«Я убью тебя, Большой Тим. Я просто должен тебя убить! Я хочу Лору, а ты стоишь у меня на пути».

Эта настойчивая мысль постоянно была в сознании Брэда Неллона. Он настолько был поглощен ею, что даже не замечал страшную бурю Титана, ревевшую за пределами его защитного термального костюма.

Рядом с ним, ни о чем не подозревая, шел объект его смертоносной мысли. С возбужденной мальчишеской улыбкой на широком сморщенном лице Тим Остин шел, сопротивляясь яростным порывам ветра и снега. На его лице всегда улыбка. Она столько же неотъемлемая его часть, как густые, как из пакли, волосы, мягкие карие глаза и крупная фигура. Он большой и беззаботный, и в его жилах богатая и полная жизнь.

На лице Брэда Неллона никакой радости от сражения с бурей. Нет даже его обычного негодования из-за страшного холода и толстого слоя белого снега. Его серые глаза задумчивы. Он сейчас в мире, в котором нет никаких бурь, кроме его эмоций, Нет реальности, кроме воображаемой, созданной его мозгом. Его коренастая сильная фигура движется почти механически. Они перемещаются в мире снега, льда и кричащего ветра. Со всех сторон возвышаются ледяные вершины и хребты, которым постоянная буря придала фантастические формы. Занавес снега иногда приподнимается, и тогда видны белые холмы среди гигантских ледяных полей и зияющих пропастей. И изредка вдали ужасающие чуждые картины.

Цепь темных мыслей Брэда Неллона неожиданно прервалась: в шлеме загудел микрофон. Брэд виновато поднял голову. Вернулось осознание присутствия спутника в ледяном аду Титана.

– Осторожней, приятель, – предупредил его голос Большого Тома Остина. – Мы почти дошли до Тауэр Пойнта.

Неллон понимающе коротко кивнул. Он на мгновение взглянул в глаза спутника и снова посмотрел на снег. Снова загудел микрофон.

– Брэд, что-нибудь не так?

Лицо Неллона напряглось в неожиданной панике. Он снова взглянул в глаза Остина. Но не нашел, как ожидал, никакого подозрения. Только сочувственный интерес.

– Все в порядке, – ответил Неллон. – Немного устал, вот и все.

Он понял, что его голос звучит хрипло и неестественно. Он осторожно попытался определить, как подействовал этот голос на Остина.

Но Большой Тим не заметил ни тона голоса, ни смысла слов. Неллона охватил неожиданный порыв ярости.

– Это все из-за сокращения рациона, будь оно проклято! Я знал, что рано или поздно это произойдет. Мы давно должны были возвращаться. Вся экспедиция с начала и до конца была неудачной.

– Тебе не нужно было идти со мной, Брэд, когда я вызвался сходить за оборудованием старика Риски. Но я подумал, что все будет в порядке, потому что мы с тобой единственные настоящие мужчины среди этих хилых ученых. Они способны только на создание теорий. В погоне за своими мысленными бабочками они выбили экспедицию из графика, и всем пришлось перейти на сокращенный рацион. И теперь, когда мы наконец готовы улетать, один из них вспоминает, что оставил где-то в снегу ценное оборудование.

Остин какое-то время молчал. А когда снова заговорил, в его глаза вернулся знакомый огонек смеха.

– Дьявольщина, Брэд! Меня сердит каждая секунда, на которую эти ученые удерживают меня от Лоры. Не могу дождаться, когда снова ее увижу.

– Да, я знаю, каково это, – ответил Неллон.

– Замечательная малышка, верно?

– Да, – с трудом заставил себя ответить Неллон.

– Ну, не ищи Тауэр Пойнт. Как только раздобудем барахло старика Риски, полетим домой.

Неллон испытывал усталое удовлетворение. Нет, Большой Тим ничего не подозревает. Большой Тим не знает, что домой он не вернется. Неллон сопровождает его в его последнем пути, чтобы удостовериться в этом.

Они приближались к нижнему концу длинного ущелья. Здесь невидимый след, по которому они идут, круто поднимается вверх и уходит в узкую щель между двумя огромными плитами льда. Потом огибает основание гигантского столба, который, как неустрашимый палец, грозит буре. Этот уникальный ориентир члены экспедиции окрестили Тауэр Пойнт.

Тауэр Пойнт служил большим белым предупредительным сигналом. Потому что, обогнув его, след неожиданно от пушистого снега переходит на зеркальный лед, резко уходящий вниз к ледяному озеру, которое полирует постоянный сильный ветер, освобождая от снега. Один конец озера когда-то был водопадом, потому что озеро кончалось, уходя в пропасть на многие сотни футов.

Путь вокруг Тауэр Пойнта очень опасен, потому что никогда нельзя сказать, где кончается снег и начинается лед. Если поскользнешься, неудержимо полетишь вниз, к озеру. Здесь ветер дует с такой силой, что удержаться на поверхности невозможно: ты беспомощно перелетишь через край и устремишься к смерти на неровных острых ледяных зубах внизу. Так погиб металлург Дик Фулсом.

Именно здесь запланировал Брэд Неллон смерть Большого Тима Остина. Тауэр Пойнт обозначит сцену еще одной трагедии. Легкий толчок на смертоносной линии между снегом и льдом, и большой Тим пролетит по озеру и упадет с водопада.

Все очень просто. Неллон знал, что против него не может быть никаких, даже самых слабых подозрений. Потому что для всех они с Большим Тимом всегда были неразлучными друзьями в самом глубоком смысле этого слова.

Нет, ему нечего бояться. Придется иметь дело только со своей совестью, но он не позволял себе об этом думать, потому что думал только о Лоре. Лора будет принадлежать ему. Он был в этом полностью уверен.

Они стояли у опасного подъема, ведущего к Тауэр Пойнту. Неллон незаметно отстал и теперь шел за Остином. Он смотрел на металлическую спину перед собой.

Скоро все будет кончено. И он полетит домой на Землю. На Земле его будет ждать Лора.

У Лоры шелковые каштановые волосы, блестящие красными огоньками и густыми локонами падающие ей на плечи. Глаза у нее карие, ровные и полные искр смеха. Короткий задиристый нос, и он помнил крошечную родинку, как частичку сажи, возле ее левой ноздри. Губы немного слишком широкие, но полные, твердые и могут изгибаться в щедрой теплой улыбке. Тело маленькое, сладкое, в изящных изгибах.

Но сейчас Неллон вспоминал только ее улыбку. И вспоминал с горечью. Хотя улыбалась она ему, но он понимал, что ее улыбка предназначалась только Тиму Остину. Большому Тиму, такому рослому, и счастливому, и встрепанному, что напоминает переросшего мальчика.

Они вместе познакомились с Лорой. И вместе пошли на свидание с ней. Но когда эта трехстороння дружба стала глубже, произошло неизбежное.

Как ни странно, но выявил это Неллон. Это произошло в тот вечер, когда он впервые остался наедине с Лорой. Ее очарование сосредоточилось на нем одном, и он настолько потерял голову, что сделал ей предложение.

Лора ответила нет, и с тех пор их прежние отношения навсегда кончились. Хотя Большой Тим иногда удивлялся, он был недостаточно чувствителен, чтобы осознать это изменение. Неллон так искусно скрывал свою боль и желание, что Большой Тим никогда и не подозревал правду.

Неллон помнил каждое слово, сказанное Лорой в тот вечер. И сейчас ее голос, мягкий и печальный, звучал у него в ушах.

– Прости, Брэд, – сказала она. – Пожалуйста, постарайся понять. Ты мне нравишься, очень нравишься. Ты как скала, прочная и крепкая, за которую можно держаться. Но Тим как большой неуклюжий игривый щенок – и я не могу не любить его. Правда, Брэд, если бы не Тим, я бы вышла за тебя.

Два с половиной года эти ее слова звучат у него в голове «Если бы не Тим…»

Вначале он пытался отбросить мысли об убийстве, которые коварно возникали в сознании. Но мысли были настойчивы, они становились сильней, и вскоре он начал составлять реальные планы. Несколько раз рука смерти протягивалась к Тиму Остину, но каждый раз восставали инстинкты Неллона, и планы оставались неосуществленными.

Но теперь экспедиция готовится вернуться на Землю. Неллон понимал, что, если Тим живым доберется до Земли, Лора, какую он помнит и какую желает, будет для него навсегда потеряна. Если Тиму суждено умереть, это должно произойти до старта корабля, потому что в его замкнутом пространстве риск будет слишком велик.

Старик Зигмунд Риска предоставил Неллону шанс, который, как он понимал, будет последним и неповторимым. Риска оставил кое-что из ценного научного оборудования в небольшой хижине, где проводил свои эксперименты. Он вспомнил об этом в последний момент. Кто-то должен был до отлета принести это оборудование, и Большой Тим Остин добровольно вызвался это сделать. Неллон, собираясь осуществить свой замысел, пошел с ним.

Наконец он принял решение. На этот раз он не послушается угрызений совести. На этот раз Большой Тим умрет.

Они дошли до Тауэр Пойнта. Дыхание Неллона участилось, на его лице выступила испарина. Вокруг глаз и рта собрались тонкие морщинки.

Неллон и Остин стояли рядом на вершине, увенчанной башней Тауэр Пойнта. Внизу блестело замерзшее озеро. Со всех сторон вздымались и опускались белые пустынные просторы Титана. Вокруг вился снег, вызванный к жизни яростными порывами бури.

Остин повернулся.

– Ну, давай спускаться. Осторожней, приятель.

Он посмотрел Неллону в глаза. И в его взгляде появилась озабоченность и тревога.

– Брэд, что-то случилось? Ты как-то не так выглядишь.

Неллон почувствовал ледяной холод. На его губах дрожали слова отрицания.

– Нет… ничего… я в порядке…

Но Большой Тим не успокоился.

– Слушай, Брэд, хижина Риски недалеко. Ты лучше подожди здесь, а я пойду и принесу его оборудование, дорога трудная и опасная, и если ты не очень хорошо себя чувствуешь….

– Говорю тебе: со мной все в порядке! – выпалил Брэд. Ему стало жарко, и от этого лихорадочного тепла испарина на теле казалась влажной и ледяной. Прежний страх убийства исчез. Неллон испытывал только жгучее желание закончить и тревогу, что и на этот раз не получится.

Большой Тим пожал плечами.

– Тогда пошли. Но будь осторожен и дай знак, если понадобится помощь.

В последний раз с тревогой посмотрев на Неллона, он повернулся к идущей вниз тропе и начал спускаться. Двигался он медленно и осторожно, проверяя каждый шаг громоздким изолированным ботинком, чтобы не поскользнуться.

Неллон испытал облегчение. Кровь в его жилах запела. Пора, пора! Перед ним широкая металлическая спина Большого Тима. Далеко внизу ждет сверкающий лед.

Неллон сделал быстрый шаг вперед и протянул руку. Шум в его ушах стал оглушительным. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание. Потом…

Неллон поскользнулся. Должно быть, Остин не заметил небольшой участок льда. Но Неллон поскользнулся, потерял равновесие и столкнулся с Тимом. Они вместе полетели вниз по тропе к замерзшему озеру. Скольжение было долгим, но невероятно быстрым, и удивление заставляло его казаться короче. Все произошло слишком быстро, чтобы что-нибудь предотвратить.

Они оказались на льду озера. С яростным демоническим воплем страшный ветер подхватил их и с огромной скоростью понес к водопадам. Полуошеломленные неожиданной катастрофой, они реагировали с выработанным на тренировках инстинктом и лихорадочно пытались замедлить свое продвижение по льду. Но безуспешно. Металлические пальцы не находили опоры на гладкой поверхности, по которой они скользили. И еще до того, как трение хоть немного их затормозило, они перевалились через край водопада.

Перевалились, но не вниз на неровные ледяные зубы, жадно ждущие в конце. Толчок Неллона придал им добавочное ускорение, и они пролетели над льдом и упали в снежный сугроб по другую сторону пропасти.

В те далекие дни, когда тепло Сатурна еще согревало его спутники, водопады сгладили дно ущелья. И хотя сугроб, в который упали люди, был огромным, он не задержал их, и они в тучах снега продолжали скользить, пока не остановились в самом конце.

И долго лежали неподвижно. В морозном воздухе висел занавес оседающего снега. Ветер подхватывал снег и уносил, вращая.

Термальные костюмы представляют собой подвижные компактные убежища и созданы не для удобства, а для защиты от окружающей среды. Брэд Неллон был избит и потрясен так, что все его тело превратилось в одну сплошную ноющую рану. Чувства отказывали ему, все погружалось в черный туман, пронизанный пульсирующими красными языками пламени.

Боль неожиданно усилилась. Мышцы яростно протестовали, передавая свой протест нервам. Но вот боль исчезла, вокруг снова сомкнулась тьма. Но словно свежий ветер принялся разгонять окружающий туман. Сознание Неллона прояснилось. Он открыл глаза.

И увидел перед собой лицо Большого Тима. Большой Тим склонился к нему, встревоженный и озабоченный. Неллон начал понимать.

Большой Тим первым пришел в себя после спуска. Он посадил Неллона и открыл внутри его костюма клапан подачи кислорода. Они живы. Неллон почувствовал тупое удивление.

– Брэд, как ты?

Голос Большого Тима звучал напряженно и хрипло.

Неллон машинально кивнул.

– В порядке.

– Что случилось, Брэд?

Неллон осмотрелся. Он посмотрел на ущелье, потом вверх на Тауэр Пойнт. Облизал губы.

– Не знаю… плохо себя почувствовал… поскользнулся на льду.

Большой Тим покачал головой.

– Я тебе говорил, чтобы ты остался. Я знал, что ты не в таком состоянии, чтобы спуститься, но ты был слишком упрям. Нам повезло, что мы не сломали себе шею.

Он посмотрел туда, где торчали острые ледяные клыки, жестокие и блестящие.

Неллон полностью пришел в себя. Он посмотрел в том же направлении, и, хотя глаза его видели то же, что глаза Тима, мозг рисовал другую картину.

Эти ледяные зубы должны были принести смерть Большому Тиму. Он, Неллон, опять потерпел неудачу и сам из-за своей неудачи едва не потерял жизнь. Думая только о толчке, который должен отправить Тима Остина к смерти, он забыл о льде, покрывающем тропу, таком же смертоносном в своем коварстве, как зыбучие пески.

Но они живы. И еще не дошли до хижины Риски. Неллон знал, что будет другая возможность. Он думал об этом со своеобразной смесью нетерпения и нежелания.

«Если бы не Тим…» Неллон снова слышал эти слова Лоры, и снова недостижимость царства благословения, которую он в них почувствовал, укрепила его решимость. Еще один шанс – и на этот раз он не дрогнет, он своего добьется.

– Брэд, посмотри!

Полные удивления и неожиданности, эти слова проникли сквозь завесу мыслей Неллона. Он рывком поднял голову.

Большой Тим стоял. Он показывал на крутую стену ущелья, по которому они прокатились.

Большая часть поднятого снега опала, остальное унес ветер. Неллон видел отчетливо.

У основания стены осевший снег образовал небольшой сугроб. И на непрерывном белом фоне что-то контрастно блеснуло.

Неллон прищурился. Постепенно он начал различать подробности. Необычная поверхность, открывшаяся после сброса снега, была цвета бронзы, но Неллон не был в этом уверен, потому что она была испещрена золотыми и красными пятнами. Он подумал, что это результат напряжение глаз, и на мгновение закрыл их. Но когда снова открыл, цвета были прежние. Однако на этот раз он разглядел детали, которых не заметил раньше. Поверхность как будто перечеркнута черной линией или полоской.

– Что это такое? – Голос Тима Остина звучал удивленно и слегка встревожено. – Ничего подобно в наших образцах нет. Металл – вот это что такое! – неожиданно воскликнул он. – Открылась жила какого-то металла. Пошли, Брэд, посмотрим, что это.

Неллон встал, не отрывая взгляда от жуткой полоски чего-то, выделяющейся на фоне окружающей белизны, как кровавая лента.

Большой Тим уже пошел туда. Неллон глубоко вдохнул и двинулся за ним.

Подъем был тяжелым и трудным, а недавнее потрясение от падения делало его еще трудней. Но любопытство тянуло их, как магнитом, и они забыли свои ссадины и ушибы. Скользя и спотыкаясь, хватаясь за опору, барахтаясь в рыхлом снегу, который заполнял углубления в твердой коре, они медленно, но уверенно пробирались к стене.

И наконец остановились перед пестрой полоской в пятнах коричневого и золотого. Их удивление только усилилось.

– Это металл! – выдохнул Тим Остин. – но… но… Брэд, это не жила. Это…

– Это дверь! – хрипло закончил за него Неллон.

Да, это была дверь, металлическая дверь в снегу, покрывавшем стену, на которой водопады давно превратились в лед. Дверь во что? Куда она ведет? Что на ее другой стороне? Что может быть по другую сторону металлической двери в мире, где вряд ли когда были живые существа?

В микрофонах Неллона послышался скрип. Затем голос Тима Остина.

– Брэд, я иду туда. Это … это величайшая находка экспедиции!

– Это может быть опасно, – заметил Неллон, прежде чем ощутил всю иронию своих слов. – Мы не знаем, какой вид жизни…

– Но эта дверь была под снегом бог знает сколько лет, Брэд. Просмотри, где ледяная корка раскололась. Посмотри, какая она толстая. Тут ничего не проходило очень давно. Если там были живые существа, они ушли или умерли.

И, словно удостоверившись в этом отношении, Большой Тим подошел к двери. Он рослый мужчина, но рядом с дверью казался карликом. И дверь, очевидно, очень массивная, открылась на такую ширину, что они не могли просунуть свои пальцы в гибких металлических печатках. Это отверстие – просто щель, как будто кто-то когда-то приоткрыл дверь, чтобы осторожно выглянуть наружу, да так и не закрыл.

Большой Тим взялся руками за край.

– Помоги, Брэд. Посмотрим, можно ли ее открыть шире.

Они надавили вместе. Собрали все свои оставшиеся силы в единое краткое усилие. Но дверь не поддавалась. Их объединенные силы казались жалкими против такой огромной тяжести.

Они собирались в отчаянии оставить свои усилия, когда от двери через металл перчаток им передалось ощущение какого жужжания. Звук постепенно усилился и превратился в низкий гул.

Испуганные, они отскочили. Потом на их лицах появилось выражение крайнего удивления.

Дверь открывалась. Медленно, величественно она открывалась все шире.

Никакой силы, делавшей это, они не видели. Дверь двигалась словно по собственной воле. Они стояли неподвижно, как пара необычных металлических статуй, и смотрели. Все их чувства, обостренные до предела, устремились в эту щель.

Но вот движение прекратилось, дверь широко раскрылась. Гудение, сопровождавшее это движение, стихло. Перед ними был абсолютно темный туннель.

Тим Остин выдохнул. Это звук словно пробуди Неллона от транса.

– Вероятно, она приводится в действие автоматическим механизмом. Когда мы толкнули, привели механизм в действие.

– Я иду внутрь, Брэд, – неожиданно сказал Большой Тим. – Посмотрю, что там внутри.

Он импульсивно шагнул к двери. Но на пороге остановился, повернулся и посмотрел на Неллона.

Неллон слабо улыбнулся и кивнул. Он пошел вслед за Большим Тимом. Они вошли в дверь вместе.

Фонари, встроенные в шлемы и до сих пор не использовавшиеся, были включены, чтобы осветить путь. Они увидели, что туннель представляет собой прямоугольный коридор или проход. Стены из того же металла, что дверь.

Пройдя по коридору, они обнаружили, что придется протискиваться через еще одни полуоткрытые двери. Двери раздвижные и как будто приводятся в действие тем же механизмом, что и наружные. Но они не сдвигались, и все усилия не привели к гулу механизмов.

– Знаешь, – заметил Большой Тим, – такая организация дверей напоминает мне воздушный шлюз.

– Я тоже это заметил, – ответил Неллон. – Но шлюз…

Он покачал головой: это одна из тех вещей, которые он никак не мог понять.

Вскоре коридор кончился. Неллон и Остин оказались в небольшом квадратном помещении, стены которого были уставлены стеклянными ящиками или шкафами. Внутри каждого лежал прозрачный шар с необъяснимыми устройствами и сложенная масса какого-то необычного материала.

– Шлемы! – выдохнул Большой Тим. – Брэд, это шлемы! И если не ошибаюсь, этот материал – какой-то скафандр. На что мы наткнулись?

Неллон медленно осмотрел помещение, свет его фонаря отражался в стеклах шкафов.

– У меня есть безумная идея, – сказал он. – Но подождем, пока не увидим больше. Там еще одна дверь. Пойдем в нее.

Они пошли дальше. Было еще много коридоров, но теперь в них были открытые помещения. Все помещения одинаковые, наполненные теми же предметами и обстановкой.

Ничего, что напоминало бы знакомые предметы, они не увидели. Все: от необычной закругленной мебели до удивительной одежды – все было чуждым.

