Дело происходило в Мексике, где мы с мужем находились в длительной командировке. Время действия — конец восьмидесятых, мне было тридцать три года.

Гуляю в парке с двумя мексиканскими подругами. Лаура как бы между прочим сообщает:

— Сдала анализ Папа-николау, все в порядке, отрицательный.

— Какому папе ты сдаешь анализы? — удивилась я и подумала, что плохо знаю испанский сленг.

Лаура и вторая подруга, Анна-Мария, переглянулись, а потом уставились на меня.

— Наталья, ты хочешь сказать, что никогда не делала Папа-николау?

— Делала? — переспросила я. — Николау? Это Дед Мороз, что ли? Девочки, на дворе июнь месяц. Кстати, в нашем фольклоре Деда Мороза сопровождает внучка, симпатичная девушка в красивом костюме…

Я рассказывала про Снегурочку, но лица моих подруг становились все более хмурыми и тревожными.

— Наталья! — строго сказала Анна-Мария. — Папа-николау — это анализ на рак.

— Может, — с надеждой спросила Лаура, — у ваших гинекологов он по-другому называется?

Родив двоих детей, отечественных гинекологов я, естественно, стороной обойти не могла. И о подобных анализах от них не слышала. Отрицательно помотала головой и робко спросила:

— Рак чего вы имеете в виду?

— Женский! — последовал обобщающий ответ.

Далее мне поведали про двоюродную сестру Лауры, тетушку со стороны первого мужа Анны-Марии, а также еще о десятке женщин, которые благодаря Папа-николау были прооперированы на начальном этапе, остались живы и теперь процветают.

— Все женщины сдают этот анализ! — утверждала Лаура.

— До тридцати лет раз в год, после сорока два раза в год, — уточнила Анна-Мария. — Пожилым после пятидесяти рекомендуют даже чаще.

— Это больно? — пробормотала я.

— Обычный мазок, — успокоили меня подруги.

Благодушное настроение напрочь пропало. Я чувствовала внутри живота противное покалывание, почёсывание — словом, подозрительные симптомы.

— Мы тебя запишем к доктору Пересу, — постановила Лаура. — Это очень-очень внимательный врач.

На «очень-очень внимательный» я тогда не обратила внимания. Решила, что это высокая характеристика профессионализма. Мне хотелось побыстрее сдать судьбоносный анализ-мазок со смешным новогодним названием, удостовериться в отсутствии страшного диагноза и жить как прежде.

Писатель А. М. Горький рекомендовал начинающим литераторам ездить в вагонах третьего класса, чтобы изучать жизнь и человеческие типы. Этот совет можно расширить: тем, кому не хватает сюжетов, полезно полежать некоторое время в больнице. Состояние ваше, естественно, не должно быть предсмертным, боли умеренными, а душа пребывать в режиме ожидания — вы вручили людям в белых халатах самое дорогое — свое здоровье. Посмотрим, как справятся.

Комфортабельные двухместные палаты беллетристам не подходят (равно как и вагоны люкс) — не тот охват действительности, да и контингент сытый и однообразный. Сетуют не на жидкий супчик, а на мелкий жемчуг. Через неделю вы будете знать наизусть биографию соседки, а она, соответственно, вашу. Вы сроднитесь до корешков, а потом неизбежно разочаруетесь друг в друге.

Соседка, по-свойски хихикая, вдруг заявит вашему мужу, которого видит третий раз:

— Как смешно, что вы во сне разговариваете! Увидев его вытянувшееся лицо, она «оправдается»:

— Наташа сама рассказывала, как вы однажды спросонья назвали ее чудом подколодным. А ведь подколодной только змея бывает, правильно?

Но и я, в свою очередь, в долгу не останусь. Движимая исключительно человеколюбием, я поведаю мужу своей соседки о народных способах лечения застарелого геморроя, с которыми познакомилась, редактируя один медицинский сборник.

Вы когда-нибудь видели мужчину, которому нравится, что малознакомая женщина обсуждает его геморрой? Я тоже не видела…

Палаты на десять с лишним коек, этакие военно-полевые плацдармы, — тоже не наш адрес. Попробуй услышать в постоянном вокзальном гуле душевные откровения! Тут бы уследить, чтобы тебя лечили по тому диагнозу, по которому положили. Я не уследила.

Я лежала у двери со сломанной рукой. А со сломанными рёбрами у окна лежала другая Нестерова. Мне сделали рентген руки, а потом еще три раза водили на рентген грудной клетки. Очень просто: заходит сестричка в палату (ту самую, на пятнадцать коек) и зовет:

— Нестерова?

Я поднимаюсь. Меня ведут на рентген, просвечивают рёбра. Наутро во время врачебного обхода той Нестеровой снова назначают рентген… Снова ведут меня…

Словом, только третья пара снимков (фас и профиль) попала в историю болезни другой Нестеровой. На следующий день хорошо, что я услышала, как лечащий врач возмущается, стоя над бедной Нестеровой с рёбрами:

— Вы совершенно здоровы! Никаких переломов! Даже ушибов нет! Все ваши хвори на нервной почве!

— Нет, доктор! — плачет женщина. — Не делали мне рентгенов! Я уже пять дней лежу, а никакого лечения. Ни сесть, ни лечь, ни повернуться, ай, какая боль!

— Консультация психиатра, — продиктовал врач сестре. — И на выписку!

— Минуточку! — заорала я из своего угла и подняла руку в гипсе. — Мне делают рентген грудной клетки ежедневно! Я тоже Нестерова! Проверьте!

Открывают мою историю болезни. Точно: комплекты снимков, идентичные тем, что у больной-здоровой Нестеровой. Я же еще виноватой оказалась, мне попеняли:

— Что же вы молчали? Из-за вас женщина страдает который день!

— Из-за меня?! Я, между прочим, тоже мучаюсь! Что такое у меня на рёбрах обнаружили и никак рассмотреть не могут?

— Да ладно! — сбавил пыл доктор. — Хорошо хоть, не прооперировали вам грудную клетку, правда? — благодушно рассмеялся.

Врачебный юмор, как известно, вызывает у пациентов нервную дрожь.

И всё-таки в писательскую копилку те бесполезные рентгены внесли лепту. Я могла бы написать рассказ о жизни милой сорокалетней женщины, техника-рентгенолога…

Укладывая больных под аппарат, она всех называла «мой хороший» и привычно повторяла, прежде чем скрыться за свинцовой дверью:

— Только дышим, мой хороший! Никаких движений! — Потом появлялась снова, переворачивала тебя, настраивала аппарат и снова: — Только дышим, мой хороший! Никаких движений!

За смену у нее было двадцать-тридцать больных. У некоторых по три проекции плюс повтор снимков, которые не получились. Представляете, сколько раз в жизни, изо дня в день, она произнесла «только дышим…»? Эта фраза въелась в ее подсознание, как улыбка в Мону Лизу. Теперь вообразите, что наша усталая рентгенолог ложится вечером в постель с мужем. Что у нее невольно вырвется? Правильно!

— Только дышим, мой хороший! Никаких движений!

Рассказ не был написан, потому что фантазия отказывалась подсказать остроумный мужской ответ.

Всё началось с письма в редакцию. Нет, до этого еще были разговоры, в которых я активно разоблачала байки про якобы процветающие в наших больницах амурные утехи пациентов. Приходит кто-нибудь из коллег и с квадратными глазами рассказывает, что его родственник лежал со сломанной ключицей в травматологии и нагляделся там! Как к ночи дело, так больные по темным углам загипсованными телами переплетаются!

— Враки! — возмущаюсь я. — Наглые враки!

Доверять мне должны, потому что я, во-первых, отвечаю в редакции за медицинскую тематику и по долгу службы часто бываю в лечебных учреждениях, во-вторых, сама периодически оказываюсь на больничной койке то с кудряво сломанной рукой, то с отвалившимися пальцами по причине разрезанных сухожилий. И не надо мне арапа заправлять!

— Любая травма: перелом, растяжение, ранение — это боль, хорошенькая такая боль, когда искры из глаз и небо в алмазах. Если ты попал в больницу, значит, травма сложная, нужна операция. Тех, что попроще, пользуют в травмпунктах — гипс наложили и до свидания. Итак, тебе очень больно, и до операции и после. И живешь ты от одного обезболивающего укола до другого. Кто на своих ногах и может до туалета добраться, испытывает большие трудности со сниманием трусов ввиду травмированных плеча, ключицы или кисти. Лежачие, с перебитыми ногами, и вовсе отданы на милость сестры или нянечки, у которых судно не допросишься, да и стыдно на первых порах. Какой тут секс, скажите на милость? Думы об этом приятном занятии так же редки в голове травмированных, как попугай в тундре.

— А в психиатрических больницах? — не унимается мой оппонент. — Там физически все здоровенькие.

— Не знаю, — честно отвечаю я, — не лежала. Вот про онкологию могу сказать. У одной моей подруги рак обнаружили.

Стоит произнести слово «рак», как люди в лице меняются и начинают причитать: какое несчастье, какое горе!

— Да нормальное горе, обычное! — осаживаю я. — Подумаешь, рак! Ну, рак! Болезнь как болезнь, отлично излечивается на ранних стадиях. А на поздних и от воспаления легких можно коньки отбросить. Многие люди, оказавшись в онкологической клинике в качестве пациентов или навещая родных, поначалу удивляются: все там нормальные люди, даже улыбаются. А почему им не улыбаться? Тем более, что особенность ракового процесса заключается в том, что больного он не беспокоит, а доктора крайне беспокоит. То есть ситуация противоположная привычной: не мы со своими жалобами достаем врача, а он нас, с виду таких крепеньких, на операционный стол тащит.

— Не отвлекайся, — просят меня. — Итак: твоя подруга, онкология, секс?

— Моя подруга лежала в больнице в ожидании операции. Ожидание затягивалось, потому что в операционном блоке не то трубу какую-то прорвало, не то электричество закоротило. Домой больных не отпускали, чтобы свежесть уже сданных анализов сохранить. Неделя проходит, вторая, операционную ремонтируют. Подруга моя скучает отчаянно, уж книжки не читаются, телевизор не смотрится. Общее состояние, повторяю, почти олимпийское. А в соседней палате точно так томился олимпиец мужского пола. Как-то вечером они разговорились в холле, потом книжками обменялись, потом обсудили прочитанное на прогулке в парке. Словом, всё как по нотам. Мужчина и женщина плюс масса свободного времени.

— А они были семейными?

— Да, но в данном случае это на сюжет не влияет. Итак, понесло их на волне симпатии, закрутило-завертело и вплотную приблизило к любви в конкретно физиологическом проявлении. Но! Аккурат тут операционную и починили.

— Ну и что?

— Ну и всё! Сделали им операции. Затем была реанимация, облучение, химиотерапия — едва ползали, уж не до шашней на стороне. Еще раз повторяю! В больнице больные болеют! Это не дом терпимости! Это дом скорбящих!

Вот так я высоко держала знамя морального облика наших лечебных учреждений, когда пришло то письмо.

— Почитай! — положила мне на стол послание заведующая отделом писем. — Вообще-то по теме на фельетон тянет. У Эдика (это наш фельетонист) хлеб отбираю. Но ты столь пламенно про чистоту госпитальных нравов вещала! Слеза умиления по щеке катилась. А на самом деле? Стыд и позор!

В правом верхнем углу на пол-листа формата А-4 находилась шапка, то есть кому письмо: «Во Всемирную организацию здравоохранения, в Минздрав Российской Федерации, в мэрию г. Москвы, в редакцию газеты…» Ни много ни мало. Ниже следовал текст, уже на всю ширину страницы.

Юля уснула в метро. Это ладно, с кем не бывает. Но каково было пробуждение! В объятиях постороннего мужчины! Во сне она плюхнулась головой на плечо соседа, и теперь незнакомец обнимал ее, удерживая от окончательного падения.

— Извините! — Юля села ровно, повела плечами.

Мужчина убрал руки.

— Всё в порядке! — заверил он.

Юля стыдилась посмотреть в глаза доброму пассажиру. Голос в динамике объявил название станции. Следующая Юдина, но… с другой стороны линии метро — противоположной той, откуда Юля должна была приехать, если бы не уснула.

— Сколько же мы катались?! — смущённо воскликнула она и повернулась к соседу.

Вблизи не рассмотреть его толком. Юля отметила только улыбку — веселую, ребячливую, без нахальства и пошлого заигрывания. «Не считает, что теперь их связывают нерушимые узы, — подумала она. — Уже хорошо».

— Мы доехали до конечной, — ответил мужчина. — Потом состав отогнали в тупик и вернули в начало линии. Пустой темный вагон, огоньки за стеклом, вы дремлете — очень романтично.

Ага, романтично! Чего Юле сейчас не хватало, так это романтики. Сын болен ветрянкой, маме ночью стало плохо, «скорая» увезла ее в больницу, где Юля провела ночь и утро. Муж, который год назад встретил большую новую любовь и ушел «красиво» — «всё вам оставляю», теперь хочет телевизор и холодильник. На работе, в частной музыкальной школе, поговаривают о том, что преподавательница, не вылезающая с больничных, им не нужна. Но о бывшем муже-скупердяе и о работе Юля думала в последнюю очередь. Еще раз извинилась перед попутчиком и двинулась к выходу.

— Можно вас проводить?

Оказывается, товарищ вышел следом за ней и тоже плетётся к эскалатору. Всё-таки рассчитывает на продолжение романтически завязавшегося знакомства!

Юля резко повернулась и строго посмотрела на молодого человека. Он прекрасно понял ее взгляд. Улыбнулся, дурашливо поднял руки — «сдаюсь»:

— Только проводить!

Отказать мужчине с такой улыбкой? Добряку, на груди у которого дрыхла минуту назад? У Юли язык не повернулся.

— Собираюсь сделать покупки, — припугнула она.

— Отлично, я помогу.

Грех не использовать подвернувшуюся мужскую силу, и Юля загрузила его основательно. В магазинах у метро купила в стратегических количествах овощи, фрукты, долгоиграющее молоко, минеральную воду.

— У вас большая семья, Юля? — спросил провожатый.

Она не успела ответить, потому что ручки пластиковых сумок стали от тяжести рваться, апельсины и молочные продукты покатились по земле. Пока всё это собирали и пристраивали, Юля пыталась вспомнить имя молодого человека. Ведь он назвался, но Юля тут же забыла. Точно не Сигизмунд. Сигизмунда она бы запомнила. Но звали его как-то просто, на «а» или «я» оканчивается. Саша, Коля, Петя, Гриша? Хоть убей! Поддерживала беседу, не прибегая к личному обращению.

— Вы, очевидно, гость столицы?

— Неужели так заметно, что я из провинции?

— Не печальтесь, внешне не отличишь. Но москвичи сейчас спешат по делам. А у вас с утра есть время укачивать женщин в метро и таскать им сумки.

— Я действительно приезжий, из Смоленска. Детский врач. Здесь на курсах повышения квалификации. Сегодня последний день, хотел побродить по Москве.

— Мы почти пришли. — Юля мгновенно почувствовала раскаяние за то, что ворует драгоценный досуг у человека. — Я вас долго не задержу, очень вам благодарна.

— Будет вам! — перебил Не-Сигизмунд. — Ведь я вижу, что переживаете. Подумаешь, уснули! Поставьте себя на мое место, разве вы бы оттолкнули усталого человека?

На Юлю столько раз валились пьяные в метро, да и трезвым служить подушкой она не желала.

— Оттолкнула бы, — призналась она. — Без вариантов и раздумий оттолкнула.

— Да! — покачал головой провинциальный доктор. — Я заметил, что москвичи… — Он замялся.

— Какие? — с интересом взглянула на него Юля.

— Деловые, собранные, быстрые в решениях и мнениях, но ваша постоянная спешка напоминает…

— Собачьи бега? — подсказала Юля.

— Верно! Это вы сами сказали! — Он улыбнулся.

Нечестно отдавать подобную улыбку мужчине и без того недурной внешности. Провидение могло бы осчастливить такой улыбкой девушку на выданье или сиротку в детдоме, чтобы скорее усыновили. В крайнем случае, талантливого артиста, дабы мгновенно завоевал безоговорочную симпатию публики. Юля и сама не отказалась бы от такого щедрого подарка: она улыбается, а у людей точно свежий ветерок по душе…

— Значит, вы педиатр. — Юля старательно скрывала эмоции, вызванные его улыбкой. — Сейчас я вам покажу пациента. Ему пять лет от роду, а энергии как в атомном реакторе.

Они вошли в квартиру, Юля поблагодарила и попрощалась с соседкой, которая присматривала за сыном.

— Вот, знакомьтесь. — Она провела гостя в комнату. — Мой наследник Димка!

— Какой Димка! — весело воскликнул гость. — Это же настоящий индеец! Зоркий Глаз! Так и будем его звать.

Зоркий Глаз издал радостный, вполне индейский вопль. Утыканный болячками, закрашенными зелёнкой, он действительно напоминал отродье дикого племени. Хвороба приближалась к концу, и Димка не столько лежал в постели, сколько стоял на голове.

— А тебя как зовут? — скакал он на кровати, напрочь забыв уроки, хорошего тона, предписывающие обращаться к взрослым на «вы».

— Зови меня просто — Чингачгук!

Отлично! Не дядя Вася, Женя; Вова, не Иван Петрович на худой конец, a просто — Чингачгук. Юля надеялась, что мальчику он честное имя назовет.

— Вы тут отройте или заройте топор войны. — Она усмехнулась. — Трубку мира можете выкурить, а я заварю чай.

Юля включила электрический чайник, поставила вариться куриный бульон, принялась чистить картошку, прижимая к уху трубку телефона. Названивала близким и дальним родственникам, подругам. Ей нужно было вернуться в больницу к маме, а Димку оставить не с кем. Зоркий Глаз один в квартире может легко остаться вовсе без глаз, если снова начнет экспериментировать с газовой плитой и электроприборами. Никто не мог помочь. От отчаяния Юля даже позвонила бывшей свекрови. Но ту, понятное дело, «нужно предупреждать заранее, а не в день, когда назначен массаж, бассейн и выставка редких акварелей». У нее акварели, у Юли — больные мама и сын.

Чингачгук (а как его называть?) пришел на кухню и доложил, что в процессе рукопашной борьбы выяснено: ветряная оспа у Зоркого Глаза протекает в пределах нормы, железы не увеличены, ригидность мышц не нарушена.

В благодарность за хорошие вести и предыдущие рыцарские поступки Юля накормила доктора завтраком.

— Юля, — предложил он, — я невольно слышал ваши телефонные переговоры. Давайте, я побуду с Димкой, пока вы навещаете маму?

Незнакомый человек в квартире? Больших ценностей у Юли нет, но есть бесценное сокровище — сын. Оставить Димку с посторонним человеком? С другой стороны — детский врач и вообще добрый самаритянин…

Сомнения легко читались на ее лице, поэтому Чингачгук с улыбкой предложил:

— Хотите, паспорт в залог отдам?

— Ну что вы! — притворно возмутилась Юля.

Хотя паспорт ей бы не помешал — имя узнать. Она вспомнила фильм «Вокзал для двоих». Там у героя забирают паспорт, после чего следует бурный любовный роман. О нет! Ни романов, ни паспортов ей не нужно! Но если конкретно… с этим улыбающимся доктором…

— А как же прогулка по Москве? — спросила она. — И неловко вас обременять.

— Чепуха! — небрежно отмахнулся он. — На Красной площади я уже был, в семилетнем возрасте. Какие указания по уходу за Димкой?

— Главное, следить, чтобы он остался жив и с минимальными травмами, — сдалась Юля. — Еда в холодильнике. Детективы на книжной полке. Вы меня очень выручите!

Из больницы она каждый час звонила домой. Чингачгук отчитывался: Зоркий Глаз лекарство принял, мультфильмы посмотрел, спит. Что приготовить на ужин? Юля благодарила, отнекивалась: не беспокойтесь, отдохните, книжку почитайте.

К счастью, страшный диагноз у мамы не подтвердился. Не инфаркт, а гипертонический криз. Давление ей сбили и обещали скоро выписать.

Дома Юлю ждал ужин, приготовленный Чингачгуком, он же педиатр, он же гость столицы, нянька и сиделка.

— Готовил по кулинарной книге, у вас нашел. Называется запеканка из макарон и фарша. Юля! Вы не поверите, что они пишут! «Макароны отбросить». Куда, спрашивается, отбросить, когда их есть надо? Если скажете, что невкусно, я сяду на пол и буду реветь.

— Объедение! — заверила Юля, сняв пробу.

Димка потребовал питания со всеми вместе на кухне, потому что он «полупостельный».

— Какой-какой? — уставилась на сына Юля.

— Я прописал полупостельный режим, — пояснил доктор.

Два индейца во время веселого ужина обсуждали особенности охоты на мамонтов. «На бизонов», — пыталась поправить Юля. Но ей снисходительно заметили, что на бизонов охотятся всякие простые индейцы, а такие смелые, как Зоркий Глаз и Чингачгук, исключительно на мамонтов.

Юля надеялась, что сын за день выяснит имя доктора. Не тут-то было! Димка величал его исключительно по псевдониму. И что удивительно! Димка имя бабушки по отцу, Изабелла, на сто ладов перевирает. А Чингачгук выговаривает без единой ошибки, от зубов отскакивает!

Сын почти безропотно отправился в ванную чистить зубы, потом смотреть «Спокойной ночи, малыши!» и самостоятельно отходить ко сну. Словом, вёл себя как настоящий смелый индеец.

Чингачгук (других вариантов не выяснено) и Юля пили чай и вели неторопливый разговор о детях, их психологии и болезнях.

В какой-то момент Юля представила, что в ее доме, на этом месте за обеденным столом на кухне будет сидеть этот человек… День за днем, из года в год…

«О большем и мечтать не надо!» — вдруг услышала Юля внутренний голос. Голос принадлежал ей самой, только не нынешней, а как будто повзрослевшей и мудрой, пятидесятилетней.

Юля испугалась, что гость тоже услышал этот голос, чёткий и громкий, без тени сомнения указывающий на очевидную истину. Голос сыграл роль ключика для двери, которую он распахнул, и вырвались на волю планы, мечты, надежды…

— Вы женаты? — не к месту и не по теме спросила Юля, поддавшись секундному помешательству.

— Да, — кивнул он, нахмурившись. — Моя жена прекрасный человек.

Много лет назад на фортепианном конкурсе в музыкальной школе Юля выступила лучше всех. Но первое место отдали другой девочке — «ты, Юля, должна понимать, у нее папа в Министерстве культуры». Почему-то всегда, когда она страстно желает получить приз, возникают «папа-в Министерстве культуры» или «жена-прекрасный человек».

