистую тушку хавчика с занемевшего плеча оказалось на редкость приятно. Забившись в пещерку еще дальше меня, инсургент тоже с явственным облегчением плюхнулся на камень.

— Надо дождаться патруля, — тихонько пояснил он. — Если пропустим его мимо, можно не бояться, что накроют на участке без ходов.

Мысль прозвучала на редкость здраво, словно высказал ее совсем не тот, кто еще вчера предлагал вырастить армию повстанцев на пустом месте. Вообще, похоже, реалистичность планов у моего спутника ощутимо растет с уменьшением сроков их реализации. Если, конечно, остается время на построение этих самых планов — с принятием моментальных решений все едва ли не хуже, чем с наметками на отдаленное будущее.

Ждать и догонять вообще распоследнее дело, а в не особо просторной сыроватой пещерке — тем более. Сидеть в напряженной тишине, сдерживая дыхание и пялясь на вход, опротивело довольно быстро. К тому же от входа нас отделяло ярдов пять, а голоса в стоячем воздухе среди замшелых стен, казалось, сходили на нет, не успев преодолеть и четверти этого расстояния.

— Скорей бы уже… — первым не выдержал гном, тихонько завозившись на своем месте.

— Ага… — с этим нельзя было не согласиться. — Надоело сидеть без толку.

От холода и желания размяться я зябко передернул плечами. На ходу промозглость пещер донимала не до такой степени, а тут хоть на месте пляши. Однако въедливый инсургент понял мое шевеление совсем иначе.

— Что ежишься? Горы страху нагнали? — очки его ехидно блеснули в полутьме.

Мох здесь почти совсем не давал света, что делало убежище особенно привлекательным, и в то же время еще более мрачным. Темнота, подступающая из всех углов, заставляла вспомнить о сотнях длинных тонн камня над головой, отделяющих от света и свободы передвижения. Наверное, именно от этой тяжести и ответ мой вышел тяжеловесным и рубленым, как камень.

— Страх идет не извне, а изнутри. Не знает страха тот, кто не знает себя.

— Тут не поспоришь, — гном вздохнул, соглашаясь, и вдруг обернул разговор совсем непонятной стороной: — Заабе Мудрая это точно сказала. А ты откуда знаешь ее псалмы, контрабандист?

Уж чего-чего, но никаких псалмов я отродясь не знал. Ни наших, посвященных Победившим Богам, ни тем более местных. А заодно, для полного комплекта, еще и не имел никакого представления об этой их Премудрой Жабе. О чем и сообщил подгорному жителю в наиболее скупых и кратких выражениях.

На это заявление инсургент среагировал просто и незамысловато — согнулся пополам и рухнул со своего камня, давясь и всхлипывая от безмолвного хохота. Мне оставалось лишь гадать, что из сказанного послужило причиной столь нездорового веселья.

Но терялся в догадках я недолго, потому что в створе входа внезапно мелькнуло знакомое пятно света переносной шахтной гнилушки. По старой фронтовой привычке я сначала ссыпался с булыжника, на котором сидел, и залег за ним, пряча голову. Затем, спустя долю секунды, на ощупь протянул руку к затылку подгорного подростка, все еще трясущегося от смеха, и что есть силы вдавил его носом в мох, почти беззвучно полупрорычав, полупрошипев: «Гебирсвахе!!!»

К чести гнома, он практически мгновенно утих и перестал шевелиться. На внешний взгляд мы оба стали неотличимы от камней, усеивающих пол пещеры. Оставалось лишь надеяться, что взгляда этого не последует. В конце концов, зачем патрулю подгорной стражи заглядывать в каждую щель по сторонам дороги?

Меж тем мелькание света от гнилушек в тоннеле сделалось более частым. Соплеменники моего спутника приближались быстро и немо, грозно ступая по гравию дорожного полотна. Вот первый огонек фонаря проплыл через проем входа в пещеру, делая сумрак внутри еще непрогляднее, вот второй…

Третий светильник, укрепленный на шлеме гебирвахсмана, остановился и развернулся в нашу сторону никелированной чашкой отражателя. Повинуясь то ли незримому мановению командирской перчатки, то ли собственной интуиции, стражник бегло осматривал внутренность последнего убежища перед долгим путем через участок без укрытий.

Дышать я прекратил столь основательно, что очередная многоножка, проползавшая во мху перед лицом, решила на пробу сунуть голову мне в ноздрю, однако весьма своевременно поняла, что ни к чему хорошему этот путь не приведет, и поползла своей дорогой. А то уж не знаю, как обошлось бы… Мекан учит терпежу до края, но тут уже и был тот самый край — тварь вполне могла оказаться ядовитой.

Покуда я, замерев, претерпевал нашествие кивсяка, патрульный вполне удовлетворился результатами осмотра и отпрянул назад, крикнув своим: «Чисто!» Из чего следовало, что он сунулся проверять наш отнорок не из-за личной блажи. Еще пара таких же криков от щелей по ту сторону лишь подтвердила мое предположение.

Провалявшись на всякий случай еще пару минут после того, как затих последний звук, мы с гномом осторожно завозились и приподнялись из сырого мха. Отряхиваясь и приводя себя в порядок, оба пытались производить как можно меньше шума, что оказалось довольно затруднительно. В темноте было не видно, сколько всякой дряни налипло на одежду, но на лице она ощущалась вполне осязаемо. Мне-то ничего, утерся рукавом и все, а вот инсургенту пришлось всерьез выцарапывать мусор из шерстки.

— Угораздило же… — сердито пробормотал он, протирая очки. — На будущее наука — в ближние щели тут не лезть!

Я лишь мрачно кивнул в ответ на данный вывод.

Первым наружу выглянул я сам, в любой момент готовый опять прикинуться камнем покрупнее. Понятное дело, Гебирсвахе давно уже и след простыл. Немного увереннее я отлепился от стены и сделал шаг к центральной перегородке.

Следом, чуть не толкнув меня в спину, из неудобного лаза выполз гном и как ни в чем не бывало направился туда, откуда пришел патруль. Лишь полуобернулся, глянув на меня через плечо, чтобы проверить, не отстал ли, и снова зашагал дальше. Оставалось следовать за ним, снова взвалив на плечо все тяжелеющую тушку хавчика. Оглядываться не было решительно никакого желания, несмотря на все требования безопасности.

Однако ни на недолгом остатке пути по гостоннелю, ни при куда более долгом и утомительном подъеме по очередному его ответвлению осмотрительность более не понадобилась. До самого конца дороги нам больше не попалось ни одной из уже знакомых или еще неизвестных опасностей Подгорья.

Финал путешествия наступил не то чтобы совсем неожиданно, но как-то на редкость обыденно и просто. Наклонный пол пещеры более-менее выровнялся, сделавшись совсем пологим, свет мха и лишайника сошел на нет, заставив опять вытащить и разбудить жука-фонарника. В его сиянии отсветы солнца, с трудом пробивающиеся от устья пещеры, оказались совсем незаметны, так что когда инсургент попросту со всего маху уселся на очередной булыжник, я чуть не налетел на него. Первые полдюжины секунд причина хоть и долгожданного, но столь внезапного привала оставалась непонятна, а затем гном пробурчал:

— Давай сюда хавчика! Потрошить будем.

С немалым облегчением я проделал и то, и другое, не замечая, как без сомнения повинуюсь словам своего обычно непутевого проводника. Впрочем, день изматывающей беготни по подземельям отбил всякое желание тратить лишние силы на очередные перепроверки и подначки. Так что и следующее пожелание гнома тоже осталось принять к сведению и исполнять.

— Сходи наружу, наломай дров, а? — к счастью, на сей раз его интонация была не требовательной, а скорее заискивающей.

Дров наломать — это я всегда готов. Мало что умею лучше, вся жизнь тому примером. Так что и сейчас справлюсь. Надеюсь, исключительно в буквальном смысле слова…

После всего сегодняшнего было страшновато даже выглянуть наружу, в привычный и желанный мир земной поверхности. Хотя умом я и понимал, что уж там-то меня не может караулить никакая неведомая опасность из тех, на которые Подгорье оказалось столь обильно.

На первый осторожный взгляд вовне нашего нового пристанища никаких дров не обнаружилось. Каменистый голый откос тянулся вниз на полсотни ярдов до обрыва, за которым виднелись зубцы расположенных снизу скал, а далее расстилалось поросшее тайгой западное подножие Альт. Даже при наличии удобного спуска топать вниз за хворостом было определенно далековато. Оставалось надеяться, что дрова найдутся выше.

В каком-то роде так оно и оказалось. По крайней мере в смысле тех, что можно наломать. Стоило мне шагнуть из пещеры под гаснущий свет солнца, заходящего далеко на западе, как в стороне чуть выше по склону мелькнула череда косых теней, а уши резанул полукрик-полухрип. Заметив движение, тени разом повернули и кинулись на него.

Вот тебе и знакомый мир земной поверхности! Вопреки всем моим рассуждениям, снаружи меня все-таки караулили. Но не гномы, пуще всякого стыда избегавшие покидать привычные пещеры, и не люди из жутковатых племен, населяющих Высокие Альты. Среди нападавших вообще не было ни одного разумного существа. Равно как и живого.

Здесь, близ горных вершин, слишком низких для того, чтобы скрыться под ледниками, ветер был достаточно силен для опоры крыльям давешних летучих мертвяков, а холодный и сухой воздух не позволял гнить их иссохшим телам. Не знаю уж, та ли это была стая, что повстречалась моему флайботу в сердце бури, или другая, но не опознать природу тварей было никак нельзя. Если это были те же самые, то насолил я им порядочно, а если другие — ума и миролюбия крылатые умертвия демонстрировали ничуть не больше, чем в прошлый раз.

Пригнувшись, я пропустил над собой череду щелкающих впустую когтей, челюстей и клювов, ненароком вдохнув тянувшуюся за летучими зомби волну затхлой вони. Чуть не закашлялся, выдернул из ножен саперный тесак, очень кстати прихваченный для рубки дров, и приготовился к следующей атаке.

Ждать ее пришлось чуть не полминуты, да и навалиться всей стаей умертвия уже не сумели. Более тяжелые и прогнившие дольше ловили восходящий поток над прогретым склоном, необходимый для нового захода, так что сначала пожаловали твари помельче и посубтильнее.

Первым до меня добрался совсем уже иссохший некрупный дактиль, с почти облезшей с черепа и зубатых челюстей кожей, но еще крепкими перепонками крыльев шестифутового размаха. Разевая пасть, он прямо на вираже повернул голову набок, примериваясь одним махом сорвать мою голову с плеч.

Удар тесака навстречу с доворотом, пришедшийся как раз меж челюстей, распахал тварь надвое от глотки до хвоста, заставив ее облететь меня сразу с двух сторон. Не сознавая произошедшего, две половинки дактиля почти секунду пытались продолжить полет по отдельности, но вскоре закувыркались по камням, с сухим треском ломая иссохшие кости и теряя лоскутья шкуры.

На следующих кандидатов для разделки это оказало неожиданно благотворное действие. Уже вышедшие на боевой курс пара грифов и мелкий дракончик стремительно отвернули в разные стороны, расходясь веером, как тесайрские штурмовики от счетверенного колесного стреломета, а прочие твари просто сделали вид, что летят куда-то по своим делам. Неожиданное благоразумие для мертвяков. Видимо, здесь, на вершинах Альтийских гор, неупокоенное зверюги ценили свою послежизнь больше, чем их ходячие собратья на равнине. Променять небо на небытие не хотелось даже этим тварям, и при жизни-то неполноразумным. Скоро они и вовсе скрылись из виду, перевалив через хребет.

Из любопытства я спустился по склону чуть ниже, чтобы рассмотреть останки самого быстрого и самого глупого из нападавших. Полотнища крыльев еще вяло трепыхались, заставляя изломанные трубки костей с глухим стрекотом колотиться о сломившие их камни, половинки хвоста извивались между валунами.

В отличие от более везучих собратьев, от этого умертвия уже вообще не пахло, словно небеса подвергли его плоть тщательной выделке не хуже, чем в дубильном чане. И тогда, повинуясь внезапно пришедшей в голову идее, я собрал наиболее крупные куски трухлявого трупа и оттащил в пещеру.

— Как там насчет хвороста? — наученный горьким опытом, гном без меня и не пытался приступить к разведению огня в своей жаровне.

— Вот тебе дрова, — я вывалил свою добычу и кратко пояснил: — Сами прилетели.

— А, эти… — инсургент близоруко прищурился на ворох иссохших перепонок. — Маловато, конечно, но они очень уж осторожные… И все равно годится только первая пара-тройка, остальные будут вонять.

Происхождение все еще мелко дрожащей и подергивающейся растопки никак на него не подействовало, словно под горой искони принято и в порядке вещей топить сушеными мертвяками. Сам же всезнайка за срок моего отсутствия, показавшийся мне довольно долгим, даже не успел толком выпотрошить хавчика.

Справиться с этой задачей он не сумел и за то время, которое я потратил на разжигание самого странного костра в своей жизни. Даже не потому, что иссохшие до бумажной сухости перепонки охотно занимались пламенем, а оттого, что эти странные дрова норовили раздувать сами себя.

Заканчивать возню со шкуркой и внутренностями пришлось мне самому, а руки оттирать песком за нехваткой воды и полным отсутствием мыла. Тщательно отряхнув ладони о полы брезентового пончо, я более-менее удовлетворился результатом. В Мекане и хуже бывало, а от грязи не болели и без всякой магии.

Гному же было хорошо и без этих предосторожностей. Даже порезавшись коротеньким ножичком, употребленным для разделки, он лишь ойкнул, высосал кровь, сплюнул и продолжил возиться с тушкой, лишь беспечно пожав плечами на мое опасение заразы. Видно, устойчивость подгорного народа распространялась не только на незримый свет и разлитую в воздухе отраву…

Наконец выпотрошенный хавчик, натертый солью и какими-то неизвестными мне пряностями, занял место над костерком на вертеле из проволочного тросика, натянутого между двумя каменными зубцами стен. Пока он готовился, как раз настало время впервые за день нормально передохнуть, а заодно обдумать план дальнейших действий.

Проворачивая истекающую жиром тушку при помощи все того же саперного тесака, я обратился к инсургенту, который вконец разомлел и, похоже, наладился подремать прямо сидя:

— Ладно, поесть-попить нашли, ночевку поудобнее тоже… А дальше что? Так и будем до самой старости перебираться от колодца к колодцу, от бивака к биваку?!

— А… Что? — вскинулся гном, действительно успевший закемарить, но, осознав вопрос, возмутился: — Нет, конечно!

Собираясь с мыслями, он завозился на своем месте, распрямил спину и снял очки, тщательно протирая стекла, посверкивающие в отблесках огня. Откуда в хозяйстве у не слишком опрятного инсургента взялась чистая тряпица для этой цели, я понятия не имел.

Наконец с очками и размышлениями было покончено, и куда более спокойным уверенным голосом малолетний политик выдал программу действий на будущее:

— Мне надо будет отправить несколько писем. Стратегия дальнейшего поведения определится тем, как именно отреагируют адресаты. Если нам согласятся помочь, то найдутся и средства, и убежище.

От казенщины, до предела неуместной здесь, в дикой пещере, продуваемой всеми сквозняками, у костра из останков летучего умертвия, у меня чуть уши в трубку не свернулись. Подозрения, зашевелившиеся при встрече с патрулем Гебирсвахе, подтвердились самым определенным образом. Не из простых мой спутник, ох, не из простых…

— Тогда я смогу начать свою игру… путь обратно. А ты получишь деньги для ремонта воздушной лодки, — меж тем продолжал гном свои построения, лишь под конец вспомнив о моем присутствии, и не преминул уточнить: — За содействие в трудное время.

Ну спасибо, господин хороший, что нашу малость не забываете. Значит, мне тоже причитается кое-что за уже заметные и еще только предстоящие заботы по утиранию сопливого носа вашей милости. Хорошо хоть не за подтирание мохнатой задницы!!! Откуда я взял, что она мохнатая, не знаю, но со злости может настигнуть и не такое прозрение.

Успокоиться, чтобы слушать далее, оказалось трудновато — за годы собственного властительства я отвык слышать барственные интонации. Загордился выше всяких чинов, а в нынешнем положении заноситься нечего. Сначала хорошо бы выбраться…

Вообще-то по сравнению с вчерашними планами во всем этом монологе кое-что, несомненно, изменилось к лучшему. Сегодня, по крайней мере, уже не шла речь о самопроизвольно возникающей армии сторонников, набранных методами из сказок сестер Грипп. Реалистичность замыслов инсургента заметно повысилась, а у меня свалился с души один из многочисленных камней, наваленных чуть ли не выше недалеких отсюда вершин альтийских гор.

— А до тех пор все именно так и будет, как ты сказал, — подвел неутешительный итог мой спутник. — Смена ночевок, колодцев, путей следования…

— Понятно, — дальнейшее перечисление предосторожностей никак не меняло сути, зато за время обсуждения перед нами успела встать куда более насущная задача. — Давай уже хавчика делить, а то сгорит или пересохнет!

Словно только этого и дожидаясь, гном попробовал голой рукой ухватить отлично прожарившуюся тушку за одну из ножек, торопясь урвать кус посочнее. Само собой, в результате он только обжег уже пострадавший сегодня палец и закопошился, выискивая среди своих одежек лоскут, годный в качестве прихватки.

Не располагая таким разнообразием одежды, я использовал как столовый прибор плоскогубцы от универсального инструмента, всегда обретающегося у меня по карманам. Зато отсекать саперным тесаком первую из двух положенных мне четвертей тушки оказалось не слишком удобно. Коротенький ножичек бестолкового инсургента здесь оказался намного сноровистее, так что за еду мы принялись одновременно.

После этого стало уже невозможно отвлекаться на разговоры и взаимные обиды. Хавчик оказался на редкость вкусен, причем отнюдь не потому, что я ел впервые чуть ли не за пару дней. Вот только на курицу, как обычно говорят о любом незнакомом мясе, он ничуть не походил, скорее уж на утку — как минимум своей исключительной жирностью. Как только ему удается наедать такие жиры на здешних жуках-червяках да лишайниках… Впрочем, плоскогубцам лишняя смазка не помешает, а каким способом можно отчистить сальные руки при недостатке воды, я уже выучил. Скорее удручало отсутствие хлеба или гарнира, заставлявшее запивать каждый кусок слегка пересоленного мяса глотком из бурдюка. Такими темпами хватило бы питья на утро…

При отсутствии горячительных напитков и после пары суток голодовки обильная еда опьяняет и вгоняет в сон не хуже хорошей стопки чистого спирта. Снаружи, с открытого пространства, уже давно не долетало ни единого отблеска солнца, закатившегося больше часа назад. Костер тоже почти прогорел, и пропитанные жиром кости хавчика, опавшие с тросика, смогли лишь ненадолго продлить его затихающее мерцание. Сам тросик, кстати, надо бы смотать, чтоб не перегорел напоследок.

Однако, сделав это перед тем, как лечь на расстеленном запасном чехле флайбота, я успел пожалеть о своей расторопности. Растяжка была символической границей, делившей пещеру надвое, на мою и гномскую половину.

Вот этой-то защиты я и лишил себя, дав малолетнему инсургенту возможность возобновить свои попытки поближе подобраться на ночь — вплоть до получения им повторной затрещины. Похоже, это уже превращалось у нас в некий ритуал отхода ко сну, своеобразную разновидность «ночного колпака» — так лавочники в Анариссе называют последнюю за день рюмку джина. Или шнапса. Как раз альтийского…

Эта мысль оказалась последней перед тем, как я провалился в сон.

Снаружи в грот просачивался сероватый утренний свет и ощутимо тянуло холодом, но не это раздражало больше всего. Куда неприятнее оказалось просыпаться от редкостно навязчивого, тонкого скрипа пера по бумаге. Гном успел продрать глаза намного раньше и даже при столь скудном освещении приступил к обещанному с вечера написанию писем. Отчего-то я думал, что это он выразился фигурально, но, как оказалось, вполне конкретным образом.

Где он только найдет тут почтовое отделение, спрашивается?! Хотя, припоминая вчерашний колодец, можно предположить, что за тысячелетия обустройства пещер подгорный народ способен и не такого понастроить. От почты и ямских станций до закусочных с общественными туалетами на каждом шагу. Особенно полезны были бы сейчас последние…

Вернувшись с утреннего холодка, я застал инсургента все за тем же занятием. То ли число возможных сторонников превосходило все мыслимые пределы, то ли ниже достоинства было обратиться к каждому из них менее чем на пяти страницах. Причем то, что страницы были на редкость мелкие, пара на пару дюймов, дела не меняло. С терпением, редким для столь юного создания, гном исписывал каждый клочок чуть ли не папиросной бумаги десятками строчек поистине бисерного почерка. Готовые послания он сворачивал в крохотные трубочки, которые затем засовывал в небольшие, с половину карандаша, медные пеналы с болтающимися у горловин колечками. Уже полдюжины пеналов, закупоренных притертыми пробками, лежали рядком на плоском камне справа, и еще три штуки ожидали начинки, зияя пустотой.

Стало быть, можно расслабиться еще на полчасика, а затем уже спокойно собираться. Покуда не будут закончены бумажные дела, инсургент с места не двинется — или я ничего не понимаю в беззаконии. Не в том, которое от пустого брюха или ради выгоды, а в том, которое от слишком умной головы. Тот же Ван Хроге, который превратил дикий бунт Суганихи Кровавого в идейную резню, тоже был здоров писать — накатал столько трудов, что хватило всем последователям вплоть до самого Мага-Императора Теса Вечного. Да и поныне хлесткие фразы из писаний озверевшего сутяги всплывают в выступлениях уличных политиков, включая недоброй памяти Ренни Нохлиса. Всего-то разницы между морталистами и прочими хрогистами, что последние хотят уравнять всех при жизни, а первые — в посмертии.

И нельзя не заметить, что этим последователи Мертвовода показывают большую реалистичность, так как ни одно живое существо, наделенное разумом, не желает по своей воле быть уравненным с прочими. Равные права и стартовые возможности — это одно, а всеобщая уравниловка под не тобой заданный минимум — совсем другое. И совсем уж третье — то, что какое бы равенство ни было заявлено, в реальности соблюдать его никто не стремится.

На миг я захотел втихую придушить своего попутчика, пока от его писаний не произошло хотя бы самого малого и справедливого кровопролития… а потом расслабился. Чего бы ни творил промеж себя подгорный народ, это не касается ни его исконных недоброжелателей эльфов, ни лично меня в качестве их единственного представителя в здешних лабиринтах. Кто бы кого и по какому поводу тут у них ни резал, не мое дело как сокрушаться, так и злорадствовать. Моя задача — выбраться отсюда, так что любые действия — только в пределах самообороны. И покрепче держаться за подаренного Судьбой спутника, ибо еще неизвестно, насколько терпимы и склонны к подозрительности те, кто почище и менее замешан во всяких непотребствах.

Пока я предавался бесполезным размышлениям, гном завершил возню с бумагами и запаковал все письма, дополнительно залив стык у крышки каждого пенала то ли смолой, то ли жидким каучуком. Явно вместо сургучной печати — для нее нужен огонь, а после прошлого горького опыта гном явно не имел желания лишний раз возиться с горелкой. Да и дрова поутру тоже не летали из-за холода и сырости, мелкая морось по определению вредна крылатым мертвякам. Вон, капли воды на моем брезентовом пончо до сих пор не высохли…

Словно только что заметив, инсургент близоруко оглядел меня сквозь грязноватые очки и невинно поинтересовался:

— Что, снаружи ветер?

— Нет, дождь, — отозвался я и только тогда сообразил, что попался на вывернутый наизнанку старый анекдот про второго уарса Хтангского.

Пожалуй, надо бы и каждое утро тоже начинать с затрещины. Чисто в профилактических целях, чтоб не забывал, кто здесь старший. Удержало меня лишь то, что в этот момент малолетний шутник как раз закрывал чернильницу, собирая письменный прибор. Чернила — не вода и не жир, сами не пропадут, высохнув, да и песком их не ототрешь.

— Ну что, выходим? — мое сердитое замешательство дало возможность гному, закончившему сборы, опять перехватить инициативу. Оставалось лишь мрачно кивнуть, отправляясь навстречу новому колодцу, новой ночевке, новым опасностям на обе наших дурных башки… А также навстречу подгорной почтовой службе, как бы она ни выглядела и где бы ни находилась. Любопытство по этому поводу заставляло забыть даже раздражение от неуместной шутки.

Однако вместо поисков письмоносных станций или хотя бы ящиков, куда опускают депеши, инсургент принялся за совершенно иное занятие. Как только мы спустились на уровень правительственных тоннелей, он присел на перегораживающий брус первого же из них и принялся со всей силы дуть в латунные трубки почтовых пеналов.

И добро бы при этом прозвучала хоть одна нота! Но сколько ни надувал щеки горе-флейтист, сколько ни таращил глаза, так ничего услышать и не удалось. Лишь руке передалась неприятная дрожь от металлической оковки каменного парапета, на которую я оперся, ожидая, когда инсургенту наскучат его никчемные попытки. По какому признаку стало ясно, что звук от усилий гнома все-таки был, просто неслышимый, вроде писка меканских летучих хомяков или собачьего свистка.

Не ждет же он, что почтальоны набегут на его свист? Не самый лучший вариант развития событий, особенно припоминая нелегальное положение малолетнего главы потенциального заговора…

Свист прекратился так же внезапно, как и начался. После чего гном резко вскочил и столь же внезапно обратился ко мне:

— Сейчас пойдем в Зал Миллиона Бликов. В это время года там никого нет, до коронных праздников еще шесть недель.

И то хорошо. Только нам-то туда зачем? Ховаться до следующих праздников?!

— Мне надо собрать средства для борьбы, — ответил инсургент, неожиданно сделавшийся весьма практичным, на мой вопрос, невысказанный, но явно отразившийся на лице. Но все равно я не смог понять, какое отношение к этим средствам имеет зал для празднеств, пустующий в межсезонье. Может, мой попутчик прячет там заначку? Или собирается ободрать мишуру со стен на продажу? В последнем случае мне явно опять придется тащить на своем горбу всю эту добычу!

Однако потенциального грабителя заботило отнюдь не мое недопонимание, а куда более важные обстоятельства:

— Охрана на главном входе там серьезная, две полных серебряных руки, и еще заклятий наставлено. Так что придется идти коронной штольней к Светлой Дудке, где все закрыто на механику и только один доверенный смотритель, — деловито перечислил гном подробности предстоящего рейда.

— Который очень вовремя отвернется и даст себя пришибить? — поинтересовался я. — Или просто все время лакает пиво, а потом бегает, э-э, за скалу?

— Да… То есть нет. В смысле, пива он вообще не пьет, и службу несет добросовестно, но вот отвернуться может. Если уговорить. Может, вообще разойдемся без урона…

Особой уверенности в писклявом голосе инсургента не наблюдалось. Хотя «без урона» было бы самым желательным выходом. На редкость не хотелось запалиться по глупости из-за какого-то смутно доходного посещения местной разновидности Приснодневного гульбища.

Путь к пункту назначения, по большей части ведущий под уклон, не имел никаких особых примет в сравнении с виденными ранее тоннелями и переходами. Разве что отличался особой извилистостью и заброшенностью, не уступавшей внешним пещерам. Было очевидно, что гном старательно выбирает маршрут так, чтобы свести к минимуму возможность встречи с кем бы то ни было. Само по себе это было неплохо и подчеркивало серьезность его намерений, но тем не менее добавляло проблем. В населенном сердце Подгорья было трудновато избегать встреч с его обитателями — то и дело откуда-нибудь доносилось эхо голосов, каждый раз заставлявшее нас обоих надолго вжиматься в стены.

После каждого такого чудом не стрясшегося столкновения траектория нашего передвижения по пещерам явно усложнялась. Было уже в принципе невозможно предположить, сколько еще потребуется бить таким образом ноги о щебень и булыжники, устилавщие пол. Поэтому, когда мой спутник остановился перед неприметной нишей в стене очередного пустынного и скудно освещенного коридора, я смог лишь тупо затормозить следом, стараясь не сшибить его с ног.

Возня, устроенная в нише малолетним инсургентом, более всего походила на одновременный поиск пьяницей ключей по всем карманам, а замочной скважины — по всей подворотне. На удивление, в итоге то, что извлек гном из бесчисленых складок своего одеяния, именно ключом и оказалось. Не слишком привычного вида, он скорее напоминал самодельные фермерские рычаги для примитивных запоров против зверья, но был сделан из темного, грубо кованного металла. По полному отсутствию декора и изящества исполнения стало ясно, что работа древняя, еще до Войны Сил.

Сыскалась и замочная скважина в глухой с виду боковой стене, хотя сам я не обнаружил бы ее, даже глядя в упор. После чего ключ оказал на преграду совершенно непредсказуемое действие — никакой двери не появилось, просто вся дальняя сторона ниши откатилась в сторону. В образовавшуюся щель пришлось протискиваться как можно быстрее, поскольку принципом своего действия открывающий механизм более всего напоминал маятник.

По ту сторону оказалось столь же безлюдно, но на порядок более прибрано, световые полосы на стенах ухожены, а пол засыпан мягким песком. Словно зашли с улицы в прихожую крупной сельской усадьбы. Однако при всем том здесь было на порядок тише и безопаснее, каким-то образом чувствовалось, что места не столь проходные, как во внешних тоннелях. Более всего местность напоминала платный тракт между Анариссом и Токкуром, обустроенный богатыми купцами для срочных перевозок.

— Это Коронные Тропы, — торжественно объявил подгорный житель, почуяв мое замешательство. — По ним не всякому можно ходить… А из людей так и вовсе!

— Так я тут не первый? — поддел я напыщенного маломерка.

— Не… Даже не в первой дюжине, — инсургент воспринял подначку совершенно всерьез. — Во второй уже.

— Так что ж теперь, не гордиться? — продолжил я игру в надежде, что до него-таки дойдет.

— Отчего же? — пробить гнома оказалось невозможно. — Гордись!

Что я еще мог, кроме как в очередной раз молча кивнуть? Он же это на полном серьезе. Хорошо хоть, в отличие от тех же купцов, не догадался брать плату за проход, за погляд или, пуще того, за почет…

К сожалению, бесплатно идти по ровной удобной дорожке довелось всего полчаса — до круглого зала-перекрестка с прозрачными светящимися колоннами между каждым из четырех проходов. Тут гном и вознамерился оставить меня, удалившись на переговоры с охранником.

Прямо скажем, это была не лучшая идея — на пересечении двух путей ровно вдвое больше вероятность попасть на глаза кому не надо. Да и занять время изучением устройства местных осветительных шедевров тоже было не с руки. И так все видно — цельные стеклянные трубы диаметром с фут, внутри которых по полдюжины стальных прутов в веревочной оплетке, поросшей тем же светящимся мхом почти чисто желтого колера. Поэтому, выждав минут пять, я осторожно двинулся по коридору, скрывшему малолетнего инсургента.

Я шел, стараясь производить как можно меньше шума, пока не расслышал отголоски разговора, отдающиеся от стен. Из-за многократного отражения звука разобрать слова было нельзя, но тона объяснения явно были повышенные. На каждое тоненько-заискивающее «тю-тю-тю-тю-тю» моего спутника в ответ доносилось мрачное, краткое «бу-бу-бу» его невидимого отсюда собеседника.

Реплики сменяли друг друга все чаще — очевидно, в ход пошли самые крайние средства убеждения. Наконец разговор оборвался на решительно отрицающем «бубу!» долгой, долгой паузой…

Которую пресек глухой удар и пол укрик-полухрип. Нехороший такой, многозначительный, весьма смахивающий на последний.

Проклиная решение отпустить единственного посланного Судьбой проводника и сотоварища, я кинулся вперед, вытаскивая тесак и готовясь к самому худшему. Скоро за поворотом замерцал свет, так что ошибиться и свернуть не туда стало невозможно. С оружием наготове я вылетел на освещенное место…

Инсургент был жив-живехонек и невредим, по крайней мере, на первый взгляд. Чего никак нельзя было сказать о втором гноме, который неподвижно лежал лицом вниз с торчащим из затылка острым стальным жалом. Оказывается, у моего попутчика имелось-таки оружие помимо мелкого хозяйственного ножичка — до поры до времени спрятанный в бесчисленных одежках то ли топорик, то ли кайло, который малолетний заговорщик отнюдь не стремился обнаружить в моем присутствии.

Предосторожность законная, но заставляет слегка иначе смотреть на того, кто делит со мной путь и ночлег. Неизвестно, какие еще сюрпризы найдутся у него в запасе на крайний случай. Может, и страх перед магией, старательно демонстрируемый гномом, окажется не столь велик…

— Он отказался уйти и пригрозил обернуться, — пояснил инсургент извиняющимся тоном, чуть ли не со слезами в голосе. — Иначе было нельзя…

Сразу видно — мал еще, не привык убивать. Чужая смерть не требует оправдания. Особенно когда уже все сделано, и ничего не поправишь. Причем сделано так ловко, что даже рудничная лампа с капризным огоньком в медной сетке не опрокинулась — вон как ровно стоит.

— Ты клевец свой прибери, да карманы ему обшарь, — ободрил я незадачливого, но подающего надежды убийцу.

Тот послушно выдернул острие из затылка трупа, обтер его о войлок нижнего пончо… и, чем-то щелкнув, снял железку с рукоятки. Сунул в поясную обойму рядом с полудюжиной других на любой случай, а рукоятку привесил рядом. Необычная конструкция, и сразу стало ясно, отчего раньше я не смог ее приметить — сейчас, когда части порознь, не враз догадаешься об их назначении.

Обирать мертвеца гном не торопился. Побаивался, что ли — хотя теперь-то уж чего бояться? Разве что…

— Ты чего там о псалмах говорил? Самое время для них, — в мои планы не входило пугать его еще больше, но тут лучше перестраховаться, чем дотянуть до реальных страхов. — Первый мертвец часто встает неупокоенным.

— Это не первый… — инсургент уставился на меня поверх пыльных очковых линз отчаянно виноватыми глазами. — И не последний! Меня никто не должен видеть, только слышать можно… Второй гейс такой!

Только истерики мне тут не хватало! Несообразность оправданий гнома заставила меня выпалить без всякой задней мысли:

— Что, и меня тишком прирежешь, как буду не нужен?

Неожиданно малолетний устранитель всех свидетелей своего внезаконного существования успокоился и расслабился.

— Ты не в счет! — махнул он на меня рукой в драной перчатке без пальцев. — Гейс касается только Любимых детей Матери. А вы, люди, тут вообще ни при чем, сами по себе…

Спасибо и на том, хотя попахивает от такого подхода каким-то смутно ощутимым высокомерием. Не похожим на эльфийское, но тем не менее весьма явно читаемым в таком вот обособлении рода человеческого. Да и себя подгорный народ титулованием не обидел — в Любимые дети самовольно возвел.

Хотя, может, и не так уж самовольно. Если верить преданиям, то, удалившись от мира, Мать скрывается в жарких глубинах Подгорья. Таким образом, гномы на самом деле оказываются ближе прочих к Первофениксу если не духовно, то территориально. А то и взаправду, единственные из всех разумных рас, поддерживают общение хоть с одним из Породителей…

Эти неожиданные соображения отвлекли меня от происходящего. Меж тем инсургент, вняв моему совету, вполголоса читал над мертвецом какую-то из местных молитв, пестревшую упоминаниями Каменной Птицы, внучки ее Заабе Мудрой и еще целой орды загробных мамушек и нянюшек. Все они, по идее, должны были обеспечить покойному столь раздольную потузавесную жизнь, что у того не могло появиться даже мысли о неурочном возвращении в сей бренный мир.

Некоторые из обещанных благ ожидались столь специфического свойства, что вогнали бы в краску даже ГранМадам всея борделей моего родного Анарисса. Другие, напротив, отдавали такой дремучей невинностью, что могли соблазнить только младенца или окончательно впавшего в детство маразматика. Закончилось все, правда, на редкость реалистичным пожеланием не изведать любви хозяйки старшей луны. Называть отродье ненавистных эльфов Лунной Богиней у гнома, понятное дело, язык не повернулся.

Что ж, ему простительно. Сам же я почтил Лунную полным окольным титулованием и сложил охранительный знак из пальцев, едва услышав, как ее поминают. На чем и закончилась отходная служба по дневному сторожу.

Обобрать его карманы инсургент так и не сподобился, в итоге этим пришлось заняться мне самому. Почтенный труд мародера принес неплохую добычу, начиная с давно желанной фляжки для шнапса и заканчивая тем же мелким хозяйственным ножиком. Кроме них, обнаружился бумажник с парой тисненых кожаных банкнот и резной костяной мелочью, а также пухлая расчетная книжка в переплете бурого сафьяна. Ну, при сложившемся раскладе мне это низачем, только лишняя улика к подвисельному делу…

Что интересно, оружия при этом стороже, смотрителе, или кем он там был при жизни, не оказалось. Даже столь несерьезного, как то, которое послужило причиной его гибели. Разборный топор-кайло-мотыга и демоны знают, что еще, у моего попутчика оказался настоящим сюрпризом — не знаю, как и назвать подобную диковинку.

— Бергбейль это, — отозвался на озвученный вопрос малолетний владелец инструмента. — Малый универсальный, без долота. Зато курить его удобнее, рукоять-чубук не такая длинная, как у большого.

Это еще и курят… Воистину гномы созданы для непечатных выражений — при каждом новом знакомстве с порождениями их изворотливого ума хочется выдемониться если не со злости, то от изумления. Все наособицу выделано и приспособлено к своей цели так, что только диву даешься.

Увы, такая обстоятельность имела и оборотную сторону. Ни верхнее замшевое пончо, судя по всему, зажиточного покойника, ни теплые войлочные накидки под ним мне не подошли. Скроенные по росту владельца, человеку они не доходили даже до пояса, так что придется и впредь обходиться брезентовыми самоделками из чехла моего флайбота. Но бросить столь качественные вещи не позволила элементарная жадность, так что одежда заняла место в свертке с принадлежностями для ночевки.

Закончив с выморочным барахлом, я выпрямился, машинально отряхивая руки, и попытался расшевелить спутника, так и застывшего у дальней стены после всех отходных ритуалов.

— Ну что, пошли, что ли! Теперь-то путь свободен?

Ответ гнома поразил своим оптимизмом:

— Свободен, только… Там будет трудно идти. Мы с братом раз полезли, но забоялись и с полдороги повернули обратно, — краска на физиономии, покрытой бархатной шерсткой, проступить не могла, но выражение лица у него было самое смущенное.

Что именно могло заставить сорванцов, выросших в этих пещерах, отступиться от наполовину выполненной проказы, я не мог даже представить, но заранее проникся всей серьезностью ситуации. Еще до того, как разом подобравшийся малец снял с вбитого в стену крюка такие же грубые и массивные ключи, как те, что открыли дорогу к Коронным Тропам. А к моменту, когда эти ключи открыли проход в странную полутьму, я уже ждал от неведомой Светлой Дудки чего угодно… но только не того, чем она оказалась на самом деле.

Переступив порог преддверия тайного хода в их бальный зал, обжитого и ухоженного, как все личные туннели подгорной аристократии, мы оказались на дне абсолютно дикого и неприбранного гигантского колодца. Слегка извилистый, весь в каких-то зазубринах и выбоинах, он тянулся чуть наклонно вверх на целую лигу. Там, в неимоверной выси, его устье сияло нестерпимо белой после пещерного полусвета точкой дневного неба. Не знаю, как насчет звездной россыпи, видимой из «затененной трубы», но этот свет казался неотличимым от острых колких лучей Осевой звезды. Дробясь и рассеиваясь на неровностях стенок, он достигал дна колодца, превращаясь в какое-то странное мерцание, световой туман, мешающий видеть толком. Не последнюю роль в появлении этого марева играла сырость — влага сочилась по камням, собираясь у наших ног в небольшое проточное озерцо, где-то тихонько журчал невидимый отсюда слив.

Вода покрывала все дно исполинского колодца, но ее гладь, мелко дрожащая под капелью, распадалась на бесчисленное количество осколков. Повсюду зеркало подгорных вод рассекали вздымающиеся бивни и шпили самой причудливой формы. Острые, как обломки костей, толщиной от нескольких футов до дюжины ярдов, они теснились чудовищным каменным лесом, полным черных стволов без ветвей… так выглядят джунгли, политые слабым раствором дефера. В световом тумане их сверкающие влагой грани делали зрелище совершенно призрачным.

В отличие от меня, гном не стал тратить время на любование этим мрачным великолепием — выбрался у меня из-за плеча, чуть не столкнув в воду, и полез по уходящему влево карнизу, огибая каменную поросль вдоль стены. Делать нечего — кое-как присмотревшись и привыкнув к смене освещения, я с предельной осторожностью двинулся за ним.

После нескольких шагов стало ясно, что по крайней мере эта часть пути когда-то в незапамятные времена была обустроена подгорными жителями. Невысокие и неровные ступени, шириной где в пару футов, а где в пару-тройку ярдов, были явно обтесаны, а местами сложены из камней поменьше. В стенах через неравные промежутки виднелись массивные кольца, из некоторых свисали обрывки проржавевших цепей.

Рассматривая все это, я не заметил, как по постепенно крутеющей спирали мы поднялись вровень с верхушками скальных бивней. Мерцающие в сыром мареве острия помаячили справа и одно за другим скрылись за краем карниза. Впрочем, отвлекаться на них оказалось попросту некогда, ибо, сделав первый оборот в колодце, наполовину естественная, наполовину рукотворная лестница перестала быть непрерывной. Теперь между ее «ступенями» появились просветы, обрывающиеся все в ту же влажную муть, клубившуюся у дна — где узкие, ладонь не всунешь, а где и в целый фут. Еще толком не мешая подниматься, они уже изрядно нервировали, заставляя сердце сжиматься при каждом прыжке через провал неведомой высоты. Кажется, я начал понимать, что в свое время заставило двух, судя по всему, отъявленных сорванцов отказаться от продолжения замысленного ими.

Как оказалось, этому моему пониманию еще не хватало глубины. Прочувствованности недоставало. Потому что все чаще в качестве ступеней вместо каменных надолб стали выступать металлические балки, вбитые прямо в стену, порядком проржавевшие, а иногда и чуть проседавшие под ногой с леденящим душу скрипом.

От нервного срыва, толкающего понадежнее распластаться на опоре и вцепиться в нее ногтями и зубами, меня спас только совершенно неожиданный привал, когда почти все вышеозначенное оказалось возможно сделать на совершенно законных основаниях. И на прочной основе в виде массивного скального выступа с небольшой нишей, выдолбленной в стене прямо над ним.

Лежа на камне, неожиданно мягком и уютном для тела, занемевшего от непрерывных усилий, можно было отрешиться от глубины, выматывающей нервы, и полюбоваться словно и не приблизившимся дневным светом, столь редким здесь, под горой… Только вот отходняком от напряжения навалилась такая недобрая одурь, что глаза бы мои на этот свет не глядели. Не было сил даже думать о том, чтобы снова ползти, как проклятый, по неверным ступеням над пропастью, затерянной в глубине гор.

Проклятый… Разрази меня демоны мельничной горячки! Надо же как совпало — я как раз нахожусь ниже земли, и уже которые сутки не знаю ни дня, ни ночи. Похоже, проклятие Низкой Клятвы имело в виду не вечных студентов, а самых что ни на есть гномов! Окончательно и бесповоротно. Вот только за что бы мне такое?

Видимо, авансом. Правда, непонятно, откуда здесь, под землей, взяться подходящей пособнице клятвопреступления…

Кстати, а как вообще будет женский род от гномов? От мыша — мышь, от рыса — рысь, от эльфа — эльфь. А от гнома — видимо, гномь?

Я не нашел ничего умнее, чем уточнить непосредственно у имеющегося под рукой представителя подгорной расы разумных, изложив ему ход своих рассуждений, Гном с готовностью подтвердил мою догадку, но уж слишком бурно среагировал на упоминание ненавистного народа даже в его привлекательной женской ипостаси:

— Терпеть не могу эльфей! Ни в каком виде!!!

— Даже в жареном? — категоричность его заявления весьма позабавила меня.

— А в жареном они смолой отдают! Как белки! — не унимался инсургент, взбеленившись не пойми с чего.

— Что, доводилось пробовать? — поддел я в ответ. Вообще-то на всех желающих убедиться никаких эльфов бы не хватило…

— Не-а… — вопрос на мгновение поставил его в тупик. — Но это же всем известно! Из поколения в поколения передается, с самого Изгнания!

— Да ну! — от такого задора спорщика меня пробило на ехидство. — А мне вот пришлось. Правда, не на тот вкус…

— Это как? — не понял тот намека по малолетству.

— В постели, — снизошел я до глубинного. — Женат я на них. Трижды.

— А сколько раз вдовец — два, или все три? — в отличие от жизненного опыта и политической зрелости, с логикой у него было все в порядке. Во всяком случае, с обычной логикой, не имеющей отношения к эльфам любого пола.

— Тьфу на тебя! Еще напророчишь! Ни разу, конечно!!! — в сердцах я махнул рукой на дотошного подростка, но потом отошел и пояснил: — Мои женушки кого хошь переживут. Эльфийский век долог.

— Врешь! — гном хитро сощурил близорукие глаза. — Ты что, эпический герой, чтобы жениться на эльфях? Да еще сразу на трех, словно Султан Хисаха!

Ну-ну. Насчет героя не знаю, как-то не задумывался. А заявить, что я и есть Султан Хисаха, хрен с нами обоими — совсем засмеет…

— Я — Собачий Глаз Пойнтер. И этим все сказано. Для тех, кто понимает, конечно, — прозвучало сие несколько самодовольно, но что уж тут поделаешь. Судя по тому, что инсургент заткнулся, может, он и вправду что-то слышал обо мне. Откуда только?

Однако из факта, что с тяжкой действительности мысли перешли на темы отвлеченные и не лишенные приятности, а там и вовсе на хвастовство, следовало, что отдых таки пошел впрок. Пора было отправляться дальше, пусть и не хотелось до крайности.

— В прошлый раз, с братом, вы отсюда повернули? — спросил я исключительно для того, чтобы еще потянуть время. Заодно выясню, пройдено ли хоть полпути.

— Не, что ты! Мы как добрались до железных ступеней, так сразу и полезли назад, — подгорный обитатель даже набрал силенок, чтобы махнуть рукой. — Эту дудку как выработали, так пятьсот с лишним лет не чинили.

Полученный ответ одновременно обрадовал и насторожил. С одной стороны, половина дороги определенно пройдена. С другой — мы забрались в места, неизвестные самому проводнику. А с третьей, если уж он не рискнул соваться сюда с родным братом, зато со мной полез, как миленький — значит, дело серьезное. И мое место в нем не последнее, ни по обязанностям, ни по уважению.

С таким настроением оказалось куда легче подниматься для следующего штурма полутысячелетней заброшенной выработки. Не то чтобы мандраж совсем ушел, но справляться с ним получалось куда легче. Даже смешно стало — почему я вообще так психую на этой разнесчастной лестнице? В тех же Огрогорах вроде шел по вертикальной стенке без всяких сантиментов…

Вот только там дело было другое. Во-первых, горы, от которых ясно, чего ждать, а не полуистлевшая рукотворная эстакада, которая может простоять еще тысячу лет, а может рухнуть прямо сейчас. Во-вторых, снаряжение там было лучшее, надежное, сам подбирал. И наконец, там меня страховали женушки, у которых если и был недостаток горной сноровки, то перекрывался эльфьей физической силой вдвое против моей. Здесь же нечего и говорить — случись чего, гномский маломерок будет мне в обузу, а уж никак не в помощь.

Но вот чего у малолетнего инсургента было решительно не отнять, так это предусмотрительности. Из-под полы своего пончо он извлек давешний тросик, нимало не пострадавший от использования в качестве вертела, и, обвязавшись одним концом, второй протянул мне:

— Дальше пойдем в связке. На всякий случай.

Я сразу же малость переменил мнение о спутнике и предстоящей части пути — одно к лучшему, другое к худшему. Как раз на то время, пока крепил тросик к самодельной сбруе из страховочных ремней флайбота, заменявшей мне альтинистский обвес. Потому что разница в качестве пути оказалась заметна с первого взгляда.

Выше площадки для отдыха балки, источенные ржавчиной, словно больные зубы гнилью, и нечастые каменные ступени теперь не только были чуть ли не вдвое меньше прежних, так еще и посажены оказались реже. Перешагивать с одной на другую уже не получалось, приходилось перелезать, подсаживая и придерживая друг друга. То и дело мы застывали, прислушиваясь к жалобному скрипу металла или провожая взглядом увесистые хлопья ржавчины, сыплющиеся вниз, во влажное марево.

Сложно было понять, сколько уже мы так ползем, цепляясь то за стылую ржавь, то за осклизлый камень, отпуская и подбирая страховочный тросик. Весь мир сузился до шершавой грубой опоры под руками и ногами, за которой мелькала мутная глубина пропасти. Смотреть в нее очень не хотелось, будто лишний взгляд мог затянуть туда, перевесив все усилия удержаться.

Почему-то казалось, что таким манером мы преодолели по меньшей мере вдвое против предыдущего перехода. Поэтому новая возможность для привала, каменный уступ с такой же нишей, как прошлый, не одного меня заставила расслабиться и потерять осторожность. Завидев ее, гном рванул вперед с удвоенной скоростью, тем более, что перед площадкой стальные ступени были чуть шире и шли почти сплошняком со щелями не больше фута. Добравшись до них, я припустил следом почти не отрываясь.

Это нас и подвело. Самая последняя перед камнем ступень особенно жалобно заскрипела под ногами малолетнего инсургента и вдруг с отчаянным металлическим визгом переломилась пополам. Нелепо взмахнув полами пончо, словно пьяный от перебродивших плодов нетопырь своими перепончатыми крыльями, он невыносимо медленно запрокинулся вправо и исчез из виду.

Время для меня замедлилось, как у рейнджера под заклятием в Боевой Форме. Совершенно внезапно для себя вместо того, чтобы покрепче ухватиться за опору, я прыгнул вперед, уже в полете оттолкнулся от огрызка сломанной ступени, плюхнулся плашмя почти в самый центр площадки и чуть ли не зубами вцепился в нее раньше, чем репшнур натянулся, вышибая из меня дух.

От рывка, стащившего меня чуть ли не на самый край, потемнело в глазах, зато из ушей словно вынули вату, забившую их на эти бесконечные доли секунды. Балка, с которой я так вовремя прыгнул, издала душераздирающий скрежет, вывернулась из своего гнезда и полетела вниз вослед обломку соседней. Но даже этот звук не мог сравниться с истошным поросячьим визгом, который издавал гном, болтающийся где-то подо мной. Замолчать его заставил только донесшийся далеко-далеко снизу сдвоенный звон обломков, долетевших до дна Светлой Дудки.

Вот и слава Судьбе, а то пытаться вытащить дико вопящего инсургента почему-то не получалось. Даже тихонько ойкающего и всхлипывающего тянуть было на редкость трудно, поэтому в попытке облегчить себе работу я решил пристыдить перетрусившего подростка.

— Не стыдно? — пропыхтел я ему, изо всех сил цепляясь за малейшие неровности стены. — Орешь как девка!

— А как еще мне орать? — донеслось из бездонной прорвы вместо очередного всхлипа. — Так и ору, как нам, девкам, свойственно!!!

Ошаление от этого ответа придало мне сил. Когда я уперся ногами в каменные выступы ниши, тянуть веревку оказалось куда легче. Не прошло и полуминуты, как над краем площадки показались мохнатые лапки в перчатках с обрезанными пальцами, а следом и взлохмаченная голова. В свете фонарника блеснули чудом не оброненные очки.