Но от существ, когда-то обитавших в этих помещениях, они не нашли ни следа. Только одежда, которую они носили, стулья, на которых они сидели. Только за них цеплялись призраки их присутствия. Все казалось давно брошенным.

Они вошли в другую секцию. Здесь помещения большие, как залы; они уставлены необычными столами и стульями. В одном зале библиотека, и на полках множество больших, похожих на дощечки книг, страницы которых заняты светящимися иероглифами.

Потом они увидели первую лестницу – последовательность узких карнизов, ведущую на верхний этаж. Они поднимались медленно, чувствуя, что вторгаются в какую-то новую часть совершенно чуждого мира.

Тут они увидели только одно, но огромное помещение, и свет фонарей показал, что помещение круглое. В центре, светясь зеленым светом, стояла необыкновенно толстая колонна от пола до потолка. Вокруг нее были расположены ряды необычных инструментов и механизмов.

– Брэд, – прошептал Большой Тим. – Это место… Что это может быть?

Неллон слегка покачал головой.

– Это меня и тревожит. Не могу понять, для чего это. Они понимали пользу предметов, существа, что построили эти помещения. Я уверен, у этих комнат была важная цель. Но я не могу себе ее представить. Ни один вид нашей нормальной деятельности не подходит к этому окружению.

– Брэд, в том-то и дело. Это помещение не предназначалось для нормального использования. Но в нем было что-то чрезвычайно для них важное. Я чувствую…

Большой Тим не закончил. Его напряженный низкий голос стих, и он облизал губы. Задумчивое выражение его лица показывало, что он забыл о необходимости действовать.

– Давай поближе посмотрим на эту колонну, чем бы она ни была, – предложил Неллон. – Возможно, поймем.

Колонна была огромная. Насколько огромная, они не сознавали. Они были еще на полпути к ней, когда начали понимать, каковы ее размеры.

Огромные размеры помещения как-то заставляли ее казаться меньше, но теперь, стоя рядом и сопоставляя со своими ростом и объемом, они ощутили ее циклопическую мощь. И постепенно начинали понимать, каковы невероятные размеры этого места загадочных существ.

Потом Неллон начал осознавать нечто еще, помимо размеров. По мере приближения к колонне в нем усиливалось необычное ощущение комфорта и благополучия. Он перестал ощущать ушибы и ссадины. Чувство тесноты и замкнутости, которое он всегда испытывал, надевая термокостюм, исчезло. Первые позывы голода, испытанные ранее, прошли, как будто он посредине обильного изысканного обеда. Физическая и душевная удовлетворенность все усиливались, словно всего потребности и желания щедро удовлетворяются.

Он на мгновение вспомнил о Лоре и, поскольку это неразрывно связано с ней, об убийстве Большого Тима. Девушка никогда не казалась ему более прекрасной и желанной. Все ее качества, реальные и воображаемые, которые он приписывал ей в результате идеализации, превзошли все смертные границы. Она казалась воплощением всех человеческих стремлений и желаний.

Он подумал, что убийство Большого Тима ради такой великолепной и удивительной девушки не может быть низким и подлым. И угрызения совести, которые всегда мешали ему совершить это убийство, сейчас исчезли, как будто их никогда не было. Конечно, Большой Тим умрет. И он, Неллон, получит огромное удовольствие, убивая его. Не будет никаких сожалений, никаких угрызений совести, он не будет обвинять себя. Будет только полное удовлетворение и счастье. И Лора будет принадлежать ему. В этом нет никаких сомнений. Никаких сомнений в его сознании вообще не будет. Будет полное удовлетворение всех капризов и желаний, даже случайных.

И тут его неожиданно что-то встряхнуло. На мгновение возникло ощущение, что он выбирается из какой-то теплой сонной глубины. А потом он увидел изумленное лицо Большого Тима, и необычное ощущение исчезло.

– Брэд… Ты тоже это чувствовал?

Неллон молча кивнул. Он немного испугался этой необычной силы, которая захватила их обоих. Взгляд на гигантскую колонну, возвышающуюся перед ними, показал, что они, не сознавая этого, прошли к ней большое расстояние. И только случайное столкновение вырвало их из этого состояния ходьбы во сне.

Неллон по-прежнему чувствовал эту силу, которая теплыми, успокаивающими пальцами трогает края его сознания. Но вскоре понял, что, если активно сопротивляться, она не может снова покорить его. Однако одно обстоятельство сохранилось: он чувствовал себя необыкновенно отдохнувшим и полным сил. И не хотел, чтобы это состояние прекратилось.

Теперь они находились в нескольких ярдах от большой колонны, и им стали заметны подробности, которых они не видели в необъяснимом состоянии полутранса.

Они поняли, что на самом деле это не колонна, потому что она полая и внутри видны какие-то неопределенные предметы. На самом деле этого обширный цилиндр или ограда с прозрачными зелеными стенами. В центре и на полпути между полом и потолком висит шар из яркого зеленого огня.

Дойдя до цилиндра, они прижались к его поверхности и стали смотреть внутрь. Вначале огромный сияющий зеленый шар мешал им видеть подробности. Как будто смотришь сквозь воду на ослепительный диск солнца. Потом, когда зрение немного привыкло к изумрудной яркости, они увидели невероятную сцену.

Высоко вверху плыл яростный зеленый шар. Непосредственно под ним блестела какая-то большая машина. Она опиралась на обширное основание и постепенно сужалась кверху. Ближе к вершине из нее торчало множество похожих на стержни выступов, заканчивавшихся большими хрустальными конусами. Основания конусов были направлены вверх, и из каждого из них исходил бледный, почти невидимый луч; все лучи сходились у большого зеленого шара, как будто поддерживали и питали его.

Но не это привлекло их полные изумления взгляды. Концентрическими кругами вокруг машины располагались сотни низких столиков или платформ, на которых лежали неподвижные фигуры. Ближайшие столики находились недалеко от стены, через которую смотрели Неллон и Остин, однако это в сочетании в жутким зеленым светом не позволяло точно рассмотреть лежащие фигуры. Но все же можно было понять, что их предположения, когда они осматривали одежды, были верными: это были отдаленно гуманоидные существа.

Они стояли долго. Потом Большой Тим повернулся, и Неллон, посмотрев на него, увидел в его глазах яркий лихорадочный блеск. Большой Тим торопливо заговорил:

– Брэд, это войдет в межпланетную историю. Это величайшее открытие со времен мертвого города на Марсе. Надо вернуться на корабль и привести остальных. Они должны это увидеть. Но, Брэд, прежде чем они придут, я зайду туда. Я должен первым увидеть, как они выглядят. Здесь должна быть дверь…

И прежде чем Неллон смог возразить, Большой Тим стал лихорадочно обходить зеленую стену.

Неллон неуверенно смотрел ему вслед, его разрывали противоположные импульсы. Потом он поджал губы и пошел вслед за Тимом. Но не успел догнать, как услышал в микрофонах голос Тима.

– Я нашел, Брэд. Здесь есть дверь.

Неллон побежал. Большой Тим стоял на короткой рампе, ведущей к части стены, отличающейся от остальной. Это был темный прямоугольник, усаженный рукоятями и колесами – явно механизм, открывающий вход. Из стены выдавался короткий стержень, очевидно, соединенный с этим механизмом.

В глазах Тима горела отвага. Со своими растрепанными волосами он выглядел точно как импульсивный мальчик-переросток.

– Милостивый боже, приятель, ты ведь не собираешься идти туда? – воскликнул Неллон. – Мы не знаем, что это за…

Большой Тим коротко возбужденно рассмеялся.

– Послушай, тут нечего бояться. Просто зеленый свет и эти существа, и они мертвые. Все здесь мертвое. Брэд, это шанс всей жизни. Мы первыми увидим лица внеземных существ после марсиан.

Большой Тим потянул за рычаг. Последовало мгновение полной тишины и неподвижности. Затем ожили чуждые моторы, и дверь перед ними медленно раскрылась. Не ослабленное стеной, потоком вырвалось ослепительное зеленое сияние.

– Пошли, – торопил Большой Тим.

И без колебаний шагнул внутрь. Его мгновенно окутал зеленый свет.

Неллон подошел к открытой двери. С почти ощутимым теплом на него упал зеленый луч. Снова его охватили удивительный мир и спокойствие, но на этот раз ощущение было гораздо сильней. Он почувствовал приступ сонливости. Он почему-то знал, что нужно поддаться мягкой укрывающей его темноте, заполнявшей сознание. Это будет благословенным освобождением от всех неприятностей и забот мира. Но что-то удерживало его.

Как будто спокойный властный голос убеждал его в безопасности, но другой голос, упрямый и тихий, выкрикивал предупреждения. В смятении он наблюдал, как Большой Тим идет к ближайшей платформе.

Неллону почти сразу стало ясно, что Большой Тим не достигнет своей цели. Через несколько шагов целеустремленные движения светловолосого гиганта замедлились, он начал спотыкаться. Неллон смотрел с каким-то отстраненным вниманием; он увидел, как Большой Тим вздрогнул, остановился и упал на пол, как будто неожиданно страшно устал.

Теперь предупреждающий голос кричал. Неллона охватил ужас. И он освободился от силы, державшей его в своих усыпляющих объятиях. Он оторвал взгляд от лежащего Большого Тима и посмотрел на зеленый шар. Ему захотелось убежать.

Он лихорадочно вырывался из невидимых пут мира и спокойствия, которые не хотели его отпускать. От страха его решимость освободиться стала лихорадочно и яростной. Отмахиваясь, словно от невидимого врага, он с трудом спустился с рампы и оказался в стороне, где до него не доходил зеленый свет.

Истощенный этой геркулесовой борьбой, он опустился на пол. Его окутала мягкая, теплая тьма, и у него не было сил сопротивляться ей. Но он знал, что он в безопасности; радиация, которую он поглощал, усиливала ощущение удовлетворения, и он наконец потерял сознание. Ему слышалось при этом громовое победоносное пение.

Следующие ощущения Неллона были очень необычными. Он словно проснулся в другом мире. Это было обширное бесформенное пространство без определенных особенностей или цвета, но оно было каким-то сознательным, чувствующим, полным невероятных возможностей.

Как будто приведенное в движение его мыслями, туманное вещество начало дергаться. Потом из бесформенной путаницы мыслей его подсознания начал вырастать мир сна. Тут появлялись одни подробности, там исчезали другие, но каждый отдел его мозга вносил свой вклад. И все складывалось в ту картину мира, которую Неллон создавал два с половиной года. Наконец рай его сна был завершен до последних деталей надежд и стремлений.

Мир, который он построил вокруг Лоры, мир нереальный, но для него он тем не менее обладал реальной жизнью. В нем была Лора и был он. И было счастье, ради которого он собирался убить Большого Тима.

Но потом он осознал, что происходят изменения. Очертания его мира расплывались, исчезали, бледнели. Даже Лора, прекрасная и полная счастья, начала расплываться у него перед глазами.

В ужасе он пытался прижать к себе распадающуюся структуру и снова стабилизировать ее. Но она ускользала у него меж пальцами, как неощутимый туман. И прежде чем он успел насладиться им, его рай исчез, и он снова оказался в бесформенной пустоте. Но даже она начала таять.

Неллон проснулся. Он поискал Лору и тот идиллический мир, в котором они любили друг друга. Но увидел только огромный зеленый цилиндр с пламенеющим зеленым шаром и просторное помещение.

Неллон встал. И сразу ощутил себя удивительно отдохнувшим и освеженным. Он поискал Большого Тима, потом вспомнил. Не приближаясь к открытой двери, через которую продолжал литься зеленый свет, он всмотрелся через зеленую стену. За ней на полу лежал Большой Тим. В своем термальном костюме он лежал совершенно неподвижно.

Неллон начал строить цепь заключений. И по мере того как она росла, он испытывал все большее возбуждение.

Пока Большой Тим остается здесь под влиянием этого шара, он будет без сознания, живой, возможно, окажется в мире сна, таком же ярком, каким был его мир. Все будет так, словно Большой Тим умер. Никто из членов экспедиции не знает о двери, в которую вошли они с Тимом. Над Титаном почти непрерывно бушуют бури, и дверь вскоре опять будет занесена. Пройдут века, прежде чем ее снова случайно откроют.

Он, Неллон, может вернуться на корабль и рассказать, что потерял Большого Тима в сильной буре. Его будут искать, но Неллон знал, что поиски будут бесплодными.

Когда он вернется и расскажет эту историю, Лора, конечно, будет горевать. Но он будет утешать ее, и она преодолеет свое горе. Он знал, что она выйдет за него – ведь теперь Большой Тим не будет стоять на пути. Неллон может ждать счастья, более полного, чем в его сне.

Неллон ясно видел свой курс. Он точно знал, что нужно делать.

Вначале он отпустил рычаг, и дверь в стене закрылась, заключив Большого Тима в огромном цилиндре. Потом он спустился на нижний уровень и прошел по паутине комнат и коридоров. И вскоре снег Титана снова падал на его скафандр.

Он всем своим весом надавил на большую дверь. Нужен был лишь этот импульс, чтобы механизм с гудением ожил. Дверь повернулась – и закрылась. Она больше не откроется.

Даже если бы он захотел вернуться туда, это невозможно.

Неллон пошел назад к кораблю. Он испытывал необычную энергию и почти не замечал трудности и опасности обратного пути. Исчезла его ненависть к этой вечной буре. Он шел с беззаботной улыбкой, пробираясь по дикой неровной местности. И совершенно не ощущал усталости, когда увидел неровный хребет, обозначавший место посадки корабля.

Пробираясь по узкому ущелью, ведущему к маленькой защищенной долине, Неллон не забыл стереть с лица торжествующую улыбку. Она не соответствовала истории, которую он собирался рассказать.

Но он зря делал это усилие. Потому что на лице его появилось выражение невероятного изумления.

На том месте, где стоял корабль, не было ничего, кроме гладкой ровной поверхности снега. И никаких указаний на то, что здесь вообще что-то было. В маленькой долине никаких следов пребывания человека. Только ветер, который всегда здесь борется со снегом, расчищая ледяную поверхность.

Неллон почувствовал тошноту и слабость от подступающего ужаса. Но на поверхности его смятенных мыслей оставалась какая-то надежда, и он с энергией отчаяния ухватился за нее.

Должно быть, сказал он себе, он случайно набрел на долину, точно такую же, как та, в которой стоял корабль. Ему нужно только найти нужный хребет, и все будет в порядке.

Подкрепленный этой надеждой, он начал поиски. Однако вскоре понял, что никакого другого хребта нет; приходится признать, что он на правильном месте. Единственное отличие в том, что нет корабля.

Но Неллон чувствовал, что должен быть уверен. Вернувшись в долину, над которой, как защитная стена, стоял хребет, он стал рыться в глубоком снегу. И откопал большой металлический ящик. На ящике была надпись, врезавшаяся в его сознание.

Боб Леннокс остановился на повороте дороги, ведущей к небольшой группе зданий фермы. Он оглянулся туда, откуда пришел, и было похоже, что он смотрит на неприятные воспоминания. Теперь он знал, что ему делать. Одинокая прогулка ему помогла.

Он бросил окурок сигареты в пыль на дороге и растер его каблуком. Потом, расправив плечи, пошел дальше.

Когда Боб Леннокс дошел до фермы, в ее окнах горел свет. Вечер быстро переходил в ночь, и тяжелые тени затянули внешне мирный английский деревенский пейзаж. Только те, кто знает, смогут увидеть хитрую маскировку, скрывшую тот факт, что обычная сельская ферма и поля – на самом деле военный аэродром.

Это происходило за несколько месяцев до катастрофы Перл Харбор. Самолеты нацистских «Люфтваффе» по-прежнему злобными волнами проносились над английскими городами. Американские летчики доблестно сражались в РАФ[1]. Боб Леннокс был одним из многих, добровольно пришедших на службу. Но в некотором смысле здесь он одинок, потому что он единственный американец в небольшой истребительной 15 эскадрилье РАФ, скрытой «где-то» на севере Англии. Это тем более делало его жизнь трудной.

Леннокс пошел по мощеной дорожке, ведущей к офису командира в главном здании фермы. Сейчас он шел напряженно, смотрел прямо перед собой и защитно расправил плечи.

Вдоль поросших плющом стен главного здания стояли скамьи, и на них сидели пилоты 15-й, их трубки и сигареты светились в темноте. Их голоса с протяжным английским акцентом звучали в обычной веселой болтовне, типичной для летчиков на отдыхе. Но когда Леннокс проходил мимо, все замолчали. Все сидели неподвижно, глядя на него враждебными обвиняющими взглядами. Американец горько скривил губы.

Леннокс уже взялся за ручку двери главного здания, когда кто-то из летчиков заговорил.

– Блайми, ты это видел? – насмешливо спросил он в нос. – Желтая полоса ночью еще видней[2].

– Пробивается от его хребта, – сказал другой. – Сними с него мундир, и он весь словно окунулся в желтый люминол.

Леннокс поморщился, словно ему нанесли физический удар. Он быстро зашел и закрыл дверь, чтобы заглушить последовавший издевательский смех. Со сверкающими глазами он прошел по короткому коридору и вошел в помещение, которое когда-то было гостиной фермы.

Мало что осталось от обычной деревенской обстановки. Картины со стен сняли, и теперь на их месте висели карты, схемы и доски для объявлений. Ковер скатали и поставили в угол, голые доски пола были затоптаны и потерты. В каменном камине горели дрова. За столом, когда-то кухонным, но сейчас покрытом телефонами и бумагами, сидел майор Джеймс Кервью, командир 15 эскадрильи РАФ.

Когда Леннокс подошел к столу, Кервью поднял голову. Он был воплощением всего британского, от старательно подогнанного мундира до военных усов и короткой вересковой трубки, зажатой в зубах.

– Э? О, Леннокс. – Манеры Кервью неожиданно стали небрежными и покровительственными. Он вынул трубку из зубов и откинулся на спинку. – Что я могу для вас сделать?

– У меня есть особая просьба, сэр, – начал Леннокс. – Видите ли, отношение ко мне не изменилось с того самого случая – случая в Канале[3]. И… я больше не могу это выносить. Прошу вашего разрешения лететь на Канал и сразиться в фон Тельмом.

– Боюсь, я не могу этого сделать, Леннокс. Есть правило, если помните, запрещающее полеты над вражеской территорией. Слишком легко попасть в ловушку джерри[4].

– Я знаю, сэр, но у меня особый случай. Вы знаете, что раз в неделю, по средам, фон Тельм летит над Каналом, бросая вызов пилотам союзников. Он слишком самоуверен и самодоволен, чтобы делать из этого ловушку.

– Это ничего не меняет, – сказал Кервью, сухо улыбаясь. – Одна из причин этого правила – помешать неразумным пилотам связываться с фон Тельмом и быть сбитыми. В некотором смысле это официальное признание того, что фон Тельм как пилот лучше всех, кто есть у нас.

– Но вы должны дать мне шанс, сэр! – взмолился Леннокс. – Я не смогу оставаться в эскадрилье, если вы не разрешите, – и вообще в Англии. Никто не пожелает иметь дело с человеком, объявленным трусом.

Кервью нетерпеливо нахмурился.

– Послушайте, Леннокс, вы слишком многого просите. Вы можете быть добровольцем американцем, иметь право на разные привилегии и все такое, но у нас есть правила и приказы, которые мы не может разрешить игнорировать даже вам, парням из Америки. К тому же, командование разорвет меня, если я вам это позволю.

Леннокс опустил глаза на руки, его квадратное загорелое лицо в отчаянии дернулось. Неожиданно он снова поднял голову, глаза его блеснули.

– Послушайте, сэр, – горячо сказал он, – если официальное разрешение на мою просьбу невозможно, как насчет неофициального?

– Что? Боюсь, я вас не понимаю, Леннокс.

– Я имею в виду вот что, сэр. Позвольте мне взять самолет, лететь на Канал и сразиться с фон Тельмом. Можно сделать так, будто я взял самолет без вашего разрешения.

Кервью медленно покачал головой.

– Я не могу этого сделать. Никто еще не мог победить фон Тельма в бою. Вас собьют так же точно, как вы сейчас стоите передо мной. Потерю человека мы переживем, а вот самолета нет.

Леннокс наклонился над столом, его молодое лицо неожиданно стало выглядеть старше.

– Майор Кервью, поставьте себя на мое место. Я стал отщепенцем, парией. Никто не хочет иметь со мной ничего общего. Меня считают трусом, будто я сознательно в тот день над Каналом бежал от фон Тельма и его стервятников. Я должен доказать, что это не так.

Послушайте, сэр. Вы солдат и знаете, что после своей страны вам важнее всего ваша честь. Я знаю, что, если бы когда-нибудь сложились подобные обстоятельства, вы бы без колебаний отомстили за неуважение к вашей смелости и мужеству Теперь предположите, что вас называют трусом из-за обстоятельств, которые вы не могли контролировать. Разве вы не предприняли бы усилия, чтобы восстановить доброе мнение о себе в глазах других? Разве не обесценится ваша жизнь, если вам откажут в такой возможности? Неужели самолет – слишком большая цена за такое искупление?