— И дети есть? — притворно бодро спросила Юля.

— Полгода назад родилась дочка.

— Замечательно! — Юля натянуто улыбнулась.

Хотела замаскировать смущение и разочарование, но ей плохо удалось.

Чингачгук не ответил на улыбку. Смотрел на Юлю серьезно и чуть растерянно, веки подрагивали, точно взглядом искал он на Юлином лице точку опоры, надежную и безопасную, но не находил.

Как долго они молча смотрели друг на друга? Наверное, несколько секунд или минуту. Но если произнести вслух все несказанные слова, понадобится время длиною в жизнь. Их общую жизнь с рассказами о детских страхах и позорных, как тогда казалось, поступках, с размышлениями-самокопаниями «боюсь, что я человек низкого полета…», «ах, ты цены себе не знаешь…», с подсчитыванием денег до зарплаты и купленными в долг телевизором или шубой, со спорами после прочитанной книги или нового кинофильма, с обедами, завтраками, отпусками, болезнями и первоапрельскими розыгрышами. И всему этому счастью предшествовал бы чудный период целомудренной влюбленности, когда ты точно знаешь, что умеешь летать, и с жалостью смотришь на других бескрылых людей. А потом были бы пробуждения по утрам рядом с любимым, и несвежий запах из его рта не казался бы отвратительным, потому что у любимого ничто не может быть отвратительным.

Чтобы всё свершилось, нужна была малость — протянуть руку и соединить ладони. Юля почувствовала, что у нее дрожат пальцы. Чингачгук посмотрел на свои руки и спрятал их под стол.

Их «малость» неизбежно обернётся тяжкими страданиями для невинных и прекрасных людей. Взять на себя ответственность за эти страдания, чуть подтолкнуть застывший в моменте истины маятник — вот чего они ждали друг от друга. Но и он, и она были слишком трусливы… или щепетильны, или глупы, или нравственно честны.

— Наверное, вам пора, — первой подала голос Юля.

— Пора, — согласился он и не двинулся с места. — Кстати, меня зовут Саша.

— Конечно! — встрепенулась Юля. — Александр! Какое прекрасное имя! Только дура могла его запамятовать.

— Имя как раз самое обыкновенное. Вот если бы меня нарекли…

— Сигизмунд, — подсказала Юля.

— Вроде того…

— То я бы намертво запомнила…

Они только выбрались из молчаливого и опасного диалога и снова были готовы в него впасть. Обсудить без слов, как замечательно они понимают друг друга.

— Нельзя! — приказала Юля то ли себе, то ли Саше и встала.

Она вышла в коридор и застыла там, словно указывая гостю на дверь.

Саша прекрасно понял — грубое выпроваживание продиктовано не хамством, а страхом, что победа, одержанная над собой, окажется хлипкой.

Юлю не мучила женская гордость: мужчина увидел, как он нравится, но не сделал шага навстречу. Уж очень явными, почти слышимыми, были характеристики, которые Саша отпускал в свой адрес — рохля, простофиля, осёл, ты еще пожалеешь, дубина!

Он шумно набрал в легкие воздух, точно хотел сказать что-то решительное и важное. Запнулся, виновато закашлялся и попрощался:

— До свидания, Юля!

— До свидания, Саша-Чингачгук!

Началось всё, как в анекдоте: приезжает муж из командировки, а в кровати чужой мужик. Так и было, только ничего смешного. Вася приехал на день раньше и обнаружил спящего мужчину. Не убил его, не покалечил, даже не разбудил. Повернулся и ушел.

Объясняю происхождение «любовника». Мне позвонила подруга из Владивостока. В Москву летит ее знакомый, доставит нам гостинцы — крабы, икру и прочие морские деликатесы. Вечером у него поезд, не то в Брянск, не то в Борек. Можно ли ему оставить у нас вещи, пока гуляет по столице? Я, конечно, согласилась. И вот приезжает дальневосточный гость, говорит, что вторые сутки без сна, гулять по Москве желания у него нет.

— Извините за наглость, но не позволите ли прикорнуть на пару часиков?

— Какие проблемы! Сейчас я вам постелю, отдыхайте.

Не выгонять же усталого человека! Он нам полчемодана вкуснотищи приволок. Вася из командировки вернется, мечтала я, друзей созовем, устроим праздник даров моря.

Гость благополучно захрапел, а я решила сходить в магазин. Именно в это время и явился Вася! Понятное дело, я ничего не знала, ни о чем не догадывалась, и сердце от плохих мыслей у меня еще не стыло. Приготовила обед, накормила товарища и проводила.

Жду мужа. День жду, второй, третий. Начинаю обижаться: мог бы и позвонить, если задерживается. Отгоняю дочку от холодильника: не увлекайся деликатесами, отцу и гостям оставь. Настя учится в девятом классе, очень сообразительная девочка и на язычок острая.

— Это, — спрашивает, — у нас национальная забава такая: самим на черном хлебе сидеть, а перед гостями разносолами хвастаться?

— Когда ты на черном хлебе сидела?

— Не важно. Все лучшее — детям! Моему организму фосфор требуется. А фосфор в рыбе. У меня период полового созревания еще не закончился.

— Смотри, как бы не перезрела! Тройки по алгебре от недостатка фосфора?

Когда мы с дочерью начинаем пререкаться, остановить нас может только сериал по телевизору. Вася в такой ситуации обычно скрывается в ванной. Сидит там, пока мы не постучим в дверь — иди кино смотреть.

На четвертый день вместо мужа я получила письмо. От него же, любимого. Письмо я выучила наизусть, потому как читала раз двадцать, не в силах понять его смысл.

«Лена! Полагаю, что на развод тебе лучше подать самой. Я заранее согласен с любыми аргументами. Деньги для Насти буду переводить по почте. Надеюсь, ты не станешь оспаривать мое право видеться с дочерью по выходным.

Василий».

Ольга неслась в детский сад на всех парусах. Воспитатели страшно не любят, когда детей забирают в семь часов — точно в конце рабочего дня. После семи приходят те, кого нужно лишить родительских прав. Мамы, папы и бабушки, по-настоящему любящие своих чад, являются, максимум, в пять. Если воспитатели смотрят на тебя косо, то и к ребенку благоволить не станут.

В раздевалку средней группы Ольга вбежала в семь десять. Так и есть. Притулилась одинокая фигурка на скамеечке. Даже куртка зимняя надета и ботиночки. Осталось шапку натянуть и шарф повязать. Но ребенок чужой.

— Извините ради бога! — повинилась запыхавшаяся Ольга перед новой молоденькой воспитательницей. — На работе задержали.

— Ладно! — простила девушка. — Забирайте! — И махнула рукой в сторону одинокой фигурки.

— Это не мой сын, — спокойно улыбнулась Ольга. — А где Петя?

— Как это не ваш? — поменялась в лице воспитательница. — У меня только один остался!

Ольга, медик, врач-стоматолог, точно по науке знала, что такого органа, как поджилки, в человеческом теле нет. Но тут они возникли, даже стало понятно, где находятся. В каждой клетке! Поджилки тряслись и вибрировали. Сын! Пропал сын!

— Отдайте! — бормотала она тихо, а казалось, кричит в голос. — Отдайте моего сына! Куда вы его?..

Воспитательница перепугалась не меньше, стала оправдываться:

— Я на практике, родителей и детей в лицо всех не знаю! А мне еще из двух групп, младшей и средней, оставшихся детей привели.

— Мой сын! Где мой сын? Может, он спрятался? — пришла спасительная идея.

— Нет! — Воспитательница покачала головой. — Я по списку отдавала и считала. Может, ваш муж или бабушка забрали?

Теперь Ольга затрясла головой. Она два часа назад разговаривала с мамой и с мужем, они в садик не собирались.

— Как ваша фамилия? — спросила воспитательница.

— Петя Сорокин, — ответила Ольга.

— А тебя как зовут? — Воспитательница повернулась к малышу.

— Петя Сорокин.

— Вот видите! — гордо заявила практикантка.

— Что видите! — завопила Ольга, голос прорезался. — Это не мой ребенок! Просто однофамилец и тезка. Девушка! Что вы натворили? Это же не на вокзале чемоданы спутать!

— Мне жарко, хочу кушать и писать! — подал голос малыш.

— Подожди! — хором огрызнулись тётеньки.

— Мальчик! — на всякий случай уточнила воспитательница. — Это не твоя мама?

— Не моя. Моя мама в сто раз красившее.

— Кому вы отдали моего Петю? — сыпала вопросами Ольга. — Как выглядел тот человек? Что сказал? Кем назвался?

— Разве всех упомнишь! Я сегодня первый день.

— Звоните в милицию! — потребовала Ольга.

Девушке идея отчаянно не понравилась.

— Подождите с милицией. Давайте по списку проверим.

Принесла толстый гроссбух, полистала. Чужой Петя еще раз напомнил, что ему нужно в туалет. Его не услышали.

— Точно! — воскликнула девушка. — Два Пети Сорокина, в младшей и в средней группе. Один живет на Садовой, другой на проспекте Энтузиастов.

— Мы на Энтузиастов. На Садовой телефон есть? Звоните!

Воспитательница-практикантка набрала номер и вежливо затянула:

— Добрый вечер! Извините за беспокойство! Это звонят из детского сада…

Ольга выхватила трубку:

— Вы ребенка из детского сада забирали?

— Совершенно верно! — ответил мужской голос.

— Своего сына? Точно своего?

— Строго говоря… — на том конце никакого волнения, — это сын моих друзей. Я обеспечиваю за ним присмотр, пока родители в театре.

— Быстро подойдите к ребенку! — приказала Ольга. — Посмотрите: волосы тёмные ёжиком, под правым, нет, под левым глазом синяк, вчера с горки упал, одет в клетчатую синюю рубашку, на носу веснушки. Скорее, шевелитесь!

Через некоторое время он вновь взял трубку:

— Приметы совпадают. Рубашка, веснушки, синяк — всё на месте.

Ольга издала дикий вопль облегчения и счастья.

— Мой мальчик нашелся!

— Что там происходит? — спросил мужчина.

— Ждите! — велела она, не удосужившись объясниться. — Сейчас приеду, обменяем детей.

Бросила трубку, схватила Петю Сорокина номер два и помчалась на улицу. В такси Петя на ушко сказал:

— А я в штанишки описался, потому что много просился, а вы кричали и кричали!

— Ничего! Беру вину на себя, — успокоила мальчика Ольга.

Только выйдя из такси, Ольга сообразила, что у нее нет адреса, и телефон забыла записать. Но Петя не подвёл, проложил точный маршрут до родной двери.

На звонок открыл мужчина. С негаданной силой Ольга отбросила его в сторону и рванула в квартиру.

Петя, живой, здоровый и невредимый, сидел за компьютером и играл в какую-то игру. Ольга сначала его безумно целовала, потом принялась ругать:

— Как ты мог! Уйти с посторонним человеком! Почему не сказал, что это чужой дом?

— Потому что тут компьютер, мне нравится!

— А мне не нравится, потому что мне мокро! — заявил другой Петя.

— Да! Конфуз, — улыбнулась Ольга мужчине, который ошарашено уставился на них. — Сейчас мы всё исправим. Где чистая одежда?

Она быстро привела в порядок Петю номер два, кратко поведала о случившемся и стала прощаться. Мужчина (метр восемьдесят, косая сажень в плечах, стильная борода — интеллигент и громила в одной упаковке) после ее объяснений настороженное выражение лица не сменил. Правда, на замечание «Я, наверное, поседела за этот страшный час» отвесил комплимент про прекрасно выглядите. А потом понёс несусветное:

— Вы извините, но отпустить я вас не могу!

— То есть как это не можете?

— Здесь наблюдаются два Пети Сорокиных. Какой именно принадлежит моим друзьям я идентифицировать не могу. Для меня они все на одно лицо. В государственном учреждении выдали одного, а сейчас вы подсовываете другого. Не обессудьте, вам придётся подождать прихода хозяев. Дети — это не шутка, как вы сами только что сказали.

— Какая глупость! — возмутилась Ольга. — Петя! Петя Сорокин, ведь я не твоя мама?

— Моя! — громко ответил ее Петя.

В «не моя» второго Пети «не» прозвучало невнятно, а «моя» очень чётко.

— И компьютер мой! — Петя-хозяин принялся сталкивать незваного гостя со стула.

— Но какой-то из мальчиков должен принадлежать моим друзьям? — задумчиво почесал затылок мужчина.

— Да всё очень просто! — Ольга начала злиться. — У меня один сын. Один, понимаете? — Она подняла указательный палец. — У ваших друзей тоже один, — показала палец на другой руке. — Они перепутались. Этот мой, а этот чужой. — Она указала пальцами на детей, но нечаянно их перепутала. — Ой, наоборот! — скрестила руки, и теперь тыкала пальцами правильно.

— Вот видите! — попенял бородач. — Вы сами не уверены, а я тем более. Нет, уж лучше дождёмся родителей и поделим детей по справедливости. Решено! Вы отсюда не уйдёте! Убедительно прошу не вынуждать меня применить грубую физическую силу!

— Какую грубую силу? Хулиганство! Я сейчас мужу позвоню!

Но на ее лице тут же отразились сомнение и досада.

— Мужа нет? — подсказал захватчик.

Муж у Ольги был. Но в этой ситуации он бы обязательно спросил: «Я там нужен? Без меня не обойтись?» Ее муж, как говорила бабушка, «любит на всём готовеньком». Не трогайте его, не просите ни о чём. Другие женщины могут сами гвоздь забить, а ты не можешь? Зарплату отдаёт, не пьёт, значит исполняет свой мужской долг с перевыполнением плана. Любимая фраза «Без меня не обойтись?» День ото дня Ольга убеждалась в печальной истине: без него можно обойтись.

Она предложила оставить свой адрес, номер телефона, каждый час выходить на связь, провести следственные эксперименты с мальчиками, то есть обойти квартиру и точно убедиться какой из Сорокиных здесь живёт. Но бородатый захватчик был неумолим. Не драться же с ним?

Он одним щелчком Ольгу в нокаут отправит. Причём мужчина не выказывал нервозности, напротив, веселился. Если бы Ольга не была так взвинчена, она бы заподозрила, что в заложниках ему хочется оставить не мальчиков, а ее, Ольгу.

— В плену у вас будут самые комфортабельные условия, — пообещал интеллигентный громила. — Хотите вина?

Ольга не успела ответить, где она видела его угощения.

— Хочу есть и кушать! — заявил Петя чужой.

— А я давней тебя хочу! — подхватил ее Петя.

— Не дадим молодому поколению умереть голодной смертью? — обрадовался похититель. — Как вас зовут? Я Михаил.

— А я Фёкла! — вдруг выпалила Ольга. — Где кухня? Дети, мойте руки!

От ужина, вина, чая, кофе Ольга отказалась. Накормила мальчиков, села на диван в большой комнате, выразительно и зло скрестив руки на груди. Два Пети больше не ссорились, прилипли к компьютеру и с азартом колотили по клавишам. Михаил не оставлял попыток разговорить «Фёклу». Задавал вопросы по ходу фильма в телевизоре, о внешней и внутренней политике, о погоде, об искусстве, о кулинарии, о домашних животных. Ольга сидела скалой — суровой и безмолвной.

— У меня серьезные опасения, — неожиданно заявил Михаил, — по поводу вашего здоровья.

Ольга губ не разомкнула, но повернулась к нему и удивлённо посмотрела.

— Дело в том, — пояснил Михаил, — что глубоководные рыбы, поднятые на поверхность, из-за разницы давления начинают раздуваться и лопаются. Говорю как специалист, я ихтиолог по профессии. А вы всё дуетесь и дуетесь!

— Заметно, — процедила Ольга, — что большую часть жизни вы провели под водой.

— Точно! — обрадовался Михаил. — С рыбами я легко нахожу общий язык, даже с морскими гадами. Но вы, Фёкла, — он выразительно вытер лоб, — меня до испарины довели.

— Сами виноваты!

— Признаю! Каюсь!

— Отпустите?

Михаил изобразил глубочайшее сожаление, развёл руками. Вскочил со словами:

— Подождите, мне требуется совет! — И ушел к детям.

Через несколько минут вернулся, оглядел комнату, отодвинул торшер и стал лицом к стене.

Ольга ждала, рассматривая его широкую спину. Он не двигался.

— Что вы делаете? — не выдержала она.

— Стою в углу. Оба Пети едины во мнении, что если долго стоять в углу, то мама простит. Один из Петь точно ваш, значит, его рекомендации можно доверять.

— Ладно! — рассмеялась Ольга. — Выходите из угла! Садитесь. Скажите, почему наши рыбки в аквариуме регулярно всплывают кверху пузом? Получается какое-то плавучее кладбище. Я покупаю ребёнку рыбок, а они гибнут. Петя уже с удивлением смотрит на живых рыбок и спрашивает, когда они сдохнут. Он думает, что рыбки живут два-три дня.

— Какие у вас виды и как вы содержите аквариум?

Когда пришли хозяева Ольга и Михаил уже от рыбок перешли к проблеме, как научить попугайчика разговаривать. Оба Пети спали — один в своей кроватке, другой, Ольгин сын, прикорнул на диване.

Родители второго Пети, узнав, что произошло, пока они по театрам ходили, разволновались. Мама Пети бросилась проверять наличие сына, крутила его, спящего, и осматривала.

— Я бы сошла с ума на вашем месте! — заверила она Ольгу.

— Ты что же, Мишка! — возмутился отец. — Не помнишь, как наш наследник выглядит? У него ведь внешность Сократа в детстве.

— О! — воскликнул виновник путаницы. — Философов спутал! Думал, Гегель, а он — Сократ!

Миша проводил Ольгу. Нёс спящего Петю на руках до такси, в машине не отдал, мол, вы, Фёкла, можете его разбудить. Только у порога квартиры переложил на Ольгины руки.

Она мужу не позвонила, не предупредила, что задержится. Думала — пусть поволнуется. Как же! Спокойно спал.

На следующий день выходят Ольга с Петей из садика — стоит Михаил. Без всяких уловок просто говорит:

— Привет! Я вас провожу.

Так и повелось. Почти каждый день встречал и провожал до дома. Более ничего: свиданий не назначал, цветов не дарил, поцелуев украдкой не срывал. Веселил их так, что они на землю от хохота падали. Еще с горок детских катались, в снежки играли — дурачились, словом. Петя к нему привязался. И Петя же на маму настучал.

Однажды вечером спрашивает:

— Как называется болезнь, когда в горле не глотается, у меня была?

— Ангина, — ответила Ольга.

— Может, у дяди Миши ангина, поэтому он вчера не пришел?

— Кто такой дядя Миша? — оторвался муж от газеты.

— Он нас каждый день от садика ведёт, — донёс сын. — Хороший и веселый. Мама больше меня смеется. Дядя Миша ее Фёклой называет. Говорит, Олек много, а Фёкла — редкость. Фёкла-свёкла — я сам придумал! А меня дядя Миша пиратом называет, а еще флимбрум… флибустьером. — Петя страшно загордился, что выговорил трудное слово.

Муж вскинул брови и выразительно посмотрел на Ольгу.

Она покраснела, нервно усмехнулась и, собрав мужество, прямо посмотрела мужу в глаза:

— Это тот самый случай, когда ты должен спросить: «Без меня не обойтись?» Отвечаю: обойтись!

Лежу в постели, читаю детектив. Плавно и мирно отхожу ко сну под погони и перестрелки. В спальню входит и садится на кровать единственная любимая дочь Надя:

— Мама! Я хочу с тобой поговорить. Насчёт Игоря.

— Свадьбы не будет! — От книжки не отрываюсь. — Хотите — расписывайтесь, хотите — венчайтесь, хотите — глаза один другому выкалывайте. Но без нас с отцом! Мы пальцем не пошевелим.

Против Надиного жениха Игоря мы ничего «против» не имеем, все только «за». Отслужил армию, учится на вечернем в институте, работает автослесарем, хороший надежный парень. Но! Они ссорятся! Неделю налюбоваться друг другом не могут, потом из-за какой-нибудь глупости сцепятся и две недели не разговаривают. Затем, конечно, снова мирятся. Мы дважды рассылали приглашения на свадьбу и со стыдом ее отменяли. Закупали продукты, бабушка Игоря, она в деревне живёт, на первую свадьбу зарезала кабанчика, на вторую — телёнка. Еще была у них идея венчаться. Ладно! Платье купили, с батюшкой договорились, но молодым опять вожжа под хвост попала, неустойку церковному старосте платили.

— Мамочка, — канючит Надя, — на этот раз всё совершенно серьёзно. Я очень люблю Игоря, он меня тоже безумно. Мама, ты не хочешь, чтобы твоя дочь была счастлива?

— Всё это я уже слышала. Сколько раз вы подавали заявление? Пять, правильно? Вы в ЗАГС ходите точно на работу. Над вами уже все смеются. А мы, как идиоты, водку ящиками покупаем и скотину забиваем. Свадьбы не будет!

— Я так мечтала! И платье есть, только фату теперь хочу другую. Чтобы со шлейфом и детишки ее сзади держали. Давай попросим близнецов Катю и Свету из тридцатой квартиры? Представляешь, какой класс! Две хорошенькие девочки на одно лицо, в розовых платьицах…

— Оставь меня в покое! Проси близнецов, хоть папуасов австралийских выписывай! Твоими мечтами мы с отцом сыты по горло. А родня Игоря уже всю скотину по вашей милости под нож пустила. Совершеннолетняя? Дееспособная? Вот и действуй в соответствии с правами и обязанностями, предоставленными Конституцией, и не нарушай законов, сформулированных в Гражданском, Уголовном и прочих кодексах.

Я двадцать лет работаю секретарем в суде. Когда меня особо достают, начинаю говорить как прокурор. Надя пробует зайти с другой стороны:

— Мы последний раз поссорились случайно, по недоразумению. Игорь не знал, что Нидерланды и Голландия — одна и та же страна. Я ему сказала: «Дурак, это каждый школьник знает!» А он мне заявил, что, пока все школьники учебники наизусть учили, чтобы в институты пролезть, он в Чечне кровь проливал. Господи! Да мне его кровь дороже собственной! Но если элементарных вещей не знает, зачем…

— Хватит! — перебиваю я. — Мне ваши глупые ссоры не интересны. Подумаешь, какая просвещенная! Из тепленького дома, со школьной скамьи — прямо в студентки! Не твоя заслуга, мы с отцом трамплин подставили. А у Игоря одна мама — уборщица, три копейки зарплата и здоровье слабое. Парень весь дом тянет, еще и деревенским помогает. Нидерландами ей не угодил! — Детектив летит в угол, сна как не бывало. — Да по нынешним временам с такого человека пылинки сдувать надо…

— Вот и я о том же толкую! — подхватывает Надя. — Вы нас благословили? Можно сказать, даже неоднократно! — Дочь не даёт мне вставить слово, быстро тараторит: — Мама! Если бы ты знала, как он помирился со мной! Мама, он мне позвонил!