Нелепая гномская фигура перевалилась через край. Еще почти целую минуту мы приходили в себя, тяжело сопя и вяло возясь со спутанным репшнуром.

— Так ты что, и правда… того? — осторожно попробовал я уточнить услышанное, малость отдышавшись.

— Чего «того»? — не заставила себя ждать гномская отповедь. — Сам ты «того»!

— Это… — чувствуя себя последним идиотом, все же не сдался я. — Девка?

— Ну не баба же!!! — раздраженно буркнуло подгорное создание. — Тогда бы все куда легче обошлось. А будь брюхатой, и вовсе не было бы никаких проблем.

Вот те раз! Женщина… То есть того хуже — девчонка. А я с ней всю дорогу как с парнем-малолетком. Да еще косился, зачем на ночевках подбирается под бок, словно эльф, склонный к однополой любви. Гонял, шпынял, разве что строем ходить не заставил. Еще и шуточки мои казарменные… Как только она это вытерпела?

Хотя с гномов станется. Одно слово, нелюдская порода. Может, местные альтийцы и привыкли сходу различать, кто есть кто у подгорных, но у меня доселе не бывало подобного опыта, так что ошибка вполне простительная.

С драконидками и то было легче — они менее схожи с человеком, зато и одежек на них в Хисахе не так много. Совсем почти нет, если честно. Оттого и женственность повадки видна сразу же. А гном… гномственница… то есть гномь… короче, в ее кожаном ворохе не враз заметишь, когда она вообще начинает двигаться, уж больно отстает тяжелое одеяние от щуплого тельца. Чудом было бы не спутать.

— Ты, это, извини, если что не так было, — запоздало попросил я прощения. — Не признал сразу…

— Чего не признал? — до гноми тоже дошло не сразу.

— В каком ты роде… — совсем уже запутался я в словах.

— Ну, про родовитость мою доложить как-то времени не было, — она даже не поняла, о чем речь. Тем большим откровением прозвучало следующее заявление:

— Теперь-то что… Так и так надо представиться по полной форме, раз ты мне спас жизнь, — инсургент, то есть инсургентша набрала воздуху побольше и выдала внушительный перечень имен и званий: — Тнирг уф Треннерот, Младшая Дочь Каменной Птицы, кронфройляйн Подгорья, конунгин-унд-фарерин Безнебесных Стран и прочая, прочая…

В гномской тарабарщине я по-прежнему совершенно не разбирался, но тут хватило самой длины титула, чтобы понять — в немалых чинах девчонка. Всяко не меньше меня, даже с хисахскими и огрскими довесками к перечню. Только что ж она тогда шарится по углам-то от своих, раз вся из себя такая?

Но я не успел задать вслух этот вопрос — дальнейшая тирада пояснила ныне прискорбное положение благородной особы.

— В ритуальном изгнании пред восшествием на престол матери и праматери своя, кронфрау Подгорья…. и прочая-прочая по второму кругу.

Ага, тут еще и престол. То есть гномь у нас принцесса, не меньше. Везет мне на принцесс со странностями. Что Мирей Хтангская, что эта вот… Тнирг Подколодная. То есть Подгорная.

— Поня-атно… — протянул я, осваиваясь с новым положением дел. — Мне-то надо представляться по второму кругу, али как, твое… высочество? — неуверенность в правильном понимании обстановки все-таки проявилась в вопросительной интонации моего обращения. Но гномская наследница только кивнула, подтверждая правильность избранной формы.

— Оно самое, мое. Высочество то есть, — и лишь после того ответила по сути: — Да не парься, Джек Собачий Глаз Пойнтер, тебя и с первого раза невелик труд был запомнить.

И на том спасибо. Мне с ее титулом всяко потруднее будет. Крон… фронт… Кунигунда? Канонерка?! Ладно, освоюсь со временем. Уж очень заковыристо. Только «фарер», «вожак», знакомый по Нохлисову самоименованию, проскочил сходу, хоть и как-то переиначенный — видимо, на женский род.

— В ритуальном изгнании, значит… — продолжал я переваривать новости. Теперь хоть стало ясно, отчего столь родовитое создание шляется в малоприглядном виде по закуткам да закоулкам своих безнебесных стран. Если так положено по местному протоколу передачи власти, то дело самое святое. Вроде как у Хтангских Рыцарей было заведено простоять ночь в бдении над доспехами, отгоняя исчадия Побежденных Богов. И не всякий перестаивал ту ночь — исчадия порой случались весьма серьезные. Сейчас, конечно, должно быть полегче — все-таки на дворе не Война Сил, а новые времена, тихие да спокойные. Отчего бы не простоять ночь, или как еще подобает воздавать дань традициям…

Только тут всяко получается не одна ночь. Со мной вместе гномь уже который день, а судя по потрепанному виду ее высочества в момент встречи, и до меня она провела в этаких странствиях никак не меньше недели. Как-то долговато для ритуального действа, придворный лоск утрачивается. Да и постоянные разговоры о возврате прежнего вооруженным путем… Не вяжется все это с ритуалом. Даже гномским.

На этих размышлениях я надолго завяз. В результате, пользуясь утратой инициативы с моей стороны, кронфройляйн продолжила:

— Конечно, изгнание-то ритуальное. Вот только трудности с возвращением могут быть весьма… реальные.

— Это какие же? — отозвался я вопросом, чтобы подгорная принцесса не ускользнула мыслью в какие-нибудь ей одной ведомые глубины, а сам я не пропустил чего-нибудь важного. Причем спросил максимально расплывчато, не желая обрубить ни одной версии.

— Сестры у меня, — пояснила гномь. — Прямые, косвенные, сторонние…

Н-да… Похоже, гномская генеалогия будет не слабей эльфийской, как по степеням родства, так и по последствиям для передачи владений.

— Что, все в крон… фрон… эти самые метят?! — с непривычки выговорить титул подгорных королев у меня не вышло, как я ни старался. Однако его потенциальная обладательница не обратила на это внимания, будучи занята собственными мыслями.

— Не, только три прямых. Косвенным титул в подол никак не дует, как они ни растопырься! — представив единокровных конкуренток в столь метко обрисованном ею династическом ожидании, Тнирг и сама фыркнула. — А родство по отцовским линиям вообще считается лишь для порядка.

Скажи это кто Инорожденным, вот шуму было бы! С их-то вниманием, предпочтительно оказываемым мужской линии во всех имущественных и генеалогических ситуациях. Пусть временами и чисто номинальной…

— Но эта троица стоит всех остальных двадцати семи, считая сторонних. От них жди любой гадости, что простой, что магической. С детства по любому поводу слышу — Рагн, Тнагн и Кутаг!!!

Да, с именами прочим претенденткам на престол безнебесных стран не повезло куда как больше, чем наследнице первой очереди. Никому не пожелал бы слышать такое с детства, а самих обладательниц данных прозваний могли довести до предполагаемого злодейства уже одни эти неудобьжующиеся звукосочетания. По закону сродства имен и свойств, едва ли не главнейшему в магии!

— Младшие? — подбросил я реплику для разгона. Старшим детям часто в досаду и в тягость меньшие братья-сестры — внимания от родителей им куда больше, а ты лишь отвечай за все проделки… К тому же порядок наследования зависит от возраста, так что конкурентки должны стоять в очереди к трону более низко… Правда, тут я ошибся в предположении.

— Только Кутаг, — помотала головой гномь. — Тнагн неплодна, а Рагн уже два года как провалила свое изгнание. Мать ее и в квест-то пустила только потому, что все равно не было никакого шанса пройти. Она тупая, как поверхност… ой, прости! — гномь смущенно заизвинялась, не договорив оскорбительного сравнения подобных мне с тальком или еще каким обидным минералом.

Я только рукой махнул — мол, привычную манеру разговора враз не переиначишь. Сам временами едва удерживаюсь от «гномов под горой». Лишь то и спасает, что не имею привычки попусту бросаться нецензурщиной.

Этой запинкой полезный разговор как-то не ко времени пресекся, так что мне покуда не светило дальнейшей информации об отношениях в благородном семействе. Перебив саму себя, подгорная — вот же! — принцесса вернулась к самому началу разговора, вернее, к тем моим словам, с которых началось столь внезапное раскрытие ее инкогнито:

— Так чего ты не признал-то? Родовитость — она на роже не написана, чтобы сходу признавать. Тем более у таких, кого раньше вовсе не видал…

Неловкая тема, совсем было оставшаяся в стороне, выплыла напоследок, когда все прочее уже более-менее прояснилось. Я лишь тяжело вздохнул перед тем, как окончательно признаться в своей, э-э, поверхностной непонятливости.

— Нет, я насчет того, что ты это… — опять, как и в первый раз, я запнулся на том же месте. — В общем, девка, а не парень.

— А мне показалось, что ты сразу понял, — хихикнула Тнирг. — Уж очень мягок обхождением, не чета тетушкам и сестрам-пестуньям.

Ничего себе! Стало быть, мой «казарменный колледж» ей еще легок показался по сравнению с этикетом гномских благородных дам? Ну и порядочки тут у них…

Теперь полностью ясно, почему подгорная принцесса столь серьезно относится к угрозе со стороны родных сестер. Если их повседневные повадки жестче моих, отполированных меканским фронтом, то ради трона коронные неудачницы способны пойти на такое, чего я даже представить не смогу!

Лучше уж и не буду. Пока что впереди предостаточно реальных, не надуманных трудностей, ближайшая из которых — наш дальнейший путь. И если с дорогой туда все уже более-менее ясно — ступеней над приютившим нас уступом больше не было, а за нишу над ним я принял устье очередной пещеры, — то способ, которым мы вернемся, требовал срочного уточнения.

— Как мы теперь будем спускаться обратно? — с максимальной озабоченностью поинтересовался я у спутника… то есть спутницы, указуя через край на провал между балками. — Как суслики — в гору ползком, а с горы кувырком?

— Обратно не придется, — обрадовала меня гномь. — Выходов из зала больше, чем входов. Только надо будет его весь пройти…

Ну, зал пройти — не жизнь сполна прожить, с этим управиться всяко полегче, чем лазить по ржавым огрызкам древней лестницы. Тем не менее отцепить страховку от ремней я смог, лишь вслед за Тнирг порядком углубившись в ход, ведущий к цели нашего путешествия. Если совсем честно — лишь тогда, когда проем, ведущий в Светлую Дудку, скрылся за поворотом.

На этом же месте пришлось извлечь склянку с жуком-фонарником и вытряхнуть ему несколько крупинок сахара из жестяного пенала-крышки. В противовес предыдущему участку пути, этот отличался непроглядной тьмой. Отсутствовал даже привычный световой мох на стенах, да и вообще вокруг не было ничего живого. Надеюсь, не из-за незримого света чрезмерной силы или еще какой подгорной отравы вроде рудничного газа или редкометаллической пыли…

Помнится, в учебке перед Меканом сержант Айронхэндс долго и обстоятельно пугал новобранцев дисциплинарными ротами, которые отправляют на добычу всяких редкостей в шахты Огрогор или здешних отрогов, отдельных от Нагорья, и в деталях расписывал все виды недугов и погибелей, приключающихся от разнообразных подземных причин. Если верить его словам, горы и слагающий их камень, жилы руд и подземные потоки одно только слово, что мертвы от Сотворения до самой Мировой Погибели. На самом же деле они живут своей сложной жизнью, меняясь и преображаясь до неузнаваемости по тысяче непредсказуемых причин.

Впрочем, по фермерским рассказам Берта Коровьего Дядюшки то же можно было сказать и про равнины с их почвой, и про открытые реки с озерами… не говоря уже о морях по байкам тамошних старожилов. Ну а про джунгли с болотами, спасибо годам в Мекане и Великому Все, я и сам могу порассказать чуть ли не втрое больше. Правда, там Жизнь являет себя напрямую, не рядясь в одежки чего-то на первый взгляд неживого. Не менее опасно, но выглядит как-то честнее, не дает расслабиться в неподходящий момент…

Впереди, возвращая лучи фонарника, как раз что-то замерцало, обозначая скорую перемену обстановки. Сначала показалось, что это блеск воды, текущей по стенам, но скоро стало ясно — влагой тут и не пахнет, наоборот, воздух становился все суше, а сверкание все резче и острее. Шаг за шагом силуэт идущей впереди подгорной принцессы из светлого пятна посреди пещерной тьмы превращался в темный провал на фоне бесчисленных радужных искр.

Словно почувствовав мой взгляд, она обернулась и произнесла с ясно различимой гордостью:

— Зал Миллиона Бликов! Считается, что именно здесь Породительница снесла и высидела яйца, из которых вышли все разумные расы, — и с этими словами переступила невысокий порог.

Сам же я от изумления чуть не растянулся на этом пороге. Что там за мысли бродили у меня про мишуру? Стены, своды и шпили-колонны бального зала подгорных королев оказались украшены не просто богато — превышая всякую меру роскоши, они на десятки ярдов вдаль и ввысь были усеяны мириадами алмазов. Камни огранили прямо там, где они выступали из породы, тщательно обколов лишнее и отполировав. И было их столько…

Внезапной слепотой по глазам ударила тьма. Затем свет зажегся ярче прежнего, чтобы тут же погаснуть вновь. Непроглядная темнота и режущее глаза сияние чередовались все быстрее и быстрее, фонарник мерцал в безумном ритме — отраженный свет гасил его, темнота снова зажигала. Слишком уж много лучей отбрасывали бесчисленные драгоценности, устилавшие стены зала.

В конце концов я догадался зажать колбочку в кулаке, выпуская наружу лишь узкий луч из-под большого пальца. Только после этого удалось без вреда для зрения и рассудка убрать ладонь, прикрывающую глаза. Полминуты спустя моему примеру последовал и замерший на месте инсургент… то есть кронфройляйн Тнирг уф Треннерот.

Справившись со светом, я сам не заметил, как сделал первые шаги по выровненному полу, выложенному зеркальной плиткой. Игра радужных переливов завораживала и затягивала в себя не хуже давешней пропасти. Вот только каждый следующий ярд среди пляшущих разноцветных отсветов давался все труднее и труднее. Словно злые жгучие взгляды нацелились на меня отраженным отовсюду светом. Миллионы зеркал, миллионы кристаллов тлеющего светосброса, миллионы лучей, казалось, покалывающих кожу холодными остриями…

Слишком похоже на предельно недоброй памяти пещеру ледяного демона. Даже без ощущения того, что тебя взяли на прицел бесчисленные светосбросчики — жутче некуда.

Повинуясь неодолимой слабости, я закрыл глаза и медленно, свободной рукой ощупывая пол под собою, уселся, где стоял. Ноги отказывались держать, в ушах противно шумело, а сердце колотилось в ребра так, что хоть руками придерживай. Вот уж не знал, что дыхание ледяной смерти, обитавшей в огрских горах, так глубоко врезалось мне даже не в память — в самые кости, в бессловесную и бесформенную часть души, что не знает чувств сложнее страха и наслаждения.

— Ты чего? — поинтересовалась Тнирг, сама едва отошедшая от светового безумия, учиненного в алмазном чертоге одним-единственным жуком-фонарником.

— Так… Погоди… — пускаться в объяснения мне совсем не хотелось. Но гномь особо и не требовала их. Ей-то что — место привычное с детских праздников, которых ждешь с нетерпением из года в год…

— Руку дай… — на простенькой просьбе голос охрип и не слушался. — Пожалуйста!

Внезапно прорезался какой-то отчаянный страх, что вот сейчас спутница пропадет, бросит, оставит меня одного среди пугающе знакомых переливов звездной мощи. Стены нальются леденящей злобой и сомкнутся вокруг, движимые волей вечно несытого искаженного существа…

Теплая лапка подгорной принцессы легла на мою повисшую в пустоте ладонь, отгоняя все страхи и убеждая в реальности, которой не повредят вымышленные опасности, сложенные из памяти о худшем, что угрожало моей жизни и душе.

Все хорошо. Вот только открыть глаза я был абсолютно не готов.

— Слушай, — я сжал протянутую руку так цепко, что Тнирг пискнула, и едва заставил себя ослабить хватку. — Тебе придется перевести меня… на ту сторону.

Отчего-то это не вызвало вопросов у гноми, обычно неугомонной в своем любопытстве. Судя по движению, передавшемуся через ладонь, она кивнула, а сообразив, что я не могу этого увидеть, коротко бросила «Ага».

На счастье, за это время я так и не выпустил фонарника из другой руки. А то все пошло бы по новой — бешеные вспышки и провалы во тьму. Искать же колбочку с неразумным жуком, не открывая глаз, было попросту неисполнимым делом. Тнирг с ее запретом на магию уж никак не стоило хвататься за десятикратно усиленный заклятием источник света, а без хоть какого света самый что ни на есть распрогном не проберется сквозь лабиринт острых шпилей-колонн, усаженных кристаллами, Не Приснодень сегодня, чтобы радовать парадным освещением зала.

Так вот и получилось, что большую часть пути по самому богато украшенному помещению, которое я видел в жизни, мне пришлось проделать, крепко зажмурившись и столь же крепко ухватившись за руку наследной владелицы всей этой роскоши. Да еще изо всех сил стараясь не зацепить ее другой рукой с зажатым в ней магическим светильником. Прямо нравоучительная картинка, хоть сейчас в книжку для храмовой школы — «Слепец освещает поводырю дорогу во мраке». Куда убийственнее классического варианта со слепым, несущим безногого проводника на закорках, и трактуйте ее, как хотите…

Хорошо, Тнирг вовремя сообразила, что для появления света мне не требуется колдовать, и магия не на мне самом, а только на вещи, которую я держу. Иначе пришлось бы опять идти в связке, на тросике, однажды уже сослужившем нам добрую службу, как списанный по износу линкор, держащийся в воздухе на одном заклятии лишения веса, за вполне исправным буксировочным тендером, искрящим от натуги подвесом несущих дисков.

То, что наше путешествие за ручку подошло к концу, я понял по тому, что шаги перестали четким стуком отдаваться от гладкого пола. Под ногами заскрипел мелкий щебень, и спустя несколько шагов мы оба остановились. Поняв, что все кончилось, я разжал пальцы, отпуская спасительницу, и потихоньку осторожно приоткрыл глаза.

Передо мной оказалась привычная полутьма каменного хода, подсвеченная фонарником. Зал Миллиона Бликов, отличавшийся от Светлой Дудки лишь порядком прореженными шпилями на дне, замкнутым потолком и не ободранными от сокровищ стенами, остался позади — и это не могло не радовать. Целых пару минут, покуда кронфройляйн не соизволила открыть рот.

— Здоров ты держаться… Не отрубился, не упал, даже тащить не пришлось! — морщась, Тнирг растирала руку, которую я ей все-таки изрядно придавил. — Ваши редко держат удар так хорошо.

Это что же? Она знала, что на тех, кто не принадлежит к числу ее соплеменников, зал оказывает столь сногсшибательное действие?! Кстати, сногсшибательное в буквальном смысле слова — колени у меня ослабели и норовили согнуться сами собой. Чтобы не допустить позора, я быстренько подыскал подходящий выступ стены и плюхнулся не него, едва одолев еще пару шагов. И лишь малость отдышавшись, нашел силы спросить у пушистой негодяйки, как ни в чем не бывало отряхивающей полы пончо:

— Чего ж ты раньше не сказала?

— А зачем? — с искренним непониманием ответила она вопросом на вопрос. — Не думаю, что от этого знания ты держался бы лучше.

То, что с тем, кто тебе доверяет, надо быть честным вне зависимости от подобных соображений, гноми как-то не пришло в голову. Вообще перемена ее восприятия мною с мужского на женское никак не отразилась на ее поведении. Никуда не делись ни неистребимый бытовой цинизм, ни склонность ронять саркастические комментарии, ничуть не изменясь в лице. Причем в девчоночьем исполнении эти особенности казались едва ли не более жутковатыми, чем в мальчишеском.

Впрочем, это моя проблема, что поначалу я воспринял ее в ином роде, по ошибке рассудив, что шариться по диким окраинным пещерам скорее будет парень. А подгорная принцесса в изгнании с самого начала вела себя естественно для своего воспитания и обстоятельств — совершенно чужих и непредставимых с точки зрения моего жизненного опыта…

Раздражение, вызванное то ли душевной неуклюжестью спутницы, то ли собственным хлопаньем ушами, то ли очередным осознанием этой самой инакости всего вокруг, быстро привело меня в норму. Настолько, что наперекор затягивающей чужеродности окружающего захотелось сделать хоть что-то для самоутверждения. Например, попытаться перебороть давящую силу Зала Миллиона Бликов, бросив ему вызов осознанно, соизмеряя силы.

Поднявшись на ноги, я сделал несколько шагов к расселине, за которой хищно поджидала искристая полутьма. Вытянул вперед руку с фонарником и приоткрыл ладонь, выпуская наружу узкий луч света. Пошарил им по полу внизу, мазнул пару раз по дальним стенам, которые издали казались почти лишенными драгоценного одеяния… и повернул кулак, направляя луч прямо ввысь, в купол.

Свод взорвался тысячами тысяч алмазных искр, посылая во все стороны каскады радужных бликов. Резко, жестко… но не так уж невыносимо. Осмелев, я слегка разжал пальцы, выпустив наружу чуть больше света. Вроде ничего…

Тогда я шагнул вперед из проема. Еще раз… Еще…

Накатило в полную силу. Так, что захотелось самому, без посторонней помощи вчетверо сложиться и забиться в собственный карман. Причем жуть пришла уже без отсылок к конкретным воспоминаниям, будь то взрыв меканской мины, пляшущий купол гоблинятника или пещера ледяного демона. Просто ощущение абсолютной непереносимости, сродни тому, что предшествует смерти. Те, к кому она подступала, никогда того не забудут…

К чести своей, на сей раз глаза я все-таки не закрыл. Наоборот, вылупил почем зря и с совершенно оловянным, наверное, со стороны взглядом медленно, шажок за шажком отступил под спасительные своды галереи. Только там и перевел дух, сморгнув и утерев с лица холодный пот.

Похоже, за время второй попытки перебороть власть Зала Миллиона Бликов вспомнить о необходимости дышать я так и не удосужился. Ничего, теперь с лихвой восполню недостачу. Это только перед смертью не надышишься, а после того, как память и сила места зарождения разумных рас заставили вплотную подойти к Последней Завесе — еще как! Главное, теперь мне больше нечего делать здесь, в месте силы даже не чуждой магии — чужого ритуала, из века в век утверждающего средоточие иного образа жизни, несовместного с тем, что привычен мне самому.

В поисках подтверждения я повернулся к Тнирг — и натолкнулся на ее совершенно обалделый взгляд.

— По своей воле второй раз сюда еще никто не лез. Не из гномов, а из… людей, — на сей раз из ее уст прозвучало точное именование моего вида разумных взамен слегка пренебрежительного «ваших».

Это признание малость поправило мне самочувствие. В таком расположении духа можно было двигаться далее, не рискуя наступить самому себе на ногу и сломать шею, как незадачливый дракон из старинной детской сказкочки. Лично мне настолько хотелось убраться подальше, что из головы совершенно вылетела цель нашего прихода в Зал Миллиона Бликов.

К счастью, непробиваемая практичность подгорной принцессы вовремя расставила все по местам. Поскидывав свои верхние одежки, она и с меня потянула брезентовое пончо. Сопротивляться как-то не пришло в голову. Завладев им, гномь буркнула «Посвети!» и деловито потащила ворох барахла назад, в сверкающий радужными искрами чертог.

Будучи расстелены по плитам пола, многочисленные замшевые, войлочные и брезентовые полотнища заняли почти весь центр зала, слегка вогнутого котловиной. Только в самой середке остался крохотный пятачок, на котором и остановилась Тнирг. В одних кожаных штанах в обтяжку и мягких сапожках кронфройляйн почему-то смотрелась куда значительнее, чем под ворохом драпировок. Откуда что взялось — осанка, повадка, уверенность в себе… Очки она тоже сняла и несколько секунд стояла вполоборота ко мне, недовольно жмурясь под лучом фонарника, пока я не догадался опять направить свет вверх, под купол.

Словно только того и дожидаясь, моя разом преобразившаяся спутница закружилась на незастланном островке пола сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее. В мягкую дробь шагов вплелся мотив без слов, набиравший силу с каждым оборотом. Эхо заметалось между шпилей и колонн, поднимаясь к сводам, так что скоро в бальном зале подгорных королев зазвучал целый хор, от крика до шепота, повторявший простую мелодию.

В ответ на призыв в коротком полете со свода мелькнула одинокая радужная искра и звякнула о плиты пола. Затем еще одна, еще… словно нечастый и крупный летний дождь засверкал в тянущемся вверх луче света. Зал Миллиона Бликов щедро делился богатством с одной из своих повелительниц, отвечая на ее бессловесную просьбу целой россыпью алмазов. Драгоценные камни подпрыгивали на плитах пола, как настоящие градины, скатываясь под уклон к центру. Свой путь они заканчивали на расстеленной одежде, так что изрезать ноги в танце Тнирг не рисковала. Завидная предусмотрительность… или ритуал, отработанный веками и поколениями.

Словно не замечая алмазного града, подгорная принцесса продолжала кружиться и напевать. На фоне сияния, разлившегося вокруг нее от пола до теряющегося в неоглядной выси потолка, она выглядела угольно-черным силуэтом, совершенно плоским и призрачным. При этом, как ни странно, проявилось то, чего я обычно не замечал — женственность ее движений. Как избавление от лишней одежды вернуло ей достоинство аристократки, так танец возвратил спрятанное до поры до времени женское начало.

Наконец песня смолкла, завораживающее кружение сошло на нет. Последняя пара сверкающих искр пронеслась в луче фонарника и прозвенела по полу.

Гномь тут же перешла от ритуально-возвышенных действий к совершенно прозаическим — начала сметать переливчатую осыпь в кучки, стараясь, чтоб ни одной драгоценной крошки не миновало расстеленной одежды. Ссыпав вместе все собранное, она тщательно выколотила пончо от пыли, опасной своими острыми гранями, и принялась одеваться прямо там, не сходя с места.

Мне своего одеяния пришлось подождать несколько дольше, поскольку не было никакого желания в третий раз лезть под этот свод, даже слегка обтрясенный от бриллиантов. Да и лишний раз выбить драгоценно-смертоносный мусор из грубой ткани тоже полезно. Демоны всего негодного, в тех же Иэри и Хисахе навар с моей одежки сочли бы лучшим средством для тихого убийства!

Замшевые мешочки с камнями в руках подгорной принцессы выглядели невзрачно лишь снаружи — внутри пряталось все то же нестерпимое сияние, волей-неволей заставляющее отвести глаза. Суммарные же размеры увесистых кисетов тянули если не на ограбление века, то по крайней мере на весьма неплохое поместье или целую торговую сеть в крупном городе. Как-то не верилось, что такое количество драгоценностей можно просто так взять и унести, а затем использовать по своему усмотрению, без всякого отчета и не факт, что на пользу…

Не особо стесняясь, я задал вопрос впрямую:

— Тебе это… — язык так и не повернулся сказать «воровство» в глаза гноми, сосредоточенно затягивающей горловины кисетов, — заимствование никак не аукнется?

— Это паданцы, — без тени сомнения буркнула Тнирг в ответ, не прерывая своего занятия. — Они сами осыпались со сводов.

— Все-таки… — при всей своей странности объяснение выглядело убедительно, но мне все равно показалось недостаточным.

— Я царской крови, — резко оборвала меня Тнирг. — Это мой урожай, и никто не вправе отнять его у меня!

Похоже, мои сомнения рассердили ее. Или просто коснулись чего-то, что подгорная принцесса считала исконно, неотторжимо своим, самой своей сущностью от рождения и до самой смерти. Такие вещи обычно не имеют под собой объяснений, а попыток разложить их по полочкам и вовсе не терпят.

Распихав предметы раздора по бесконечным складкам своих одежек, кронфройляйн без лишних слов направилась прочь от Зала Миллиона Бликов. Оставалось лишь плестись следом, освещая постепенно сужающуюся пещеру.

В попытке как-то сгладить неловкость я преувеличенно бодрым тоном поделился недавними предположениями о способах добычи средств на ее планы. При упоминании «мишуры» гномь фыркнула еще довольно сердито, но рассуждения о припрятанной заначке заставили ее расхохотаться уже без всякой обиды. В самом деле, на редкость смешно выглядела сама мысль спрятать что-то ценное среди такого богатства, превосходящего всякое воображение. Осознав это, я присоединился к хихиканью подгорной принцессы.

— А еще я думал, что придется золото мыть… — помянул я свою последнюю идею насчет обзаведения деньгами в ее будущих владениях. — Или у вас его нет?

— Это в Серых Горах золота нет! — кронфройляйн еще толком не отсмеялась. — А у нас в отрогах его завались, хоть шапкой черпай.

— В каких таких Серых Горах? — насколько помню, подобного названия мне не довелось видать ни на одной карте.

— Да ни в каких! Это присловье такое, — отмахнулась гномь. — Типа «ловить нечего, пустая порода». Речение великого пророка древности Сапека, а он был не силен в картах. Больше по торговому делу и душезнатству.

На все у нее ответ найдется, не то что у меня… Кажется, неуклюжее всезнайство было основной чертой характера Тнирг. И похоже, она была осведомлена обо всем, что творится под горой и составляет собой бытие Безнебесных Стран — вот только катастрофически не умела применить к делу свои познания. Каждый раз за любую затею, начатую неуемной гномью, приходилось браться мне и доводить ее до конца по-своему, чтобы хоть что-то вышло как подобает. Не то чтобы руки у подгорной принцессы росли совсем из первопричинных мест, но везде, где требовалась сноровка, а не привычка, она неуклонно пасовала и с явным облегчением передоверяла работу мне — что, несомненно, было лучшим выходом.

Как только будущая кронфрау будет править с такими замашками…

Судя по всему — вполне удачно. Для того, кто на самом верху, личные умения уже ничего не значат, в лучшем случае служат развлечением, как охота и рукоделье у высокородных эльфов и их блистательных супруг. Настоящая работа государя — вникать во все тонкости, передоверяя исполнение замыслов тем, кто лучше всего предназначен для нужной цели, всесторонне проверяя и тщательно следя за ними. А единственное умение, неотменяемо важное для него — это способность правильно выбирать себе исполнителей.

И в этом отношении у Тнирг пока все нормально. По крайней мере, со мной.

Пещера, превратившаяся в узкий лаз, шла под все большим уклоном, зато впереди замелькало пятнышко неяркого голубого света, предвещающее скорое окончание этой части пути. Спустя несколько шагов уже можно было погасить фонарника и спрятать колбу поглубже в карман. Последнее оказалось как никогда вовремя — подойдя к проему, открывшемуся в галерею, освещенную настенной порослью, гномь просто исчезла, мгновенно спрыгнув вниз без единого звука.

Осторожно шагнув вперед, я одним прыжком отправился следом, пролетел чуть больше собственного роста и закувыркался по мягкой песчаной осыпи. У ее подножия подгорная принцесса уже отряхивалась, выбивая песок из складок пончо. Уступить мне дорогу она не успела, и чистку пришлось повторять заново.

— Это и есть выход? Тот, который не вход? — уточнил я.

— Ага, — гномь не была расположена особо долго объяснять. — Тут обратно не подняться, склон ненадежный.

В самом деле, было невозможно ни вскарабкаться по осыпи обратно, ни укрепить наверху опору для того, чтобы достигнуть лаза. Да и найти этот лаз лично я уже не сумел бы — в полузасыпанный отводной канал вроде того, в котором мы охотились на хавчика, выходило вдоволь всяческих пещерок и протоков поменьше.

Путь на карниз и далее, до прохода в очередной гостоннель, также оказался похож на предыдущий. Разве что внезапный потоп не подгонял — возможно, график использования водных путей Подгорья сейчас не предусматривал затопления этого канала. Тоннель с металлическим рельсом посреди точно так же оказался неотличим от всех прежде виденных. Как только местные обитатели не путают их все между собой!

Разговор наш заглох, поскольку подгорная принцесса снова принялась за свою неслышную музыку и с небольшими перерывами занималась ею до самой пещеры, избранной для привала на этот раз. Впрочем, будучи неслышной, скрасить наш путь она тоже не могла. Зато через десяток минут после прибытия на место ситуация оживилась сама собой — из тьмы сухой пещеры, лишенной светящихся лишайников, раздалось деловитое сопение, пыхтение и скрежет коготков.

Рассмотрев в свете фонарника, кого нанесло на место нашей предполагаемой ночевки, я с облегчением отпустил рукоять тесака и потянулся за булыжником помельче и поухватистее. Конечно, гном, а пуще того трансальтинец, из меня никакой. Но на этот раз Судьба милостиво закрыла глаза на различие в сноровке между мной и помянутыми обитателями Альт — камень, пущенный наудачу, угодил точнехонько в деловито ковыляющую по щебенке жирную тушку, подбросив ее на добрых полфута. Вот мы и с ужином!

Я обернулся к Тнирг, чтобы поделиться с ней нежданной радостью, но гномь уже сама со всех ног кинулась к моей добыче. Однако вместо того, чтобы добить оглушенного зверька, она принялась тормошить его, углаживать короткую черную щетину, дуть в ноздри — в общем, всячески пыталась привести наш грядущий ужин в чувство, а то и вовсе в доброе расположение духа. Разумеется, после моего молодецкого броска это было не так-то легко, но признаки жизни налитая жиром тварь начала подавать почти сразу же — заверещала, засвистела складчатыми ноздрями и обгадилась.

— Напугал Фиффи!!! — Тнирг укоризненно сверкнула на меня оранжевыми угольками глаз. — Хорошо хоть совсем не зашиб!

Очевидно, сия зверюга, похожая на толстую свиную колбасу, была отнюдь не желанной добычей, а кем-то вроде домашнего любимца подгорного народа. Или даже еще более полезной животиной, судя по тому, что на ее коротком хвосте болталось ранее не замеченное мной колечко — как раз размером под пенал для письма.

— Это же почтовик! — подтвердила гномь. — Не хавчик какой-нибудь!

Да уж, у хавчика шерсть светлее, и сам он куда мельче. Точнее, покороче будет при той же толщине, что и угольно-черный землерой. Хотя на привычного наземного крота этот тоже не слишком походил. Вынесенный к свету подгорной принцессой, он без всякого страха любопытно крутил рыльцем — глаз в жесткой густой шерсти вообще не было видно, а голова оказалась куда массивнее, лобастой, как у хисахской касатки. Похоже, взамен зрения природа наделила подгорную зверюгу таким же сонаром, как и морских теплокровных. Что ж, здесь он будет всяко полезнее глаз…

В подтверждение догадки, стоило кроту повернуть рыльце в мою сторону, как по коже пробежала волна зуда, словно от беззвучного крика летучего ежа, теплым вечером охотящегося на насекомых в фермерском саду. Давешняя возня подгорной принцессы с пронзительно-неслышным свистом сделалась окончательно понятной.

Приведя в чувство неласково встреченного мною гостя, Тнирг полезла в одну из своих многочисленных котомочек, извлекла какой-то брикет типа огрского пеммикана и, отщипнув кусок в пару дюймов, принялась крошить его на ладони. Учуяв угощение, почтовик принялся водить рыльцем туда-сюда, а уверившись в грядущей кормежке, затрепыхался изо всех сил. Гномь сдерживала его не слишком долго, и вскоре пещера огласилась жадным чавканьем.

Зверек жрал столь самозабвенно, что я сам не сдержался, сглатывая голодную слюну. Лишь два соображения останавливали от просьбы дать кусочек на пробу: во-первых, невеликого брикета могло не хватить на всех почтовых кротов, а во-вторых, еще неизвестно, из чего выделывают данный пеммикан тут, под горой. Может, вообще из сушеных червяков!

Впрочем, я еще не оголодал до такой степени, чтобы таскать корм у домашних любимцев. Да и зазорно как-то подъедать за зверьем. У нас в Анариссе только тихие пьяницы да мелкие зеленые гоблины порой не брезгуют закусить дешевый самогон кормом из плошек, выставляемых у порога зажиточных домов.

Покончив с угощением, почтовик безропотно подставил хвост под навешиваемую депешу. Спущенный с рук, он так же деловито, как пришел, отправился прочь к своему адресату. Темная шкурка быстро растворилась в подгорной тьме, а скоро стихло и бряканье пенала по камням.

Что ж, с почином. Первое письмо пусть не полетело, но хотя бы поползло по назначению. Скоро завертится «игра», задуманная подгорной принцессой, и неведомые мне политические силы гномского государства придут в движение. Поневоле задумаешься о судьбах целого народа, в данный момент болтающихся на хвосте некрупного зверька.

Покуда я предавался размышлениям о хрупкости государственного устройства Безнебесных Стран, из темноты показались сразу два увенчанных щетиной рыльца. Почтовые кроты спешили за угощением и депешами, несущими перемены Подгорью. О втором не особо разумные твари совершенно точно не имели представления, но ради первого были готовы на все. Тнирг, сразу с двумя увесистыми тушками на коленях, напоминала многодетную мамашу, непонятно как справляясь с кормежкой и снаряжением в дорогу неуклюжих подземных гонцов. Для каждого из них у нее нашлось вдоволь внимания и ласковая кличка, не говоря уже о кусочках повкуснее.

За остаток дня до нас добралось еще три почтовика, из них один был пустой, без кольца для депеши. Ждать дольше, по словам гноми, уже не имело смысла. Остальные адресаты попросту не отпустили своих кротов, побоявшись, придерживаясь другой стороны или вовсе не желая участвовать в династических разборках.

Ладно, больше трети — и то хлеб. То есть немалая удача. Хлеба же, равно как и какого-то иного провианта, с утра не нарисовалось, так что под конец я уже поглядывал на жирненьких подгорных письмоносцев с нескрываемым аппетитом. Когда последний из них скрылся в темноте, побрякивая латунным пеналом, мне явственно полегчало.

О кротовом корме я все еще предпочитал не задумываться. Явно какие-нибудь сушеные червяки. До того, чтобы решиться попробовать неизвестную дрянь, одного голода было недостаточно, хотя после событий минувщего дня желудок требовал чего-нибудь, и побольше, побольше… Вот только ждать угощения было неоткуда.

Так что когда подгорная принцесса извлекла свою прозрачную горелку, я с некоторым облегчением взял на себя разжигание огня. Не потому, что это предвещало какую-никакую готовку, а просто, чтобы хоть на какое-то время занять голову и руки. Заодно и обогреться немного — стылость пещер уже потихоньку проникала сквозь небогатое число импровизированных одежек.

Однако когда я закончил возню и пламя разгорелось, гномь не мешкая приспособила поверх горелки какую-то посудину, в которой нельзя было опознать ни кастрюлю, ни сковородку. Судя по тому, что кронфройляйн щедро плеснула на нее не воды, а жира все из того же топливного бурдюка, эту утварь предполагалось использовать для жарки. Оставалось выяснить, чего именно.

На сковороду с начавшим уже шипеть жиром была высыпана какая-то серая крупа из какого-то не слишком большого кисета, а затем туда же полетел остаток брикета, от которого отщипывались куски для угощения почтовиков. Улегшиеся было сомнения в природе этого продукта возникли снова, но тут же стихли под напором однозначно мясного запаха, пробившегося сквозь сальный чад. Теперь я ожидал готовности варева с куда большим воодушевлением.

Наконец, творение кулинарного гения подгорной принцессы, сдобренное солью и пряностями, тщательно перемешанное деревянной ложкой, было признано его создательницей полностью готовым. Вот тут-то и выяснилось самое неприятное — ложка эта была единственной! Сделать другую здесь, среди камней и лишайников, было решительно не из чего, а ложка из аварийного набора флайбота сейчас пребывала там же, где и многое другое позарез нужное, с чем я не имел привычки таскаться по дому — в углу ангара за тысячу с лишним миль отсюда.

Осознав причину моего замешательства, Тнирг сняла пробу со своего кушанья и передала ложку мне с пояснением:

— По очереди будем. Ничего?

В ответ я лишь благодарно кивнул. По трапезам с младшими женами, особенно с Келлой, я давно вывел простое правило — если можешь с кем-то целоваться, значит, можешь и делить пищу сколь угодно интимным образом. Подгорная же принцесса при всей своей вынужденной внешней неопрятности не вызывала в этом смысле никакого отторжения. Даже наоборот, ее чуждость из-за расовых различий будила во мне определенное любопытство…

По счастью, сейчас его успешно заглушал голод. Первые несколько ложек я проглотил, толком не распробовав и слегка обжигаясь, а своей очереди ожидал с нескрываемой жадностью. Передавая друг другу обеденную снасть, мы с Тнирг чуть лбами не сталкивались над сковородой, давно уже снятой с огня.

Лишь утолив изначальное желание неостановимо набивать брюхо и глотнув воды из своего бурдючка, я начал различать вкус того, что ем. Больше всего варево-жарево смахивало на чечевичную кашу с приварком из сушеного мясного фарша. В Мекане такое без лишних вопросов сошло бы за деликатес… но я таки не смог удержаться от вопроса.

— Из чего хоть такая вкуснятина? — вставил я между парой последних ложек, которые уже пришлось соскребать со стенок и дна посудины.

— А ты уверен, что хочешь знать? — гномь, в свой черед ждущая инструмента, ехидно и как-то чуть виновато посмотрела мне в глаза поверх стекол очков.

Тяжело вздохнув, я признал, что не очень-то хочу. Спокойнее будет оставаться в неведении относительно природы продуктов, лежащих в основе походной кулинарии подгорного народа. После изматывающего дня сытость опять оглушила не хуже спиртного, заставив отбросить все лишние мысли, не пригодные к обустройству на ночь. Тут не до рассуждений, успеть бы расстелить брезент, прежде чем упадешь…

Из-за этого приятного отупения я не слишком-то обращал внимание на то, что делает подгорная принцесса после оттирания посуды. Как выяснилось, зря — когда я уже устроился на подстилке поудобнее, под боком совершенно неожиданно обнаружился маленький, теплый и мохнатый клубок сугубо гномского происхождения. Кронфройляйн наша решила вознаградить себя за стылые ночевки предшествующих дней и подобралась незаметненько так, одним броском. Словно телепосыльными чарами, не будь они для нее сейчас под запретом.

— Теперь-то не прогонишь? — провокационно мурлыкнула Тнирг.

Вот ведь, демоны перемен к дурному! И что на это сказать? Одно только:

— Куда уж нынче…

Не ждавшая иного ответа, гномь только завозилась, устраиваясь поудобнее. Сейчас она в своем, женском праве, никак ей не откажешь. Ни в тепле, ни в толике ласки и защиты, на которую падки любые девчонки от небесного города Итархина до самых безнебесных стран и прочая, прочая…

На этом я было задремал — гномские титулы от бессонницы хороши, не хуже, чем поросят через загородку по одному гонять или змее ноги пересчитывать. Но возня и копошение под боком продолжались, приобретая вполне определенную направленность…

Что-то раз за разом мои взаимоотношения с противоположным полом складываются отнюдь не по моей инициативе. Постоянно получаюсь подвергнут женскому самоуправству, причем пока что не сказать, чтобы к неудовольствию всех сторон. И без особых последствий — кроме законных, положенных по природе.

От свежепережитого обалдения, или с общего перенапряга последних дней, недель и месяцев, но ничего дурного в предстоящем я не увидел. Не в первый раз и не в последний политическая необходимость находит себе путь через телесную. И на сей раз магия и честь договорятся с Судьбой. Похоже, сейчас придется отрабатывать проклятие Низкой Клятвы, пережитое авансом во всех тяготах своих…

Это оказалось последним, что я успел связно подумать. Дальнейшее в слова не укладывалось. Сначала очень быстро, потом долго-долго. А потом я сбился со счета.

Тнирг оказалась доверчива, жадна на ласку и абсолютно бесстыдна. Ни ее девственность, ни все расовые различия нам не помешали. Даже мохнатость. В этом смысле гномские девчонки вообще оказались устроены прямо противоположно всем прочим — где у тех пушисто, здесь было гладко… и наоборот.

В общем, когда усталость окончательно растворила в себе все потрясения минувшего дня, моя рука уже привычным движением тихонько поглаживала шерстку на ее плече. Будто всю жизнь не знался ни с кем, кроме таких вот…

Отчего-то, едва прошла немота желания, захотелось наговорить чего-то одновременно ласкового и возвышенного. В стиле Халеда, Принца Хисахского, высоким балаганным слогом. Наконец в голову пришло что-то подходящее:

— Когда Породители зачинали гномов, они хотели получить что-нибудь маленькое и пушистое, созданное для любви.

— Ага, — мурлыкнула мне в подмышку Тнирг, — А еще говорил, что не знаешь наших Священных Книг…

— Они-то здесь при чем? — удивился я.

— Так это же из «Говора Говоров», кронфрау Заабе Мудрой. Которая прославлена своими подземными садами.

Нет, чем действительно отличается подгорный народ, так это склонностью переводить любой разговор в сословные рамки. Или хотя бы в исторические. А может, в родственные? Как ни крути, а кронфройляйн уф Треннерот приходится наследницей подгорной царице Заабе. Сколько-нибудь раз правнучкой. Прямой, косвенной или сторонней…

Если у эльфов, при всей сложности, генеалогия оставалась вместимой в форму древа, хоть и с порядком запутанной кроной, то у гномов, по описанию Тнирг, выходил какой-то совсем непролазный кустарник вроде живой изгороди. Той же щедро разросшейся колючки, проклятой в тугую спираль самим Бруно Сломанным Словом. Хотя нет, хуже того! Вся их родословная, в соответствии с природой, кротами под горой прорыта!

Так или иначе, снова заснуть, перебирая в уме ходы этой глубоко заложенной путаницы, оказалось легче легкого.

А вот проснуться поутру от неслышимого посвиста почтовиков и холодного мокрого рыльца, тычущегося мне в физиономию, было не сказать чтобы приятно. В Мекане так запредельно высоко орут не одни летучие ежи с хомяками, но и их отдаленные родичи из числа верховых тварей тесайрских воздушных сил. Хорошо хоть не штурмовики — они холоднокровные, дактильной породы, — а перехватчики или разведчики, от которых вреда почти никакого. Правда, легкие ночные бомбардировщики той же нетопырьей порды, но это звери редкие. В начале боевых действий колонне наших воздушных кораблей удалось накрыть скакунозавод, где выводили этих тварей, тридцатью длинными тоннами дефера, вот и спали спокойно почти всю войну…

Ну все, если начал припоминать фронтовое житье-бытье, значит, точно проснулся. Осталось растолкать подгорную принцессу, прикорнувшую под стенкой, и перенаправить беззвучно расшумевшихся кротов непосредственно к ней. Против вчерашнего, зверьков пожаловало всего лишь трое, но для меня и это было удивительно. Быстро они обернулись, всего за ночь. Или кротам надо добраться только до почтовой станции, а там уже их переправят к хозяину телепосылом? Гадать не хотелось, так что я решил подождать с вопросами до того, как кронфройляйн разберется с корреспонденцией.

Судя по всему, в послании, принесенном первым почтовиком, содержались совсем не обнадежившие новости, потому что подгорная принцесса спихнула зверька с колен, и не подумав покормить. Второй не разочаровал ее до такой степени, но и особо не обрадовал — получив положенную подачку, он отправился обратно с кратким ответом, набросанным, пока он ел.

Зато третий — тот самый Фиффи, я без труда узнал мокрорылого по ссадине от своего камня, — воодушевил получательницу настолько, что чуть не разделил судьбу первого, неудачливого гонца. То есть чуть не полетел кувырком с колен Тнирг, рывком вскочившей на ноги. От радости кронфройляйн кружилась по пещере, полами пончо сбивая со стен лишайники и прижав к физиономии морду почтового крота. Причина, заставившая ее так тетешкаться с бестолковой пискучей тварью, явно заслуживала внимания. Меня на подобное не сподвигло бы даже известие о сиюминутном отбытии домой, в замок Стийорр.

Наконец, восстановив дыхание, сбившеся во время безумной пляски с почтовым кротом в качестве партнера, Тнирг с жаром заявила:

— Он на нашей стороне! Сам Сантуцци!!!

— Это кто таков? — судя по столь резкому изменению ее настроя, неизвестный союзник обещал быть фигурой значительной, наподобие того же Хорнарра, делателя королей. — Из знати или мошной силен?

— Это?! Великий Шаман Ближней стороны гор! — кронфройляйн уставилась на меня, как на простака, не знающего самых важных в жизни вещей. — Родом невысок, а богатство у него иного толка…

Ну да, как в огрской сказке про заколдованную дочь Перводракона — «капитал у него в голове». Знакомо. Только, согласно коренному закону символометрии, информация и собственность — две вещи несмешиваемые, как спирт и масло, так что для преобразования одного в другое что туда, что обратно требуются немалые затраты и потери. Отчего, кстати, среди тех, кто сведущ в денежных делах, не услышишь дурацкого вопроса: «Если ты такой умный, то почему не богатый?» Это явный признак невежды, чуждого что знанию, что владению. Богатство с властью по тому же правилу и то легче переходят друг в друга, а по жизни и вовсе сливаются воедино в обход всех законов, писаных и неписаных.

Именно поэтому я с изрядной долей сомнения отнесся к энтузиазму подгорной принцессы. Всяких шаманов и прочих жрецов власть имущие начинают принимать всерьез не раньше, чем за них всерьез примутся боги или сама Судьба. Да и то чаще всего не тех и не ко времени… короче, шарлатанов — и слишком поздно.

Хотелось надеяться, что на сей раз за громкой славой духовного вождя Ближней стороны гор стоит реальная сила, наподобие возможностей Бруно Сломанного Слова. Ибо Тнирг столь стремительно принялась собираться на встречу с данным шаманом, что количество вещей, покинутых ею без присмотра, росло на глазах. Все, что с первого броска не попадало в сумку или котомку, раскатывалось по полу пещеры, тут же выпадая из внимания и памяти суетящейся гноми. Мне добрых пять минут пришлось метаться из угла в угол, прибирая самые неожиданные предметы.

Наконец подгорная принцесса выпрямилась над поклажей и застыла в минутном оцепенении, сверкая стеклышками очков, как вертящая головой сова. В этот момент удалось всучить ей собранные потери, которые Тнирг затолкала в последнюю сумку, так толком и не придя в чувство.

Буквально спустя секунду после этого гномь сорвалась с места, так что мне стоило изрядного труда поспевать за ней в переплетении подгорных путей. Несколько гостоннелей мы пересекли с крейсерской скоростью, невзирая даже на то, что в их дальних концах мелькали фонари Гебирсвахе. Темп передвижения не падал добрых три часа, за которые мы преодолели полдюжины миль по горизонтали и едва ли не вполовину от того — вверх-вниз.

Наконец бешеный запал кронфройляйн слегка поутих, а опасные для нее населенные места вновь сменились одичалыми и порядком заброшенными. Похоже, за время нашего сумасшедшего марш-броска мы забрались под самый гребень Альтийского хребта, двигаясь по направлению к дальним от Анарисса цизальтинским склонам. Возможности проверить это, выбравшись во внешние пещеры, пока не представлялось, но здравый смысл указывал на справедливость такого вывода.

Краткий привал с обедом несколько восстановил наши силы, но достичь того же темпа, что в первой половине дня, уже не вышло. Во всяком случае, до обитаемых мест мы так и не добрались, заночевав в паре сотен ярдов от источника воды, выглядевшего изрядно заброшенным. В отличие от питья, дрова вокруг нас не лежали, не бегали и даже не летали, пришлось обойтись одинокой жировой горелкой и поплотнее прижаться друг к другу.