Кервью жевал кончики усов, глаза его стали задумчивыми. Он встал и принялся расхаживать по полу. Неожиданно он повернулся лицом к американцу.

– Я не должен этого делать, Леннокс, – сказал он. – Но вы сделали это личной просьбой одного солдата к другому. В этом отношении я не могу возражать против вашего желания оправдать свою честь солдата. Я дам вам эту возможность, но помните, что ответственность за исход ваша и только ваша.

– Это все, о чем я прошу, сэр.

– Хорошо. Вот что я сделаю. Завтра среда, и фон Тельм, несомненно, будет на месте. Завтра утром я прикажу заправить и прогреть самолет для специального полета. Пока я буду давать пилоту указания, вы сядете в самолет и взлетите. Удачи.

Кервью протянул руку, и Леннокс пожал ее.

Позже тем же вечером, лежа в постели, Леннокс обнаружил, что впервые за недели в мыслях его мир. Он знал, что эта ночь может стать его последней, но больше года сражений в Китае и Англии выработали у него солдатский фатализм. Он заложил руки за голову и слегка улыбнулся в темноте. Что ж, завтра он им кое-что покажет.

Если бы он был англичанином, это не было бы необходимо. Его объяснения приняли бы с готовностью и без горечи, потому что с пилотами в воздухе часто происходят загадочные, необъяснимые вещи. Но то, что он американец и его поведение стоило жизни четверым британским пилотам, бросало на происшествие совершенно особый свет.

Эскадрилья возвращалась на базу после того, как вместе с еще двумя эскадрильями успешно отогнала немецких бомбардировщиков от промышленного района на юге. 15-я эскадрилья имела на своем счету два сбитых самолета противника, и, не потеряв ни одного своего самолета, пилоты чувствовали себя дерзкими и уверенными. И тут на них от Канала напала эскадрилья «мессершмиттов». Рисунок стервятника у них на фюзеляже говорил о том, что ими командует Эрик фон Тельм, хитрый и как будто неуязвимый нацистский ас.

Тактика воздушного боя сегодня чрезвычайно отличается от того, что было во время первой мировой войны. Тогда бой был делом индивидов, воздушным поединком; сегодня это дело большой группы, точной командной работы и координации. При скорости в 400 миль в час все происходит чрезвычайно быстро, и малейшая ошибка в расчете может привести за секунду к гибели нескольких своих самолетов. Так произошло с Ленноксом.

Излюбленный маневр 15-й эскадрильи – строй перевернутой буквы V; командир эскадриьи летит в голове буквы, один самолет – караульный – летит выше строя на 500 футов, другой – ниже на 500 футов. При столкновении с вражеской эскадрильей верхний и нижний караульные сближаются с вражескими самолетами, их пулеметы и пушки на крыльях посылают смертельный свинцовый дождь. Обычно при этом ведущие вражеские самолеты загораются и падают; в образовавшуюся брешь, как летающий клин, врезается эскадрилья, стреляя в обе стороны из пушек. При этом падают еще несколько самолетов противника, затем строй разбивается на группы по два-три самолета, преследуя выживших врагов – если они продолжат сопротивляться, чего обычно не бывает.

15-я эскадрилья повернулась к подлетающим нацистским самолетам. Леннокс был верхним караульным, О`Гилви – нижним. Эскадрилью вел командир полета Дик Хелси.

Получив по радио приказ от Хелси, Леннокс и О`Гилви начали маневр сближения. Леннокс испытывал возбуждение, когда его «спитфайр» несся вниз навстречу приближающимся «месершмиттам». Он нажал кнопку в контрольной ручке – это с помощью электричества должно было привести в действие его пушки, и его уверенность сменилась ужасом. Пушки молчали.

Он лихорадочно нажимал на кнопку – снова, снова и снова, пока палец не онемел от боли. Ничего не происходило. Леннокс лихорадочно рвал ручку, даже топнул в отчаянии по полу самолета, в надежде что соединятся электрические контакты. Опять никакого результата, а ревущие «мессершмитты» приближались. К его «спитфайру» устремились языки пламени.

У Леннокса, беспомощного от бездействия пушек, оставалось сделать только одно, и он это сделал. Поднял нос, набрал высоту и улетел от боя.

Раздражение, ужас, гнев и горе рвали его яростным перекрестным огнем. Отлетев на безопасное расстояние, он повернул и стал свидетелем катастрофы 15-й.

О`Гилви летел вверх, стреляя изо всех пушек. Но коварный фон Тельм, воспользовавшись брешью, образовавшейся из-за отсутствия Леннокса, повел свои «мессершмитты» над 15-й эскадрильей. Потом, набрав высоту и оказавшись в хвосте, они снизились и начали то, что превратилось в бойню. Командир полета Дик Хелси первый полетел вниз в горящей разбитой машине, и «спитфайры», лишившись не только хладнокровного уверенного руководства, но и привычной боевой тактики, которая вдруг им отказала, были деморализованы и пришли в смятение. Только чуть более половины их вернулись на тайную базу.

Леннокс объяснил причину свого поведения разгневанным пилотам 15-й, и вначале они ему поверили. Потом один испробовал как будто неисправные пушки в самолете Леннокса, и залп снес одну из стен амбара, служившего ангаром. Пушки были в порядке; проверка электрических соединений не обнаружила ничего такого, чем можно бы объяснить молчание пушек в бою над Каналом.

Призванный для дачи объяснений перед специальной комиссией, Леннокс повторил свой рассказ. Он рассказывал просто и без предубеждений. На комиссию произвели впечатление его искренность и правдивость, а также сведения о его действиях в Китае и Англии, и комиссия отпустила его без приговора и осуждения. Но среди пилотов 15-й Леннокс стал парией. Официально он не был осужден как трус, но они считали его таковым; не виновен он или виновен, но именно он, американец, привел к гибели четверых британских летчиков. Единственным на аэродроме, кто ему сочувствовал, был Бенджи Каллахен, худощавый жилистый механик, возглавлявший ремонтную мастерскую в амбаре. Это происходило потому, что Бенджи был ирландец, сторонник свободы Ирландии, к тому же он верил в гремлинов.

По мнению Бенджи, в падении Леннокса виноваты гремлины. И Леннокс, благодарный маленькому ирландцу за дружбу, делал вид, что верит ему. Конечно, Леннокс и раньше слышал о гремлинах, потому что это была современная легенда. Никто не знал, как и когда она зародилась, но пилоты по всей Англии знали об этом маленьком озорном воздушном народце. Пилоты 15-й не были исключением и даже внесли свой вклад в форму и содержание легенды.

Перечень гремлинов мог бы показаться чокнутым, но сами гремлины как будто не возражали. Гремлинов мужчин называли просто гремлинами. Гремлинов женского пола именовали фифинеллами, мальчиков гремлинов – виджетами, девочек гремлинов – флиппери-джиббетами. Это обычные виды гремлинов, но, как и следовало ожидать, существуют особые разновидности. Среди них стратосферные гремлины, гремлины, летающие по ночам, и водные гремлины.

Те, кто в них верит – вроде Бенди, – считают, что именно гремлины выводят из строя приборы контроля, засоряют подачу горючего, затуманивают окна, вызывают течи в баках, неожиданные отказы двигателя и другие неожиданные механические повреждения. Однако они делают это не из зла, но из озорства. Их любимой добычей становятся самоуверенные пилоты, и тем или иным способом они быстро добиваются возвращения у них комплекса неполноценности.

Леннокс позавтракал в кают-компании, как обычно, в одиночестве. Потом он вышел и, поскольку у амбара никого не было, пошел туда повидаться с Бенджи. Ирландец заменял пробитый пулями элерон, и, когда он увидел Леннокса, лицо его расплылось в улыбке.

– Как тебе это отличное утро? – спросил он.

Леннокс попытался улыбнуться.

– Отлично, – ответил он. На какое-то мгновение собственное одиночество требовало, чтобы он поделился с Бенджи своим планом оправдания, но он передумал и только спросил: – Видел гремлинов ночью, Бенджи?

– Я? – удивленно спросил маленький ирландец. – Ну, такому наземному человеку, как я, они не покажутся, мистер Леннокс. Их могут видеть только пилоты.

– Моя ошибка, Бенджи. Но послушай, разве еще не появились амбарные гремлины?

– Кто знает? Однажды они могут появиться. – Голубые глаза Берни были серьезны. – Эволюция иногда дает очень странные результаты. У меня есть мысль…

И Бенджи принялся объяснять Ленноксу свою теорию эволюции применительно к гремлинам.

Леннокс слушал его, используя только половину своего внимания. Другая половина была направлена на главное здание. Долго ждать ему не пришлось. Бенджи делал заключительные фразы выступления, как открылась дверь и к амбару направился адъютант Кервью.

Он сделал вид, что не замечает Леннокса, и обратился к Бенджи так, словно тот был один.

– Майор просит подготовить самолет к специальному рейсу.

Сказав это, он повернулся и пошел назад.

Леннокс ждал, тело его напряглось. Бенджи позвал двух своих помощников кокни, и втроем они пошли на поле и стали убирать маскировочный стог, открывая блестящий на солнце «спитфайр». Потом принялись возиться с самолетом, размахивая своими инструментами. Из кают-компании снова вышел адъютант в сопровождении пилота в летном комбинезоне; ремешок от шлема пилот сжимал в зубах. Они вместе вошли в главное здание.

– Сюрприз! – сказал Леннокс Бенджи. – Полечу я. Ты так много говорил, что я не успел тебе об этом сказать.

– Да ну! – удивленно сказал Бенджи.

И Леннокс – так, словно действует по срочному приказу, – забрался в кабину и надел шлем. Он сделал знак, чтобы убрали клинья из-под колес.

Бенджи несколько мгновений колебался. Ему казалось, что что-то неправильно. Но он пожал плечами и передал приказ Леннокса своим помощникам. Клинья убрали, и механики отошли от самолета. Леннокс включил двигатель «Ролл-ройс Мерлин», «спитфайр» покатил по полю и спустя несколько секунд поднялся в небо.

Набирая высоту, Леннокс не оглядывался. Он знал, что рев мотора предупредил Кервью и сейчас командир эскадрильи лихорадочно подает ему знаки, чтобы он приземлился. Конечно, Кервью приходится играть, чтобы на него не пало подозрение. Микрофоны, свисающие с инструментальной панели, загудели. Сейчас Кервью пытается связать с ним по радио, но Леннокс, предвидя это, не надел наушники и теперь не обращал на передачу внимания.

Он выровнял самолет и повернул его носом к Каналу. Направление, которое он взял, приведет его точно в сектор, патрулируемый фон Тельмом. Губы его напряглись, когда он подумал о нацистском асе. Он знал, что его шансы выйти из дуэли живым так ничтожны, что их можно считать нулевыми. Фон Тельм сбил уже больше двадцати английских самолетов, включая не только те, что были сбиты, когда его сопровождала вся эскадрилья, но и в одиночных боях. В таких боях он победил многих ветеранов английской авиации. У Леннокса не было иллюзий насчет собственных летных способностей: он знал, что большинство тех, кого сбил фон Тельм, были не хуже, а то и гораздо лучше его.

Леннокс посмотрел вперед. Он теперь видел тонкую, но быстро расширявшуюся голубую полоску, обозначавшую Канал. Теперь уже скоро. Он попытался расслабиться, сбросить нараставшее напряжение.

По привычке взглянул на инструменты. Перед глазами что-то неожиданно блеснуло. Леннокс подумал, что это результат напряжения, и несколько раз быстро мигнул. Снова посмотрев на инструменты, изумленно ахнул и едва не потерял управление самолетом.

На краю указателя скорости стояла странная фантастическая маленькая фигура. Не более шести дюймов высотой, она была в красном пиджаке и вельветовых брюках, заправленных в маленькие черные кожаные сапоги с резиновой присасывающейся подошвой. По бокам головы торчали два крошечных рога, а между ними котелок, лихо заломленный назад. У этого существа большой красный нос и сморщенное коричневое лицо, которое в другое время могло бы иметь озорное выражение, но сейчас выглядело застенчивым и раскаивающимся.

Леннокс неожиданно вспомнил, что рассказывали ему Бенджи и другие. Он мгновенно узнал, кого видит.

– Гремлин! – выпалил он. – Да поможет мне небо! Гремлин!

– Хм, гм, – застенчиво подтвердило поразительно громким басом маленькое существо, стоящее на корпусе указателя скорости.

– Но… но этого не может быть! – похрипел Леннокс. – Гремлины – это сказка.

На мгновение на маленьком коричневом лице появилось насмешливое сардоническое выражение.

– Ты ведь меня видишь, правда? А я мог бы прочесть тебе курс прикладной гремлинологии на основе твоего самолета, который выбил бы из твоей башки все сомнения, но сейчас на это нет времени. Кстати, в порядке знакомства – я гремлин Боб. У нас, гремлинов, имен нет, понимаешь, и поэтому мы принимаем имя того человека, который первым нас увидит.

– Да, – ошеломленно сказал Леннокс. – Понимаю. – Он облизал губы. – Так что тебе нужно. Кстати, что ты здесь делаешь?

Лицо гремлина Боба, похожее на физиономию эльфа, снова стало виноватым.

– Я пришел извиниться. Я… это я все проделал.

Леннокс удивленно нахмурился.

– Что проделал?

– Вывел из строя твои пушки.

– Что?

– Хм… да.

– Значит, это ты виноват во всех моих неприятностях! – гневно выпалил Леннокс. Он неожиданно попытался схватить крошечную фигурку.

Гремлин Боб ловко перескочил на другой циферблат и умоляюще развел руки.

– Минутку, – взмолился он. – Я знаю, что ты чувствуешь, но позволь мне объяснить.

– Объяснить! – фыркнул Леннокс. – Как будто это может что-то исправить.

– Вот как было, – начал гремлин Боб. – Ты и все остальные были такие самодовольные, когда прогнали бомбардировщиков, что я не мог противиться искушению нагнать на вас немного страха. Когда появились эти «мессершмитты», я заклинил электрические контакты твоих пушек.

Он сделал умоляющий жест, когда Леннокс снова попытался его схватить.

– Пожалуйста, подожди, пока все не услышишь. Отказ должен был быть временным, пожалуйста, поверь мне. Я собирался все исправить, когда ты достаточно испугаешься. Но тут появилась фифинелла.

Гремлин Боб выглядел так, словно его последняя фраза все объясняет.

Но Леннокс нахмурился.

– Ну и что? – спросил он.

Гремлин Боб печально улыбнулся.

– Ты помнишь: фифинеллы – это женщины гремлины, и… ну, ты знаешь, каковы мы, гремлины, насчет этих фифинелл. Такими сделали нас вы, пилоты. А эта фифинелла была настоящий персик, и я, как обычно, все забыл и бросился за ней. К тому времени как я вспомнил о тебе и пушках, бой уже кончился. Я едва успел все починить перед тем, как тот пилот испробовал на аэродроме.

– А сейчас ты, как всегда, опоздал, – проворчал Леннокс. – Ты ведь знаешь, куда я отправляюсь, верно?

– Хм… да. Сражаться с фон Тельмом.

– Да… И это все твоя вина! Ты понимаешь, что у меня почти нет шансов уцелеть?

Гремлин Боб повесил голову.

– Хм… да. Если я что-то могу сделать…

– Сделать? Сейчас? – Леннокс с отвращением поморщился. Потом глаза его посветлели. – Слушай, кое-что ты можешь сделать! Ты можешь забраться в самолет Тельма?

Лицо гремлина Боба прояснилась.

– Ничего не может быть легче!

– Хорошо! Вот что ты можешь сделать. Отправляйся в самолет фон Тельма и как-нибудь усложни его положение. Но не выводи из строя пушки или что-нибудь в этом роде, потому что я хочу, чтобы мы сражались на равных. Понимаешь?

– Хм… да, – ответил гремлин Боб. – Ты хочешь, чтобы я помешал ему, как в игре или в спорте, где опытный игрок давал фору, чтобы у противника были равные возможности.

Леннокс кивнул.

– Именно. Только эта помеха должна быть у фон Тельма независимо от того, хочет он сражаться на равных или не хочет. Насколько я знаю нацистов вообще и фон Тельма в частности, он не захочет.

– Я об этом позабочусь, – пообещал гремлин Боб. – О, а вот и фон Тельм! Пока!

Последовала яркая голубая вспышка, и, когда Леннокс моргнул, гремлина Боба не было. Леннокс сжал губы в тесную напряженную улыбку и по привычке по-бойцовски пригнулся. Внизу блестели воды Канала. И из облаков, стреляя из пушек, на него летел фон Тельм.

Леннокс торопливо отвернулся и сделал полукруг. «Мессершмитт» фон Тельма с изображением стервятника пронесся мимо, его пушки стреляли в пустоту. Но нациста удалось избежать только на мгновение. Нос «мессершмитта» в воздушном сальто неожиданно поднялся к небу, фон Тельм нырнул и оказался за Ленноксом.

Леннокс сделал петлю и едва успел, потому что снаряды из пушек фон Тельма продырявили ему хвост. Леннокс начал уходить, отклоняясь, поворачиваясь, ныряя, используя все трюки, чтобы уйти с линии пушек нациста. Он в отчаянии думал, сколько же времени понадобится гремлину Бобу, чтобы помешать фон Тельму. Минуты проходили, и, насколько он мог судить, искусные атаки фон Тельма не ослабевали.

Потом перед глазами Леннокса мелькнула знакомая голубая вспышка. Когда она исчезла, на корпусе индикатора скорости сидел гремлин Боб.

Леннокс смотрел на него в ужасе. Что-то не так, ужасно, радикально не так. Гремлин Боб выглядел так, словно побывал в торнадо. Его безупречный костюм был измят и порван. Зеленый котелок исчез, и под левым глазом большой черный фонарь.

– Беги! – выдохнул гремлин Боб. – Весь ад против нас!

– Но что случилось? – спросил Леннокс. – Почему ты не помешал фон Тельму, как обещал?

Гремлин Боб глубоко вдохнул.

– Мы оба кое-что забыли. Понимаешь, у нацистов есть свои гремлины. И такого отвратительного, как гремлин в самолете фон Тельма, я никогда не встречал. Мы, английские гремлины, питаемся погашенными почтовыми марками. А нацистские гремлины пьют несвежее пиво – ну, и это что-то делает с их характерами, не говоря уже о пищеварении. Тот, что в самолете фон Тельма, добрых девяти дюймов ростом, и он в очень определенных словах дал мне понять, что не позволит мне практиковать на его территории.

– Проклятие! – в ужасе прошептал Леннокс. Без надежды на помощь гремлина Боба все его надежды рухнули. Он не может просто улететь от фон Тельма: ему просто некуда бежать. После того, что он совершил, приземление в Англии означает военный трибунал и бесчестие. Сражаться с нацистом, когда фон Тельм обладает всеми своими способностями, означает верную гибель.

Леннокс резко толкнул руль, когда по его ветровому щиту неожиданно прошла огненная полоска. В отчаянии он забыл, что фон Тельм за ним, и сейчас нацисту удалось почти подобраться к нему. Леннокс отчаянно отвернул, и по его левому крылу застучало, как градом. Бросив взгляд в сторону, он увидел длинную линию черных дыр в крыле. Он нырнул и на всей скорости полетел параллельно берегу Канала. Видя, что он готов прикончить противника, фон Тельм безжалостно преследовал его.

– Мы должны что-то сделать! – прохрипел Леннокс.

– Хм… да, – ответил гремлин Боб. – Но что?

Леннону неожиданно пришла в голову мысль.

– Послушай, – сказал он, – почему бы тебе не собрать своих друзей и не явиться к этому нацистскому гремлину в самолет фон Тельма? Если вас будет несколько, вы сможете его выгнать. И тогда сделаете, что захотите.

Гремлин Боб покачал непокрытой головой.

– Боюсь, ничего не выйдет.

– Почему? – нетерпеливо спросил Леннокс.

– Ты забываешь, что нацистский гремлин тоже не один. Если я соберу шайку, нацистский гремлин тоже соберет, и против них, с их размерами, мы не выстоим.

Леннокс застонал и прикусил губу, пытаясь что-нибудь придумать. Неожиданно он торжествующе завопил.

– Нашел!

Гремлин Боб отнял руки от ушей и посмотрел на Леннокса здоровым глазом.

– Что нашел? – спросил он.

– Решение! – воскликнул Леннокс. – Есть только одно, что способно увести нацистских гремлинов с самолета, и это фифинелла! Понимаешь?

– Точно! – ответил гремлин Боб. Он радостно усмехнулся. – Фифинелла проделает это, если больше никто не сможет.

И с этими словами он исчез со своей обычной голубой вспышкой.