— Оригинально, — бурчу я и невольно засматриваюсь на дочь, ее лицо полыхает счастливым восхищением.

— Мама, он мне позвонил и говорил… говорил таким необыкновенным голосом. Низким, хриплым… — Надя разводит руками, пытаясь жестами объяснить особенность голоса Игоря.

— Что сказал-то? — не выдерживаю я.

— Дословно, цитирую, кавычки открываются — Надька, прости меня, сволочь! Надька! Я без тебя тоскую! Приезжай ко мне, а? — кавычки закрываются. Я, конечно, тут же к нему помчалась. Мамочка, ты согласна что лучшего мужа, чем Игорь, не может быть в природе? Нет, для тебя, естественно, папа лучший. Но для меня!..

Дочь взмахнула руками и упала навзничь рядом со мной. Когда твой ребенок счастлив — обо всех принципах забываешь. Но я всё-таки постаралась политику выдержать.

— Подай мою книжку! — велела дочери. — До чего мать довела, она литературой швыряется!

Надя вскочила, принесла детектив и стала дурачиться со мной. Протянет книжку и быстро убирает, а я ловлю воздух.

— Мама! Да? Вы согласны? Будет свадьба? А ну-ка, отними!

В тот вечер я дочери ничего определённого не сказала.

Утром пришел с ночной смены муж, он таксистом работает. У меня первое заседание в суде на двенадцать назначено.

Я кормила Сашу завтраком.

— Надя с Игорем, — говорю, — заявление подали, расписываются через месяц.

— Эта новость, — бормочет Саша, — не новость.

— Но всё-таки, хоть минимально надо подготовиться. Люди придут. Дочь платье венчальное наденет. А потом мы на кухне сардельки, что ли, будем трескать?

Саша отложил вилку и строго на меня посмотрел:

— Мы же договорились!

— Правильно, договорились не вмешиваться… Но твоя единственная дочь первый раз замуж выходит!

— Первый! — прицепился к словам Саша. — И не значит последний! Девица в высшей степени избалованная! Привыкла, что ей на блюдечке всё преподносят!

— А Игорь? А жених? — вспыхнула я. — Он что? То как щенок за ней, то гордость проявляет. Если ты взрослый умный человек, то есть мужчина, прояви выдержку, покажи характер, не обижайся на сопливую девчонку!

Вчера я ругала дочь теми же словами, что сейчас произносил муж. Но стоило Саше обвинить любимое чадо, как бросилась защищать.

В отличие от Игоря, будущего зятя, мой муж умеет гасить ссоры в зародыше. Путём ряда вопросов, на которые сам же и отвечает:

— Мы с тобой ситуацию сто раз обсуждали? Обсуждали! Мы не против замужества Нади? Не против! Мы договорились держать нейтралитет? Договорились! Что дальше?

— Дальше — как нам быть в преддверии этой конкретной свадьбы.

— Правильно. Чай заварила? Наливай.

Мы молча пили чай. Каждый думал о своём, то есть об одном и том же. У меня конкретных предложений не было, а у Саши появились.

— Надо подсобрать денег, — высказался он.

— Зачем?

— Сейчас ресторанов открыли массу. Допустим, они расписались. Мы быстро договариваемся с каким-нибудь трактиром, вносим деньги за закуски и горячее. Принципиально! Спиртное наше, поскольку вся кладовка забита. Приглашаем людей — кто жив и доступен. И гуляем свадьбу!

— А родня Игоря из деревни? Мы их мясо, поросят и телят, стрескали, а на свадьбу не пригласили? Позор! Нас никто не поймёт.

— Правильный вопрос, — согласился Саша. — Значит, еще арендовать автобус. Держать его под парами. Расписались — пулей в деревню, всех собрать — и за праздничный стол.

Конечно, мы понимали, что всё это авантюра. Нормальную семейную жизнь на авантюре не построишь. И более всего нас — мать Игоря, Сашу и меня — волновало, что ребята и после женитьбы будут ссориться и мириться. Пока эта череда встрясок не надоест им смертельно, и два любящих человека не решат расстаться.

А что мы могли поделать? Кому помогали вмешательства в личную жизнь? Да никому и никогда! Это путь, который нужно пройти самостоятельно, лучше — вдвоём.

Мы сделали, что от нас зависело. Организовали недружественный нейтралитет, чтобы Надька с Игорем всё-таки расписались, то есть сплотились против людей, которые любят их больше жизни.

Денег мы заняли, насчёт автобуса договорились. Осторожно намекнули близкий друзьям-родственникам: в субботу шестнадцатого сентября возможна свадьба, не планируйте ничего на этот день. Поскольку все в курсе нашей чехарды, никто не удивился, только посмеивались. Надины однокурсники по институту и приятели Игоря пари стали заключать — распишутся в этот раз или нет.

Они поссорились ровно за неделю до бракосочетания, в субботу девятого сентября. Мы с Сашей в деревню в тот день ездили. Помогали бабушке Игоря картошку копать и заодно предупредили родню: в баню в пятницу сходите, а в субботу следующую, не исключено, приедут за вами.

Возвращаемся домой с сумками тяжеленными. Ресторан рестораном, но на второй день гостей дома нужно принимать. Я уже давно закупала продукты и от деревенских гостинцев не отказалась. Надя сидит на кухне и ревёт в три ручья. Мы с Сашей еще дух не перевели, а уж поняли — опять молодые поругались.

— Что на этот раз? — спрашивает Саша.

— Он меня не любит! — голосит Надя. — Я только сейчас узнала! Не он звонил!

— Куда не звонил? — удивился Саша.

— Мне! Я думала, это Игорь. А оказывается совершенно посторонний человек! Просто имена совпали. Надя! — скривилась дочка презрительно. — Зачем вы назвали меня таким простецким именем? Если бы меня назвали, например, Марианной, такого бы не случилось!

— Ну да! — воскликнул Саша. — Мы во всем виноваты! В выходной день корячились, под дождем картошку выкапывали. Пёрли баулы, как ишаки. У меня, как у гиббона, руки до земли провисли.

Я давно заметила, что, когда Саша гневается, его замыкает на какой-то одной области предметов или явлений. Теперь — на животном мире. Я не ошиблась.

— Эта мартышка! — бушевал муж и грозил дочери пальцем. — Эта козявка млекопитающая! Сорока бесхвостая! Мать! — повернулся он ко мне. — Давай лишим себя родительских прав! Пусть она сама в джунглях выживает! Пусть переименует себя! Хоть в Лушу, хоть в Грушу, хоть в бога душу мать!

— Поздно, — тихо ответила я. — Ей уже двадцать три года. Саша, не нервничай! Ты не знаешь всех обстоятельств. Дело в том, что они поспорили из-за Нидерландов…

Я специально уводила разговор в сторону, путано объясняла последнюю ссору детей и как вышли из неё, благодаря ошибочному звонку. Нажимала на географию и плохую работу телефонной сети — боялась, как бы Саша в гневе не обозвал дочь и меня заодно какими-нибудь совсем мерзкими животными. Когда Надя пыталась вставить слово, я толкала ее в спину «молчи уж!»

— Вы, я смотрю, — потряс Саша кулаком в воздухе, — одна шайка-лейка. Так! Я иду в ванную, и чтобы здесь… — Он грохнул кулаком по столу. — Был накрыт ужин! Мне! Отцу семейства, а не тюленю голландскому!

Очевидно, география и биология спутались него в голове. Но это только на пользу, как и горячий душ.

Следующие полчаса я металась между плитой и безутешно рыдающей Надей.

— Это крах! — икала дочка и захлёбывалась слезами. — Крах моей жизни! Любимый мой жених оказался вруном! А родной отец! Отец проклинает меня!

— Возьми себя в руки! — призывала я и поворачивалась к плите: не горят ли котлеты. — Ну, попроклинал немножко. Ты что, отца не знаешь? Он ведь отходчивый. Главное, перестань реветь. Отец не может видеть твоих слез, он от них сатанеет.

Справедливости ради нужно сказать, что слезы дочери были оружием обоюдоострым. Надя из отца веревки вила с помощью слез. Лет девять ей было, когда я с аппендицитом в больницу попала. Так она всю неделю в школу не ходила! Утром мордочку скуксит, слезинки выдавит: «Папочка! У меня горлышко очень-очень болит!» И сидит дома телевизор смотрит. Саша врача из детской поликлиники вызовет, бегом на работу, маршруты так прокладывает, чтобы в больницу ко мне заскочить, о состоянии справиться и фрукты передать. Вечером Наденька опять хворой прикидывается: «Папочка, врача не было! А у меня такая температура!» Кончилось тем, что Саша, злой как черт на педиатров-вредителей, ворвался в детскую поликлинику права качать. Тут ему показали шесть вызовов к здоровому ребенку. Хорошо, что я уже из больницы вернулась, смогла дочку своим прооперированным телом прикрыть.

За ужином мы на посторонние темы говорили. Надя носом шмыгала и роняла слезинки на тарелку. Саша увидел, на дочь пальцем показал:

— Крокодиловы слезы! Говорят, крокодилы, когда своих жертв поедают, плачут, отсюда выражение.

— Тебе, папа, — Надя вскочила, — на телевидении надо работать в передаче «В мире животных»!

— Правильно! — тут же отозвался Саша. — Я тебя воспитал, теперь мне можно в клетку с тиграми! Хотя девушка, которую замуж не берут, страшнее всякого тигра!

— Меня не берут?! — заорала Надя. — Да я сама! Сама пять раз отказывалась!

Саша своего добился: Надя плакать перестала, ушла к себе в комнату, обиженная и напуганная мыслью, что ее могут воспринимать как девушку, «которую замуж не берут».

До субботы, дня бракосочетания, дети так и не помирились. Мы с Сашей усиленно делали вид, что их поведение нас совершенно не волнует. За час до назначенного времени начали действовать по выработанному плану.

Надю с дивана, где она с книжкой валялась (страницы не переворачивала, а горько вздыхала), я стащила:

— Пойдем со мной в универмаг! Платье надо купить. Клистератычу (так между собой зовем старейшего в городе судью) семьдесят стукнуло, юбилей. Идти на банкет не в чем, помоги наряд выбрать.

Дочь противилась, но я как бы обиделась: в кои веки тебя мать попросила, куплю опять не то, прокурорша скажет, что такой материей, как у меня на платье, она мебель дачную обила!

Уговорила. До магазина сотни метров не дошли, я начинаю за живот хвататься — срочно в туалет надо, напрасно кефир с утра пила. И находимся мы точно напротив ЗАГСа, куда я доченьку и потянула.

В это время Саша на работу к Игорю приехал. Без всяких хитростей вытащил его из ямы, где автомобили ремонтируют.

— Ты Надьку любишь? — спрашивает. — Да? Тогда хватит дурью маяться! Поехали жениться, такси подано!

За рулем Сашин сменщик был, он их вмиг к ЗАГСу доставил, с ветерком, даже губернаторский «мерседес» на перекрёстке подрезал.

Распахивают двери в торжественный зал, гремит в динамике голос, приглашающий наших детей по имени-отчеству бракосочетаться. И мы их тащим внутрь. Надя в джинсах и в майке, которая пуп не закрывает. Игорь в рабочих штанах, маслом заляпанных, и грязной рубахе. Хороши невеста с женихом!

Но ведь их все знали! Обрядовый староста, пожилая женщина в платье парадном и с лентой через плечо, воскликнула, когда наших детей увидела:

— Рекорд! Вы наконец до последнего пункта добрались!

Мы с Сашей молодых в тисках держим, старосте подмигиваем: не обидим, скорее процедуру начинайте!

— Только ведь по обоюдному согласию надо! — вздыхает она, пропустив весь длинный торжественный текст. — Готовы ли вы вступить в законный брак и поддерживать друг друга в счастье и горести, в трудную годину и ох, детки… — Тут она, наверное, о чем-то своем вспомнила. — Ох, самое испытание, когда не копейки да рубли, а сотни да тысячи перестаешь считать!

Мы с Сашей переглянулись — как говорится, нам бы ваши проблемы и бюджеты!

Надя нас не подвела. Вдруг берет Игоря за руку и в глаза ему заглядывает:

— Но ведь и ты мог позвонить, правда? И сказать то же самое?

— Да я! — Игорь весь в порыве подвига. — Надька! Я за тебя!.. Что хочешь!

— Венчайте! Расписывайте! Скорее! — Мы с Сашей руками замахали.

Но староста их по отдельности спрашивала «готовы ли вы взять…», а дети стояли, обнявшись. Надя на плечо Игорю голову положила, за талию обхватила. А он ее стиснул — костяшки пальцев белели.

Хором отвечали. Одного спрашивают, а они вместе: «Да!» отвечают. У меня слезы брызнули, Саша носом зашмыгал. И у начальницы ЗАГСа глаза на мокром месте. Но напоследок она нам напомнила:

— Под вашу ответственность!

Что о свадьбе рассказать? Такого еще ни у кого не было. Во-первых, оказалось, что ни в один ресторан не пробиться. Удивительно! Город у нас хоть и областной, но не крупный. Ресторанов в центре — тьма. Кто в этих ресторанах гуляет? Ладно, приняли решение у нас дома праздновать. Во-вторых, ограниченного списка не было, поэтому передавали приглашение по цепочке, и народу набилось — уйма. В-третьих, автобус с деревенскими застрял в непролазной грязи. Чтобы его вытащить, два трактора подрядили. Они так и въехали во двор — автобус и два трактора. Все на свадьбу!

Невеста платье свое торжественное надела, а потом в нем же салаты заправляла. Саша с Игорем, которому мама парадный костюм привезла, мебель двигали, от соседей стулья носили. Идут люди с цветами и подарками, а у нас конь не валялся. Вернее, только начал валяться. Но народ свой, тут же спрашивают: чем помочь? Мужики квартиру очистили, будто мебели и не бывало. Женщины, без всяких бригадиров, в подряды организовались. Одни шинкуют, другие на тарелки раскладывают, третьи на стол накрывают. Посуду со всего дома собрали, я потом месяц, где чья, выясняла.

В итоге всем места хватило, и веселья было вдоволь. Но я особенно тем женщинам благодарна, которые меня на почетное место усадили — ты мать и тёща новоиспечённая, не суетись! Молодец, что продукты закупила! Сами блюда меняли, горячее подали, даже умудрились торт громадный достать. Торт — это наверняка жена судьи Клистератыча постаралась. Он взяток принципиально не берет, говорит, поздно в его возрасте грех на душу брать — не успеешь отмолить. Но если жена его чего пожелает — все городские службы в лепёшку расшибаются. И тут не знаю сколько кондитеров в пожарном порядке трудились. Внесли — гости ахнули. Ярусами, как замок старинный, розочки — орнамент, а на вершине две фигурки — куколки новобрачных. И написано: «Будьте счастливы, Игорь и Надя!»

Второй день в деревне гуляли. Новые родственники, с которыми мы уже больше года дружили, ни в какую не соглашались в городе остаться. Те деньги, что на ресторан отложили, пустили на аренду автобусов — три «Икаруса» катили по грязи, периодически трактора нас вытаскивали.

В селе, конечно, всё по-другому было. Народно, с обычаями: невесту воровали, дядья Игоря в смешные костюмы нарядились. Моих судейских исполнителей споили так, что они речку стали вброд переходить и соревноваться, кто быстрее корову подоит. А разницу между коровой и быком не учли! Словом, историй после этой свадьбы осталось — долго пересказывать.

А дальше для нас с Сашей началось самое тяжёлое. Что Надюшка будет жить в квартире мужа, мы давно определили, еще перед первой свадьбой. У Саши с мамой трехкомнатная в сталинском доме, у нас две комнаты в хрущёвке. Да и лучше, когда зять не в примаках, а на собственной площади.

Вот и остались мы одни. Тихо в доме. Никто не вопит, не рыдает, на свидание не собирается. Вещи не разбросаны, телефон молчит. Тоска смертная! Только телевизор политическими страстями пугает, но не страшно — надоело.

Выходило противоречие: если доченьки нет, если она не бегает по потолкам, значит — счастлива, чего мы и хотели. Если бы она сейчас тут истерики закатывала, значит — ей плохо, а нам, таким-сяким родителям, в удовольствие?

Медовые месяцы у молодых, а мы с Сашей как на затянувшихся поминках живем. Поэтому когда Надя заявилась перед Новым годом, первым предательским движением было приголубить ее: попоить, покормить, успокоить, спать положить, получить в пользование любимую доченьку.

Стоит она на пороге, сопли-слезы до пола, худенькая, несчастная, с маленьким рюкзачком, ладошкой лицо вытирает:

— Мы совершенно разные люди! Он меня не понимает!

— Саша! — говорю я. — Мы знали, что так будет! Саша, мы договаривались! — А у самой руки уже тянутся обнять Надюшку.

— Сейчас пустим, — тоскливо соглашается муж, — потом уж не выставим.

Не дали мы доченьке порог родительского дома переступить. Отец повернул ее и по ступенькам вниз потащил. Я пальто с вешалки сорвала и за ними побежала.

Машину поймали, «Жигули» старенькие, о цене не договорились, в салон сели, Саша водителю адрес Игоря назвал.

— Как вы можете! — От возмущения у дочери слезы просохли. — Папа! Вы даже меня не выслушали! Вы не знаете, что произошло!

— Муж тебя бил? Издевался? Калечил? Изменял? — быстро спрашивает Саша.

— Вот еще! — фыркает Надя. — Скажете тоже!

— Тогда, — прихожу я на помощь мужу, — ты забыла, что уже не мамина и папина маленькая девочка! А жена! Будь любезна вести себя в соответствии с социальным статусом, определенным моральными и этическими нормами, а также актами законодательства и подзаконными распоряжениями правоустанавливающих органов.

Это я, конечно, от волнения выдала. Волновалась, в том числе и о том, сколько водитель за поездку запросит, ведь у нас в кошельке негусто, с долгами за свадьбу еще не расплатились. Но водитель с нас ничего не взял. Подкатил к Игореву дому, вышел и двери перед нами распахнул:

— Правильно рассуждаете. А моего сына тёща с невесткой каждую неделю из дома выгоняют. Бабы! И ведь им морду не набьёшь? А пацана жалко. Ну, бывайте!

Чужой человек. А как поддержал нас! И ни копейки не взял!

Дверь открыли Игорь с мамой. Он насупленный, она руки к груди прижимает и смотрит виновато, будто Надежду здесь недокармливали.

Я зятя за руку в дальнюю комнату увела для разговора. А Саша дочь при свекрови песочил, основываясь в этот раз на сельскохозяйственной тематике.

Грозно в пол пальцем тыкал:

— Это теперь твой дом! Поняла? Другого у тебя нет! Корнями врастать! Сорняки полоть! Сеять и выращивать! Ты что же думаешь? Само по себе заколосится и созреет? А труд приложить, спину согнуть? Что посеешь, то и покушаешь!

— Мы на твоей стороне! — говорила я Игорю. — Ты нам как родной сынок. Но не давай ты Надежде лишней свободы! Она язык любит распускать и всех под свою дудочку плясать заставляет. Не в том, Игорёк, мудрость, чтобы марку держать, свою точку зрения доказывать! А в том, чтобы кара за содеянное имела следствием наказание, способное вызвать раскаяние содеянным. Понятно выражаюсь?

— По сути ясно, — вздыхает Игорь. — Тысячу раз давал себе слово не заводиться, спускать на тормозах. Но Надя иногда меня доводит! Как специально!

— Правильно, специально, — соглашаюсь я. — Она от рождения натуральная мазохистка. Лет в шесть пальчики в мясорубку опустила и стала ручку поворачивать. Я на крик прибегаю: верещит, орёт не своим голосом, но крутит! Интересно ей, видите ли! Если над собой издеваться может, над другим тем паче. Против мазохистов есть только один приём — полное равнодушие. Ты хоть двадцать раз себя через мясорубку проверни — мы ноль внимания.

Дальше я зятю рассказала про одного подсудимого, который произвел на меня впечатление своей силой воли. Во время заседания видно было, что он нервничает. Когда некоторые свидетели выступали, едва удерживался, чтобы не вскочить и не броситься с кулаками на них. Для обуздания эмоций этот подсудимый считал. Тихо одними губами произносил: «Один, два, три…» — мне со своего места отлично видно было. Оправдать не оправдали, но срок дали условно.

Следующая ссора у детей случилась после Восьмого марта. Мы с Сашей уже немного привыкли к новой жизни. Я котёнка больного на улице подобрала, Саша полки книжные мастерил. В другое время я бы столярную грязь в квартире не потерпела, но тут и не заикнулась. Ждали весны, чтобы ехать в деревню помогать Игоревым родным с посевными работами.

Мы из кино вернулись (теперь по кино и концертам часто ходим), Надя уже доски-заготовки в сторону сгребла, место себе расчистила, сидит за столом с книжками под лампой.

— Я курсовую пишу.

— А почему ты ее дома не пишешь? — спрашивает Саша.

— Это и есть мой дом! — заявляет Надежда вредным голосом. — Я здесь прописана!

Саша воздух в грудь набирает: сейчас он ее «выпишет» по всем статьям и со всех площадей. Поэтому я перебиваю:

— Вы поссорились?

— Да! — гордо отвечает дочь, но губы у нее начинают дрожать. — Он надо мной издевается!

— Как? — восклицает Саша. — Что он позволил?

И уже забыл, по какой тематике хотел дочь ругать, на зятя переключился.

— Позволил себе насмехаться и уничижать мое человеческое достоинство! — заявляет дочь и принимается хлюпать носом.

— Конкретнее! — требую я. — По существу рассматриваемого эпизода!

— Я просто хотела ему объяснить, почему он не прав, когда превозносит советский хоккей, порожденный тоталитарной системой. А Игорь! Он считал! Нахально считал!

— Что делал? — не понял Саша.

— Папа! — уже в полный голос ревёт Надя. — Папа, он считал! Глядя прямо мне в лицо! Считал: один, два, три, четыре, пять…

Прежде чем расхохотаться, мы с Сашей успеваем задать по вопросу.

— До скольких досчитал? — Это я.

— Что ты понимаешь в хоккее? — Это муж.

Надя, конечно, опешила от нашей реакции даже плакать забыла, только пробормотала:

— Когда он сказал «сто тридцать восемь» я решила вернуться к вам. Почему вы смеётесь?! Чему радуетесь? Моя семья летит вверх тормашками, а вы хохочете!