Как ни странно, такая теснота абсолютно не расположила нас к игривости — с самого начала разговор пошел о делах куда более серьезных, а именно о политическом устройстве Безнебесных стран. На первый взгляд оно оказалось сложнее даже помянутой ранее генеалогии подгорных королев, поэтому переспрашивать мне пришлось чуть ли не при каждом упоминании ранее сказанного. К чести Тнирг, зубодробительные политические термины у нее отлетали от тех самых зубов, не нанося никакого урона, а терпения на их бесконечный повтор хватало в избытке. Да и сама тема, особенно в историческом ее раскрытии, оказалась довольно занимательной.

Правящие силы в Подгорье шли от производства, то есть от двенадцати изначальных заводов, выросших из кузниц, которые завелись совсем уже при порождении расы. Стояли те мастерские, а потом и заводы с приросшими городами, на девяти подземных реках, из которых пять уходили вглубь под гору, а четыре пробивались наружу и далее текли по долинам меж отрогов Альт.

Такое деление само собой определило тот факт, что большая часть промышленников, оседлавших внутренние реки, раз и навсегда установила свои порядки сообразно возможностям, отпущенным им природой. В итоге они стали не особо склонны к переменам и нововведениям, зато сверх всякой возможности изощрились в использовании наличного ресурса. На подобной общности подхода к жизни сплотились целых семь городов-заводов, образовав консервативную партию «кротов», не исключая даже ту четверку, что делила по одной реке на двоих.

В противовес им отчаянные головы, доверившиеся рекам, выходящим на равнины, с их зависимостью от сезонных перемен, да еще волей-неволей вынужденные общаться с «поверхностными», прославились быстротой реакции и чутьем на все новинки. Если бы не попарное деление рек по ближним и дальним склонам Альт и опять же соперничество двух из пяти городов-заводов за одну реку, то прогрессивная партия «медведок» давно одержала бы верх над неповоротливыми соперниками.

Именно они первыми стали использовать наемных работников извне — куренных трансальтинцев и цизальтинцев Союза племен, сообразно тому, в какую сторону выходили их реки. Когда же эта практика распространилась на все подгорные заводы, «медведки» первыми наловчились играть на племенных или куренных связях. Но в конце концов точно такой же общей практикой стало «по знакомству» подстроить конкуренту массовый невыход поденщиков на работу или забастовку с требованиями повысить плату и улучшить условия труда.

Так из-за дрязг своей правящей верхушки Безнебесные страны стали зависимы от людей с поверхности. И только еще большая племенная и куренная разобщенность, доходящая до традиционой вражды обитателей противолежащих склонов Альт, не давала тем возможности взять за горло жирных «кротов» и заигравшихся «медведок».

Поверх всего этого разнообразия балансировала власть кронфрау, выросшая, по сути, из жреческой. Изначально женщины, приближенные к Первоптице, стояли над мужскими разборками из-за богатой жилы или выгодного подряда, осуществляя суд и донося волю Матери до ее излюбленных детей. Потом к божественному авторитету добавился исполнительный механизм, окрепший в ходе Войны Сил и в противостоянии внешней угрозе получивший государственные черты.

Сейчас власть подгорных королев, удачно проскочив стадию разобщенности, являла собой чисто административный общеподгорный ресурс. Распределение государственных контрактов, льгот и дополнительных налогов, услуг государственных служб и даже право вето на сделки со стратегическими ресурсами оставалось в цепких ручках кронфрау и ее кронфрейлин. По своему устройству и назначению Королевский двор Подгорья был куда ближе к правительственной канцелярии, нежели к месту светского времяпровождения.

Вот эта торговля уступками и выгодами, а также устройство мелких пакостей в отместку, и составляли гномскую политику. «Кроты» традиционно поддерживали абсолютизм кронфрау, «медведки» надеялись огрести выгоды с изменения порядка правления на конституционный или парламентский. И те, и другие придирчиво отбирали «своих» претенденток на место подгорной королевы, всеми силами, включая нечестные приемы, добиваясь воцарения соответственно упертых противниц перемен или опасных сумасбродок.

В таком разрезе ритуальное изгнание оказывалось едва ли не спасением для спорной кронфройляйн в самый кризисный момент, когда все средства хороши. «С глаз долой» было пусть и не равносильно «из висельного списка вон», но по крайней мере затрудняло исполнение приговора. Оговорка же о том, что условия изгнания распространяются только на самих гномов, прямо-таки толкало странствующую наследницу опираться на людей, не таких уж редких в Безнебесных Странах.

Хоть ненамного успокоившись таким образом насчет перспектив подгорной принцессы, я наконец сумел провалиться в крепкий сон, будучи оглушен равно телесной и умственной усталостью.

Утром оказалось довольно-таки затруднительно разогнуться и разогнаться после стылой ночи, несмотря на трогательное ночное взаимосогревание. Поэтому очередная порция возни с жаровней и сковородкой оказалась поистине бодрящей, пусть даже с дальнейшей необходимостью оттирать посудину в ледяной воде. А еще более живительным стал нагоняй от Тнирг, увидевшей, каким именно мхом я собрался отскребать жирный нагар.

— Ты что, хочешь после обеда целый день желтых шуршанчиков ловить? — возопила она. — Это же отрава пуще грибов!!!

Ненависть гномов к веществам, изменяющим сознание, я усвоил с первого раза. Пришлось менять мох на другой, куда менее прочный, расползающийся в пальцах, и тщательно отмывать руки в нижнем резервуаре источника. Действительно, в предстоящем сегодня разговоре лучше иметь голову ничем не замутненной. Кем бы ни был этот самый великий шаман, практикующим магом или выдающимся интриганом, но я поневоле робел перед ним, невзирая на все недоверие к ценности его услуг.

Идти до назначенного места встречи оказалось не слишком долго, причем за время пути признаки обитаемости пещер стали встречаться заметно чаще. Пару раз едва удалось разминуться с патрулями Гебирсвахе в поспешно пересекаемых гостоннелях, а один раз пришлось пережидать в отнорке встречный караван из чертовой дюжины тяжело нагруженных гномов. Очевидно, ушлый шаман постарался максимально сократить себе путь за наш счет, что уже вызывало немалое уважение к его дипломатическим способностям. Да и то, что дожидаться его на месте опять же пришлось нам, а не наоборот, тоже явно было уступкой местному авторитету.

Когда в конце просторной штольни появилась мохнатая фигура странных очертаний, я чуть не схватился за тесак. Помимо объемистой меховой накидки с прорезными медными подвесками, полное шаманское облачение включало в себя еще и наспинный щиток наподобие черепашьего с шестью рунными посохами, веером укрепленными под ним. На концах пары самых длинных красовались птичьи черепа, остальные были украшены пучками разноцветных перьев и круглыми пуховками, как и топорщившийся во все стороны головной убор. В общем и целом шаман запросто сошел бы за купеческое Приснодрево в мишуре и игрушках, приготовленное к праздничному сожжению. Хорошо хоть открытого огня вблизи нет, а освещение обеспечивают вездесущие лишайники.

Подгорная принцесса, не чинясь званием, встала и пошла встречать дорогого гостя, так что пришлось спешно к ней присоединяться. Так и сошлись высокие договаривающиеся стороны посреди штольни тремя черными силуэтами на фоне неровного желтоватого сияния, едва дающего возможность рассмотреть друг друга.

Вблизи великий шаман Ближней стороны гор не выглядел особо впечатляющим. Скорее наоборот — оказался плюгавеньким дедком под всеми своими перьями, мехами и бисером. И на физиономию пройдошный выше всякой возможности, никакими племенными татуировками на скулах не скрыть. Однако держать себя сообразно званию умел, этого не отнимешь — со мной обошелся этаким сдержанным кивком, а кронфройляйн, почитай, отвесил полный поклон. Только та одним махом поломала все приличия и с радостным визгом повисла у Сантуцци на шее.

Это нападение, увесистое, несмотря на невеликий рост Тнирг, старик пережил без дурных последствий, даже разулыбался, отчего жуткие узоры на его физиономии поломались самым непредсказуемым образом, а от глаз побежали морщинки.

— Ну-ну, рагацца кара, — рукой, свободной от погасшей трубки, цизальтинец похлопал по спине расчувствовавшуюся гномскую девчонку.

— Я знала, знала, что вы все правильно просчитаете!!! — глуховато, но оттого не менее радостно пробубнила подгорная принцесса, уткнувшись в мех на груди шамана.

— Чтобы старый альтийский лис разучился считать, надо что-то посильнее, чем неизбежная перемена на троне, — на редкость философски отозвался старик, пряча трубку в бесчисленные складки меха.

Очередная претендентка на этот самый трон наконец-то выпустила из объятий местного делателя королей. Тот проследовал за ней к нашему лагерю, основательно уселся на предложенный валун, который кронфройляйн неизвестно по какому признаку сочла самым удобным, и принялся раскуривать трубку. Украшенная бисером и перьями, как все его снаряжение, она требовала немалого внимания и вдумчивого отношения к процессу. К нему присоединилась и Тнирг, приспособив к деревянной рукояти бергбейля медную чашечку и фарфоровый мундштук из его бесконечной комплектации.

Я, как единственный некурящий, был приставлен к кипячению воды для чая, жизненно необходимого в столь серьезной ситуации. Ради такого случая в неиссякаемых запасах кронфройляйн сыскался маленький заварник из черного чугуна, а крепко скрученный клубок зеленых чайных листьев пожертвовал гость. Он же и произвел весь ритуал, чуть остудив бурлящий кипяток в холодном песке поодаль от жаровни и лишь после этого направив через край котелка длинную парящую струю точно в двухдюймовую горловинку чайника. По окончанию процедуры тот был поставлен на плоский камень поближе к огню, чтобы не остывать, пока высокие стороны выбивают трубки.

Пиалы из тонкого фарфора в разноцветной трещиноватой глазури у знатоков церемонии тоже оказались свои, причем в силу торжественности момента пить в очередь с подгорной принцессой мне было невместно. Пришлось подставить под изогнутый носик чугунного заварника жестяную крышку-стаканчик от добытой мародерством фляги, обернув ее краем пончо, чтобы не обжечься.

Из-за привычки к армейскому горлодеру из криво заваренной метлы мне было не под силу оценить тонкости напитка, но все-таки удалось понять, что чай какой-то необычный. По мере остывания вкус его менялся трижды, а после во рту и в целом в голове наступили какие-то особенные свежесть и спокойствие. Даже видеть в полутьме, озаряемой лишь мерцанием фитиля жаровни, я стал лучше, или, во всяком случае, определенно иначе. Ранее незаметные мелочи проступили из теней, а искрящиеся бисером узоры на одеянии Сантуцци, казалось, обрели значение и легко читаемый смысл.

Пытаясь разобрать их поподробнее, я прищурился, скользя взглядом по фигуре старика, и оттого чуть не подпрыгнул, заметив несвойственное человеку движение. Неопрятный мохнатый клубок у него на плече шевельнулся и шелестяще пискнул. В свете чадного пламени рубиновыми бусинами сверкнули глаза.

Долю секунды я не мог поверить, но затем реальность взяла свое — это оказался тополино! Здоровенный, с кулак, серый от копоти, да и вообще весь какой-то драный и клочковатый. Наверное, полуистлел от старости и не раз подновлялся свежим пухом. С малолетства великого шамана, почитай, минуло полсотни лет, так что на сей день этот магически оживленный зверек явно был древнейшим представителем своего недолговечного племени.

Дольше моей жизни продержать на свете живую волшебную игрушку, чуткую к невниманию, одной лишь силой привязанности, ни разу не обидев, ни позабыв ни на секунду… Великий шаман, однако!

Словно дождавшись этого моего беззвучного признания, подгорный делатель королей опрокинул пиалу, показывая, что в ней не осталось ни капли, досуха протер ее извлеченной из рукава неожиданно чистой тряпицей и перешел к делу. Его доклад являл собой практически повторение вчерашней политинформации в исполнении кронфройляйн, только с полной конкретикой — кто именно что намерен делать и во сколько станет переменить его позицию. Ну или наоборот, утвердить в ней, если изначально та выгодна для кандидатки на трон в ритуальном изгнании.

Так, чтобы совсем без затрат, в подгорной политике явно почиталось невозможным — даже молчание и невмешательство имело свою таксу, не говоря уже о каких-нибудь активных действиях. Осознав это, я стал иначе относиться к рейду Тнирг в Зал Миллиона Бликов, заблаговременно обеспечившиму ее коронные амбиции соответствующим кредитом. Тем более, что самый первый, почти символический задаток в виде совсем маленького, но увесистого кисетика перекочевал к Сантуцци уже в процессе изложения обстановки.

Старик выказал удовольствие от приобретения только тем, что специальные термины в его плавно журчащей речи сделались еще заковыристее. Если традиционалистов по знакомству с исходным словом я еще уразумел, то модернистов не понял вообще. Это которые модничают, что ли? Но все оказалось куда проще — столь затейливо на особо ученый шаманский манер он именовал уже разъясненных мне накануне «кротов» и «медведок». Остальные силы, стороны и действующие лица Подгорья удостоились не менее сложнопровернутого, как фарш в хисахском кебабе, наименования, но тут даже не стоило тратить время на расшифровку.

Хотя самой принцессе Безнебесных Стран план действий по возведению ее на трон и в таком виде оказался вполне понятен и приятен. Она даже перешучивалась с Великим Шаманом на том же птичьем языке, находя в вывертах терминологии нечто забавляющее их обоих. От всего этого лично мне потихоньку сделалось скучновато и захотелось отсесть в сторонку, как совершенно лишнему в столь высоком разговоре.

Может, в итоге я бы так и сделал, но тут речь от сложных политических вещей перешла на куда более простые, магические. Проще говоря, под самый конец Сантуцци решил проверить, не помешает ли громадью его планов какая-нибудь особая предрасположенность наших с гномью сутей, несовместимость на планах, лежащих выше или ниже симвотипа — уж с симвотипом-то я и сам мог разобраться в случае необходимости. Заодно и укрепить наш союз он собрался самым легким и ни к чему не обязывающим способом — обручением, которое всегда можно расторгнуть с ритуальным откупом. Для этой цели старик, покопавшись, извлек из-под своих бесчисленных одежек хрустальный шар немалого калибра, который сгодился бы в качестве навигационного целому корвету, а то и фрегату флай-флота.

Мы с кронфройляйн по очереди положили на него руки, проецируя слепки личности внутрь кристалла сетью огоньков, у каждого своего цвета. В целом из-за противоположности симвотипов, моего «топора» и ее «молота», это казалось отражением звездного неба в водной глади — все, что у меня внизу, у нее было наверху, и наоборот.

Сложнее стало, когда на эту исходную схему стали накладываться протоколы динамических обращений, а уж когда поверх легли все прижизненные деформации в виде наложенных заклятий, в световой метели стало вообще невозможно разобраться. Во всяком случае, мне для послойного сравнения понадобилось бы никак не меньше недели. Однако цизальтинского деда, похоже, ничуть не смущала сложность задачи, и он уверенно распутывал мерцающие потоки, заскорузлым пальцем выплетая поверх них свою сеть.

Но вот с нею-то и случился затык — уверенно выводя фрагменты объединяющей структуры, собрать их вместе Сантуцци не мог раз за разом. После третьей попытки он перестал тратить время впустую и сокрушенно развел руками.

— Не могу найти для вас соклятия, дети мои. Сложных кружев вы наплели вокруг себя, сложных…

Еще бы простых! Одни мои клятвы чего стоят, что Высокая, что три Низких. Это если не припоминать Исэсс и ту часть устава Гекопардовых Орхидей, что сделала меня потенциально доступным всему действительному составу подростковой женской банды. Ну а что накручено вокруг ритуального изгнания Тнирг, я даже не пытался задумываться. Явно со всей гномской основательностью предусмотрели ничуть не меньше, раз уж не работает стандартная лазейка с обручением…

Одним сердитым взмахом руки Великий Шаман стер с хрусталя следы своей неудачи и завозился, убирая шар. Вкупе с попутными раздумьями времени у него на это ушло предостаточно — даже тополино чем-то обеспокоился и, быстро мелькая лапками из черенков листа, перебрался с одного хозяйского плеча на другое.

Наконец, придя к определенному выводу, старик пошамкал изрядно щербатым ртом и бросил как бы походя:

— Шли бы вы, ребятки, в Глубокую Щель!

От возмущения я чуть не поперхнулся. В щель, стало быть. Глубокую. Самого бы тебя, дедуля, послать куда поглубже. К тем же гномам под гору, по обыкновению…

Да только куда уж глубже, если старый пройдоха и так под самой что ни на есть горой и по уши в гномах!!! Так что… возможно, нас он тоже отправил по более осмысленному адресу, чем показалось мне по первости.

— Это еще куда? — все-таки не сумел я сдержать недоумения. — В какую такую щель?!

— Я знаю, в какую, — перебила меня Тнирг. — Спасибо на добром слове, добрый человек.

Сказано было очень всерьез, без малейшей подколки. И «человек» выглядело обращением к представителю расы, и «слово» не просто так прозвучало. Мордочка гноми сделалась по-настоящему сосредоточенной, чтобы не сказать — встревоженной. Такой я ее не видел, почитай с самого начала нашего знакомства. Что-то очень важное сказал дед, такое, от чего не отмахнешься…

Сам шаман на этом определенно счел разговор законченным и засобирался в обратный путь. Мы тоже снялись с места по-эльфийски, без долгих прощаний. Спустя минуту в заброшенном штреке на полпути от одних обжитых пещер к другим ничто не напоминало об имевших здесь место важных переговорах, коим должно определить дальнейшую судьбу Безнебесных Стран.

Кронфройляйн деловито топала вперед, на каждой развилке выбирая путь, ведущий на нижние ярусы. Вскоре всякие признаки обитания разумных пропали из виду, и, быстро утомившись чуть ли не ощупью двигаться от одного светящегося пятна мхов-дикоросов к другому, я снова извлек фонарника.

Однако гноми столь скудное освещение, похоже, не доставляло никакого неудобства. К неизвестно как вычисляемой под горой ночи, едва поспевая за нею, я упустил момент, когда подгорная принцесса резко затормозила, и чуть не налетел на маленькую фигурку в кожаном пончо. А Тнирг уже разбирала свою кладь на ничем не примечательном пятачке лишь немного расширившейся подземной тропы, причем столь же стремительно и небрежно, как собиралась утром.

Ночевка оказалась недолгой и какой-то нервной, зато после половины дня столь же торопливо пройденного пути случился неожиданная остановка с полным обустройством лагеря.

— Оставим вещи тут. И отдохнем немного… Дальше нельзя идти в спутанных мыслях, — обьяснила она свои действия.

Лично для меня все как раз запуталось еще больше. Тем не менее я с немалым облегчением сбросил свою часть поклажи и со всем удобством устроился на нежданный привал. Несмотря на глубину, пещера попалась сухая и ощутимо более теплая, чем другие — похоже, наш ход пролегал поблизости от источника подземного жара, одного из щупалец жидкого камня глубин, протянутых к поверхности земли. Брезента поверх плотной моховой поросли вполне хватило, чтобы расслабиться, не ощущая под собой жесткости камня.

Закончив возню с вещами, кронфройляйн охотно привалилась к моему плечу и по своей неистребимой привычке тут же принялась строить планы на будущее. Против обыкновения, на сей раз они выходили на редкость жизнерадостными, хотя, каюсь, замыслы на первые лет сто я пропустил, переводя дыхание после долгого перехода. Да и далее не особо вдавался в подробности экономических реформ и архитектурных преобразований, которые предстояло претерпеть Безнебесным Странам по воле грядущей правительницы. На мой отстраненный взгляд, от осуществления ее прожектов подгорному народу не грозило никаких бед, поэтому, толком не слушая, я кивал и поддакивал в интонационно подходящих местах… пока вдруг ее планы не коснулись меня самого в совершенно непредсказуемом разрезе.

— Лет через двести пятьдесят, как придет пора растить преемницу, рожу от тебя, — заявила мохнатая девчонка как нечто само собой разумеющееся. — А на трон тогда внучку посажу. До меня уже так делали несколько раз.

Вот те на! Откуда такая уверенность, что через четверть тысячелетия я окажусь под рукой и в кондиции, пригодной для получения потомства? Или это уже не раз прооявленная гномья склонность к построению безумных планов, или Тнирг знает обо мне больше, чем показалось мне поначалу. То есть вообще имеет хоть какое-то представление о том, кто такой Собачий Глаз Пойнтер…

Оказалось, ни то, ни другое.

— Мы, гноми, если хоть раз были с мужчиной, потом можем родить в любой момент по своему желанию, — хитро улыбнулась подгорная принцесса на мое недоумение. — И выбрать, от кого из многих.

Ничего себе! Выходит, в придачу к прочим престолам и титулам я ненароком затесался еще и в генеалогическое древо подгорных королев?! На драконьих правах, конечно, консортом, но тем не менее.

— Да не парься! Ты же не женщина, не поймешь, — кронфройляйн по-своему истолковала обалдение, придавившее меня не хуже рухнувшей шахтной крепи — как недомыслие биомагическое, а отнюдь не династическое.

О да. Но вообще-то в первую очередь я не гном. Что же до понимания…

У меканского мангуста есть одна странная особенность размножения. Обычно как оно бывает — найдет самец гнездо с чужими детенышами и всех съест, чтобы не плодилась иная кровь. А эти мангусты, наоборот, чужие гнезда берегут как свои, поскольку оплодотворяют новорожденных самочек сразу же, не дожидаясь, пока те войдут в возраст. Вырастут мангустихи и сразу же принесут потомство от того самца. А его самого, может, давно и в помине нет — сожрал кто или тесайрский зверолов поймал на продажу.

Похоже, гномы устроены сходным образом. Ну а чего еще от них ждать? Если уж мелкие зеленые гоблины яйца кладут, как птицы или змеи, то подгорному народу сама Судьба велела иметь отличие, общее с каким-нибудь чудным зверьем.

Однако этим откровением Тнирг не ограничилась.

— Конечно, не помешало бы проверить наследственность по всей форме, но и так видно, что ты конд.

— Кто-кто?!

— Конд. Скорее всего, одиночка второго порядка, — разъяснять привычный с детства термин из столь важной области, как появление потомства, подгорной принцессе попросту не пришло в голову. — Неконда-то, третьего порядка, сразу видно! У меня брат такой.

А, тогда понятно. Еще в капральской школе, на занятиях по трансляции наследственности, нас учили перво-наперво разбирать подопытных цыплят по группам. Кто первый у кормушки — алеф, кто в общей куче — бет, а кто ждет, пока прочие поедят — гимел. Первых — на разведение чистых линий, вторых — в штатную работу, групповую либо, если из тех, кто еду хвать и бежать, одиночную, ну а третьих — на нестандартные задачи. Отсутствие хватки и неспособность постоять за себя у большинства таких цыплят сочетается с куда большим, чем у прочих, любопытством, поэтому лучшие поисковики для мин делают как раз на их основе.

Так же и у всех живых существ, включая разумные расы. И ни от богатства, ни от родовитости это не зависит — кем родился, тем всю жизнь и проживешь. Нахрапистым жизнелюбом, изворотливым искателем удачи, середняком в своем праве или вот так, последним во всем при особом таланте. Что ни делай, какими деньгами ни ворочай, какой династии ни наследуй, заделайся хоть самым искусным магом или каким другим умельцем — истинные расу, пол и вот это свойство при жизни не переменить. И хотя порой иного нашего, бета-одиночку, по делам да по наглости не отличишь от алефа, природа не даст себя обмануть — потомство от него выходит непредсказуемое. И по количеству, и никогда не угадаешь, в чем именно даст слабину по здоровью. Ну а про гимелов… замнем для деликатности.

На мгновение я представил, как это — всю жизнь прожить с незримым клеймом гимела-неконда, которое видно каждой гномьей женщине. Никогда и ни от одной из них не получить большего, чем осторожная снисходительность, не находя утешения даже у шлюх, которых попросту нет в этом бабьем царстве, и не имея возможности вырваться за его пределы. От таких мыслей по загривку продрало нешуточным холодком пополам с гадливостью, будто сунул руку в термитник, шевелящийся чуждой насекомой жизнью.

Кстати, подходящее сравнение — всякое общество, в котором правят женщины, быстро превращается в подобие осиного гнезда. Помню еще по гоблинятнику, в который меня как-то занесло по пьяному делу в недоброй памяти времена инспекции меканского пограничья… Ну да вспоминать тот случай никто не заставляет. В конце концов, я тогда и в самом деле так нажрался, что имею полное право ничего не помнить.

Да и наши мужские компании ничем не лучше бабьих — тоже все, как одна, скроены на манер собачьей своры. Одно только и есть различие: если сильному глотку подставишь или там зад полижешь, голову не откусят. Как откусывают в том самом муравейнике особи, которую признало лишней сообщество правящих самок. Так что и на том спасибо им, что признали подходящим под здешние кондиции наследственности без целительского консилиума и обследования волновыми приборами размером с дом.

Хотя… От Джека Собачьего Глаза из клана Пойнтеров давно уже осталось одно прозвание. Видимость только, что человек, облик прежний, а несокрушимое здоровье, нереально долгая зрелость и предстоящая почти бесконечная жизнь — как у самого что ни на есть эльфа. И уж если чуткой гномьей породе не видать этого без всякой магии, то я уж не знаю, что и как…

А гимелом я и вовсе никогда не был. Такие в клане не выживают — никчемушников быстро расходуют в уличных разменах или отправляют на отсидку за вину более полезных парней. Но и в алефы, в отличие от эльфов, мне не выйти — мой изначальный предел верхний бет-одиночка, тут Тнирг правильно угадала, «маг-книгочей супротив рогачей». То есть на прирожденного вожака среди своих не попру, потому как «на книгочея сам среди рогачей»…

Впрочем, и это оставляет немало возможностей. А всяких-разных алефов вровень с теми же эльфами оченнь даже легко можно перевести из своих во враги. После чего с чистой совестью смотреть на них через хрустальный шар прицела, не заморачиваясь необходимостью прогибаться и давать слабину, чтоб не стоптали.

Такой образ мыслей несколько успокоил злость, которую разбередил во мне намек кронфройляйн насчет житья-бытья подгорных мужчин. Только одна ее оговорка осталась не проясненной до конца…

— А тебе за брата не стыдно? — неуверенно поинтересовался я.

— За что? — не поняла вопроса подгорная принцесса.

— Ну… за некондовость его, — попытка объясниться выглядела неуклюже. — Злые языки и на тебя не постесняются перенести его изъян…

— Что ты! — махнула рукой гномь. — Женщины все считаются сокровищем рода. Даже неплодные — они пестуньи. А некондов под горой треть, и среди знати тоже. Обычное дело.

— Обычное, значит, — понимающе кивнул я. — Как глубинный жар, незримый свет и землекройка?

— Ну да. Только землекройку мы из Подгорья уже давным-давно выгнали.

— Эльфов вы еще раньше выставили, однако вот он я, здесь! — вдруг само собой вылетело у меня.

— И каким боком ты эльф, кроме женитьбы?! — кронфройляйн недоверчиво сощурилась, не соотнося сами собой разумеющиеся для меня вещи.

Тут я понял, что совсем зарапортовался. В мои планы вовсе не входило просвещать подгорную принцессу относительно всех тонкостей моего положения. В основном потому, что представить себе ее реакцию на мой рассказ я не мог при всем известном опыте и не самом бедном воображении. Однако еще меньше я представлял себе пределы женского любопытства.

— Давай-давай, колись, как сланец под кайлом! — азартно вцепилась в меня гномь, чуя интересное.

Устоять я не смог. Наверное, потому, что непреодолимо тянуло рассказать о себе правду, наплевав на все опасности и опасения, на мыслимые и немыслимые предосторожности, а также привычку не болтать попусту. Так что в ответ на затянувшееся изложение планов на будущее я вывалил на ни в чем не повинную девчонку все свое прошлое в не самом коротком, зато отчаянно приукрашенном варианте.

Из моим слов все выходило много лучше, чем в жизни. И Анарисс, в противовес пещерной придавленности каменных сводов, без помех тянулся ввысь, и горожане в нем вспоминались все серьезные и дельные, без пустословия и злости, что улица вбивает в глотку каждому. Даже эльфы получились не равнодушными и безжалостными хозяевами жизни, а отчаянными игроками, равно не способными ценить себя и других в своем сумасшедшем танце судеб. Их красота, сила, неуязвимость от обычных жизненных бед словно заслоняли недостатки, памятные каждому иному по крови обитателю города. Не чудовищами выходили Инорожденные, а дивным народом.

Тнирг слушала завороженно, в свете фитиля ее глаза мерцали оранжевым, бархатная шерстка на личике искрилась. Чужая, непривычная, зверек зверьком — но исконных девичьих чар в ней было всяко не меньше, чем в прочих. А потому просто невозможно было выговорить что-то, способное омрачить этот сияющий взгляд. Даже об эльфах, кто бы ни были они на самом деле, и кем бы ни был я сам. Не мог я рассказывать заслушавшейся девчонке про страхи да гадости, пусть даже эта девчонка была мохнатой подгорной принцессой расы, некогда изгнавшей Инорожденных из своих родных мест.

Но как бы легко ни шли слова с языка, настала пора закончить рассказ. Все, что могло прозвучать, прозвучало, оставив меня в каком-то странном опустошении.

Впрочем, молчание длилось недолго. Потянувшись после вынужденной неподвижности, Тнирг улыбнулась и совершенно безмятежно задала вопрос:

— Ты сам-то в это веришь?

— Не особенно, — признался я.

Вот ведь подловила… И в то же время сняла груз с души. Не останется осадка от красивого вранья, на которое я обычно не мастер. А в этот раз почему-то разболтался как по писаному, что твой агитационный крикун перед выборами в магистрат…

— А я вот верю, — гномь неожиданно вывернула все наизнанку. — О том, чего нет, так рассказать нельзя.

Каким-то чудом я сумел сдержаться и не брякнуть: «Это как?!» Но Тнирг и без вопроса разъяснила непонятицу:

— Ты просто не замечал, пока был рядом, привык смотреть по-другому. Загонял вглубь, чтобы не мешало. Сначала ненавидеть, потом любить… А теперь — просто жить.

Услышанное поразило меня настолько, что в ответ я даже промычать ничего не смог. Не ожидал я от сопливой девчонки, что знает меня без году неделю, такого понимания, какое мне самому не под силу. Что только наделяет такой вот недетской проницательностью? Не враз ответишь. То ли женская мудрость, то ли само устройство гномской общины, в которой власти служит не мужское поверхностное знание, а такое вот, глубинное…

Привычная для подгорных жителей пара противопоставлений раскрылась совершенно с иной стороны. Различие между народом Пятых детей Отца с Матерью и прочими разумными расами оказалось куда более коренным, чем казалось на первый взгляд. Хотя у тех же гоблинов в рою тоже правят самки-имаго…

Вот только озвучивать это сравнение при будущей правительнице Безнебесных Стран все-таки не стоит. Пусть ее реакция на мой рассказ и поразила меня куда больше ожидаемого, далее испытывать терпение Судьбы ни к чему.

Однако Тнирг еще не закончила удивлять меня. Покончив с привалом, гномь столь же решительно принялась за ревизию накрученных на ней одежек, избавляясь от всего лишнего. Скоро на кронфройляйн, несмотря на весьма условное тепло заброшенной пещеры, осталось лишь одно легкое замшевое пончо и такие же штаны, зато поверх мокасин она намотала жесткие щетинистые шкурки хавчиков.

— А ты чего застыл? — прервала подгорная принцесса мое остолбенение. — Раздевайся, а то спечешься.

— Где, здесь? — я недоверчиво оглянулся.

— Нет, ниже, — охотно пояснила гномь. — В Глубокой Щели.

Изумившись еще крепче, я все-таки последовал ее примеру и вскоре так же остался в штанах от униформы и брезентовом пончо на голое тело. На обувь, изрядно побившуюся о вездесущие подгорные камни, я намотал прихваченные с собой запасные куски брезента, которые ранее употреблял как подстилку для сидения. Только эта возня и позволила не замерзнуть на знобком пещерном сквозняке.

Ощущая тот же озноб, Тнирг нетерпеливо приплясывала, ожидая, когда я закончу сборы. С места мы снялись едва ли не бегом, первые несколько сотен футов согреваясь на ходу. От такой пробежки не осталось и следа путаницы в мыслях, да и самих мыслей — одни ощущения, обострившиеся до предела, так что сразу, без промедления, удалось заметить, когда ледяной поток воздуха вокруг нас заметно потеплел.

Идущая впереди подгорная принцесса сбавила ход, осторожно пробираясь по неровностям нижней части пещеры. Казалось, будто кто-то разлил здесь кипящую каменную кашу, которая так и застыла вперемешку рябью, комками и лопнувшими пузырями с бритвенно-острым краем. С каждым шагом становилось все теплее, однако пока что это было не просто терпимо, а даже приятно.

В конце галереи, сделавшейся едва проходимой, показался еле различимый красноватый отблеск. Одновременно куда сильнее потянуло жаром, сухим, как от каменной печи. То есть это снаружи он был сухой, а под пончо, отсыревшим в промозглой пещере, получилась прямо-таки огрская сауна.

Выпуская пар из-за ворота, я как-то упустил момент, когда искореженный ход кончился, выводя нас на огромный карниз. Красновато-оранжевый свет здесь шел не сверху, а снизу, озаряя стены огромного колодца наподобие тех, что я уже пару раз видел под горой. От Светлой Дудки и Зала Миллиона Бликов он отличался лишь тем, что здесь формирование канала еще не завершилось, и внизу, в какой-то полусотне ярдов от нас, кипела желто-рыжая лава.

Кронфройляйн плотно замотала рот и нос извлеченной откуда-то тряпицей, а еще одну протянула мне, плеснув на нее водой из фляжки. С благодарностью приняв повязку, я быстро приспособил ее на место. Как нельзя вовремя — испарения расплавленного камня уже начинали неприятно жечь глотку.

Точно так же, как в давным-давно остывших алмазных трубках, дно Глубокой Щели было усеяно шпилями, колоннами и столбами, а посередине ее возвышался монолит не более чем вполовину ниже скального основания замка Стийорр. Его вершина, зубчатая, словно корона сказочного короля, терялась в разноцветных дымах, которые струились из щелей в стенах гигантского колодца.

— Нам туда! — глухо пробубнила гномь из-под повязки и, чтоб совсем не оставлять сомнений, махнула рукой в сторону исполинского столба.

Кто бы сомневался…

Прежде, чем начать восхождение, пришлось спуститься едва ли не на половину расстояния, отделявшего нас от лавы. Сопутствующие этому пути ручейки и потеки воды на стенах колодца постепенно превращались в исходящие паром каскады кипящих луж. В некоторые из них жидкость пробивалась снизу через расселины, уже перегретая и смешанная в густую грязь с минеральной пылью. Над ее неровной поверхностью вздымались пузыри всех цветов радуги, лопаясь с отчетливыми влажными щелчками. Ошметки кипящей жижи разлетались во все стороны и, шипя, тут же засыхали вокруг источников неровной оградой. Временами причудливые постройки вздымались вдвое выше моего роста, нависая над породившими их фонтанами. Самые неустойчивые из них то и дело обрушивались то ли от сотрясения, вызванного нашими шагами, то ли от веса налипших слоев, так что приходилось остерегаться не только всплесков самих мелких гейзеров и кипящей капели с карнизов, но еще и этих обвалов. Осколки окаменевшей грязи заставляли бурлящие лужи выходить из берегов, растекаясь булькающими жгучими ручейками.

Скоро отдельные струи пара слились в единую душную хмарь, в которой проще простого было оступиться в кипящую лужу или расщелину, а то и вовсе сбиться с неширокого пути. Две дюжины ярдов до лавы внизу отнюдь не вдохновляли, так что я старался идти шаг в шаг за подгорной принцессой, уверенно продвигающейся вперед. Теперь парная баня в равной степени была под одеждой и снаружи.

Спустя еще несколько ярдов мгла рассеялась, уступив место жгучему мареву, а дорога истончилась до нескольких футов извилистого гребня, выступающего от стены к монолиту в середине колодца.

— Поторопись! Здесь нельзя дольше трех минут… — невнятно прокричала мне кронфройляйн сквозь стремительно иссыхающую повязку.

Но к этому моменту я и сам понял, что медлить или стоять на месте больше нельзя. Ноги начинало жечь сквозь подошвы и все накрученные поверх обуви чехлы с обмотками. Не знаю, сколько минуло тех самых минут, когда где-то на полдороге до центрального столба тропа под ногами истончилась до одного фута и стала иззубренно-ступенчатой, как дорожка на диске музыкального кадавра.

Судя по разности высот соседних площадок, мелодия, которую тут можно сыграть, была бы на редкость дерганой. Все чаще приходилось не столько шагать, сколько прыгать по неровному ряду торцов гигантских каменных игл, угрожающе похрустывающих под ногой. Хорошо хоть, в отличие от рукотворных ступеней к Залу Миллиона Бликов, эти опоры регулярно обновлялись при каждом подъеме уровня лавы.

В одном месте прыжок по своей замысловатости сравнялся с неким безумным танцем — мало того, что три «иглы» отстояли друг от друга на ярд, так еще и шли не по прямой, а каким-то диким зигзагом. Хорошо, что сразу после этого гребень вновь стал расширяться, да и перед «демонским вензелем» оставалась небольшая площадка для разбега. Неровные ступени обозначили ощутимый подъем, и вскоре дышать стало полегче, тем более, что здесь не было такого парового пояса, как у стен исполинского колодца.

С каждым шагом громада центрального монолита росла, закрывая собой все остальное, а в ней темной вертикальной щелью все яснее проглядывал проход, к которому вел наш путь. Ввалившись вслед за Тнирг под его теряющиеся в высоте своды, я ощутил неожиданное облегчение, будто внезапно разжалась исполинская лапа, доселе сжимавшая тело раскаленной хваткой. Впрочем, оранжевый свет лавы, бьющий в спину, и сейчас ощутимо давил, заставляя ускорять шаг.

Отойдя от входа так, чтобы этот напор больше не ощущался, мы, не сговариваясь, повалились на теплые камни, которые после сумасшедшего пути показались мне мягче атласных подушек. Здесь вообще не было обжигающего жара — очевидно, монолит успешно отводил тепло через основание или воздушную тягу.

— Ну, кх-кхак тебе «демонова джига»? — прохрипела гномь и надолго закашлялась. Сам я поступил умнее — сначала прочистил горло, обожженное горячим воздухом, и лишь затем ответил:

— Что, не мне одному эта дорожка напомнила звуковую?

— Ага. Еще прабабка записала ее рунным строем и сыграла, — кивнула приходящая в себя девчонка. — А я выучила каждый шаг этого танца.

Стало быть, гномы учуяли сродство тропинки не с механической записью звука, а с рунной. Но один хрен — от способа передачи мелодия вряд ли стала менее рваной и затейливой, так что безотносительно способа воспроизведения вправе претендовала на звание «демоновой».

За этими размышлениями удалось немного передохнуть и отдышаться — каменные испарения охотно оседали на стенах расщелины, практически не досаждая в ее глубине. То, что настала пора продолжить путь, стало ясно по неугомонной кронфройляйн, вскочившей с булыжного пристанища, показавшегося мне столь гостеприимным. Волей-неволей пришлось отрываться от уютного каменного ложа и следовать за нею в глубину центральной иглы, оказавшейся пустотелой. Еще точнее, это были сплетения и сращения бесчисленных игл поменьше, от пары до сотни футов в обхвате, образующих то ли корону, то ли изгородь вроде частокола, то ли каменный лабиринт.

Между колоннами свет лавы, отраженный от стенок колодца, дробился и рассеивался, превращаясь в еле заметное теплое мерцание. Грани игл в нем призрачно расплывались, временами двоясь или сливаясь, так что иногда моя пушистая проводница шагала прямо сквозь иллюзорные стены.

За каким поворотом извилистый путь стал расширяться, я толком не заметил, но стены-колоннады сперва разошлись, а потом и вовсе растаяли в оранжевой полумгле. Зато впереди замаячила темная масса камня, ничуть не похожая на ломкое средоточие игл или колонн. Скорее в очертаниях фигуры в несколько человеческих ростов проглядывала некая округлость, текучесть и гибкость, свойственная живому существу или его талантливо сделанному подобию. Через несколько шагов неясные формы сделались более различимы, постепенно складываясь во вполне узнаваемый силуэт.

Огненное сердце Подгорья скрывало в себе самое впечатляющее изваяние Первоптицы, какое только можно себе представить. Гигантская статуя была исполнена в мельчайших подробностях, до последнего перышка и чешуйки повторяя реальную птичью природу, измененную соответственно великанским пропорциям. Достойная величайшего из храмов, она таилась здесь, в самом аскетичном, простом, хоть и грозном святилище, заставляя совсем иначе взглянуть на верования гномов.

Залюбовавшись статуей, я не заметил, как подошла Тнирг, пока она не ухватила меня крепко-накрепко под локоть и не подвела к той еще ближе. Теперь от Первоптицы нас с ней отделяло не более пары дюжин футов, так что каменная громада нависала над нами, возвышаясь, словно монумент. Не предупредив меня ничем, кроме еще более крепкого сжатия локтя, подгорная принцесса крикнула во весь голос:

— Укрой нас своим крылом, Мать!!!

Вначале мне показалось, что камни, осыпавшиеся с крыльев гигантской птицы, были сбиты усиленным стенами эхом. Но когда между перьями Матери пробежали огненные трещины и пылающими кострами распахнулись ее глаза, все иллюзии исчезли. Статуя — статуя ли? — Каменной Птицы услышала мольбу наимладшей из своих дочерей.

От изваяния, обретавшего подвижность и жизнь, ощутимо веяло сухим жаром раскаленного камня. Наливающаяся алым свечением огромная голова Матери очень по-птичьи наклонялась то в одну, то в другую сторону, пристально разглядывая тех, кто посмел посягнуть на ее покой. Может, кому другому это и показалось бы смешным, но я отчего-то четко понимал, как много зависит от того, будем ли мы сочтены достойными ее внимания. Прежде всего, конечно — жизни обоих, но казалось, что и наши души становятся подвластны Первоптице, с каждым вдохом горячего воздуха втекая в вечное пламя…

Судя по всему, первое испытание было нами пройдено. Во всяком случае, всепронизывающий напор хоть и не ослаб, но больше не нес в себе опасности. Да и жар стал не сжигающим, а обнимающим, ласковым — но от этого ничуть не менее трудно переносимым. Казалось, я плавлюсь в этом чудовищном тепле, перетекая в новую форму, облик иного рождения. Поэтому уже без удивления и страха я смотрел на простершееся над нами исполинское крыло — тысячи длинных тонн раскаленного докрасна камня, почти лавы, скрывшей непроглядную тьму сводов. Окажись мы в средоточии пылающих объятий, и то не думаю, что ощутил бы себя иначе.

За собственными переживаниями я чуть было не забыл о Тнирг. Это было справедливо — с матерью каждый всю жизнь один на один. Тем более с Матерью. Другим в эти отношения дороги нет и быть не может.

Но чуть отойдя от шока вторичного рождения, я тут же вспомнил о маленькой гноми. Если уж я запарился до полусмерти, то каково-то ей, бедной, в кожаных одежках и плотной шерстке?

Повернув голову, я поймал взгляд пушистой девчонки, едва ли не в тот же миг обратившейся ко мне с таким же участием в глазах. И тут до нас донеслось громовое воркование, довольное и насмешливое, словно камнепад в жерле вулкана. Похоже, и второе испытание мы выдержали.

Оставалось, по всем канонам, третье, все решающее и дающее награду, за которой мы явились искушать мать всех шести разумных рас. Громадная лапа тянулась к нам, казалось, нацеливаясь остриями когтей в самое сердце. Не удивлюсь, если у неудачников, не пришедшихся по нраву по-женски мудрой и по-женски же капризной Первоптице, вырывали сердца.

Не понимаю, каким усилием удалось удержаться на месте, но это было единственным верным решением. Кончики двух каменных когтей коснулись живой плоти — моей и Тнирг. Удар, шок, ожог — всех этих слов мало, чтобы описать то, что мы ощутили, словно обменявшись ощущениями. В ноздри ударил запах паленого мяса и горящей шерсти.

И тут же все закончилось.

Сложились огромные крылья, склонилась голова. Стремительно, как ни при каких условиях не может остывать такая масса, стал темнеть камень оперения. Все словно говорило — здесь больше нечего делать. Да и гномь настойчиво потянула меня за руку.

От движения в обожженной коже проснулась боль. Но что-то меня не пускало — то ли любопытство, то ли нежелание, чтобы вот так все и кончилось. Скорее все-таки любопытство…

Совершенно напрасное. Тнирг была права, спеша уйти. Полной мерой проявив женскую мудрость, Мать решила, что настало время и для каприза. Видя, что назойливые посетители не спешат убраться, Первоптица уже на исходе падения в сон обиженно прикрикнула на нас. Кто же виноват, что ее голос — рев извержения, а выдох — пламя?!

Не нуждаясь в иных приглашениях, я кинулся следом за гномью прочь по коридору, что привел нас сюда. Огненные языки клубились под потолком, изрядно припекая затылок и плечи. А Каменная Птица, казалось, все кричит и кричит нам вослед, сетуя на непочтительность детей, забывших должное уважение к ее покою…

Обратный путь из обители породительницы всех разумных рас я запомнил как-то смутно. Видимо, потому, что шел, словно кадавр, запущенный на автовозврат через единожды разведанное минное поле. Подгорная принцесса тоже двигалась словно в трансе, но для нее все произошедшее хотя бы было нормально. Обычная для ее высшего рода религиозно-бытовая практика — обращение к первопредку.

Меня же от мифа о сотворении отделяла несколько большая дистанция, и столь внезапное сокращение ее до нуля далось нелегко. Так горожанину кажутся бесконечно удаленными события, имевшие место до основания его города. Сказки родных стен надежно ограждают от преданий древности, и встреча с их действующими лицами представляется совершенно невозможной, даже если те наделены вечной жизнью, предполагающей, что те и поныне где-то пребывают.

Масштаб у нас нынешних, что ли, не совпадает с легендарными…

Однако теперь совпал. Причем если гномы хоть раз в поколение пересекались с самой Породительницей в лице представительниц царственного рода, то из сторонних разумных я, похоже, первый, кто за пару тысячелетий удостоился чести лицезреть Каменную Птицу. Не будь у меня опыта знакомства с Великим Все в подвластных тому меканских топях, не знаю даже, как бы смог выдержать подобное. А так просто принял к сведению, что не один он все еще недалек от вмешательства в дела смертных, от которых младшие, эльфийские боги уже самоустранились, а еще не явленный Бог Людей пока не добрался…

Тем не менее, несмотря на все самоуговоры, на душе все же остался некий осадок от столкновения со столь древней и сверхъестественной сущностью. Когда на позиции рвется один тесайрский файрболл, это случайность, а когда два — уже обстрел, или, как говорят умники из книгочеев, тенденция. Вот ее-то, проклятой всеми демонами любого ранга снизу доверху, теперь и приходилось всерьез опасаться. Этак, не привели Судьба, я когда-нибудь и с Перводраконом повстречаюсь подобным образом, если только не с нею самой…

Будучи вымотаны недлинным, но до предела насыщенным событиями днем, мы с Тнирг повалились спать даже без ужина, никак не отпраздновав свое обручение высшей силой. Тем охотнее пришлось приняться за готовку наутро, порядком подмерзнув за ночь. На сковородку жира почти не попало — все пришлось слить в жаровню, чтоб хватило и на еду, и на кипяток.

Впрочем, истощение запасов гномь не волновало, потому что на следующий день ею планировалось возвращение к оседлой жизни в лице гостеприимства Великого Шамана, о котором она условилась при передаче задатка. Причем упор делался на то, что завтра дойти до места обитания Сантуцци я должен один, без малейшей помощи. Оно и понятно, раз подгорной принцессе не следует показываться перед соплеменниками, но как в таком случае она сама попадет по столь тщательно вдалбливаемому адресу, мне пока было не ясно.

Наверное, из-за того, что размышления об этом сильно меня отвлекали, уже при последнем инструктаже я и оговорился, назвав тот отнорок тракта, который вел к дому цизальтинца, Задним ходом.

— Запомни, ЭТО называется Восточными Воротами!!! — взорвалась кронфройляйн не хуже файрболла.

— А Западными тогда что? — появилась надежда отвлечь ее вопросом.

— Ничего! — неожиданно ответила Тнирг с еще большей резкостью и не менее сердито пояснила: — Подгорье не желает принимать ничего, что приходит с запада. А что-то отдавать западу — тем более.

— Ничего, стало быть… — я распробовал на вкус ее решительную отповедь. Очередную реплику — «А я тогда как же?» — мне удалось проглотить очень вовремя. Похоже, после многих лет тренировки я научился-таки держать язык за зубами, когда требуется. Остается понять, к добру это или к худу…

Наконец адрес был заучен, а путь пересказан не единожды, так, как было объяснено, и своими словами. Поворчав еще немного для порядка, гномь собрала не распакованные со вчерашнего вещи, связав кладь в узлы для переноски в одиночку. Можно было сниматься с места, однако она озабоченно уставилась в одну точку и задумчиво пробурчала:

— Ладно. Меня-то никто не увидит…

Я предпочел поверить подгорной принцессе на слово, не задумываясь над способом, который без всякой магии сделает ее невидимкой. А мне и прикидываться особо не надо — кому меня здесь опознавать!

Однако у гноми на этот счет оказалось совершенно иное мнение.

— Вот с тобой что делать, надо еще подумать… Уж больно приметен, не по-нашему.

В ее словах был резон, если вспомнить, как обычно выглядят что трансальтинцы, что обитатели Цизальтии. А иного человека под горой не встретишь. Вот только в кого из них собралась превратить меня дотошная конспираторша? Как-то слабо я себя представлял что в пледе и коротких штанах фольксдранговца, что в замшевой бахроме и перьях воина Союза Племен.

Ответ на этот животрепещущий вопрос не заставил долго ждать. Тнирг обошла вокруг один раз, другой, придирчиво разглядывая мой облик, не слишком презентабельный от недели подгорного быта…

— Придется бриться, — решительно изрекла она. С этим я бы и сам согласился, если бы не дополнение: — Совсем. По-трансальтийски.

— Мне?! — не сдержал я возгласа.

— Ну не мне же!

Это да, представить бритого гнома даже я оказался не в состоянии. Тем более гномь. Кронфройляйн нашу… подколодную. Вождиху и правительшу Бессловесных, то есть Бессовестных стран, в недалеком будущем…

Которое никогда не наступит, если я тут буду вовсю кочевряжиться и изображать из себя эльфа-модника. Ну похожу чуток с альтийским гребнем, невелик позор. Некоторые всю жизнь этак выглядят, причем люди, как на подбор, уважаемые, даже в чем-то солидные, невзирая на несерьезный облик. Тот же Дитрих Плюс-Минус, к примеру…

Представший перед внутренним взором образ бергфебеля Троммельледера отрезвил меня окончательно, а заодно подсказал, с кого следует копировать повадки трансальтинца. Более подходящий образец для подражания трудно было и представить.

Окончательно примирившись таким образом с грядущими переменами в облике, я задумался уже об их практической стороне. То есть о том, каким именно образом буду избавляться от излишков растительности на голове. По всем раскладам получалось, что, кроме собственного тесака, надеяться особо не на что. Вот только его пригодность к бритью такова, что я, почитай, вторую неделю обхожусь без этой процедуры, уповая на то, что гномам с их мохнатостью вид небритой человеческой рожи не кажется чем-то нарушающим нормы приличия. Может, даже наоборот, уважением местных нравов…

Делать нечего. Вытащив клинок из ножен, я примерился к наиболее подходящему для заточки выступу стены и с отчаянным визгом принялся возить лезвием по камню. Эх, жаль, мыла нет и не предвидится…

Тнирг с неподдельным недоумением наблюдала за моей самоотверженной деятельностью. Увиденное настолько ошеломило ее, что способность задать вопрос вернулась к ней лишь спустя долгую минуту.