Леннокс несся на полной скорости, выигрывая время. Частые взгляды назад говорили ему, что фон Тельм по-прежнему упрямо цепляется за хвост «спитфайра». Очевидно, у нациста давно не было такой долгой одиночной дуэли, и он готов был продолжать преследование до Будущего Царства, чтобы нарушить единообразие.

Леннокс улыбнулся. На этот раз фон Тельм получит больше, чем ждал.

Когда он решил, что у гремлина Боба было достаточно времени, чтобы выполнить свою задачу, он потянул за ручку, посылая «спитфайр» в длинную внутреннюю петлю. «Мессершмитт» фон Тельма пронесся мимо; потом, сообразив, что происходит, нацист резко остановил машину и повернул.

Леннокс выпрямил самолет в то мгновение, когда фон Тельм повернул свою машину. «Мессершмитт» был у него в прицеле, и он машинально нажал на гашетку. Его пушки выплюнули языки пламени, и Леннокс мрачно улыбнулся, видя, как линия черных точек прошла по хвосту «мессершмитта» и полетели куски фюзеляжа.

Комок в животе Леннокса разжался, в глазах его горели уверенность и надежда. Теперь они сравнялись. У фон Тельма в небесной дуэли появился равный соперник.

Много месяцев спустя люди по побережье Канала говорили об этом бое в небе. Это соперничество хитрости и мастерства никогда не будет забыто. Снова и снова «мессершмитт» выполнял искусные маневры, надеясь поймать «спитфайр» в ловушку, но «спитфайр» всегда уходил, и его пушки попадали в новую часть противника. «Спитфайр» был как пес, разозливший быка так, что тот стал неуклюжим. Он продолжал преследовать «мессершмитт», пока нацистский самолет не был весь в дырах. Потом, не в силах больше выносить бой, «мессершмитт» повернул и с ревом полетел в сторону Канала.

Но «спитфайр» не хотел, чтобы бой так кончился. Он преследовал нациста, пока тот в слепой ярости не повернул к нему. И на этом дуэль неожиданно кончилась. Когда «Мессершмитт» повернул, пушки «спитфайра» распороли его от корпуса двигателя до хвоста.

На мгновение мессершмитт» застыл в небе, словно не веря в свою судьбу. Из поврежденного двигателя пошел черный дым, самолет опустил нос и, поворачиваясь, упал в Канал.

Фон Тельм, ужас неба северной Англии, навсегда ушел.

Только больше месяца спустя Леннокс снова увидел гремлина Боба. Леннокс, теперь лейтенант Роберт Леннокс и командир 15-й эскадрильи, возвращался с особого тайного совещания в командовании. Был вечер, и солнце посылало по горизонту длинные красные и золотые лучи.

Леннокс помигал, когда перед его глазами появилась вспышка. На корпусе индикатора скорости сидел гремлин Боб.

– Привет! – поздоровался гремлин Боб.

– Ты! – воскликнул Леннокс. – Где ты был все это время?

Гремлин Боб застенчиво улыбнулся. На нем был новый зеленый котелок, а костюм из красного пиджака и вельветовых брюк снова выглядел безупречно.

– Был занят, воспитывал семью, – ответил он. – У меня теперь отличный урожай маленьких виджетов и флиппери-гиббетс, какой только тебе приходилось видеть. Как-нибудь приведу их с собой.

– Сделай это, – с улыбкой сказал Леннокс. – Буду рад с ними познакомиться. Но я хочу поблагодарить тебя за услугу. Все получилось прекрасно. Я сбил фон Тельма, и комиссия потом спросила только, как мне это удалось. Посмотри на мои медали!

Гремлин Боб посмотрел. Потом на его маленьком лице появилась гримаса удивления.

– Услугу? Поблагодарить меня? О чем ты говоришь?

– Ну, ты ведь помнишь, как отправился за фифинеллой, чтобы выманить нацистского гремлина из самолета?

– Фифинелла? – Гремлин Боб задумчиво улыбнулся. – Какая она была маленькая прелестная штучка! Кстати, она теперь моя жена. Но насчет фон Тельма…

На лице гремлина Боба появилось выражение отчаяния, потом он сдвинул котелок и застенчиво почесал лысый череп.

– Знаешь, – сказал он, – я ведь совсем об этом забыл.

– О чем забыл? – спросил Леннокс.

– О фон Тельме, – ответил гремлин Боб с печальным выражением на коричневом эльфьем лице.

– Что? – чуть не подавился Леннокс.

– Хм… да. Знаешь как мы, гремлины, относимся к фифинеллам. Та, за которой я пошел, чтобы использовать ее в самолете нацистов, была так хороша, что я забыл обо всем и принялся за ней ухлестывать.

Таксист остановился перед гостиницей и повернулся к своему пассажиру.

– Ваш адрес, мистер, – устало объявил он.

Ник Бевинс, который сидел, засунув руки глубоко в карманы своего помятого смокинга, вздрогнув, вскинул глаза.

– Что? – пробормотал он. – А, да. – Он взглянул на счетчик, затем достал бумажник, из которого вытащил две банкноты. Подал их таксисту и, не дожидаясь сдачи выбрался из машины. Та с недовольным урчанием умчалась прочь.

Оставшись один на тротуаре, Бевинс рассеянно потер ладонь правой руки о тыльную сторону левой. Он медленно огляделся вокруг, и его карие, слегка навыкате, глаза смотрели настороженно.

Было раннее утро. Проблески рассвета появились на горизонте в восточном краю улицы. Фонари светили бледным светом в тумане, который наползал с озера Мичиган, находящегося не дальше, чем в трех кварталах. Тьма все еще тяжело давила на эту часть северной стороны Чикаго, и высокие многоквартарные дома маячили подобно скалам во мраке, неосвещенные и безликие.

Взгляд Бевинса ощупал обе стороны улицы, с одного конца до другого. Она казалась незнакомой в тумане, почти потусторонней. Но не было ничего: ни какого-то движения, ни звуков. Душу его наполнило растущее чувство облегчения. Он уже почти уверился, что подозрения прошлой недели, будто бы кто-то преследует его, это всего лишь нервы.

Внезапно с озера подул холодный ветер. Бевинс поежился и запахнул расстегнутые полы своего пальто. Он почувствовал резкую вспышку нетерпения. Чего он ждет? Неужели и правда надеется что-нибудь увидеть? Он взглянул на дверь из стекла и металла, которая вела в гостиницу, и послал телу мысленный импульс, который приведет его ноги в движение.

И вдруг прирос к месту. На мгновение глаза его оторвались от двери, и в конусе света от уличного фонаря ярдах в пяти, ему показалось, он увидел, как что-то шевельнулось. Но когда его испуганный взгляд метнулся к тому месту, там не оказалось ничего, кроме клубящихся клочьев белого тумана. Но он был уверен, что кто-то – или что-то – долю секунды стояло в освещенном кругу.

Бевинса обуял ужас. Теперь он точно знал, что это – не следствие расшатанных нервов и не плод его воображения. Некто преследует его. Или нечто. Нечто безмолвное, как приближение самой смерти, что передвигается с такой быстротой, что оставляет лишь проблеск движения, улавливаемого краешком глаза.

Мозг Бевинса завершил предыдущий импульс, и он как безумный влетел в двери. Ночной портье, который читал журнал в свете настольной лампы, испуганно вскинул на него глаза.

– О! Доброе утро, мистер Бевинс.

Бевинс коротко кивнул ему и вскочил в самоуправляемый лифт. Он нажал кнопку своего этажа и испуганно нахмурился, подергивая себя за кончик тонких светлых усиков. Интересно, подумал он, не мог ли Грандж узнать, что что-то не так в клубе и отдать приказ следить за ним. Но затем Бевинс покачал головой. Большой Стив Грандж так не работает. Не стал бы он утруждаться слежкой. Он, Бевинс, просто тихо исчез бы однажды ночью.

Бевинс гадал, успеет ли он привести в порядок гроссбухи клуба до того, как Грандж решит просмотреть их. Он получил прибыль от «Международной жизни», но все это придется вернуть в фонды клуба. К несчастью, он здорово проигрался на бирже, и разницу в триста долларов надо как-то покрыть.

Бевинс поежился. Теперь он понимал, что здорово сглупил, пытаясь заработать деньги таким способом. Грандж убил бы его, если б узнал, что он, Бевинс, спекулирует деньгами клуба.

Бевинс пришел в ужас при мысли, как близок он был к катастрофе. Большой Стив Грандж жестокий, безжалостный, без малейшего сострадания или угрызений совести. Он никогда не прощает ошибок и не оставляет ни один проступок без наказания. Он один из последних рэкетиров прежних времен, хотя все еще довольно могущественный. Его клиентура осталась, по большей части, той же, но методы изменились согласно требованиям времени. Он владеет более чем дюжиной прибыльных предприятий, одно из которых – тот самый клуб варьете, которым управляет Бевинс.

Бевинс нахмурился, силясь вспомнить, что говорил Грандж по поводу гроссбухов вчерашним вечером. Грандж был в клубе со своей последней цыпочкой, и Бевинс немного посидел за его столиком. Но он слишком много выпил, да и оркестр Вика Хендерсона как раз переходил к фривольному номеру, поэтому он не мог вспомнить, что именно сказал Грандж. Его мозг сохранил лишь упоминание о бухгалтерских книгах.

Внезапно до Бевинса дошло, что лифт остановился на его этаже. Он открыл дверь и вышел в коридор.

Он копался в поисках ключа, когда боковым зрением уловил какой-то проблеск движения в дальнем конце коридора. Кровь застыла у него в жилах, и он со страхом перевел взгляд на то место. Но больше ничего не произошло, и в коридоре было тихо. Бевинс почувствовал себя затравленным зверем, которого преследует невидимый охотник. Теперь он знал, что нечто следит за ним. Теперь еще понять бы, что это. Возможно, это хоть немного его успокоило бы.

Бевинс поспешно вошел в номер и запер дверь. Внезапно он задался вопросом, действительно ли хочет знать. То, что передвигается настолько стремительно и бесшумно, не может быть человеком. Оно следовало за ним от клуба, хотя он не слышал сзади никакой машины. Как ему это удалось? И – Бевинс охнул – как оно проникло в здание?

Но чем бы оно ни являлось, какими бы сверхъестественными способностями ни обладало, оно, по крайней мере, не опасно. Его уже неделю как преследуют, а с ним ничего не случилось. Это существо просто следует за ним повсюду, а когда он замечает, то исчезает.

Бевинс почувствовал, как уверенность частично возвращается к нему. Он вновь поймал себя на том, хотел бы узнать, что же это такое. Он снял шляпу и пальто, пригладил пятерней свои редеющие светлые волосы и начал снимать смокинг.

Взгляд его упал на рекламную фотографию Пэтси Кларк на шкафу. На желтоватом лице мужчины отразились горечь и ожесточение. Пэтси пела в клубе, и голос ее был так же прекрасен, как и она сама. Она исполняла популярные номера с живостью и шармом, которые неизменно привлекали в их заведение посетителей. Снимок был черно-белым, но Бевинс знал, что ее длинные волосы светло-каштановые, с золотистым блеском. Глаза карие и искрящиеся, а кожа белая и нежная. Она миниатюрная, но восхитительно округлая во всех нужных местах.

И хотя Бевинс не был уверен, что Грандж сказал по поводу гроссбухов, зато он точно помнил слова Пэтси, в которых она отвергла его предложение тем вечером. Это было до того, как он начал пить… в сущности, потому-то и начал.

Пэтси сказала:

– Мне ужасно жаль, Ник, но я просто не могу выйти за тебя замуж. Ты был так добр ко мне, и я тебе благодарна. Но, черт возьми, Ник, у меня нет ничего к тебе, ну ничегошеньки. Ты же понимаешь, правда?

Бевинс припомнил, что кивнул, но он не понимал. И это называется благодарность, угрюмо подумал он сейчас. Да ведь он взял Пэтси в клуб, когда она была никем. Предоставил шанс стать тем, кто она теперь. Почему женщины в таких делах не заглядывают к себе в головы вместо сердец?

Разумеется, Бевинс забыл тот всплеск желания, который захлестнул его, когда он впервые увидел Пэтси в первый день ее появления в клубе, куда она пришла в поисках работы. Она выглядела такой хорошенькой со своей незатейливой прической и в простом платье. Он возжелал ее так, как не желал еще ни одну женщину и нанял лишь по этой причине. Серебристый голос Пэтси и ее чудесный характер позаботились об остальном, но Бевинс предпочел это забыть.

Самым унизительным в этой ситуации Бевинс находил то, что он действительно хотел жениться на Петси, хотя многих других женщин легко мог заполучить без брачных оков. Вокруг полно дешевых актрисок, которые готовы были на все ради возможности выступать в клубе. Но ему нужна была Пэтси.

Мрачный как туча, Бевинс прошел в спальню и переоделся в зеленую шелковую пижаму. Это все этот руководитель оркестра, Вик Хендерсон, зло подумал Бевинс. Не надо было ему подписывать этот трехнедельный ангажемент с хендерсоновским оркестром. Хендерсон играет в его клубе уже больше недели, и Бевинс часто видит, как они с Пэтси стоят рядышком, болтают и смеются, как будто ничто другое в мире не имеет значения, кроме того, что они имеют сказать друг другу. Бевинс всегда гордился своей щеголеватой холеностью, но временами он все же завидовал Хендерсону за его высокий рост, красоту, молодость и энергию.

Бевинс забрался в кровать и укрылся одеялом. Он приготовился выключить свет на прикроватной тумбочке, когда заметил какое-то движение в дверях спальни. Бевинс взглянул. Челюсть у него отвисла, а карие глаза, обычно, слегка навыкате, казалось, вот-вот выскочат из орбит. От непередаваемого ужаса кровь застыла в жилах.

Какое-то существо припало к полу в дверях. Оно походило на безумную помесь сенбернара и шимпанзе, но ни у одного из этих двух знакомых животных не было длинных серебристых волос, рогов, когтей и клыков в дюйм длиной. Существо не шевелилось и не издавало ни звука. Оно просто смотрела на Бевинса своими жуткими желтыми глазами, у которых не было ни зрачка, ни радужки.

Бевинс почувствовал дикое желание закричать, но не смог. У него только хватило времени вспомнить, что он хотел увидеть существо, которое преследует его, а потом он тихо провалился в беспамятство.

Когда Бевинс проснулся, было уже за полдень. Он полежал немного, не шевелясь, оглядывая комнату, которая тонула в полумраке из-за все еще задернутых портьер. Внезапная мысль заставила его замереть, когда он уже собрался было снять пижамную куртку. Возможно, то существо все еще в номере, в другой комнате. Он выглянул в гостиную – и да, оно было там.

Существо лежало, свернувшись в кресле, ну прямо как кошмарный пес-перерросток. Оно устремило свои пустые желтые глаза на Бевинса и просто смотрело.

В этот раз Бевинс слабо вскрикнул. Он вцепился в дверной косяк, с трудом удерживаясь на подкашивающихся от ужаса ногах. Его перепуганный мозг лихорадочно искал ответ, что же ему делать. Внезапно он вспомнил, что существо явилось ему только потому, что он хотел его увидеть. Если он захочет, чтобы оно ушло.

– У-убирайся! – проблеял Бевинс.

Сработало. Существо сделалось вначале бесцветным. Потом прозрачным. Его очертания рассеялись как дым на ветру, и оно исчезло.

Бевинс испустил долгий судорожный вздох. Потер ладонь правой руки о тыльную сторону левой.

Он поневоле задался вопросом, не сошел ли с ума. Его немного удивило, что он еще в состоянии ясно и рационально думать об этом и, наконец, он решил, что причина не в этом. И это не нервы и не галлюцинации. То, что он испытал, было слишком реально и кристально ясно. Он подумал, не результат ли это возлияний, но он никогда особенно не злоупотреблял спиртным. Пьяница мог бы увидеть такое существо в приступе белой горячки, но для этого нужно было выпить очень много виски.

В конце концов, Бевинс пришел к выводу, что дело, по-видимому, не в нем, а в самом существе. Что это за существо и почему оно взялось преследовать его, он не представлял. Он попытался было, но его мозг начал забредать в сферы настолько темные, мрачные и жуткие, что он побоялся продолжать. Но факт оставался фактом: оно существует. Оно появилось, когда он захотел его увидеть, и исчезло, когда он ему приказал. Что бы это ни было, откуда бы ни явилось, оно, вполне определенно, сговорчиво по натуре.

У Бевинса закружилась голова от неожиданного осознания, что существо пробыло в его номере все утро. И ничего не случилось! Он по-прежнему жив и здоров.

Он изумленно покачал головой. Похоже, у него появился крайне странный домашний питомец. И он не только безвреден, но еще и послушен.

Хотя все еще несколько обеспокоенный по поводу будущего, Бевинс, тем не менее, почувствовал возвращение мужества и уверенности. Он не был слишком потрясен, обнаружив, что принял это существо с его пугающей наружностью, сверхъестественными способностями и всем прочим.

Бевинс оделся и привел себя в порядок с обычным тщанием, позавтракал в центре и отправился на работу в свой кабинет в клубе. Первым делом разобрался с разнообразной повседневной рутиной. Затем, сосредоточенно и озабоченно наморщив лоб, приступил к исправлению гроссбухов. Это потребовало значительного воображения и манипуляции расходами, но, в конце концов, результат его удовлетворил. Тщательной проверки эксперта гроссбухи не выдержат, но для не слишком образованного Гранджа сойдут. Бевинс почувствовал себя в относительной безопасности.

Дела в клубе в ту ночь шли с той же быстротой и лихорадочной веселостью, что и всегда. Бар утопал в клубах сигаретного дыма, за столиками не стихали разговоры и смех, а танцпол был битком набит. Представление среди публики прошло гладко, и оркестр Вика Хендерсона играл хорошо. Пэтси была прелестна в платье патриотических цветов, красно-бело-голубом.

Позже Бевинс увидел руководителя оркестра и девушку, сидящих у барной стойки. Он наблюдал с ревнивой злостью, недоумевая, о чем они так много говорят друг с другом. И пока наблюдал, увидел, как они соприкоснулись губами в быстром поцелуе.

Когда он вернулся домой в тот вечер, то был здорово пьян. Он чувствовал себя взбешенным и безрассудным. Причем, безрассудным до такой степени, что решил позвать существо.

– Эй! – крикнул он. – Эй, где ты? Иди сюда.

Воздух как будто уплотнился перед его нетвердым взглядом. Он сформировался в очертания, затем а темнеющую прозрачность и, наконец, существо сидело перед ним.

Бевинс немного протрезвел, глядя на него. Собственное безрассудство напугало его.

– Прочь! – быстро приказал он.

Существо безропотно исчезло. Бевинс медленно улыбнулся, и грудь его расширилась от внезапного ощущения власти.

В последующие дни Бевинс часто вызывал существо. Он больше его не боялся и принял факт его существования до такой степени, что уже не задавался вопросом, что это и откуда взялось. Того, что оно послушно отвечало на его малейший каприз, было достаточно. Он даже разговаривал с ним, когда выпивал лишку в клубе, и оно слушало его монологи ревности и обманутых надежд со своего рода бесстрастным пониманием. Уже за одно это качество Бевинс странно привязался к существу. Он назвал его Фидо.

Фидо был безмолвным и флегматичным. Он таинственным образом послушно появлялся и исчезал по приказу Бевинса. В остальное время сидел в своей обычной позе на полу, глядя на него своими пустыми глазами.

Однажды, во второй половине дня Грандж неожиданно появился в клубе вместе с громилой Тоби Бахом, своим подручным, и потребовал показать ему гроссбухи. Бевинс, нервничая, предъявил их и с опаской наблюдал, как холодные голубые глаза Гранджа пробегают по колонкам цифр.

Наконец, Грандж хрюкнул и поднял глаза. Окинул Бевинса ледяным взглядом.

– Ты мухлюешь со счетами, Ник? – бесстрастно спросил он.

Бевинс сглотнул, выдавил.

– Ну, что вы, мистер Грандж, – солгал он. – С чего вы взяли…

– Я скажу тебе, с чего я взял! – рявкнул Грандж. – Я вчера ездил на встречу со своими биржевыми маклерами, и они сказали мне, что слышали, будто ты играл на бирже. Ты, явно, пытался сделать это по-тихому, но информация просочилась. А теперь ответь, Ник, где ты взял деньги?

Бевинс потер ладонь правой руки о тыльную сторону левой. Промямлил:

– Я… у меня были накопления, мистер Грандж.

– Не вешай мне лапшу на уши, Ник, – прорычал Грандж, отметая его невнятные объяснения нетерпеливым жестом. – Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить, что ты мог скопить хоть цент. Совсем недавно ты скупил на несколько тысяч долларов акций «Международной жизни» и Объединенного фонда. Это немалые деньги, и сам ты никогда не смог бы себе этого позволить. – Грандж помолчал, впившись в лицо Бевинса своими голубыми глазами, холодными и беспощадными, как льдины.

– Так где же ты взял деньги, Ник?