Мы-то отлично знали, откуда уши растут и с чьей подсказки Игорь применяет арифметическую методику. Но дочери ничего не пояснили. Выставили ее из дома вместе с книжками для курсовой. Вернее, передали на руки мужу, который не замедлил явиться.

— Забирай садистку! — велела я.

— Может, тебе побыстрее считать или на таблицу умножения перейти? — весело подмигнул зятю Саша.

Юмор — великая сила и очень полезное в семейной жизни оружие. Мы стали с юмором относиться к ссорам Игоря и Нади, и постепенно размолвки их сошли на нет. Никто не хочет выглядеть смешно. Надежда еще несколько раз прибегала к нам. У нее трагедия, у нас — потеха: клоун прибыл, сейчас цирк начнётся. И над зятем подтрунивали — над ковбоем, которого мустанг сбрасывает.

Проиграли те, кто пари заключали, будто разойдутся Надя и Игорь через месяц, три, полгода. Живут-поживают!

Лариса, учительница русского языка, поздней ночью на кухне проверяла диктанты. На столе высилась пирамида тетрадей шестых «А», «Б», «В» и «Г» классов. Днем на уроках Лариса восемь раз прочитала вслух один и тот же текст (дважды в каждом классе — в обычном темпе и медленно диктуя), теперь должна проверить сто двадцать вариантов написания этого текста. От такой работы можно либо чокнуться, либо получить положительный, как второе дыхание у спортсмена, сдвиг по фазе.

Лариса блаженно «сдвинулась» после первых тридцати диктантов шестого «Б». Теперь она не просто помнила наизусть отрывок из «Записок охотника» Тургенева — текст диктанта на сетчатке глаза отпечатался как эталонная матрица. Лариса открывала очередную тетрадку, не пробегала глазами строчки, накладывала эталон. Ошибки мгновенно вылезали, Лариса исправляла их, красной ручкой ставила оценку. Скорость работы многократно возросла. Диктант на «двойку» занимал десять секунд. На «хорошо» и «отлично» — пять секунд, включая открыть-закрыть тетрадь, отложить ее в сторону.

Руки Ларисы мелькали, как у работницы на конвейере: левая переворачивала страницы в тетрадях, правая орудовала красной ручкой. В данный момент главное, чтобы ее никто не отвлёк, не сбил второе дыхание. Впрочем, мешать некому: муж и сын спят, после полуночи телефон молчит. Лариса уже чувствовала приближение счастливого мгновения собственного отхода к Морфею. У нее приятно теплели плечо, бок и бедро — части тела, которыми она прильнёт к мирно сопящему мужу. Слегка щекоталось ухо — скоро Лариса прикоснется им к Лёшиной груди и будет слушать ровный надёжный стук его сердца.

Непроверенными оставались диктанты шестого «Г», когда раздался звонок в дверь. Матрица-шаблон мгновенно рассыпалась. Лариса застонала от досады: кого нелёгкая принесла?

Принесло подругу Иру.

— Я убила Васю! — сообщила она, не здороваясь.

— Убила так убила, — спокойно ответила Лариса. — Не ори, моих разбудишь.

— Зарезала мужа! Ножом по горлу! Ой-ой-ой! — голосила Ира. — Меня теперь в тюрьму! Дети сироты! Васечка мой любимый, что же я наделала!

— Проходи на кухню! Чего к порогу приросла?

Ира брела по коридору и продолжала твердить:

— Убила, зарезала, что теперь будет…

— Тебе чаю, водки или валерьянки? — спросила Лариса.

— Яду! Дай мне яд! Хочу умереть!

— Значит, водки.

Спокойная реакция Ларисы объяснялась не душевной чёрствостью, а характером дорогой подружки Ирочки. Если бы существовал рентген, который просвечивает сознание человека, то на снимке Ирины были бы видны две резко отличающиеся зоны. Первая нормальная — всё, что касается работы (Ирка парикмахер), воспитания детей (у нее сын и дочь), ведения хозяйства (почти образцового) и так далее. Вторая зона — полный шизофренический мрак, обозначающий ее патологическую ревность.

И по ночам Ирка уже прибегала. Объявляла, что с Васей разводится, и просила Ларису выступить на суде свидетельницей многочисленных измен мужа. Лариса решительно отказывалась: ничего криминального за Васей она не замечала. Да и вообще подозревала, что Васины грехопадения — плод больной Иркиной фантазии. «Я этот плод собственными глазами видела из окна! — утверждала Ира. — Вася домой через двор шёл, к телефону-автомату свернул и кому-то позвонил. Ясно? Своей пассии! Из квартиры побоялся. Потом врал, что забыл начальнику важную информацию передать, а тот в командировку уезжал».

Лариса плеснула в рюмку водки, взяла в другую руку стакан с компотом, повернулась к сидящей на табурете Ирине и только тогда заметила, что с ней действительно неладно. Волосы всклокочены, одета в ночную рубашку, на ногах комнатные тапочки, размокшие от уличной грязи — в таком виде она мчалась два квартала. Взгляд безумный, руки ходуном ходят, зубы дробь выбивают.

— Ирка! — испугалась Лариса, — Ты что? В самом деле Васю… того?

Ира кивнула и затряслась пуще прежнего.

Лариса машинально опрокинула в рот водку, предназначенную подруге, задохнулась, запила компотом и потребовала:

— Расскажи всё с самого начала.

— Он при-пришел, и я сраз-сразу, — заикалась Ира, — сразу почувствовала, что от него пахнет чужими ду-духами.

— И ты закатила истерику?

— Да.

— А дети?

— Они у ма-мамы.

— Долго ругались?

— Часа д-два.

— Васины аргументы? Только точные его слова, а не твоя версия.

— Он сказал, что заключил выгодный контракт, и теперь их фи-фирма на год работой обеспечена.

— Что дальше?

— Обозвал меня ду-дурой и ушел спать.

— Происхождение чужих запахов объяснил?

— Сказал, что на радостях в ко-конторе все тётки его обнимали и целовали.

Картина преступления, как выяснила Лариса, выглядела следующим образом. В ванной в грязном белье Ирка обнаружила Васину рубашку с отчётливыми следами губной помады на воротнике. И на Ирку нашло затмение. Она рванула на кухню, схватила нож, бросилась в спальню, где и полоснула мужа по шее.

— Может, ты его не по-полностыо? И не до-до конца убила?

Лариса тоже стала дрожать и заикаться от страха. Обеих подружек точно в электророзетку воткнули.

— Я кро-кровь видела. Я убийца.

— Bo-водки хочешь?

— Нет, во-воды.

Ирина вдруг стала лихорадочно чесать уши, толкать в них пальцы, вытаскивать и рассматривать, поднося к носу.

— Ты че-чего? — спросила Лариса.

— Ви-видишь? Нет? А я чу-чувствую, из меня мозги и ум вы-вытекают.

Лариса бросилась в спальню. Вид спящего, рокочуще храпящего, полностью живого Лёши показался ей прекрасным. Но умиляться времени не было. Она сорвала с мужа одеяло:

— Проснись! Ирка мужа убила!

— Очень хорошо, — пробормотал Лёша. — Отмучился мужик. — И перевернулся на другой бок.

Лариса возмущенно полезла на кровать, стоя на четвереньках, закричала мужу в ухо:

— Она правда его убила! Лёша! Проснись, бесчувственный чурбан! Там Вася в море крови плавает, у Ирки крыша едет, а ты дрыхнешь!

— Не ори! — Лёша сел на кровати. — Который час?

— Половина первого. Ирка мужа зарезала! Ножом по горлу, вжик! — Лариса ребром ладони чирканула по шее. — И всё!

— Откуда ты знаешь?

— Она у нас на кухне сидит. Разум от горя теряет!

— Невозможно потерять то, чего не имеешь, — буркнул Лёша и стал одеваться.

Пришел на кухню, посмотрел на сидящих рядом Ирину и Ларису. Поют на два голоса, а эти на две челюсти дробь отбивали.

— Дрожите? — Лёша зло погрозил пальцем. — Раньше надо было дрожать! — Он почему-то объединил их в одну преступную группу. — Пошли! — скомандовал Лёша, повернулся и двинул в прихожую.

Женщины с торопливой готовностью подхватились за ним.

— Куда идем? — спрашивала Лариса мужа в спину, когда они спускались по лестнице. — В милицию?

— Там видно будет, — отрезал Лёша.

По темной улице он шагал первым, Лариса с Ириной трусили следом на почтительном расстоянии — метра в три. Никто не сообразил, что на улице зябко и слякотно, не мешало бы переобуться и накинуть пальто. К нервной лихорадке Ирины и Ларисы добавился озноб холода, и они дрожали так, будто электрическая сеть, к которой их подключили, питается от высоковольтной линии. Лёша тоже подрагивал — от мороза, естественно, а не от предчувствия кошмаров, поджидающих в Иркином доме.

Дверь в квартиру оказалась незапертой. Дальше прихожей Лариса с подругой не смогли заставить себя пройти. Вцепились друг в друга и застыли у вешалки.

Лёша, бормоча под нос ругательства, на место преступления отправился один.

Лариса Ирину подбадривала, говорила, мол, адвоката хорошего найдём, что подруга была в состоянии аффекта, а это смягчающее обстоятельство, детей поможем воспитывать, передачки в тюрьму будем слать. Ира не слушала. Напряжённо, вывернув шею, ловила звуки из спальни.

— Идите сюда! — наконец позвал Лёша.

Подруги отреагировали с точностью до наоборот: стали пятиться спиной к входной двери.

— Кому я сказал! — Лёша выглянул из спальни. — Идите сюда!

Ира и Лариса продолжили отступление. Врезались спинами в металлическую дверь и стали втираться в нее, словно хотели протиснуться сквозь броню на свободу.

— Трусите! — презрительно констатировал Лёша. — Как дурью маяться, так вы первые. А как ответ держать, так сразу в кусты. Вперёд шагом марш!

Подруги по-солдатски подчинились команде, отлипли от двери и сделали маленький шаг вперед. Они семенили, тесно прижавшись друг к другу, напоминая сиамских близнецов, сросшихся от плеча до бедра, дрожащих одной на двоих крупной дрожью.

Лариса, переступив порог спальни, зажмурила глаза и открыла, только услышав голос Лёши:

— Ну, и где он?

Разобранная постель. Пустая! Васи нет, но на подушке следы крови.

«Сиамские близнецы» перестали дрожать, распались на две самостоятельные части, и у каждой появились вопросы.

— Если труп увезли в морг, то здесь должна быть милиция, — недоумевала Лариса. — Где следователи?

— Где мой Вася? — прошептала Ирина. Закатив глаза, она стала медленно валиться набок.

Лариса и Лёша успели подхватить ее, уложили на постель.

— Эй, душегубка! — Лёша похлопал Ирину по щекам. — Кончай обмороки!

Ирина очнулась, заговорила слабым голосом, монотонно, без интонаций и пауз:

— Где мой Вася, где мой Вася, где мой Вася…

Она смотрела в потолок, а из ее глаз лились слезы. Ларисе показалось, что ручейки солёной влаги могут оставить на щеках ржавые полоски, какие вода из сорванных кранов оставляет на раковине, — настолько неиссякаемым и бесконечным выглядело горе Ирины. Даже Лёшино суровое сердце дрогнуло.

— Дай ей чего-нибудь, успокоительного, — велел он жене. Почесал затылок, глядя на безучастную Ирину, добавил: — Или возбуждающего.

Лёша отправился звонить по телефону. Ирина продолжала твердить: «Где мой Вася…» Ларису тоже заклинило на одной фразе. Сегодня, то есть уже вчера, смотрела передачу про здоровье, и там врач раз десять повторил, что лечение любого заболевания должно быть комплексным.

«Комплексно, комплексно…», — бормотала Лариса, приготавливая адскую смесь. Из бара взяла коньяк, налила в стакан на три пальца. Достала коробку с пилюлями и микстурами. Для подслеповатой Иркиной свекрови на каждой бутылочке было крупными буквами черным фломастером написано назначение каждого лекарства.

Задача Ларисы упростилась. Три пузырька обозначены как «против сердца». Из каждого Лариса накапала в коньяк по двадцать капель. Добавила десять капель из бутылочки «от печени», потому что все лекарства на печень действуют. Задумалась над «слабительным» и всё-таки отставила в сторону. Растолкла в порошок четыре таблетки: «от нервов», «от сильных нервов», «для хорошей мозговой деятельности» и «чтобы голова не кружилась» — высыпала всё в коньяк. Какое в данный момент давление у Ирины Лариса не знала, поэтому для надёжности содержимое двух капсул «против высокого» и «против низкого» давления включила. Уже шла к Ирине со стаканом, остановилась на полпути, вернулась и добавила в раствор «противоаллергическое».

Когда Ирина, принуждаемая Ларисой, выпила адскую смесь, то перестала плакать, твердить свое заклинание про Васю, вытаращила глаза и принялась икать. Причём с каждым иком глаза ее все больше выкатывались из орбит.

«Я ее отравила!» — испугалась Лариса. Бросилась к телефону, но его занимал Вася:

— С кем ты разговариваешь?! — воскликнула Лариса.

— С больницей.

— Годится! — обрадовалась она и выхватила у мужа трубку. — Здравствуйте! Здесь женщине плохо, я ей дала комплексно: коньяк…

Лариса закончила перечислять, и на том конце провода сказали, что у нее, у Ларисы, не все дома, и велели срочно промыть желудок бедной женщине, которая аптеку проглотила.

Ирина и сама уже брела к ванной, шатаясь от стены к стене и сотрясаясь от икоты. Лариса поспешила на помощь.

Когда освобождённая от комплексного лечения, умытая и переодетая, поддерживаемая Ларисой Ирина вернулась в спальню и рухнула на кровать, появился Лёша.

Он выдержал театральную паузу, ухмыльнулся и заявил:

— Есть две новости: плохая и хорошая. С какой начинать?

— С хорошей, — ответили хором подружки.

— Вася жив, находится в больнице, состояние средней тяжести. В данный момент в операционной. Горло ему зашивают. Артерии не задеты. На твоё счастье, Отелла, ты только кожу ему поранила.

До плохой новости добрались не сразу, потому что несколько минут подруги выражали бурную радость. Лариса — громкими возгласами, Ирина — тихим счастливым верещанием.

— Рано веселитесь, — злорадно заметил Лёша. — Дело подсудное. В милицию уже сообщили. На тебя, Ирочка, уголовное дело заведут. Попытка убийства как-никак.

— Согласна! — Ирка молитвенно сложила руки, словно суд уже вынес ей приговор. — Я на всё согласна! Только бы он, мой голубчик, жив остался! — И разразилась рыданиями, теперь уже счастливыми.

Лёша махнул рукой и ушел в другую комнату смотреть ночной телевизионный канал. Лариса утешала подругу. Никакой химии — только гладила по руке и произносила ласковые сочувственные слова. Очевидно, какая-то часть лекарственного коктейля всё-таки задержалась в организме Ирины. Она довольно быстро от рыданий перешла к плачу, затем к всхлипыванию, потом к мирному сопению.

Лёша и Лариса отправились домой. На всякий случай забрали с собой печальное напоминание о случившемся — подушку со следами крови.

Ударил морозец, асфальт на тротуаре схватился ледяной корочкой. Одеты они были легко, быстро трусили, постоянно поскальзывались, теряли равновесие, поддерживали друг друга.

— Слушай! — вдруг проклацал зубами Лёша. — А почему ты меня никогда вот так, по-мавритански, понимаешь, не ревновала?

— А был повод? — ахнула Лариса, затормозила, и ноги ее разъехались на полушпагат.

— Повод не важен, — попенял Лёша, возвращая жену в исходное положение, — важно чувство!

— Я тебе покажу чувство! — заорала Лариса. — Все вы! Резать вас не перерезать! — И ударила Лёшу подушкой по голове.

Пока он мелко, как полотёр, шаркал вперёд-назад ногами, чтобы не упасть, Лариса гордо зашагала вперёд. И чуть не свалилась. Потому что в спину ей врезалась подушка, пущенная со словами:

— Свет не карает заблуждений, но тайны требует от них.

— Тайны? — возмутилась Лариса, подняла подушку с земли и отправила точно в мужа. — Вот тебе за тайны!

— Это не я! — вопил Лёша. — Это Пушкин сказал!

За Пушкина ему тоже досталось. Несколько раз они падали, поодиночке и вместе, подушка трижды улетала мимо цели, наволочка из белой превратилась в серую. Они не замечали, что в голос хохочут, весело орут на сонной улице. Пока не распахнулось какое-то окно, и старческий голос не прокричал:

— Черти! Чтоб вы все переженились!

Лёша и Лариса не могли последовать совету, так как были женаты десять лет; И столько же времени не целовались в подъезде. А тут вдруг, не дойдя двух лестничных пролётов до своей квартиры, обнялись и, как в юности, не могли ни оторваться друг от друга, ни шагу сделать. Вот до чего стресс доводит!

Диктанты шестого «Г» Лариса проверяла на следующий день в спешке — на перемене между уроками. Поставила подозрительно много хороших оценок.

Ирина, конечно, дни и ночи пропадала в больнице. Но не в палате — туда ей путь был заказан, а в коридоре на обозрении всего медперсонала, который быстро вошёл в курс дела и постепенно проникся к жене-ревнивице соболезнованиями и принимал горячее участие в примирении супругов.

Вася, лежащий на койке с перебинтованной шеей, разговаривать с Иркой не желал. Вернее, он произносил только два слова, но с упорной настойчивостью:

— Пошла вон!

Ирка чего только не говорила, как только не каялась, а он знай шипел:

— Пошла вон!

Так она и сидела на стульчике, принесённом сердобольной сестричкой, у дверей палаты. Точно кающаяся грешница. Народ с любопытством ожидал развития событий, которые упрямый Вася не желал развивать. Только один раз, после визита к нему следователя, Вася отступил от ритуального «Пошла вон!» и процедил:

— Пусть Лариса придёт.

К визиту Лариса готовилась, то есть мысленно репетировала речь. Мол, Вася, тебя понять можно, но и Ирку пожалей, она осознала, неделю уже сидит под дверью и плачет горючими слезами, у вас дети, квартира и дачный участок, прости ее, дурочку, вот и мой Лёша мавританской страсти твоей жены завидует.

Но все слова застряли у Ларисы в глотке, когда она увидела несчастную жертву пылкой ревности с забинтованной шеей. Вместо того чтобы убеждать Васю простить жену, Лариса кусала губы, удерживая смех.

— Насмехаешься? Весело? — процедил Вася. — Давай, давай! Когда твою подружку в тюрьму поведут, животик надорвёшь!

— Вася! Мы же не допустим? — Лариса мгновенно посерьезнела, принялась лебезить. — Вася! Что ты, Ирку не знаешь?

— Знаю, — вздохнул он горько. — Слушай меня внимательно. Следователь нормальный мужик. Я ему версию выдал: будто брился и нечаянно порезался. Представляешь, каким идиотом по милости твоей подружки выгляжу? В полночь бреюсь и полосую себя по горлу! Ладно, проехали. В общем, скажешь ей так: она ничего не знает, ничего не делала, за нож не хваталась, кровь увидела, испугалась и бросилась к тебе. Понятно?

— Версия шита белыми нитками.

— Ясен пень! Все же знают, как было дело! Все! Милиция, соседи, врачи, мои сослуживцы! Думаешь, Ирке хватило ума язык за зубами держать?

— Она очень раскаивается! — заверила Лариса.

Вася скривился:

— Эта дурочка ничего не может толком сделать! Даже зарезать! Что может быть смешнее недорезанного мужа? Не знаешь? То-то! Все потешаются! Только глянут на меня — рот до ушей, а то и в голос ржут. Думаешь, приятно?

— Вася, а ты ее быстренько извини! Вы сольётесь в безбрежной любви, народ обольётся слезами умиления, а?

— Нет! — отрезал он. — Не прощу! Я ей не клоун и не попка в клетке! Сколько лет терпел! Ладно, думал, ревность — это у нее внутренний недостаток, вроде косоглазия. Нехорошо обижаться на человека за то, что у него глаза в разные стороны смотрят. Но после того, как она меня перед всем миром идиотом выставила? Не прощу!

Странное дело, но Вася действительно не столько был обижен попыткой убийства, сколько тем, что превратился в объект насмешек и косых взглядов.

— Вася, — не сдержала любопытства Лариса, — а ты безвинно пострадал или всё-таки у тебя с кем-то было?

Вася залился краской, раздулся от возмущения так, что швы могли лопнуть, приподнялся и заорал:

— Пошла вон!

Лариса пулей вылетела из палаты. За дверью Ирина набросилась с вопросами. Но что могла сказать Лариса? Только провести подробный инструктаж, как обмануть милицию и следствие.

Через десять дней Васю выписали. Он вернулся домой, но продолжал бойкотировать жену. Ира перед мужем на цыпочках ходила, он на нее — ноль внимания. На вопросы не отвечал, в разговор не вступал, относился, как к мебели — стоит на пути, обойдёт. Ира от раскаяния чахла и стремительно теряла клиенток, которые вместо стильных причёсок получали теперь недоразумение на всю голову.

Как-то Ирина сидела у Ларисы и жаловалась на холодность мужа. Говорила, что сейчас любит Васю еще больше, что он, когда суровый, красивее артиста Ланового в молодости, но пусть уж лучше не такой прекрасный, зато добрый и разговаривает, а не молчит. На работе сплошные накладки — сегодня клиентка просила «карэ на ножке», а Ира сделала без ножки, вчера химию передержала…

Взгляд Иры упал на раскрытую ученическую тетрадь. До прихода подруги Лариса проверяла самостоятельные работы по разбору существительных как частей речи.

— «Чучело, — прочитала Ирина, — женского рода, единственного числа, неодушевлённое». Точно про меня! Женского рода и уже столько дней неодушевлённая!

— Там ошибка, — возразила Лариса. — Чучело среднего рода.

— Видишь? — покорно кивнула Ирина. — До чего я дошла! До среднего рода.

— Так продолжаться не может! — Лариса решительно направилась в комнату, где муж читал газету.

— Лёша! В конце концов, ты мужчина! — заявила Лариса.

— Зачем твоей дорогой подружке мужчина? — спросил Лёша, не отрываясь от газеты.

Он уже часа полтора фоном слышал женское «бу-бу-бу» с кухни. Дружат с детского сада, лет тридцать. И тридцать лет они разговаривают! Безостановочно!

— Ты как мужчина, — пояснила Лариса, — должен дать Ирине совет против Васи как, в свою очередь, тоже мужчины.

— Больше я ничего не должен? — возмутился Лёша.

— Есть другой вариант, — задумчиво отозвалась Лариса. — Ты разговариваешь с Васей, объясняешь ему, как он не прав, третируя жену!