— Это… зачем еще? — судя по интонации, гномь вполне допускала, что в ответ на прозвучавшее предложение я собираюсь снять с нее голову.

— Бриться! — вложил я в ответ все свое раздражение.

— Этим?! — ее удивление оказалось столь искренним, что я даже засомневался: действительно, в своем ли я уме — корябать себе башку этаким тупарем?

Однако причина недоумения моей спутницы крылась в ином. Гномы неспроста имеют ко всему особый подход. Вот и тут достойная представительница подгорного племени не посрамила честь рода. Вместо дальнейших рассуждений она отобрала у меня тесак и принялась рыться в ворохе своих бесчисленных одежек, пока не извлекла из-под какой-то из них очередной кисет, в котором обнаружилась ничем не примечательная каменюка. Зачем таскать ее с собой, если вокруг такого добра — завались и тресни?!

Неожиданно в свете шахтерской гнилушки каменный желвак полыхнул глубинным, полупрозрачным золотистым сиянием, словно кусок огрского твердого меда. А пластинка, отслоившаяся от него после точного удара обухом тесака, и вовсе оказалась лишь слегка дымчато-желтоватой на просвет. И судя по тому, как осторожно обращалась с нею Тнирг, к тому же была исключительно острой.

— Вот. А то еще пол-башки себе снесешь этим угробищем, — буркнула гномь вместо пояснения, протягивая мне тесак обратно.

Ну да, у гномов же под каждое дело свой инструмент наособицу, не имеющий ничего общего с теми, что наверху, на земле. Вот и для бритья не железяка какая, что тупится, ржавеет, дерет шкуру и заносит в ранки заразу, а одноразовое каменное лезвие… Только зачем вообще бритвы пятым детям Первосуществ, с их-то неистребимой мохнатостью?

На некоторое время я всерьез задумался. Затем понял. И наверное, густо покраснел.

Так или иначе, за время моего замешательства кронфройляйн окончательно взяла дело изменения моего облика в свои руки. Скрутила одеяло наподобие пледа через плечо, выдернула штанины из ботинок, закатав выше колен. И принялась за главное.

Мыла нет — а остаток жира из жаровни на что? Зеркало — вон, целое озеро подземное, смотрись не хочу. Хотя пока еще было рановато оценивать результаты ее трудов.

Долгую дюжину минут гномь возилась с моей головой и физиономией, придавая форму изрядно отросшей бородке. Против ожидания, несмотря на все варварство прилагаемых средств, ощущения были вполне терпимы. Едва ли не приятны — насколько вообще может быть приятным возня с острыми предметами в непосредственной близости от ушей и глотки.

Наконец не менее чем троекратно оглядев плоды своих трудов со всех сторон и подправив одной ей видимые недоделки, Тнирг сочла свою работу исполненной. Кивнула — больше себе самой, чем мне — и отошла в сторону, вытирая засаленные ладони о полы пончо.

Осторожно повертев башкой, я убедился, что ничего от нее отваливаться не собирается. Поднялся с камня, прихватив с собой гнилушку, и подошел к берегу озера. Как ни старался не нарушить его гладь, пару камешков все же столкнул, и замер, ожидая, пока вода успокоится.

Наконец рябь, разбрасывающая бесчисленные блики, сошла на нет. Теперь можно было разглядеть свой новый облик во всех подробностях…

Каменная бритва, жир, пыль и копоть оказались способны на чудеса — более разбойничьей трансальтинской рожи мне в жизни видеть не приходилось. Этому парню явно не требовалось от жизни ничего другого, кроме бочонка пива, шмата сала и доброго мордобоя. Ах да, еще бы хорошее факельное шествие для полного счастья!

Разбив ладонью устоявшуюся было гладь, я плеснул в физиономию и на макушку по паре пригоршен воды и как следует растер все, что возвышалось над воротом куртки. Не помогло. Рожа мокрого альтийского бандюгана располагала к себе ничуть не больше, чем рожа того же бандюгана, только засаленного. Смущаясь, я обернулся к подгорной принцессе. Конечно, это ее собственная заслуга, но как теперь родовитая гномь будет чувствовать себя в подобном обществе?

— А ты еще и хорошенький… — кокетливо протянула пушистая негодяйка.

Вот после этих слов меня можно было уносить в кульке россыпью. Или тащить от озера в темный угол прямо за ноги…

По счастью, ничего подобного царственная инсургентка проделывать не собиралась, поскольку занялась некой деятельностью, не в пример более непонятной по смыслу и назначению. Стянув через голову и вывернув наизнанку самое большое, верхнее пончо, она начала прихватывать его края крупными стежками здоровенной иглы с тянущейся за ушком вощеной бечевкой. При всем желании я не мог взять в толк, зачем портить хорошую вещь. Надоело носить — мне бы отдала. Оно у нее длинное, а в сырых окраинных пещерах, где мы ютимся изо дня в день, никакая одежка не будет лишней!

Однако на этом порча имущества сумасбродной гномью не прекратилась. Еще одно пончо пошло на лопасть, закрывающую эту сумку чудовищных размеров, а в заплечные лямки превратилась добрая дюжина витков страховочного шнура.

Для чего пригодна такая тара, я потихоньку начал догадываться уже тогда, когда Тнирг зашивала дырки для головы обоих накидок — но не так чтобы плотно, а наоборот, оставляя изрядные щели для дыхания.

Что ж, несколько миль протащить на себе некрупную девчонку — задача пусть нелегкая, но вполне исполнимая. В конце концов, присесть, чтобы передохнуть, мне никто не запретит. Это только в сказках сестер Грипп трансальтинка Марьхен чуть что, шпыняла несшего ее домой старшего из троих медведов молодецким окриком из своей лубяной торбы. Сейчас же транспортировка предстоит по обоюдному согласию, при полном взаимопонимании сторон.

Одно только беспокоило при каждом воспоминании о своей ныне совершенно бандитской роже и небогатом тряпье. А именно — предполагаемое обилие блюстителей порядка с бляхами, с коими лучше не вступать в пререкания.

— А как спросят меня с тобой в мешке, где спер такую кучу барахла — что отвечать? — задал я вопрос подгорной принцессе, не откладывая в долгий ящик.

— Да ничего, — кронфройляйн, ничуть не удивленная моей недогадливостью, прервала фразу, перекусывая бечевку, затянутую в конце очередного шва. — Я сейчас пришью тебе знак, с которым ничего не будут спрашивать.

— Это какой же? Старьевщика, что ли?

— Не, старьевщики все цизальтинцы. Это их промысел — орать по тоннелям «Веккьо компраре!» — гномь опять вгрызлась в шпагат и неразборчиво пробубнила: — Погоди чуточку.

Пришлось подождать, пока она приспособит на полость сумы косой шеврон из бирюзовой и коричневато-охристой шелковых лент, с явным сожалением извлеченных из самых дальних закромов ее поклажи. Прихватывая шелк каждые полфута парой грубых стежков, подгорная принцесса, искусная в шитье столь же условно, как и в прочих делах, требующих сноровки рук, закрепила ленты столь же корявыми бантами. Остаток зелено-голубой и ореховой лент гномь вывязала особенно сложным узлом с большой петлей и болтающимися концами и отложила в сторону, а затем, позабыв о моем любопытстве, принялась набивать углы готовой сумы барахлом помягче, готовя себе гнездовье на долгий путь.

— Так кем я пойду? — повторил я вопрос, подавая ей вещички, снова раскиданные по пещере на многие футы.

— Кукольником бродячим, — объяснение оказалось кратким и закономерным, но его продолжение поставило меня в тупик. — А в мешке как бы куклы. Причем такие, что никто не полезет.

— Кусачие, что ли? — не понял я. С чего бы нормальному подгорному жителю бояться каких-то там кукол?

— Вроде того… Помоги влезть, — гномь наконец сочла, что тара для ее переноски обустроена достаточно уютно, и занесла ногу внутрь.

Придерживая край и замшевую лопасть, я дождался, пока она усядется поудобнее, и подал оставленные напоследок свертки. Но когда из вороха вещей уже торчал только нос пушистой девчонки, случилась небольшая заминка.

— Подай ленты! — из кисетов и свертков выпросталась мохнатая лапка в перчатке без пальцев, указывая на бирюзово-охряную шелковую петлю.

Не понимая, я покорно подобрал ленты за узел и протянул ей, нагнувшись над разверстой сумой. Цепко ухватив искомое, Тнирг совершенно внезапно вцепилась мне в плечо другой рукой и тут же накинула шелк на склоненную шею.

Дернувшись, я распрямился, недовольно вертя головой и оттягивая от горла скользкую ткань. Никогда не терпел шарфов и галстуков, лучше уж подобрать куртку с глухим воротом под холодную погоду.

— Это еще зачем? — естественный вопрос перед тем, как избавиться от нежданной обновки.

— Цеховой знак, — коротко ответила гномь, вновь зарываясь в барахло. — Без него точно привяжутся.

Раз так, придется терпеть. С таким аргументом не поспоришь, как ни хочется. Сообщества уличных балаганщиков тем суровее в уставе, чем мельче и бедней, и не дай Судьба хоть в малости отступить от их многоступенчатого ритуала с тайными знаками и выверенным нарядом. Куда там анарисским вольным каменщикам до каких-нибудь бродячих шарманщиков с их кадорганчиками, заклятыми на непрерывную игру…

Осталось взвалить на себя здоровенную суму, обвешаться прочим барахлом, не вместившимся в нее, и последовать заранее указанным путем. На счастье, пещера попалась прямая и ровная, без поворотов и ответвлений, в которых мог бы заблудиться сам, и без выступов, о которые могла бы удариться не слишком надежно упакованная подгорная принцесса.

Первые минут десять я то и дело оглядывался назад, проверяя, не задевает ли моя ноша стенки хода, но затем перестал. Во-первых, опасность ударить сумой о выступы камня не слишком узкой пещеры возникала только при повороте, а во-вторых, впереди определенно ожидалось кое-что более примечательное, если судить по доносящемуся шуму и гвалту. Похоже, впервые за все эти дни наш путь грозил вывести к населенным и весьма оживленным местам.

Так оно и оказалось. В проеме, выходящем в гостоннель, уже издали виднелось мелькание многочисленных фигур, а время от времени и проплывавшая с гулом темная масса. Отсюда не удавалось разглядеть, что это такое, но последние сомнения в том, что мне вот вот предстоят обжитые места, исчезли именно при виде этих ползучих громадин.

На последних ярдах перед выходом я чуть сбился с шага и притормозил, опасаясь с налета выскочить в толпу, спешащую по своим делам. Остановка объяснялась просто и смешно — отвык я как-то от многолюдья не то что городских, а даже деревенских масштабов. И не за последние дни, а с тех пор, как поселился в замке Стийорр. Кратковременные набеги оттуда на город не в счет, от них привычка к людным местам не восстанавливается.

Гостоннель, ведущий к рынку, оказался местом не людным, скорее уж гномным. Мохнатых отроду физиономий в потоке было ощутимо больше, чем плохо выбритых или вовсе гладких, причем последние принадлежали не только женщинам, но и немногочисленным мелким зеленым гоблинам. На меня никто не обращал внимания, несмотря на диковатый облик, и это яснее ясного указывало на знакомое по Анариссу равнодушие большого города. Пусть пока я попал лишь на самую его окраину, но по крайней мере, это уже не заброшенные кварталы с патрулями и одинокими сторожами, как раньше.

Окраина определенно была рабочей, поскольку все, кто по разные стороны каменной перегородки шел по тоннелю туда или сюда, несли какой-нибудь горный инструмент и погашенную рудничную лампу в медной сетке. Лишайники повышенной светимости, старательно разведенные казенными садовниками на стенах гостоннеля, давали освещение, вполне достаточное для того, чтобы можно было экономить каменное масло в личных коптилках.

Мое самодельное одеяние тоже не слишком выделялось среди затрепанного брезента рабочих пончо, а уж выбритых по-трансальтийски гребней вокруг было просто море разливанное. Напротив, цизальтийских мужских кос, проплетенных бисером и сколотых перьями у основания, совсем не было видно. Только женские, поскромнее — племена с той стороны Альт предпочитали посылать на работу своих скво, не достигших возраста замужества.

Впрочем, судя по широким ремням на головах, молодых цизальтинок хотя бы не ставили на рубку породы. Только на оттаскивание, по их привычке переносить таким же образом весь нехитрый скарб племени. Осанка скво от этой работы получалась на редкость гордой, хотя и несколько деревянной. На фоне размашисто движущихся трансальтинцев и деловито переваливающихся гномов девушки выглядели поплавками, ритмично подскакивающими в волнах: вверх-вниз, вверх-вниз…

Впрочем, скоро мне довелось увидеть нечто, в сравнении с чем все особенности походки подгорных работяг забылись раз и навсегда. Не будь я и без того приметен со своей сумой и бирюзово-охристой шейной повязкой, мое изумление при виде зрелища, явившегося из дымки в конце тоннеля, сходу выдало бы чужака.

Со знакомым уже гулом и перестуком из сырой мути надвинулась неразличимая издали масса со световым пятном фонаря над ней. Самым же странным было то, что непонятная громадина приближалась ровно посреди широкого прохода, словно поглощая перед собой каменную перегородку из массивных блоков со стальным брусом поверх. Блики светильника отчетливо плясали на металле, обрываясь почти под ней. На миг опершись свободной рукой на сталь бруса, я почувствовал дрожь и сотрясение, бегущие по стали.

Народ впереди неохотно, но без страха или лишней спешки расступался перед накатывающей массой на пару ярдов в каждую сторону. Не дожидаясь приближения непонятной громадины, я поспешил отойти подальше, развернувшись своей ношей в сторону от раздавшегося прохода.

В этот момент за надвигающимся высоко поднятым фонарем сквозь пещерную дымку проступили пары размеренно качающихся массивных штанг. И наконец непонятное сооружение приблизилось настолько, что я смог разобрать его устройство. Более всего оно походило на длинную гроздь огромных чересседельных сумок, навешенных на раму с катками под ней, оседлавшую срединную перегородку тоннеля. Разве что вместо кожаных емкостей по бокам рамы красовались гигантские корзины и лари. В движение гномская повозка приводилась голенастыми кадавризированными ногами, а управлялась важного вида мохнорылым носителем бляхи поперек себя шире, который восседал между ними, прямо под фонарем. От его рычагов и педалей тяги уходили назад к следующей раме, сцепленной с первой, и дальше, еще к одной. Между грузовыми секциями и позади состава мерно ходили туда-сюда штанги таких же тяговых лап.

Однако… И в наших шахтах по дубовым рельсам ездят вагонетки, но им по малости размера хватает тяги самих шахтеров или упряжных безрожек. Рогача в забой не загонишь, а кадавризировать каждую вагонетку дороговато встанет — такую упряжку имеет даже не каждый из высокородных. Тут же рельс всего один, зато металлический, да и на тягу подгорные жители не поскупились.

Правда, при таких расходах они почему-то не нашли средств на простенькую систему управления. Каждый размах ходовых штанг повторял движение рычагов здоровущего возницы, отчего казалось, что он вручную тащит весь поезд. Педаль- подножка, скорее всего, являлась тормозом для недокадавризированного транспортного средства. Неясным теперь оставался лишь один вопрос: как два груженых поезда предполагают разминуться при встрече на единственном рельсе?

Ответ на него я получил незамедлительно. Позади послышался такой же гул с перестуком, и оглянувшись, я увидел другой состав — всего из двух секций, зато нагруженный стопками чугунных чушек на открытых платформах. Возница, тощий и жилистый даже под мехом и многослойными одежками, вовсю перебирал рычагами, стараясь замедлить движение состава.

Гном передо мной тоже принялся орудовать тягами и обеими ногами жать на педаль-подножку. Затормозить обоим удалось примерно в полудюжине ярдов друг от друга, аккурат напротив меня с подгорной принцессой за плечами. От обалдения я застыл, чуть не вдавив ее в стену, и только вертел головой, вслушиваясь в разгорающуюся перебранку.

— Моя дорога! — первым заявил свои права толстяк.

— Нет, моя!!! — голос у жилистого был пронзительнее.

— Глаза разуй, кальцит толченый! Я длиннее! — это заявление более плотного и низенького гнома было мне совершенно непонятно.

— Сам кальцит! Гипсовая голова! Зато я тяжелее буду! — слышать ответ тощего было тоже странновато.

— Да разуй уже глаза, у меня ж три против твоих двух! — зашел с непонятного козыря его противник.

— А гружен ты чем?! На мне восемьдесят шесть тонн слитка! — отбрил его второй.

После этого хотя бы стало понятно, что достопочтенные возницы имеют в виду не свои телесные качества, а размер и тяжесть вверенных им составов. Последний аргумент более «длинному» явно было нечем крыть, и крякнув, он пробурчал:

— Твоя дорога…

В ответ «тяжелый» только молча кивнул и задвигал рычагами, примеряясь стронуть с места свой состав. Интересно, каким образом проигравший спор будет уступать ему место на пути? В сторонку отойдет, что ли?!

Ожидая этого, я чуть было не попятился при первом же намеке на движение трехсекционного состава. Но догадка оказалась ложной — вовсю ворочая рычагами, проигравший возница заставил все четыре пары тяговых ног растопыриться суставами в стороны. Законтрив управление, он с силой потянул за похожий на петлю рубильник, и тут же суставы с лязгом поползли вверх по ходовым штангам, вознося рамы с колесами над единственным рельсом. Когда шест с фонарем уткнулся в потолок тоннеля, подъем прекратился, и тут же второй состав пополз вперед, пробираясь под первым. Металлический скрип опор по щебню прокатился мимо меня и вновь сменился скрежетом и визгом суставов по штангам. Катки лязгнули, касаясь рельса, тяговые лапы вернулись в ходовое положение и тяжело заскребли, разгоняя секции.

Для окружающих в этой сцене не было ничего необычного, так что меня давно уже обтекал поток работников, идущих со смены или на смену. Разве что не толкал никто по причине громоздкости моей ноши. И то кто-то не удержался от замечания:

— Эй, парень, чего застыл? Твои куклы скоро сами запляшут прямо в мешке!

Оглянувшись назад, я облегченно перевел дух: никакого шевеления в суме не наблюдалось. Впрочем, вздумай Тнирг брыкаться, чтобы поторопить меня, я бы и сам это почувствовал без посторонних указаний. Однако и без ее погонялок нечего стоять столбом, а то до Ярой Горки предстояло отшагать еще три станции. Как выглядят эти станции и пункт назначения, я не особо представлял, но, оценив повозки подгорного народа, уже понял, что ни с чем их не спутаю.

— Что, впервые носишь фоллиг-пуппхен? — не отставал все тот же доброжелатель. — Я сам тоже замучился, когда таскал такой мешок…

Оглянувшись через плечо, я хмуро глянул на сочувствующего. От меня самого он отличался мало — такое же явно самопальное пончо, под которым виднелась потертая униформа, и даже свежепробритый гребень над щетинистой физиономией похож точь-в-точь. Только черты лица, скалящегося в ухмылке, помельче да поуже, как у лисовина, и колер столь же рыжий.

Ну, да в Нагорье все хищники ведут начало от лисьей породы. Лисопарды, лисомахи, лисовыдры, бэрфоксы… Тот же фоксквиррелл, памятный по Огрским горам, тоже отсюда. Хотя он уже и не хищник почти, а всеядный, как и бэрфокс. Так что при всем своем дружелюбии незваный прохожий мог оказаться довольно опасным.

В ответ на его ухмылку я лишь буркнул что-то невразумительное и наддал ходу, поддернув веревочные лямки. От этого невидимая в суме гномь чувствительно трепыхнулась, лягнув меня в поясницу, но доброжелатель не заметил этого, стараясь не отставать. А самое главное — он не прекращал молоть языком, ободряя и подавая какие-то невразумительные советы:

— Да ты не робей, назема! Будешь ставить ширму на Ярой Горке, найди место поближе к цизской слободке. Скво днем на работе, забаве не помешают.

Я понятия не имел, чем забава с куклами может быть обидна для горячих альтийских девиц, но совет явно оказался дельным — не вовремя оказавшись рядом, одна из помянутых рыжим цизальтинок с ремнями носильщицы на голове махнула рукой, норовя отвесить лисовину затрещину. Тот с немалой сноровкой увернулся, не желая попадать под явно тяжелую ручку скво, и чуть не налетел на ее товарку. Закрутившись между суровыми обитательницами дальней стороны Альт, которые норовили огреть его сдернутыми с голов ремнями, он наконец-то отцепился и исчез в толпе, напоследок проорав:

— Заходи в «Пьяную эльфь»!!! Спроси Торвальдсена, меня там все знают!

Только после этого я смог вздохнуть с облегчением. Терпеть не могу с глубокомысленным видом поддерживать разговор, суть которого мне в принципе непонятна. Но один момент из услышанного был абсолютно ясен: пока я таскаюсь с кронфройляйн за спиной, ничего похожего на ширму лучше не разворачивать. Особенно в цизальтинской слободе, если судить по реакции пламенных скво на одно упоминание о такой возможности. Да и «Пьяную Эльфь» — вот ведь истинно гномское названьице! — лучше по возможности избегать, чтобы не налететь на это лисье рыло.

Советчик не просто поразительно смахивал на меня по стилю внешности, но вдобавок еще и оказался таким же чужаком. Судя по имени, он не со здешних гор, а с северных, с окраин все той же Огрии. Туда фоксквиррелла занесло, оттуда этого рыжего… такой вот круговорот лисости в природе. Прямо-таки новый закон магии!

Только я-то не лис, а пес. И закон для меня писан иной — такой, что держит крепче всякой привязи и не отпускает даже сейчас, вдали от дома и семьи, знакомых мест и привычной жизни. Пусть сейчас я на сворке у другой хозяйки, это не навсегда — только для того, чтобы вернуться…

Вот ведь накатило, впервые за все дни. Наверное, потому, что в первый раз за все время под горой я остался один. Пусть среди толпы и с кронфройляйн за горбом, но при этом наедине с собой. Все тут наоборот, шиворот-навыворот — не я волоку в мешке подгорную принцессу, а она все это время тащит меня за собой, ни на секунду не выпуская из хватки своих дел и планов.

От мрачных мыслей отвлекло только появление в видимости сооружения, которое не могло быть ничем, кроме станции. Значительно расширившийся ввысь и в стороны тоннель впереди был заполнен какими-то фермами, мостками и переходами, оставлявшими для прохода и проезда не больше места, чем до того. А если учесть, что точнехонько во всем этом стоял под погрузкой очередной состав аж из четырех секций, то и того меньше.

Внутри самой мощной фермы, украшенной семифутовой табличкой с надписью «Почапово», ползало туда-сюда некое подобие тягового узла с ногами покороче, без штанг, на паре опорных катков и с массивным маховиком кадавризированной лебедки, нижней частью выступавшим через прорезь в настиле. Это подобие мостового крана вроде тех, что в ходу на верфях Тайрисса и разделочных заводах Герисса, деловито таскало груз со всех ярусов станции на платформы состава. Как при этом его не перекосит на сторону, я сначала не понял, пока не разглядел за погрузочной фермой раму вроде огромных алхимических весов. Вместо чашек у них были крюки, подведенные под края платформ, а стрелка в пяток ярдов колебалась точно над стальным рельсом. Стоило ей вымахнуть за пределы несущей рамы состава, как наблюдавший за погрузкой возница принимался что-то орать, задрав голову вверх, и следующий тюк или короб отправлялся на недогруженную сторону.

Мимо опор главной фермы пришлось протискиваться как раз во время смены платформ, когда крюки весов развели в стороны, пропуская тяговую секцию. Лишнего места вообще не было, так что я едва увернулся от раскачивающейся железной штанги, а уж то, что удалось протащить суму с увесистой гномью, ни обо что ее не ударив, можно объяснить только необыкновенным везением.

Тут хотя бы удалось не застрять, и никто не привязывался с непрошенными советами. Зато при ближнем рассмотрении, особенно при нежелательных столкновениях с балками и опорами станции, выяснилась еще одна, совершенно невероятная вещь: все они, от неохватной колонны до последней слеги-поручня, были сделаны из железа! Это в Альтах-то, у которых только самые верхушки торчат голыми скалами из вековечной тайги…

Похоже, нелюбовь подгорного племени к поверхности и всему, что с нее исходит, куда глубже, чем казалось, если пересилила даже соображения стоимости и трудоемкости. Или дереву и камню в их работе уже не хватает прочности? По всему видно, что тяжестью и силой маготехники гномы никак не стеснены. В отличие от точности и сложности управления — крановщик наверху так же напрямую орудовал рычагами ног и вертушкой лебедки, как и возницы составов.

Ответ на все мои сомнения и домыслы ждал меня примерно в паре миль, на следующей станции. Здесь тоннель расширялся вчетверо, если не больше, да и ввысь уходил более чем вдвое по сравнению с «Почапово». Но не это было главным — налево проход из станционного грота открывался в колоссальную пещеру, озаренную всеми оттенками красного и оранжевого света.

Под землей у гномов оказались не кузницы и даже не сталелитейный завод, а целая долина, на сотни и тысячи ярдов застроенная домнами, конвертерами и искровыми печами. Потоки расплавленного металла связывали все эти башни огненной паутиной, то стелясь понизу, то возносясь на огнеупорных акведуках. Дже здесь ощущался жар от этих потоков и от бесчисленных зевов печей с выхлестывавшими языками прозрачно-белого пламени. Каждое из сооружений венчали вентиляционные короба, способные пропустить сквозь себя стадо слонов, уходя в свод и дальше, до самой поверхности.

Стало понятно, почему железо, чугун и сталь — самые распространенные стройматериалы в Подгорье. На одном этом заводском поле производилось больше металла, чем во всех городах Анарисса, а ведь Ярая Горка, как я понял, была еще не самым крупным промышленным центром Безнебесных Стран. Помнится, кроме нее, кронфройляйн упоминала Курье Потравье, Колосниково Поле и наибольший из всех город-завод — Железную Прорву. С такими масштабами развития металлургии Любимые дети Матери способны все свои горы одеть сверху донизу в броню или построить осадного кадавра выше самой крутой вершины Альт!

Вот только управлять им придется напрямую, каждым движением в отдельности, как у грузовых составов и мостового крана — что на предыдущей станции, что здесь. Как оказалось при тщательном рассмотрении, тонкая маготехника у гномов была совершенно неразвита. Там, где в Анариссе к делу был приставлен самый простенький автомат, каждый раз орудовал рычагами и маховиками суровый житель Подгорья.

Под литой тридцатифутовой вывеской «Ярмет» рельс через систему поворотных кругов уже ветвился на шесть разных путей, но принцип погрузки оставался тот же. Только самоходные лебедки на фермах сновали туда-сюда, как челноки, вшестеро чаще, суматошно перебирая голенастыми ногами, да ежесекундно слышались окрики возниц длинных составов в пять и шесть секций. Впрочем, их почти заглушал гул, накативший из заводской пещеры, когда я поравнялся с ее горловиной.

По счастью, большая часть идущих сворачивала здесь либо туда, перебираясь через пути по многочисленным мосткам, либо, напротив, в немногим меньший проход направо. Со станции мы с безгласной гномью уходили едва ли не в одиночку, толпа сгинула без следа.

Не скажу, что следующие мили сделались от этого чрезмерно скучными — Подгорье быстро приучает к монотонности долгих переходов, а гномь с каждой сотней ярдов словно прибавляла в весе пару фунтов. Но следующую станцию, «Ярая-Сортировочная», я встретил с изрядным облегчением не только из-за возможности присесть на одну из многочисленных скамей вдоль стен. Здесь жара не было, зато шума, гвалта и лязга оказалось едва ли не вчетверо больше, а уже два рельсовых пути от «Ярмета» разделялись на целых восемь.

Как пробраться между ними под раскачивающимися крюками самоходных лебедок и штангами весов, я не представлял в принципе. Лестницу вверх на мостки не сразу удалось заметить в переплетении ферм и колонн, а заметив — одолеть. Недолгий отдых перед этим как нельзя более пошел на пользу.

Дальше дело пошло привычным образом, да и народу от этой станции опять прибавилось, хотя и не так, как перед заводской. Впрочем, после шума и суматохи, усиливающихся раз за разом, я уже был готов к встрече с большим городом.

Как оказалось, до него осталось не так уж и много. Собственно, Ярая Горка уже началась вокруг, стоило лишь приглядеться повнимательнее в поисках примет обустроенного житья. Все устья пещер, выходящие в гостоннель, здесь были облицованы тесаным камнем, а кое-где даже изразцами. Те из них, что не были прикрыты коваными решетками, наглухо замыкали железные двери в рядах заклепок. Там же, где внутренность обустроенных гротов оставалась видна, полосы светящихся мхов на стенах оказались застеклены а то и вовсе заменены на гнилушки, нечастые по причине экономии.

Публика вокруг тоже стала почище, что гномская, что человеческая. Обилие работяг сменилось служащими или приказчиками, спешащими по своим делам, которые если и были нагружены, то портфелями, полными бумаг, или тубусами для чертежей. Из простых в толпе встречались только торговцы вразнос да лоточники с разнообразными пирожками и цизальтинским рубленым жаревом, завернутым в тонкие лепешки.

Рука сама тянулась к рядам разложенных заедок, но тут же бессильно падала: в кармане не нашлось ни единой монетки! Вот когда я пожалел, что не присвоил наличность стража зала Миллиона Бликов, убитого Тнирг! Ну да что толку сейчас в тех сожалениях…

Продать или поменять тоже было нечего, а отработать… Когда мне последний раз приходилось трудиться за деньги? Уж и не припомню — годы прошли с тех пор, как мне надо было зарабатывать на жизнь. Тем более простым поденщиком, подай-принеси-загрузи-разгрузи.

Мою же истинную специальность здесь светить не стоило — сразу сделаюсь слишком заметен. Контрабандист-наладчик кадавров, которых тут вообще не видать? Крикунам на смех! Нет уж, приметность мне сейчас нужна меньше всего, что в связи с делами инсургентки, что безотносительно таковых. Подгорье не особо ласково обойдется с анариссцем, пробравшимся в самую его сердцевину, ну а что ждет эльфийского Властителя, внезапно обнаружившегося в глубинной гномской цитадели, лучше вовсе не задумываться.

По этой же причине, даже заваляйся у меня в кармане пара-другая золотых, светить ими у здешних менял было нельзя, чтобы не вызвать вопросов, на кого работает тот, кто расплачивается новенькими монетами злейшего врага. Хоть Тайрисс и недалеко отсюда, но те же вожди Союза Племен предпочитают носить золотые анарисской выделки не в кошельках, а на шее, на манер медалей. У фольксдранговца же не может водиться подобной монеты, если он не старшина куреня или не иной чин, имеющий доступ к куренному общаку. Вот уж на кого я не тяну даже в своем нынешнем облике!

И все равно, сделавшись Властителем, я как-то утратил привычку таскать при себе деньги и документы. Огненная печать рода Стийорров всегда наготове, скрытая в моей ладони с момента вступления в наследство, а подтвердить ее в любой момент могут благоприобретенные магические способности Инорожденного. В карманах же я предпочитаю иметь однозначно полезные вещи — универсальный инструмент с плоскогубцами и разводным ключом вдобавок к обычному набору лезвий и шлицев, мяч-тестер да колбочку с жуком-фонарником. Еще пара полезных амулетов, вроде гипнотического с самовертящейся спиралью, и вовсе не в счет…

Однако на обмен ничего из перечисленного не годилось, обладая ценностью лишь для меня самого. Пришлось следовать дальше голодным, с надеждой, что меня накормят хотя бы в конце пути. Соблазны же вокруг множились с каждым шагом, ведущим вдоль торговых рядов рыночной площади в раздавшейся вширь и ввысь пещере. Выручало лишь то, что в мясных и зеленных рядах, где повара и служанки закупались необходимым для господского обеда, готовой еды не было.

Уже на выходе с рынка впереди замаячил здоровенный фольксдранговец, спутать которого с кем-либо другим мне не удалось бы при всем желании — Дитер Троммельледер по кличке «Плюс-Минус», крепко памятный по Анариссу… Не самого приятного характера человек, но свой, хотя бы знакомый во всей чуждой круговерти Подгорья. Вот только интересно, что он здесь делает? Неужто, успешно отстаивая в моем городе интересы соотечественников, заслужил местечко поближе к котлу, где варятся дела посерьезней?

Знакомая фигура запросто продвигалась по торговым рядам тяжелым шагом в сопровождении всего лишь пары глуздырей. То ли вправду под горой бергфебелю было некого бояться, то ли он старательно хотел это показать. А может, просто большая свита не по чину ему здесь, в царстве гномов, которые показывают свою круть через число подчиненных на подхвате.

Изумление помаленьку прошло, открыв дорогу лихорадочно скачущим мыслям, заставившим сбиться с шага и встать столбом, чуть не своротив ближайший прилавок мешком с Тнирг. Это же тот самый шанс, которого я ждал все время с того момента, как сошел с флайбота, прибитого ураганом к Альтийским горам! Впервые возвращение в Анарисс из умозрительного построения сделалось реальной возможностью, не зависящей от доброжелательности гномов и их будущей властительницы. Всего один шаг — и я окажусь на пути домой…

А подгорная принцесса останется одна-одинешенька против ополчившихся на нее недругов и обстоятельств.

Всего один шаг… Только делать его я не должен. Потому что мне есть куда возвращаться, а ей нет. Гномь уже у себя дома, под горой. И теперь только от меня зависит, чтобы она оказалась еще и на своем месте. Истинном и законном, трудном и славном, повинном во всеобщих бедах и ответственном за любое благо.

Сделав над собой немалое усилие, я сошел с ярко освещенной середины ряда в полутьму промежутка между прилавками, давая дорогу бергфебелю со свитой. Тот прошагал мимо, даже не глянув в мою сторону, и вскоре пропал из виду за выступающими в проход лотками и грудами ящиков.

С тяжелым вздохом я совсем было развернулся в противоположную сторону, когда внезапно сообразил — самому отправляться домой не обязательно, а вот передать весточку женам очень не помешает! Демонясь вполголоса, я кинулся вслед Дитеру…

Но опоздал. С того края рыночной площади, на который он проследовал, донеслись шум и крики.

— Убили! Человека убили!!! — заполошно орала попавшаяся навстречу торговка в пестром цизальтинском пончо и не менее яркой юбке.

— Человека? Не гнома? — ответ на этот вопрос содержал в себе всю надежду на скорую связь с домом.

— Трансальтинца солидного, при деньгах! — выпалила баба, оказавшись словоохотливой. — Не иначе фебеля ихнего!!!

Сердце упало в нехорошем предчувствии, но чтобы знать наверняка, я все же пробился сквозь народ, столпившийся на дальнем конце рынка. Точно, Плюс-Минус. Рыжие борода и брови жутко выделялись на белом, без кровинки лице, зато под телом растеклась лужа крови, неестественно-черная в неживом подземном освещении. Глуздыри упустили убийцу, мелькнувшего между прилавками одним броском, и теперь растерянно топтались возле покойного начальника.

Ждать здесь патруля Гебирсвахе однозначно не стоило, так что, потоптавшись приличное для зеваки время, я принялся выбираться из толпы. Однако на этом пути меня поджидал сюрприз, от которого имелся нехилый шанс улечься рядом с Троммельледером. Прямо мне навстречу, расталкивая народ, пер тесайрский болотный стрелок не просто в полной форме, а в том ее варианте, который у них принято изукрашивать перед окончанием срока службы — с плетеными из простых ниток аксельбантами больше любых генеральских и обшитыми таким же кантом обшлагами, карманами и полами потрепанной камуфляжной куртки. Лампасы того же рода на заношенных до дыр штанах смотрелись ужасающе, зато не раз чиненые сандалии идеально подходили к облику.

Хорошо хоть у него не было кокарды и знаков различия на петлицах, не говоря уже об оружии и амуниции. А то по старой памяти я так и залег бы, как в Мекане, в ожидании обстрела выставив перед собой мешок с Тнирг. К счастью, Судьба уберегла от этакого позора, ввергнув в полный ступор на несколько секунд, за которые тесайрец прошел мимо, всего лишь невежливо пихнув меня в бок. За это его можно было только поблагодарить, потому что отмереть самостоятельно я смог бы еще нескоро, а так сойти с места получилось уже через дюжину секунд.

Смерть Троммельледера и странная встреча с извечным врагом вместо того, чтобы заставить меня задуматься, лишь вынудили быстрее передвигать ноги. К счастью, до цели сегодняшнего перехода оставалось совсем немного, и за оставшуюся четверть часа загнать себя вконец я не успел. На пути от одной внутригородской станции к другой пещера начала ветвиться, разбегаясь ручейками отнорков, иногда не менее просторных, чем основной ход. От него они отличались только отсутствием рельса посередине и несколько более бедным освещением.

Повинуясь полученной инструкции, я свернул во второй по счету коридор справа, отмеченный лишь номерной табличой. Если многие другие пещеры вполне годились для гордого именования улицами, то этот и за переулок сошел бы с трудом. Судя по всему, единственным его назначением был вывоз мусора из стальных коробов, занимающих ниши у задних (то есть восточных) выходов из жилищ, выходящих парадными воротами в коридоры попросторнее. Тратить железо там, где у нас в лучшем случае пошел бы в дело ивовый прут, оказалось совершенно в духе гномов.

Разумеется, калитки, точнее, двери, которые в Анариссе сделали бы честь любому сейфу, были из того же самого материала. Пятая из них, с могучими заклепками, крепко сидящая в прочной раме, намертво вделанной в камень, оказалась той, что нужно. С родом занятий Великого Шамана вход в его жилище решительно не вязался — ни тебе бисерных амулетов, ни ловушек для снов, украшенных пучками перьев, ни прочей белиберды. Как-то уж слишком практично, словно у лавочника средней руки.

Дернув за бронзовое кольцо на конце стального штыря, уходящего в отверстие рамы, я не услышал никакого звука. Однако через пару минут над ним мелькнул искрой света в крохотном хрустальном шарике приоткрывшийся магический глазок. Спустя еще минуту с жутким скрежетом распахнулась и дверь, открывая дорогу в небольшой тамбур. Пропустив меня, вход с тем же звуком закрылся, приводимый в действие системой могучих рычагов, зато отворилась внутренняя дверь. Преодолев этот шлюз, я наконец-то увидел вышедшую нас встречать гостеприимную хозяйку дома.

Если бы расы могли смешиваться, то так, наверное, могло бы выглядеть потомство человека и огра. Немолодая дама, по цизальтинской племенной моде одетая в желтое замшевое платье, расшитое иглами дивнобраза и бисером, возвышалась надо мной минимум на три головы, обгоняя даже светлоэльфийский рост. Но в отличие от эльфей, словно отлитых в набор разнокалиберных форм идеальной женской фигуры, она отличалась чрезвычайной плотностью сложения и мягкой, увесистой полнотой.

— Буонджорно, синьор, — исполненное достоинства приветствие подтвердило цизальтийское происхождение хозяйки надежнее полуседых кос с вплетенными перьями и столь же нарядных, как платье, мокасин. Прохрипев в ответ что-то не менее дружелюбное, я наконец-то не слишком нежно опустил на пол мешок с кронфройляйн и из последних сил принялся отвязывать лопасть.

На вылезающую из сумы кукольника пыльную и растрепанную Тнирг дородная скво отреагировала исключительно равнодушно. Как будто на нее каждый день в изобилии сыпались фигляры, охальники и просто психи всех возможных рас во всех мыслимых сочетаниях друг с другом.

— Идите следом, бамбини ступиди, — обратилась она уже к нам обоим, хотя расчихавшаяся на свободе гномь вряд ли могла ее услышать. Оно и к лучшему, что не могла — уважительности в этом обращении изрядно поубавилось.

Впрочем, неуважение было каким-то добродушным, будто мы с подгорной принцессой на пару разыграли перед солидной дамой весьма смешную, но не слишком приличную шутку. Похоже, профессия кукловода в Подгорье ни с какой стороны не относится к почетным. Уж не говоря о том, что оказаться у него в мешке, похоже, немалый позор для любой особы женского пола, кукла она или нет.

Гномь же по-прежнему была озабочена более простыми последствиями пребывания в этом самом мешке. Видимо, в дороге она изо всех сил сдерживалась, чтобы не чихнуть, а теперь наверстывала упущенное. Можно было лишь позавидовать терпению царственной инсургентки, сумевшей проделать долгий путь в полузадохнувшемся состоянии, но не выдать себя ни единым звуком.

Чихать она перестала как раз перед небольшой овальной дверцей. Замки в ней нетипично для Подгорья оказались сделаны со всей возможной магией, так что шмыгающей носом Тнирг даже пришлось отойти подальше. Спрятавшись за мою многострадальную спину, она прижалась к стене, чтобы не попасть под удар вовсю колдующей цизальтинки. Размах рук у той был не маленький, так что пока она гоняла стихии по контуру, я и то шагнул назад, уворачиваясь от шитых бисером рукавов.

Наконец заклятая железяка поддалась соединенным усилиям магических талантов и массивных плеч скво. Бушевавшая в проеме буря стихий улеглась, давая возможность пройти подгорной принцессе, а следом и мне. Сама хозяйка зашла последней, напоследок провозившись с дверью едва ли не дольше, чем при открывании.

Жилая часть пещеры отличалась от подсобной оштукатуренными и крашеными стенами с узором, нанесенныи через трафарет, и мозаичным полом, устланным немаркими ковриками. При этом, как ни странно, помещения не были особо просторными, так что гномь оказалась единственной, кому не пришлось наклоняться в коридоре, ведущем в сторону от основных покоев. Я же смог распрямиться только в купальне — неожиданно неплохо отделанной, от тех, что бывают в дорогих апартаментах, ее отличало лишь более грубое и старомодное оборудование. Вместо ванны здесь вообще стоял огромный чугунный чан, уже наполненный горячей водой.

— Вот, можешь ее отмыть, — указала на него скво. — И сам ототрись, рагаццо каттиво!!!

После этого она не менее важно скрылась в отнорке, по которому мы сюда попали, сложившись для этого едва ли не вдвое. Как в такой позе можно было не потерять достоинства, ума не приложу, у нее как-то получилось.

Поразмыслив, я решил, что полезу мыться первым, потому что после кронфройляйн в ее нынешнем виде это будет уже не вода. Подгорная принцесса без возражений согласилась с очередностью мытья — логика в ее симвотипе пересилила желание отчиститься побыстрее. Стоит запомнить на будущее, если наши интересы разойдутся и потребуется отстаивать свое решение в условиях, когда Тнирг сможет кардинально повлиять на его исполнение. А в том, что у девчонки хватит упрямства и самоотверженности, чтобы весьма скоро добиться такого положения дел, я почему-то ни капли не сомневался.

Впрочем, пока я плескался, гномь успешно избавилась от большей части пыли и мусора посредством щетки, более пригодной для чистки рогачей в стойле. Так что, когда мы поменялись местами, труд по окончательному приведению ее в приличный вид оказался не так уж велик, особенно при наличии мыла. Причем не такого уж жуткого в сравнении, к примеру, с огрским — гладкий, как морской окатыш, брусок приятного серо-голубого цвета, разве что без какого-либо аромата, пахнущий просто самим собой.

Куда более сложным оказалось выяснение, в чем заключалось неприличие разыгранной нами шутки. На окольные вопросы Тнирг не говорила ничего внятного, пока мое терпение не лопнуло окончательно.

— Какого рода представления дают пуппхенмейстеры?! — спросил я напрямую.

Шея подгорной принцессы напряглась под моей намыливающей рукой.

— Сексуально-комического, — буркнула она в одно слово после паузы в пару секунд, и тут же сердито оборвала самую возможность дальнейших расспросов: — Давай спину три!

Сквозь плотную шерстку и мыльные разводы, конечно, ничего не увидишь, но готов был спорить — под пенным облаком гномь густо покраснела. Я же, при всей своей городской испорченности и даже при номинальной принадлежности к эльфийской расе, никак не мог представить, какие сюжеты можно изображать с помощью кукол так, чтобы это казалось столь непозволительным. Получалась какая-то очень сложная комбинация пороков…

Для одевания после мытья здоровенная цизальтинка, через некоторое время вломившейся к нам без капли стыда, выдала нам пару хозяйских халатов из чего-то похожего на рыхлую конопляную ткань, простеганную в три слоя. Все бы хорошо, но обновка по мерке Великого Шамана мне оказалась маловата, а моей пушистой подружке велика. В сочетании с сырой взлохмаченной шерсткой это делало ее похожей на мокрого совенка, но шутить по этому поводу я даже не пробовал — гномы очень придирчиво относятся к своей внешности, хотя поначалу это и не бросается в глаза.

К счастью, помимо рогачьей щетки, в распоряжении кронфройляйн сыскалось вдоволь гребенок и расчесок из ее собственных запасов, и с помощью величественной скво она занялась наведением красоты, подобающей сану.

Я же в это время угодил на очередной сеанс политинформации от хозяина. Иначе обозначить этот разговор не получалось, да и ничего странного в нем не было. В том же Тесайре за агитацию с пропагандой отвечают жрецы, а Сантуцци против них — целый шаман! Сама Судьба велела ему превзойти сходное ремесло.

Из кратких и четких, но весьма образных характеристик, которые шаман давал последним событиям, складывалась не особо отрадная картина. Смерть Дитера оказалась лишь самым поверхностным отражением того, какой котел успел возбурлить под горой сразу же после «ритуального» изгнания единственной годной наследницы — в воздухе повеяло запахом почти официального междуцарствия. Причины, по которым ныне правящая кронфрау со всей допустимой приличиями скоростью отправляет дочерей на коронное испытание, были неизвестны, но сам факт не оставлял сомнения в скором ее сошествии с трона.

Разговор прервался на долгожданный обед, который впервые за неделю порадовал меня привычной людской пищей. При всей сытности гномский пеммикан надоел мне за каких-то две кормежки, а тут меню оказалось хоть и простым, но исключительно вкусным — жареная свинина в соусе, обжигающем тремя видами перца, мелкие ломтики батата, запеченные с травами, и тончайшие свежевыпеченные цизальтинские лепешки.

Пива или других алкогольных напитков к столу не подали, что было и к лучшему — если уж от еды меня изрядно развезло, то со спиртного могло свалить в сон прямо за столом. Впрочем, подгорный квас с острыми кореньями, щиплющий в носу, подходил к угощению ничуть не меньше и позволил продержаться хотя бы до окончания застолья. Ну а после его окончания Великий Шаман понял, что сейчас к общению мы больше не способны, и велел здоровенной цизальтинке отвести нас выспаться. Отрубились мы едва ли не прежде, чем улеглись — меня подкосила физическая усталость, Тнирг нервное напряжение всех последних дней.

Поутру выяснилось, что благовоспитанная скво уложила нас по отдельности, на разных кроватях, хоть и в одной комнате. Рядом на табуретках обнаружилась наша одежда, выстиранная и вычищенная за ночь, что за завтраком позволило чувствовать себя более уверенно, чем вчера. Зато и разговор после трапезы оказался не в пример серьезнее вчерашней политинформации для особо неосведомленных в моем лице.

— У меня было время подумать, дети мои, — начал свою речь Сантуцци, достав было свою трубку. Однако под суровым взглядом дородной цизальтинки он с сожалением покрутил ее и снова убрал. — В отличие от магии, обиход промеж разумными расами точности не требует, так что, может быть, тут все получится без вмешательства богов и породителей.

— Во всяком случае, с Породительницей все удалось, — доведа до его сведения кронфройляйн, тоже разбирая бергбейль, приведенный было в курительный режим.

— Рад слышать, — кивнул Великий Шаман. — Это подтверждает твое право, но не обеспечивает победы. Настало время приложить усилия к тому, чтобы добиться успеха в мире краткоживущих. Обычно у проходящей испытание принцессы есть сторонники, которые способны обеспечить ее возвращение домой. Но спешка твоей матери не дала тебе времени обзавестись ими в должном количестве.

— Кое-кто найдется… — протянула гномь. — Но да, на весь путь их не хватит. Только на то, чтобы расчистить дорогу во внутренних пещерах.

— Зато такие сторонники есть у твоих старших, обиженных сестер. И еще имеется младшая сестра, на которую они могут сделать ставку, — дополнил список преград на дороге к трону въедливый старик. — Двойная команда против половинной.

— Рагн, Тнагн и Кутаг? — похвастал я хорошей памятью на неудобьсказуемые звукосочетания просто для того, чтобы вставить хоть что-то.

— Они самые, — скривилась подгорная принцесса. — Хотя команда у них все-таки лишь полуторная — за неплодной много не пойдет, а от провалившей испытание половина разбежалась. Зато младшенькая уже не меньше меня набрала.

— Так лучше, конечно, но принципиально картину не меняет, — желчно подвел итог расчетам Сантуцци, раздосадованный невольным перерывом в своих рассуждениях. — Зато у всех них есть кое-что общее. А именно — против тебя те, кто служит по привычке. Они выучили все обходные пути и держат на них стражу. Поэтому надо сделать нечто, противоречащее традиции. То, что отвлечет их внимание и заставит снять караулы.

— Война? Или катастрофа… Потоп, к примеру, — брякнул я. Понятия о чрезвычайной ситуации у меня отнюдь не отличались малым размахом.

— Почему уж сразу не Мировая Погибель, молодой человек?! — всплеснул руками Великий Шаман. — Скупиться незачем, авульзьоне инферна!

— Уж простите, к чему привык, — пожал я плечами.

— Ох уж эта молодежь! Ни в чем меры не знает… — поворчал для порядка старикан, прежде чем снова перейти к делу. — Какая война, какой потоп… Всего лишь бунт, маленький беспорядок, да и то не всерьез, а только для виду.

— Если для виду, то ладно, — вздохнула Тнирг. — А то дома как вспомнят времена, когда Две реки поднялись на Три, так весь царский род неделю икает.

— Нет-нет, для столь серьезного выяснения отношений сейчас под горой нет никаких оснований, — уверил ее Сантуцци. — Однако мелких поводов для недовольства у совершенно разных разумных бывает предостаточно и в более благословенные времена. Надо только добиться, чтобы они выразили свое недовольство одновременно, причем тогда, когда нам будет удобно.

— Это другое дело! — обрадовалась кронфройляйн, явно не желавшая платить за восшествие на престол серьезным вредом своему государству. — Много шума в разных местах так, чтоб это казалось огромным бунтом, оставаясь пустышкой. Если уж старые силы не хотят меня поддержать, надо создать новую или хотя бы ее видимость. В пику Кротам и Медведкам, партию… да хоть Землекройки! — она хитро глянула на меня, напоминая последний разговор перед посещением Глубокой Щели, но дождалась одобрения от совсем иного собеседника.

— Именно так, кара миа, — растянулся в довольной улыбке Великий Шаман. — Еще немного, и мне больше не надо будет ничему тебя учить.

— А кто добьется синхронности выступлений? — задал я, как казалось, весьма важный вопрос.

По тому, как одинаково уставились в мою сторону почтенный наставник и его лучшая ученица, стало ясно, что в школе подгорных интриг кому-то навечно уготовано место второгодника.

— Ты, конечно!!! — в один голос заявили они, наставив на меня указательные пальцы.

После этого пошел предметный разговор, в котором я принимал участие уже не для мебели, а на полных правах. Во всяком случае, теперь говорящие больше обращались ко мне, а не друг к другу, и по поводу сказанного всегда добивались ответа, исполнимо ли оно в принципе. Получалось, что для начала необходимо свести вместе тех, кто представляет под горой более-менее заметные и независимые от прочих силы, способные выступить за свои интересы. Набор таковых удивил меня донельзя, но не было оснований не доверять в этом вопросе главному знатоку политики Безнебесных стран.