Глаза Бевинса в панике заметались по кабинету. Все похолодело у него внутри от осознания того, какая участь его ожидает. Он заметил, что Тоби Бах приближается к нему со зловещей ухмылкой на тонких губах. Тоби Бах был здоровенным громилой с длинными, как у гориллы, ручищами.

– Где ты взял деньги, Ник? – повторил Грандж.

– Я… я одолжил их, мистер Грандж.

– Одолжил, вот как? Где, Ник? В фондах клуба?

– Нет, мистер Грандж! Вы же знаете, что я бы этого не сделал.

– Нет? Я очень хорошо тебя знаю. Ник. А теперь послушай. Я не могу найти никаких неточностей в этих гроссбухах, но совершенно уверен, что ты использовал клубные деньги, чтобы играть на бирже. Я мог бы позвать бухгалтера все проверить, но не хочу тратить время впустую. Скажи мне – ты использовал клубные деньги?

– Нет, мистер Грандж, – тоненько пропищал Бевинс. – Честное…

Губы Гранджа сжались в тонкую линию. Он поманил своего подручного.

– Тоби.

Бевинс в ужасе отшатнулся. Он знал, что Бах может с ним сделать. Он в отчаянии подумал о пистолете в ящике стола, но понимал, что не сумеет добраться до него вовремя. А потом придумал кое-что другое. Фидо. Он подумал об этом существе, как о преданной собаке-защитнике.

Когда одна волосатая лапища Баха взметнулась, чтобы схватить его, Бевинс едва успел прокричать: «Фидо!», но тут второй рукой громила влепил ему весьма чувствительную затрещину.

– Скажи боссу, что он хочет знать, Ник.

Глаза Бевинса напрягались, пытаясь увидеть уплотнение воздуха, что ознаменовало бы появление Фидо. И, наконец, он пришел. Бевинсу даже показалось, что это произошло быстрее обычного.

Левая ручища Баха снова взметнулась вверх, но так и не опустилась. Безмолвный как сама смерть, Фидо прыгнул на него.

Грандж испустил хриплый вскрик удивления и потрясения. Бах выдохнул:

– Что за…

Но Бевинс наблюдал с мстительным удовлетворением. Странным образом, Бах не просел под тяжестью и не покачнулся. Бандит с ужасом сознавал, что нечто непонятное вцепилось в него, но, казалось, не ощущал его. Как будто Фидо был чем-то бестелесным.

Издавая какие-то булькающие звуки, громила замахал своими длинными руками в безумной попытке сбросить с себя существо, которое схватило его. Но и звуки, и движения вдруг стали выходить из него, как выходит воздух из проткнутого шарика. Глаза его остекленели, и он медленно повалился на пол. Фидо отошел от него и уселся в своей обычной позе.

Бевинс воззрился на Фидо с изумлением. Существо… изменилось. Оно выглядело теперь чуть больше, а у серебристой шерсти появился голубоватый оттенок.

– Ч-что это за тварь? – прошептал Грандж. – Что она сделала с Тоби?

Бевинс тяжело дышал, и его глаза навыкате горели торжеством. Он узнал нечто огромной важности. Фидо по-прежнему послушен – но безвреден только если ты того хочешь. Его также можно использовать как оружие для защиты или, что еще важнее, как инструмент убийства.

Не обращая внимания на Фидо, припавшего к полу рядом, Грандж присел на корточки, чтобы осмотреть распростертое тело Баха. Затем он поднял глаза, широко открытые от смятения и ужаса. Он, казалось, внезапно постарел.

– Тоби мертв, – хрипло выдавил Грандж. – Он… он холодный как лед.

Бевинс ничего не сказал. Он наблюдал за своим боссом мстительным взглядом, о чем-то размышляя.

Грандж медленно поднялся, метнул испуганный взгляд на Фидо.

– Ник, что это за существо?

Бевинс пожал плечами.

– Честно говоря, я не знаю, мистер Грандж. Но нахожу Фидо довольно полезным питомцем.

– Мы должны позвать врача, – неожиданно сказал Грандж.

Бевинс шагнул к письменному столу, вытащил свой револьвер из ящика и сунул его в карман.

– Говорить буду я, мистер Грандж. Понятно?

Грандж медленно кивнул. Его голубые глаза сделались холодными, но в следующую секунду он скрыл свой взгляд.

– Исчезни, Фидо, – приказал Бевинс.

Фидо молча исчез, и даже быстрее, чем появился. Бевинсу показалось, что он не только изменился внешне, но и получил новую энергию.

Бевинс повернулся к телефону и позвонил врачу в соседнее здание. Тот вскоре пришел. Он был пожилой, лысый и с раздраженным выражением лица.

– Мы нашли тело здесь, на полу, когда пришли сегодня на работу, – спокойно объяснил Бевинс. – Судя по всему, он был мертв уже какое-то время.

Доктор произвел беглый осмотр тела. Затем поднялся, вытирая руки.

– Сердечный приступ, – объявил он. Он казался слегка озадаченным, но без колебаний выписал свидетельство о смерти. Позже приехали работники похоронного бюро и увезли тело Баха.

Грандж повернулся к двери.

– Я с тобой еще не закончил, Ник, – угрюмо напомнил он.

Бевинс вскинул руку.

– Я с вами тоже, мистер Грандж. Присядьте, пожалуйста.

– Чего ты хочешь?

– А вот чего, – торжествующе начал Бевинс. – Вы немедленно позвоните своему адвокату. А когда он прибудет, перепишите клуб на мое имя.

– Нет! – рявкнул Грандж.

– Фидо, – тихо позвал Бевинс.

Грандж схватился за телефон.

Той ночью Бевинс вернулся к себе в гостиницу, пьяный от виски и торжества. Он теперь владелец клуба варьете. Приятный шелест бумаг у него в кармане подтверждал, что передача была совершенно законной и оформлена надлежащим образом. Но даже в затуманенном виски сознании ясной оставалась картина лица Гранджа, белого от бессильной ярости. Бевинс был не настолько пьян, чтоб не помнить, что должен что-то с этим сделать.

Он потер ладонь правой руки о тыльную сторону левой.

– Фидо! – позвал он.

– Мы не закончили с Гранджем, – сказал он существу. – Отнюдь, нет, дружище. Думаешь, он так это оставит и забудет? Да ни за что. Грандж теперь не успокоится, пока не уберет меня. Выстрел в темноте или удар по голове – и в реку. Но мы не будем этого дожидаться, правда же, Фидо, дружище? Мы опередим его, да?

– Теперь послушай, Фидо, вот что ты сделаешь. – Грандж жил в двухэтажном особняке в Эванстоне. Бевинс бывал там несколько раз как по делам, так и на вечеринках. И сейчас он дал Фидо четкие указания, как добраться до особняка.

– Убей его, Фидо! – закончил Бевинс.

Удовлетворенная ухмылка расплылась на лице Бевинса на следующий день, когда он прочел в газете, что Большой Стив Грандж скончался ночью от странного сердечного приступа.

Первое, что сделал Бевинс, получив независимость, это съехал из своей дешевой гостиницы. Он перебрался в большой отель в Лупе[5], который находился менее чем в двух кварталах от клуба. Апартаменты были просторными и роскошными. Мебель и внутренняя отделка – ультрамодернистские, блистательные в своем строгом, простом совершенстве.

Что больше всего радовало Бевинса в его новом жилище, это большое, в полный рост, зеркало в холле. Оно было обращено ко входу в комнаты, и Бевинс никогда не упускал случая полюбоваться на себя в нем, и когда входил, и когда уходил.

Он переделал все в клубе на свой вкус, как и подобало его роли владельца, и стал наслаждаться своей новой жизнью. Единственной ложкой дегтя в этой бочке меда была Пэтси.

Было, однако, кое-что, что позволяло Бевинсу питать надежду. Контракт Вика Хендерсона заканчивался через несколько дней, и он чувствовал, что когда этот красавчик уйдет с дороги, Пэтси постепенно переменит свое отношение к нему.

Как-то вечером, незадолго до начало шоу, он проходил мимо гардеробной Пэтси и увидел, что девушка стоит в открытых дверях и смотрит на свои нервно сплетенные руки.

– Что случилось, милая? – спросил он. – Я могу чем-то помочь?

Пэтси взглянула на него встревоженными карими глазами.

– Ник, я бы хотела поговорить с тобой.

– Конечно, милая, – незамедлительно ответил Бевинс. Он понимал, поскольку намеревался снискать ее расположение, что это весьма подходящий момент, чтоб начать. Он проследовал за Пэтси в гардеробную.

Девушка повернулась к нему.

– Ник, – начала она, – мне ужасно неприятно говорить тебе это, но я ухожу из клуба.

У Бевинса почва ушла из-под ног. Его захлестнула волна потрясения и отчаяния.

– Пэтси! – ахнул он. – Ты не можешь этого сделать!

– Прости, Ник. Видишь ли, я на следующей неделе выхожу замуж за Вика и собираюсь петь с его оркестром.

– Пэтси… ты не можешь! Послушай, детка, я обожаю тебя… я без ума от тебя! Я без тебя умру! Пэтси, ты…

Девушка устало отмахнулась.

– Ох, Ник, мы ведь уже об этом говорили. Постарайся быть благоразумным. У меня нет к тебе никаких чувств, и я не могу измениться, только чтобы осчастливить тебя. Я люблю Вика.

Бевинс молча, с горечью, смотрел на нее. Он ощущал запах ее духов, терзаемый мучительной мыслью, что скоро ее потеряет. Он смотрел на прелестное лицо, сейчас такое бледное и опечаленное, на ее чистую нежную кожу и золотистые искорки в мягких волосах.

Вдруг он страшно разозлился и схватил ее за руки, больно впившись пальцами в кожу.

– Думаешь, что убежишь от меня, да? – заорал он. – Я недостаточно хорош для тебя, да? Да я взял тебя сюда, когда ты была никем, когда не имела и двух центов в кармане. Я сделал из тебя звезду, а ты…

Бевинс внезапно почувствовал, что его схватили сзади и развернули. Что-то больно врезалось ему в челюсть, и он отлетел назад и ударился о туалетный столик. Он обнаружил, что смотрит в побелевшее от гнева негодующее лицо Вика Хендерсона.

– Ах, ты скотина! – рявкнул руководитель оркестра. – Поднимайся, и я еще разок покажу тебе, что будет с тем, кто посмеет грубо обращаться с Пэтси.

Девушка схватила его за руку.

– Нет, Вик, – взмолилась она. – Оставь его.

Хендерсон немного расслабился.

– Я шел увидеться с тобой, Пэтси, и услышал, как этот тип орет. Прибежал сюда и увидел, что он грубо схватил тебя. Если он тебя обидел…

Девушка быстро покачала головой.

– Нет, Вик, пожалуйста. Уже все хорошо.

– Ладно, как скажешь. – Хендерсон взглянул на Бевинса и ткнул пальцем в сторону двери. – Убирайся, негодяй. И не дай бог, я тебя еще раз поймаю рядом с Пэтси.

Бевинс неуклюже поднялся. В дверях он метнул на Хендерсона последний взбешенный взгляд, затем вышел, медленно потирая ладонь правой руки и тыльную сторону левой.

В тот вечер Бевинс ужасно, неприлично напился. Но план, который он сформировал, плавал, как плот на поверхности жидкости, которой он себя накачал. Никакое количество горячительного не могло вымыть это из его сознания. Он знал, что сделает. Когда придет домой, он позовет Фидо. И тогда – Бевинс мстительно усмехнулся – Фидо позаботится о Хендерсоне.

Пошатываясь, Бевинс вошел в свой отель. Он поднялся на лифте на свой этаж, грубо отказавшись от помощи нескольких ухмыляющихся коридорных. Он ворчал, что не так уж пьян, как они подумали, что знает, куда идет и что собирается сделать.

Бевинс все никак не мог попасть ключом в замок, но, наконец, ему это удалось, и дверь открылась. Холл не был освещен, но свет хлынул туда из коридора. Бевинс начал было входить в холл, но на пороге резко остановился, и душа его от страха ушла в пятки.

Там, в холле был какой-то человек! Бевинс тут же понял, кто это. Хендерсон!

– Фидо! – крикнул он. – Взять его!

И тут, немного протрезвевший от испуга, он вспомнил про большое зеркало в холле. И еще вспомнил, что Фидо безоговорочно подчиняется всем его командам. Зеркало не обманет его, как оно обмануло Бевинса.

Но было уже слишком поздно.

Полный жизненной энергии от Баха и Гранджа, Фидо появился в мгновение ока. И не успел Бевинс прокричать противоположный приказ, который бы означал продолжение жизни, как существо набросилось на него.

Позже Фидо очутился на улице только ему известным способом. Невидимый, он присел на тротуаре, прислушиваясь к мыслям прохожих, которые снова дали бы ему направление и импульс. Своего ума у него не было. Он лишь смутно ощущал, что теперь ему нужен новый хозяин.

Час был поздний, и людей на улице было мало, но Фидо ждал с бесстрастным терпением.

Какой-то мужчина проковылял мимо неуверенной походкой, мысли его были затуманены алкогольными парами. Затем прошла маленькая изможденная женщина, ее мозг притупился от усталости. Были и другие, но Фидо оставался неподвижен, как машина, которая включается только поворотом определенного рычага.

И, наконец, то, чего ждал Фидо, пришло. Мужчина медленно прошел мимо. В голове его теснились лихорадочные, отчаянные мысли.

«Я больше не смогу платить этому шантажисту Фаррису, – думал мужчина. – И тогда эта крыса расскажет Энн обо мне и Вирджинии. Энн пожалуется своему старику, и я лишусь работы. И Вирджиния…»

Фидо автоматически откликнулся на эти мысли. У этого мужчины есть те качества, которые дадут ему средства к существованию. Он поднялся и последовал за мужчиной.

Фидо нашел себе нового хозяина.

Солнце всходило над крышами и шпилями города на западе. Оно рассылало ищущие пальцы яркости сквозь лабиринт улиц и проспектов, стирая прочь последние, бледные тени ночи. Но в вечном великолепии рассвета город продолжал спать.

Корабль прилетел с рассветом, спустившись с неба на крыльях пламени, объявляя о своем прибытии приглушенным рокотом. Он прилетел с запада, опускался все ниже и ниже и, в конце концов, медленно закружил над городом. Он летал как огромный серебристо-серый коршун в поисках добычи. Было какое-то напряжение в его сдержанном тихом гуле.

Город по-прежнему спал. Казалось, ничто не могло потревожить его сна. Ничто и не могло. Это не был обычный сон. Он являлся частью самого города, чем-то вплетенным в каждую плавную линию и изящный изгиб. Пока город стоит, сон будет продолжаться.

Голос корабля стал печальным, наполненным болезненным разочарованием. Его кружение было бесцельным и вялым. Он поднялся высоко в небо, приостановился, затем заскользил вниз, все ниже и ниже. Корабль приземлился на зеленом пространстве, которое когда-то было большим и красивым парком.

Теперь он стоял на газоне, огромный, серебристо-серый, яйцевидной формы, обладающий несомненной суровой, практичной красотой. Какое-то время ничего не происходило, но потом круглый люк сбоку открылся. Появившийся в проеме Джон Гейнор спрыгнул на землю. Он оглядел парк до ближайших высоток, которые вздымались высоко в небо, и взгляд его серых глаз сделался хмурым и озадаченным.

– Покинут! – прошептал он. – Заброшен… но почему?

Джон Гейнор обернулся, когда Уэйд Харлан показался из шлюза. Эти двое посмотрели друг на друга, потом оба в растерянности перевели взгляды на спящий вечным сном город. После продолжительного молчания Уэйд Харлан заговорил:

– Джон, я подумал… может, это не та планета. Возможно… возможно старый Марк Гейнор и пуристы никогда тут и не были…

Джон Гейнор медленно покачал головой. Это был высокий худой мужчина в плотно облегающем синевато-сером комбинезоне.

– Я рассматривал такую вероятность, Уэйд. Нет, это именно то место. Все совпадает с данными в том старом отчете Бюро экспедиций. Семь планет в системе – это вторая планета. И все туг идеально подходит к описанию, данному в отчете – почти вторая Земля. К тому же и солнце. Его тип, плотность, уровень радиации, спектр, как и все остальное, тоже соответствуют.

Гейнор вновь покачал головой.

– Предположим, что существует еще одна система из семи планет со второй обитаемой. Но вряд ли можно предположить, что описание второй планеты, как и описание ее солнца, в точности совпадет с отчетом экспедиции. А в отчете упоминался покинутый город. Мы сейчас стоит посреди этого города. Единственное, что не соответствует, это что он все еще покинут.

Харлан чуть заметно пожал плечами.

– Это может ничего не значить, Джон. Как ты вообще можешь быть уверен, что Марк Гейнор и пуристы прибыли именно сюда? Единственный имеющийся у тебя ключ – тот старый отчет Бюро экспедиций, описывающий город и планету, который ты нашел среди личных вещей, оставленных Марком Гейнором. Это могло ничего не значить.

– Возможно, но я уверен, что это имело значение. Видишь ли, старый Марк и пуристы хотели жить вдали от всех, где-нибудь, где никто не будет осмеивать их веру в древнюю религию. Обитаемых планет, которые отвечали этим целям, было немного. К тому же, из всех них эта была единственной, где имелся город – покинутый город.

– Стало быть, ты считаешь, что они должны были приехать сюда ради преимуществ, предлагаемых этим городом?

– Это одна причина. Другая… ну, у старого Марка была целая стопка отчетов, датируемых периодом двухсотлетней давности. Отчет, относящийся к этой планетарной системе, был помечен красным, как представляющий особый интерес…

Харлан ухмыльнулся беззлобно насмешливо.

– Добавь к этому неуместное преклонение перед чудаковатым предком героем, и как результат – наша нынешняя охота за химерами. Господи, Джон, даже с гиперпространственным двигателем, способным преодолевать громадные расстояния, возвращение на Землю будет делом не из легких. Ты же знаешь, чего нам стоило найти эту планету. Гиперпространственный двигатель – прекрасная вещь, но у него есть свои недостатки. Входишь здесь и выходишь где-то там, за миллионы миль. Если повезет, оказываешься всего в нескольких миллионах миль от места назначения. Если нет – а такое бывает зачастую – просто пробуешь еще. И еще…

– Это меня меньше всего тревожит, – ответил Гейнор. – Что до старого Марка, он вовсе не был чудаком или сумасшедшим. Миру потребовалось сто двадцать лет, чтобы это понять. Его идеи о том, как люди должны жить и мыслить, были превосходны, просто они не вписывались в общую систему ценностей и принятый жизненный уклад.

К маленькой группе их можно было прекрасно применить. И такая группа, живущая и мыслящая таким образом, могла подняться до безграничных высот величия. Преклонение перед героем? Нет, у меня никогда не было такого чувства в отношении моего двоюродного прапрадеда Марка Гейнора. Просто меня обуревало страстное желание увидеть, как далеко продвинулись пуристы – посмотреть, дал ли им их образ жизни преимущество над другими.

Харлан был сдержан.

– Возможно, мы никогда не узнаем, что с ними случилось. Джон. Город покинут. Либо пуристы пришли сюда и ушли, либо их тут вообще не было.

Гейнор решительно выпрямился.

– Мы докопаемся до истины. Я не улечу отсюда, пока мы этого не сделаем. Мы…

Гейнор осекся, вскинул глаза к небу. Высоковысоко в голубой дали что-то двигалось, роилось множество каких-то объектов, слишком маленьких, чтобы их распознать. Они парили и кружили, то устремлялись вниз, то вновь взмывали вверх как птицы. И пока двое людей с другой планеты наблюдали, до них донеслись звуки – нежное и мелодичное хрустальное позвякивание, настолько слабое и трудноуловимое, что они, скорее, почувствовали его, чем услышали.

– Жизнь, – пробормотал Харлан. – Некая разновидность жизни, Джон.

Гейнор задумчиво кивнул.

– А это может означать опасность. Мы собираемся осмотреть город и, думаю, нам лучше вооружиться.

Пока Харлан наблюдал за изящным, бесцельным кружением эфемерных существ, Гейнор вернулся на корабль. Через минуту появился оттуда с полными руками амуниции. Они с Харланом пристегнули к спинам антигравитационные полетные комплекты, приторочили к поясам позитронные бластеры.

Затем поднялись в воздух, направляясь на низкой скорости в сторону скопления высотных зданий.

Мимо них стремительно пронеслось маленькое облако небесных созданий. Они, похоже, были существами разумными, ибо, словно заметив двух человек, резко сменили курс и закружили, явно демонстрируя возбужденное любопытство. Хрустальный звон и мелодичные переливы, которые они издавали, приобрели отчетливую тональность изумления.

Не меньшее изумление испытали Гейнор с Харланом, когда узрели эти создания вблизи. Это были большие граненые кристаллы, светящиеся изнутри удивительным цветом – утонченными радужными оттенками, которые пульсировали и менялись с биением жизни. Словно от сотни хрустальных колокольчиков, их треньканье разносилось вокруг, такое неуловимо нежное, ясное и печальное, что было грустно и, в то же время, неизъяснимо приятно его слышать.