— По-моему, Вася готов каждому, кто только вспомнит эту историю, двинуть в челюсть.

— Отлично! Значит, ты выбрал мужской совет?!

Лёша ничего не выбирал, но, когда жена потянула его за руку на кухню, не сопротивлялся. Всё равно не отстанут.

Он прислонился к косяку двери и едва сдержал ухмылку: две женщины смотрели на него с затаённой надеждой, как на оракула.

— Ирина! — торжественно объявил Лёша. — Даю рекомендацию. Бесценную, хотя и бесплатную. Поклянись мужу, что больше никогда сцен не будешь устраивать.

— Тысячу раз клялась! — заверила Ирка.

— Э-э, нет! — покачал головой Лёша. — Ты предметно поклянись. Например, скажи: «Вася, теперь если я случайно застану тебя в постели с другой женщиной, то пойду готовить вам кофе. Клянусь!»

Лариса с Ирой потеряли дар речи. Ирину поразило, какой жестокой может быть клятва. А Ларису потрясло выражение лица мужа, когда он произносил рекомендацию. Потаённая мечта — вот что читалось на его лице!

— Бессовестный! — прошипела Лариса.

— Большое спасибо, Лёша! — поблагодарила Ирина.

Она всё сделала, как советовал Лёша, и от себя добавила:

— Вася, я даже кофе в постель вам могу принести! Клянусь!

Вася был настолько потрясён, что скала его молчания треснула.

— У тебя крыша поехала? — спросил он Иру.

Она не растерялась и тут же ринулась расшатывать трещину, оговаривая уступки:

— Только не мог бы ты, Вася, когда девушек домой приводить будешь, предупреждать заранее, чтобы я детей к маме отправляла?

И ведь она не шутила! Она морально была готова к подвигу. Вася это прекрасно понял. Он схватился за голову руками:

— Дура! Какая же ты у меня дура!

«Простил!» — поняла Ира и бросилась к Васе на шею.

Ревность ее с тех пор как ножом (тем самым?) отрезало. И если порой случались лёгкие приступы былого недуга, Вася ей пальцем грозил:

— А кофе в постель? Забыла?

Их обеих зовут Ленами, и по гороскопу обе Весы, и лет им одинаково — двадцать семь. Во внешности есть сходство — блондинки с мелкими чертами лица. Фамилии Рудневы, потому что они замужем за братьями-близнецами Борисом и Глебом.

Лену, жену Глеба, для удобства внутрисемейного общения, зовут Алёной или Маленькой. Вторая Лена, соответственно, — Большая. Борис женат семь лет, у них растет дочь. Глеб и Алёна поженились три года назад, детей нет.

Более разных людей, чем Лена и Алёна Рудневы, трудно вообразить. Всё врут гороскопы. Точно воспитывали девушек в разных сектах. В секте Большой Лены культивировали чувства долга, верности, ответственности за свои поступки и бережное отношение к другим людям. Секта Алёны привила ей сознание собственной исключительности. Маленькое божество, которому всё позволено, чьи капризы украшают мир. От нее требуется только всегда оставаться веселой, беззаботной и слабой. Лена Руднева — надёжная рабочая лошадка. Алёна Руднева — хрупкая пестрая бабочка.

Лена и Алёна сидят в кафе.

Лена молчит. Алёна рассказывает, что полюбила другого мужчину и уходит от Глеба.

Отношение Лены Рудневой к брату мужа не укладывается в рамки простого родственного. Глеб — слепок Бориса, его часть, сообщающийся сосуд. Если одному брату больно, страдает и другой, а значит, и Лена.

Их назвали в честь первых русских святых, Бориса и Глеба. Для Лены измена братьям — святотатство.

Ее молчание, взгляд, упёртый в чашку с нетронутым кофе, подстёгивают Алёну. Она рассказывает подробно, с деталями, буквально по дням, как развивался ее роман на стороне. Бесконечные «он сказал», «я сказала», «он посмотрел», «я почувствовала…», радостный смешок, волны счастливой влюбленности, которые Алёна источает, как лампа накаливания свет, — всё это ранит Лену. Будто ей дают оплеухи, щёки уже онемели, а по-прежнему больно и очень-очень стыдно.

Алёна дошла в своем повествовании до момента, когда она: впервые переспала с любовником:

— Мы приезжаем в его загородный дом. Там два охранника и горничная. Вышколенные! Только «ваше сиятельство» не говорят. Выпили шампанского, потом он взял меня за подбородок и говорит…

— Не надо! — просит Лена.

— Что «не надо»?

— Не рассказывай мне о постельных сценах.

Алёна пожимает плечами. Ей досадно, потому что она собиралась описать и роскошную спальню, и кровать, и что в кровати происходило.

— Это было три месяца назад, — уточняет она, — накануне нашей поездки на Дикое озеро.

Лена хорошо помнит ту поездку. Последние теплые дни лета: В воздухе уже прохлада, а вода не успела остыть, как парное молоко. Она, Борис, Глеб, Алёна и маленькая Настя едят арбуз, хохочут и стреляют друг в друга косточками. Глеб дурачится с Алёной в озере. Легко подбрасывает ее, она с визгом кувыркается в воздухе, шлёпается на воду, Глеб не дает жене нырнуть, снова подхватывает.

Настя тянет Бориса в озеро:

— Папа! Я тоже так хочу! Ты меня тоже так!

Лена сидит на берегу, со счастливой улыбкой смотрит на фонтаны брызг.

«У Глеба, — подумала тогда Лена, — наверно, еще не скоро появятся дети. Потому что Алёна не захочет уступать место ребенку».

Алена по-детски надувает губки и протягивает мужу пальчик:

— У меня бо-бо! Подуй! Поцелуй!

Глеб с готовностью дует и целует, сначала мизинчик, потом все пальчики по очереди.

«Бо-бо! Подуй! — кипятится Лена. — А сама уже переспала с другим мужчиной и далее собиралась! Дрянь! Последняя дрянь!»

— Ты меня не слушаешь! — обрывает свой рассказ на полуслове Алёна. — Что ты молчишь?

— Не умею разговаривать с убийцами.

— Это я убийца? — изумляется Алёна.

— Ты! Ты убьёшь Глеба. А Борис, их мать, я — все мы будем страшно ранены.

Лена поднимает голову, смотрят в глаза Алёне. У той на лице прежнее выражение мечтательной влюбленности борется с новым, кислым — девочку обидели.

— Глупости! — говорит Алёна капризно. — Глупости, глупости, глупости! Люди сплошь и рядом разводятся. Никто от этого не умирал. Я тебе два часа толкую: это чувство сильнее меня, рок, судьба! Разве честно было бы по отношению к Глебу, если бы я жила с ним, а любила другого?

— Бесчестно было заводить шашни с другим. Ты дала слово Глебу, а потом предала его. Ты предательница.

И вслед за Алёной, которая четыре раза проговорила «глупости», Лена монотонно повторяет: «Предательница!»

— Заткнись! — шипит Алёна, вдруг ставшая похожей на злобного мелкого зверька. — Ты ничего не понимаешь! Живешь по монастырскому уставу. Рыба! Холодная рыба! С мужем, наверно, только в темноте и только под одеялом — быстренько и скромненько. А у меня!.. У меня; такие оргазмы, что стены ходуном ходят!

Мимо их столика проходит мужчина с подносом. Услышав последние слова Алёны, едва не опрокидывает чашки с кофе. Присвистнув, смотрит на Алёну с восхищением. Она тут же закусывает губку, кокетливо потупившись.

Прежде они никогда не ссорились. Лена видела, что Алёна не врастает в семью так, как вросла она, Лена. Чужие проблемы не задевали Алёну, скатывались с нее, как дождевая вода со стекла. Свекровь болеет, у Глеба трудности на работе, Борис машину разбил. Все переживают, как-то участвуют, кроме Алёны и Насти. Их невольно объединили в одну группу, младшую возрастную, с детскими правами и без обязанностей взрослых.

Но сейчас Лена испытывает к Алёне сильнейшую, до слез, бессильную ненависть. Так было в детстве, когда плакала в кино. Там плохие герои прикидывались хорошими, а хорошие не ведали об их коварстве и обращались с плохими по-человечески. Лене хотелось встать и закричать в экран: «Не слушайте его! Не делайте! Он плохой!» Но она только бессильно плакала.

— Почему у тебя руки дрожат? — спросила Алёна.

«Потому что мне хочется тебя задушить!» — был бы честный ответ. Лена не могла задушить Алену, как не могла кричать в кино, водворяя справедливость. И то и другое бессмысленно. Но хотя бы плюнуть в лицо? Ну, не плюнуть, так правду сказать?

— Сучка!

— Даже если так? — пожала плечами Алёна.

Она не обиделась. Переглядывалась с мужчиной, который едва не уронил поднос. Заинтересованные мужские взгляды — лучшая броня от любых нападок. Пока на тебя смотрят с восхищением, стрелы оскорблений летят мимо, не раня и не царапая.

Спутница мужчины нервно оглянулась, чтобы проследить за его взглядом, понять, на кого он уставился. Алёна победно улыбнулась.

— Сучка — это собака женского пола, — сказала она Лене. — Собака всегда любит того, кого уважает и боится, то есть самого сильного. Ты будешь кормить ее, лечить, сюсюкаться — собака привяжется к тебе. Но настоящая страсть — это когда она подчиняется со сломленной в экстазе волей. Только к тому, за кем она чувствует право и способность пинком отбросить ее в сторону. Глеб меня кормил и ласкал за ушком. Всё у нас было мило и пресно. А перед новым мужем я готова день и ночь стоять на задних лапках, и ползти за ним, и руки лизать…

— Потому что он богат. Если бы он был простым инженером, ты бы в его сторону не посмотрела.

— Мне очень нравится, что он богат! — с вызовом ответила Алёна. — Это свидетельствует о его выдающихся способностях. Знаешь, как говорят американцы? Если ты такой умный, почему ты такой бедный?

— Потому что умный.

— Как? — не поняла Алёна.

— «Я такой бедный, потому что я умный», — отвечают русские американцам. Счастье не в золотых слитках, не в деньгах, машинах и дачах! Оно в человеческом сердце…

— Ла-ла-ла! — издевательски пропела, перебивая, Алёна. — Не надо со мной разговаривать тоном коммунистки-пенсионерки! Ты еще про любовь к родине вспомни! Просто ты боишься признать, что твоя цена — Борис, старенький «москвич» и штопаные колготки. А моя цена — миллионер, «мерседес» и Монте-Карло.

— Все на «м», — усмехнулась Лена. — МММ, грандиозная афера и надувательство.

— Просто ты мне завидуешь! Большая Лена! Когда женщину называют большой, ее сравнивают с сундуком или танком, или с сундуком, помноженным на танк. У тебя размер ноги меньше моего и талия тоньше, а кто-то из нас Маленькая? Маленькая, удаленькая?

— Никому в жизни не желала плохого, — проговорила Лена тихо свои мысли вслух, — а тебе желаю! Только плохое! Вплоть до смертельных болезней.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — суеверно сплюнула через плечо Алёна. — Ладно тебе, Ленка! Чего ты злишься? Я же к тебе по-родственному, с открытой душой, за помощью, а ты проклятия посылаешь!

— Бросишь любовника? — хватается за ниточку надежды Лена. — Обо всем забудем, никто не узнает? Буду молчать, клянусь!

Пусть Глеб не ведает о предательстве. Как он любит Алёну! Стоит ей войти в комнату, он улыбку удержать не может, весь светится.

— Нет! — покачала головой Алёна. — Ты не поняла. Я уже вещи собрала, чемоданы в машине моего друга. — Она посмотрела на часы. — Через десять минут он за мной заедет. И мы отправляемся в путешествие, предсвадебное. — Она рассмеялась придуманному слову. — А тебя хочу попросить рассказать всё Глебу. Я потом пришлю согласие на развод, письменное. Нас должны в ЗАГСе без проблем развести, детей-то нет, к счастью.

— Что?! — гневно воскликнула Лена. — Ты хочешь бросить мужа и не находишь нужным с ним объясниться?

— Тише! Не ори, на нас оглядываются! Зачем мне с Глебом объясняться? Это ничего не изменит, только нервы трепать. Кроме того, у меня просто нет времени, могу на самолёт опоздать.

— Опоздать? — переспросила Лена. — Но ведь было вчера, позавчера и еще несколько месяцев тому назад? Алёна! Не добивай Глеба унижением! Это ужасно! Бросить человека и даже не извиниться?

— Ну-у-у! — протянула Алёна, пряча глаза. — Я напишу ему письмо. Может быть. Из путешествия.

— Ничего ты не напишешь! Пожалуйста! Я тебя умоляю! Не уезжай, не поговорив с Глебом!

Алёна развела руками — ничего не поделаешь. Достала пудреницу, кисточку и стала поправлять макияж.

Лена смотрела на нее с бессильной яростью. Почему, собственно, бессильной? Почему всем гадам и гадинам прощать — в кино, в жизни? Руки Лены задрожали сильнее, дрожь перекинулась на голову, ноги — всё тело.

Посетители кафе опешили и несколько минут наблюдали редкую сцену. Сидели за столом две женщины, мирно беседовали. И вдруг одна хватает чашку с кофе и плещет в лицо другой. Потом в ход идут другие «снаряды» — стаканы с соком, тарелочки с пирожным…

Та, которую атакуют, истошно верещит. Та, которая нападает, кричит в голос:

— Сучка! Если ты из породы собак, то не живи с людьми!

Их стали разнимать, когда Лена, захватив край, подняла столешницу вверх и с размаху припечатала Алене точно в лицо. Алёна вместе со стулом упала назад, накрытая столом.

Мужчина, который заигрывал с Алёной, держал Лену. Больно и профессионально выкрутил ей руки назад, как преступнице. Прибыл любовник Алёны, чернявый и лысый.

— Что здесь происходит?

Алёну уже подняли с пола. В грязных потёках, в кремовых пятнах, с расквашенным носом — хороша невеста! Лена едва удержалась от радостного вопля.

— Полегче! — попросила она мужчину, заломившего ей руки.

— Что здесь происходит? — повторил любовник.

— Здесь срываются маски, — ответила Лена. — В данный момент вы видите истинное лицо своей будущей жены.

Дочери было три месяца, когда Зоя Скворцова попала с ней в больницу. Огромная палата, разделенная стеклянными перегородками на боксы. В каждом боксе младенец до года и мамаша. В соседнем с Зоей боксе лежала пятимесячная девочка, одна. Привезли из Дома ребенка с подозрением на воспаление легких. Казалось бы, все дети в младенчестве похожи друг на друга, но сиротка отличалась от домашних. Не капризничала, не гукала, не улыбалась, не просилась на руки. Лежала, как поваленный столбик, молча. На шее «медальон» — пустышка на веревочке. Остальные дети с рук не слезали, а эту покормят, помоют, уколы сделают, пустышку в рот воткнут — и весь уход.

То было время повального дефицита. А Скворцовым из Германии друзья прислали коробку роскошного детского приданого. Взяла Зоя одну из красивых пустышек, на чистую ленточку привязала и вместо старой замызганной соски на шею ничейному ребеночку повесила. На следующий день смотрит — нету подарка.

Украли! Человечек еще не начал жить, а его уже лишают. Материнской ласки, заботы, внимания, даже несчастной соски! Зою это потрясло!

Словом, поступила Зоя в больницу с одной девочкой Леной, а выписывалась с двумя — Леной и Таней. Костя, муж, вначале не обрадовался идее удочерить подкидыша. Потом в палате побывал, увидел девочку, маленькую и уже точно постаревшую, хмурую и печальную. «Неужели не прокормим», — сказал, то есть поддержал Зою.

Вскоре они квартиру в другом районе получили. Переехали, из новых соседей никто и не догадывался, что дети от разных родителей. Двойняшки — и двойняшки.

Жили не богато, но дружно. Костя мастером-ремонтником в автобусном парке работая, Зоя — оператором в химчистке. Дочерей, конечно, не делили — той и другой одинаково доставалось и подарков, и наказаний. Внешне девочки совершенно разные. Но Таня почему-то на Зою похожа. Все так и говорили: «Лена — в папу, а Таня — копия мамы». Характеры у них противоположные. Таня прямолинейная, резкая, а Лена хитрованка. Таня никогда не слукавит, а Лена обязательно попробует обходной путь найти. Между собой они были как все сестры — то дружба не разлей вода, то пух и перья летят.

Дочерям исполнилось четырнадцать лет, когда в доме Скворцовых поселилась беда. Лена оставалась неуклюжим подростком, а Таня резко вытянулась, грудки округлились — просто девушка, лет семнадцать можно дать. И нрав у нее испортился. Грубит, огрызается, что-нибудь попросишь сделать, двадцать раз приходится повторять. Зоя с мужем списывали на переходный возраст, пока однажды Костя не рявкнул на Татьяну:

— Ты как с матерью разговариваешь?! Придержи язык!

А у Тани вдруг слезы из глаз фонтаном.

— Она мне не мать! И ты мне не отец! Вы не родные! Не родные!

Бросилась из комнаты, дверью хлопнула.

Все застыли, ошарашенные. Костя и Зоя смотрят друг на друга удивленно. Они и думать забыли, что Таня им не единокровная. Лена первой в себя пришла:

— Во дает! Сестричка умом сдвинулась! — И шмыгнула вслед за Таней.

Вернулась быстро, глаза выпученные:

— Отпад! Она правда не родная?

— Не мели чепухи! — одернул отец.

— Танька зубы лечила, — доносит Лена. — А там в очереди одна женщина из вашей старой квартиры была. Мы ведь раньше на Карла Маркса жили? Ты, говорит, Таня Скворцова? Родителей, случайно, не Зоя и Костя зовут? Ты им которая — родная или приёмыш? Танька, конечно, на дыбы, а тётка на своем стоит, мол, у вас одна девочка была, а другую вы подобрали. Мама! Папа! — испуганно заикается Лена. — Может, я тоже? Того? Приёмная?

— Дура ты врождённая, а не приёмная! — злится отец.

— Нет, ну факты-то налицо.

— Какие еще факты?

— У нас ведь два месяца разницы, правильно? Мы раньше думали, что можно одного ребенка родить, а через некоторое время другого. Танька выяснила — так не бывает!

Когда свидетельство о рождении Тане на новую фамилию выписывали, Костя и Зоя хотели одну дату со своей дочерью поставить. Но им сказали, что закон не разрешает. Вот вам и закон, будь он проклят!

Зоя никому зла не желала. Но гнев мужа ей был, ой, как понятен! Костя после сообщения Лены не удержался:

— Чтоб у той тётки, которая языком мелет, все зубы выпали, и она ими подавилась!

В семье настали черные дни. Таня — что ёжик или дикобраз, не подступиться. Злая, колючая, смотрит на родителей чуть не с ненавистью. Была добрая девочка, стала мегера. Ведь Таня ложь и вранье считает самым страшным пороком. А тут получилось, что ее всю жизнь обманывали.

Скандалы у них пошли кошмарные. Сначала Таню окружили вниманием и заботой, как тяжелобольную. Только хуже сделали. Она решила — подлизываются и с презрением на всех смотрела. Потом к старому вернулись, как бы живем по-прежнему, будто ничего не произошло. Еще хуже. Пустяковое замечание Тане сделаешь, попросишь посуду помыть или ведро вынести — она сразу взбрыкивает:

— Оставьте меня в покое! Вы не имеете права мной командовать!

— Ах, не имеем! — кипятился отец. — О правах заговорила? Горшки за тобой выносить, обувать-кормить, ночей не спать — пожалуйста! Что ты бесишься? На мать посмотри — почернела вся!

— Она мне не мать! И я вас не просила меня удочерять!

— Ну, извини! За то, что любим тебя, за то, что сердце болит, — за всё извини! Давай, плюй нам дальше в душу!

Лена, которая теперь чувствовала себя роднее всех родных, встряла:

— А говорят детдомовские все такие — с отклонениями и неблагодарные.

Под горячую руку отцу сказала, он ей хорошую оплеуху отвесил. Улетела в угол. Слезы, крики, обвинения — сумасшедший дом.

Дальше — страшнее. У Танюши в кармане Зоя сигареты обнаружила, потом соседи донесли — на лавочке в плохой компании сидит пиво пьет. Отец ее за шкирку домой притащил. Брыкается, орет:

— Вы мне никто! Я от вас уйду! В гробу видала вашу доброту!

Зоя испугалась до обморока: действительно, уйдет дочка, пропадет, сгинет. Костя побелел, слов не нашел, только пальцем погрозил. Ушел в комнату, лёг на диван лицом к стенке, так весь вечер и пролежал, даже ужинать не стал. Лена хотела маму утешить, но только бо́льших страхов нагнала. Зоя ее просила:

— Ты поговори с сестрой. Пойдет по кривой дорожке, не остановишь.

— Да не хочет она разговаривать! Мамочка, ты не переживай! Если ее бросили родители, значит, они выродки. Теперь у Таньки всё на генетическом уровне проявляется.

— Что несешь? — поразилась Зоя.

— Да она сама это знает!

— Что знает?

— Что бракованная.

— А ты, выходит, первый сорт?

— Так природа распорядилась, — гордо пожимает плечами Лена.

— Мало, вижу, отец твою природу ремнем выправлял!

Зоя и Костя понимали: надо что-то делать. Но любить Таню больше, чем они любили, невозможно. А что, кроме любви, могли предложить?

Однажды, хорошо Костя в ночную смену работал, Таня пришла домой заполночь. Лицо раскрашенное как у гулящей девки, спиртным не пахнет, но какая-то странная, вроде очень усталая. «Наркотики!» — испугалась Зоя. Она уже все глаза выплакала, а тут с новой силой зарыдала:

— Доченька! Скажи мне, чего ты хочешь? Чего добиваешься?

Таня в последнее время перестала их мамой и папой называть, только «ты», «вы» или вообще без обращения. И тут видно, что борется в ней желание утешить Зою с гордостью оскорбленной. Гордость победила.

— Хочу, — говорит дочь, — найти своих настоящих родителей.

— Хорошо, — согласно кивнула Зоя.

— Как? — удивилась Таня. — Ты мне поможешь?

— Конечно. Сейчас работы много, отпроситься не могу. На следующей неделе постараюсь взять отгул, и поедем с тобой справки наводить.

— Обещаешь? — не верит Таня.

— Обещаю. Но и ты слово дай, что не будешь курить, пиво пить и по плохим компаниям шляться. — Зоя себя уже в руки взяла.

— Торгуешься? — укорила Таня. — А вот и не брошу!

— Тогда сама ищи их! — Слово «родители» про чужих людей Зоя не могла произнести. Но говорила твёрдо. — Только везде получишь от ворот поворот.