Все более-менее ясно оказалось только с трансальтинцами, их куренным сходом и бергфебелями. Преемник Дитера Троммельледера или представитель, назначенный общим сходом, вполне справится с тем, чтобы в случае договоренности поднять своих на шумное шествие с возможностью мордобоя. Куда необычнее обстояло дело с вторым народом Нагорья, селившимся по дальним от Анарисса склонам — интересы цизальтинцев выражали женщины-поденщицы, так как у мужчин Союза Племен не было принято работать на чужих. Впрочем, поскандалить и настоять на своем крикливые и дотошные скво умели не хуже прочих.

За гномов отвечали их работодатели, которые не допускали среди своих работников организации крупнее артели, предпочитая напрямую договариваться с их вожаками. Тут приходилось полагаться на надежность подобной пирамиды, выбрав самого крупного хозяина, раз уж не удалось заручиться полной поддержкой одной из партий. Самым же крупным сюрпризом оказался состав поденщиков-мужчин, без которых никак не могло обойтись подгорное производство. Это оказались бывшие тесайрские пленные, по окончании войны не возвращенные домой, а интернированные подальше от родной стороны, дабы не было соблазна бежать.

Таким образом получила объяснение вчерашняя встреча с тесайрцем, перейдя из категории непонятного в разряд малоизвестного. Впрочем, задержаться там ей тоже предстояло ненадолго — именно на меня генеральные стратеги грядущих беспорядков и решили взвалить переговорвы с «итами», то есть интернированными трудармейцами. Обеспечить связь по переписке с гномами взялась сама Тнирг, с трансальтинцами — гостеприимный Сантуцци, а договариваться с суровыми соотечественницами предстояло его здоровенной скво, как оказалось, носившей ласковое имечко Учеллина.

Впервые услышав, как нежно зовет свою то ли жену, то ли домоправительницу мелкий в сравнении с нею старикан, я едва сдержал смех. Однако на счастье, вовремя смолк и вспомнил магического зверька тополино, прожившего жизнь, сравнимую с человеческой.

Только это и дало понять, что Великий Шаман Ближней стороны гор силен не только и не столько хитростью и знанием политических раскладов. Похоже, основой его тайной мощи была способность создавать и удерживать привязанности, вкладывая в них частицу себя самого. Не в пример более редкое и ценное умение, чем способность к сложным политическим интригам и сбору чужих тайн.

Выйдя из жилища Сантуцци сразу после обеда, а своды Подгорья покинув уже затемно, крааль итов я нашел сразу. Даже ночью оказалось невозможно спутать его с каким-либо иным поселением. В биваке интернированных не было ни крепости кряжистых трансальтийских теремов, обнесенных бревенчатым частоколом, ни легкости разборных цизальтинских шатров-типпио, огороженных лишь рогатками да волосяным арканом от ползучей мелочи. Хлипкость и несерьезность, сопутствующие любой временной постройке — но вытекающие не из характера обитателей, а из материала, несвойственного привычным для них сооружениям. Вместо бамбуковых стволов и пальмовых листьев, обыкновенных для жителей дельты Анара, тут им приходилось использовать еловые жерди и лапник.

Разве что плетень, окружавший эти шалаши-переростки, был совсем такой же, как в заарских степях. Не счесть, сколько таких плетней я перевидал при нашем наступлении в Мекане… Станичники-верховые всегда так ставят свои лагеря на фронте, куда ни завези — хоть в жаркий Хисах, хоть сюда, за тысячи лиг от родных мест. В полярной Эрраде, наверное, стали бы так же строиться из снега…

Перескочив через плетень, я побрел на огонек, мерцающий в дальнем углу крааля, почти ощупью ища дорогу среди куч какого-то мусора и цепкого кустарника. Огонь едва теплился у подножия дозорной вышки, привычной для степных обитателей, но совсем бесполезной здесь, в горах.

Там же на недлинном обрубке бревна притулился долговязый мужик в немыслимых обносках тропической униформы. Вытянув тощие волосатые ноги к самому костерку и нахлобучив на глаза мятую-перемятую форменную панаму, он лениво перебирал струны самодельной чаранги. Инструмент тоже подкачал — сделан он был не как положено, из панциря малого степного бронехвостца, а из кое-как выдолбленной местной тыквы-горлянки, никакого сравнения с настоящим. В результате вместо чистого костяного звона по краалю разносилось глухое дребезжание со скрипом и привизгами.

Все это было еще терпимо, пока сиделец не запел. Голос у него оказался под стать музыке. Одновременно пронзительно и сипло тесайрец принялся выводить зачин бесконечной песни о страданиях деревенского лодочника, ушедшего на заработки вверх по реке:

…А как да на речке было под Та-Ханхом,

Стоял плотовщик, сталбыть, молодой…

Не дожидаясь, покуда от детального описания одежек и содержимого карманов расфрантившегося деревенского увальня певец перейдет к истории путешествия горестной слезы, изроненной тем по родной сторонке, я окликнул его:

— С кем бы тут можно поговорить, уважаемый?

— Да хоть со мной, мил-человек, — тот с готовностью отложил своего музыкального уродца и подкинул в костер пару веток. — Я страсть как поговорить люблю!

Огонь затрещал и взметнулся вверх, пустив столб искр чуть ли не до самой смотровой площадки наверху вышки. Яркое пламя резануло глаза, заставив зажмуриться, освещенный круг расширился сразу вдвое. Отсветы теплыми буровато-медными бликами заиграли на неокоренных жердях вышки.

— Мне серьезно надо. За важный гешефт, — терпеливо, как маленькому, разъяснил я извечному врагу, обманутому и навек закабаленному Концерном Тринадцати.

— А чем я тебе плох? Обижаешь, мил-человек, — по привычке безответного пленника тот предпочитал отшучиваться.

— Ладно, хорош балагурить. Позови кого-нибудь, — раздраженно буркнул я.

— Позвать? Это можно. Это со всем удовольствием…

Может, показалось, что его глаза под панамой сверкнули особенно недобро и хитро… Но больше ничего ни сказать, ни подумать я не успел — тесайрец негромко, протяжно свистнул, вытянув губы трубочкой. Тут же из темноты за пределами освещенного костром круга на его зов молча высыпали десятки его соотечественников, еще более разбойничьего вида, чем тот, кто их вызвал. И дружелюбия на их лицах не просматривалось.

В ребра мне уткнулось что-то холодное и острое, а мой собственный тесак исчез из ножен так быстро и незаметно, что оставалось только подивиться. Не просты оказались заарские станичники. Видать, из тех самых пластунов, что в родных степях запросто павианов живьем скрадывают, при всей-то чуткости и осторожности обезьянского народа. Подловили меня тесайрцы честно, по всем правилам — выждали, пока глаза отвыкнут от темноты, и спокойно подошли к самому краю освещенного круга. Вон каким плотным кольцом стоят, почитай, весь крааль собрался.

Оно и лучше — не придется ждать общего схода. У подданных Мага-Императора любое дело, по которому нет его именного повеления, решается голосованием. Хотя дел таких немного, ибо Тес Вечный плодовит на веления и норовит досконально вникнуть в любую мелочь. Для народного самоуправства остаются вопросы незначительные, максимум квартального масштаба.

Будем надеяться, на то, что я собираюсь им предложить, хватит их привычки к принятию решений, поскольку ждать по данному поводу именного повеления Мага-Императора можно до мандрагориного заговенья.

Откуда-то из-за края круга бочком-бочком выкатился широкий в кости, невысокий крепыш с сальным лицом и жесткими черными волосами. Потертая и застиранная униформа рядового легкой упряжной файрболлерии сидела на нем в обтяжку, кое-где треснув по шву. Выставив нижнюю челюсть и сжав кулаки, здоровячок попытался надвинуться на меня, дыша тяжелым запахом прямо в лицо.

— Тебя кто сюда звал, шкура анарская?

— Никто не звал, горе ты луковое, — негромко ответил я и добавил: — Сам пришел. По делу.

Из кулака чернявого самым чудесным образом показался расплющенный молотком и заточенный восьмидюймовый плотницкий гвоздь. Похоже, с общеизвестным тесайрским пристрастием к луковому супу я угадал как нельзя лучше, вернув «анарскую шкуру» с процентами. Ладно, чем быстрее кончат щупать на слабину, тем скорее пойдет серьезный разговор.

— Т-ты… Я ж тебя щассс… За всех наших! За братков-солдат!!! — зарычал любитель острой похлебки, распаляясь в неистовстве, и попер на меня кадавром. Бешеная слюна пенилась у него на губах.

Отступать было нельзя — шаг назад, и кувырнешься через спину напарника этого задиры, наверняка присевшего позади. А там если не убьют, так измолотят и выкинут прочь, что мне никак не нужно. Оставалось лишь распалять заводилу в надежде на ошибку… или чье-то вмешательство.

— Сам-то кто будешь, чтобы за всех спрашивать?

— Вот нанижу тебя на тычку — кто тогда буду? — процедил тесайрец, водя лезвием перед моим носом. Сразу не стал кидаться, хороший знак…

Ответ на эту предъяву лежал на поверхности, не требуя рытья шахт и карьеров. Тут уж, как эррадский улигерчи, «что вижу — то пою».

— Дурак будешь. Убивец и бандюган, а не солдат.

Чернявый затрясся и натурально пустил пену по губе, до того крепко сжав свою «тычку», что костяшки пальцев побелели до скелетной мертвизны. Прикидывая, как ловчее расшвыривать ближайших задир, я напряг пальцы правой руки, призывая ветер, покорный магии симвотипа. Но тут мертвая тишина, в которой было слышно лишь потрескивание горящих сучьев, нарушилась коротким тихим приказом, долетевшим от костра:

— Охолони, Жанно. И ступай прочь.

Штатный задира крааля без слов мгновенно снялся с места и шмыгнул обратно за границу светового круга. Только сплюнул напоследок мне под ноги да неуловимым движением сунул заточку в рукав. Исполнительный попался, оглоед.

На удивление, приказ отдал все тот же самый первый тесайрец, что прежде донимал меня скрипучей песней и словесными увертками. Мысленно я обругал себя за тупость и невнимание покрепче, чем поименованного Жанно. Похоже, надо было с самого начала получше прислушаться к этому горе-певцу — смог бы обойтись без последующей проверки.

— Как к тебе обращаться, уважаемый? — искупая допущенную глупость, я отвесил тому приличествующий поклон на четверть отвеса.

— Зови меня Жак-Простак, — вернулся тот к шутливому тону. — А к тебе как обращаться, мил-человек?

— Зови меня Джек, — представившись на тот же расплывчатый манер, я против воли усмехнулся. Гадай, настоящее ли имя тебе назвали… Помнится, и Тнирг я сперва назвался так же, пряча истинность имени за лихостью его мнимого сокрытия.

Вот только это не спасло от всего, что приключилось дальше и творится посейчас, затянув меня в самую середку гномских династических разборок с попутным заходом во все тяжкие. Вплоть до этого вот крааля бывших врагов, каждый из которых когда-то смотрел на таких, как я, через прицел арбалета или иного метателя.

— Стало быть, Джек… — Жак распробовал услышанное и переиначил на свой балагурский лад: — Джек-не-простой-человек.

Я лишь кивнул, соглашаясь. Не простой. Давно уж непростой, так что и сам привык, и от прочих скрыть не могу. Ни от своего брата человеческой крови, ни от прежде никогда не виданных подгорных жителей. Надо бы задуматься над таким поворотом, но это можно сделать и позже. Сейчас важнее понять, какие еще выводы сделает прикидывающийся простаком главарь интернированных.

— Так с чем пожаловал, Джек?

— С предложением. Выгодным, — отчего-то именно теперь стало необходимо взвешивать каждое слово.

— Для кого выгодным? — цепко выделил главное Жак.

— Для вас и тех, кто предлагает, — прозвучало столь же обтекаемо.

— А для тебя? — не отставал он.

— «Рогач не мой, я его только продаю», — ответил я старой поговоркой, разводя руками.

— Так-таки сам и ни при чем? — прищурился тесайрец.

— Да я в Ярую Горку вообще явился только вчера, а в Подгорье и пары недель не прошло, как отираюсь, — главное, все полная правда. — Так что ваши старые счеты с местными — мимо меня. Я даже не знал, что вы тут обретаетесь.

— А ведь точно, видал я его вчера на входе в город! — прозвучало из толпы. — То-то думаю — с чего это мужик вылупился на меня, как на мертвяка хожалого?

В круг протолкался давешний «франт», чье явление потрясло меня на подгорном базаре. Как же удачно он оказался именно в этом краале, с ходу подтвердив мои слова! Очевидно, пройдена и вторая проверка, уже не на личную стойкость, а на отсутствие столь же личного интереса в том, чтоб нажиться на неприкаянных пленниках.

— Спасибо, Максимэн, — поблагодарил главарь болотного стрелка вроде бы серьезно, а вроде бы и в шутку. — Без тебя бы точно не разобрались.

— Рад служить, собрат Исповедник, — так же двусмысленно-дураковато откозырял он в ответ.

Нич-ч-чего себе!!! Исповедник — чин не военный, а политический, хорошо хоть не из высоких, Внешнего Круга. Но и то редкость в любых краях восточнее Мекана. Обычно на политжрецах столько эльфийской крови, что свой приговор они получают, не отходя от линии фронта. Видимо, этот оказался не из ревнителей, что плодят расстрельные списки, а из утешителей, которые крепче гвоздей сбивают воедино тесайрские войска. Вот тебе и Простак… Теперь, если я все правильно понимаю, разговор пойдет предметный и совсем серьезный.

— Что власть под горой скоро сменится, знаете? — прямо спросил я. Тут доносить некому, всем чужаки, а у своих на виду, так что можно не юлить.

— Доходили вести, — кивнул Жак.

— Так я от наследницы пришел, — как в ледяную воду бухнул я. — Она хочет взять вас под свою руку, если поможете ей. Подгорье не Анарисс, тут свой закон. Домой возврата вам нет, но тут войдете в полные права. Слово самой кронфройляйн!

— Слово подгорной принцессы немало весит, — под глухой шум соотечественников тесайрец кивнул, подтверждая важность услышанного, но тут же вывернул разговор по-иному. — Особенно когда она взойдет на трон матери и праматери… — выдержав паузу до предела, он закончил свою мысль: — А кроме слов, будет что-нибудь посущественнее?

Однако подгорная принцесса верно угадала нравы своих будущих союзников… Вместо ответа я осторожно полез в подсумок на поясе и извлек крохотный сверток из порядком засаленной замши. Бережно распутал узенький, в четверть дюйма ремешок, развернул обертку…

— Вот, — на ладони, протянутой к костру, огненными искрами засверкали льдисто-прозрачные камни. — Безнебесные Звезды.

Весь круг тесайрцев подался вперед, единодушно загалдев и во все глаза глядя на алмазы. Единственным, кто не двинулся с места, оставался Жак-Простак. Он же оказался и тем из немногих, кто не потерял голову от вида драгоценностей. Не меняя ленивого выражения на лице, главарь крааля негромко сказал:

— Нельзя ли взглянуть поближе?

— Отчего ж нельзя? — я выбрал из переливающейся горки камешек покрупнее и швырнул над костром. Алмаз длинной искрой мелькнул над самыми языками пламени — и исчез в неуловимо быстро взметнувшейся ладони Жака. Даже не в ладони, а в панаме, за неполную секунду сдернутой с головы и подставленной под летящий камешек. Его подручный, направившись было за алмазами, застыл на полдороге, вертя головой туда-сюда.

Двумя пальцами главарь интернированных извлек добычу из головного убора и прищурившись, поднес драгоценность к глазам. Вернувшийся к нему порученец услужливо подкинул в костер измочаленную в щепы сухую доску со следами полировки и лака. Интересно, не от одного ли из тех роялей, что встретились мне во время полета в самом сердце бури?

Пламя с готовностью взметнулось повыше, и по обветренной физиономии Жака забегали радужные блики. Удовлетворенный осмотром, он сунул алмаз за подкладку шапки и нахлобучил ту на голову, где уже проблескивала намечающаяся лысина. Очевидно, это можно было счесть за первичное согласие… или за оплату конфиденциальности разговора вне зависимости от его исхода.

Да хоть за обычную демонстрацию ловкости рук! Главное, и эта проверка пройдена, наживка заглочена. Пора подсекать.

— Задаток я у себя подержу, пока будем думать, — сам облегчил мне задачу главарь, невинно улыбаясь своей шутке. Оставалось только подхватить ее, разыграв удивление.

— Задаток? Вот тебе задаток!!! — К этому моменту я уже успел замотать остальные камни обратно в замшу и затянуть узлом ременный шнур. — Лови!

Сверточек отправился следом за первым камнем и был пойман уже рукой, без применения панамы. Круг тесайрцев снова загалдел, оглоушенный свалившимся на общину богатством. Чтобы усилить эффект, я возвысил голос и проорал, перекрывая шум:

— Полная плата вчетверо больше будет!!!

Ответом был нестройный хор восторженных воплей, в котором обычное «Ура!» мешалось с уставным «Вив ля Маж-Эмпрер!!!» и совсем уж разудалым «О-ла!!!». Над головами толпы в импровизированном салюте замелькала пара вытащенных невесть откуда заарских шашек и прочее многообразие клинков, засверкавших алыми отблесками костра. Похоже, основную массу я сумел перетянуть на свою сторону.

Шум мгновенно смолк по мановению руки Жака-Простака. Он оказался совсем не так прост, как прочие, и уж подавно не до такой степени, как заявляла о том его кличка. Обещания, подкуп — все это было ему знакомо и не могло убедить до конца. Требовалось как-то еще заставить его поверить, что все всерьез, пробить насквозь панцирь, наросший в плену и ссылке.

Медленно-медленно, держа руки на виду, я обошел костер справа и подошел со стороны отставленной в сторону пародии на чарангу. Так же неторопливо протянул руку к корявому грифу, нагнувшись и опираясь другой рукой о колено.

— Дрянь инструмент, а? — четко и раздельно проговорил я, глядя прямо в глаза Жаку. Поднял почти невесомое сооружение из дощечек и тыквы-долбленки, и, не глядя, швырнул горе-чарангу в огонь.

Нависшее молчание сделалось совершенно мертвым. Что делать и как понимать случившееся, не мог понять никто, от распоследнего подхватного до всесильного главаря. Паузу прервало жалобное треньканье струны, лопнувшей в пламени.

— Завтра настоящую принесу, — произнес я столь же четко и непререкаемо, не отводя взгляда от зрачков тесайрца, залитых пылающими отблесками. — В «Пьяную Эльфь», к четырем пополудни. Тогда и дело обговорим, — к моему немалому изумлению, то единственное место для общего сбора, которое я в принципе мог назвать, вчера было принято единогласно.

Что бы ни собирался сказать мне до того предводитель интернированных, теперь он только молча кивнул. Ни звука не проронили и его подчиненные все то время, пока я огибал костер в обратном направлении и шел к воротам. Хотя бы не пришлось расталкивать плечами внезапно онемевших бывших подданных Империи Людей — никто не встал у меня на дороге, никто не попытался задержать. Лишь на каком-то из этих долгих шагов сквозь живую дышащую тишину у меня в ножнах объявился тесак так же незаметно, как и пропал.

Ну и правильно. Без привычного клинка обойтись трудновато, а к дальнейшим братаниям с вековечным врагом я был не готов. Тем более к расспросам, где да как намерен достать обещанное. Это при том, что не знай я абсолютно твердо, где добыть редкость, невозможную в Альтийских горах, не стал бы и понты кидать.

Добраться до Восточных ворот удалось как раз ко времени прохода первой смены, часам к четырем. Смешаться с подхватными поденщиками, идущими к биржам нарядов, было несложно, свернуть вовремя в шаманский квартал — еще легче. В утренней толкотне никого не удивлял работник, отправившийся к целителю с какой-то хворью. Желая усилить эффект, я подвязал челюсть кстати найденной в кармане тряпицей, изображая приступ зубной боли. А едва плестись и так получалось весьма достоверно — за предшествующий день вымотался настолько, что едва ноги волочил.

У парадного входа в жилище Сантуцци я оказался аккурат к невидимому под горой рассвету. Сил осталось только на то, чтобы завалиться дрыхнуть, толком не раздевшись и отложив на потом все объяснения. На счастье, Тнирг еще спала, а впустившая меня скво, по обыкновению, оказалась не склонна к расспросам. Сам шаман не спал, но так и не снизошел до выхода к то ли слишком раннему, то ли, напротив, излишне припозднившемуся гостю.

Не спал он и тогда, когда я продрал глаза уже за полдень. Такое ощущение, что старик вообще никогда не спал, может, даже вовсе утратил возможность нарушить вечное бдение. Возраст и избранный им род занятий вполне позволяли предположить подобное.

Однако, несмотря на все мое желание, разговор с шаманом снова пришлось отложить. Теперь меня не допустила к нему Учеллина, рассудившая, что некормленый гость омрачает покой дома и его владельца. В чем-то, а то и вообще во всем, она была неоспоримо права — на сытый желудок резкость суждений заметно убавляется, категоричность мнений тоже как-то сходит на нет. А так как разговор с великим Сантуцци предстоял весьма деликатный, более чем уместно было хорошенько подкрепиться перед ним.

То ли завтрак, то ли уже обед состоял из расписной миски густой фасолевой похлебки с копченостями, накрытой вместо крышки свежеиспеченной, прямо из тандыра, кукурузной лепешкой. Пива и на сей раз не предложили, что и к лучшему, зато ложка была ощутимо поновее. Оставалось гадать, чем я заслужил подобное благоволение со стороны по-прежнему нелюдимой скво.

Лишь достигнув степени довольства и добродушия, необходимой с ее точки зрения, я был допущен в святая святых — мастерскую Сантуцци. Здесь хозяин работал, невозбранно курил трубку, пользуясь отдельной от прочего дома мощной ветвью вытяжки, и просто проводил все время, кроме обеденного и ночного. По этой причине мастерская была обжита, я бы сказал, до полной непроходимости.

Всяческого хлама в хозяйстве у Великого Шамана было неимоверное количество, от вполне исправных и полезных вещей до совершенно негодного барахла. Атинский тамтам, иэрийская пружинная рогатина на обломанном древке, даже кадавризированная кофемолка с полуразвинченым приводом, и мало ли что еще… Не всегда удавалось разобрать, что это такое и чем было изначально. Половина вообще выглядела подделками либо самоделками из совершенно не подходящего к тому материала.

Но вот чарангу, настоящую и в неплохом состоянии, я точно видел у него перед выходом в крааль итов, и теперь любой ценой должен был вытрясти ее у старика. Алмазы в задаток, слово будущей кронфрау, берущей отщепенцев под свою руку — это все в порядке вещей. За такое имеет смысл хорошо поработать… в пределах возможного.

А «партии землекройки» и лично нам с Тнирг от этих усталых и изверившихся людей нужно невозможное — встать за подгорную принцессу всей душой. Как за свою, как за этого их Мага-Императора. Против тех, кто привык считать себя силой и, демоны их разрази, остается силой, несмотря ни на что. Это, бесценное, не купишь никакими посулами. Только тем, что по-настоящему дорого, е чему само тянется сердце. Вроде перетянутой жильными струнами хрупкой и звонкой памяти о навсегда покинутом родном крае…

Услышь такое кто из высокородных акционеров Концерна или влиятельных шишек подгорного Берграта, не поверил бы, что я взял тесайрцев за душу всего лишь обещанием добыть их народный музыкальный инструмент. Повезло же угадать!

Теперь передо мной стояла задача потруднее — догадаться, что заставит отдать ценную для него вещь куда более независимого человека, чем тесайрцы, надломленные пленом и безвозвратной потерей родины. Или узнать, какую еще цену придется заплатить за то, чтобы получить чарангу, не нужную мне самому, но жизненно необходимую для дела.

Сантуцци я застал за занятием, как нельзя лучше подходящим для разговоров о цене и мене — вооружившись сложной системой хрустальных линз в изрядно заросшем патиной штативе, Великий Шаман придирчиво один за другим пересматривал порядочную горку необработанных алмазов. Тех же самых паданцев из Зала Миллиона Бликов, едва ли не треть от общего количества, собранного Тнирг.

— Что, неплохой урожай? — кивнул я на растущий рядок камней, отсортированных по размеру.

— Бывало и лучше… — философски пожал плечами старик. — Раз на раз не приходится.

Такому спокойствию пред лицом немалого богатства можно было только завидовать, если бы оно не осложняло мою задачу. А тут еще вылез вопрос понеприятнее…

— Побольше никто не предлагал? — не удержался я от того, чтоб его не озвучить. Никогда не умел держать язык за зубами в таких разговорах.

— Как кто предложит, так и прочь пойдет, — в голосе морщинистого цизальтинца промелькнула тень гордости. — Я мзду не беру — мне за державу обидно.

— А это тогда что же? — я чуть ли не пальцем ткнул в алмазы.

— Страховка, — ответил Великий Шаман без тени обиды, как само собой разумеющееся. — На случай, если одна маленькая девочка не сядет на трон матери и праматери своя, и бедному больному Сантуцци на старости лет придется искать себе новое жилье.

В таком раскладе не подкопаешься. Крылатые слова легендарного хисахского таможенника обрели свой исконный смысл в устах прожженного альтийского пройдохи. Просто, в отличие от того, дед не собирался так запросто сдаваться обстоятельствам и самой смерти. Похоже, когда настанет его срок, самой Лунной Богине придется порядком за ним погоняться…

— Вот ты сам зачем с нею? — неожиданно вернул мне удар въедливый старик. — Какая твоя выгода?

Да уж, озадачил… Говорить ему надо только правду. Любой обман шаман, да еще великий, без всяких амулетов и заклятий почует не хуже Венца Доказательств. Поэтому прежде, чем дать ответ, придется хорошенько подумать, чтобы среди этой правды не оказалось той, которую лучше не светить в Подгорье.

— Никакой особо… — наконец вроде нашлись слова. — Поначалу хотел вернуться домой с местной помощью. Да только уже пару раз представлялся случай в путь отправиться, а я все тут.

Прозвучавшего объяснения явно не хватало, причем не только спрашивавшему, но и мне самому. Надо идти до конца — хотя бы чтоб знать, ради чего все это, что именно не отпускает раз за разом…

— Не могу я бросить, если кто мне доверится, — собираясь с мыслями, я на долгую минуту замолчал, а потом сказал, как есть. — Я не я буду, сам себя потеряю, и никому больше такой стану не нужен. Понимаешь, Сантуцци?!

Выпалив это, я отчаянно уставился на морщинистое лицо Великого Шамана Ближней стороны гор.

— Меня зовут Джованни… Властитель, — живые и ясные глаза ветхого человека до предела серьезно смотрели из-под меховой головной повязки, украшенной перьями. Против воли меня продрал по спине нехороший морозец.

— Какой я Властитель? — едва получилось натянуто рассмеяться. — Имя мое при мне, и все владения тоже…

Я даже руками развел, словно желая показать, что под полами брезентового пончо не прячутся эльфийские поместья, а на самом деле просто от удивления. То ли вести про нового владельца замка Стийорр докатились даже до Альт, то ли у хитрого деда были свои способы прознать истинную суть и имя любого гостя. Так или иначе, рассказывать о себе именно это как раз и не входило в мои планы, даже в ответ на высшую откровенность собеседника. И видимо, все это столь внятно было написано на моей физиономии, что тот не смог не заметить.

— Ну как хочешь… — старик отвернулся и с подчеркнутым вниманием принялся вглядываться в линзы.

С досады я чуть не треснул себя по лбу с размаха все теми же по-дурацки широко разведенными руками. Ну вот, теперь вдобавок обидел человека, от доброй воли и дружелюбия которого зависит все — наше совместное дело, участие в нем исконных обитателей Нагорья и тесайрцев с их чарангой, да и вообще самая жизнь доверившейся мне подгорной принцессы…

Последний поворот мыслей внезапно раскрыл мне причину столь неожиданной прозорливости Великого Шамана. Да я ему, считай, уже представился по полной — в том, что было сказано мудрому цизальтинцу на пределе откровенности, и заключена сущность истинного Властителя. Быть верным до конца тому, кто вверен тебе Судьбой — главный признак аристократа, который мне прежде не приходилось примерять на себя. Да вот сел он, как влитой, без мерки, обозначив мою нынешнюю суть вернее родового имени с титулом, к которым я все никак не привыкну.

Городской парень из захудалого клана, меканский солдат, уволенный по увечью, поденный работник без надежд на карьеру… Муж и повелитель высокородных эльфийских див, Ночной Властитель человеческой крови, офицер и дипломат, оседлавший бунт в далекой стране и своими руками отправивший демона за Последнюю Завесу, номинальный государь на тронах Огрии и Хисаха.

Пора уже научиться отвечать за ВСЕ свои поступки и жизненные обстоятельства. Не прятать настоящее за прошлым, утратившим силу. Все одно уже не спрячешь. Начинать признание собственных ошибок надо прямо сейчас, и чем скорее, тем лучше.,

— Прости, Джованни… — с трудом вздохнул я, опустив руки. — Не все скажешь враз. А кой-чему лучше бы и вовсе вслух не звучать.

— Узнаю эльфийскую манеру! Ни слова в простоте, — ехидно поддевая, усмехнулся в ответ Сантуцци и милостиво бросил: — Ладно, проплыли.

Теперь я вздохнул уже с облегчением. Однако все эти откровения никак не приблизили меня к решению изначальной задачи — как добыть чарангу, необходимую для завершения сделки с тесайрцами. В голову не шло даже то, как перевести разговор на желательную тему.

— Так зачем пожаловал-то? — заметив, что я продолжаю мяться, не переходя к делу, Великий Шаман Ближней Стороны Гор снова снизошел до того, чтобы спросить сам.

Отвечать на прямо поставленный вопрос оказалось не в пример легче, тем более в форме отчета-пересказа вчерашних событий, где самый важный момент как раз приходился на самый конец.

Распалившись, я чуть ли не в лицах повторил финальную сцену, дословно воспроизведя не только свои слова, но и поведение. И тут же понял, что явно переборщил с актерским мастерством. То, что эффектно смотрелось ночью у костра, сейчас, при свете дня, выглядело гнилой бравадой с залихватскими замашками. Хоть взаправду нанимайся ходить кукольником по базару. И особенно нелеп оказался вывод из рассказанного, в запале монолога прозвучавший особенно дурацки:

— Чарангу-то я тут загодя приметил среди прочих диковин… Вот и…

Однако на Сантуцци не произвели впечатления эти балаганные эффекты. Сквозь все мое неуместное хвастовство старик легко уловил основной смысл случившегося.

— Из чужого кармана расплачиваться легче? — точнее точного вложил он его в краткую фразу и пожевал губами, выражая крайнее неодобрение.

— Так не для себя же! Ради общего дела… — возразить против столь резко выраженной сути моего поступка неожиданно оказалось проще, чем вести дело оговорками.

— Знакомое оправдание. Люди с удивительной легкостью забывают законы собственности ради законов взаимовыручки, — Великий Шаман начал говорить все так же раздраженно, но внезапно усмехнулся и закончил нотацию на совсем иной ноте: — И не скажу, что это всегда так уж плохо! Забирай, раз настолько надо.

С облегчением вздохнув, я понял, что старик нарочно довел разговор до обострения, чтобы загодя смести прочь всю шелуху, все лишние слова и мысли. Тем временем Сантуцци, не ожидая оваций, снял чарангу со стены и пристроил на колене, прижимая лады мосластыми пальцами с выступающими суставами. Крепкие, желтые в бурых полосках ногти коснулись струн…

Звук вышел едва ли не тошнотворнее вчерашнего. Причем не за счет инструмента — настоящая чаранга ясно и неоспоримо явила свое отличие от тыквенной самоделки. Просто, в отличие от чутья на человеческую суть и помыслы, слух у Великого Шамана отсутствовал едва ли не начисто. Я еле распознал в фальшивом бренчании мотив заарского станичного распева «Отцовский дом пропьем гуртом».

Зато выражение крайнего изумления пополам с гримасой невольного отвращения на моей физиономии, думаю, никак нельзя было не распознать. Не желая и дальше терзать уши своему единственному слушателю, старик оборвал игру так же неожиданно, как начал.

— Что, собаки на Главную Луну слаще воют? — спросил он прямо в лоб с легкой усмешкой, ничем не показывая, что моя реакция для него обидна или неприятна.

Вопрос в который раз заставил меня выбирать между вежливостью вкупе с соблюдением своих интересов — и предельной откровенностью. Весь ход разговора подсказывал, что незачем стесняться с правдивым ответом, однако оставался шанс, что на счет своего исполнительского таланта у Сантуцци может быть пунктик, изъян, наподобие отсутствия слуха.

Но у меня не было времени колебаться, выбирая более вероятный из двух вариантов. Сделав ставку на мудрость хозяина, я вдохнул поглубже и честно сказал:

— У тех собак, наверное, практики больше. Или альтийский медвед им на ухо не наступал.

Старик спокойно, не меняясь в лице, кивнул сам себе, словно подтверждая верность ответа. Пронесло…

Пронесло, да не совсем. Потому что, поглаживая полированный бок инструмента, демонов старый шутник хитро прищурился и снова спросил:

— А скажи-ка, там будут играть лучше меня?

Вопрос опять оказался с подковыркой. Каким должен быть ответ — подтверждающим нужду тесайрцев в инструменте или честным? Один раз я угадал, решив, что правда для Великого Шамана дороже самолюбия, но сейчас-то обе позиции совпадают! Не принял бы он очередную истину за лесть. Содрогнувшись, я вспомнил ни с чем не сравнимый голос Жака-Простака, звучащий под его же незатейливое треньканье.

Однако нарочитые раздумья способны превратить в ложь любое решение, каким бы верным оно ни было на самом деле.

— Еще хуже! — выпалил я с чистой совестью и вовремя сообразил добавить: — Только им это для души, а не для забавы. Потому что родное.

— Еще хуже?! Мадре ди рагионеволе э Сорте санта!!! — в шутливом изумлении разразился Сантуцци цизальтинской божбой, но тут же сделался серьезен. — Кому другому не поверил бы, но ты, Джек, умеешь врать не лучше, чем я играть на чаранге.

Облегченно вздохнув, я пропустил мимо ушей ответный комплимент Великого Шамана. Все равно в мои планы не входило состязаться с ним самим или кем-либо еще в искусстве записного лжеца, равно как и в толковании его личной выгоды. Правда, в плане последнего еще оставались неясности, так что я забормотал едва ли не в духе балаганного генерала из фарса про Тео-Шарпшутера: «Оправдаю, отслужу, отстрадаю, отсижу».

В противовес прежним скользким моментам это невинное замешательство вызвало у старикана бурю деланного возмущения. Призвав еще раз Мать всех разумных рас и саму Судьбу в свидетели перед долгой тирадой совсем уж непереводимого альтийского фольклора, он завершил монолог возмущенным восклицанием:

— Почему все считают Сантуцци таким крохобором! Не понимаю этих людей!

И пояснил уже куда серьезнее, сбросив балаганную личину:

— Будем считать это страховыми расходами. По той же статье, что и нынешний урожай Зала Миллиона Бликов.

От этих слов у меня с души упал камень покрупнее любого из тех, что могли «уродиться» на стенах алмазной пещеры. Собрав в кулак разбегающиеся мысли, я выжал из себя более-менее внятное:

— Спасибо! А то совсем извелся, думая, как рассчитаться.

— Ты уже за все заплатил, — отчего-то старик Джованни, Великий Шаман Ближней стороны гор, улыбнулся не ехидно, как у него чаще всего получалось, а грустно.

Сомневаться в его словах не приходилось. Не заплатил, так отработал. Спина под брезентом и камуфляжем была мокрой от пота, будто все это время я таскал камни по всей Ярой Горке, и не те прозрачные, как вода, что под строгим взглядом хрустальных линз выстроились по ранжиру перед новым владельцем, а самые настоящие булыжники. Да и загривок ломило, как после тяжелой работы — не разогнуть.

Так я и попятился к выходу, толком не распрямившись, с крепко зажатой в руках вожделенной чарангой. Еще бережнее укутал столь дорого вставший инструмент в мягкий лоскут, выпрошенный у дородной скво, а поверх еще в замшевое пончо стража, убитого Тнирг.

До назначенного часа встречи оставалось еще немало времени, но усидеть на месте после встряски, устроенной хозяином дома, попросту не получалось. К тому же, выйдя заранее, можно было успеть расслабиться за кружкой пива, недостаток которого в последние дни стал ощущаться особенно остро. Пока мы с подгорной принцессой бродили по неуютным тоннелям, питаясь непонятным пеммиканом с крупой неизвестного происхождения, о выпивке даже не вспоминалось, а вот на сытый желудок всегда хочется чего-нибудь такого, без чего обычно можно обойтись…

Перед выходом я догадался расспросить Сантуцци о порядках в местных питейных заведениях и теперь хотя бы представлял, что меня ждет. Великий Шаман щедро поделился специфическими познаниями, вполне добродушно отнесясь к повторному беспокойству по столь незначительному поводу. Но не Учеллину же с ее строгими взглядами расспрашивать на столь щекотливую тему!

Избранная для встречи таверна должна была пустовать в это время, ровно посередине рабочей смены. Обеды в Подгорье приносили с собой в жестянках с ручкой вроде саквояжной, не задумываясь о цене металла, а выпить и закусить заходили уже по дороге домой. К тому же здесь не приходилось ожидать шпиков или просто досужих гномов из высшего сословия — из рабочей слободы не исходит опасность придворных заговоров. Железная кость, ржавая кровь, подметочные шкуры.

По той же причине местные трактирщики не стремились тесно знаться с Гебирсвахе и не имели привычки сдавать отчеты в местные околотки. А то пусть под горой стараниями той же стражи и не имелось организованной преступности, но обычные работяги тоже легко могли разгромить забегаловку или лавку за излишнее рвение хозяина. Даже не обязательно поденщики — землячества наподобие трансальтинских пронизывали здесь все слои общества.

Неспешным шагом удалось за полчаса добраться до места, не дав особого труда ногам, однако в конце пути они чуть не отказались мне служить. Не от усталости, а от увиденного зрелища, потрясающего своей дикостью и определенного рода… хм… откровенностью.

При всем желании не получилось бы пересказать цензурно то, что оказалось изображено на вывеске «Пьяной Эльфи». За три тысячи лет, прошедших с Войны Сил, у местных мазил совершенно исказились представления о внешнем облике и росте Инорожденных, так что намалеванное на вывеске чудовище более всего напоминало гигантскую лисомаху-оборотня. Наверное, даже способную подняться на две задних лапы из той позиции, в которую поместил ее здешний горе-художник.

Мимолетно я порадовался, что Тнирг как в изгнании, так и на троне заказан вход в подобные заведения, иначе у нее могло бы сложиться самое извращенное и ужасающее представление о моих высокородных женушках. А переубеждать ее заново, тем более на виду у всех, я бы не взялся. Сам пока не привык, что эльфы не столь плохи, какими показывает их городская молва…

Внутри таверны оказалось поприличнее, чем снаружи, если не считать того, что вся обстановка была изрядно засалена. Однако пахло с кухни на редкость вкусно, а громоздившаяся на стойке посуда сверкала чистотой. При взгляде за эту самую стойку в чаду кухни, видной сквозь широкую арку, отчаянно суетились целых трое гномских поваров и трансальтинский мальчишка-посудомой с тонюсеньким, по-детски еще пробритым гребнем на исцарапанном черепе. Кроме них, в таверне не было никакого другого персонала — ни подавальшиц, ни служанок, ни полотеров с вышибалами. За всех них вместе взятых отдувалась за стойкой сама трактирщица — со связкой ключей, дубинкой и кошелем на поясе, да еще с полотенцем, перекинутым через руку.

По всем признакам хозяйка заведения тоже была из альтийцев, только не сразу скажешь, из каких именно. Степная, что ли? Грубыми, массивными чертами узкоглазого лица она напоминала каменную бабу из тех самых приморских степей, недалеких отсюда. При этом наряд, обтягивающий крепкую и весьма соблазнительную фигуру, откровенностью спорил с балаганным тряпьем эльфолисомахи, украшающей вывеску. Завершали ее облик кокетливая кружевная наколка на коротких, как у гноми, но донельзя взбитых волосах, крашеных хисахской хной, и такой же крохотный фартучек в старинном стиле «тесайрской горничной».

Короче, на замутненные умы местных трудяг эта красотка в расцвете обильного сорокалетия должна была действовать не хуже тесайрской же каучуковой бомбы. Сразу и всмятку. Даже я, заказывая вожделенное пиво, слегка оробел под ленивым взглядом маслянисто-черных глаз с поволокой.

— Пинту «Ярштайнера» для начала, хозяюшка.

Та в знак согласия тряхнула буро-рыжей челкой с единственной металлизированной «ведьминым кофе» прядью, и басовито переспросила:

— Что из горячего брать будешь, мейстер? Сегодня хорош шницель с зеленой фасолью. Вурстхен с капустой, опять же!

— Это попозже, как остальные подойдут, — было бы преступлением упустить возможность снять пробу с местной кухни, но дело прежде всего.

С незамедлительно нацеженной оловянной кружкой светлого нефильтрованного пива я направился к самому дальнему столу основного зала и расположился там спиной к материковому камню пещеры, так, чтобы видеть вход и прочих посетителей. По неурочнному времени в таверне было хоть и не совсем пусто, но и не так чтобы много народу. Всего с полдюжины — трое гномов в одном углу, да трое людей порознь в остальных.

Стоило мне сесть, как все они, не сговариваясь, поднялись со своих мест и неторопливо направились к моему столу. То есть не все — двое из троих гномов остались на месте, демонстративно отвернувшись, но остальная четверка недвусмысленно шла на меня разом со всех сторон. От такого единства захотелось покрепче ухватиться за рукоятку тесака, да только в руке уже была зажата кружка. Ничего, при необходимости и она сослужит неплохую службу. Жаль только пива — так и не успел его распробовать…

По неубиваемой привычке ожидая худшего, я получил внезапную передышку — заметив друг друга, все четверо ощутимо притормозили и чуть ли не замерли, недоуменно переглядываясь. Очевидно, никто из них не ожидал увидеть здесь другого. Причем по разнообразию визитеров вполне можно было понять такую реакцию.

Первым, заметно вырвавшись вперед, выступал почтенного облика гном с изрядной проседью, пятнавшей голову, бакенбарды и бархатную шерстку на благообразной физиономии. Пончо из тонкой замши, расшитое неброским узором, подчеркивало солидность и основательность коренного обитателя Подгорья, а прочие одежки дорогого сукна, проглядывающие из-под верхнего слоя, указывали на то, что затрапезные трактиры нечасто видят в своих стенах подобного гостя. Судя по всему, все пряжки и фибулы на его наряде были старательно и торопливо сменены с золотых на бронзовые. Несмотря на все это, по манере держаться гном выглядел одолжившим костюм у собственного управляющего. В общем, на модерниста из «медведок» сей представитель пятой расы разумных никак не тянул, а на консерватора из «кротов» — как нельзя более. Крот, как есть сущий крот!

Вторым подошел человек, тоже как будто совершенно незнакомый. Если б не обветренное узкое лицо тесайрца и не взгляд, прикованный к лежащему рядом со мной на скамье свертку с чарангой, я бы и не признал в нем Жака-Простака. Сегодня вчерашний поденщик и позавчерашний политжрец вражеской армии походил на обычного тайрисского лесоруба. В обшитых кожей штанах, кожаном жилете поверх добротной фланелевой рубахи и кожаном же кепи с меховыми отворотами он выглядел совершенно неотличимым от сотен иных сплавщиков, а следовательно, совершенно незаметным. Интересно, тесайрские парни собирали обновки для командира со всего крааля — или под суровую необходимость раздели такого вот сплавщика, припозднившегося по дороге? Хорошо, если просто раздели, а не пристукнули для надежности. Хотя в сравнении с готовящимися беспорядками одна-единственная жизнь катастрофически теряет стоимость… если только не принадлежит тебе самому.

Мрачные мысли отогнал облик следующего визитера, точнее, визитерши. В противовес двоим другим цизальтинская поденщица не собиралась скрываться и всем своим видом показывала, кто она есть. Замшевые штаны и рубаха с орнаментом, вышитым по вороту и рукавам, кожаные браслеты, ожерелье и пояс из ракушек недалекого отсюда Рассветного Океана прямо-таки кричали о принадлежности хозяйки к Союзу Племен. Расшитая бисером головная повязка, украшенная перьями и меховыми помпонами у основания пары угольно-черных кос, выгодно оттеняла смуглое, скуластое лицо с бешеными черными глазами и по-детски пухлым ртом. Ритуальная раскраска двуцветным опрокинутым шевроном от переносицы вниз по щекам не могла скрыть ее волнения в смеси с упрямством.

Явно отчаянная деваха, но в то же время как-то по другому отчаянная, не так, как малолетние бандитки моей младшей жены. Хотя немногим старше их и не сказать, чтобы богаче одета, но вот держит себя иначе. С достоинством, что ли, без лишней суеты и манерничанья. А на разряженных соперников в гонке к моему столу поглядывает сурово, всем видом показывая, что с такими ей обычно не по пути. Особенно яростно молодая скво таращилась на последнего из подходящих к месту моего пребывания.

Им — вот сюрприз! — оказался тот самый Торвальдсен, тоже совершенно неузнаваемый. Сегодня на нем не было никакого брезента и армейских обносков, выглядел горный лис шеголевато и с претензией, несмотря на то, что общий военный дух костюма никуда не делся. Просто вместо обычного камуфляжа на нем красовался расшитый шнурами старинный ментик окаванских гусар и синие рейтузы с лампасами, заправленные в высокие сапоги. Альтийский гребень на голове прикрывала высокая меховая шапка. В совокупности это смотрелось весьма основательно, если бы не все та же пройдошливая рожа под лаковым козырьком шапки и не то, что своей униформой альтиец припоздал даже к первой Меканской. Гусар тех расформировали за ненужностью через сотню с лишним лет после бунта Суганихи Кровавого, когда стало некого ловить по лесам и болотинам.

Явившись последним, он представился первым:

— Ялмар Торвальдсен, уполномоченный от куреней на время, пока Фольксдранг не избрал нового обер-бергфебеля взамен Троммельледера.

Стало быть, перед смертью Дитер успел подняться от обычного куренного до главы всех трансальтийских горных кланов. А сейчас, пока куреня играют мускулами, продвигая своих бергфебелей на освободившееся место, на переговоры отправили этого внешне безобидного парня. Того, кто устраивает всех в силу своей несерьезности как претендента на главенство, но при том вполне способен вести важные дела, а главное — договариваться.

Стоит взять на заметку. Недооценивать потенциального союзника едва ли не опаснее, чем врага. Что бы ни делал враг, ответственность за свои действия несет он сам, а вот соратник перекладывает ее часть и на тебя тоже. Но чего можно ждать от горного лиса, я совершенно не представлял. Лишь время покажет, как он способен ославить общее дело.

Следующим назвался Жак-Простак, изрядно удивив меня полным именем и должностью:

— Жак-Ив Тревельян, народный комиссар по делам интернированных Тесайра, Иэри и Атины.

Стало быть, за ним стоят не только подданные Мага-Императора, но и добровольцы из нейтральных стран, по каким-то причинам не имеющие возможности вернуться домой. Повезло же мне с налету выхватить нужного человека среди тысяч военнопленных из Империи Людей! Или… или советы Великого Шамана Ближней стороны гор еще ценнее, чем я мог представить.

Пожилой гном для большего эффекта отложил свое выступление и только после младших соизволил представиться:

— Кропфарб уф Хубрам. Говорю только за себя, свои заводы и родню… Поскольку партия Крота не достигла единства в вопросе престолонаследия.

Ну, если верить тому, что я слышал об этих самых заводах, Кроты без этого воротилы куда меньшая сила, чем сам он без партии. И еще важно то, что все предприятия уф Хубрама расположены далеко от Ярой Горки и прочих мест, где предполагается устраивать отвлекающие беспорядки. Похоже, это и послужило основным аргументом для вступления к заговор. Безнаказанно потрепать конкурентов и упрочить власть в партии, как дополнительный бонус к покровительству новой кронфрау — изрядный соблазн… Ну а родня почтенного гнома занимает невысокие, но предоставляющие немалый простор для действия посты в Гебирсвахе. С которых очень легко распорядиться тем, куда пойдут по тревоге части, верные политическим противникам.

Как и положено в приличном обществе, единственная в компании дама, если это слово могло быть применимо к скво-поденщице, последней назвала свое имя и представляемую силу:

— Бьянка Моретти из рода Щеглов. От имени Профсоюза Невест!

Услышав это, я на мгновение опешил и в некотором остолбенении ответно пробормотал свое имя. Ничего себе название организации!. Нохлис с его «Союзом счастливого неупокоения» и то звучал приличнее…

Хотя, с другой стороны, а как еще обозначить сборище крепких и боевитых цизальтинских девиц? То, что на заработки они идут смолоду, до свадьбы, чтобы скопить на достойное приданое, я знал и раньше, однако никак не предполагал, что пылкие и самоуверенные скво способны заниматься этим столь… организованно.

Судя по всему, подобные соображения посетили не меня одного — почтенный Кропфарб всем своим видом выказывал недоумение с оттенком снисходительности. Но в отличие от меня-чужака, подгорный житель, чувствующий себя в своей вотчине не стал молчать.

— Вот сомнения у меня, драгоценная — разве ж вы потянете какое серьезное дело? — брюзгливо прокряхтел гном, от недовольства закрутив головой, как заарская нелетающая сова.

— Вы сомневаетесь в возможностях наших девушек? — поинтересовалась Бьянка вкрадчивым, обманчиво-тихим тоном.

— Упаси Мать!!! — похоже, заподозрить любого гнома в неуважении к женскому полу было истинным святотатством. — О другом я!

Подгорный воротила шумно посипел, подбирая слова, и наконец, по старой альтийской поговорке решившись большей прорехой залатать меньшую, выдал с показной простоватостью:

— Не в цизальтинских привычках игра в долгую. Ваше дело завсегда — «хвать да бежать»… Простите старика за прямоту!

Успев распалиться к этому моменту, горячая альтийская девица, невзирая на извинение, взвилась с места в карьер, словно норовистая рогачиха. Привстав, она рванула шнуровку на вороте рубахи так, что стала видна полосатая фуфайка небохода, и заорала, срываясь с низких нот на вполне девчачий визг:

— Турпе ирсито веччьо! Что ты понимаешь в чести гор?!

Ага, вот только жителю Безнебесных Стран, лежащих аккурат под этими самыми горами, и подпускать такую вожжу под пончо… Сообразно ожиданиям, старик горделиво откинулся назад и совсем иным тоном отрубил:

— Честь гор в глубинах их сердца! А снаружи разве горы? Так, осыпь одна, ветром траченная… — он презрительно махнул ладонью, словно стряхивая сор. — Что вообще вы можете знать о ней, поверхностные!

После такой отповеди кто угодно почувствовал бы себя обиженным за свою землю, даже не будучи цизальтинцем. А у них ведь даже главная боевая песня называется «Богиня-Родина», невзирая на то, что в реальном пантеоне таковой не значится.

Впрочем, юной скво и без того не требовалось подкидывать кизяка в тандыр — разгорелась не хуже церемониального костра на пау-вау ди трибу тутти. Когда она выложила свой главный козырь, у нее разве что дым из ушей не валил.

— Да мой дед, Луиджи-Свет-В-Окошке по прозванию Щегол, вашу прошлую королеву, Шебет Освободительницу, самолично на тычку насадил!!! — с ходу влупила она стратегическим калибром файрболлерии.