– Кристаллическая жизнь! – воскликнул Харлан. Его голос сделался задумчивым. – Интересно, не является ли она тут единственной.

Гейнор ничего не сказал. Он следил за кружащими кристаллическими существами тревожным взглядом, сжимая в руке позитронный бластер. Но эти существа не проявляли никаких признаков враждебности… ну, по крайней мере, пока не проявляли. С последним всплеском мелодичного позвякивания они собрались в маленькое облако и воспарили в небо, мерцая, вспыхивая на солнце призменным великолепием. На невидимых крыльях своих антигравитационных полетных комплектов Гейнор с Харланом подлетели довольно близко к группе высоток, которая была их целью. Заскользив, в конце концов, через пространство между двумя из них, они оказались в укромном, огороженном по кругу месте, по окружности которого и располагались башни-высотки. Место напоминало парк в миниатюре, ибо тут росли деревья и трава, а затененные дорожки были выложены из того же светлого поблескивающего материала, что и сами здания. Ровно в центре круга был фонтан, отлитый из какого-то блестящего металла. Сейчас из него вытекала только тонкая струйка воды.

Гейнор устремился вниз и мягко приземлился возле фонтана. Он наклонился, внимательно приглядываясь, потом взволнованно поманил к себе Харлана, который застыл в воздухе неподалеку.

– Уэйд, тут барельеф вокруг этой штуки! Фигуры…

Харлан коснулся земли и вместе с Гейнором стал разглядывать рисунок. Вереница каких-то странных живых существ была изображена в виде барельефа на изгибающемся основании фонтана. Это были бесспорно гуманоиды, они имели две руки, две ноги и большую, правильной формы, голову. Не считая какой-то экзотической оленьей грации их грациозных, гордо выступающих фигур, Гейнор и Харлан вполне могли смотреть на изображение украшенных гирляндами земных юношей и девушек.

– Строители города, – тихо проговорил Гейнор. – Они были очень похожи на нас. Параллельная эволюция, вероятно. Планета и солнце почти близнецы наших. Уэйд… интересно, что с ними случилось?

Харлан тряхнул своей рыжей шевелюрой, но ничего не ответил. Его голубые глаза потемнели от мрачных раздумий.

Гейнор продолжал почти благоговейным шепотом.

– Город был уже покинут, когда правительственная экспедиция обнаружила его примерно сто тридцать лет назад. Город тогда уже был таким. Когда-то на этой планете жили люди – разумные существа, которые думали, двигались и мечтали, которые осуществляли свои мечты, создавая материальные вещи, строя величественные здания. Почему они исчезли? В чем причина? Война, болезнь… или просто вымирание вида?

Харлан неловко пожал своими здоровыми плечищами. Голос его был ворчливым.

– Может, ответ где-то здесь. А, может, и нет. Если нет, то, возможно, нам лучше будет не знать. Когда целый народ исчезает без видимой причины, как, похоже, исчезли жители этого города, ответ, обычно, не из приятных.

Двое мужчин пошли по одной из светящихся дорожек, уводящих прочь от фонтана и, следуя по ней, оказались у огромного арочного входа в основании высотки. Они медленно вошли. Солнечный свет померк, и они двигались в легком сумраке. Скоро они ступили в громадный вестибюль – если это был он. В его середине располагалось круглое возвышение, ступени которого вели к маленькой платформе наверху.

Они поднялись по ступенькам, достигли платформы. Внезапно послышался какой-то тихий, ровный звук, и они вдруг начали медленно возноситься вверх. Харлан вскрикнул от неожиданности. Гейнор выхватил свой бластер, лихорадочно озираясь в поисках той силы, которая воздействовала на них.

А потом Гейнор успокоился. В глазах засветилось понимание.

– Лифт! – выдохнул он. – Уэйд, мы встали на своего рода подъемник.

Они прекратили сопротивляться и мягко возносились все выше и выше. Они миновали отверстие в потолке фойе и оказались внутри круглой шахты, верх которой терялся в сумраке наверху. Вдоль шахты шли вертикальные поручни. И только миновав два этажа, они догадались об их назначении. Затем, достигнув третьего этажа, они ухватились за поручень и вышли из подъемника.

Путешественники оказались в огромных, хорошо освещенных апартаментах. Источник освещения виден не был. Казалось, свет излучали сами стены. Просторные комнаты открывались, одна за другой, и ни в одной не были никакой меблировки. Точнее, никакой, кроме двух вещей. Во-первых, стены были покрыты фресками или картинами – в человеческий рост, изобилующие насыщенными сияющими красками и с почти фотографическими деталями. Во-вторых, в одной стене каждой комнаты имелась крошечная ниша. Гейнор с Харланом обследовали нишу одной из комнат, в которую вошли. В нише находился один-единственный предмет: большой драгоценный камень. По крайней мере, он выглядел как драгоценный камень.

– Как-то это подозрительно, – пробормотал Харлан. – Ерунда какая-то. Как можно жить в таком месте?

Гейнор на минуту погрузился в задумчивость, потом медленно проговорил.

– Не стоит судить здешнюю жизнь по стандартам нашей культуры. Для строителей города, Уэйд, эти комнаты могли быть вполне уютными и удобными и имели все необходимое для повседневной жизни.

– Может быть, – буркнул Уэйд, – только что-то я не вижу этого необходимого.

– Эта штука… – Гейнор поднял драгоценный камень из ниши. – Может, она содержит своего рода ответ. – Гейнор взвесил камень на ладони, с интересом разглядывая его, размышляя. Потом размышления постепенно исчезли, и он обнаружил, что сконцентрирован на камне, словно одной лишь силой воли может понять ее назначение.

А потом это случилось – камень сделался холодным у него в руке, вокруг него появилось слабое розоватое свечение. Зазвучал музыкальный перезвон. Харлан вздрогнул, из горла вырвался потрясенный вскрик.

– Я… я видел! – прохрипел Харлан. – Предметы, Джон… угловатые призраки… в комнате было полно их!

Гейнор смотрел на товарища, ничего не говоря. Черты его расслабились в пробуждающемся благоговении.

Харлан вдруг попросил.

– Попробуй еще раз. Джон. Посмотри на эту штуку. Может…

Гейнор перевел взгляд на камень. Он заставил свои мысли успокоиться, сконцентрироваться. И снова камень сделался холодным, и снова послышалось мелодичное дзынь-дзынь. Харлан напрягся, одеревенел, взгляд его суженых глаз ощупывал комнату. Внутри комнаты очертания туманно колыхались – очертания вещей, которые могли быть странной мебелью или какими-то странными, угловатыми машинами.

– Сильнее, Джон, сильнее! – побуждал Харлан.

Гейнор вспотел. Он чувствовал, как пот стекает по вискам. Глаза, казалось, вылезают из орбит.

Харлан напрягал зрение. Очертания сделались четче, потемнели… но лишь не мгновенье. В следующий миг они снова туманно заколыхались, потускнели и исчезли.

Гейнор судорожно втянул в себя воздух. Спросил:

– Ну, Уэйд, что ты видел?

– Да я толком не понял. Какие-то вещи… и ли призраки вещей. Ну-ка, дай мне это. Посмотрим, что я могу сделать.

Гейнор отдал камень. Держа его на ладони, Харлан собрался с мыслями, уравновесил их, сфокусировал. И Гейнор впервые увидел призрачные очертания, смутные намеки на углы и изгибы, расплывчатые формы, о назначении которых не мог догадаться. Инопланетные призраки инопланетных предметов, вызванные некой непонятной силой.

Харлан судорожно вздохнул.

– Джон, ты их видел?

– Да, смутно.

– Мы… у нас недостаточно сил, Джон. Нет необходимой энергии, чтобы материализовать эти объекты… чем бы они ни были.

– Возможно, это недостаток. Или, может, у нас есть силы, просто мы не в состоянии материализовать предметы, чьи размеры, формы и назначение мы не знаем и о которых не может догадаться.

– Может, и так. – Голос Харлана сделался резким.

– Но, великий космос, Джон, что за идея за этим стоит? Зачем они, представители другой расы, сконструировали здания, в которых комнаты остаются не обставленными. Или которые можно меблировать, просто сосредоточившись на этих камнях? Какова могла быть причина этого?

Гейнор покачал головой.

– Возможно, мы никогда этого не узнаем. По крайней мере, не узнаем, если будем продолжать мыслить с точки зрения нашей культуры. Строители этого города были гуманоидами, Уэйд… но в умственном развитии другие. Не забывай об этом. Может, эти комнаты вообще не были жилыми. Они могли быть хранилищами ценных вещей, для которых эти камни являлись средством материализации. Только для тех, кто знал, как материализовать их. Таким образом, возможно, этим вещам обеспечивалась сохранность.

– Может быть, – пробормотал Харлен. – Это имеет смысл.

– Эти картины, – Гейнор указал на изображения на стенах, – могут заключать ответ. Если б мы знали, как толковать их, они могли бы рассказать нам о назначении этих пустых комнат – почему обстановка или какие-то механизмы должны материализоваться. В связи с этим встает вопрос, является ли каждая из этих картин завершенной сама по себе, или все они – части чего-то более крупного. Ну, знаешь, как книга. Прочитаешь одну страницу и ничего не поймешь, а прочтешь всю книгу, и все понятно.

– Начало, Джон, – прошептал Харлан. – Мы должны начать сначала.

Харлан положил камень в нишу, и на невидимых крыльях своего антигравитационного снаряжения они вернулись в силовой лифт. Там они отключили свои комплекты, позволив лифту отвезти их наверх. Но апартаменты на верхних этажах не содержали ничего нового или проливающего свет на загадку. Как и первые, где они побывали, эти были пусты, не считая настенных картин и драгоценных камней в нишах. Друзья вновь вернулись в шахту, но в этот раз их ждало осложнение.

– А как же нам спуститься? – озадаченно нахмурился Харлан. – Эта штука все время поднимала нас вверх, а никакой другой для спуска вроде нет.

– Думаю, надо просто подумать о том, что ты хочешь спуститься, – предположил Гейнор и сам удивился.

Харлан угрюмо кивнул.

– Конечно, – буркнул он. – Именно так. Мне следовало самому догадаться.

Они спустились. Снаружи солнце было ярким и теплым. Окутанный его лучами, город спал.

Гейнор и Харлан парили в воздухе над городом. Он был очень ярким и безмолвным. Высоко в голубой дали носились рои мерцающих хрустальных существ. Их мелодичный перезвон долетал до двух землян.

Друзья несколько раз спускались, чтобы обследовать высотные здания, но все они были во многом такими же, как и те первые, где они побывали. Просторные апартаменты оглашались эхом в своей странной пустоте, каждое, казалось громче предыдущего. Дважды они по очереди пытались материализовать необъяснимые предметы в комнатах. И каждый раз терпели неудачу. А потом уже не трогали камни в нишах, а потом просто осматривали яркие изображения на стенах и уходили.

И вновь они скользили по воздуху, правда, теперь медленно и задумчиво. Они были молчаливы. Внизу под ними спал город. Один раз мимо пронеслось облако кристаллических существ, сверкая, переливчато звеня, но они, похоже, не заметили.

– Джон? – Голос Харлана прозвучал неуверенно.

– Да?

– Не знаю, как облечь это в слова, но… в общем, разве ты не чувствуешь, что уже начинаешь понимать?

– Да… что-то брезжит у меня в мозгу. Эти картины, Уэйд…

– Да, Джон, картины.

Они еще помолчали. Молчание нарушил Гейнор.

– Уэйд, всю свою жизнь я читал буквари. Как-то раз кто-то просто дал мне университетский учебник, и я пролистал несколько страниц. Естественно, я ничего не понял, но там и тут находил знакомые мне слова. Они оставили в моей памяти легкий след…

– Ты должен вернуться к началу. Должен прочитать все книги, которые помогут тебе понять тот университетский учебник.

– Да, Уэйд, начало…

Они скользили над спящим вечным сном городом. Солнечное тепло укутывало его, словно одеялом. Как погребальная песнь, плыл в воздухе печальный хрустальный перезвон.

И вдруг Гейнор схватил Харлана за руку.

– Уэйд… там, внизу. Смотри!

Харлан оцепенел, когда увидел то, на что указывала рука Гейнора. С этой высоты корабль казался игрушечным, затерявшись среди зелени парка. Почти одновременно друзья дотронулись до пультов управления своим антигравитационным снаряжением и быстро спустились вниз по плавной дуге.

Корабль был такой большой, какого они еще никогда не видели. Он состоял из резких углов, был построен из какого-то незнакомого красного металла или сплава и поблескивал на солнце кровавым цветом. Квадратный люк сбоку стоял нараспашку. Гейнор и Харлан медленно вошли.

И словно оказались во мраке иного мира. Мало из того, что они видели, было им знакомо, а о назначении остального они даже не догадывались. Там были проходы и коридоры, из которых двери вели в помещения. Некоторые они смогли определить, но остальные были заполнены странной угловатой мебелью и непонятными устройствами, не поддающимися классификации. Друзья покинули корабль, и ощущение солнечного света на коже принесло облегчение.

Голос Гейнора прозвучал сухо.

– Они были гуманоидами, Уэйд, люди, которые построили этот корабль. Если ничто другое не имело смысла, все то, что мы видели, это показало. Но люди, которые построили этот корабль, были не из города. Они с какой-то планеты, вращающейся вокруг другого солнца.

– Они прилетели сюда, – отрывисто сказал Харлан. – Прилетели… и бросили здесь корабль… Джон, они прилетели сюда, но отсюда не улетали.

– Уэйд, я думаю… могут быть и другие корабли.

Харлан дотронулся до дула своего позитронного бластера, и лицо его побледнело.

– Мы должны посмотреть, Джон. Это то, что нам надо знать.

Они поднялись в воздух. Кружа и опускаясь вниз, вели поиски. Солнце уж было в зените, когда друзья нашли второй корабль. К середине дня отыскали третий и четвертый. Четвертый был «Ковчег», гиперпространственный лайнер, в котором старый Марк Гейнор и его группа пуристов покинули Землю приблизительно сто двадцать лет назад.

Все четыре корабля, обнаруженные Гейнором и Харланом, имели две общие черты: все они были построены разными гуманоидами и все были полностью покинуты. Никакой иной сравнительной базы между ними не было. Каждый был особенным и индивидуальным, уникальным в своей иноземности. Даже «Ковчег», давно устаревший, казался странным.

В «Ковчеге» Гейнор с Харланом не нашли ничего, указывающего на то, что случилось с его пассажирами. Все было в идеальном порядке и более того, находилось в превосходном состоянии. Не было оставлено никаких записей, ни единого маленького клочка бумаги.

Гейнор прошептал:

– Значит, они все же прилетели сюда. И с ними случилось то же, что и со всеми остальными людьми, которые тут приземлились. То же, что, я уверен, случилось и со строителями этого города. Почему они бросили эти корабли? Куда отправились? Что могло с ними произойти?

Харлан угрюмо покачал своей рыжей головой.

– Лучше нам этого не знать. Если мы останемся и попытаемся выяснить, то же самое случится и с нами. Правительственная экспедиция, что обнаружила эту планету, столкнулась с той же загадкой, но они не пытались ее разгадать. Они вернулись на Землю. Джон, нам лучше вернуться на «Парагон» и улететь отсюда, пока еще можем.

– И со временем сюда на жительство будут прилетать еще люди, и появится больше пустых кораблей. – Губы Гейнора сжались в упрямую складку. – Уэйд, я не улечу отсюда, пока не разгадаю тайну этого места. Я собираюсь докопаться, что произошло со старым Марком и пуристами. Нас предостерегли – мы будем начеку.

– Тогда нам надо начать с начала, Джон. Те картины…

– Да, Уэйд, картины. Уверен, в них содержится ответ на все. Мы должны найти начало. Ты заметил, как город растянут? В одном конце начало, а в другом…

– Конец! – вскричал Харлан.

– Нет, Уэйд. Ответ.

Они вернулись сначала на «Парагон» дабы утолить голод, который стал таким сильным, что не обращать на него внимания было уже невозможно. Затем, вновь нацепив на себя антигравитационное снаряжение, поднялись в воздух. Они сделали несколько кругов и, наконец, направились к точке на горизонте, где город становился все уже, пока, в конце концов, не исчезал.

Их полет закончился в узкой одиночной башне, стоящей среди зеленого, похожего на парк, пространства. Внутри было прохладно и сумрачно, царила атмосфера торжественной тишины собора. Башня состояла из единственного огромного помещения, потолок которого терялся в прозрачности высоты. И за исключением вездесущих настенных картин, она была пустой – совершенно голой.

Гейнор с Харланом посмотрели на картины, а потом взглянули друг на друга, медленно кивнули и молча вышли.

– Это… это не было начало, – констатировал Харлан.

– Нет, Уэйд. Это был конец. Начало лежит в противоположном конце города. Но нам придется отложить наше расследование до утра. До темноты мы не успеем добраться до противоположной стороны.

Они вернулись на «Парагон». Солнце садилось за высокие городские здания на востоке, плавно и величественно спускаясь с неба в розово-золотистом сиянии. Бледнеющие пальцы его света медленно отступали. Пришла ночь во всем своем звездном великолепии.

Брайс оторвался от микроскопа, услышав стук шпилек по полу лаборатории. В двери стояла Надин, резкими движениями снимая перчатки.

– Ты оделась на выход, – заметил Брайс, потягиваясь. – Собираешься покататься в гиро?

Надин Брайс покачала прекрасной головой, своими зелеными глазами она серьезно и внимательно смотрела на него.

– Нет, Керт. Я ухожу.

Брайс резко встал со стула.

– Что это значит, Надин?

– Только то, что я сказала. Я ухожу, Керт. Сумка и багаж. Это прощание.

Брайс покачнулся, словно его ударили.

– Я… я не понимаю.

– Вот это всегда было проблемой, Керт, – с неожиданным негодованием ответила Надин. – Ты не понимаешь ничего, что не связано с твоей работой. Что ж, придется понять – и сейчас ты поймешь. Мне все это надоело. – Гневным взмахом руки она обвела лабораторию и одинокие утесы и океан, видные в широкие окна. – Мне надоело жить отшельницей. Я еще молода. Мне нужны друзья, приемы, приятное время. Оставаясь с тобой, я никогда этого не получу. Ты слишком поглощен своей работой.

– Понятно, – со спокойной горечью сказал Брайс. Он посмотрел на свои руки и какое-то время молчал. Потом поднял голову, и на его лице появилось умоляющее выражение. – Надин, это ты не понимаешь. Разве ты не видишь, что моя работа в конечном счете означает друзей и приятное время? Я знаю, о каких друзьях и о каком времени ты говоришь. Ты не можешь получить все это без денег, Надин. Все, что я делаю, направлено на получение денег, славы и влияния.

Брайс знал, что его последние слова – ложь. Он любил свою работу ради нее самой, а не ради того, что она может принести. Но богатство, слава и влияние – это то, что способна понять Надин. Надин колебалась.

– Ты это серьезно, Керт?

– Конечно, – ответил Брайс, чувствуя, что его ложь оправдана. Все что угодно, лишь бы удержать Надин, сказал он себе. Она и работа – вот что ему необходимо. Одно без другого не имеет смысла.

Изысканный овал лица Надин на мгновение смягчился, потом лицо снова стало жестким.

– О, Керт, это тщетно! Я хочу наслаждаться жизнью сейчас. Сейчас, Керт! Не в какое-то неопределенное время в будущем. Ты хочешь получить все от своей работы через годы – я устала ждать.

– Уже недолго, Надин. Самые серьезные проблемы я решил. Электронный мозг Брайса – почти реальность. – Брайс продолжал, взяв ее за руки. – Надин, ты ведь меня любишь?

Она отвела взгляд, прикусив губу.

Он сильней сжал руки.

– Надин?

– Да. О, да, Керт! Но это бесполезно.

– Ты не станешь ждать?

– Нет, Керт. Прости. Я выносила такую жизнь, сколько могла, и больше просто не могу.

Руки Брайса упали по бокам, словно лишившись жизни. Голос его стал свинцовым.

– Что ж, не вижу, что я мог бы сделать. Я мог бы бросить все это, отвезти тебя в город и сделать счастливой, но… на самом деле я все свои средства до последнего цента вложил в эту лабораторию. Я слишком увяз, чтобы пятиться. – Брайс распрямился и заставил себя улыбнуться. – Может, тебе нужен отпуск, Надин. Мне от патентов поступают кое-какие деньги, и я удовлетворю все твои потребности. Может, немного погодя ты передумаешь.

– Может быть, Керт.

Надин говорила тихо. И отводила свои зеленые глаза.

Брайс приподнял ее голову за подбородок и поцеловал в губы.

– До свидания, Надин. Хорошо проведи время.

– До свидания, Керт.