— Уже получила. Ладно, пока воздержусь.

Ее слову можно было верить, кошмары прекратились. Но никто не знал — мир это или короткое перемирие перед страшной войной.

Они ехали на другой конец города, в старый роддом. Таня очень нервничала, а Зоя столько успокоительных таблеток проглотила, что в трансе пребывала.

Долго сидели у кабинета главного врача. Им сказали: «Ждите. Трудные роды. Не скоро освободится». Деток на кормление везли по коридору, Зое и Тане белые халаты дали и марлевые повязки на лицо. Таня шею вытянула, жадно рассматривала тележку, где младенцы лежат, туго спеленатые, пищат трогательно.

— Ты меня такой взяла?

Зоя молча кивнула.

Наконец пришла главный врач Наталья Сергеевна. Росту гренадерского, руки как у коновала, голос зычный и врач от бога. Прошли в кабинет, сели.

— Слушаю вас! — продудела Наталья Сергеевна.

— Четырнадцать лет назад в вашем роддоме я родила девочку. А потом… вернее, раньше… в общем, Таня тоже здесь родилась. Таня наша старшая дочь. Она хочет знать кто ее настоящие родители.

Как Зое эти слова дались — не передать. Если бы не таблетки, в жизни бы не выговорила.

— Глупости! — заявила Наталья Сергеевна. — Таких справок мы не даем, да и никто не имеет права их давать!

— Ну, пожалуйста! — вскочила на ноги Таня и руки заломила. — Я вас очень прошу! Мне очень важно!

— Мы вместе просим, — пробормотала Зоя.

— А ну-ка, сядь! — гаркнула врач на девочку.

Таня испуганно плюхнулась на стул. Наталья Сергеевна помолчала. Потом заговорила:

— Вас, мамочка, я, естественно, не помню.

В роддоме всех рожениц мамочками называют.

— У нас каждый месяц демографический взрыв, — продолжала врач, — по десятку младенцев в день принимаем. А тебя, — она ткнула пальцем в Таню, — тебя, кажется, припоминаю. Экая дылда вымахала! С меня ростом вырастешь, жениха трудно будет найти.

— Вы мне поможете? — Таня уже открыто всхлипывала.

— Рот без моего разрешения не открывать! — приказала Наталья Сергеевна. — И сопли-слюни не пускать! На должностное преступление толкают, а еще мокроту мне здесь разводят. Надо уточнить, — пробормотала она задумчиво, сняла трубку телефона и набрала номер. — Митрофановна? Принеси мне из архива книгу учета рожениц за восемьдесят девятый год… Какой месяц?

— Апрель, — подсказала Зоя.

— За апрель! — гаркнула в трубку Наталья Сергеевна.

Пока сестричка не принесла амбарную книгу, они сидели молча. Наталья Сергеевна с сердитым видом что-то писала. Таня, волнуясь, рвала носовой платок на нитки. Зоя ее ладошки своими прикрыла, чтобы успокоить, но она оттолкнула. Доктор хмыкнула. Оказывается, украдкой за ними подсматривала.

— Так! — Наталья Сергеевна вела пальцем по странице. — Точно, есть, я не ошиблась. — И захлопнула книгу.

Таня напряглась в струну, только не звенит, но на пределе. Зое страшно за нее стало. Мыслимо ли ребенка таким испытаниям подвергать?

— Ну, раз хочешь правду знать… — Наталья Сергеевна изучающе на Таню смотрела. — Девица ты взрослая или такой себя считаешь, только без истерик! В нашем городе жила твоя бабушка. Она лежала при смерти. Родители твои мчались к ней издалека. Поймали попутку от аэропорта. Случилась авария. Водитель и твой отец погибли на месте. А мать к нам привезли, потому что она на восьмом месяце беременности была, и роды начались. Вот этими руками, — Наталья Сергеевна показала свои огромные ладони, — я тебя с того света вытащила. А женщину не спасли. Да и то, что ты здоровенькой родилась, — чудо. Бабушка твоя тоже вскорости умерла, больше родственников у тебя нет, мы искали.

— А как, — прошептала Таня, — как их, то есть моя, фамилия?

— Вот нахалка! — возмутилась доктор и повернулась к Зое в поисках поддержки. — Хочет, чтобы меня под суд отдали! Да я не имела права пикнуть, а тебе всё выложила! Зачем тебе фамилия? Любую выбирай. Разве в фамилии дело?

— Просто я хотела… если на могилку…

— Нет у них могилки! — отрезала врач. — За государственный кошт похоронили. Через крематорий, — уточнила она. — У таких могилок не бывает. А теперь, мамочка, — обратилась она к Зое, — выйдете, нам с глазу на глаз потолковать нужно.

Подслушивать не приходилось: командный бас докторши в другом конце коридора было слышно. Зоя с мужем, конечно, никогда не посмели бы такого сказать. Да и не выходило у них. Начнут дочку увещевать — получается, цену себе набивают. А Наталья Сергеевна Таню песочила — будь здоров, без всякой скидки на возраст и тонкость ситуации.

— Ты знаешь, каково брошенным детям приходится? Что они в развитии отстают? Не потому, что дебилы, а потому, что не ласканные да не балованные! Ночью кошмар приснится — к маме в кровать не побежишь. Трусы и платья не личные, а какие из стирки выдадут. И так всё детство! Собаки да кошки без внимания чахнут, а тут дети!

И дальше про то, что Тане счастливый билет выпал, а она, змея подколодная (прямым текстом), норовит ужалить тех, кто ее вырастил, все силы отдал. И про Зою и Костю, которые не побоялись ответственность на себя взвалить, во всех отношениях благородных и замечательных, говорилось. И про Таню, опять-таки мерзавку (дословно) неблагодарную, многократно было повторено.

Умом Зоя понимала — из трясины горя дочку милыми разговорами и увещеваниями не вытащить. Ей встряска требовалась. Но не до такой же степени! Едва себя сдерживала, чтобы не ворваться и не увести малышку от цербера в юбке. Но тут Наталья Сергеевна выдала прощальный залп:

— Напрасно я четырнадцать лет назад корячилась! Пять часов у операционного стола простояла. Посмотрите, люди добрые, кому жизнь дали! Подлой уродке! Ты приёмную мать в грош не ставишь, и родную бы продала! Хорошо, что та померла, не увидела своего отродья! Вон отсюда, клизма сутулая!

Зоя не успела переварить последнюю характеристику, как Таня выскочила из кабинета, красная точно варёный рак. Схватилась за мамину руку, потянула к выходу. У Зои сердце от жалости захолонуло. Действие таблеток кончилось, а других она не догадалась прихватить.

В автобусе Зоя предложила:

— Давай пораньше выйдем. Заглянем в универмаг, подарок тебе какой-нибудь купим?

— Хорошо, — согласилась дочь. — Только не мне, а тебе подарок, и папе, и Ленке.

Растранжирили ползарплаты, прямо Новый год или всеобщий день рождения. Зое — кофту, отцу — рубашку, сестре Таня браслет выбрала на погремушку похожий. А себе решительно отказалась что-либо покупать — ни в какую!

Домой пришли, там Лена и Костя на пределе терпения. Они ведь знали куда мама с Таней отправилась. Смотрят с затаённым страхом и надеждой, точно приговора ждут — казнить или помиловать.

Таня носом зашмыгала, взгляд в потолок устремила, по щекам слезы градом:

— Мама и папа! Простите меня за то, что я была такая… неблагодарная… такая плохая… дочь! Я больше никогда!

У Зои дыхание перехватило, Костя сморщился, как от кислого или от рези в глазах. Руками махнули, мол, всё забыто. А Лена на шею Тане бросилась:

— Сестричка, я тебя обожаю! Ты ведь у меня единственная! И вообще, я давно замечала, что родители тебя больше любят!

Стол накрыли праздничный, обновки надели, чтобы Таню порадовать. Хорошо говорили, как прежде. И о чем прежде помалкивали, теперь откровенно высказывались. Зоя про соску-пустышку рассказала. Мелочь, казалось бы. А не случись та кража, может, и не подумала ребеночка забрать. Костя вспомнил, что для него решающим аргументом было то, что девочка не улыбается. Родился человек и не радуется — полнейшая несправедливость. Лена утверждала, что генетика — неправильная наука, ведь Таня на маму похожа внешне и характером. А виновница нервотрёпки призналась:

— Я очень боялась поделить свою любовь — как бы обязана любить настоящих родителей и, выходит, вас предавать.

Чего только в детской головке не накрутится! Будешь считать-высчитывать, а никогда не догадаешься. Если же по поведению судить, так вообще мрак получается.

Зоя на следующий день Наталье Сергеевне позвонила, поблагодарила:

— Спасибо! За то, что откликнулись, всё сделали, как договорились! Даже с перебором.

— Поучи меня выражения подбирать! Сама же сценарий придумала. И не матюкнулась я ни разу! Хоть помогло?

— Да, очень! Всё теперь замечательно. Наталья Сергеевна, — не удержалась Зоя, — а кто все-таки была настоящая мать Тани?

— Вот народ! — возмутилась доктор. — Покажи вам палец, норовите всю руку отхватить! — И положила трубку.

Зоя не успела извиниться.

Настенька, семилетняя внучка Анны Ивановны, по дороге из школы сообщила:

— Сегодня у нас вместо двух уроков были психи.

— Кто? — насторожилась бабушка.

— Слово длинное, но я слышала, как учителя называют их психами.

— Психологи?

— Точно! Психороги!

Настя вместо «л» произносит «р» — картавит наоборот. Иногда. Логопед сказала, что у девочки проблем с дикцией нет. Просто она играет, дурачится, коверкая язык. Специальных упражнений не требуется, только воспитательное воздействие.

— Что с вами делали психологи?

— Задавали вопросы. Идиотские!

— Настя! Как ты выражаешься!

— Ладно! Они задавали, по-твоему, глупые вопросы. — Она делает паузу и нахально громко повторяет: — А по-моему — идиотские! И картинки заставряри рисовать тоже идиотские, как в детском саду!

Анна Ивановна знает, чего внучка добивается. Довести бабушку до белого каления. Разозлить, самой нареветься, потом броситься на шею и в приступе раскаяния уверять: «Бабулечка моя золотая! Я тебя очень-очень люблю! Я чуть-чуть ошиблась, а ты навсегда-навсегда меня прости!»

У Насти — от горшка два вершка, воробьиные коленки — внутри вулкан эмоций и энергии. На людях она себя кое-как сдерживает, а дома на «бабулечку ненаглядную» тайфун страстей обрушивает. Анна Ивановна дает себе слово не заводиться, но Настя напоминает:

— В рюстре рампочка сгорера, надо новую купить!

Анна Ивановна взрывается:

— Ты по-человечески будешь говорить? В люстре лампочка сгорела! Повтори! Или я не двинусь с места!

Они полчаса препираются у магазина электротоваров. Наконец после угроз лишить внучку телепросмотра бабушка добивается половинчатого компромисса. Поджав губы, Настя выдавливает:

— Ладно! В люстре рампочка сгорела. Довольна?

Ну, хоть что-то!

Через несколько дней психологи вызвали Анну Ивановну в школу. Завуч освободила свой кабинет для бесед с родителями проблемных детей.

— Анна Ивановна, — спросила молоденькая психологиня в стильных очках без оправы, — внучка живет с вами и вы ее воспитываете?

— Да.

— Хотя мама и папа Насти живы-здоровы?

— Да.

— Не алкоголики?

— Нет.

— Не хронические больные инвалиды?

— Вполне здоровы и цветущи.

— Родительских прав не лишены?

— Упаси бог!

— От ребенка единственного не отказывались?

— Никогда!

— Бытовые и материальные условия не скудные?

— Более чем удовлетворительные.

— Они любят своего ребенка?

— Очень!

Так некоторое время они играли в словесный пинг-понг, пока специалистка по детской психике, сама в недалеком прошлом ребенок, не спросила прямо:

— Чем объяснить, что вы, бабушка, воспитываете ребенка, а не они, папа и мама? — У нее даже очки запотели от интереса. Как же! Случай! В диссертацию может войти!

— Так получилось! — ответила Анна Ивановна сурово, давая понять, что откровенничать не собирается.

Великим педагогам, у которых не было собственных детей, и психологам, которые вчера кушали в слюнявчиках, Анна Ивановна не доверяла.

Хотя никакого секрета нет.

Через три недели после рождения Насти стало ясно, что только бабушка Аня может с ней справиться. Неделю невестка с новорождённой лежала в роддоме.

Вторую неделю сын, невестка и ее родители сходили с ума и каждые три часа вызывали «скорую» — ребенок орал, синел и корчился.

На третью неделю Анна Ивановна стала приходить к ним и брать Настю на руки — ребенок мгновенно успокаивался, потешно чмокал губами. Остальные домочадцы тут же падали замертво, получив заветный отдых.

Жизнь Анны Ивановны превратилась в кошмар и гонки на выживание. Она работала в библиотеке горного института (двадцать пять лет стажа!), но теперь спала на службе — от звонка до звонка, от лекции до лекции. Во время лекций студентов напарница справлялась, а зав. библиотекой привалится к стеллажам и дрыхнет. Звонок — сомнамбулой тащится на прием заказов. Гонг на лекцию — в закуток спать. После работы — к Насте, там все на последнем издыхании.

И так до восьми Настиных месяцев. Она уже стояла в кроватке. Ручками за перила уцепится — не оторвешь. И вопит! Мама, папа, бабушка, дедушка чего только не предпринимали! Кукольный театр перед ней разыгрывали, чтобы ложку каши уговорить съесть. Честно сказать — по попе младенца шлёпали. Бесполезно! Анна Ивановна приходит — голодного ребенка накормит, укачает. Всем благодать, но попробуй Настю с рук спусти — мгновенно учует и рев поднимет.

Сыну и невестке Анна Ивановна заявила:

— Больше не могу! Я хочу спать! Хронически и всегда! Я устала жить в чужой квартире. Хочу домой! Переезжайте с ребенком ко мне. Конечно, в однокомнатной тесно. Перейду на полставки, через день работать. Я — на кухне, вы — в комнате. Но! Спать по-человечески!

Потом Анна Ивановна вовсе с работы уволилась, а невестка на свою вышла. Ребята в большую квартиру тестя вернулись. Бабушка с Настей вдвоем зажили.

Ни в какую астральную или прочую хиромантскую связь между людьми Анна Ивановна не верила. Образование у нее строгое, геологическое, мировоззрение абсолютно материальное. Но между ней и Настенькой… Как между частями растения — старый корень и молодой побег, единый организм. Хотя ссорились и любились они пятьдесят на пятьдесят. Равное количество времени ругались и блаженствовали.

Личную жизнь бабушки внучка своими младенческими ручонками обратила в прах — с полного благословения Анны Ивановны, конечно.

С мужем Анна Ивановна разошлась когда сыну десять лет исполнилось. Муж, геолог, всё по экспедициям, в поле работал. А ей деться некуда — сын! В библиотеке трудилась, сына из школы в спортивную секцию каждый день возила. Муж «в поле» нашёл себе другую подругу. Разошлись они как бы культурно, без истерик и дележа имущества. Но для Анны Ивановны удар был! Два года себя не помнит — призраком прожила. Потом появился у нее мужчина. Доцент их института с кафедры радиоактивных минералов. Роман был не африкански страстный, а теплый и душевный, на многие годы. У него жена была очень больна. Диабет с осложнениями. Умирала десять лет, бедняжка. Это отдельная история — когда искренне желаешь человеку здравствовать и невольно ждешь его смерти.

В то время как доцент овдовел у Анны Ивановны уже Настя на руках была. Он не бросил Анну Ивановну и не отказывался от давних планов. Анна Ивановна сама выбрала: вместо нормальной семейной — жизнь вдвоем с внучкой.

Когда тебе за пятьдесят, легко выбираешь. Это в юности мечутся, а в зрелости хорошо знают чего хочется.

Анне Ивановне с вредной девчонкой, с исчадием, с картавой наоборот, с вечным сигналом тревоги, было очень хорошо, лучше, чем мечтаешь. Бабушка получала от Насти не меньше, чем давала ей. Скорее, больше. Значит — эгоизм, питающийся судьбой ребенка.

Об этом и рассуждала очкастенькая психологиня.

Она достала какой-то листок, держала его чистой стороной к Анне Ивановне и говорила о том, что многие современные бабушки с неизрасходованным материнским инстинктом отрывают детей от родителей, используя приемы задабривания, чем наносят вред личности ребенка. Потому что бабушки хороши для сирот, а при живых родителях папе с мамой замены нет.

— Анна Ивановна! Вы образованная женщина и, надеюсь, понимаете, что есть тесты, позволяющие графически спроецировать психологические проблемы ребенка?

О чем она толкует, Анна Ивановна толком не поняла, но кивнула. Психолог перевернула листок. На нем был Настюхин рисунок под заголовком «Моя семья».

На переднем плане здоровенная фигура в виде снежной бабы с кудрявыми волосами, и поперёк живота надпись «Бабуля». В жизни Анна Ивановна не такая упитанная, а кудрявость — химическая завивка, сделанная для простоты прически. Рядом со снежной бабой шклявая фигура поменьше, карикатура на куклу Барби. Надпись над головой: «Я Настя». Совсем внизу микроскопические человеки-букашки, пояснения к которым — «Мама», «Папа», «Дедушка», «Бабушка Лена» — значительно крупнее самих фигурок:

— Видите, Анна Ивановна? Случай клинически ясный. Ребенок задавлен вашим, давайте признаемся, неестественным авторитетом. Гипертрофия любого авторитета в ущерб родительскому наносит детской психике тяжелейший ущерб.

Если бы Анна Ивановна была с этим не согласна! Ребенка должны воспитывать родители, и только они! Замены мамы, как замены воды, не существует. И каково слышать, когда невестка, рисуясь и кокетничая, говорит по телефону: «В эту субботу? Нет, не могу. У меня матерный день. Веду дочку в зоопарк». Или напоминать сыну: «У Насти через неделю день рождения, забыл? Подарите ей котенка. Только обязательно сначала попросите заготовленные стихи прочитать». А другие дедушка с бабушкой? Что им достается? Минут двадцать Настя ведет себя идеально, получает конфеты и наряды. Потом заставляет стариков садиться в позу лотоса. Шалунья уверяет, будто бабуля Аня в свободное время йогу практикует. Вранье! Просто накануне бабушка ей объяснила, что такое йога.

Семь лет человеческой жизни — очень много. Анна Ивановна это точно знала, как человек по второму кругу данный период прошедший. И в то же время что она помнит из своих до семи? Отрывки, обрывки — мелочь! Главное будет потом.

— Что вы предлагаете? — спросила Анна Ивановна психолога.

— Надеюсь, вы не станете возражать, если я поговорю с Настиными родителями?

— Поступайте, как находите нужным.

Родители Насти, в отличие от Анны Ивановны, отнеслись к рассуждениям психолога с большим доверием, прониклись cтpaxoм за будущее своего чада, просто спелись на ниве перевоспитания ребенка. План разработали, как вернуть девочку в полноценную семью, не нанеся ей душевной травмы.

По плану Анна Ивановна должна была отправиться в длительное путешествие, а Настя под благовидным предлогом переехать к родителям.

Экономить на бабушке сын и невестка не стали — купили ей дорогую путевку в круиз по Средиземноморью.

Анна Ивановна плыла на теплоходе, видела Марсель, Лиссабон, Монако и еще чего-то. На ужин с капитаном напялила подаренное невесткой платье. Какой-то (двадцать пятый?) помощник капитана клеился, точно ему заранее заплатили, чтобы никто из старых перечниц без кавалера не остался.

Вернувшись в порт приписки, Анна Ивановна продолжила скитания. Съездила на родину предков, на Беломорье. Красота невыразимая. Постоянно думала: Настена не видит, а описать словами невозможно. У двоих подруг побывала, в Рязанской и Ленинградской областях. Наревелись вдоволь, вспоминая детство и точно зная, что больше не увидятся.

Полгода Анна Ивановна колесила. Вернулась домой с твердыми перспективами — сделать ремонт, устроиться на работу, разведать, как ее доцент поживает.

Настя примчалась на следующий день в десять утра, то есть из школы удрала. С порога принялась бабушку обвинять:

— Ты! Предательница! Ты меня бросила! Я знаю, ты плавала и ездила, а меня бросила!

— Как мы хорошо все звуки научились выговаривать! — Анна Ивановна тщательно следила за своим голосом и мимикой. — Большой прогресс!

— Бабуля! — Настя кулачки сжала, лицо насупила, как больной зверёк. — Бабуля, ты меня больше не любишь?

Наверное, это был момент истины. Хотя, при чем здесь истина? Переломный момент. Скажи Анна Ивановна: «Не люблю!» — и ребенок, пострадав немного, прирос бы к родителям. Но Анна Ивановна внучку любила больше жизни!

— Не говори глупости! И почему ты не в школе?

— Бабуля! Ты плачешь! — заорала Настя радостно.

Анна Ивановна так старалась быть строгой, что не заметила, как полились слезы. А внучка, ликуя, прыгала то на одной ноге, то на другой и скандировала:

— Ты плачешь! Плачешь! Ты плачешь как при скарлатине!

Надо же, помнит! Настена очень тяжело болела скарлатиной. Температура пять дней под сорок, лежала в забытьи. Анна Ивановна сидела рядом и пускала слезы.

Она повернулась, ушла в комнату, села в кресло. Настя тут как тут. Забралась на колени, обняла за шею, и точно бабушкиным голосом, только на октаву выше, назидательно произнесла:

— Ты можешь не помнить о своих хороших поступках, но не должна забывать о плохих и делать правильные выводы!

— Не смей меня передразнивать!

— А что ты мне привезла? Много подарков?!

Вечером в квартире Анны Ивановны разыгралась душераздирающая сцена. Родители пришли забирать дочь. Невестка рыдала и говорила, что только-только начала становиться матерью. Внучка вопила и носилась по квартире. Сын, злой как демон, бегал за ней и ловил. Она вырывалась, царапалась и отпускала такие выражения, что Анна Ивановна подумала о необходимости наведаться в школу и выяснить, кто учит детей площадной ругани. В конце концов Настя подлетела к бабушке, намертво вцепилась в шею и так заверещала, что все оглохли. Сын и невестка испуганно застыли: ребенок обезумел!

— Отпусти! — просипела Анна Ивановна. — Задушишь! Так! Спокойно! Мы пойдем на компромисс! Все вместе.

— Я пойду с тобой? — уточнила Настя.

— Со мной, — кивнула бабушка. — Со мной ты будешь жить понедельник, вторник и среду. Четверг, пятница и выходные — с родителями! У меня должна быть личная жизнь!