— Ага… — Кропфарба тем не менее оказалось не так-то просто пронять даже упоминанием об убийстве предыдущей властительницы Подгорья. — Осталось только понять, каких эльфов он это сделал.

— Из идейных соображений! — отлетел у Бьянки от зубов ответ на явно привычный вопрос.

— А сбег, опять же, зачем? Тоже из идейных? — гном снова подпустил в речь излишней простоты.

— Он скрылся, чтобы не допустить самосуда толпы, — с достоинством заявила цизальтинка, потихоньку остывая. — Надеясь на открытый процесс, с помощью которого он мог бы обличить эксплуататорскую сущность политики кронфрау!

Опа! И тут, в Альтах, обнаружился хрогизм, только с подгорным привкусом. То есть вместо Инорожденных в роли законных виновников всеобщих неприятностей выступают гномы. И надо сказать, с их мелкокупеческими привычками оно выглядит еще противнее. Эльфы хоть сумели приспособить красивый фасад к своему самовластию, а коренной народ Безнебесных Стран, похоже, не видит за богатством ничего, кроме самого этого богатства. Чем лишний раз подчеркивают свое родство с халфлингами, славящимися наивным бахвальством торговых домов Заанарья.

Право слово, не скажу, что хуже — утонченная показуха Инорожденных, которая довела до появления насквозь хрогистского Тесайра, или такое вот простецкое хвастовство излишним достатком. Как бы не оказался тот непрочен, словно пепел на тлеющих углях всеобщего недовольства! А учитывая, что за столом сидят не только вожаки местных работяг, но и поднаторевший в политических диспутах жрец Империи Людей, разговор рискует повернуться в совсем нежелательную сторону. Вот уж что никак не входило в мои планы, так это вместо аккуратно отмеренной порции беспорядков спровоцировать полномасштабный бунт со свержением тронов. Этак мы до Суганихи Кровавого доболтаемся.

Вопреки моим опасениям, Жак-Простак отнюдь не спешил включаться в жаркий спор на стороне угнетенных гномами цизальтинских Невест. Даже еще больше сбил накал разговора вопросом про Шебет Освободительницу.

— Кого она хоть освободила, эта кронфрау убитая? — в отличие от меня, ему было вполне позволительно показывать незнание местных реалий.

— Да трансальнинцев же… Южных, степняков, — охотно пояснил Торвальдсен, который до того подозрительно отмалчивался. — Мы их нидер-эрдерами кличем, они нас — хох-эрдерами.

— И не освободила, а наоборот, волю дала, — назидательно встрял с уточнением обстоятельный гном, уже успев отмякнуть.

— А в чем разница? — все-таки не удержался я от вопроса.

— Да в том, что воля не свобода, никому впрок не идет, — охотно ответил тот. — Свобода строит, воля рушит, потому что воле размах нужен. В общем, подачка это да подкуп, от которой только самомнение растет и дурь в голове заводится.

— Этак мы до эльфов докатимся с таким размахом и такими освобождениями, — неожиданно поддержала Бьянка доселе враждебного ей старика.

Я благоразумно не стал уточнять, что уже докатились, пусть пока в одном моем лице. На пользу делу это однозначно не пойдет. И так едва получается удержать в узде эту разношерстную компанию. Хотя сейчас она и сошлась ненадолго на общей неприязни к стародавней гномской королеве…

На этом и надо сыграть!

Негромко хлопнув по столу ладонью, я пресек общее ворчание:

— Надеюсь, никто из вас не хочет повтора правления этой самой Шебет?

С таким очевидным заявлением нельзя было не согласиться. Вся компания слитно кивнула и в один голос произнесла: «Нет уж!»

— А то на очереди еще парочка таких подолами трясет… Одна другой отъявленнее, — захватив инициативу, я быстро перескочил от времен столетней давности к текущей ситуации во всем ее безобразии.

Все снова с готовностью закивали, соглашаясь с подобной оценкой младших сестер подгорной принцессы. Что ж, им лучше знать, насколько я промахнулся в описании возможных кандидатур на трон Безнебесных Стран… или насколько точно попал. Мне-то местные расклады известны только со слов кронфройляйн, а она, при всей ее искренности, сторона заинтересованная.

К моему немалому облегчению, каждый из заговорщиков в свой черед высказал свои симпатии моей нечаянной протеже в этой политической игре.

— Тнирг девочка обстоятельная, в любое дело вникает с понятием… — по-стариковски рассудил Кропфарб.

— Лучше уж заумница, чем злобные вертихвостки! — ухмыльнулся Торвальдсен во все зубы, включая недостающие.

— Трону необходима молодая кровь!!! — подвела итог Бьянка рубленым лозунгом.

Жак-Простак ничего не сказал, просто кивнул еще разок, всем своим видом показывая, что он человек сторонний и в местные разногласия без нужды не лезет. Будь ты хоть демонову дюжину раз тесайрский политжрец, из-за Анар-реки не видать, кто там кого освободил с излишним размахом и чем это отлилось ему и всем прочим. Завидная позиция, запросто позволяющая в упор не видеть многие вещи. К примеру, ту же разницу между горными и степными цизальтинцами…

К столу как раз, легка на помине, подошла заправляющая заведением представительница этих самых… нидер-эрдеров, с вполне закономерным вопросом:

— Что будем брать, мейстерс… унд мейстерин?

Бьянку она по старой вражде приальтийских степняков до последнего старательно не замечала. А когда заметила, даже запнулась от удивления и распахнула узенькие щелочки глаз шире всякой возможности, вроде того, как рисуют на эротических лубках. Похоже, такие вот посетительницы из Союза Племен, да еще в полной боевой раскраске, были в новинку для хозяйки-трансальтинки.

Под изумленным взглядом трактирщицы молодая скво нахмурилась и явно приготовилась к отпору. Но нидер-эрдерша уже отвела от нее взгляд, как от дурного полуденного морока, в тщетной надежде обрести традиционную поддержку среди мужчин.

Тут трансальтинку ждало еще большее разочарование. Компания из потасканного куренного кукольника, каким я выглядел, зажиточного тайрисского плотогона и высокопоставленного гнома, все инкогнито которого осыпалось, как пыльца с пуховки демонополоха, потрясла хозяйку «Пьяной эльфи» еще больше, чем визит кровницы. В отчаянной попытке обрести душевное равновесие женщина обратила взгляд на последнего из присутствующих за столом…

По несчастливому стечению обстоятельств им оказался Торвальдсен. Если здесь его и знали так хорошо, как он утверждал при первой встрече, то явно не в парадном облике.

Ментик и лампасы горного лиса привели трактирщицу в окончательное замешательство. Полностью осознавая производимый эффект, хох-эрдер еще и залихватски чиркнул двумя пальцами по лакированному козырьку своей меховой шапки. В сочетании с его гнусной ухмылочкой этот солдатский шик выглядел самым издевательским образом. Сдается мне, что возможность подшутить друг над другом у представителей близких ветвей трансальтинского народа считается высшей доблестью!

Хозяйку заведения после нашего парад-алле можно было сметать на поднос ее же собственным полотенцем. Забыв обо всем, она только открывала и закрывала рот, словно рыба с жабрами, пересохшими от долгого сидения на дереве. Я даже испугался, как бы от переполнения чувств эту местную красотку не хватил обморок или того пуще, удар.

Из ступора ее вывел пожилой гном, который по праву старшинства и знанию кухни первым с затаенной надеждой в голосе осведомился:

— А холодец «Эльфячьи ушки» у вас найдется, хозяюшка? И пирожки с потрошками…

Услышав нечто знакомое и осмысленное, трактирщица на глазах стала оживать и приобретать вменяемый вид. Зато я чуть не поперхнулся пивом, которого непредусмотрительно отхлебнул в момент наступившего затишья. Причем поразило меня не столько наименование холодца — после заявления Тнирг насчет смолистого привкуса Инорожденных суть кулинарной мифологии Подгорья стала мне вполне ясна, — сколько сам выбор насквозь сановитого Кропфарба. По всему выходило, что богач и без пяти минут царедворец так жаждал отвести душу на простецкой народной кухне, что отнюдь не из соображений конспирации согласился на захолустное заведение в качестве штаб-квартиры заговора.

Меж тем трансальтинка окончательно пришла в себя и деловито отчиталась по меню:

— Холодец есть, юбер-мейстер, а пироги только с почками. Возьмете?

Гном в ответ довольно кивнул и, полуобернувшись к остальным, почти проворковал откровенно предвкушающим тоном:

— Пироги всем советую! Их тут, на Ярой Горке, пекут как нигде, с подмастерьев помню!

С его авторитетным предложением трудно было не согласиться. Вдогон общему заказу на пироги для всей компании полетели собственные предпочтения остальных заговорщиков, и даже Бьянка, осмелев, заказала какое-то овощное рагу с рублеными шпикачками. Я тоже взял горячего, а вдобавок, уже чисто из любопытства, того же холодца. Интересно, как местная кухня интерпретирует соотнесение кушанья с эльфами?

При ближайшем рассмотрении ушки оказались самыми что ни на есть свиными, что лишний раз подчеркивало грубоватый юмор подгорных жителей по отношению к их исконным врагам. Вопреки ожиданиям, ни смолы, ни даже хвои ради заявленного вкуса туда не добавили, зато выше всякой возможности сдобрили ядреными хисахскими пряностями. Пива после такой закуски хотелось с удвоенной силой, да и от чего покрепче я уже не отказался бы.

Выбор крепких напитков под горой был невелик — трансальтинский шнапс да цизальтинская граппа с сосновыми веточками. По своей любви к чистоте сознания гномы так и оставили продукты перегонки в разряде лекарственных средств и продавали их в аптеках по рецепту, о чем рассказал мне тот же Сантуцци. Переглянувшись с Тревельяном и Торвальдсеном, я щелкнул себя по горлу общепринятым жестом призыва к поднятию градуса. Оба в ответ понимающе закивали, так что хозяйке пришлось сделать еще один рейд к нашему столу, а от него к стойке за бутылью со стопками и блюдом егерских колбасок с красным перцем.

Вот теперь у нас был настоящий, целиком по трансальтинской традиции, гоф-кригс-вурст-шнапс-рат, то есть важное военное заседание с выпивкой и закуской. Или применительно к тайному и противозаконному характеру совещания — ауфстанд-комплотт-вурст-шнапс-рат.

С разлитием по стопкам первой порции содержимого бутыли из бирюзового стекла с рельефом в виде драконьей чешуи заговор вступил в новую стадию. Придя к соглашению относительно неотменяемости своего участия в процессе смены власти, стороны принялись продумывать конкретные действия, наподобие хисахских игроков в шахматы расставляя силы по доске и прикидывая первые ходы.

Неожиданно это заставило встать в полный рост главную проблему Безнебесных Стран. Осознание собственных интересов и следование им здесь всегда было на уровне, вот только со способами достижения своих целей в Подгорье дело обстояло так же, как с магией — побольше грубой силы впрямую, напролом, при минимуме тонкого управления и с упором на традиционные способы.

А если представить ситуацию в виде схемы наподобие управляющих цепей и исполнительных амулетов кадавра? И поискать связи и решения понадежнее и поэкономнее, чем привычные для здешних народов… Для начала, как учили на армейских курсах общей теории существования в приложении к кадаврам, определимся с источником накачки цепей. А установить ведущую луну и разбросать фазы можно будет и потом.

Недовольство разумных своим положением обычно вызывается несколькими четко определенными группами причин, что громоздятся друг на друга наподобие Опрокинутого Зиккурата. В его основании, опирающемся на единичный куб, простые и немногочисленные жизненные потребности в пище, воде, одежде и крове над головой. На следующем уровне, пошире — нужда в том, чтобы все это не грозило исчезнуть в одночасье вместе с жизнью и здоровьем. Первые два яруса существо, наделенное разумом, осваивает в одиночку и для себя лично.

Следующая пара пластов потребностей еще шире и требует участия других разумных — в одиночку невозможно чувствовать себя одним из многих, нуждающихся в тебе так же, как ты в них. Тем более вне общества себе подобных невозможно заслужить оценку своим личным качествам, образу жизни и работе. Здесь отдаешь не меньше, чем получаешь, иначе просто невозможно поддерживать общие связи.

Далее, постигая закономерности мироустройства и добиваясь их соразмерности, разумное существо выступает от имени всех, кто признал и оценил его, даже если действует в одиночку. Эти два яруса заметно шире предыдущих, их освоение может занять всю жизнь.

Но над ними лежит еще один, практически бесконечный, в любую сторону уходящий за горизонт. Это уровень, на котором наделенный разумом может раскрыть все способности и вложить свою долю труда в каждый из предыдущих ярусов для всех остальных. Почти каждый в этой жизни вносит хотя бы крохотную частицу в улучшение мира, иначе тот давно бы рухнул, разъедаемый тленом. И даже если остальные уровни толком не освоены, совсем без возможности раскрыть себя живое существо не может.

Вообще-то в прохождении ярусов нет строгой последовательности — все шесть разумных рас прыгают по ним, как соответствующие им обезьяны по прутьям клетки. Для разных симвотипов тот или иной уровень может быть настолько притягателен, что все усилия сосредоточатся на нем одном в ущерб прочим потребностям. Нищие ученые и творцы, равнодушные ко всему, кроме познания и своего искусства, доказывают это наравне с себялюбцами, готовыми все отдать за славу или богатство.

Так или иначе, но случае с подгорными работягами придется откинуть нижнюю пару и верхнюю тройку ярусов пирамиды потребностей. Если бы их труд не давал возможности обеспечить себя питанием, жильем и надеждой на будущее, здесь давно гремел бы не поддельный, а настоящий бунт. Любознательность и стремление к совершенству ремесленники осуществляют через свою работу, а недовольство ею вправе реализовать через смену деятельности. Правом же на высшую сопричастность мироустройству и вовсе наделяет сама Судьба, выдавая кому секунду, кому годы упоения делом рук своих.

Остается та пара ярусов, на которых разумные всех рас строят самоуважение на основе признания прочими. Ими и управлять полегче в связи с нечеткостью критериев оценки. Для одного ты со всеми своими недостатками — кумир и образец для подражания, для другого со всеми достоинствами — урод и позорище. Да и подцепить за такое проще: это больше собственного брюха не сожрать, больше одних штанов зараз не сносить, а самомнения много не бывает!

Примерно так, только покороче, я и обсказал присутствующим.

— Человека, ну или иного разумного, легче всего поднять на бунт за несуществующую обиду. Дескать, нет ему того уважения, какое положено, пренебрегают мнением, все решают без спроса, без оглядки на него, — заключил я веско. Собственно, это и есть накачка по младшим лунам, Аройху и Даройху, символизирующих приход справедливости через насилие и истины через ложь.

После этого гном и тесайрец покосились на меня как-то особенно нехорошо, словно прикидывая, где чужак подхватил столь тайные знания, да еще в объеме, заметно превосходящем их личную осведомленность в столь сокровенных вопросах. Однако все же они сумели пережить сей факт и столь же синхронно кивнули, признавая удобство выбранного способа. Трансальтинец лишь хмыкнул, залихватски вытерев усы после очередной стопки, а цизальтинка…

Бьянка, то и дело выпадая из разговора, косилась в дальний угол, где сидела до моего прихода. Невольно проследив за ее взглядом, я сам надолго вперился в сумрак каменной ниши под грубо высеченным сводом. Игра света и тени складывалась там в подобие женской фигуры, провалом чернеющей на фоне более светлых выступов камня. Да и то толком видна эта иллюзия была лишь боковым зрением. На миг показалось, что призрачный силуэт повернулся в мою сторону… но тут же рассыпался ворохом теней — хозяйка пронесла мимо колбу гнилушки.

Вот и хорошо, а то тень в углу заставила меня усомниться, то ли светило я выбрал основным для накачки схемы нашего замысла. Как бы не Главной Луной обернулась сила, движущая игрушечным восстанием, вытащенным из мешка альтийского кукловода…

Прочие меж тем утрясли все подробности предстоящих беспорядков — от мест и последовательности вывода сил до условных сигналов для управления ими. Осталось лишь выбрать общий сигнал к началу действий, объединяющих столь разнородные силы.

Тут каждый из местных обитателей начал тянуть в свою сторону, предлагая девизы, под которыми их народы одерживали славные победы. Беда была в том, что чаще всего они громили ближайших соседей, представители которых нынче собрались за одним столом. Наладившееся было взаимопонимание грозило вновь рассыпаться, но тут слово взял Жак-Простак.

— Предлагаю переделать на здешний манер старинный иэрийский призыв к восстанию. Применительно к местным обстоятельствам получится «Над всеми Альтами стоит сырая хмарь».

На секунду смолкнув, троица прочих спорщиков одобрительно зашумела, соглашаясь с безобидным для всех вариантом. Я тоже кивнул, признавая удачный выбор. Звучит неплохо… Если только в означенный день над горной страной не окажется безоблачное небо. Тогда условный знак будет выглядеть диковато, пусть даже в глубинах Безнебесных Стран и нет разницы, какие погоды стоят на поверхности — хоть предсказанные, хоть многократно перевранные.

Видимо, в этом и таилась суть неявного соответствия сигнала самому предстоящему бунту — более придуманному, чем настоящему, и в то же время не зависящему ни от каких внешних условий.

Приняв последние необходимые решения, мы с заговорщиками выпили еще по стопке за успех дела, закусили и без лишних церемоний поднялись с трактирных скамей, кратко прощаясь. Тревельян бережно принял из моих рук чарангу, не решаясь развернуть ее при народе, Кропфарб одним движением бровей указал на выход телохранителям, ожидавшим его за дальним столиком…

Но тут напоследок выявилась еще одна разница в воспитании и привычках, уже бессильная омрачить отношение друг к другу, но тем не менее бьющая в глаза.

Оглядев стол молодецким взором, Торвальдсен деловито смел в ташку оставшиеся в корзинке пироги и напоследок прибрал с блюда последние колбаски, аккуратно завернув их в здоровенный носовой платок. Законное дело, солдатское правило — ничего из заказанного на столе не оставлять. Сам всегда рассовывал по карманам выпивку, когда компания встает с мест на выход, и сейчас машинально ухватил шнапс, заткнув бутыль заранее предусмотрительно прибранной пробкой.

Однако остальные подчеркнуто предпочли не заметить трактирного мародерства, привычного мне по давней жизни. Даже Жак, которому, с его-то скудным бытием интернированного, вроде бы полагалось участвовать в разделе добычи, старательно отвел глаза, обозначив непонятную мне заносчивость тесайрского воспитания. Да еще Бьянка сердито пробормотала под нос «Вурст фюр вурстель фергойдунг лебенсмиттель ист…», показывая некоторое знакомство с языком традиционного врага и соперника.

И полное непонимание нашей с ним мужской солдатской солидарности.

Так получилось, что увидаться с Тнирг и семейством Сантуцци мне довелось лишь за довольно поздним ужином, который вопреки традициям Учеллины не говорить о делах за едой превратился в военный совет. Подозреваю, у нас с Великим шаманом хватило на это смелости лишь потому, что, ускользнув из-под бдительного взгляда отлучившейся на кухню суровой скво, я успел располовинить с ним остатки трофейного шнапса.

Подгорная принцесса весьма неодобрительно взирала на нашу с ним уступку чисто человеческой слабости. Но выдавать нас старшей подруге она все же не стала, и лишь выиграла от этого — результатом нашего с Джованни возлияния стал разговор, куда более серьезный, чем просьба передать яично-горчичный соус на оливковом масле. Заодно не пришлось излагать ход и итоги переговоров отдельно каждому, раз уж все собрались за столом.

Но поводов для обсуждения хватало и помимо принесенных мною известий. Необходимо было в последний раз просчитать всю последовательность действий и окончательно сверить планы. Слишком много поставлено на кон в этой игре, чтобы позволить всему рассыпаться из-за случайности или дурацкой нестыковки. Одновременные четкие действия были залогом успеха всего предприятия.

Хорошо хоть пришлось увязывать только действия стачечников и самой кронфройляйн. Предполагалось, что ее сторонники на местах будут действовать самостоятельно и с виду совершенно естественно. Расстановка частей Гебирсвахе, патрулей и горных мастеров, способных вовремя отвернуться — их дело. А наше — не допустить, чтобы все эти старания и маневры пропали зазря.

Открытым оставался только один вопрос: как именно Тнирг достигнет зоны влияния своих соратников, минуя опасность быть обнаруженной?

— Опять верхом на мне в суме поедешь? — спросил я с тяжелым вздохом, томимый наихудшими предчувствиями.

— Нет, хватит с нее! — неожиданно встряла в разговор Учеллина, доселе молчаливо убиравшая посуду. — Побезобразили, и довольно, бамбини ступиди. Не дело приличной девочке из хорошей семьи болтаться в мешке вместо фоллиг-пуппхен!!!

Меня слегка удивило то, что правящая династия Безнебесных Стран и ее достойная представительница заслужили столь превосходную оценку в системе ценностей цизальтинской дамы.

— Но как же тогда… — в один голос выразили мы с Тнирг свое непонимание.

— По почте! — торжествующе заявила необъятная скво.

При этих словах я почему-то представил Тнирг запакованной в огромный медный пенал и прицепленной к хвосту почтового крота соответствующих размеров. Картина сия не вмещалась ни в какие рамки во всех смыслах слова — ни по масштабу, ни по осмысленности. Но тут вместо супруги, победно глядящей с высоты своего роста, снизошел до объяснений сам Великий Шаман Ближней стороны гор.

— Э уна коза буона! — его моршины растянула радостная улыбка. — Есть же регулярная грузовая доставка! Отправим девочку, упаковав понадежнее…

— Си, каро мио!!! — кивнула донельзя довольная скво. — У меня как раз найдется подходящая борса да вьяджо.

— А дышать в ней можно будет? — тут же включилась в обсуждение кронфройляйн, словно путешествовать почтой было для нее в порядке вещей. Впрочем, вряд ли имелась принципиальная разница между данным способом перемещения и уже опробованным гномью мешком пуппхенмейстера. Присмотреть в дороге некому, зато наверняка почтовое дело поставлено у подгорного народа столь же основательно, как и прочие дела. Ничего с царственной посылкой не сделается.

— Можно, можно, бамбина миа! — успокоила Тнирг Учеллина, явно мыслившая в том же направлении. — Это такая специальная борса, я в ней обычно лисят сестре отправляю.

Очень хотелось спросить, зачем одной почтенной цизальтинке необходимо пересылать другой каких-то лис, тем более живых. Тоже ради круговорота лисости в природе? Но имелся и другой вопрос, куда более актуальный и предметный, и вот его-то я и задал.

— А кто получать-то будет эту посылку?

Вся троица уставилась на меня с совершенно одинаковым выражением воодушевленных лиц и дружным хором выпалила:

— Ты, конечно!!!

Ну да, опять и снова больше некому. Придется выйти сильно заранее, чтобы вовремя оказаться на нужной станции. А ведь на мне еще и немалая часть координации нашего фальш-бунта, так что по хорошему мне следовало находиться чуть ли не разом в нескольких местах. Во всяком случае, на пристанционной площади Ярмета уж точно придется следить за ходом событий персональными глазами, и то, что при этом не надо тащить подгорную принцессу весь путь от Ярой Горки до подземных дворцов, заметно облегчало дело.

Относительно расположения ближайшего почтового отделения и принятых в нем порядков меня наутро просветила величественная скво, обладавшая большим и, главное, актуальным опытом отправки грузов. Параллельно она готовила гномь и ее грядущую тару к куда более долгому путешествию, чем наш с нею переход. Предназначенная для той «борса» оказалась плетеным из лозы коробом в изукрашенном красными и зелеными треугольниками кожаном чехле, ощутимо пахшим лисами.

Кое-как проветрив тару, Учеллина выстелила дно стеганым одеяльцем из той же мягкой рыхлой конопли, а стенки завесила старым теплым шерстяным пончо, прикрепив его к прутьям несколькими стежками. Тнирг, забравшись внутрь, получила сверток с цизальтинскими маисовыми лепешками, фляжку с водой для питья и смачивания шарфа, прикрывающего нос и рот от пыли и запаха, и пустой бурдюк.

Вообще-то большую часть своего пути ей полагалось проспать, для чего сам Сантуцци смешал ей наиболее безопасное, мягкое и действенное зелье без капли магии. Но для надежности кронфройляйн должна была принять его лишь на почте, будучи уже принята в качестве посылки. Иначе при срочной необходимости все переиграть и удирать со спящим грузом за плечами я точно проиграю любому преследователю…

Отправка прошла без проблем — пожилой почтовый служащий, потертый до проплешин, получив оплату, без труда перетянул здоровенный короб на свою сторону стойки, пристроил его на весы и полязгал гирями. Набрав полученный вес, а также дату и адрес на клавишах штамп-машинки, он прогнал сквозь нее три листка жести, которая из-за прочности и дешевизны использовалась тут вместо бумаги, один прикрутил проволокой к кожаной лопасти «борсы», второй отдал мне в качестве квитанции, а третий кинул в почтовый ящик. По идее, адресат должен получить квитанцию-уведомление с утренней почтой и сможет в течение дня забрать посылку с «живыми лисами». То, что на практике получать ее буду я с отправительской жестянкой, вроде бы не должно повлиять на результат. Если же на квитанцию ставят отметку о пересылке — заберу копию у Сорцины, сестры Учеллины. Интересно, сестра дородной скво отличается столь же выдающимися размерами? Если так, узнать ее будет нетрудно, ну а если иначе, для розысков есть почтовый адрес на жестянке.

Так или иначе на все, что мне предстояло сделать, имелись лишь сутки — дольше подгорной принцессе не выдержать в тесном коробе. Надо было торопиться, чтобы суметь соединить и направить усилия всех, кто стал на ее сторону и готовился рискнуть жизнью ради шанса на успех своей ставленницы.

Однако даже в крайней спешке дорога от почтового отделения зажиточного района Ярой горки до станции Ярмет заняла у меня больше часа. Когда я вышел к исполинской пещере, озаренной сиянием текущего металла, там уже началось некое беспокойство.

Нет, поначалу все выглядело совершенно мирно, даже в чем-то празднично, словно на площади между станцией и заводской глубью с утра пораньше начались народные гулянья. Ватаги поденщиков бродили между шлагбаумами и подъездными путями, расступаясь перед вереницами вагонеток, вовсю загребавших голенастыми лапами. Еще не распознав опасность, лоточники вовсю предлагали собравшимся свой товар, на все голоса расхваливая немудреные закуски.

Но этой идиллии не суждено было продлиться — стоило мне врезаться в толпу наподобие куска негашеной извести, брошенной в лужу, как там началось бурление, ибо каждому встреченному заводиле будущих бунтовщиков я коротко бросал: «Над всеми Альтами стоит сырая хмарь». В результате, когда площадь осталась позади, на ней уже ничего не напоминало о мире и спокойствии. Живое море разлилось, хлынуло на станцию и заводы, смывая тамошних обитателей бушующей волной и вынося их обратно закрученными в свой водоворот.

Немногие гномские бляхоносцы — мастера, начальники смен, вахтеры и прочие станционные чины — ничего не могли поделать, барахтаясь в волнах беспорядков. Однако и в этом хаосе постепенно стал проявляться некий порядок — через ритм, превращающий всеобщий шум в подобие прибоя. Его отбивал каждый, кто оказался рядом с металлическими рельсами и колоннами. Проходчики и плавильщики стучали по ним касками, поденщицы — загодя прихваченными кастрюлями, причем отличить одни от других было затруднительно что по виду, что по звуку.

Для меня это стало сигналом переходить к следующей ступени загодя выстроенного плана, раз сердце бунта уже забилось гулким лязгом. Так билось бы металлом и магией сердце гигантского кадавра, будь их внутреннее устройство подобно человеческому или животному.

И вот это самое существо, отнюдь не из семи металлов, движимых пятью стихиями, а из трех народов, поднятых единой стихией мятежа, мне в соответствии с профессией предстояло налаживать. Не просто оживить и предоставить самому себе чудовище, питаемое глухой алхимической реакцией векового общественного недовольства, а штатно запустить, заставить выполнить необходимую задачу и затем вновь усыпить без всякого самовертящегося гипноамулета!

Да, это тебе не Хисах, где можно было просто следовать волне народного гнева, словно тамошний ездок на прибойной доске — лишь бы удержаться на гребне, не свалившись под фиолетовый вал. Как я заметил еще раньше, местные традиции восстаний имели немалый хрогистский уклон. И теперь он особенно ясно зазвучал в песне, которую, не сговариваясь, завел тысячеголосый хор под ритмичный лязг железа по железу:

И если ты поденщик,

То поденщиком живи и умри,

За свой непосильный подгорный труд

Сполна расчет забери!

Если настрой запева в гимне подгорных беспорядков недостаточно раскрывал намерения их участников, то уж припев делал это с окончательносй определенностью:

Бей с левой, два-три,

Бей с правой, два-три,

Бей кайлом и заступом крой,

Если сам не возьмешь, что тебе должны,

Не поделится гном с тобой!

Впрочем, пока призывы к мести и дележу остаются словами, особо беспокоиться не стоит. На этой стадии бунта облеченные властью попросту выпали в осадок из массы разумных существ всех альтийских рас и народов, которая в данный момент обрела относительную неподвижность. Оцепить ее или установить сколь-нибудь прочный заслон бляхоносцам было не под силу, и именно по этой причине они послали за подмогой. Вскоре должны были прибыть отряды Гебирсвахе, чтобы надежно отсечь очаг беспорядков. Тогда и настанет время приступить к следующей стадии плана по стягиванию сюда наличных сил Подгорья. Пока же следовало проверить состояние своих сил и выбрать тех, кому предстоит действовать в первую очередь.

К этому моменту единый хор уже распался, и переходя от ватаги к ватаге, можно было ознакомиться со всем разнообразием фольклора Безнебесных Стран. Гномы, выросшие под горой, и люди, рожденные по обе стороны Альт, с одинаковым самозабвением исполняли бунтарские песни от старозаветного «Геца Черного» до совсем недавних частушек местного разлива. Среди последних ухо само собой выхватило нечто совершенно неожиданное — компания почти одинаково одетых трансальтинцев с мрачным воодушевлением распевала на тяжеловесный и размеренный мотив:

Тело Ренни Нохлиса лежит в земле чужой,

Дух его мятежный нас ведет вперед, в кровавый бой!

На мгновение я опешил. Хотя чего еще ждать от худших представителей последнего альтийского сброда столь недалеко от родины ныне покойного партайтодтфарера…

Вот только дух Нохлиса, столь беспардонно воспеваемый в этом гимне, никого уже никуда и никогда повести не сможет. Испит Лунной Богиней, развоплощен и отправлен в круг перерождения — слизняком каким-нибудь, не более того. Фиал Света с гарантией избавил от неупокоения всех мертвецов в славном городе Анариссе и за его пределами до самого горизонта от начала времен и еще на пару десятков лет впредь. Так что уцелевшим сторонникам партайтодфарера не призвать его дух в свои ряды и на сходки, и труп его не поднять ходячим мертвяком, нет теперь такой возможности даже теоретически. Нет и не будет.

А вот неомортализм, выходит, есть — и всегда готов примазаться к любому беспорядку, лишь бы оказаться на виду да пошуметь.

Вот и сейчас синюшнорубашечники, здесь перенесшие любимый цвет на пончо, вздернули над своими рядами шест с прикрученным за лапы летучим умертвием, которое вяло помавало порядком истлевшими крыльями. От такого дирижирования песня сторонников счастливого посмертия несколько сбилась. Ничуть этим не смутившись, неоморталисты перешли к выкрикиванию своих недоброй памяти лозунгов, обещавших всеобщее процветание за счет снижения потребностей до невеликих нужд поднятого мертвяка.

Нехорошо оскалившись, я понял, что кандидаты на прощупывание сил Гебирсвахе нашлись сами собой — первый личный враг не забывается, как и первая любовь. Однако способ, которым надлежало вывести из равновесия замкнутый на себя хоровод мертволюбов, еще только предстояло обдумать. Эх, привык я давить напролом ветром, а тут надо бы потоньше действовать, через вторую стихию, подвластную мне по устройству симвотипа. Конечно, здесь, в царстве камня, найти ее ростки труднее, чем наверху под солнцем, но и здесь есть своя Жизнь, а у нее своя сила. Да еще выгодно отличающаяся от верхней своей способностью к повсеместному проникновению…

Поначалу увлеченно камлающие неоморталисты не заметили прозелени мхов и разноцветья лишайников, пробившихся сквозь мрачные тона их одеяний. Споры всего этого добра пронизывают воздух пещер и, разумеется, оседают на ткани и коже одежды — оставалось только пустить их в рост, ненадолго подпитав чистым потоком силы взамен отсутствующих воды и почвы.

Зеленое, ржавое и желтое кружево быстро расцветило штаны и пончо демонстрантов, а заодно и крылья их штандарта. Однако, будучи всецело захвачены своим действом, они не замечали этого, пока мох не начал вздуваться на одежде подушками, затрудняющими движение. Другие виды подземной флоры не отставали, каждый сообразно своим особенностям — лишайники сразу же делали ткань и замшу толстыми и негибкими, как картон, а следом добавились гроздья разнообразных грибов!

Окружающие стали опасливо шарахаться от компании, столь наглядно демонстрирующей ранее заявленное процветание, и вытеснять ее из толпы. Последыши Нохлиса, которым разом стало не до лозунгов, шарахались кто куда разноцветными кочками, более озабоченные избавлением от нежданной растительности, Но удавалось им это лишь по мере утраты молниеносно сгнивающей одежды — что тем более не способствовало занятию агитацией и пропагандой. Неомортализм стремительно исчезал с политической арены Подгорья вслед за своими носителями, обращенными в бегство стыдом.

Сами того не осознавая, те побрели прямо на жидкий временный кордон, выстроенный гномами у выхода со станции. Впрочем, бляхоносцы тоже были изрядно деморализованы атакой полуголых людей, чихающих и заливающихся слезами в тучах едкой гнили. Смешивая строй и сбиваясь в кучки, гномы полностью утратили инициативу и пропустили через свой заслон удиравших со всех ног мертволюбов. Особо не повезло знаменосцу неоморталистов, одеяние которого оказалось плотно засеяно спорами осветительных мхов. Бросив свой обросший лишайником штандарт, он еще долго несся по темному тоннелю диковинным сияющим болидом, разбрасывая светящиеся клочья, пока не исчез в темноте за поворотом.

Таким своеобразным способом Жизнь в очередной раз восторжествовала над сторониками смерти как способа решения всех проблем, а заодно и над любителями слишком жесткого порядка. Из того же хода, в который удрали наследники Нохлиса, появился отряд Гебирсвахе числом до тысячи, две полных железных руки. Похоже, они были порядком изумлены встречей с процветающими беглецами, но все же сумели выстроить заслон, отсекающий толпу от дороги на богатые кварталы.

Противоположный путь ими перекрыт не был, и это внушало надежду относительно мирного исхода беспорядков. Когда есть куда отступать, народ не доходит до отчаяния и насмерть не встает. Тем не менее пора было переходить от пока что безобидного шума к действиям посерьезнее.

Сигналы для них мы подобрали в тему главного пароля, начавшего дело с вести о дурной погоде. Теперь мне оказалось достаточно крикнуть ближайшему из заводил «Кажется, дождь начинается!», чтобы на площади решительно переменилось настроение. Давно вставшие вагонетки тут и там валились с оседланных ими рельсов, широко рассыпая содержимое. Уголь и руда распозлись кучами, окутавшись облаками пыли, в которых нелепо болтались задранные вверх лапы их самоходной тары.

Постепенно пыль оседала, возвращая воздуху пещеры прозрачность и открывая то, что произошло за пару минут с момента произнесения кодовых слов. Хотя в силу несклонности гномов ни к чему с поверхности, в том числе и к древесине, под горой все строилось из металла, местные разумные, привычные к этому устройству жилья, могли справиться и со стальными конструкциями. Отдирая и откручивая все, что не было приклепано намертво, они стаскивали обломки, скамейки и вывески к опрокинутым вагонеткам, сооружая целый лабиринт из баррикад.

В ровный строй Гебирсвахе полетели хлесткие слова и пока еще неопасные мелкие куски угля, с легкостью разбиваясь о забрала шлемов и выставленные из-за спин щиты. Более того, из имеющихся при себе стальных деталей, раздвигающихся наподобие ножниц, гномы живо собрали нечто вроде рогаток, отгородивших их от толпы, и растянули вдоль них моток проволоки с шипами. Несмотря на то, что именно здесь, в Нагорье, легендарный цизальтинский шаман Бруно Сломанное Слово заклял в спираль свою знаменитую колючку, в самом Подгорье предпочитали ее механический аналог.

Теперь обе стороны в случае чего имели возможность укрыться за своими укреплениями, однако горная стража могла еще и передвигать свои заслоны, не только отступая, но и наступая. Это стало ясно, когда в глубине отсеченного ими тоннеля заблестели шлемы подкрепления, минимум втрое превышающего число наличных бойцов. Только тут мне стали очевидны предусмотрительность и опыт местных бунтовщиков, заваливших площадь беспорядочными преградами. Линия на линию гномы быстро проломили бы их оборону, сметя или перевалив единую баррикаду, в проходах же между завалами Гебирсвахе приходилось дробиться, открывая фланги и теряя единство.

Противостояние застыло в равновесии, постепенно все больше и больше накаляясь с каждым шагом стражников вперед и каждым летящим в них куском угля. Все чаще вместо него о щиты и шлемы дробилась куда более увесистая и опасная руда, да еще и пущенная в полет не рукой, а пращой из ремня или веревки.

Те из бунтовщиков, кто еще не вошел в соприкосновение с противником, продолжали распалять себя песнями. Их настроение тоже сменилось, и я с удивлением услышал совсем уж неожиданный здесь горячий иэрийский мотив «Черного таракана» — есть в жарких странах такая разновидность общеизвестных насекомых-паразитов.

А толстый хавчик, а толстый хавчик,

Перестал пешком ходить,

Своим носильщикам работу

Он не хочет оплатить.

Припев звучал ничуть не менее жизнерадостно, а главное, просто и незатейливо:

Мы на гнома-мироеда

Не шутя найдем управу -

Сало срежем для обеда,

Череп пустим на забаву!

Приглядевшись, я опознал в поющих иэрийцев из тесайрского легиона «Золотая незабудка», очевидно, угодивших в плен вместе со своими союзниками. Смуглая кожа и потрепанные желтые береты с пятилепестковыми цветками, вышитыми синим шелком и настоящей золотой нитью, делали их особенно заметными. Жители далекой южной страны всегда славились не только жгучими от пряностей колбасами и копченостями, но и не менее пылким темпераментом, толкавшим их на непрерывные вооруженные беспорядки. И здесь это свойство пришлось как нельзя более к месту, приведя легионеров в ряды нашего балаганного мятежа. Хотя если судить по тому, что иэрийцы успели приспособить к родному мотиву сугубо местный текст, у них явно накопились и собственные основания для участия в сем действе.

Дальше сдерживать столь похвальную готовность не имело смысла, поэтому между куплетами мне удалось прокричать на ухо усатому, плотного телосложения предводителю интернированных: «Буря! Пусть сильнее грянет буря!» Тот, улыбнувшись, хлопнул меня по плечу, всем своим видом явно одобряя сигнал к более решительным мерам, и тут же отправил четверых гонцов к соседним отрядам.

Спустя пару минут кодовые слова докатились до дальнего края площади к передовой линии баррикад, заставив и без того распаленный народ кинуться на врага. Воздух пещеры потемнел от града угля и руды, обрушившегося на Гебирсвахе, гномов заманивали в закутки между завалами, чтобы, сбив с ног, выкинуть обратно изрядно побитыми и обобранными.

Горная стража не оставалась в долгу, выдергивая из рядов бунтующих самых отчаянных крикунов, забывших о собственной безопасности. Однако она свою добычу назад не возвращала, отправляя вдаль по тоннелю колоннами под конвоем из своих пострадавших. Те, будучи особенно обозлены на мятежников, не собирались давать им спуску и часто подгоняли тычками в спину.

Слава богам, до клинков дело не доходило, стражники справлялись, лихо орудуя штатными дубинками. Вот только дубинки бывают разные — у Гебирсвахе они были стальные, изнутри залиты свинцом, а снаружи для большей хлесткости удара огранены мелкими, в полдюйма пирамидками. Мне досталась одна такая, отнятая у гнома, когда захвативший трофей трансальтинец понял, что в горячке боя недооценил полученный урон, и, зашатавшись, вдруг сел, где стоял.

Причем это не я полез посмотреть на драку поближе, а само поле боя неумолимо накатывало на центр площади, избранный мною для удобства наблюдения и отдачи распоряжений. Прежде, чем куренные парни сумели отбить прорыв, мне довелось самому пару минут помахать этой дубинкой, лупя по щитам и выкорчевывая рогатки, словно врастающие в кучу руды. Особенно рьяному стражнику досталось по шлему так, что он чуть не свалился, однако крепкий череп спас гнома от судьбы прежнего владельца моего оружия.

Подливать ихора в ходовой котел бунта больше не требовалось, он уже вошел в самоподдерживающуюся стадию, требуя от Гебирсвахе вызова все больших и больших подкреплений. Теперь оставалось надеяться, что накал продержится достаточно долго и стянет сюда все свободные части.

Казалось, что с начала беспорядков прошло всего несколько минут, но это ощущение было обманчиво — на самом деле там, наверху, день давно перевалил на вторую половину. Гномы, заполнившие четверть площади, уже вели свой счет не на тысячи, а на их десятки, однако и бунтовщиков собралось не менее сотни тысяч. А над всем этим усилиями сменных мастеров и прочей фабричной элиты продолжали дышать огнем заводы Ярмета.

Мятежу такого заботливого присмотра явно не хватало — меня и заводил, которые привели сюда свои отряды, было недостаточно, чтобы вовремя отводить вглубь разошедшихся бойцов и выставлять на их место еще не вконец обозленных. Карнавал стремительно перерастал в кровавое побоище, заставляя задуматься, так ли уж безобидна власть Кронфрау в Безнебесных странах, раз возмущение ею вскипает столь легко и не желает затухать.

От этих сомнений было нелегко отмахнуться. Пришлось пустить в ход всю силу логики, чтобы отстранится и взглянуть на происходящее трезвым взглядом. Моя задача — не установить под горой наиболее справедливый способ правления, а привести к власти представительницу вполне традиционного. И надеяться, что она, памятуя о своем пути наверх, будет посильно утверждать и поддерживать эту самую справедливость.

Мир жесток. Пусть я нарастил толстую шкуру из благополучия и удачи последних лет, это его свойство никуда не делось. Причем жесток он и за пределами Анарисса, как бы ни пытались убедить в обратном жаркая лень Хисаха и плюшевая мягкость Огрии, в которую как родная встроилась Алир, приметная тем же свойством.

Алир, Хирра, Келла… Как они там? В суете и мельтешении последних дней у меня не получалось вспомнить о семье лишний раз. На мгновение накатило что-то вроде стыда, а затем он молниеносно исчез под напором внешних событий.

Кажется, за своими размышлениями я упустил момент, когда мера жестокости боя перешла предел обратимого. Гномам надоело оттаскивать своих раненых, а то и убитых от кажущегося неуязвимым моря мятежников, и они пустили в ход метатели. Настильно могли стрелять только три первых ряда, сменяясь для перезарядки еще тремя, остальные принялись садить навесом через их головы. К счастью, Гебирсвахе не употребляли кованых стрел для своих торцовых метателей, но и литых пуль, когда они пролились нам на головы свинцовым дождем, никому мало не показалось. От неожиданности народ сперва присел, пытаясь укрыться кто где, а затем стал разбегаться под кровлю, где она имелась, и утаскивать в безопасные места раненых. Сам же я удачно забрался под прислоненную к борту опрокинутой вагонетки станционную вывеску, по которой пули молотили нечастым градом. Плющась и скатываясь со стальной пластины, они минута за минутой бессильно осыпались к моим ногам свинцовыми лепешками.

Так бы я и пересидел начальный, самый яростный обстрел, но вдруг в укрытие скользнула цизальтинка с кастрюлей на голове и измятым листом жести, накинутом на плечи наподобие плаща. Приглядевшись и, видимо, опознав, она потянула меня за рукав наружу, настойчиво повторяя:

— Пойдем! Зовут тебя… Пойдем!!!

— Кто?! Зачем зовет? — попытался было выяснить я, но не смог ничего добиться. Пришлось выбираться на открытое место и, виляя из стороны в сторону, бежать к навесу склада, надежно защищавшему от навесного обстрела. Пару раз по дороге пули рванули полы моего пончо, да один раз долбануло по загривку мою провожатую, оставив заметую вмятину в прикрывающей жести. Скво споткнулась и чуть не упала на четвереньки, но была живо вздернута мной на ноги. В спешке благодарности от нее дождаться не удалось, зато до цели мы добрались куда быстрее.

В безопасном месте оказался устроен импровизированный лазарет для раненых в потасовках и подстреленных. Лавируя между стонущими, кое-как перевязанными телами, девушка, сбросившая на входе свои железные одежки, живо устремилась вглубь укрытия, таща меня за рукав.

— Вот. Она звала, — коротко бросила она, подведя меня к ложу еще какой-то цизальтинки. После чего, сочтя свою задачу выполненной, тут же развернулась и пошла прочь.

Склонившись, я постарался разлядеть лежащую, и больше сердцем, чем ненадежными в полутьме глазами угадал: Бьянка Моретти из рода Щеглов! Узнать ее было бы мудрено и на свету — лицо вместо обычной племенной раскраски расчертили ручейки крови из нехорошей раны на голове, у самой границы роста волос. Сквозь синяк вокруг рассеченной кожи торчали острия костных осколков, не позволяя наложить повязку.

Вот так просто. Не магия, не стихия, не рукотворные чудовища — дурацкая свинцовая слива в лоб, и все. Нет вокруг суетящихся целителей, амулетов и снадобий, только вымотанные до предела бунтари со своими ранами и своей болью. Кому-то из них увечье позволит жить, кого-то уведет за Последнюю Завесу. Через кровяной огонь, через дробленую кость, через заразу в ране…

Ничего не поделаешь. Реликвии, безмерно удлиннив мне жизнь до эльфийских пределов, не передали способности Инорожденных к целительству. Разве что аспектную магию подняли до предела, возможного для смертных — ну так к ней и талант нужен соответственный. Без него успешно получается только разрушать или усиливать готовое, но никак не лечить. А с такой раной не всякий выживет даже при помощи магии, а уж тут, в грязи и нищете, и вовсе никаких шансов.

Тем удивительнее было, что в столь безнадежном состоянии девушка сохранила сознание и даже сумела узнать меня. Однако слова умирающей оказались совершенно неожиданными, заствив усомниться либо в ее, либо в моей вменямости.

— Все тебя спросить хотела… Тогда, в трактире… Женщина с не таким лицом…

О ком это она? У тамошней трансальтинки с мордой лица все было в порядке, разве что слишком смахивала на каменную бабу. А других женщин в «Пьяной Эльфи» не было, лисомашье чудовище на вывеске не в счет…

— Ты про трактирщицу? — для очистки совести переспросил я.

— Нет, — выдохнула она. — Про другую. Которая сидела в моем бывшем углу… Ее еще никто не видел, у кого ни спроси. А ты вроде все косился в тот угол…

Точно, я тогда с завидным упорством пялился в темноту трактирного закоулка, воображая всякие ужасы, вроде Лунной Богини, явившейся распорядиться нашим заговором. Хорошо еще Хогоху Неправедного с пророчеством о Мировой Погибели не приплел! Одно спасает — мои страхи по определению не могли быть никому видны. Проекцией образов не занимаюсь, не дано мне это, как и целительский талант. Так что…

Одним махом Бьянка разнесла вдребезги всю мою уверенность, выдав приметы незнакомки, не дававшей ей покоя:

— Она совсем не такая… Как ожившая тень. Черная, с белыми волосами… Большая…

Лунная Богиня и вся свита ее!!! Более точного описания повелительницы неупокоенных скво, никогда не видавшая Инорожденных и не слыхавшая про эльфийских богов, не могла бы дать в принципе. Неужели хозяйка Главной Луны действительно почтила своим присутствием захолустный трактир под горой?! Не может быть!

Казалось, мое изумление по поводу в принципе невозможного визита одной из Побежденных в оплот народа, изгнавшего ее расу, уже ничем не перебьешь. Однако следующий вопрос последней из рода Щеглов поразил меня еще сильнее.

— Так та женщина… — с трудом выдохнула Бьянка. — Кто она тебе? Родня?

Найти ответ на вопрос, заданный таким образом оказалось разом и просто, и сложно. Вот только мне понадобилось добрых полминуты, чтобы прийти в себя и подобрать слова.

— Дальняя… Со стороны старшей жены, — наконец выдавил я и скривился. — Приглядывает, наверное, по-родственному.

Упаси Судьба, конечно, если так. Скорее, все-таки Лунная и вправду заявилась поживиться даровой добычей. А цизальтинке показалась в истинном обличье лишь потому, что той тоже было назначено сгинуть в потопе фальшивого бунта. В Мекане была верная примета — если въяве увидел повелительницу неупокоенных, то уж точно не жилец. Иные пользовались, в последний день зарабатывая ордена и пенсию семье — чего тут беречься, когда больше нечего терять…

Словно дожидалась лишь моего ответа, Бьянка задышала еще чаще, со всхлипами, и задрожала крупной дрожью. Внезапно ее полуприкрытые глаза широко распахнулись, невидящий взгляд устремился куда-то мимо меня, а с губ сорвался совсем малоразличимый шепот:

— Дедушка? Ты за мной пришел…

И все. Тело, лишенное жизни, вытянулось на подстилке уже не человеком — сломанной куклой. Вот только ее, как и десятки других, убитых на площади в пещере Ярой Горки, не приберешь в мешок бродячего фигляра, чтобы потом при нужде вынуть оттуда, отряхнуть, подлатать и снова пустить в дело. Это беспорядки у нас тут поддельные, а смерть — она всегда настоящая.

Убедиться в этом пришлось сразу же, как только я вышел наружу и огляделся, оценивая обстановку. За время, проведенное в горе-госпитале, ситуация разительно изменилась, вот только навскидку не скажешь, к лучшему или к худшему.

Гномы отказались от навесного обстрела, видимо, даже не подозревая о его эффективности, а взбешенные потерями бунтовщики принялись драться уже без всякой оглядки и сдержанности. Пошли в ход тесаки трансальтинцев и томагавки цизальтинок, схожие с бергбейлем по возможности использовать их в качестве курительной трубки. Разнообразие тесайрских клинков и вовсе не поддавалось учету, простираясь от заточенных дорожных костылей до чудом сохраненных в плену наградных шашек заарских станичников.

Но самое главное — по крайней мере, с нашей стороны события окончательно утратили управляемость. На попытки орать встречным командирам отрядов кодовые слова отмены атак и перегруппировки все, как один, отмахивались и продолжали рваться в бой. Побоище потеряло всякие границы, захлестнув площадь целиком, гномы сравнялись в количестве с мятежниками. Как всякое сражение сугубо мирных людей вроде шахтеров, заводских рабочих и поденщиков с не менее цивильными по характеру стражниками, оно отличалось крайней жестокостью.

Отчаявшись как-то повлиять на ход битвы, я обезьяном забрался на ближайшие фабричные ворота и присел за вывеской. По крайней мере, тут никто не норовил достать меня стальной дубинкой или измолотить свинцовыми отливками, с завидной регулярностью лупящими в сталь ниже. Отдышавшись и оглядевшись, я понял, что у боевой обстановки нет никакого разумного разрешения. Прижав нас навесным обстрелом, Гебирсвахе еще могла занять площадь, отсекая бунт от заводов и вытесняя во внешние тоннели. Теперь же всеобщая неразбериха могла лишь расползаться во все стороны, пока не дойдет до горячих цехов с вполне представимыми катастрофическими последствиями…

Вдруг сознание пронзила абсолютно неожиданная мысль: нужно устроить там какую-нибудь аварию прямо сейчас, пока люди и гномы не набились в опасные лабиринты фабричных зданий! Может, хоть это отвлечет их от совершенно ненужного взаимного истребления, никак не входившего в планы подгорной принцессы и Великого Шамана Ближней стороны гор.