Он смотрел ей вслед, слушал, как затихает стук ее шпилек, потом его стало совсем не слышно. На маленьком посадочном поле снаружи заработал мотор ее гиро. Потом и этот звук стих. Брайс вздохнул, неожиданно чувствуя себя старым.

Он сел и посмотрел на микроскоп, но желание работать оставило его. Сняв халат, он вышел из лаборатории и по усыпанной морскими раковинами тропе спустился к утесам. Солнце яркое, и небо безоблачное. Свежий ветер с океана треплет рубашку и брюки. Брайс шел быстро и дышал холодным соленым воздухом.

Он не мог избавиться от мысли, что они с Надин совершили ошибку – Надин, веселая и любящая развлечения, и он, уравновешенный, серьезный специалист по роботам. Надин из семьи Лендри, а эта фамилия всегда была синонимом богатства, но поколения веселых и любящих развлечения Лендри привели к растрате семейного состояния, так что оставались только воспоминания и известность. У него, Брайса, не было преимущества семейных традиций, он добился признания исключительно своей работой. Начав младшим техником в «Ваннеман Роботс», новаторской фирме по производству роботов, он быстро дорос до поста главы исследовательского отдела, заработав известность изобретением нового усовершенствованного типа робота.

С Надин он познакомился на банкете, который устроил в его честь Сайрус Ваннеман, изобретатель первого практичного робота и основатель фирмы «Ваннеман Роботс». Любовь все уравняла, сделав несущественными различия в происхождении и окружении. В то время, захваченный новизной приемов и танцев, Брайс без труда вписался в образ жизни Надин. Они поженились все еще в опьянении этим вихрем развлечений. Потом Брайс снова погрузился в работу, исключив все остальное. Он ушел из «Ваннеман Роботс» ради этой лаборатории на океане, чтобы работать над мозгом робота нового типа. Брайс надеялся, что этот робот станет почти человеком.

Он сумел преодолеть основные проблемы на пути создания «электронного мозга Брайса». Уклончивый успех был почти у него в руках – и тут Надин восстала против одиночества и затворнической жизни, которую вынуждена была вести. Брайс думал, что богатство, которое принесет новый робот, все изменит. Но его охватил холод предчувствия, когда он вспоминал отсутствие ответной реакции в ее прощальном поцелуе.

Солнце опускалось к горизонту, когда Брайс вернулся в свой дом. У входа в гостиную стоял Джонс, глядя без выражения зрительными ячейками, которые служили ему глазами. Джонс – робот Ваннемана новейшего типа, стройный и неслышный. Он служил дворецким и поваром и был так же неутомим, как и эффективен.

– Я искал вас, мистер Брайс, – сказал Джонс. – Ужин подан.

Брайс кивнул.

– Я немного прошелся.

– Я также искал миссис Брайс, – сказал Джонс. – И не нашел ее.

– Она поехала в город, – объяснил Брайс. – Какое-то время ее не будет.

Джонс не понял все значение последних слов Брайса. Он повторил:

– Ужин подан, – и вошел в дом, его внутренние механизмы негромко гудели и щелкали.

Брайс поужинал в одиночестве, потом вернулся в лабораторию и продолжил работу. Он испытывал настоятельную потребность что-то делать. Надеялся, что работающие пальцы и занятый мозг принесут облегчение от мыслей о Надин. Но никакая сосредоточенность не избавляла его от тупой боли внутри.

Проходили дни. Стоял конец осени, но небо преимущественно оставалось голубым. Каждый новый день был так похож на предыдущий, что Брайс не замечал, как проходит время. Он выходил из лаборатории, только чтобы поесть и поспать на койке в углу комнаты. Электронный мозг быстро приближался к завершению.

Брайс с тупой покорностью принимал отсутствие Надин, хотя не переставал скучать по ней. Иногда работа становилась автоматической и не требовала его присутствия. Тогда он бесцельно блуждал по дому или уходил на берег океана. Однажды он включил телевизор в гостиной – единственный контакт с окружающим миром.

Обычные новости. Два больших европейских государства близки к кризису в политических отношениях. С ракетной базы на Луне на Марс отправляется четвертая экспедиция. И…

«Ваш репортер получил надежные сведения о том, что Надин Брайс, урожденная Лендри, и Сидни Артингтон, богатый плейбой, стали устойчивой парой. Говорят, Надин Брайс разъехалась со своим мужем Кертом Брайсом, известным специалистом по роботам…»

Брайс яростным поворотом ручки выключил телевизор. Он тяжело дышал. «Устойчивая пара»… Это выражение выводило его из себя. Он кое-что знал о Сидни Артингтоне. Тот известен только тем, что обладает огромным богатством. Артингтон плейбой – того же типа, что Надин. Он прекрасно впишется в тот образ жизни, какой предпочитает Надин. Постоянная последовательность приемов, ночных клубов, веселого времяпрепровождения.

Брайс с двойной энергией погрузился в работу. Пришла осень, и небо заполнилось тучами. Иногда случались шквалы, предвещающие зимние бури; прибой гремел об основания утесов.

Наконец электронный мозг был завершен. Предстояло провести тесты, чтобы определить его эффективность. В распоряжении Брайса было запасное тело робота, которое он начал снабжать своими изобретениями. Однажды серым днем он был этим занят, когда ему помешали звуки приближающегося гиро.

Прилетела Надин – Надин, выглядевшая еще милей, если это возможно, чем в тот день, когда Брайс в последний раз ее видел. Брайс провел ее в гостиную и начал дрожащими руками смешивать коктейли. Ему стало как-то трудно дышать. В голове была сумятица. Что означает приезд Надин? Может, она… решила вернуться к нему?

Он скоро понял, что его надежды на это тщетны, потому что Надин была заметно напряжена. Начала она с обычных любезностей.

– Как твои дела, Керт?

– Хорошо. Все заботы на Джонсе.

– А как электронный мозг Брайса? Он закончен?

– Да, Надин. Я еще экспериментирую с ним, но знаю, что он хорош, каким и должен быть.

– Я уверена, что он будет хорош, Керт.

– Надеюсь на это, Надин.

Она посмотрела на содержимое своего стакана, провела по краю стройными пальцами. В ее молчании было что-то от подготовки, от вдоха перед прыжком. Неожиданно она посмотрела на него.

– Керт, я пришла по делу.

– Да, Надин?

– Керт… я хочу получить развод.

Это не было неожиданностью, тем не менее желудок Керта забрался на гору и прыгнул. Его словно охватила и сжала полная неподвижность. Он тупо смотрел на Надин, потом неподвижность прошла. Керт увидел, что Надин внимательно смотрит на него, определяет его реакцию. Он тремя глотками осушил свой стакан.

– И кто этот счастливчик, Надин? – спросил Брайс. Конечно, есть другой мужчина.

– Сид Артингтон, Керт.

Голос Надин звучал едва слышно.

– Значит, Сид. Сид Артингтон, богатый плейбой. Да, вы подходите друг другу.

– Керт… Керт, неужели нужно быть таким?

– Нет. Боже, нет. – Керт прижал ладони к вискам, глубоко вдохнул. Он распрямился. – Надин, для меня ничего не изменилось. Я по-прежнему люблю тебя. Не можешь ли… дать мне шанс все исправить?

– Прости, Керт.

– Никакие мои слова ничего не изменят?

– Нет, Керт.

– Что ж, пусть будет так. – Брайс пожал плечами. – Можешь получить свой развод, Надин.

– Спасибо, Керт, – сказала она. Посмотрела по сторонам, немного поколебалась. – Что бы будешь делать, Керт? Я хочу сказать, каковы твои планы?

Брайс развел руки.

– Останусь здесь, конечно, и продолжу работу. Это все, что мне осталось.

Разговор, как губка, был выжат досуха. После долгого неловкого молчания Надин сказала:

– Мне пора, Керт.

– Прощай, Надин.

Они пожали друг другу руки, и Надин быстро вышла из комнаты. Брайс мрачно смотрел в пустоту, слушал звуки гиро. Потом они стихли, остался только грохот прибоя. Брайс протянул руку к бутылке, наполнил стакан и выпил. Потом наполнил снова. И еще раз.

Прошло два дня, прежде чем Брайс вернулся к работе. Вначале его действия были неуверенными и отвлеченными, но постепенно прежнее мастерство и уверенность вернулись. Он завершил нервные соединения своего электронного мозга и с помощью специального микропроектора заложил в нервные клетки нужные образцы рефлексов.

Робот послушно исполнял его приказы. Электронный мозг, безусловно, был большим достижением.

Когда прошло первое возбуждение, Брайс задумчиво посмотрел на робота. Это была фигура человека натурального размера, с телом и головой из витого пластика. Искусственные волосы, взъерошенные движениям Брайса, покрывали голову. Робот был почти точной копией Джонса. Брайс вспомнил, что Джонс – робот-мужчина. Неожиданная идея заставила его напрячься. Почему бы не поместить электронный мозг в тело роботы-женщины?

Эта мысль вызвала необычное биение сердца. Не просто обыкновенное женское тело, но точная копия тела… Надин! Это было бы прекрасным средством от его одиночества!

Брайс возбужденно вспомнил, что у него есть трехмерная фотография Надин. Ее можно увеличить до натурального размера, и она послужит моделью. А что касается самого тела, кто может это сделать лучше гениального Сайруса Ваннемана?

Не успел Брайс об этом подумать, как бросился к видеофону. Он связался с Сайрусом Ваннеманом и объяснил, что ему нужно.

– Это обойдется вам в целое состояние, – с сомнением сказал Ваннеман.

– Мне все равно, сколько это будет стоить, – ответил Брайс. – Слушайте, у меня есть несколько патентов, каждый из которых стоит небольшое состояние. Вы знаете, о чем я говорю. В обмен на эту работу я вам передам все права на них.

Ваннеман, казалось, колебался, потом быстро кивнул.

– Я сделаю это, Керт.

– Отлично. Через день или два пришлю планы и спецификации. Работа будет совершенно особая. Нужно будет полностью изменить все связи нервов и мозга.

– Вы работаете над новым замыслом? – с любопытством спросил Ваннеман.

– Некоторым образом, – уклончиво ответил Брайс. – Сам еще не знаю, что получится.

Кончив разговор, Брайс немедленно начал работу над планами. Через неделю, работая почти круглосуточно, он закончил. Планы вместе с трехмерной фотографией Надин были отправлены Ваннемену.

Работая над планами, Брайс понял, что новый робот будет бесполезен, если не наделить его эмоциями. Он будет способен думать – в сущности, рассуждать, но не будет подобен человеку, если его мыслительные процессы не будут сопровождаться характерными человеческими эмоциями любви, ненависти, ревности и страха. В человеческом организме эмоции вызываются действием различных желез, гормонов и выделений. Брайс рассчитывал добиться такого же результата, добавив механические железы, электрические и радиоимпульсы.

И таким образом, ожидая изготовления и доставки робота, занялся новой работой.

Осенние дни укоротились, ветры с океана задули сильней. Редкие шквалы сменились бурями, а между нами над берегом повис полог густого тумана. Непрерывно грохотал прибой у основания утесов.

Была зима, и шел непрерывный густой снег, когда на поле у дома сел воздушный фургон. У Брайса перехватило дыхание, когда два человека внесли в лабораторию большой, похожий на гроб ящик. Руки его дрожали, когда он подписывал доставочную квитанцию. Его почти испугало сознание того, что в этом ящике. Это кульминация всей его работы.

Фургон улетел, и Брайс нетерпеливо раскрыл ящик и снял слои упаковки и обертки. Он ахнул. Его глаза удивленно распахнулись, страх и восторг расслабили мышцы лица.

Работая по планам и фотографиям, Ваннеман создал чудо. В ящике лежала Надин, длинные ресницы, как во сне, опустились на щеки. Застывшая красота, мечта, ставшая реальностью в витом пластике. Глядя на нее, Брайс с трудом верил, что под белым пластиком кожи провода, шестеренки и трубки, что к жизни ее приведет не сердце, а маленький мощный мотор.

Брайс начал действовать. Электронный мозг и механические железы готовы. Он точными движениями хирурга закончил сборку робота. Потом включил мотор, особый мотор, не издававший ни звука. Ее глаза открылись, зеленые, как у Надин, только они были теплые и мягкие, в то время как в глазах Надин были холод и постоянная оценка увиденного. Алые губы раздвинулись. Она смотрела на него с выражением детского удивления.

– Тебе нужно имя, – сказал ей Брайс. – Пусть будет Лилит. Да, Лилит.

– Лилит, – повторила она. – Лилит.

Брайс старательно руководил обучением Лилит. Он отбирал специальные микрофильмы, телевизионные передачи, книги. Он очень старался, чтобы все получаемые ею сведения привели к созданию типично женской личности.

Лилит благодаря своему электронному мозгу училась быстро. За несколько недель она узнала все, что когда-либо знала Надин, и кое-что из того, чего Надин не знала. Но если говорить о том, с чем связаны были ожидания Брайса, Лилит в виде законченного продукта отличалась от Надин, как черное от белого и как горячее от холодного. Надин была холодной и расчетливой, Лилит – теплой и импульсивной. Там, где Надин улыбнулась бы, Лилит смеялась; там, где Надин печально сжала бы губы, Лилит неудержимо плакала. Она, конечно, обладала слезными железами, потому что должна была во всех деталях походить на женщину. И никогда не колебалась использовать эти железы, каким бы мелким ни был повод. Она рыдала над несчастьями героев телевизионных драм и над сценами смерти в книгах. Иногда это раздражало Брайса, но он не подумал внести необходимые поправки в работу желез, чтобы изменить Лилит.

Женское чувство собственности было развито у Лилит в высшей степени. Она считала дом своим и непрерывно возилась в нем, постоянно вытирала и полировала с такой добросовестностью, на какие не способна ни одна жена в новом доме. Она даже настояла на перестановке мебели по своим личным вкусам, а когда Брайс начал возражать, разразилась слезами. Брайс капитулировал. Лилит провела много счастливых часов, переставляя мебель во всех комнатах.

Затем Лилит добилась того, что будет готовить Брайсу еду. Брайс терпеливо указывал, что это работа Джонса. Лилит немедленно потребовала устранения Джонса. Брайс с негодованием отказался. Лилит со слезами умоляла. Брайс сдался. Он отключил мотор Джонса и оставил его в кладовке рядом с лабораторией. И не жалел впоследствии, потому что Лилит вносила в приготовление еды эмоции, тогда как Джонс просто готовил.

Под управлением Лилит все в доме шло превосходно. Все комнаты были в полном порядке, а ее блюда Брайс всегда ждал с нетерпением. Для Брайса дом стал таким привлекательным, каким никогда раньше не был. Он почувствовал, что его все больше и больше охватывает ощущение душевного мира.

Лилит оказалась очаровательным и забавным компаньоном. Брайс научил ее играть в шахматы, и она сразу разделила его любовь к этой игре. Они проводили долгие часы в гостиной над доской, и Брайсу становилось все трудней выигрывать. У Лилит также возник интерес к работе Брайса в лаборатории, и она стала проводить там все время, которое могла уделить от собственной работы. Брайс объяснил ей принципы роботики и функции различных механизмов, используемых при создании роботов. Лилит, которая быстро все схватывала, вскоре могла с толком обсуждать все особенности роботики. Брайс не просто терпел ее присутствие в лаборатории, вскоре он стал с нетерпением ждать ее ежедневные посещения.

Что-то неизбежно должно было нарушить ровный тон их отношений. Однажды вечером они смотрели телевизионную постановку, которая кончилась ссорой влюбленных. В глазах Лилит стояли слезы.

– Керт, я думаю, может ли что-нибудь подобное случиться у нас.

Брайс удивился.

– О чем ты говоришь?

– Можем ли мы когда-нибудь так поссориться?

– Но, боже, Лилит, зачем нам ссориться?

Лилит отвела взгляд, сжимая свои маленькие руки.

– В том-то и беда, Керт. Мы недостаточно близки, чтобы у нас были причины сориться.

– Может, так оно и лучше, – сказал Брайс.

– Правда, Керт?

Лилит неожиданно встала. Она пыталась сдержать слезы. Повернувшись, она выбежала из комнаты.

Брайс удивленно смотрел ей вслед. Потом философски пожал плечами. Лилит по сути своей женщина, напомнил он себе, а женщины часто бывают необъяснимыми.

В последующие дни Лилит не приходила в лабораторию. Большую часть времени она проводила в своей комнате, и ее блюда утратили свое превосходное качество. Наконец Брюс не смог этого выносить. Однажды утром он перехватил ее на кухне и спросил, что не так.

Лилит принужденно улыбнулась.

– Ничего, Керт.

– Нет, что-то есть, – настаивал Брайс. – Я хочу, чтобы ты мне сказала.

Лилит неуверенно прикусила губу.

– Ну, хорошо, Керт, но помни: ты сам попросил. Керт… я знаю, что я только робот, но я создана так, чтобы во всех отношениях походить на женщину. У меня чувства женщины. Я люблю тебя, Керт. Я хочу сделать тебя счастливым, как женщина делает счастливым мужчину. Но… кажется, тебе все равно.

– Не знаю… Я об этом не думал.

Брайс смутился.

Лилит смотрела на него, надежда исчезала с ее лица. Она отвернулась, глаза ее заполнились слезами. Ее стройные плечи тряслись от сдерживаемых рыданий.

Брайс в смятении вышел из кухни. Ему начало казаться, что он сделал Лилит слишком похожей на человека. Его заполняло сочувствие к ней, но, тщательно проверяя свои чувства, он не находил в себе ответной любви. Хотя Лилит выглядит прекрасной молодой женщиной – она во всех отношениях напоминает прекрасную женщину, он не может забыть, что она все-таки робот.

И совершенно неожиданно он затосковал по Надин. Надин – человек. Вернулось прежнее одиночество.

Зима подходила к концу. Брайс и Лилит обменивались всего несколькими словами, и то лишь случайно. Лилит по-прежнему не приходила в лабораторию. Они больше не играла с Брайсом в шахматы, они не смотрели телевизор. Брайс погрузился в работу, а у Лилит возникла страсть к чтению, и она большую часть времени проводила в своей комнате. Брайс видел ее редко, и ему казалось, что у нее на лице всегда следы слез. У него самого взгляд стал затравленным. И он гадал, долго ли еще выдержит.

Наступила весна, утесы поросли травой. Солнце с каждым днем грело все сильней, небо расчистилось, и холодный ветер с океана стал легким ветерком.

Однажды, случайно включив телевизор, Брайс узнал, что Сидни Артингтон погиб в авиакатастрофе в своем спортивном гиро. В сообщении говорилось, что все его огромное состояние он оставил Надин. Немного погодя Надин появилась в доме.

Брайс обрадовался, увидев ее. Это был ответ на его самые пылкие ожидания.

– Надин, не могу поверить, что это ты!

Надин улыбнулась.

– Это я, Керт. Как живешь?

– Отлично, – солгал Брайс. Он не мог признаться, что последние месяцы жил как в аду.

Надин осмотрела гостиную и слегка нахмурилась.

– Керт, дом выглядит… по-другому. Что ты сделал?

– А, это работа Лилит.

– Лилит? – вырвалось у Надин. Она смотрела на Брайса широко раскрытыми глазами.

– Лилит – это робот, – быстро объяснил Брайс. – Подожди, ты ее увидишь. Электронный мозг Брайса создан, Надин, и Лилит – результат этого.

Надин как будто испытала облегчение. Она стала казаться смущенной.

– Керт, ты знаешь, почему я вернулась? – негромко спросила она.

– Нет, Надин, – ответил Брайс.

Но ему показалось, что он знает, и сердце его пропустило удар.

– Керт, я решила вернуться. Конечно… если ты все еще хочешь меня.

– Все еще хочу тебя? Надин…

Он протянул к ней руки, и она оказалась в его объятиях.

Позже Надин поправила волосы и пригладила платье. Она сказала:

– Нам придется немного подождать, Керт. Приличия, сам понимаешь. Потом мы снова поженимся. Теперь я богата, ты сможешь оставить работу, мы будем путешествовать, заводить друзей и веселиться, не думая о деньгах. Это будет замечательно, правда?

Брайс медленно покачал головой.

– Нет, Надин.

– Почему нет?

– Я не притронусь к твоим деньгам, Надин.

– Какая разница, чьи это деньги, Керт? Это деньги, только и всего.

– Неважно, – настаивал Брайс. – Я их не возьму.

Лицо Надин исказилось во внезапной ярости.

– Керт, почему ты такой упрямый? Я рисковала, убивая Сида…

Она неожиданно замолчала, щеки ее побледнели. Она сжала рукой рот.

Брайс смотрел на нее так, словно она стала чем-то смертоносным и чуждым.

– Что ты сказала? Надин, что ты сказала?

Она молча смотрела на него, ее рука дрожала у губ. Брайс схватил ее за плечи и потряс.

– Надин… ты убила Артингтона? Но ведь это был несчастный случай! Так говорилось в газетах.

Черты лица ее смягчились, стали умоляющими. Она, вся в слезах, стала желанной женщиной.