— Какая у тебя может быть личная жизнь без меня? — удивилась маленькая эгоистка.

Ничего из этого плана не вышло. Ребенок не собачка, которую можно таскать с места на место. Постоянно случались накладки: то форму физкультурную забыли, то учебники не захватили, то домашнее задание Настя затихарила. Словом, типичная ситуация с семью няньками. Перешли на новый график: пять школьных дней внучка у бабушки, выходные — с родителями. Им тяжело доставалось. Неделю работают от зари до зари, а в субботу и воскресенье без отдыха. Потому что с Настей нагрузочка будь здоров. Но с возрастом у нее стало проявляться человеколюбие и забота о родителях. В пятницу вечером она частенько предлагала бабушке Ане:

— Давай позвоним маме с папой? Пусть расслабятся, а я дома останусь? Бабушка с дедушкой сейчас заранее успокоительное лекарство принимают, — шантажировала внучка.

— Нет! — проявляла твердость Анна Ивановна. — Только на субботу можешь остаться. Родители должны хоть один день в неделю воспитывать ребенка!

— Меня ты воспитываешь, — разумно замечала Настя, — а они балуют. Какая-то у нас семья шиворот-навыворот.

— Исключительно благодаря тебе, твоему несносному характеру. На субботу назначим дополнительные занятия по английскому и математике.

Настя тут же мчалась к телефону и просила родителей забрать ее пораньше.

Сейчас Насте пятнадцать лет. И душевного спокойствия Анне Ивановне не прибавилось. Напротив, ее грызет ревность. Насте с мамой и папой теперь гораздо интереснее, чем с бабушкой. Какие-то девичьи секреты с мамой — вечно хихикают и шушукаются, как закадычные подружки. Идет с отцом на футбол, а не с бабушкой на концерт. Разыграла одноклассников: привела отца на дискотеку и сказала, что это ее парень. «Чтобы девчонки от зависти лопнули. А еще скажу, что моя мама — это моя старшая сестра, от первого дедушкиного брака», — развлекается! Как была фантазеркой, так и осталась. И родители ее поощряют! Но живет Настя, естественно, с бабушкой.

Дима относился к категории мужчин, про которых говорят: «Скорее съест паспорт на пороге ЗАГСа, чем женится». Он и Вика прожили вместе десять лет, с виду нормальной семьей. Общий кошелек, общее хозяйство, отпуск, ремонт, тёща с блинами, свекровь с нравоучениями — всё как у людей. Сошлись, когда Вике было двадцать два, Диме — за тридцать. «Сошлись» — точно о пенсионерах. На самой деле Вика была влюблена до дрожи в коленках. Как же! Она студентка техникума, он преподаватель — остроумный, блестящий, красивый, все девчонки на корню сохнут и вянут.

Окружающие, друзья, родственники думали, что они расписались. Дима отмалчивался, а Вика позорно врала, что решила оставить девичью фамилию. И десять лет сидела заноза у нее в сердце. Или в пятке, в общем, сидела.

Всё Вика понимала! Главное отношения, а не штамп в паспорте, любовь, а не напутствие какой-нибудь толстой тётки, облеченной властью регистрировать брак, в тысячный раз повторяющей: «Берегите друг друга в счастье и горести, в удачах и поражениях!» Мы и так, без корочки свидетельства о браке, бережем!

Но если брак не судьбоносен, зачем от него отказываться? Почему ты боишься взять на себя официальную ответственность, если признаешь моральную? Какая, выходит, главнее? Ты не хочешь дать мне юридическую защиту? Значит, и от меня требуешь ограниченных услуг?

В первые годы никакой занозы Вика не чувствовала. На третий год обнаружила. Это как после праздника: пляшешь, веселишься, а утром просыпаешься, глядь — заноза в пятке. И не вытащить ее! Воспаляется, пухнет и болит. Побочный эффект — боязнь завести ребенка. Он меня-то серьезно не ценит, а с ребенком буду — повернется и уйдет. Конечно, такого бы не случилось. Но страх — иррациональное чувство, и справиться с ним Вика не могла. У других получалось. У Вики — нет.

Впрочем, Дима был не чадолюбив и о наследниках не мечтал. А Вика из-за вечной боязни забеременеть удовольствие от сексуальной жизни получала, как от пирожков без начинки — хлеб он и есть хлеб, вкуса не имеет.

После всероссийской переписи населения, когда обнаружилось, что у нас в государстве замужних женщин больше, чем женатых мужчин, Вика поняла — это про нее. В числе других наивных дурочек Вика отвечала как по жизни, а Дима, очевидно, как по закону. И проклятая заноза еще глубже впивалась в тело. Или в душу.

Самое удивительное, что даже когда с Викой произошло невероятное событие, заноза никуда не делась. Событие такое: Вика влюбилась. Положа руку на сердце, будь она нормальной женой, не решилась бы внимание человека, во всех отношениях прекрасного, близко принимать. Но Вика соломенная жена! Бывают вдовы соломенные, а она жена из хрупкого материала.

С Игорем познакомилась на работе. Он был представителем заказчиков, Вика вела часть проекта от разработчиков. В детали вдаваться нельзя, потому что предприятие, где трудится Вика, закрытое.

Игорь — полная противоположность Димы. Неброский, незаносчивый, не спросят — промолчит, высовываться не будет. Но в работу впивается как клещ, не отдерешь. Собственно, их первое общение и было ссорой. Вика кипятилась, обзывала его формалистом, чинушей и бюрократом. Игорь, насупившись, тыкал пальцем в бумаги — допуски превышены!

Кратко об Игоре. Вдовец, жена погибла в автомобильной катастрофе. Остался сын, пятилетний Ваня. Это чудо! Шкодливый и непоседливый пацаненок, волосы дыбом через секунду после причесывания, штаны в мазуте через десять минут после переодевания, хотя в округе никакого мазута не наблюдается и на улице зима. Шестьдесят «почему?» в минуту и вечно сбитые коленки.

Ваню Игорь представил Вике через неделю после знакомства — «чтобы вы знали истинное положение вещей». Ухаживал безо всякой романтики, но основательно и серьёзно.

Отношения Вики и Димы в начальной стадии походили на весенний бал-фантазию, с цветами, стихами и пылкими объяснениями. Роман с Игорем был прозаичен и сродни перераспределению тяжести. Будто шла Вика, груженная авоськами, появился Игорь, забрал тяжести, сказал: «Теперь я их буду таскать, а ты, если устала, садись мне на шею».

И в то же время Игорь, простой незамысловатый парень, в области эротики показывал чудеса высшего пилотажа. Он считал, что женскому организму достается слишком много испытаний — ежемесячные страдания, вынашивание ребенка, роды, кормления… Единственной компенсацией за все тяготы служит хороший секс, который обязан обеспечить мужской организм, эгоистично избавленный от мук и боли.

С этой теорией Вика познакомилась потом. А вначале, естественно, были практические занятия. Когда случилось первый раз, Вика чуть не тронулась умом, то есть умом и телом, вместе взятыми. Зачем человечеству вино, табак, наркотики, если существует такое?!

— Выходи за меня! То есть за меня и за Ваню. А? — предложил Игорь.

— Выхожу! — ответила она, плохо понимая, о чём речь.

В ту минуту Вика была готова отказаться от многого. Не надо ее кормить — обойдется без обедов и ужинов, не нужна одежда — пусть всю оставшуюся жизнь голой проведет. Только вот так — под одеялом с Игорем.

На следующий день на работе, задумчиво рисуя чёртиков на важных документах, Вика сообразила, что ей было сделано официальное предложение и она ответила согласием.

«Вот вы меня убейте, растерзайте и четвертуйте! — думала Вика. — Но женщине, кроме пылких объяснений в любви, еще очень требуется, чтобы ей сказали: я хочу взять тебя под свою защиту, под свою фамилию, под свое крыло! Перед людьми, Богом и законом! А если сегодня с Игорем не удастся встретиться, как я до завтра доживу?»

Она очнулась от судорожного всхлипа начальника, который стоял за спиной, показывал пальцем на изуродованный документ и беззвучно ловил ртом воздух.

Казалось, имея новую большую и светлую любовь, Вика должна была на крыльях летать, всё простить, о постороннем не думать, про занозу забыть. Не тут-то было! Заноза сидела! Не воспалялась, не гноилась, но сидела!

И Вика начала действовать. Игоря предупредила: мне время потребуется на развод. Игорь, как все, считал, что Вика «правильно» замужем.

На дальнейшее со стороны посмотреть — форменный дурдом. Хочет выйти замуж за одного, а женит на себе другого. Зачем?

Представьте альпиниста, который на Эверест карабкается. Трёх метров не дошел, надо вниз спускаться — погода испортилась. Пейзаж и природа — всё как на вершине, один к одному. Но вершину ты не взял, не покорил! Вика не хотела вступать в новую жизнь неудачницей — вот правильный ответ. Может быть, только для нее правильный.

Тактику и стратегию она долго продумывала. Старый фильм «Брак по-итальянски» вспомнила; Там София Лорен, чтобы Марчелло Мастроянни на себе женить, умирающей прикидывается. Вариант рассматривался. Отбросился по причине сложности.

В итоге Диме как-то вечером просто заявила:

— Или давай распишемся, или съезжай с моей площади.

— Ты чего-то несвежего поела? — удивился он.

— Ага! Расслабило до сознания, что больше не хочу в наложницах числиться.

— Наложницы — любимые женщины падишаха.

— Переезжай к своей маме и води туда наложниц. Падишах!

Дима, далеко не глупый человек, понимает, что с бухты-барахты ничего не случается. Должна быть причина. Выспрашивает:

— Десять лет тебя всё устраивало, а теперь засвербило? Ладно, колись! Что произошло?

Вика заготовленную легенду озвучила:

— Я в анкете написала, что замужем. В кадрах личные дела перетряхивают. Требуют, чтобы копию свидетельства о браке предоставила. Что я принесу? Твою объяснительную записку? Нет! Лучше скажу, что развелась.

Викина фирма сверхсекретная. Поэтому Дима мог допустить проведение тщательных проверок личной жизни сотрудников. Вариант: скажи, что развелась, а сами будем жить по-прежнему — не проходил. Кто-нибудь из сослуживцев запросто стукнет — сожительствует, а органы в заблуждение вводит.

Дима размышлял. Вика спокойно ждала. Выкини она подобный фортель несколько лет назад, от страха тряслась бы. А сейчас ей абсолютно нечего терять. Ну, мальчик, куда линия хронического холостяка выведет? Во что вектор уткнется?

— Что, собственно, я теряю? — размышлял Дима вслух. — Сорок пять лет, пора семью заводить. Ты девушка проверенная многолетним опытом, надежная и верная.

При словах «надежная и верная» Вика могла бы и покраснеть, но даже пятнышка не вспыхнуло.

— Хорошо, Виктория! — смилостивился падишах. — Жени меня на себе! Отметим помолвку ударным сексом?

— Извини, критические дни.

— Что-то они у тебя, — заподозрил Дима, — второй месяц тянутся?

— У нерожавших женщин так бывает, — не моргнув глазом соврала Вика.

Они подали заявление и вскоре расписались. Процедура, о которой Вика мечтала долгие годы, прошла не торжественнее, чем отправление почтового перевода. Никаких свидетелей, пафосных слов и свадебных маршей. Теперь всё просто — как чихнуть. Подписи поставили — свидетельство о браке получили.

Вышли на крыльцо ЗАГСа, Дима веселится:

— Событие, чёрт побери! Первый раз женился! Надо обмыть?

— Через две недели и обмоем, — говорит Вика спокойно.

— Почему через две?

— А мы в аккурат придем сюда разводиться. Я уже на очередь записалась.

— Женушка! Как у нас с головкой? — Дима постучал пальцем по ее лбу.

— С головкой у нас лучше, чем всегда. Я полюбила другого мужчину, хочу выйти за него замуж. Но предварительно, ты же понимаешь, надо с тобой развестись.

Дима, конечно, не поверил. Да и какой нормальный человек может допустить, что женщина тащит его под венец с целью развода? Пришлось всё подробно объяснить — про Эверест, про Игоря и сказочный интим, про Ваню и жизненные планы.

Наблюдая, как Дима, пунцовый от злости, собирает вещи, чтобы съехать от свежеиспечённой жены, Вика испытывала чувства, близкие к раскаянию.

— Я всегда знал! — бормотал Дима. — Всегда подозревал! От тебя я такого не ожидал! — противоречил он самому себе и костерил Вику. — Мелкая злобная бабья натура! Отомстить мне решила! Подлая, подлая, подлая!

«Он прав, — думала Вика. — Никто меня на аркане в гражданский брак с Димой не тащил, сама бежала. Изменила ему, рога наставила. Бывают у неженатого рога? Вместо того чтобы повиниться, расстаться по-хорошему, я устроила представление, через мясорубку мужика пропустила. Действительно подло».

Но на дне Викиной души, под упреками и раскаяниями, всё-таки покоилась уверенность, что поступила она верно и о содеянном не жалеет. Хотела предложить Диме взять что-нибудь из бытовой техники, миксер или музыкальную систему, но побоялась, что миксер полетит ей в лицо.

Они виделись еще дважды — на разводе, скором и формальном, и случайно встретились через год, когда Вика была основательно беременной.

Точно в компенсацию за предыдущие бездетные годы, Вика забеременела, как говорил Игорь, многослойно — близнецами. Живот у нее… Точно проглотила авиационную бомбу, которая тупым концом в позвоночник упёрлась, а острым вперед устремилась и на два метра тень на асфальт бросает. Ходила Вика, как утка, переваливаясь, люди расступались — детородная машина ползет.

В одной руке она пакет с покупками несла, другой Ваню удерживала. Его удержишь! Выскользнул! Вика во весь голос закричала:

— Граждане! Мальчика придержите! Схватите! Этого, в голубой футболочке! Товарищ! Господин! Хватайте, задери вас в корень! Ребенок на проезжую часть выскочит!

Господин-товарищ не подкачал. Ваню схватил за плечо и к Вике повернулся.

Дима! Бывший «соломенный» муж! Вику узнал и с ужасом на ее живот уставился. Точно из этого живота сию минуту начнется артиллерийский расстрел улицы ракетами средней дальности.

Дима был с девушкой. Она трогательно к его плечу прижималась и разглядывала Вику, как экспонат зоопарка. Светилась от вдохновенной любви. Это мы проходили. Студентка! Охи-ахи, выше нашей любви только мировой разум. ЗАГС — пошлость, семья — условность, свобода — питательная среда творческой личности.

Вику подмывало сказать: «Девушка! Впереди у вас бесцельно прожитые годы. Он паспорт уже съел, не подавился? Хотите совет? Немедленно бегите в поисках мужика, который может сделать такое пузо, как у меня».

Но вслух Вика ничего подобного не сказала, виду не подала, что они чуть-чуть, десять лет, были тесно знакомы. Небольшая манипуляция вокруг живота, чтобы Ваню и пакет удержать в одной руке. Другую протянула Диме:

— Спасибо, товарищ! Вы свой гражданский долг выполнили!

Как нецелующиеся президенты двух нейтральных стран они соединились в рукопожатии, потом Вика заверещала:

— Попробуй убежать! Наручники куплю! Мультиков лишу, молочный суп есть заставлю! Папе всё расскажу и киндер-сюрприз не получишь!

Это — Ване, который ладошку выкручивал. А Дима? Был ли Дима?

Мой муж очень похож на артиста Олега Янковского. Как две капли воды! Не знаю, как Янковский относится к своей мужественной красоте, но муж свою внешность ненавидит. Были бы лишние деньги, да не боялся бы он врачей, сделал, наверное, пластическую операцию.

Я иногда шучу, что полюбила его не за красоту, а за отвращение к ней.

Муж в долгу не остаётся:

— А я жену выбирал по фамилии.

Моя девичья фамилия Кривоносова.

Стоит ли говорить, что муж досадливо морщится, когда его путают, заглядываются на улице и вообще принимают за популярного артиста. Народ к кислой гримасе относится с пониманием — кумир устал от славы. Люди почему-то не обращают внимания на такую мелочь, как возраст. Олег Янковский уже дедушка, а моему мужу тридцать два. Всем кажется, что артист обязан выглядеть как в фильме, снятом двадцать лет назад.

Если бы дело ограничивалось только внешним сходством! Но мужа зовут… догадываетесь? Олег! А фамилия, вы не поверите, — Яновский! То есть не хватает одной буквы в середине слова, чтобы не предстать полнейшим клоном артиста.

Мой Олег начисто лишен авантюрных наклонностей, изображать из себя «сына лейтенанта Шмидта» никогда бы не стал. Да и драматическими талантами не обладает, говорит торопливо и не очень внятно, точно у него на языке горячий пельмень. Работа у него скромная и ответственная — технолог литейного производства на металлургическом комбинате. А я на том же комбинате работаю в химической лаборатории.

Олег не знает, но мои подружки грешат тем, что посторонним людям показывают фото, сделанные у нас в гостях, где улыбающийся Олег обнимает их за плечи. Мол, с артистом Янковским они на короткой ноге.

Однажды мы с Олегом приехали в дом отдыха. Отдаем паспорта и путевки на регистрацию. Девушка испуганно и быстро смотрит то в документ, то на Олега. Прическу нервно поправляет, хватает трубку телефонную, куда-то звонит. Потом радостно и взволнованно сообщает нам:

— Освободился люкс. Вам по путевке не положено, но предоставим. Вам… — судорожно всхлипывает. — Вам обязательно предоставим!

Чувствую, Олег уже готов отказаться, обратить ее внимание на отсутствие буквы «к» в фамилии и откреститься от чужих лавров. Пнула его незаметно ногой: молчи! — И поблагодарила девушку.

Путевка была на десять дней, но через пять мы из дома отдыха удрали. Потому что повсюду: в столовой, на аллее парка, в коридорах и вестибюлях, на нас стреляли глазами, шушукались и выворачивали шеи. Плюс записки с приглашением на свидание от поклонниц! Одна записка была спрятана под тарелкой с супом, две просунуты под дверь, четвертая обнаружилась в кармане куртки мужа, полученной из гардероба. Вот подлые бабы! Я что? Прозрачная, невидимая? Хожу с ним под ручку, на два метра не отпускаю! Нет! Пишут и завлекают, на шею вешаются!

Безоговорочно верю известным личностям, что популярность — тяжкое бремя. У них — бремя, а у их жен — не проходящая головная боль.

После дома отдыха Олег купил очки в уродливой оправе. Стекла простые, но зрение почему-то резко испортилось. Муж спотыкался на каждом шагу, один раз так навернулся на лестнице, что сильно расшиб лоб. Со шрамом он не стал меньше походить на Янковского, но очки я выбросила. Не хватало еще травмы получать из-за выдающейся внешности!

И всё-таки однажды мой Олег нахально присвоил себе чужую славу. Когда я вспоминаю эту историю, хочется смеяться и плакать одновременно.

Получаю как-то из своего родного города (называть его не стану, сами поймете почему) приглашение на юбилей школы, в которой я училась. Никого из близких на родине не осталось, с подружками я не переписывалась. Но тут загорелась желанием увидеться, детство вспомнить. Выслала деньги за два лица (за себя и мужа) для участия в праздничном банкете. Через месяц мы с боем вырвали у начальства два дня отгулов и поехали.

На торжественную часть в актовом зале опоздали. Вышло с корабля на бал, то есть с вокзала прямо в ресторан. Про объятия, встречи, слезы умиления пропущу, так как они прямого отношения к теме не имеют.

Один из наших одноклассников (и единственный, замечу), Андрей Полынцев, за пятнадцать прошедших лет разбогател, став бизнесменом. Выступил спонсором и оплатил холодные закуски на банкете. О чем было несколько раз упомянуто, хотя скудные овощные салатики и пересоленная рыба того не стоили.

У меня с Андреем был школьный роман. Уточняю — не первая любовь и не буйство чувств, а глупый детский романчик, по моей инициативе быстро закончившийся. Первая и единственная моя любовь — муж Олег.

Как назло, увидев меня, Андрей вновь воспылал. Постоянно приглашал танцевать, уводил в сторону и шептал: «Танька, помнишь, как мы на чердаке целовались? Танька, ты и сейчас потрясающе выглядишь! Танька, тряхнём стариной?»

Отвязаться от него было трудно. Андрей слова «нет», как отказ, не воспринимал. Поэтому, наверное, и преуспел: всегда по жизни двигал как танк, не обращая внимания на то, что под гусеницы попало.

Олега, естественно, не радовали напор и натиск бывшего моего воздыхателя. Муж сидел за столиком мрачнее тучи и уж очень часто прикладывался к рюмке.

Вечер между тем катил по программе. Выступали учителя, директор школы, ребята вспоминали смешные истории и проделки. И вдруг ведущий (преподаватель физкультуры, как и прежде краснобай) говорит в микрофон:

— Мы очень рады и горды тем, что наша землячка, наша Таня Кривоносова, составила счастье, не побоюсь этого слова, выдающемуся артисту России Олегу Янковскому! Знай наших девушек!

Я обомлела, народ к нам повернулся и принялся в ладоши хлопать.

Дальше — хуже. Мой Олег встает и нетвердой походкой двигает на сцену.

Андрей, желая воспользоваться моментом, принялся тянуть меня за руку для «важного разговора» в фойе. Я отдёрнула руку, в сердцах рявкнув: «Катись к черту!» — и со страхом следила за мужем. Забирается по ступенькам, подходит к микрофону. Думаю, сейчас будет ясность вносить. Так мне его стало жалко, бедолагу! Начнет говорить, половину слов и букв проглотит, никто его не поймет.

Не тут-то было! Олег помолчал немного, взглядом обвел зал, а потом выдал чётко и безо всякого косноязычия:

— Меня тут спрашивали о творческих планах.

Никто его ни о чем не спрашивал! Но народ доброжелательно загудел.

Олег склонил голову к микрофону:

— Далекие перспективы туманны. — Резко выпрямился, покачался, устоял, опять наклонился к микрофону: — Ближайшие планы! Не утаю! Хочу сказать следующее. Если этот новорусский хмырь, — тыкнул пальцем в Андрея, — не отстанет от моей жены! То! — выставил вперёд кулак и погрозил. — То я набью ему морду!

Немая сцена. Тишина. Потом взрыв бурных аплодисментов, смех, одобрительные возгласы. Как они рукоплескали! Я почти оглохла и чуть не провалилась сквозь землю от стыда.

Олег шагнул в сторону от микрофона и поклонился, то есть пьяная башка его резко упала на грудь. Народ на втором дыхании усилил овации. Микрофоном завладел физрук и как заправский конферансье показал на Олега:

— Гордость, не побоимся этого слова, русской сцены!