Лихорадочно осмотрев гигантскую пещеру, я сходу наметил наиболее подходящую цель — акведук, по которому расплавленный металл огненной рекой тек от доменного массива в литейный. В одном месте его гигантские арки пересекали небольшое озерцо в сотню ярдов шириной, откуда, скорее всего, брали воду на охлаждение форм. Если сбросить в воду десяток-другой длинных тонн чугуна, особого вреда не случится, а грохота и пара выйдет предостаточно для того, чтобы оглушить дерущихся.

Сосредоточившись и заклинив трофейную дубинку в ферме ворот так, чтобы не свалиться во время заклинания воздуха, я принялся выплетать вихрь отвыкшими от такой работы пальцами. Скоро он достиг необходимого тридцатифутового размера и медленно поплыл к акведуку, извиваясь полосой дрожащего марева наподобие безлапого тесайрского крокодила. Над горячим металлом потребовалось потратить немало сил, чтобы рукотворный смерч не погас в потоке восходящего горячего воздуха, но в итоге он даже усилися, поглотив даровой жар. Вздохнув поглубже, я вытянул руки, поворачивая ладонями вниз, чтобы заставить туго скрученный жгут воздуха нырнуть в жидкий чугун.

В первые мгновения вроде ничего не произошло, только взметнулись вверх огненные клочья вспененного металла… Затем вдруг грохнуло, и над акведуком встало зарево пламени. Во все стороны полетели осколки камня и огнеупорного кирпича, из прорехи вниз потянулась сияющая струя расплава. Достигнув воды у самого основания опоры, он взметнул струю пара чуть ли не выше арки и взорвался с еще более сильным грохотом.

Этого бы с лихвой хватило сражавшимся на площади, но как и в случае с самим восстанием, я опять не рассчитал масштаб воздействия. Последний взрыв подрубил опору акведука, и она торжественно завалилась набок, вырывая из него изрядный кусок. В облаке пара и пыли замерцал ало-оранжевым раскаленный жидкий чугун, и считанные секунды спустя в озеро обрушился весь поток металла из нескольких непрерывно действующих домен. Загрохотало вдесятеро громче, а пар метнулся во все стороны не хуже, чем при разрыве файрболла с дом размером.

Меня снесло с заводских ворот и швырнуло на вовремя подвернувшуюся кучу угля, по счастью, не ошпарив насмерть. У дальней стены пещеры резко подпрыгнули и покосились от ударной волны исполинские вентиляционные короба, домны дружно выдохнули языки пламени до самой кровли. Меж тем огненный поток продолжал стекать в воду, уже без взрывов, но с непрерывно хлещущим вверх рукотворным гейзером. На площадь обрушился горячий дождь, перемежаемый диковинно застывшими клочками и каплями застывшего чугуна, осколками камня и клубящейся пылью.

Этого оказалось более чем достаточно для того, чтобы прекратить всякий намек на смертоубийство между станцией и заводским полем. Единым потоком без малейшего признака враждебности люди и гномы, шахтеры и рабочие вперемешку со стражниками устремились мимо меня к месту катастрофы. Привычка сообща устранять всякую опасность для подгорного бытия оказалась в них сильнее вражды, разбуженной нашей неудачной интригой.

Неожиданно в голове сами собой всплыли слова Кропфарба: «Свобода строит, воля рушит». Получается, я тоже не умею без излишнего размаха? Ибо за что ни возьмись, без войны, потопа и Мировой Погибели у меня пока как-то не получается…

Народ схлынул так же быстро, как поднялся на спасение общего места работы и жизни. Даже те раненые, кто был в состоянии, убрели на помощь здоровым. На площади остались только мертвые, беспамятные — и я, после недолгого полета и ошеломительного удара оземь пребывающий где-то посреди между этими состояниями.

Впрочем, в одиночестве я оставался недолго — стоило пошевелиться и попытаться встать, как ко мне устремился с трудом ковыляющий трансальтинец. Судя по всему, он не обирал трупы, а наоборот, проверял, не нуждается ли кто в помощи — мародер бы сейчас убежал прочь от выжившего. Сначала неведомый доброжелатель помог мне подняться на ноги, отряхивая от грязи — и лишь потом вгляделся в лицо, явно узнавая.

Утираясь рукавом, я тоже опознал в нем старого знакомого, горного лиса. Сегодня он был не при полном параде, как во время встречи заговорщиков в «Пьяной Эльфи», а запросто, примерно так, как при нашей первой встрече.

Нельзя сказать, что это узнавание обрадовало нас обоих, однако Торвальдсена встреча явно поразила больше, заставив внезапно отшатнуться с руганью. Объяснение такому обхождению с его стороны последовало тут же, показав немалую догадливость временного представителя куреней.

— Твоих рук дело, демонов кукольник? — хрипло спросил он, махнув рукой в сторону огненного водопада, неясным пятном мерцавшего сквозь туманную завесу, а потом обведя ею разгромленную площадь.

Вместо ответа я лишь рванул ворот брезентового пончо, задыхаясь от густого, как в огрской бане, пара. Пальцы больно скребнули по не зажившему толком ожогу между ключиц, печать, наложенная Каменной Птицей, засаднила в сыром воздухе.

— А, так вот чья это работа… — Торвальдсен закашлялся и сплюнул в мох каменной пылью, которой наглотался при взрыве. Разглядел отпечаток когтя Породительницы, он сделал из увиденного какие-то свои, сугубо местные выводы.

— Ты же знал, на чьей стороне идешь, — удивился я претензии вроде бы трезвомыслящего трансальтинца.

— Не знал, с кем, — отрезал тот, но сразу же объяснил столь внезапную перемену отношения: — Думал, с человеком… А не с марионеткой высших сил.

Вот тут он угодил в самую точку, даже не зная о том, что успела поведать мне перед смертью Бьянка об участии в моей жизни моих собственных эльфийских богов. Как есть злой игрушкой выставили меня, наподобие тех, что должны лежать в сумке пуппхенмейстера, украшенной ореховым и бирюзовым шелком. Тут бы и промолчать, но какие-то ошметки гордости заставили спросить:

— А как человеку найдется что сказать?

— Найдется, — Торвальдсен коротко, без замаха, врезал мне в морду, и лишь когда я полетел обратно на кучу угля, добавил: — Не устраивай погромов, сволочь!

По хорошему стоило встать и размазать трансальтинца по ближайшей стенке без всякой магии, голыми руками. Да только он был кругом прав. Не устраивай, Пойнтер, погромов, не устраивай мятежей и бунтов. Не расплачивайся чужой кровью за свое удобство, не позволяй худшему вырваться из людей и нелюдей ради своей корысти. Поэтому я лишь кивнул и повторно утерся рукавом, поднимаясь на ноги уже без чужой помощи. Удовлетворившись содеянным, куренной заводила не мешал мне вставать и отряхиваться.

— Вот что, парень… не знаю, как тебя по настоящему, — лишь сказал он напоследок, подчеркнуто не называя моего имени. — Что было, то было. Только теперь наши дорожки расходятся.

Так-то. С наиболее вероятным новым обер-бергфебелем Нагорья мне, действующему Ночному Властителю ау Стийорр, Султану Хисахскому, Огр-Протектору и впридачу возможному Кронконсорту Подгорья, отныне не по пути. В другое время, в другом месте подальше отсюда, такое сравнение титулов оказалось бы в мою пользу. Или наоборот, если взять место и время поближе.

Но здесь, под горой, в стороне от катастрофы, объединившей бунтовщиков и Гебирсвахе, двое грязных и оборванных мужчин могли считаться меж собой только тем, чем они оставались без всех владений, титулов и соратников. И это было не в пример честнее.

Не глядя друг другу в глаза, мы разошлись в разные стороны — он к людям и гномам, разбиравшим завалы и усмирявшим буйство огня и воды, а я, мимо спешащих к ним на помощь горных стражников в более привычной для них роли спасателей, в тоннель. Пора было отправляться к дальнему почтовому отделению, чтобы исполнить вторую половину нашего плана — надеюсь, куда успешнее первой. Я попросту боялся представить, во что превратится доставка на место подгорной принцессы, если и с ней все пойдет так же, как с «маленьким, безопасным, игрушечным» бунтом.

За пределами очага беспорядков и заводской катастрофы жизнь Безнебесных Стран не претерпела никаких изменений, за исключением почти полного исчезновения патрулей Гебирсвахе. Все выглядело мирно и добродушно, будто в полумиле отсюда не кипела целый день настоящая битва, будто сейчас все ее участники не старались справиться с положившим ей конец разгромом Ярмета. Почти все расстояние до правительственного квартала пещер я вообще проехал на платформе состава, споро перебиравшего голенастыми лапами, и проделал бы так весь путь, но был ссажен суровым возницей, едва он меня заметил.

По дороге удалось даже подремать, относительно придя в себя, отдохнуть и слегка почиститься, так что в почтовое отделение поблизости от дворцового комплекса кронфрау Земирамис я прибыл, выглядя почти прилично. День давно сменился ночью, но под горой обращали мало внимания на смену времен суток, и государственные службы, включая почту, работали без перерыва. Мельком глянув на жестянку квитанции, сонный чиновник с почтмейстерской бляхой отправился на склад и уже через пару минут появился с тележкой, на которой возвышался незнакомый сундук.

— Это не тот совсем! — быть может, слишком нервно заявил я. — У нас должен быть плетеный короб в коже.

— Чего плавишься, назема? — почтмейстер картинно развел руками, изображая полное непонимание моего беспокойства. — Сейчас все найдем.

Теперь его не было вдвое дольше, зато на тележке, которую флегматичный гном толкал перед собой на обратном пути, определенно виднелся знакомый красно-зеленый зубчатый узор. У меня отлегло от сердца. Здесь и сейчас, в последний момент, после всего пройденного, было бы особенно обидно потерять Тнирг во всесильно-бляхоносном царстве подгорной бюрократии.

Пробив рычажной просечкой дыру в квитанции и повесив погашенную жестянку на горизонтальный стержень, чиновник без труда перевалил посылку через стойку. Я едва успел подставить плечо и лишь крякнул под тяжестью своего драгоценного груза. То ли кронфройляйн успела разъесться на цизальтинских маисовых лепешках, то ли я устал за день выше всякого предела. Так или иначе, от натуги я едва расслышал напоследок брошенное мне в спину:

— Держи своих лисят! Странно, обычно Сорцина сама их забирает…

От этого я вообще чуть не споткнулся. Что, все Подгорье в курсе семейного предприятия сестер-цизальтинок?

К счастью, от жилых тоннелей до порядком заброшенных, где кронфройляйн с братом в детстве играли и делали тайники, путь оказался недалек. За полчаса удалось по затверженному насмерть описанию найти одно из их секретных укрытий и наконец-то распаковать «борсу».

Против ожиданий, обитавшая там гномь уже проснулась и, едва выравшись на свободу, кинулась за дальний поворот тайного отнорка вместе с раздутым бурдюком. Вернулась она без него, зато с явным облегчением на лице, различимым даже сквозь бархатную шерстку, и тщательно умылась в крохотном озерце, заполняющем полпещеры.

Сумев отдышаться, я стал способен соображать получше, поэтому просьбу подгорной принцессы пройти вперед и проверить, нет ли засады, встретил лишь предложением обождать полчаса, покуда я совсем приду в себя.

— Тут не мы одни играли. Все дети королевской семьи и придворных бегали от присмотра в этот район, — поделилась Тнирг основаниями для проверки. — Мы с Михханом вот сюда, а Рагн, Тнагн и Кутаг — поближе к дому, поудобнее. Они нас на обратном пути подлавливали и били…

— Думаешь, сейчас тоже могут засесть? — понимающе кивнул я.

— Обязательно! — убежденно ответила гномь. — Им, в отличие от Гебирсвахе, закон не писан, а шанса навредить они не упустят.

Выяснилось, что пройти мимо места игр царственных неудачниц можно либо поверху, по карнизу, либо понизу, через русло очередного госканала. Последний был полностью виден с их излюбленного места, а выход с первого оказывался под контролем, зато оттуда можно было проследить за укрытием противниц.

— Там мы незаметно пережидали, пока они уйдут. Потом нас наказывали за опоздание, а сестры радовались… — вздохнула царственная инсургентка, вспоминая невеселое детство.

Не у всех, как у нас в клане, родная кровь готова порвать за своих, хоть и держит младших за бесплатную прислугу. Бывает, что старшие вот так без толку злобствуют, ни себе, ни людям, то есть гномам. Наверное, оттого, что в таких семьях есть, что делить, начиная с внимания родителей и сытного пайка и заканчивая будущими титулами. От такой вскрывшейся напоследок неприятной разницы в нашем с Тнирг воспитании захотелось сбежать, что я и сделал, отправившись наконец на разведку.

Карниз действительно оказался идеальным местом для наблюдения — с него открывался вид и на канал, и на уютную площадку чуть повыше, огороженную крупными валунами. На месте сестер кронпринцессы я бы устроил засаду именно здесь, но они предпочли устроиться поудобнее на привычном месте. Камни там были застелены шкурами и завалены расшитыми подушками, а в центре ровным огнем пылала трехфитильная жировая жаровня. Тепло, поднимающееся вверх, чувствовалось даже там, где я сейчас находился.

Может, от этого жара, а может, из желания пофорсить друг перед другом, но три гноми раскинулись на своих импровизированных ложах полураздетыми, в одних коротких кожаных штанишках. Так в них еще больше проступало смешение человеческого и звериного, несмотря на ухоженность шерстки, обычно скрытой под одеждой. К тому же в таком виде было легче легкого спутать друг с другом представительниц пятой расы разумных, особенно тому, кто впервые увидал этих самых гномов пару недель назад, а до того лишь ругался ими.

Однако насколько сходными делал троих облик, настолько же непохожими выставлял характер.

Наиболее заметной оказалась болтливая и весьма подвижная девица, непрерывно менявшая позы, откровенно кокетничая даже в обществе себе подобных. При этом сквозь ее манерничанье постоянно прорывался то злобный оскал, то презрительная гримаска, изобличая самую мерзкую бабью породу. Злючка-жеманница, от самомнения въедлива донельзя, при этом сама себя абсолютно искренне считает совершенством. Такая и в последних трущобах сумеет так себя поставить, что никому мало не покажется, а уж на королевском троне… лучше не загадывать, что может выйти.

Демоны всего негодного, да недоброй памяти на все пять дюжин лет меканского «отдыха» Леах и то получше была — не гримасничала так и не пыталась изображать из себя невесть что. Светлая эльфь по своей сути была прямолинейна, как рельса здешней вагонетки или стальной столб крепи. Юлить и притворяться ей не было нужды, она привыкла всегда ощущать себя в своем праве. А тут из всех щелей лезет неуверенность в законности притязаний, заставляя злобничать выше всякой необходимости.

По правую руку от вертлявой устроилась, наоборот, почти неподвижная гномь, которую в иных условиях можно было бы спутать с камнем. В противовес первой она была молчалива, а массивной челюстью двигала, лишь пережевывая очередную порцию сладостей, флегматично закидываемых в рот из внушительного пакета.

Третьей в компании оказалась словно потертая или пришибленная версия первой, лишенная жизнью ее самозабвенности. Было видно, что ей тоже хотелось бы извертеться, привлекая всеобщее внимание, но в отличие от той, эту за подобное поведение явно били по рукам. Итогом стала мрачная скованность и порывистость с оглядкой в движении и разговоре.

В общем, с первого взгляда стало видно, кто тут перспективная Кутаг, кто туповатая Рагн, а кто неплодная Тнагн, лишенная главной женской власти Подгорья. Если же еще и прислушаться, думаю, будут ясны планы злонамеренной троицы, даже несмотря на то, что к самому началу их обсуждения я опоздал.

— Теперь она и сама полыхнет, и ее дурак-трансальтинец не уйдет! — радостно прощебетала заводила компании.

Какой еще трансальтинец? Представив ражего фольксдранговца, ошивающегося вокруг нас с Тнирг вдобавок к этим… поджигательницам, я от недоумения поскреб щетинистый после уже давнего бритья череп, забравшись пальцами в альтийский гребень…

Так это же они про меня! Ну, спасибо, девочки, за все хорошее, от обозначения до обещанной судьбы. Самим вам того же многократно ее стараниями. Судьбы то есть, которая с большой буквы, а не с маленькой.

— Ты же подложила бурдюк с «начинкой» в ее тайник? — потребовала главная злодейка отчета у исполнительницы.

— Ага… — тяжелодумная гномь, как, видимо, было привычно для нее, промедлила с ответом. — Точно так, как сказано… Не отличить от старого.

— А по запаху? — озабоченно поджала губы жеманница. — Фосфор же воняет, как хавчиков помет!!!

— Запах я перебила заклятием, — тут же отозвалась другая сестра. — Даже если не погорит, магией замарается, едва в руки возьмет!

Могли бы и этим ограничиться, злыднищи — так нет, понадобилось с гарантией отправить Тнирг за Последнюю Завесу. Да еще и меня зачем-то сжить со свету за компанию!!!

— Да… А потом терпи ее пакости всю жизнь? — неожиданно раньше других рассудила Рагн.

Видимо, у нее способность обезопасить себя развита слабее, чем у прочих сестер. А опыт получения пакостей в свой адрес куда больше — иначе что заставило бы более сильную и недалекую девицу беспрекословно подчиняться сестрам?.

— Ничего, стану кронфройляйн, прикажу ее тишком удавить, — беспечно отмахнулась Кутаг. — Или еще что-нибудь придумаю!!!

Это да… За извертевшейся в ужимках куколкой не заржавеет измыслить какую-нибудь мерзость. А холодная расчетливость одной из сестер, обреченной бездетностью на безвластие, и бездумная исполнительность другой сделают их очередной общий план пугающе жизнеспособным и результативным.

Так что прежде, чем предотвратить осуществление одного из них — уверен, что не первого, — необходимо пресечь появление следующих. Окончательно. Причем не оставляя это на откуп хозяйке всех причин и исходов. Придется самому же и послужить инструментом многократного воздаяния, обещанного именем Судьбы, иначе эта даровитая троица не сейчас, так после сживет со свету мою пушистую подружку. То есть, как здесь выражаются, «отправит прочь из пещер». Горсткой пепла в холодный камень, а не просто в более далекое изгнание, как могло бы показаться.

Почему-то я не чувствоваль ничего — ни ярости, ни даже мало-мальской злобы. Только холодное и непреодолимое отвращение к этим троим, решившимся презреть все законы родства и крови ради полной власти над страной, лишенной неба,

С этим ощущением бесстрастного и безжалостного неприятия я и спрыгнул с каменного козырька прямо на очаг заговорщиц. Пнул плошку ногой, так что капли горящего жира полетели прямо в физиономии ошарашенным девкам. Пусть хлебнут собственной стряпни!

Заполошный визг вскочивших со своих мест сестер-убийц одним росчерком рассек свист моего тесака. По камням и циновкам заплясали язычки коптящего пламени, превращая троих обреченных в неразличимые тени, плящущие над собственным погребальным костром. Не поймешь, кто где… В сумраке скудно освещенного грота выше всяких возможностей было различить полуобнаженных мечущихся сестер-погодок женщины из пятой расы разумных, с которой Судьба свела меня ближе всего.

Для меня они были одинаковы. Все были — она.

Удары тесака, подножки, тычки виском об камень… Шелковистая шерсть под руками скользила от крови. Кто-то уже в агонии скреб пальцами песок, кто-то полз, кто-то стремился увернуться из последних сил. Жалобные голоски слились в единый стон, испуганные глаза сверкали во мгле угольками, моля о пощаде.

Тнирг, везде одна Тнирг, всюду виделась лишь подгорная принцесса. Я убил ее дважды… Трижды.

Все стихло долгую пару минут спустя, чтобы смениться шумом воды, постепенно заполняющей канал по расписанию очередного сброса. При взгляде на бурлящие волны меня осенила очень своевременная идея. Тела удалось оттащить к краю потока прямо на коврах, не пачкая камни кровью, а уже запятнанные протереть подушками, прежде чем выбросить те следом за трупами. Спустившись на подходящий уступ к самой воде, я умылся и сполоснул дочиста тесак. От сестер подгорной принцессы не осталось и следа, как и от их пакостного заговора. Однако, чтобы он не успел сработать, надо поторопиться назад, к ее тайному убежищу, пока гномь не взялась за хозяйствование.

Путь назад я проделал едва ли не бегом — и все равно чуть не опоздал, застав кронфройляйн разбирающей запасы, как раз над готовой к заправке жаровней.

— Стой! Не трогай жир!!! — заорал я так, что у самого уши заложило. На бегу ухватил тяжелый подгорный воздух, сворачивая его в подходящий вихрь-аркан, и как только ощутил в руке упругий жгут силы, метнул его вперед. Бурдюк с топливом выпорхнул из-под рук Тнирг, взвившись под самый свод, и закружился там, покорный моей воле. Онемев и застыв в недоумении, подгорная принцесса завороженно следила за его кульбитами,

Наконец опасный сюрприз от злонравных родственниц отлетел достаточно далеко, чтобы не повредить даже при полномасштабном срабатывании. Раскрутив кожаный мешок с опасным содержимым, я со всей силы шмякнул его о выступ стены в дальнем конце отнорка. Мгновенным всплеском жидкость из лопнувшего мешка растеклась в бесформенную кляксу. На миг показалось, что я ошибся, и ничего не было — ни фосфора под заклятием, ни попытки убийства, ни заговора по устранению преграды на пути к трону. Ничего, кроме обычной девчачьей болтовни…

Жирно поблескивающая жижа подернулась огненной рябью и вдруг вся разом вспыхнула желтым фосфорным пламенем. Огненный шар вспух, жадно пожирая остатки бурдюка, и медленно всплыл к потолку, подернувшись черной паутиной копотного дыма. Гномь рефлекторно пригнулась, прикрывая глаза рукой, и присела, пытаясь загородить котомки с припасами полами кожаного пончо. Горящие капли дождем сыпались всего в паре ярдов от нее, отмечая путь пылающей тучи, упорно ползущей вверх по своду.

Наконец трескучее пламя погасло, изойдя на копоть, клочьями парящую в воздухе. В пещере опять потемнело, лишь блики от подземного озерца перебегали по камню.

— Что это было?! — Тнирг ошарашенно повернулась ко мне.

— Прощальный подарочек от твоих сестер, — выпалил я, не следя за словами. — С заклятием для верности. Чтобы так или иначе…

Кронфройляйн молча кивнула, признавая, что такой сюрприз как раз в духе подгорной династической борьбы. На мое счастье, она так и не собралась переспросить, в каком смысле являлся прощальным смертоносный подарок. Ибо рассказать, чем закончилась моя попытка проследить за ее кровными родственницами и одновременно злейшими врагами, я был не в состоянии, а врать и отмалчиваться хотелось еще меньше.

Потерпев неудачу с возней по хозяйству, гномь заторопилась отбыть в пункт назначения. Перебрав свои вещи, она решительно откинула все ненужное для финального броска к королевским покоям матери и праматери своя… то есть почти все свои пожитки. И меня вместе с ними.

— Я пришлю за тобой, как все наладится, чтоб ты отправился домой, — извиняющейся скороговоркой пробормотала будущая кронфрау. Лишь на это у нее и хватило совести — и все, мыслями она была уже не здесь, не со мной.

Я кивнул, но отвечать не стал — нет смысла дожидаться тех посыльных. Теперь, когда под горой меня больше ничто не удерживает, можно и самому озаботиться возвращением. Через того же Сантуцци, или совсем в одиночку — из обитаемых мест найти дорогу домой не в пример легче, чем из диких пещер на неведомой окраине подгорного царства.

После того, что я сотворил с ее сестрами, как бы они того ни заслуживали, мне было не под силу глядеть Тнирг в глаза и общаться с нею, так что ускоренный ритуал прощания был как нельзя к месту. Однако стоило гноми скрыться в тоннеле, ведущем через обезвреженную засаду прямо к цели, как все мое тщательно поддерживаемое спокойствие пропало пропадом. Столь же лихорадочно, как та перебирала свои пожитки, я зарылся в свои в поисках необходимого предмета. К счастью, тот нашелся почти сразу.

Кому магия запрещена, а кому и нет. Совершив во имя подгорной принцессы столько всего и всяческого, я считал себя вправе проследить за ней. Просто желая убедиться, что все в порядке, прежде чем начать свой нелегкий путь домой. Все легче будет пробираться по Альтам к Тайриссу, если знать, что у покинутой навек смешной маленькой гноми все в порядке.

Штурманский шар, снятый с флайбота и заново отформатированный на дармовщину у Сантуцци, подходил для этого как ничто другое. Настроить его на слежение за пушистой девчонкой — плевое дело, не требуется даже ее вещей для симпатической магии. Достаточно послать образ в шар, заставить проявиться в хрустале знакомые черты, остальное тонкий артефакт сделает сам. Есть у него такая опция в меню…

Пришлось порядком повозиться с настройками распознавателя, раз за разом посылая хрусталю запомнившиеся картинки. Тнирг у жаровни, у родника… Вот она вертит в руках мой тесак, вот стоит перед шаманом, вот, запрокинув голову, смотрит в пылающие глаза Каменной Птицы… Первый, испуганный, долгий взгляд из темноты — и прощальный, короткий, уже нацеленный вперед, к грядущему трону.

Казалось, я потратил на все это совсем немного времени, но когда шар наконец отозвался на мои усилия, гномь в нем уже была на подходе к материнским покоям. Во всяком случае, чистый и хорошо освещенный коридор, завершавшийся богато изукрашенной дверцей, вряд ли мог оказаться чем-то еще. Стало быть, добралась без проблем.

На этом можно было бы и закончить наблюдение. Дальше все должно быть хорошо… дальше просто не может не быть хорошо. Но то дурное любопытство, то ли ложно понятая ответственность за спутницу заставили меня смотреть дальше. До самой двери… и по ту ее сторону.

За изукрашенной цветной эмалью металлической створкой оказалась не слишком большая комната. Даже не по эльфийским, властительским меркам, а по вполне человеческим. Никакого показного величия, памятного по Залу Миллиона Бликов, зато очень уютно. Все твердые предметы в такой же яркой эмали, как дверь, все мягкие — не менее цветасто вышиты. От пестроты рябило бы в глазах, не будь во всем этом, от ковра во всю стену до последней кисточки на самой маленькой подушке, своеобразного ритма, продуманности сочетания цветов. Настоящее гнездо, из которого мало кому захочется вылетать…

У стены, наполовину уходя в неглубокий альков с полкой для хрустальных шаров и амулетов, стоял невысокий топчан совершенно не царственного вида, застеленный цветастым пледом лоскутного облика и в несколько слоев засыпанный подушками всех возможных калибров. На этом лежбище и поджидала свою преемницу нынешняя королева Безнебесных Стран.

Может быть, я уже привык к гномам, а может, она сама по себе была на редкость выразительна, но характер кронфрау читался с первого взгляда, несмотря на все отличия ее облика от привычного мне вида пожилых женщин. Спокойная и добродушная с виду тетка, до предела замотанная своей властью, детьми и делами. В алой шелковой ночнушке до пят, с воротом и рукавами, расшитыми желтым, синим и коричневым шелком. Если б не бархатная шерстка на физиономии и наравне с нею испятнанные сединой короткие волосы, подгорная властительница запросто сошла бы за почтенную фермершу или купчиху из тех же халфлингов, приходящихся гномам ближайшими родственниками.

Вот только взгляд у нее был… Тысячекратно более тяжелый, чем у самой хозяйственной и властной владелицы фермы или торгового дела, и во столько же раз более измученный. Похоже, за то, чтобы совладать с хозяйством ее масштаба, приходится платить очень и очень немало.

Что ж, все на свете имеет свою цену. Должность правительницы Безнебесных Стран с присущей ей необходимостью вникать в каждую мелочь и ничего не пускать на самотек — вот такую. Какой бы ни была подгорная королева в принцессах, трон изменил ее сообразно себе. И моей пушистой подружке тоже суждено перемениться подобным образом…

Хорошо, что этого я уже не застану. Только первый шаг к власти и ее последствиям — просто желая убедиться, что имело смысл все сотворенное ради начала этого пути.

Мать отвлеклась от своих тяжелых мыслей и наконец соизволила заметить дочь, пожаловавшую к ней после долгой разлуки. Какая-то тень радости и облегчения мелькнула у нее в глазах, но больше кронфрау не позволила себе проявить ни одного признака чувств. Там, где царствует ритуал, не место эмоциям, а здесь и сейчас должен был совершиться главный ритуал всего Подгорья.

Видимо, скованная немотой еще какого-то обета, кронфройляйн просто подошла и встала перед топчаном, бросив свои вещи у потайной дверцы. Первой нарушила молчание та, которой оставалось править Безнебесными Странами последние минуты.

— Ты вернулась… — голос старшей гноми оказался хрипловатым и тихим. — Значит, у тебя есть что показать мне.

Вместо ответа пушистая девчонка стянула пончо через голову и расстегнула ворот. Моя рука тоже сама невольно потянулась к едва начавшему заживать ожогу меж ключиц. Тем более поразило меня то, что кронфрау повторила то же движение, обнажая старый-старый белесый шрам среди тронутой сединой шерстки. Невесть сколько лет назад Первофеникс клеймила ее так же, как нынче отметила нас.

Стало быть, прочие вопросы отныне формальны. Что не освобождало от обязанности отвечать на них, но намного снижало напряжение. Теперь уже просто не могло прозвучать ничего неожиданного!

Дальнейшее только уверило меня в этом выводе. Все пошло ровно, как шахтная вагонетка по накатанным дубовым рельсам.

— Ты понесла ребенка.

Кронфройляйн гордо кивнула, подтверждая справедливость слов матери.

— Ты познала мужчину.

Теперь движение головы гноми было чуть смущенным, но столь же утвердительным. Можно подумать, наличие ребенка, пусть и в перспективе, не означает именно этого…

— Ты убила прямых сестер.

Тнирг потрясенно вскинула голову. Казалось, сейчас она обернется и срывающимся голосом спросит у меня: «Ведь это неправда?! Скажи, что это неправда!!!» — и мне придется держать ответ, тяжкий и навсегда разделяющий нас, даже в памяти…

Но секунды тянулись, а ничего подобного не происходило. Напротив, голова подгорной принцессы склонялась все ниже и ниже, покуда не обозначила третий кивок. Как бы ни было на деле с убийством сестер — сознательно ли Тнирг подвела меня к нему, неосознанно, или вовсе не была к этому причастна, — искушение властью, право на которую давал верный ответ на этот вопрос, оказалось сильнее.

Подгорье обретало свою королеву.

А я терял еще одну иллюзию… И оставлял в прошлом еще одну женщину, которой доверился. Сколько бы ни прожила отныне грядущая кронфрау Подгорья — Тнирг, моей пушистой подружки по постельным танцам, которой я открыл путь во взрослый мир, больше нет. И никогда уже не будет, даже если конунгин-унд-фарерин Безнебесных Стран, воцарившись, вновь разделит со мной ложе…

Но даже это не исчерпало подгорный ритуал передачи власти. У той, что переставала быть королевой, для той, что становилась ею, осталось еще одно испытание. Тяжело вздохнув, она глухо проговорила:

— Тогда тебе осталось сделать последнее, что ведет к престолу.

Молодая гномь подняла глаза на старую, немо спрашивая — неужто мало уже сделанного?! Но сегодня старуха была не расположена к жалости, неумолимо продолжив:

— Ты должна убить свою мать!

Кронфройляйн отшатнулась, вскинув перед собой руки в отрицающем жесте. Словно повторяя этот жест, кронфрау схватилась за ворот своего одеяния, на долю секунды застыла, а затем рванула расшитую золотом замшу. Лишь зазвенели по полированному камню отлетевшие застежки.

— Или ты хочешь, чтобы это сделала вот она?! — голос подгорной королевы сделался хриплым и прерывистым.

Ее левая грудь почти исчезала в бугристой опухоли, воспаленной и лишенной шерсти. Толстые жгуты метастаз оплетали все туловище и тянулись вниз, к бедрам. Наверняка местная убогая магия бессильна против столь запущенного случая самопожирающего перерождения тела, да и прочие заклятия и артефакты тоже, кроме разве что Меча Повторной Жизни. Эльфы таким не болеют, но и помочь, увы, бессильны…

Может, мне показалось, но чуждая плоть пульсировала в ином ритме, отличном от сердцебиения носительницы, миг за мигом пожирая ее тело.

— Не думаю, чтобы Бешеное Мясо было уместно на нашем троне, — криво усмехнулась умирающая.

Ее дочь не смогла посмеяться над этой шуткой, но сумела оценить ее. Вновь склонившись в согласии, она опустила руки к перевязи, привычным движением перебирая стальные жала бергбейля. Наконец она выбрала необходимое и, не глядя, насадила на рукоять, со щелчком прижав чеку. Покуда это действие отвлекало гномь, движения ее были четкими и уверенными, но когда рука легла на уже готовое к делу оружие, осознание необходимости вновь настигло подгорную принцессу.

Тнирг разревелась горько, отчаянно, безнадежно. Встав на колени и уткнувшись лицом в относительно здоровый бок матери, она всхлипывала, рыдала и давилась словами, которые не должны были звучать, покуда не завершится ритуал перехода власти. Казалось, немота поразила обеих, и старшая не могла найти слов утешения для младшей. Подгорная королева лишь гладила дочь по голове — долго-долго, ласково-ласково. Потому что в последний раз. Для одной в жизни больше не будет материнской ласки, а для другой… вообще больше ничего не будет.

В том числе и неутолимой боли.

Подняв оружие, выпавшее из руки наследницы, кронфрау вложила его той в ладонь и отвернулась, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Вздернулись пегие завитки на затылке…

Неизбежное произошло.

Свободная рука Тнирг протянулась к бахроме шнуров и лент с кистями, сгребла их все и дернула. Разноголосый хор колоколов и колокольцев ударил погребальным перезвоном по их хозяйке. Сразу же, не прошло и десяти секунд, в комнату втекла челядь, словно наготове поджидавшая развязки последнего разговора своей хозяйки. Начальник охраны, лекарь, дежурные камеристки, постельничьи и секретари — назначение каждого было ясно с первого взгляда. Было совершенно непонятно, как такая орава вместилась в невеликое помещение — однако же как-то набились и даже сумели удержать дистанцию, нигде не подступая ближе ярда к топчану-гнезду.

Обернувшись к ним, гномь, исполнившая предназначенное, провозгласила срывающимся голосом, но твердо и жестко:

— Сим богоравным деянием принимаю сан Кронфрау и возвожу себя на престол Безнебесных Стран!!!

На этом месте силы у Тнирг уф Треннерот кончились до последней капли. Договорив ритуальные слова, новая королева подгорного улья рухнула на руки своих подданных, которые суетливо, словно пчелы вокруг матки, кинулись прибирать последствия перехода власти. Это зрелище уже не представляло интереса, да и у меня увиденное, похоже, отняло непредставимо больше сил, чем я мог себе позволить.

Вот уж нашли повелительницы гномов, в чем сравняться с эльфийскими богами — в матереубийстве! Никакие слова не шли на ум, чтобы выразить вконец сложившееся у меня отношение к устройству подгорного общества. С невольным отвращением отпихнув хрустальный шар, я успел лишь завернуться в брезент, прежде чем провалиться в забытье, которое роднила со сном лишь его обратимость.

Ни на что другое Собачий Глаз Пойнтер нынче годен не был.

Пробуждение оказалось таким, какого не пожелаешь злейшему врагу. Как живому, так и мертвому. Настойчивый стук металла по камню выдирал из тяжкого полусна с бесстыдным безразличием простейшего механизма, наподобие того же «водяного сердца».

Однако источником звука оказалось живое существо. Перед глазами, кое-как продранными после долгого забытья, расплываясь, замаячил темный силуэт в световой дымке. С завидной размеренностью незваный пришелец опускал на ближайший к нему камень какую-то железяку, зажатую в руке. Первое побуждение послать надоеду к демонам гоблинячьим сменилось более осмысленным — притворяться спящим и далее, исподтишка оглядеться получше, а там уже решать, как быть.

Результаты столь разумного решения оказались неутешительны. Силуэт обрел глубину и различимость лишь для того, чтобы развеять все надежды на благополучный исход ситуации. Встречей с гномом началось мое бытие под горой, похоже, встречей с гномом и закончится, и тут не получится ни драться, ни бежать, ни договориться.

Вот данным конкретным представителем подгорного племени было отнюдь не зазорно ругаться. Гном-великан, если можно так сказать, — полных пять футов роста, всего на шесть дюймов ниже меня самого. Да еще поперек себя шире, причем сразу в плечах, в пузе и в размере сапог — все три этих размерности сделали бы честь и некрупному огру. Рыжая шерсть на носу гномища топорщилась клочьями. Как есть генерал. Уж я-то фронтовым чутьем узнаю воинское начальство в любом виде. Это как файрболлы: какой над головой прогудит, а какой и вплотную ляжет.

Отдельным доказательством высокого чина служили командирские перчатки на руках подгорного здоровяка — светло-серые, в амулетах из нержавеющей стали с алмазами. Сколько им повинуется подчиненных со стальными нагрудниками в виде раскрытой ладони, я даже представить не мог. Во всяком случае, в пещеру их набилось предостаточно, чтобы все, кроме наших с командиром фигур, казалось морем нашлемных фонарей.

Заметив, что я больше не притворяюсь спящим, гном-генерал прекратил свой набат, убрав железяку куда-то под пончо и неожиданно вежливо, смиряя командный рык, проговорил:

— Пожалуйста, не оказывайте сопротивления и не предпринимайте попыток побега. Мне приказано гарантировать вам безопасность и уважительное отношение, — судя по выражению его рожи, ох как ему не хотелось ничего гарантировать. Но вот приходилось же…

Не знаю, что заставило меня еще больше досадить этому служаке, но я ответил со всем высокомерием, усвоенным при общении с Инорожденными:

— Прежде чем что-либо требовать, соблаговолите представиться!

— Зегезойл Грухпамр, — против всех ожиданий, гномила счел необходимым исполнить прихоть чужака. Прозвучало сие как лязг и грохот целой роты штурмовых кадавров, с навешенными бронеэкранами, и вдобавок кованых на все ходовые лапы шипастыми ледниковыми подковами. С такого звукосочетания хорошо начинать марши, предназначенные для полного морального подавления противника.

Очевидно, решив, что на этом формальности исчерпаны, начальственный гном принялся распоряжаться подчиненными, а заодно и моим нехитрым скарбом, подчеркнуто не обращая внимания на его хозяина.

— Хитц! Витц! Принять!!! — отдал он отрывистый приказ, кивнув на мешок кукловода, служивший мне изголовьем, хрустальный шар, флягу и ножны тесака.

Означенная пара проступила из общего светового моря сначала движущимися точками нашлемных фонарей, а затем и вполне различимыми фигурами ничуть не меньшей массивности, чем их руководитель. Поклажу они разобрали молниеносно, умудрившись ничуть меня не потревожить, словно два смерча из тех, что частенько пляшут над заливом Ротеро, выхватывая рыбу из воды не хуже ловчего заклятия.

— Следуйте за мной, — глухо прогрохотал Грухпамр на прежних полутонах. Язвить в его адрес мне больше не хотелось, а свой шанс представиться в ответ я уже упустил. Да и обязан «курьер» такого ранга знать, за кем отправлен, раз сохраняет невозмутимость при всем нежелании того. Стоило встать, как вокруг меня без приказа сомкнулось кольцо конвоиров в серых пончо со стальными бляхами в виде ладоней на груди. Пришлось повиноваться и следовать, куда поведут, оставляя почти уже реальный шанс на скорое возвращение домой.

Но я не мог не оглянуться на покидаемый приют. Особо усердным из конвойных эта заминка была понята неправильно, и в ребра мне ощутимо уперся приклад его торцовой балестры — с неслабым таким усилием, будто обладатель сего оружия и впрямь напирал стальным катком. Да и взгляд его под защитными очками разгорался весьма понятным азартом испробовать, каков чужак на слабину. Такому только дай повод…

— Нитц! Сказано — с уважением! — негромко пророкотал Грухпамр.

Этого хватило, чтобы приклад куда-то исчез. Надо думать, будь приказ противоположен по смыслу, исполнен он был бы с той же дотошностью. Дисциплина у гномов тоже нержавеющая — вырастая в материнской строгости вотчины Первофеникса, они распространяют крутой обиход на все, до чего доходит дело, без жалости и рассуждений…

А если вспомнить, что приказы здесь отдают женщины, то, судя по калибру исполнителя, распоряжение насчет моей особы пришло с самого верха. От конунгин-унд-фарерин Безнебесных Стран, непосредственно с престола, на котором воцарилась ныне одна прежде хорошо знакомая мне гномь. И основной вопрос моего нынешнего положения — насколько добрые воспоминания об этом знакомстве сохранила она сама.

Этот вопрос донимал меня весь недолгий путь до почтовой станции, затем куда более протяженный на грузовой платформе и снова краткий по прибытии на место. Ни на тайный путь кронфройляйн, ни на парадный подъезд ко дворцу кронфрау это путешествие не походило — с одной из номерных рабочих остановок в черте столицы конвой, возглавляемый генералом, просто свернул в незаметный вход служебного вида, а остальная часть вооруженных гномов проследовала далее.

Ни сам ход, ни караульное помещение в его конце не блистали роскошью, однако убогостью или дикостью тоже не отличались. Скорее уж казенным видом, который я после Мекана могу опознать в исполнении любой расы, тем более такой прямолинейной, как Любимые дети Матери, Словом, не дворец и не тюрьма, а казарма, чистая, ухоженная, насколько вообще это возможно для служебного помещения, но абсолютно безликая.

После очередного уверения в уважении, поторяемого настойчиво, как ритуал чихающего дервиша, последовал аккуратный, но тщательный обыск. Двое гномов с основательно заклятыми жезлами, количество индикаторных самоцветов на которых превышало число всех мыслимых опасностей, потратили на него добрый десяток минут.

В отличие от обычно исполняющих эту обязанность охранников гиперлавок здешние магсаперы при срабатывании своих приборов не устраивали истерик, а просто деловито отмечали тип угрозы и создающий ту объект. Тем не менее отобрали у меня все, что имело отношение к оружию или магии, вплоть до фонарника. Оставалось радоваться, что Зерна Истины остались дома вместе с оружейным поясом, в процессе ремонта мешавшим подбираться к механизмам флайбота. Хорош бы я был, доставив избежавшую храмового пленения Реликвию эльфов прямо в руки их исконного врага!

Итогом гномских священнодействий стало водворение меня в покои, по уровню обустройства заставлявшие отнести их не менее чем к офицерской гауптвахте. Да и к офицерской лишь птому, что о генеральской я никогда не слыхал — в таких чинах уже налагается домашний арест в личных апартаментах. Удобств же в смысле кабинета, спальни, отдельной ванной, отхожего места и кухонного лифта с прилагаемым меню тут хватило бы и на фельдмаршала. Еще бы вся эта роскошь не запиралась снаружи…

Поскольку большая часть дня ушла на то, чтобы добраться сюда помимо собственной воли, отказывать себе в обеде за хозяйский счет я не собирался. Отчеркнул в списке блюд все более-менее знакомое и отправил лифт вниз нажатием рычага, да так, что только цепь зазвенела. Через пару минут тот вернулся обратно совершенно пустым, за исключением записки: «Обед по расписанию через двадцать три минуты пятнадцать секунд».

Все у этих гномов по распорядку, стоит шагнуть хоть чуточку вверх от уровня шахтных и заводских трудяг. И чем выше забираешься, тем жестче порядки — не в пример эльфийскому разгильдяйству, памятному по родному Анариссу. Может, так оно и лучше, когда блага принадлежности к высшим сословиям уравновешиваются ограничениями, которые по силам нести только достойным. Честнее, что ли…

Размышления мои прервались лязгом цепи кухонного лифта, самостоятельно отправившегося вниз по прошествиии точно отмеренного до обеда времени. За неимением часов не представлялось возможным проверить, столько ли его прошло, сколько было обещано в записке, но не было оснований не доверять точности подгорного народа. Равно как и заподозрить Любимых детей Матери в скупости — все заказанное прибыло без малейшего исключения, а порциям можно было только позавидовать. Вот тебе и гномовитые…

Покончив с обедом, я отправил посуду обратно и был готов добрать нехватку сна, но тут залязгало уже не со стороны кухни, а от дверей каземата. По мере преодоления всех запоров и засовов, скрывающих главную тайну Безнебесных Стран, то есть меня, на пороге воздвигся памятный по утреннему знакомству Грухпамр.

— Приказано проводить! — краткости и значительности в его обращении с утра лишь прибавилось.

Проводить так проводить, раз приказано, кто бы спорил. Охраны на этот раз было поменьше — всего десяток, зато при полном параде, с начищенными бляхами и алмазным руническим шифром на них. Повинуясь движению заклятых серых перчаток начальства, сошедшихся в откровенно хватательном жесте, подчиненные выстроились вокруг меня непроницаемым заслоном.

Дорога заняла не более пятнадцати минут, причем с трети пути обычные для Подгорья коридоры сменились полностью облицованными камнем, сперва гладким, а потом резным. Освещение тоже улучшалось чуть ли не с каждым шагом, на последних ярдах, к моему изумлению, сменившись с полос мха на привычные мне гнилушки в стеклянных колбах. Наиболее ярко те сияли перед стальными воротами тончайшей работы, где стража разом канула в боковые коридоры, сдав нас с генералом монументальному дворецкому с церемониальным жезлом выше меня самого. Пока уже местный почетный караул в тяжелых кирасах обмахивал нас магическими поисковиками в поисках скрытой угрозы, тот расправлял седые бакенбарды по круглому, как блюдо, плиссированному воротнику шитого золотом кафтана.

Наконец все предосторожности были соблюдены, и величественный выше всякого предела гном объявил в распахнувшиеся перед нами створки ворот:

— Гебирсвахе-обершихтгенерал Алмазной руки Зегезойл Грухпамр! — жезл гулко ударил окованной пятой в специально вмурованный в пол стальной диск. — С ним личный гость кронфрау инкогнито!!!

Створки лязгнули у нас за спиной под очередной удар жезла и заявление: «Сбор приглашенных окончен!» Выходит, все только нас и ждали? Нехорошие подозрения зашуршали военно-полевыми мышами, перебирая по душе когтистыми лапками.

Однако, осматриваясь в зале, я не заметил особого внимания к своей персоне от собравшихся. Высокородные и состоятельные гномы обоего пола до предела старательно демонстрировали важность и невозмутимость, сливаясь в неразличимую поначалу массу. Отсутствие среди них кого бы то ни было похожего на Тнирг, а также пустующее возвышение у дальней от входа стены зала, заставили блеснуть в моем уме, и без того перегруженном новостями, еще одну пронзительную догадку. Это не меня привели пред светлые очи конунгин унд фарерин Безнебесных Стран, а ее самое готовились предъявить всем уже собравшимся. Такая вот обратная иерархия, когда самый важный появляется самым последним. А если учесть, что предпоследним в зал пожаловал я, вообще интересно получается…

Попытки уразуметь тонкости своего положения то ли самого почетного пленника в истории Подгорья, то ли в той же степени почетного гостя, были прерваны долгожданным выходом царственной особы. То есть не выходом, а выносом из хода позади дальнего постамента, непосредственно на троне, для удобства снабженном тремя парами рукояток. С портшезом сие сооружение роднил и плотно закрытый то ли тент, то ли панцирь, скрывающий сиденье и подставку для ног, словно ракушка.

Носильщики, а по совместительству явно ближайшие телохранители кронфрау, молча прошествовали к предназначенному для трона возвышению и опустили на него свою ношу. Шестеро гномов, закованных в сталь с ног до головы, шагнули каждый в свою сторону, заняв места на вершинах «звезды Заабе мудрой», начертанной на полу вокруг постамента. Слаженным движением они выхватили по паре недлинных, фута в полтора, но весьма опасно выглядящих клинков и скрестили руки с ними на груди.

Невидимый слуга, а скорее, заклятие или кадавризованный механизм, медленно сложил тент, заставив изукрашенные золотом стальные сектора исчезнуть за спинкой трона. Одновременно все гнилушки в зале утроили силу света, засияв подобно молниям, вырвавшимся из герисских банок.

Долгих полдюжины секунд ослепление этой вспышкой не давало толком разглядеть сидящую на троне. А когда это наконец удалось, удивление оглушило меня столь же надежно, как прежде ослепил избыток освещения. Никогда до того я не мог представить, что способно сделать величественным и грозным четырех-с-половиной-футовое существо, покрытое шерсткой.

Теперь могу.

Прежде всего, в противовес большинству наземных рас, признаком высоты социального положения у гномов оказалась не роскошь наряда, а степень его отсутствия. Это у себя, по-домашнему, из-за уродующей болезни прежняя королева гномов могла принимать дочь в уютной цветастой ночнушке. Парадный же выход повелительницы Безнебесных Стран, демонстрируемый нынешней кронфрау, не предполагал ничего, кроме массивных золотых украшений. Правда, один из трех поясов вполне мог сойти за своеобразные трусики, да и грудь была символически прикрыта узорчатыми прорезными щитками на цепочках, терявшихся среди бесчисленных ожерелий. В общем, наряд оставался на грани приличия, примерно как у драконидов и нахватавшихся у них сходных манер людей Хисаха. Только если у тех и других привычка скудно одеваться происходила от нестерпимой жары, то у подгорной аристократии, похоже, строго наоборот — от показного пренебрежения извечной стылостью пещер. Да еще от подчеркнутого стремления показать пресловутую «кондиционность», чистоту наследственной линии.

Прочим дамам в зале сообразно местной табели о рангах позволялось самое большее показаться топлесс. Бедняжки, неспособные похвалиться родовитостью, были вынуждены кутаться в ткань. Зато им, как и мужчинам, в отличие от вышестоящих, были длзволены драгоценные камни. На миг зал нехорошо напомнил мне Зал Миллиона Бликов, поэтому я предпочел вновь перевести взгляд на конунгин унд фарерин всея Подгорья и впредь не отрывать от нее глаз.

Надо сказать, тут тоже хватало блеска, но уже сплошь металлического — каждая бархатная ворсинка, каждый завиток шерстки подлиннее, каждая прядка прически были металлизированы «ведьминым чаем» с «ведьминым кофе» попеременно. Золото поверх бронзы, имитирующие блики солнечного света там, где солнца нет и никогда не будет…

Все это великолепие было еще и прихотливо уложено так, чтобы не путаться в украшениях, подчеркивая их, где надо. В результате кронфрау выглядела живой и движущейся металлической статуей исключительно тонкой выделки. Не хотел бы я быть дамским цирюльником здесь, под горой — похоже, работа эта демонски тяжкая…

Золотая статуя в окружении шести стальных, ощетинившихся клинками, открыла глаза. Медленно-медленно, словно тяжесть золота на веках и ресницах не давала сделать это быстрее.

Яркий свет и завистливые взоры подданных были больше не страшны кронфрау Подгорья. Смешные круглые очки и беззащитный взгляд орехово-золотистых глаз остались в прошлом. Теперь окружающим была видна лишь глянцевая чернота поляризационного заклятия, затянувшего глазницы, словно сама вечная тьма подземелья смотрела на нас немигающим взглядом.

От этого завораживающего зрелища меня отвлек знакомо выверенный в своей вежливости толчок в спину. Не надо было даже оглядываться, чтобы опознать поневоле сдержанную манеру гномского генерала, однако я все же глянул через плечо. Зегезойл Грухпамр немо корчил отчаянные рожи и аккуратно, чтобы невзначай не угодить никому по носу, махал рукой, указывая на тронное возвышение.

Повинуясь его подсказке, я двинулся вперед через весь зал и остановился лишь тогда, когда два стальных стража едва заметно сменили позу, наклонив клинки вперед не более чем на четверть дюйма. Отвесил знакомой прежде незнакомке неглубокий, на четверть отвеса поклон и дождался ответного милостивого кивка все в той же напряженной тишине.

Нарушил ее какой-то местный аристократ, по-видимому, далекий от истории восхождения к власти нынешней повелительницы Безнебесных Стран, присутствие которого в зале объяснялось лишь родовитостью или влиятельностью клана.

— Государыня, зачем здесь этот… человек? — слова его повисли в воздухе, как небрежно прибитая табличка на кривом гвозде.

При всей нелепости вопроса, выразившего недоумение изрядной части зала по поводу присутствия на коронационном приеме потрепанного трансальтинца, каким я выглядел, оставить его без ответа было нельзя. На мое счастье, та, к кому он был обращен, милостиво передоверила мне право ответить на него.

— Что скажешь, гость? — голос, столь же незнакомый, как новый облик, прозвучал с высоты переносного трона, меняя форму вопроса. — Почему ты здесь, за какие заслуги?

Теперь объяснить свое наличие среди кичащихся родом и богатством гномов оказалось куда легче.

— Четыре ступени, четыре шага ведут к трону… — завел я речь издалека, быстро сосчитав число уровней возвышения под означенным сиденьем. Судя по изумленному шуму в зале и внимательному взгляду зеркально-черных линз конунгин-унд-фарерин Подгорья, начало было выбрано верное. Оставалось столь же правильно продолжить…

— Первый утверждает твой род.

Для кого ни родит женщина ребенка — для мужчины, чтобы показать ему свою любовь и оценить высшим в его жизни образом, для себя, чтобы позабавиться и скрасить одиночество, или для других, чтобы иметь повод потешить гордость — все едино. На самом деле это дань роду, древнее право и обязанность продолжить течение тоненькой струйки своей крови из прошлого в будущее.

Кронфрау молча кивнула на мою краткую фразу — совсем так же, как прежде немо отвечала согласием на первый вопрос матери.

— Второй — тебя саму.

Первый мужчина для женщины важен, как никто прежде. Потом уже его затмят последующие, включая того, с кем она свяжет судьбу надолго, а то и навсегда. А дети отодвинут на второй план уже любого — мужа, любовника, даже их собственного отца. Но женщиной девочку делает тот, кому она решится подарить сокровище, которое сама еще в себе не нашла.

— Третий — твое право на власть.

Между властью и ее обладателем не должно стоять никаких преград. И не дело властвующего убирать их с дороги собственноручно. А способность переступить через личное ради исполнения этих двух правил и есть главный критерий пригодности к власти.

Конечно, этот шаг я облегчил ей до невозможности… если все было именно так, как мне представляется.

— Четвертый — отсекает прошлое.

Тяжко, трудно отсекает. Дрожит в руке бергбейль. Не быть тебе больше любимой дочерью, как не быть уже нелюбимой сестрой. Только королевой, богоравной в своих деяниях восьми эльфийским ликам Дня и Ночи.

Последние мои слова снова упали в абсолютную тишину. Гномы то ли поняли, что все идет как-то странно, то ли наоборот, я угодил в какой-то их канон так, что и сказать-то больше нечего.

— Ты так-таки и не читал наших священных книг? — недоверчиво прищурилась на своем троне кронфрау.

— Нет, — отчего-то было невозможно не улыбнуться этому вопросу из преждней жизни. — Я только был свидетелем твоих шагов. Всех. И раз за разом вставал ступенью тебе под ноги… кроме последнего. Этот шаг ты сделала в одиночку, потому что в нем тебе не могло быть помощи.

Величественная гномь на древнем, как сами горы, престоле задумалась. Финальную фразу о том, что убирать свидетелей как-то не по-королевски, я вовремя проглотил. Потому что это как раз очень даже по-королевски. И без того со своим пафосом я уже наболтал на пару смертей, которым не бывать, миновать бы теперь одну-единственную!

Впрочем, у свежевоцарившейся конунгин-унд-фарерин Безнебесных стран еще не успела выветриться благодарность или добрая память о недавно проведенных вместе днях, таких недолгих и стремительно отдаляющихся. Выпрямившись во весь свой невеликий рост, которому даже трон с постаментом не слишком добавили значительности, она торжественно возгласила:

— Сказанное услышано и неоспоримо!

— Неоспоримо!!! — нестройным хором отозвался весь зал, словно каменная осыпь сошла со склона где-то наверху, вне бесконечного лабиринта необъятных пещер Подгорья. На этом ритуал, который мне удалось соблюсти непонятным для себя самого образом, мог бы и закончиться, однако королева гномов продолжила тронную речь.

— По службе тебе и награда, гость! Ты унесешь с собой самое ценное, Джек Пойнтер по прозванию Собачий Глаз, Властитель ау Стийорр, ау Хройх, уарс Фусс на шести реликвиях, Огр-Протектор и Султан Хисаха, мир с вами обоими, — кронфрау Подгорья с лету перечислила все мои титулы, по гномской привычке даже не запыхавшись. — Ты унесешь свое тело, разум и душу в полной сохранности! Ты, один из Тринадцати, правящих городами Изгнанных!!!

Зал ахнул уже бессловесно, признавая трофей своей повелительницы в моем лице наивысшим со времен Войны Сил и последующего бегства эльфов из Нагорья. А я, мимолетно порадовавшись обещанию сохранности, все же усомнился в ее полноте. Нет, подданные сдержат слово своей властительницы, так что за тело и разум беспокоиться незачем. А вот душа… Можно было бы ручаться за ее безопасность, если б не знания о том, что обычно угрожает дущевному здоровью эльфийского властителя. Пусть я рожден повторно лишь в Мече, от некоторых из этих бедствий лучше не зарекаться, будучи и вот таким не вполне пойми кем…

Слишком многое произошло с тех пор, как мой флайбот прибило ветром к склонам Альтийских гор. Слишком многое из происходящего с каждым шагом целиком и полностью переворачивало устоявшееся было представление о мире. Сегодняшняя перемена обстоятельств рисковала стать не последней в череде перевертышей, угрожая окончательно разрушить хрупкую грань душевного здоровья.

Под эти мои размышления кронфрау успела усесться обратно на свой частично механизированный трон, едва успев скользнуть под закрывающиеся стальные сектора тента. Шестеро охраннииков споро уволокли свою ношу туда же, откуда принесли, прочие гости степенно потекли к выходу на другом конце зала. А я так и стоял столбом у тронного возвышения под присмотром Грухпамра, пока гномскому генералу не надоело переминаться с ноги на ногу при замершем словно истукан кронконсорте своей повелительницы.

— Ярая Горка тоже твоих рук дело? — глухо спросил он.

— Моих, — с трудом выйдя из остолбенения, я почти с благодарностью глянул на подгорного вояку.

Тот только крякнул и со всей силы врезал кулаком одной руки по ладони другой, не имея права не то что воздать мне по заслугам, а даже высказать свое мнение о них. Может, мне почудилось, но вдалеке, за коваными створками парадного входа в зал, от этого жеста десяток магически связанных с перчатками охранников подпрыгнули на местах и кучей повалились друг на друга. Однако иных последствий краткий срыв генерала не имел — по пути к месту моего почетного заключения он молчал так же внешне безучастно, как и до того.

После вчерашнего отхода ко сну я не верил в возможность еще более стремительного, но по завершении сегодняшних мытарств, похоже, заснул, даже не успев сесть на койку «генеральской» гауптвахты, прямо под звон ключей, запирающих стальную дверь.

С момента воцарения Тнирг явно стало новой подгорной традицией будить меня в самый неподходящий момент. Однако по сравнению с прошлой генеральской побудкой сегодняшняя отличалась каким-то редкостно беспорядочным шумом. Кто-то, бесцеремонно вломившись в место моего почетного заключения, нарезал круги по помещению, натыкаясь на все выступающие углы, и жизнерадостно орал:

— Эй, назема, проснись! Сестра приказала тебя домой отправить. Так я лично, цени!

— Ценю, ценю… — пробурчал я, кое-как проирая глаза.

Спрашивать, какая такая сестра, не требовалось — утренний гость изрядно походил обликом на Тнирг, какой она была до коронации. Да и вел себя именно так, как полагается парню симвотипа Молот, который у них был один на двоих, как случается у разнополых близнецов. То есть громогласно и безостановочно болтал, не обращая внимания на то, слушает ли его собеседник.

Именно отсутствие этого словесного поноса и насторожило меня при знакомстве с подгорной принцессой, которую я поначалу принял за мальчишку. Тогда молчаливость «инсургента» удалось списать на шок изгнания и суровость походного быта, а потом ошибка раскрылась — женщины этого симвотипа обычно куда молчаливее мужчин.

— Зовут-то тебя как? — постарался я сбить восторженный напор брата кронфрау, шнуруя ботинки.

— Миххан! — радостно представился гном, которого подгорное устройство не снабдило столь же громким титулом, как сестру. — А как тебя звать, я уже знаю.

И на том спасибо — то ли самой повелительнице Безнебесных Стран, то ли ее суровым подчиненным. После того, каким именно образом прозвучали на вчерашнем коронационном приеме мое имя и титулы, их и вспоминать-то стало противно, не то что выговорить. Без всякого стеснения я удрал от нового знакомца в отхожее место, а затем в ванную, не обращая внимания на то, что тот продолжает что-то бубнить за стальной дверцей.

Умывание меня порядком взбодрило и примирило с ранней побудкой, так что выйти наружу удалось в куда более миролюбивом настроении. Впрочем, подгорный обитатель даже не заметил перемены в отношении к себе, столь же жизнерадостно восприняв разрешение вести куда надо.

На выходе к нам нечувствительно пристроилась пара гебирсвахманов Алмазной Руки. Были ли это уже знакомые Хитц и Витц, или какие-нибудь другие Фитц и Дитц или вовсе Митц и Зитц, различить не удалось. Да и не важно было в присутствии члена королевской семьи, способного заглушить и заслонить собой все вокруг. Не дойдя до места назначения, я уже знал, что направляемся мы прямо в его личную мастерскую, куда еще вчера был доставлен мой флайбот.

Если честно, оперативность транспортировки моего отнюдь не маленького воздушного судна по глубинным трактам Подгорья потрясала не меньше, чем вид помещения, которого мы достигли за полчаса ходьбы неспешным шагом. Размерами эта мастерская могла сравниться с некоторыми залами замка Стийорр, однако ни один из них никогда не был забит таким количеством механизмов и инструментов, даже до моей «капитальной уборки».

Отсутствие пути во власть царская семья компенсировала сыну исполинской детской с заводными игрушками, которыми тот мог забавляться всю жизнь напролет. И он явно использовал эту возможность на все сто, освоив приемы подгорного мастерства от простых молота с наковальней до станков с кадавроприводом и управлением от просечной ленты. Примером столь умелой и нетривиальной работы с семью металлами и пятью стихиями теперь служило мое любимое транспортное средство.

В кормовом рундуке флайбота, пустовавшем и лишившемся крышки, обосновалась странноватого вида штуковина ярда в полтора длиной, а в высоту и ширину на фут поменьше. Более всего данный артефакт, явно относящийся к силовой магии, напоминал толстую и короткую колбасу из меди, оплетенную сетью волноводов и управляющих цепей. Сквозь безжалостно проломанное дно рундука к килю и шпангоутам уходили могучие стальные болты крепежа — не вырвешь, не разломав флайбот вдребезги.

— Это еще что за бомба?! — от изумления у меня не получилось иначе обозвать медного уродца.

— Что? Да! Бомба!!! Отлично! — радостно проорал Миххан, уже забравшийся на борт и ковыряющийся в своем творении. — В самую точку, назема!!!

Забеспокоиться всерьез я не успел, потому что гном не менее жизнерадостно продолжил хвастаться своими успехами на фронте извращения анарисской кораблестроительной науки.

— Это наш карманный торнадо! Домчит не хуже того, что тебя сюда занес! Тяговик от горного щита с вихревой накачкой от котла размером с твой старый. Мы их обычно ставим выправлять кровлю. Штатное усилие — тысяча длинных тонн при скорости дюйм в минуту! Ну я-то его перерегулировал всего на полтонны, сняв скоростной ограничитель…

— И сколько даст?! — меня всерьез зацепило любопытство.

— Ну… не знаю, — вопрос поставил гнома в тупикк. — Миль пятьсот в час точно сможет, может, и все шестьсот.

Ничего себе… Скоростные высотные лодки не всегда могут столько выдать. При этом они еще и гладкие, как веретено, ни палубы открытой, ни надстроек. Обычный воздушный корабль вчетверо медленнее, и то лучше не искушать Судьбу, прогуливаясь по нему на полном ходу, даже при поднятом ветроотбое. А уж на такой скорости… меня же сдует, как пушинку!!!

Видно, придется всю дорогу вовсе не казать носа из баковой каютки, а то даже за корму снести не успеет — до того размажет по палубе, как джем по тосту. И управлять по хрустальному шару надо будет одними кончиками ногтей, а то флайбот, не приспособленный к такому бешеному гону, враз закувыркается и хорошо, если совсем не развалится в процессе…

— Как с управлением? — поторопился я уточнить. — Перевел на скоростной режим, потуже?

На мохнатой физиономии мастера отразилось искреннее замешательство с оттенком стыда. Покраснеть всерьез сквозь шерстку у него не получилось бы при всем желании, но клянусь чем угодно — попытка была убедительная, разве что пар не пошел.

— Да не… Это дело тонкое, в нем вы, люди, лучше разбираетесь. Я туда не лазил… — но тут же воодушевился. — Но я лучше сделал!

— Это как же? — я уже не ждал ничего хорошего от этого специалиста по грубым настройкам.

— Да просто, — к гному вернулась его обычная самоуверенность. — Поставил курсовой автомат. Вводишь координаты, и он сам доведет до точки на оптимальном режиме, а там сбросит скорость до нормы.

Ага. Неплохо, конечно, вот только как этот артефакт уживется со штатным кадавром-автопилотом? Как бы эта автоматика совместными усилиями не отправила меня прямиком в жерло горы Дройн, разогнав миль до тысячи в час… То-то Маг-Император будет рад подарочку. Лететь в Тесайр с едва ли не заведомо летальным исходом в мои планы никак не входило — значит, придется всерьез разбираться в том, что старательный до нелепости Миххан наворотил с управляющими цепями. Во избежание.

Разбирались полдня, выстелив синечными полотнищами схем, подшитыми к документации тяговика, оставшиеся верстаки и чуть ли не весь пол мастерской. Ничтоже сумняшеся, гном-механик пририсовывал переделки прямо тут же, поминутно мусоля чернильный карандаш.

А что ему — похоже, Миххан без труда может начертить эти схемы по памяти, в случае, если личный экземпляр придет в полную негодность. Он и так уже изрядно потрачен жирными пятнами от тайрисской копченой колбасы, да и крошки цизальтинского лаваша обильно сыплются при разворачивании каждого листа. А уж пятна трансальтинского светлого пива попадаются не реже колбасных… Заберись в глубины подгорной мастерской хоть одна мышь — конец всей технической документации, сожрет и только усы облизнет. Разве что в ворота после того не пройдет, застрянет. Или вовсе их снесет, по магическому закону подобия напитавшись от съеденных схем мощью горнопроходческого оборудования!

Шутки шутками, но я таки убедился в работоспособности сложносочиненного гибрида эльфийского воздушного судостроения и гномской тяжелой горной энергетики. Все цепи управления верно разведены, фазы всех лун совпадают, и Земля с иной стихией нигде не перепутана. Семь металлов и пять стихий в верном чередовании — крепко срослось, надежно. Без опаски можно доверить свою жизнь. Все путем.

Заодно, кстати, прояснилось и содержимое медной колбасищи. Внутри у тяговика оказался пакет небольшого диаметра из целых шести несущих дисков, вдвое толще, чем обычные, и рассчитанных на более высокие обороты. Стало быть, с намного более точно обработанной поверхностью. Может, в тонкой магии гномы и не особо смыслят, зато в тонкой механике им нет равных. Конечно, осталось, что проверить по мелочи, но это можно сделать и пообедав, а то у меня с утра во рту крошки не было.

— Слушай, у тебя перекусить чего-нибудь найдется? — спросил я Миххана, памятуя о привычке гномов иметь запасы еды прямо на рабочем месте, подтвержденной обилием остатков пищи в чертежах.

— Найдется, как не найтись! — похоже, брат кронфрау по занятости был способен полностью забыть о плотских нуждах и теперь радовался напоминанию о возможности подкрепиться.

Однако полез он не под верстак в поисках жестяной коробки с обедом, а в вытяжной шкаф с подключенным морозометом, откуда для начала выудил металлический бочонок объемом не менее галлона. Тот моментально запотел и «заплакал» крупными каплями, выказывая изрядную степень охлаждения. Следом появились круги колбасы, немногим менее страшные на вид, чем мясопродукты огрской выделки. А вот лаваш к ним оказался спрятан совсем в ином месте — готовые уже лепешки были пристроены под пергаментом на кожухе морозомета, поверх радиатора, отдающего тепло, отнятое у холодящего потока. За время хранения они не высохли из-за стоящей там же плошки с водой и заметно парили при разворачивании обертки. Здесь, в мастерской, даже прием пищи зависел от маготехники, становясь частью сложного ритуала служения механизмам и артефактам. Хорошо хоть кружки оказались самые что ни на есть обычные, толстого фаянса в металлической оковке с ручками и крышками, а то я совсем уже приготовился вкушать пиво из какой-нибудь алхимической посуды вроде колб или реторт.

Нарезать колбасу или хлеб не предполагалось — высокородный гном подал пример, поочередно откусывая огромные куски то от одного, то от другого. Ледяное светлое пиво с непривычки заставляло ломить голову и очень быстро пьянило, несмотря на обильную закуску. После первой кружки я еще удерживался от болтовни, но после второй все-таки заговорил с братом подгорной принцессы, перебиравшим какие-то бумаги сальными от колбасы руками.

— Слушай, Миххан… А каково это — быть некондом? — выговорил я, вполне понимая, как мелко и гаденько прозвучит мой вопрос.

Вопреки ожиданиям, ответ гнома не нес никакого раздражения и злобы, да и других эмоций тоже.

— Мне-то самому неплохо, — бросил он с привнесенным выпивкой благодушием, не отрываясь от своих занятий. — С чертежами и железом интереснее, чем с девчонками, все сходу понятно…

Ну да, при должном уровне знаний попасть впросак с маготехнической задачей не в пример труднее, чем с житейской. Потому как маготехнику даже тут, под горой, хоть как да преподают, а вот отношениям с противоположным полом специально не учит ни одна раса в мире. Тут всякому надобно доходить своим умом, точнее, сметкой да задором — ум для этой цели не особо годен… И не все в результате достигают цели. Может, специально так и задумано, чтобы отсеять лишних, негодных к продолжению рода? Заумников или безвольных распустех, слишком злых и упертых или занятых самолюбованием выше всякого предела…

— Вот девчонкам со мной куда хуже, — прервались мои домыслы следующими словами гнома. — Я же все-таки царского рода и не урод… И на меня охотницы нашлись себе на горе. То есть под Горой…

— Это как же? — рассмотреть ситуацию с такой стороны мне в голову не приходило. — В смысле — на какое горе?

— Так плохо им от некондов, тошно. Которые нормальные на голову, тех просто отвращение давит хуже пещерной жабы. Такое не скроешь, как не старайся… А которые хотя бы немного с прибабахом, у тех совсем крепь сносит. Одна за отца своего принимать стала, другая вообще договорилась до того, что меня от сестры отличить нельзя. А она, значит, не эльфь, чтобы с женщинами! — от изумления девичьими вывертами Миххан аж пожал плечами, не выпуская из рук очередного чертежа. Водопад крошек и колбасная шкурка, выпавшие из складок документа, подчеркнули всю нелепость ситуации.

Да уж… Не знаю, как насчет чьего-то там папаши — все гномы мужского пола лицом и повадкой смахивают на плюшевых медвежат разной степени дикости и ухоженности. Но спутать неряшливого увальня с Тнирг я бы никак не смог, даже при том, что у них один и тот же симвотип, Стало быть, искаженное сознание женщин переплавляло неприятие, не допускаемое в него, в самый страшный из страхов — кому в инцест, кому в однополую любовь, лишь бы избавить их от неподобающего партнера…

Пережить такое откровение на относительно трезвую голову оказалось совсем невозможно, поэтому мы с гномом, не сговариваясь, снова наполнили кружки.

Не знаю, сколько времени прошло с момента, когда мы с братом ныне воцарившейся кронфрау отрубились прямо у верстака, в равной степени заваленного чертежами и заставленного пивными бочонками. Последнее, что помнилось — рассуждения вконец упившегося Миххана о возможности достичь небесных тел на воздушной лодке вроде моей переделанной, только со средствами поддержания жизни при абсолютном холоде, отсутствии воды и воздуха. Я же не мог взять в ум, зачем бы могло понадобиться такое, кроме удовлетворения пустого любопытства и демонстрации эпической удали пополам с дурью пуще эльфийских богов. Разве для того, чтобы и на этих зримых воплощениях алхимических аллегорий нарыть шахт и тоннелей со всей гномской основательностью…

Видимо, мой конвой, он же почетный караул, обнаружив итог наших царственных посиделок, попросту растащил по спальным покоям непутевых брата и кронконсорта властительницы Безнебесных Стран. Во всяком случае, я пришел в себя все в тех же апартаментах, совмещенных с казематом, от того, что все тот же Зегезойл Грухпамр почтительно тряс меня за плечо. Пришлолсь просыпаться, не дожидаясь, пока он перейдет к столь же уважительному встряхиванию за шиворот или пуще того, совершенно дипломатичным пинкам. За отсутствием Хитца, Витца и Нитца гномскому генералу приходилось самому проявлять положенную по ситуации грубоватость и самому же ее сдерживать, и последняя часть задачи получалась у него с особенным трудом.

Мне же оказалось не менее трудно спросонья не лягаться, не демониться и не отмахиваться вслепую чем под руку попадется. Срок, отведенный на то, чтобы выспаться, оказался неприлично краток, и если бы под горой можно было определять время суток, я бы решил, что поднят на рассвете. Хорошо еще, что похмелья при этом не наблюдалось — хотя бы эту эльфийскую способность к самоисцелению, я похоже, сумел развить за годы, прошедшие после исцеления Мечом Повторной Жизни.

Приведя себя в порядок, я последовал за Грухпамром в окружении пятерки его подчиненных по уже знакомому маршруту. Издалека заметный Миххан поджидал меня у ворот своей мастерской, разве что не подпрыгивая на месте — по крайней мере, расхаживал из стороны в сторону, за неимением аудитории бубня что-то себе под нос. Наконец дождавшись слушателя в моем лице, гном таки подскочил в воздух и начал тараторить, еще не опустившись обратно на пол тоннеля:

— Привет, назема! Пора отправляться, сейчас над горами самая тихая погода. На старте флайбот не сшибет ветром, пока он не разогнался… А то курсовой автомат имеет предел поправки, за которым отклонение не выправить.

Получив объяснение, столь ранняя побудка не стала более терпимой, поэтому пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы снова выслушать инструкции, затверженные еще вчера. В саму мастерскую мы так и не зашли, а отправились следом за донельзя взбудораженным гномом к подъемнику наподобие шахтного.

Клеть оказалась достаточно просторной, чтобы вместить всех нас без толкотни. Более того, показалось, что охрана с генералом и брат Тнирг подчеркнуто держат дистанцию, будто я уже не принадлежу миру Подгорья. Только это и заставило меня наконец поверить, что я вот-вот отправлюсь домой, к своему семейству, столь несвоевременно покинутому на грани важнейших событий. Однако настроиться на нужный лад все равно оказалось трудновато, слишком уж въелись в меня местные дела, надежды и беды.

Остановки подъемника, даже при немалой его скорости, пришлось ждать долго, так что времени на передумывание всего этого мне хватило с избытком. Вышел на ней только Миххан, напоследок еще раз протараторив инструкцию по запуску, уже толком не глядя на меня. Похоже, он весь уже был в процессе управления пуском, который для безопасности или удобства осуществлялся издали, из-под земли. Далее клеть пошла намного медленнее и остановилась, одолев всего-то высоту этажей пяти.

— Тебе туда, — Грухпамр махнул серой перчаткой в стальных бликах и алмазных искрах вдоль коридора, освещенного не привычными полосами мха, а почти позабытым дневным светом, робко пробивающимся из-за поворота.

Стоило мне шагнуть на щебень с почти незаметно покачивающегося настила подъемника, как дверца за мной с лязгом закрылась, и клеть отправилась вниз со всей возможной поспешностью. Очевидно, у гномского генерала не нашлось лишней минуты для прощания после того, как на коронационном приеме раскрылись сначала мои имя и звание, а потом, пуще того, роль в последних событиях.

Пара дюжин шагов до поворота и далее, к выходу, подтвердили полное отсутствие комитета по проводам заодно с духовым оркестром. А я, можно сказать, так надеялся…

Глаза не сразу привыкли даже к не слишком яркому утреннему освещению, так что осмотреться толком удалось лишь спустя пару минут. Но после того, как свет перестал резать глаза и удалось поднять взгляд от носков собственных ботинок, увиденное заставило меня аж присвистнуть. Шахта подъемника выходила, почитай, к самой вершине наивысшей точки Альтийских гор — Пика Феникса, по сравнению с огрскими хребтами не столь уж высокого и вовсе бесснежного. Глухая тайга одевала его почти до самого верха, оставляя на виду только острый зуб голой скалы.

Вот из-под нее-то, на площадку в полсотни футов, и выкатили за ночь мой преображенный флайбот на тележке, кое-как переделанной из шахтной вагонетки. Передняя стенка ее кузова на стальных катках была подпилена в меньшей степени, чем задняя, отчего нос воздушного корабля оказался задран вверх, на четверть отвеса к горизонту, в совсем низкое сегодня небо с редкими разрывами почти сплошного полотна облаков. К горизонту прорехи становились все реже, а у самого края небес и вовсе сливались воедино с дымкой, затягивающей землю.

Не сравнить с противоположной стороной, залитой солнцем, бьющим снизу, из-за гор, в рваные края туч. Одна мгла и неизвестность впереди, там, куда мне предстояло нынче отправиться…

На мгновение стало понятно нежелание охраны выбираться из уюта подземелий в утреннюю зябкую хмарь. Дело вполне могло быть не в тысячелетней выдержки неприязни Любимых детей Матери к народу былых любимцев Отца, изменивших обоим Породителям, и не в том уроне, который лично я нанес подгорному хозяйству и жителям в попытке обеспечить законную смену власти. Толпы провожатых меня лишило всего лишь неприятие гномами открытого пространства, вызвавшее к жизни иносказание смерти как покидание привычных пещер.

Впрочем, один свидетель моего грядущего отлета таки сыскался — чтобы составить мне компанию напоследок, из тоннеля подъемника неуклюже вывалился почтовый крот. Зверек жалобно верещал, слепо тычась носом во все стороны, смешно загребал лапами по ровной каменной площадке, но упорно продолжал ползти ко мне. Видно, был послан с важной вестью, раз преодолел исконную для всех подгорных жителей неприязнь к открытому пространству. Здесь-то вокруг ни одной стены, чтобы послать звонкое эхо сонару в его лобных пазухах. И лишь один источник мягких, глухих отголосков живого — я-многогрешный… Жестянка с посланием волочилась за ним, подпрыгивая на усеивающем площадку щебне.

Отчего-то было невыносимо смотреть на усилия зверька, и я шагнул ему навстречу. Взял в руку налитую щетинистую тушку — осторожно, чтобы не свести излишне близкого знакомства с бритвенно-острыми когтями. Отцепил почтовую капсулу от стального колечка, пронзившего самое основание хвоста. Столь же внезапно переменив настрой, брезгливо отбросил крота — тот только взвизгнул, прокатившись по твердому камню. Жадно открутил крышку жестянки в поисках весточки…

Какое там. Ни следа, ни бумажки завалящей. Хотя пустым футляр тоже не был. Ну-ка, что это такое?

Из встряхиваемой жестянки на ладонь выпала прозрачная склянка. Мой жук-фонарник.

Вот оно как… Все-таки последний привет от подгорной принцессы, ставшей нынче всевластной королевой. Не слово — не все скажешь словами, да и нет особых слов для того, что натворили мы с ней на пару от кажущейся или реальной безысходности. Но верный знак, что память о проведенных вместе днях не изгладится попусту, не затмится толкованиями государственных интересов.

Навсегда в ней останутся не безумный Властитель зловещих эльфов и безжалостная Кронфрау мрачных гномов, а городской парень, заброшенный Судьбой демоны знают куда, и забавная девчонка, оторванная от родных и друзей той же безучастной волей. Все лучше, чем страхолюды, которым лишь бы блюсти политические интересы да резать конкурентов…

Вот с таким настроением уже можно отправляться в дорогу. Хотя бы сам от себя удачу не отпугну!

Не глядя более назад, я вскарабкался на борт своего флайбота, изувеченного гномским мастерством почти до неузнаваемости. Забрался в кубрик, задраился и решительно рванул пусковой рычаг тяговика. Завыли, раскручиваясь, ходовые диски, мелко завибрировал сначала кожух артефакта и подведенные к нему силовые цепи, затем набор корпуса, а затем и каждая его частичка. Все, что имелось на борту, включая мои зубы, мелко затряслось и заскребло друг о друга.

Досчитать до демоновой дюжины, как наказывал Миххан, в таких условиях было нереально, поэтому я выжал сектор тяги и одновременно дернул тягу тормозов тележки не в положенное время, а просто тогда, когда зуд во всем теле стал непереносимым. Тряхануло, замотало, беспорядочно затрясло на вроде незначительных неровностях, вжало все тело в мягкий диванчик прогулочной модели — даже не представлял, что в нем столько пружин и каких-то острых комков!

А потом площадка кончилась, и флайбот ворвался в родную для себя стихию.

Я невольно глянул в штурманский шар, настроенный при взлете на круговой обзор. Пик Каменной Птицы стремительно проваливался куда-то вглубь, а прямо подо мной, кувыркаясь, стремительно отставала стартовая тележка. Еще оборот, другой, пол-оборота… Переиначенная на несвойственный ей манер, вагонетка провернулась последний раз, сверкнув отполированными о рельсы ободами катков, и разлетелась вдребезги, с маху врезавшись в какую-то скалу. Только искры полетели сквозь какую-то дымку, плотнее и плотнее застилавшую все вокруг.

На дюжину секунд иллюминаторы заволокла сплошная мутная мгла, а затем флайбот вырвался из нее и стремительно понесся вверх над лохматым серым ковром. Никогда не видел, чтобы облака при взлете уходили вниз так быстро. Этак меня может затянуть и в маловоздушные высоты, где кружится голова и ломит уши от разреженного, неверного воздуха. Чай, у меня не высотная лодка с бортовым трансмутатором, чтобы поддерживать дыхание экипажа, а простой спортивный флайбот…

Курсовой автомат защелкал суставами, дробно пройдясь когтями по активным точкам шара, и полет потихоньку стал переходить в горизонтальный. Световые пятна от иллюминаторов бодро побежали по стенам кубрика и палубе, то и дело ударяя по глазам острыми бликами. Разгон при этом не прекратился, и хотя вой дисков истончился до полного беззвучия, тише при этом не стало. От напора гномского тяговика воздух ревел, рассекаемый раскалившимся чуть не докрасна отбойником, и на все голоса свистел по многочисленным щелям.

Может, мне показалось, но с бака то и дело срывались щепочки, стремительно уносящиеся назад, за корму. Если это действительно так, то я имею шанс долететь до цели на голом киле, лишь с ломом отбойника спереди и тяговым диск-пакетом сзади, которые прикручены на совесть, по-гномски. И очень хорошо, если при этом сохраню собственную шкуру…

Стекла иллюминаторов неотступно дребезжали в изрядно расшатанных рамах. Если бы не шахтерские очки, я так и летел бы зажмурившись до самого дома, по старой еще памяти неотвязному страху за глаза. Но и то поминутно вздрагивал, ожидая, что прочные стеклотрехслойки на измененной смоле вот-вот лопнут. Что с того, что бурю они выдержали с примерной стойкостью? Буря бурей, стихийное бедствие естественного свойства. В ней нет особо злобного упорства разумного творения. А вот насчет подгорной выделки бустера — не знаю, не знаю…Одно хорошо — такими темпами дома я буду не спустя сутки, как по дороге сюда, а немногим за полдень.

Судя по очередному припадку активности автомата, флайбот окончательно лег на курс, рассчитанный Михханом. Вой постепенно стихал, вибрация тоже стала потихоньку успокаиваться, словно гигантскому дракодаву надоело трясти свою добычу. Может, я просто привык, но остатки мелкой дрожи и шум воздуха уже не казались столь досадными. Видно, совсем огномился… До такой степени, что даже задремал на диванчике, вновь отмякшем после стартовой перегрузки. Ранний подьем к отлету по фронтовой привычке заставил меня добирать сон, где получится…

Проснуться довелось от того, что начавшееся торможение сбросило меня на палубу. Привязные ремни я перевел на сбрую для тесака еще в первый же день в Подгорье, так что удержаться на месте не удалось бы даже при наличии желания висеть на них вместо того, чтобы уютно расположиться под облицовкой торпедо. Курсовой автомат стрекотал где-то над головой, барабаня когтями по штурманскому шару, световые пятна от иллюминаторов деловито проделывали обратный путь по палубе и стенам, отмечая все возрастающий угол пикирования.

Момент, когда торможение завершилось, удалось определить не столько по жалобному скрипу всего флайбота, который перестало плющить попеременно то напором встречного потока воздуха, то инерцией, сколько по возможности наконец-то отлепиться от передней стенки кубрика. Похоже, составляющие ее планки отпечатались на моей физиономии и всем теле до последнего заполированного сучка. Оттиснувшиеся на ладонях щели облицовки превратили руки в подобие плотницкого рашпиля.

Освобожденная от власти гномского курсового автомата и силы тяговика того же происхождения, воздушная лодка слегка раскачивалась, будто оказалась не в небе, а на речных волнах. Чтобы убедиться, что полет через пол-континента не занес меня прямиком в воды Анара, пришлось с горем пополам сначала взгромоздиться на четвереньки, а потом и распрямиться, насколько позволяла высота помещения.

Первым же, что я увидел за бликующим в ярком послеполуденном свете иллюминатором, были шпили замка Стийорр. Точность наводки курсового автомата оказалась поразительной — до каменного монолита, на котором возвышалось сие величественное строение, оставалось не больше мили. И это заставляло задуматься о миролюбии гномов, обладавших возможностью отправить по аналогичному адресу и не столь безопасный груз.

Впрочем, устройство, обеспечившее мою доставку домой — вещь штучная, детище самого изощренного мастера-изобретателя всего Подгорья. Если судить по массовому употреблению тамошней магии, с управляющими цепями в гномской маготехнике дело обстоит куда хуже, чем с силовыми. Да и курсовой автомат содержал в себе больше механических, чем магических решений — музыкальная шкатулка с кадавроприводом, да и только, вроде тех музыкадавров, что наяривают в трактирах за целый оркестр.

Увы, даже предельная механическая точность и изощренность не спасали подгорную работу от недостатка тонкого управления магией. Качкой наподобие водной флайбот был обязан как раз тяговику, работавшему на холостом ходу. То, что на высоких оборотах было вибрацией, на низких превращалось в чувствительную болтанку. Это обнаружилось при переводе воздушной лодки обратно на ручное управление и первых попытках сдвинуть ее с места.

К тому же гномская оснастка не прибавила флайботу поворотливости, наоборот, грацию когда-то легкой спортивной посудины теперь можно было сравнить только со слоновьей. Так что все мое внимание на подлете к донжону замка было поглощено маневрированием… то есть стараниями не врезаться со всего маху в этот самый донжон, а промахнувшись — во что-нибудь другое, для компенсации…

Поэтому, наверно, я и не углядел, когда на открытой галерее, к которой обычно причаливали воздушные корабли, появилась одинокая фигурка. А угадать, кто это окажется, и вовсе бы не сумел. Даже если бы мог думать над этим все то время, которое ушло на подтаскивание переделанной летающей лодки к главной башне замка едва ли не на собственном горбу. Так что сама встреча, равно как и кандидатура встречающего, оказалась полной неожиданностью.

Вот уж кого я не думал увидеть на причальном балконе, так это Фроххарта. Еще было бы понятно, если бы я соизволил пожаловать к главным воротам — все-таки в рамках обязанностей дворецкого встречать гостей, ну и хозяев тоже, если те желают вернуться домой со всеми церемониями. С причала же и обратно я, погоняемый Алир, за последние полгода мотался в город чуть не дважды на день. Не навстречаешься.

Да и как он сумел так точно подгадать, если я всяко не предупреждал о своем прибытии? Просить у гномов еще и раковину дальней связи, чтобы известить домашних, у меня как-то язык не повернулся. Решил, что быстрее вернусь сам со всеми объяснениями…

Как всегда подтянутый и серьезный, в строгой сюртучной тройке, халфлинг оглядел меня с ног до головы так укоризненно, как умел лишь он один. Ему-то простительно ходить необутым — мохноногость предполагает, а вот мой вид сейчас возмутит кого угодно, не то что известного аккуратиста Андеркастлса…

Сам знаю, что пугала на местных полях будут поопрятнее. На меня бы сейчас не польстился ни один фермер, ни порядочный халфлингской крови, ни самый забубенный человеческой. Таскать соломенное чучело по камням, валять в известке, коптить, а напоследок выбрить ему альтийский гребень — на такое не пойдет ни один рачительный хозяин. Легче уж сразу выбросить, или сунуть в топку от лишнего позора.

— Позволите поздравить с прибавлением семейства, хай-сэр? — наконец произнес дворецкий. И как мне кажется, это было совсем не то, что ему хотелось бы сказать.

— Спасибо, Фроххарт! — благодарность моя распространялась и на то, что тянуть паузу дальше он не стал, хотя имел полное право. — А кто…

— Все, хай-сэр! — терпение все-таки изменило халфлингу, но он тут же поправился, возвращаясь к привычной точности. — То есть обе хай-леди.

Ага, а то я уже засомневался — Алир-то с чего бы? Да и дракоту как-то не по чину. не говоря о самом Фроххарте…

Тут меня наконец догнал смысл услышанной новости. Вот ведь… Вроде знал, готовился, переживал… а как стало реальностью — накатило, словно кто надел мне на голову храмовый колокол и со всей дури врезал по нему бревном. Или будто я сам и есть тот колокол. Звон в ушах и легкое покачивание. Радостный вопль во всю глотку, только внутри: «Вот вам! Вот вам всем!!! Я есть! Я теперь на самом деле есть и буду дальше!!! Мы теперь будем, Пойнтеры…»

Подхватив халфлинга под мышки, я крепко прижал его к себе, а затем в какой-то бешеной джиге прокрутился с ним на вытянутых руках по всему балкону. Чудом остановился у самого края, так что мохнатые ступни почтенного Андеркастлса оказались над тысячефутовой пропастью.

— Хай-леди Келла привела из-за Первой Завесы сына, наследника ау Йрийорр, крепкого духа янгмастеру, а хай-леди Хирра — двух дочерей в ваш майорат, здоровья обеим янгледи… — продолжал дворецкий скрупулезное перечисление даже на весу.

К этому моменту меня чуть отпустило, и я поставил Фроххарта на твердую опору уже на безопасном расстоянии от края. Тот лишь одернул сюртук и жилетку, будто не случилось ничего особенного, и занялся несуществующими пылинками на лацканах. Хотя после моих изрядно пыльных объятий у него действительно мог появиться повод временно предоставить хозяина самому себе.

Значит, все-таки трое, как и ожидалось. Долгоживущий сын, которому суждено принять наследство многопрадеда, не дожившего до его появления, и две дочери моей, человеческой крови. Что ж, зато у них будет такая жизнь, что эльфийским принцессам останется только позавидовать… И у всех их потомков тоже.

От радостных и одновременно печальных мыслей меня отвлек все тот же заботливый слуга дома.

— Изволите отдохнуть с дороги? Купальни вечернего сектора сейчас очень удобно освещены…

Ну уж нет. Если суждено нести повинную голову, не слишком обросшую после подгорного бритья, на суд оставленных в столь важный момент жен, то лучше сразу, таким, как есть, а не чистеньким и отдохнувшим. Хоть какое оправдание — не прохлаждался невесть где, а пребывал в трудах и опасностях. При всей сомнительности результата, укладывающегося в одно-единственное признание, которого мне не миновать…

— Нет. Проводи в покои хай-леди, — требовательно оборвал я дворецкого.

— Которой именно? — уточнил Фроххарт, и тут же дополнил, впервые на моей памяти переча хозяину, пусть и весьма корректной форме. — Позвольте заметить, хай-сэр, в вашем виде посещение детских непозволительно.

Соглашаясь, я лишь резко кивнул.

— Проводи меня и пригласи всех хай-леди в покои, удобные для разговора.

— Пожалуйте за мной, хай-сэр, — судя по результату, моя формулировка его удовлетворила.

Я последовал за дворецким, крепко вставшим на стражу порядков дома, изменившихся за мое отсутствие. Еще бы им не измениться. Хоть на порог пустили после всего, и на том огромное спасибо. Сам виноват, меньше надо было шляться невесть где, у гномов под горой!

Поймав себя на том, что в моем отношении расхожая нецензурщина оказалась дословной, я усмехнулся. Теперь и не поругаешься по-прежнему, слишком многое из арсенала крепких выражений стало описанием моих конкретных жизненных ситуаций. Как бы теперь еще изложить женам все случившееся, чтобы не показалось пустой бранью…

Кнечно, эльфи не ревнивы. То есть абсолютно. Судьба в равной степени обделила их ревностью и стыдливостью — видимо, в порядке сохранения равновесия с остальными достоинствами. По случаю с Пемси я это намертво запомнил.

Но все равно в виду предстоящего разговора я чувствовал себя как-то неуютно. Все-таки эльфийские клятвы — не шутка, от которой легко отмахнуться и пойти дальше. К последствиям нарушения оных надо приготовиться серьезно и по возможности вместе. К примеру, чтобы сохранивший верность не стал инструментом воздаяния нарушившему… Или хуже того — наоборот. Вот этого я уж точно не вынесу, если за мои прилетит эльфочкам! Хотя бы даже одной Хирре, ведь Низкие Клятвы двух других по определению не предполагают супружеской верности.

А по какому ведомству проходит мое обручение с подгорной принцессой, и вовсе не понятно. Приравнивается ли клеймение острием когтя Каменной Птицы к Низкой Клятве? Или гномский ритуал эльфийскому не замена? Хотя Первоптица — породительница всех шести разумных рас, и по определению не может быть совсем уж чужда любой из них!

Ладно, скоро выясним у той стороны, что не только непосредственно заинтересована, но и уж всяко более подкована магически. На хорошее образование род Стийорр никогда не скупился, проклятия там, не проклятия или попросту Волчья Жажда. Надо будет постараться не прерывать эту традицию…

Настроившись на такой лад, готовиться к разговору было куда осмысленнее. Доведя меня до места встречи, дворецкий деликатно исчез, чтобы пригласить моих жен, и тем самым предоставил мне хоть немного времени на то, чтобы освоиться на территории грядущего разбирательства.

Покои, подходящие для серьезного разговора по мнению обстоятельного халфлинга, принадлежали покойному отцу Хирры, что было бы мрачновато, если бы не оказалось столь рационально — они были недалеко от общей детской, устроенной в утреннем секторе под плюшевым крылышком Алир. Явно старшие жены ходят отдыхать и отсыпаться в свои апартаменты, пока младшая воркует над колыбелями чудо-наседкой. Так и вижу, как она проделывает это к своему нескрываемому удовольствию, в принципе не подпуская к сводным детям иных мамок-нянек… Да и откуда тем взяться в замке, отсутствие слуг в котором из правила стало традицией? Сильнее нее разве что легенда в лице Фроххарта. Ну а над ним, в свою очередь, наверное, властен только миф о сотворении мира, или хотя бы о порождении разумных рас Перводраконом и Первофениксом!

Легок на помине, легендарный первый дворецкий рода вошел в кабинет и объявил:

— Хай-ледиз ау Стийорр к мужу и повелителю!

Да уж, официально выступать в этих двух качествах мне приходится нечасто. Обычно все как-то по-свойски, на короткой ноге. Но сегодня повод обязывает. Не каждый день жены преподносят мужчине первую весть о продолжении его рода. И уж тем более не всякий раз он отвечает на это признанием в супружеской неверности из политических соображений, в придачу информируя о ненароком обретенном вследствие того новом титуле кронконсорта…

Вся двусмысленность предстоящего толком не помещалась у меня в голове, как в силу масштаба, так и по причине отсутствия подобного опыта. До сих пор мои супруги накапливались исключительно законным порядком, по обоюдному соглашению сторон, да и хисахская наложница угодила ко мне в постель с ведома законных жен, скорее даже по их инициативе. Во всяком случае, точно не по моей собственной.

Собственно, именно это и роднило все подобные ситуации с тех пор, как стрела из эльфийского шестиствольника вонзилась в спинку моей тогдашней кровати — полное отсутствие вякого присутствия моей инициативы. Включая последний случай, о котором теперь надо было серьезно поговорить со всеми тремя Инорожденными дивами.

И в этот момент они неподобающе торжественности ситуации стремительно ворвались в зал. Первой влетела моя высокородная, обогнав даже мою древнейшую, по определению более шуструю. Ну а моя светозарная, скорее обеспокоенная необходимостью хоть на миг оторваться от колыбелей, вообще плелась в хвосте всей процессии, поминутно оглядываясь и с тревогой на умильном лице прислушиваясь, не раздастся ли детский плач.

— Наконец-то!!! — с порога заорала Хирра, окончательно сбивая церемонный настрой. — А дать знать о себе пораньше, что, было недосуг?!

— Ага, — мрачно вступила подоспевшая Келла. — Не до того как-то все три недели… Вполне в твоем духе.

— Девочки с ума сходили! — подытожила изложение законных претензий подруг порядком запыхавшаяся Алир. — Надо уметь справляться с ответственностью, а не бегать от нее! Ты теперь отец!!!

Вот и свершилось. Таким, вполне обыденным образом, введен в звание, в сравнении с которым пустая шелуха все титулы от властительского до султанского… Включая кронконсортство, формально обещающее грядущее прибавление числа моих потомков далеко-далеко, в краях, от которых не сказка — крепкое словцо осталось в памяти Инорожденных…

Правда, в этот момент в столь отдаленную перспективу не слишком верилось, при всей ее серьезности. Ее заслоняли собой насущные проблемы, и в первую очередь необходимость внятно, связно и понятно объяснить свое трехнедельное отсутствие.

— Ну… Это… Обошлось же все! — спорю, с более глупым видом я сейчас мог бы только заорать тесайрский гимн, вытянувшись по стойке «смирно».

Дальнейшее изложение цепи событий, которые привели меня на склоны Альтийских гор, звучало не более убедительно. А на моих жен этот рассказ действовал успокаивающе, кажется, лишь потому, что каждым новым словом подтверждал — вот он я, живой, целый и даже без особых проблесков совести. То есть совершенно такой, как всегда, каким и должен быть.

Начиная со встречи с будущей властительницей Безнебесных стран мое повествование сделалось несколько более вменяемым. Соответственно, и у присутствующих оно стало вызывать больший интерес. Только Андеркастлс невесть когда деликатно удалился — уж не знаю, заставила его пренебречь любопытством дистанция, сохраняемая в отношении подгорных кузенов, или просто чутье.

Впрочем, жен занимала скорее самая возможность моего бесконфликтного сосуществования с гномами, нежели конкретные последствия из него. А мне уже надоело раз за разом намекать на них все толще и толще, словно заанарский купец, намазывающий хлеб маслом.

Наконец, видя, что околичностями я своих эльфочек не заинтригую, ибо они по определению не ревнивы, я тяжко вздохнул и впрямую ляпнул:

— В общем… потому что Каменная Птица — это уже после… и не считается… можно сказать… что я нарушил Высокую Клятву!

Реакция последовала мгновенная, но совершенно неожиданная.

— И ты из-за этого нас тут мурыжил полчаса?! — скороговоркой выпалила светлоэльфийская дива, всплеснув руками и закатив глаза. — Дети же без присмотра! Одни!!!

Неизвестно, откуда у единственной из моих супруг, которая не обзавелась собственным потомством, вылез материнский инстинкт в таком объеме, но он совершенно затмил ей разумение. Решительно развернувшись, Алир поспешно удалилась, лишь в дверях соизволив бросить:

— Это ваша с Хиррой клятва, с ней и разбирайтесь!!! А меня деточки ждут!

Только бедрами вильнула напоследок, и нет ее, как не было.

Келла тоже недолго разрывалась между любопытством и родительским долгом, то ли напуганная перспективой неподконтрольного общения сводной матери с детьми, то ли убежденная ее аргументом. Не дав мне вытянуть трагическую паузу, она напористо бросила старшей жене: «Потом расскажешь мне, обязательно!» — и удалилась следом за подругой.

Мы с моей высокородной совершенно внезапно остались наедине, равно взволнованные и обескураженные как случившимся, так и необходимостью справляться с ним лишь вдвоем, без посторонней помощи. Теперь, когда любое слово могло либо низвергнуть обоих в пучину ожидания неминуемых бедствий, либо раз и навсегда лишить любых опасений на эту тему…

Кроме того, сейчас беспокойство за дочерей довлело над темной эльфью ничуть не в меньшей степени, чем над древнейшей — забота о сыне. А меня распирала изнутри необходимость довести дело до конца, не оставив ни одной неясности, ни одной лазейки для беды, которую я мог привести в семью.

— Я сделал это, находясь ниже земли и долгие недели не зная дня и ночи! — выпалил я и только тут сообразил, что это формулировка Низкой Клятвы, а я нарушил Высокую. Да и с неделями, пожалуй, погорячился. Хотя под горой дни надо считать, как на войне, один за три…

Впрочем, Хирра не обратила внимания на сию несообразность, зато удивила меня реакцией на признание.

— Сколько именно недель? — почему-то очень встревоженно спросила она. — Постарайся вспомнить!

— Половину недели где-то, если со дня отбытия… — довольно удивленно ответил я. На месте моей высокородной сам я скорее поинтересовался бы, с кем. Или предыдущий рассказ и без того указывал на единственно возможную кандидатуру?

— Тогда ничего, — расслабилась эльфь, — Я тогда еще не родила.

— Это-то здесь причем? — я уже ничего не понимал.

— В части супружеской верности клятва имеет оговорку на случай беременности или импотенции.

— Да?! — боги и демоны, когда ж я уже перестану удивляться? — Вот не подумал бы!

А про себя я решил, что слишком часто беременной Хирре не бывать. Если же случится снова, то я больше не отойду ни на шаг. Во избежание возможных истолкований. Хотя она, как всегда, сама все решит…

Как эльфы, обладая несокрушимым здоровьем, достигают исполнения условий второй половины оговорки Высокой Клятвы, я предпочитал не задумываться. Наверно, снадобья какие-нибудь. Или магия.

Так или иначе, моей высокородной от меня этого не дождаться. Да и прочим женушкам тоже!