Обманутые люди аплодировали. Муж еще раз поклонился. Теперь это была пародия на реверанс: полы пиджака, защипнув пальцами, оттянул в стороны, вроде юбочки, и присел. Хорошо, хоть не упал!

И пока шел к нашему столику, Олег раздавал поклоны. Я кипела от ярости. Андрей сначала растерялся, потом к Олегу подскочил, схватил его руку:

— Уважаю! Ты настоящий мужик! Не серчай! Клянусь!

Олег, как заправский падишах или народный артист, изрёк:

— Поживи еще!

Я буквально проглотила язык и только, что называется, стреляла глазами по столу — какой бутылкой треснуть мужа по голове. А он развалился на стуле, смотрит на меня победно-нахально и вдруг громко объявляет:

— Может, кто-нибудь хочет автограф получить? Я готов!

И к нему потянулись! Выпускники нашей школы в очередь выстроились. Я пыталась своих одноклассниц отловить, правду сказать, талдычила, мол, это ошибка, обознались, мой муж просто похож, он металлург, а не артист, мы в Череповце живем, а не в Москве. Куда там! Меня даже похвалили:

— Ты, Таня, всегда очень скромной была!

Липовый народный артист распоясался. Вспышки фотоаппаратов не прекращаются, Олег на чужих лаврах покоится:

— Как вас зовут? Лена Фёдорова? Пишем: Лене Фёдоровой с пожеланием счастья. И подпись. Кто следующий?

Вижу, тут словами не поможешь. Стала отпихивать поклонниц и поклонников, Олега за шкирку к выходу тащить. Я его волоку, он воздушные поцелуи посылает. Со всех сторон слышится: «Тань, что тебе, жалко? Тань, пусть для моей дочки распишется! Тань, а фото не захватила? Он когда с другими в кино целуется, ты сильно переживаешь? Тань! Такой мужик! Умереть не встать! На пьянку слабый, а на остальное? Чего ты нервничаешь? Мы же по-доброму, нам же интересно!»

Внимать разумным объяснениям подгулявший народ, в основной массе женский, способности не проявлял.

— Он не он, а другой! — твердила я и двигала локтем в бок Олегу. — Скажи!

— Я это я! — бил муж себя в грудь и одновременно то ли кланяться пытался, то ли просто валился, чуть не клюкал носом в землю.

— Такси! — взмолилась я. — Этому артисту срочно требуется такси!

Нам не только нашли машину, но и принесли сумку, которую я забыла в ресторане. На станции водитель помог мне донести мужа до купе поезда и свалить на нижнюю полку. Денег не взял. Я рассыпалась в благодарностях и как бы не услышала: «Сколько бухих видал! Но чтобы Олег Янковский, как простой, наклюкался!»

Почему-то водитель был восхищён. В отличие от женщин-попутчиц.

Утром, когда Олег ушел в туалет, а я сползла с верхней полки, мне хором заявили:

— По вашей милости мы не спали всю ночь!

Возразить было нечего. Восемь часов Олег храпел так, что, если бы к перестуку колес нашего поезда добавили еще пять эшелонов, он бы их заглушил.

От вокзала до дома мы ехали молча, отношений не выясняли, хотя меня подмывало. Держала язык за зубами, потому что Олег выглядел жутко. Как ракетчик, подозревающий, что в бессознательном состоянии он подорвал значительную часть планеты.

После душа, двух таблеток аспирина и трёх чашек кофе к Олегу вернулись мыслительные способности. Он всё вспомнил, передёрнулся от отвращения и постановил:

— Забыть как дурной сон!

Если бы так!

Через неделю получаю письмо с родины. В конверте вырезка из местной газеты. Заметка «Почётный гость», при ней фото — Олег на сцене кланяется. Сердце упало. Читаю:

Подпись под статьей скромная — «Яков Благородный».

Дьявол! Почему люди не занимаются тем, чему обучены? Ты физкультурник? Тренируй школьную сборную по волейболу! Артист? Играй на сцене! Я делаю анализы плавки стали, и пусть кто-нибудь мне скажет, что магниевый эквивалент ошибочен! Мой муж металлург-литейщик, таких, как он, специалистов днем с огнем…

К металлургу я и бросилась. Трясла перед ним газетой и вопила:

— Что ты наделал! Это же афера, подлог, обман! А если Олегу Янковскому статья в руки попадет или его жене? За что женщина, ей и так, наверное, досталось, будет страдать? Ужас, какие мысли в голову полезут! По себе знаю! Нас в суд потащат. И справедливо! Очковтиратель!

Выдохлась я быстро. Потому что на Олега было больно смотреть, переживал хуже моего. Случилось то, чего он больше всего опасался в жизни. Настоящему Олегу Янковскому не мешало бы в эту минуту посмотреть на двойника. Пригодилось бы для роли кающегося в страшных преступлениях грешника.

— Перебрал спиртного, — вяло оправдывался муж. — Да еще этот бизнесмен… чуть не лопается от самодовольства и от тебя не отстает. Захотелось его прибить или с носом оставить. Я выбрал второе. Мрак! Что делать? В кислоту лицо окунуть?

Мы долго жили в напряжении. К почтовому ящику подходили со страхом. Вдруг там повестка в суд? Да и сейчас, хотя полгода прошло, нет-нет да и вздрогнем от звонка в дверь. Пришли аферистов разоблачать?

Муж отпустил бороду, потом сбрил. С бородой еще хуже: стал в одно лицо с Янковским из фильма «Обыкновенное чудо». Я тоже места себе не находила. Представляете, что чувствует честная женщина, которая случайно приписалась в жены к Олегу Янковскому?

Хотела письмо артисту написать. Несколько раз за авторучку бралась. «Здравствуйте, Олег Иванович! Извините за беспокойство, но мой муж очень похож на вас… пусть ваша жена не подумает…»

Бред! Человек решит, что послание из сумасшедшего дома.

Среди одноклассников, желающих возобновить дружбу, я начала зарабатывать репутацию зазнайки и задаваки. Они мне в Череповец (география почему-то не смущала) регулярно писали: едем в Москву, достань, пожалуйста, два билета в «Ленком» на спектакль, где твой муж задействован.

Мой муж задействован на литейном производстве! Но, поди объясни!

Наконец я выбрала к кому обратиться и внести ясность. Физрук! Не побоимся этого слова. Настоящее досье собрала — копии свидетельства о рождении, паспорта и пропуска на завод мужа. Красным фломастером подчеркнула отсутствие буквы. Присовокупила его детские фотографии, армейские и наши свадебные. Вложила вырезку из журнала — интервью с настоящим Олегом Янковским, тем же фломастером подчеркнула места, из которых можно сделать вывод о возрасте артиста, и абзац, где Олег Иванович трогательно говорит о внуке. Бывают у тридцатидвухлетних людей внуки? То-то же! Ведь не в Африке живем! Так в сопроводительной записке и написала.

Ответа до сих пор нет. Жду.

Сестра моего мужа — женщина обстоятельная и серьезная. И профессия у Валентины под стать — провизор в аптеке. Одна воспитывает ребенка, с мужем разошлась семь лет назад. Он уехал на Таймыр за длинным рублем и там под северным сиянием встретил женщину своей мечты. Валя до мечты не дотягивала, только на мимолетное видение сгодилась. Впрочем, страсти давно улеглись, о ее муженьке мы благополучно забыли.

Валя — идеальная хозяйка. Квартира ее сияет чистотой: в комнатах — точно в музее, на кухне и в ванной — как в операционной. Все остальные домоводческие доблести также при Вале — шьёт, вяжет крючком и на спицах, печёт пироги, варит варенье, консервирует овощи и выращивает цветы в горшках.

Словом, мою золовку можно было бы назвать самим совершенством, если бы не один малюсенький недостаток. Валентина почти лишена чувства юмора. То есть она смеется, конечно, когда в кино герои мимо стульев садятся или мужчины в дамские платья рядятся. Но чуть ситуация заковыристее — недоуменно плечами пожимает.

У нас с мужем есть семейное выражение «тогда бы я пел в хоре», которое означает «если бы да кабы». Однажды Валя меня спрашивает:

— О каком хоре вы говорите? Ни ты, ни Вадик, кажется, никогда не пели?

Я отвечаю, что это из анекдота, и рассказываю:

— «Мужик пришёл наниматься в хор. Его прослушали. Взяли, протягивают контракт подписать, он ставит крестик. „Вы что? Неграмотный?“ — „Неграмотный“. — „Извините, мы берем только грамотных“. Прошло много времени, он стал известным певцом, получал бешеные гонорары, объездил весь свет. И вот однажды журналисты задают ему вопрос: „Почему вместо автографа вы всегда ставите крестик? Разве вы неграмотный?“ — „О! — вздыхает певец. — Если бы я был грамотным, я бы пел в хоре!“»

Валя без эмоций смотрит на меня, потом спрашивает:

— А дальше?

— Всё! Конец анекдота.

— Что в нем смешного?

— Человек разбогател, стал знаменитым, а тоскует о хоре!

— Не очень логично.

— Поэтому и смешно!

Валя пожимает плечами, а еще через два часа (мыслительный процесс у нее продолжается) она вновь возвращается к анекдоту:

— Если человек неграмотный, как он может петь по нотам?

— Так ведь не в хоре! — потешается мой муж.

Вот такая она, Валентина, женщина, руководствующаяся исключительно здравым смыслом. Мы привыкли. Своего тринадцатилетнего сына, который лучшим праздником в году считает Первое апреля, с помощью ремня отучили подтрунивать над тётушкой. Ведь он однажды позвонил ей, прикинулся работником ЖЭКа:

— Газом не пользоваться! Крупная авария на линии! Возможен взрыв!

Если бы Валя только о себе заботилась! Нет! Она думала о соседях, которых не успели оповестить. Написала объявления, приклеила у подъездов. Люди бросились покупать электроплитки. День не включают газовые плиты, второй… третьего апреля разобрались, что никакой аварии не было, а их разыграла приличная женщина Валентина из сорок пятой квартиры. Хорош розыгрыш, когда на электросчётчиках астрономические цифры!

Наученные горьким опытом, мы всячески оберегали Валентину от двусмысленных ситуаций. Но не уберегли!

Мы решили поехать в отпуск на Урал, сплавляться на байдарках по реке. Компания собиралась в Москве. Несколько дней в столице прожили у нашего институтского приятеля Шурика.

— Как не вовремя вы в поход собрались! — попенял он. — Я в Саратов лечу в командировку, хотел у вас остановиться.

— Поживешь один, вот тебе ключи, — успокоили мы его. — Только девушек не води и оргий не устраивай!

— Оргии! — мечтательно протянул Шурик и шутливо пообещал: — Ну, если нельзя, то буду крепиться.

В последние годы он переквалифицировался из инженеров в бизнесмены, благодаря неудачным женитьбам. После первого развода бросил свой НИИ и устроился продавцом в магазин автозапчастей. Вскоре магазин перешёл в его собственность. После второго развода продал бизнес в родном городе и перебрался в Москву, где организовал фирму по поставке оборудования для моек автомобилей. Шурик не разбогател сказочно, квартирку купил однокомнатную, на окраине столицы, но по нашим саратовским меркам преуспевал.

Из небольшого уральского поселка — конечного пункта цивилизации — мы позвонили домой. Шурик дела закончил, спросил, кому ключи оставить.

— Придет Валентина, сестра Вадика. Девушка серьезная во всех отношениях. Ты не вздумай из нашего барахлишка что-нибудь прихватить, — дёрнула меня нелегкая пошутить. — Валентина тебя обыщет перед выходом.

— Понял! Сейчас фамильное серебро из чемодана выложу. Я думал оно вам лишнее. — У Шурика было отличное настроение, командировка удалась.

Строго говоря, Шурика зовут Владимир Анатольевич Игнатов. А прозвище свое он получил еще на первом курсе, когда мы ездили на картошку. Там наш друг повторил подвиг одноименного героя из фильма «Кавказская пленница» — в легком подпитии хватал корову за голову и требовал вернуть рог обратно. С тех пор пятнадцать лет он Шурик — любитель розыгрышей и весельчак.

Валентина, которой мы тоже позвонили и попросили взять ключи, приехала. Позвонила в дверь, ей открыли, а за порогом — никого. Валя машинально шагнула вперед, дверь захлопнулась, а Вале в спину уткнулось дуло пистолета. Шурик прятался за дверью.

— Руки вверх! — скомандовал он. — Сопротивление бесполезно. Происходит ограбление квартиры. Шагом марш вперед, сесть в кресло и ни звука!

Перепуганная Валя прошла в комнату и села, Шурик отложил пистолет и, укладывая чемодан, продолжал дурачиться:

— Где деньги лежат? Сами скажете или под пытками?

— Не знаю-ю! — проблеяла Валя.

— Значит, под пытками!

— У них ничего нет, — мужественно заявила Валя. — Они бедные!

— Не такие уж и бедные! Телевизор, видак, компьютер… А где золотишко держат? Наверное, в банке с гречкой?

— Нет у них золота и драгоценностей, — стойко держалась Валя. — Они простые инженеры!

— Да! — весело сокрушался Шурик. — Клиент нынче пошел какой-то хилый. Вот помню раньше одну квартиру брал, так у них в мешке с мукой николаевские червонцы были спрятаны. — Он захлопнул чемодан и «пожалел» Валю: — Девушка, не нервничайте! Я же не насильник, а простой ворюга. Нет, если по обоюдному согласию… Девушка, вы согласны?

Шурика несло. Валя таращила глаза, быстро-быстро мотала головой, отказываясь от интимной связи с грабителем.

— Так, что тут у них еще ценного? — оглянулся Шурик по сторонам. — Ага, сервиз китайский. Пригодится!

Открыл дверцу серванта и стал вытаскивать чашки. В этот момент Валя слегка пришла в себя и когда Шурик неосмотрительно повернулся к ней спиной, схватила тяжелую хрустальную вазу, подскочила к нему и изо всех сил огрела по голове. Ваза не треснула, а Шурик свалился на пол.

Он отключился на несколько секунд, но Вале хватило времени, чтобы обезвредить ворюгу, используя виденные в кино методы. Когда приехала милиция, Шурик лежал перебинтованный по рукам и ногам широким скотчем и даже с заклеенным ртом.

— Он очень ругался! — пояснила Валя трём милиционерам.

Кстати, под головой у Шурика находился пузырь со льдом. Это Валя позаботилась, чтобы в месте удара вазой не образовалась шишка, по-научному гематома.

Распаковывать Шурика милиционеры не стали, попросили Валю рассказать, как было дело. Она обстоятельно изложила. Шурик извивался и трепыхался на полу, мычал, протестуя. Милиционеры дали ему в бок, велели заткнуться и стали осматривать место преступления. Открыли чемодан:

— Вещи вашего брата?

Откуда Вале знать, какие у Вадика трусы и носки? Она и подтвердила — вещи брата. Далее в протокол занесли сервиз китайский на двенадцать персон, хотя Шурик успел вытащить только две чашки.

Наконец его подняли с пола, усадили на стул и сорвали ленту со рта. Шурик тут же завопил:

— Это ошибка! Давайте спокойно разберемся! Она меня по голове шандарахнула. Наверное, сотрясение. Болит ужасно. Я пошутил!

— Пистолет не шутка, — подала голос Валя.

— Он игрушечный! Водяной! Сами посмотрите! В подарок Вадькиному сыну привез.

— А не имеет значения, — равнодушно ответил милиционер. — Угрожал? Угрожал! Статья Уголовного кодекса.

— Он знает ваших родственников? — спросил другой страж порядка Валю.

— Здесь жил несколько дней их друг, Шурик.

— Я! — бил себя в грудь «грабитель». — Я и есть Шурик!

— Владимир Анатольевич Игнатов, — прочел вслух милиционер, который листал паспорт нашего друга.

— Кличка Шурик? — уточнил третий.

— Да, кличка. Хотя мне слово «прозвище» больше по душе.

— Тебе лет на пять светит по душе!

— Подождите! Необходимо прекратить этот балаган, у меня через час самолет!

— Концы обрубить хотел? Да, есть билет на самолет.

— Какие концы? Бред! Ситуация элементарно проясняется. Необходимо позвонить Вадиму и Марине, они подтвердят… — И тут Шурик с ужасом замолкает. Куда нам позвонить, в дикую тайгу? — Господи! — стонет Шурик. — Они же недоступны!

— Всё у тебя, Шурик, было продумано, — радуются милиционеры быстро раскрытому делу. — А сорвалось. Кстати, Валентина Егоровна, не совершал ли этот субъект физических посягательств на вас, в смысле попытки изнасилования?

— Вообще-то, — честно призналась Валя, — он говорил, что хочет.

— Я не хотел! — завопил Шурик. — Я шутил!

— Лет на десять нашутил, — присвистнул насмешливо милиционер. — У тебя Шурик, Владимир Анатольевич, целый букет статей набирается.

— Ребята! — взмолился Шурик. — Войдите в мое положение…

— Мы тебе не ребята, а граждане.

— Граждане! Убедительно прошу! Давайте позвоним в Москву, там подтвердят мою личность. Есть у меня право на звонок, в конце концов?

— Сейчас едем в отделение, Там тебе и права и обязанности растолкуют. А следствие затягивать не советуем. Ну, зачем нам твоим дружбанам звонить?

Шурика вывели из подъезда под конвоем. Валю тоже попросили поехать. Он сидел в отгороженной решеткой части милицейского «уазика» и всю дорогу призывал Валю и сержантов к милосердию и справедливости. Шурика никто не слушал, только периодически призывали заткнуться.

В отделении Валя на трёх страницах мелким аккуратным почерком поведала о случившемся. Упомянула и про червонцы в муке, чтобы другое преступление грабителя тоже не осталось забытым. Шурика посадили в следственный изолятор — СИЗО.

Просидел он неделю. Ни адвоката, ни права на звонок — ничего ему не предоставили. Развлекался тем, что писал жалобы прокурору.

Про загадочную русскую душу все слышали. Но женская русская душа загадочна в квадрате! Валя в период заключения Шурика носила ему передачки! Потерпевшая — грабителю! Я потом ее спрашивала:

— Почему? Ты подозревала, что могла ошибиться?

— Ничего не подозревала! У меня и тени сомнения не было. Но, с другой стороны, человека взяли в чем был. У него ни ложки, ни плошки, ни смены одежды. И кормят, по слухам, в тюрьме плохо.

На конечном этапе маршрута нас ждала телеграмма: «Срочно позвоните вас ограбили Валя».

Конечно, всполошились, занервничали, бегом на почту.

— Не полностью ограбили, — уточнила Валя, — я преступника поймала и обезвредила!

— Ты! — кипятился Вадим. — Зачем лезла? Он мог тебя пришить! Кто он такой?

— Прикинулся вашим другом Шуриком.

Тут Вадика начали терзать смутные сомнения, и он потребовал описать внешность грабителя.

— Высокий, атлетического сложения, — Валя терминов милицейских нахваталась. — Волосы русые, слегка вьются. Особые приметы — шрам над левой бровью и родинка на правой щеке.

— Это Шурик! — ахнул Валин брат.

— Но у него документы на имя Владимира Анатольевича Игнатова.

— Разве не одно и то же? — умно возмутился мой муж. — Ты что натворила! Зачем нашего друга в тюрьму упекла? Немедленно освобождай!

— Лучше подождать вашего прибытия, — сомневалась Валя.

— Какого прибытия? Мы в лучшем случае через неделю доберемся! А Шурику, Владимиру Игнатову, — уточнил муж, — всё это время на нарах валяться? Пулей лети в милицию!

Думаете, Валя полетела? Ничего подобного. Чтобы отмести последние сомнения, она приехала к нам домой, достала студенческие фотографии и стала искать Шурика-Владимира. Нашла, удостоверилась, вместе с фото отправилась в отделение.

Там ей, конечно, не обрадовались. Из героини Валя мгновенно превратилась во вздорную тётку, которая мутит чистую воду. По ее милости был отправлен запрос о червонцах в муке — на предмет их упоминания в нераскрытых преступлениях. И еще в милиции вспомнили, что дали информацию в прессу о скромном провизоре, которая задержала опасного преступника. Позвонили в газету, там уже статья стоит в завтрашнем выпуске. Редактор орал в трубку:

— Мне ваша дура номер посадила! Мы из графика выбиваемся!

Невольно получалось, что последние дни Валентина только тем и занималась, что сажала: то невинного человека в тюрьму, то номер газеты в типографии.

Надо ли говорить, что Шурик, которого Валя встречала за воротами СИЗО, был, мягко говоря, на нее зол?

— Вы? Что вы тут делаете? — шипел он. — Глаза б мои вас не видели! Убирайтесь от греха! А то меня снова посадят, уже за дело! Надо же такой чурбанкой быть! Ни капли юмора!

Валя имела все основания заявить Шурику, что розыгрыш его дурацкий, если не сказать жестокий. Что сам он вёл себя в высшей степени подозрительно. И по голове заслуженно получил. В тюрьме, возможно, напрасно отсидел, так и она за десять минут «ограбления» пережила не самые светлые чувства. В милиции на нее тоже всех собак спустили, едва в органе печати не опозорили… Вместо этих справедливых упрёков Валя неожиданно выдала фразу, совершенно для нее потрясающую:

— Если бы у меня было чувство юмора, я бы пела в хоре!

— В каком хоре? — опешил Шурик.

Но Валя повернулась к нему спиной и зашагала прочь. Далеко прошагала, больше километра. К автобусной остановке уже подходила, когда ее догнал запыхавшийся Шурик и схватил за плечо:

— Куда вы улепётываете?

— Как куда? Вы же сами меня прогнали.

— Правильно прогнал. А мне что прикажете делать? Я здесь никого кроме Вадика с Маринкой и партнёров, с которыми переговоры вёл, не знаю. К партнёрам заявиться в таком виде? Неделю не мылся, не брился, вши, наверное, завелись. Гоните ключи от квартиры ребят! Мои вещи и деньги, надеюсь, целы? — спросил ядовито.

Валя молча протянула ключи.

Через несколько часов, когда Шурик привел себя в порядок, Валя снова к нему заявилась.

Шурик дверь открыл, Валя пластиковую бутылочку протягивает.

— Что это? — подозрительно уставился на нее горемыка.

— Средство от педикулёза, то есть от вшей, — сообщает Валя. — Очень хорошее, в нашей аптеке продается. И еще я принесла продукты ужин приготовить.

Конкретно и в деталях дальнейшее развитие действий нам неизвестно. Из Вали интимных подробностей не вытянешь. А Шурик только хитро улыбается:

— Я порядочный человек! Я не мог не жениться на женщине, которая засадила меня в тюрьму.