– Керт, я это сделала ради тебя! Я всегда была равнодушна к Сиду. Я вышла за него из-за его денег. Я всегда любила тебя. Я помню, что ты сказал о работе ради денег и влияния. Я подумала, что, если унаследую состояние Сида и он не будет стоять на пути, ты сможешь перестать работать. Я решила избавиться от него. Я знаю, как работает гиро. Я сделал так, чтобы спортивная машина Сида потеряла управление, когда он взлетит. Крушение уничтожило все следы моего вмешательства. Никто не знает, Керт. Все считают это несчастным случаем.

Брайс окаменел при этом признании.

– Милостивый боже! – выдохнул он.

Надин тревожно смотрела на его лицо.

– Керт… ты не ненавидишь меня?

– Ненавидеть тебя? Нет. Конечно, нет. Просто не могу.

И тут Надин ахнула.

– Керт, кто… кто это? – воскликнула она, показывая.

Брайс повернулся. У входа в гостиную, сжав руками горло, стояла Лилит и недоуменно смотрела на Надин.

Они смотрели друг на друга, словно в гипнотическом трансе, широко раскрыв одинаковые зеленые глаза, раздвинув одинаковые алые губы. Если не считать одежды, они были неотличимы друг от друга.

– Это Лилит, – сказал Брайс Надин. – Лилит, познакомься с Надин.

– Здравствуйте, – холодно сказала Лилит. – Прошу прощения за вмешательство.

Не сказав больше ни слова, она повернулась и вышла.

– Керт, да она точно как я! – воскликнула Надин.

Брайс улыбнулся.

– Я сделал ее такой.

Лицо Надин неожиданно стало жестким.

– Керт, она слышала, что я сказала о… о Сиде. Керт, она знает!

Брайс почувствовал тяжелое опасение – со стороны Надин или Лилит, он не мог сказать. Он видел, что они обе негодуют из-за своего сходства. Их удивление перешло во взаимную неприязнь.

Надин наклонилась к Брайсу, взгляд ее зеленых глаз стал настойчив.

– Керт, она знает, что я сделала. Нам нужно избавиться от нее. Я никогда не буду чувствовать себя в безопасности, пока она жива.

– Но я не могу убить ее! – сказал Керт. Ему пришла в голову мысль. – Надин, я знаю, что нужно сделать. Мы отключим ее мотор.

– Это не подойдет, – решительно ответила Надин. – Кто-нибудь позже сможет снова включить ее. Она всегда будет, как меч, висеть у меня над головой. Нет, Керт, ее нужно уничтожить.

Брайс видел логику слов Надин. Он понимал, что Лилит, по-женски ревнуя к Надин, сделает все, что в ее власти, чтобы устранить соперницу. Стоявшая перед ним проблема привела его в ужас.

Надин обняла его за шею. Ее изящное тело прижалось к нему.

– Керт, ты ведь сделаешь это? – умоляла она.

Брайс колебался. Губы Надин, мягкие и алые, раскрылись в обещании. Он ощущал аромат ее духов. Хотел отказать… слова замерли на губах. Он привлек Надин к себе, страстно поцеловал.

– Да, – прошептал он у ее щеки. – Да, я это сделаю.

Немного погодя Надин встала.

– Мне надо идти, Керт. Еще многое нужно решить. Позаботься о роботе, и как можно быстрей. У нее не должно быть возможности сообщить в полицию. Я вернусь… скоро.

Брайс проводил Надин на посадочное поле. Потом вернулся в дом, думая о страшной задаче, стоящей перед ним. Ему нужно как-то уничтожить Лилит. Он искал способ, безболезненный как для нее, так и для него. В голову пришло несколько способов – один за другим он отверг их.

Он мысленно обозвал себя сентиментальным дураком. Лилит всего лишь робот, ее приводит в действие мотор, делает разумной электронный мозг. Он может создать другой электронный мозг. Может сделать других таких же роботов, как Лилит.

Он почувствовал решимость. Он разработает план. Захватит Лилит врасплох и выключит ее мотор. Потом извлечет ее мозг и разобьет его на куски. Все очень просто.

Однако… всякий раз как возникала возможность, он не мог ею воспользоваться. Весна разгоралась, день проходил за днем, а задача оставалась нерешенной. Он помнил, что скоро вернется Надин. Что она скажет, когда увидит, что Лилит еще существует?

Стремясь сбросить усиливающееся напряжение, Брайс пошел в долгую прогулку по утесам. Стоял теплый весенний день, и океан, голубой и спокойный, тянулся до самого горизонта.

Возвращаясь домой, Брайс увидел Лилит. Она стояла на краю утеса и, заслонив глаза рукой, смотрела в направлении, противоположном тому, в котором подходил он. Она стояла спиной к нему. И неожиданно Брайс понял, что должен сделать. Он подкрадется к ней, а потом – легкий толчок, и Лилит полетит на скалы вниз к своей судьбе.

Переступая с камня на камень, Брайс подходил все ближе. В горле застыл комок. Глаза слезились. Боль когтями разрывала его. И вот – он за ней, и руки протянуты для смертельного толчка.

Что-то заставило ее почувствовать его приближение. Она повернулась. Мгновение смотрела на него изумленными глазами. Брайс с всхлипываем толкнул. От крика ужаса, с которым она полетела вниз, у него холодок пополз по спине. С тупым звуком она ударилась о скалы.

Все было кончено. От реакции Брайса затошнило, он ослаб. Его заполнило сожаление о сделанном. Лилит погибла – мягкая, нежная Лилит, которая никогда никому не хотела зла, не переносила мысли о чьей-то боли. Лилит, с которой он долгие часы играл в шахматы. Лилит, которая искренне интересовалась его работой, обсуждала с ним проблемы роботики, как опытный инженер.

Лилит погибла. Брайс знал, что может создать другой электронный мозг, но другой Лилит никогда не будет. Никогда не удастся повторить то множество факторов, которые участвовали в создании Лилит.

Неожиданно Брайс понял, что ненавидит Надин. Он увидел ее такой, какая она есть на самом деле: эгоистичной, безжалостной, склонной к ярости, женщиной, которая без колебаний убивает, чтобы достичь своего. Брайс понял, что был дураком, убив Лилит ради Надин.

Он тяжело пошел к дому. И остановился, увидев гиро, припаркованный на посадочном поле. Он узнал гиро Надин.

И когда Брайс стоял так, из дома вышла сама Надин. Она серьезно смотрела на него, и на ее щеках были следы слез. Она заговорила.

– Здесь была это женщина, которую ты называл Надин. Тебя не было, и она пошла искать тебя.

Брайс едва не сошел с ума. Лилит! Это Лилит! Тогда та другая – та, которую он столкнул с утеса… это Надин!

Неожиданно Брайс ощутил радость, стиснувшую ему горло и заполнившую музыкой. Лилит в безопасности. Смерть Надин по-своему справедлива. Ее легко объяснить. Надин просто подошла слишком близко к краю, поскользнулась и упала.

– Кто для тебя Надин, Керт? – неуверенно спросила Лилит. – Почему… почему она как я?

Брайс лишь улыбнулся.

– Забудь о ней, Лилит. Я был глупцом и постараюсь это загладить. Отныне мы будем думать только о нас.

Он протянул руки, и мгновение она выглядела так, словно не может поверить в это приглашение, потом слепо побежала к нему. Он прижал ее к себе, и она была теплой и мягкой, как любая девушка, плачущая от счастья у него на плече.

Свет просвечивал сквозь пластиковые вставки двери Роуи. Выйдя из своего офиса я приостановился, удивившись, что он задержался так допоздна. Сам я засиделся над сметами и думал, что все уже давно ушли домой. Повинуясь внезапному порыву, я подошел и постучал.

– Войдите. – Это был тот самый его невыразительный, усталый тон, который стал мне слишком хорошо знаком.

Роуи сидел за своим столом, упершись локтями в неопрятную, замусоренную столешницу и обхватив свою косматую голову руками. Он вгляделся в меня из-под густых седых бровей.

– А, Герб. Только уходишь? – Он откинулся на стуле, и по тому, как медленно, одеревенело сделал это, я понял, что он долго просидел в этой задумчивой позе.

Я кивнул.

– Уже поздно, Фрэнк. Все остальные ушли домой. – Я несколько секунд молча смотрел на него. – Фрэнк, ты опять изводишь себя. Ты что, никогда не перестанешь?

– Не знаю, – ответил Роуи. Он потер лоб своими шишковатыми пальцами и вздохнул. – Я тут размышлял, Герб… Марс скоро снова проходит самую близкую к Земле точку, и я подумал…

– Ты мучаешь себя этим уже семь лет, – сказал я ему. – Семь лет, Фрэнк. Спустя столько времени уже не может быть никакой надежды. Тебе надо забыть про «Космический патруль».

– Забыть? – чуть не прокричал Роуи. Глубокие морщины у него на лице исказились в выражении муки. – Забыть пятнадцать лет, которые я потратил на конструирование и усовершенствование корабля? Забыть людей, которые полетели на нем? Забыть Джимми? – Он резко отодвинул свой стул и прошагал к окну позади стола, где встал, устремив взгляд в сгущающиеся сумерки.

Я смотрел на него, немного потрясенный вызванной мною эмоциональной вспышкой. Я знал о его чувствах в отношении потери «Космического патруля» и всех астронавтов, которые были на нем, включая его сына Джимми, но не догадывался, что спустя семь лет он все еще так сильно страдает.

Я теперь взирал на него с новой глубиной понимания. Он стоял у окна, склонив свою косматую голову. Впервые до меня дошло, что волосы у него почти все белые, и что его плотная фигура как-то обрюзгла, а плечи ссутулились. И впервые я начал полностью сознавать, что он старый – старый и несчастный.

Через окно была видна неоновая вывеска на воротах, такая знакомая вывеска, которая гласила: «Ракетостроительное предприятие Роуи. Главный цех». И мне была видна часть заводских зданий, чьи длинные корпуса тонули в сгущающейся темноте. И на фоне этого внешнего свидетельства процветания Роуи стоял, как символ тщетности, ибо без счастья не может быть настоящего успеха.

Я подумал о долгих годах работы, надежды и вдохновения, которые лежали за спиной Роуи, и с грустью осознал, что если брать его собственную жизнь, все это было растрачено впустую. Для всех, разумеется, он был воплощением успеха, ибо ракеты, которые он сконструировал и построил, уже начали бороздить разреженные просторы стратосферы, соединяя самые дальние уголки Земли посредством нескольких часов полета. Он войдет в историю как изобретатель первого успешного ракетного двигателя, как строитель первого космического судна, оправившегося за пределы Земли. Но что касается Джимми, единственного человека, который для него важнее всего на свете, знаю, что он всегда чувствовал, что потерпел неудачу.

Сочувствие побуждало меня оставаться с Роуи все те нелегкие годы, в течение которых он разрабатывал и усовершенствовал свой ракетный двигатель. Я видел, как исчезают мои сбережения, как уже давно исчезли его, в ненасытной утробе тех первых экспериментов. И моя вера в него ни разу не поколебалась, даже после того, как растаял последний цент, а успех все еще оставался лишь смутной надеждой. Я пошел и каким-то чудом, которому до сих пор не устаю поражаться, выпросил, вымолил еще средств. И я ни разу не изменил своей вере; ни в качестве управляющего делами Роуи, когда управлять было нечем, ни теперь, в качестве партнера в отрасли, стоящей миллионы.

Промежуточный период не был легким. Роуи смотрел вперед глазами мечтателя; полеты в стратосфере были лишь первым шагом в его планах. Даже когда я еще только пытался заинтересовать сомневающийся мир первыми ненадежными ракетами, он уже начал работать над «Космическим патрулем». И последовали пятнадцать лет тонкого балансирования между оперяющейся отраслью с одной стороны и, казалось бы, ненасытными требованиями экспериментов Роуи с другой. Но в конце, ценой множества седых волос и бессонных ночей, я довел дело до конца. «Космический патруль» стал реальностью, и молодая оперяющаяся отрасль обещала превратиться в гиганта.

Роуи отвернулся от окна. На мгновение взгляд его серых глаз встретился с моим, но он тут же отвел его.

– Прости, что сорвался на тебя, Герб. Я знаю, что ты хотел как лучше. – Он сделал глубокий вдох и пожал плечами. – Наверное, я старею – слишком много живу прошлым.

– Ничего страшного, Фрэнк, – отозвался я. – Я понимаю. – И я действительно понимал как никогда раньше.

Роуи прошел к северной стене своего кабинета, которая почти полностью была увешена фотографиями в рамках. Это были фотографии «Космического патруля» и ее отважной команды до и после тех двух памятных полетов на Луну и перед отправкой на Марс. Южная стена была увешана снимками лунного пейзажа и Земли, видимой с Луны.

– Да, в этом моя беда, – прошептал Роуи, – слишком много живу прошлым… Но кто может меня винить? Джимми был всем, что осталось у меня после смерти Хелен. А «Космический патруль»… ну, ты сам знаешь, Герб, что вся моя работа над ракетами была в надежде, что однажды она приведет к такому кораблю как «Космический патруль». Это случилось, но цена в конце…

Я отвел глаза, опечаленный подавленностью в его внешности и голосе. После продолжительного молчания Роуи снова прошептал:

– Семь лет… Джимми, мальчик, что же могло произойти?

Я устремил взгляд на фотографии и задался тем же вопросом. Я увидел на снимках себя, Герба Фарнама на семь лет моложе, с гораздо меньшим количеством седины в волосах. На одной особенно большой фотографии я стоял слева от Роуи – тоже более молодого – а справа от него стоял Джимми, выше, чем отец, намного стройнее, хотя такого же крепкого телосложения, и такой же красивый, каким считала его моя старшая дочь Дорис. Вокруг нас расположились улыбающиеся герои полетов на Луну: Пол Уитон, Виктор Сорелл, Арт Кольб, Дейв Селлерс и Джон Лаудер. А на заднем плане гладкий, поблескивающий корпус «Космического патруля».

В улыбающихся лицах этих людей была храбрость первопроходцев, бесстрашие искателей приключений. В металлическом корпусе корабля была сила, громадная мощь, о чем красноречиво свидетельствовал размер реактивных турбин. И что же в результате? В результате семь лет молчания, семь лет ожидания людей и корабля, который так и не вернулся…

Лицо Роуи преобразилось, даже немного помолодело, когда он смотрел на фотографии. Это заставило меня подумать, насколько верно его собственное утверждение, что он живет в прошлом. Люди и в самом деле предпочитают жить прошлым, когда в нем больше радости, чем в настоящем. Для Роуи вся любовь, все счастье похоронены в прошлом.

И я задумался обо всех других – женах, возлюбленных, родных и друзьях – которые были связаны с людьми на борту «Космического патруля». Интересно, они тоже живут прошлым? Это была мучительная мысль, ибо я был очень хорошо знаком с мужчинами и их близкими.

Я усилием воли заставил себя вернуться к реальности. Было уже поздно, и Вера составила планы на вечер.

Я коснулся руки Роуи.

– Фрэнк, мне надо идти. Не лучше ли тебе…

Роуи устало, с некоторой долей упрямства, покачал головой.

– Нет. Мне бы хотелось побыть здесь еще, Герб. Не беспокойся обо мне. Со мной все будет хорошо.

Сильно сомневаясь в отношении последнего, я оставил его. Он все еще смотрел на фотографии, но лицо его больше не казалось помолодевшим. Он тоже вернулся к реальности.

Это было почти в конце июля. Дни, которые за этим последовали, выдались для меня напряженными, и пыль воспоминаний, растревоженная той сценой в кабинете Роуи, улеглась. Мои обязанности на заводе ни на минуту не позволяли мне расслабиться, а все свободное время было занято различными светскими мероприятиями. Я практически не бывал дома; у Веры, моей жены, всегда были планы или приглашения куда-нибудь, а сам дом казался ни больше ни меньше, чем полустанком для временной остановки вереницы молодых людей Бет и Андреа. Нет, я не возражал против последнего, просто меня беспокоил контраст между Бет и Андреа с одной стороны, и Дорис с другой.

Ничуть не менее красивая и обаятельная, чем ее сестры, Дорис, старшая, была очень тихой и серьезной. Она почти не участвовала в светских развлечениях и очень редко куда-либо выходила. Она писала аспирантскую работу по литературе, намереваясь со временем стать учителем, и это как будто поглощало ее целиком, исключая все остальное… или, по крайней мере, так в то время казалось. Я принадлежу к тем мужчинам, которым трудно понять женщин, и сие еще больше осложнялось тем фактом, что в моей семье их четверо. Я часто сетовал на то, что у меня нет сына, хотя в последние годы это компенсировалось тем, что произошло с Джимми – Джимми, который настоял на своем участии в том злополучном полете на Марс.

В середине октября пришла исключительной важности новость, которую мне принес не кто иной как сам Роуи. Была середина дня, и я сидел, зарывшись носом в стопку отчетов, когда он ворвался ко мне в кабинет, такой взбудораженный, каким я его никогда не видел. Несколько секунд он все никак не мог заговорить, но потом слова полились из него.

– Герб… «Космический патруль»! «Космический патруль»! Он вернулся!

Я вытаращился на Роуи, слишком ошеломленный, чтобы сразу отреагировать. Потом вскочил на ноги, возбужденный не меньше него.

Когда Роуи достаточно успокоился, то объяснил, что у него в кабинете был включен телевизор, и все новостные станции объявили о возвращении «Космического патруля». Местом приземления был Грант Филд.

– Скорее! Идем! – закончил он.

Мы напрочь забыли про то, что на дворе осень и холодно и, не надев пальто и шляпы, как безумные, помчались к посадочной платформе на крыше здания, оставляя позади себя потрясенных и испуганных сотрудников. Выкрикивая бессвязные распоряжения служащим гаража, я велел вывести свой двухместный самолет, мы с Роуи буквально вскочили в него, и я резко поднял маленькое судно в воздух.

И как раз вовремя. Целый рой легких самолетов был уже на пути к Филду. И когда я приземлил судно, то лишь на несколько секунд опередил эскадрилью воздушной полиции, которая прибыла, дабы воспрепятствовать дальнейшему наплыву любопытных.

Полицейский в зеленой форме полиции Филда подбежал к нам, крича, чтоб мы покинули поле. Мы быстро назвались. Упоминание имени Роуи и один взгляд на его лицо остановили дальнейшие возражения. Без колебаний полицейский Филда повернулся и повел нас к административному зданию. Именно туда, по его словам, астронавтов с «Космического патруля» отвели после приземления.

Полицейский был молодым парнем с чувством собственного достоинства и он, я уверен, предпочел бы пристойный бодрый шаг, но мы с Роуи подгоняли его, вынудив вначале побежать трусцой, а потом и вовсе перейти на быстрый бег. Я был, конечно же, охвачен возбуждением и нетерпением, но Роуи, тот просто дрожал. Он походил на человека, который вот-вот обретет свой долгожданный личный рай. Он спотыкался на бегу, глаза его, широко открытые и немигающие, были устремлены на административное здание, и между тяжелыми прерывистыми вздохами он бормотал снова и снова: «Джимми… Джимми, мальчик!»

Это, без сомнения, был величайший момент в его жизни – своего рода кульминация. Возвращение двух самых важных составляющих его жизни – Джимми и «Космического патруля». Я всей душой надеялся, что он не будет разочарован. Казалось просто невозможным, что все астронавты, которые были на борту корабля, могли вернуться целыми и невредимыми после опасностей семи лет. Наверняка, кто-то из них был потерян. И если один из них Джимми… что ж, для Роуи это будет равносильно концу света. Семь лет ожидания, вознагражденные, в конце концов, безграничной скорбью… Напряжение росло во мне по мере того, как административное здание приближалось.

Еще я испытывал чувство благоговейного, нетерпеливого ожидания. Исследователи вернулись из другого мира. Какие необыкновенные чудеса они видели? Какие странные приключения пережили? И как они выглядят спустя семь лет?

Эти вопросы калейдоскопом мелькали у меня в голове, пока я бежал. А потом каждому из нас пришлось локтями прокладывать себе дорогу сквозь толпу перед дверьми администрации. Внутри было довольно тихо, хотя полицейские в зеленой филдовской форме, казалось, были повсюду.

Наконец, мы остановились перед дверью, охраняемой особенно большой группой полицейских. Офицер, сопровождавший нас, отдуваясь, дал объяснения, по всей видимости, старшему чину, и нас с Роуи завели в комнату.

Это была ярко освещенная, приятная комната, не очень большая, но показалось просторной после толпы снаружи. И тут было тихо. Думаю, вначале я заметил тишину. Только чуть позже до меня дошло, что тишина странная – напряженная и неловкая.

Мои чувства внезапно обострились. Я огляделся вокруг с растущим осознанием, что что-то не так. Группа мужчин стояла в одном конце комнаты, рядом с широкими окнами, словно солнечный свет, который вливался в них, был сейчас самой нужной в мире вещью. Сами позы их были одеревенелыми и неестественными.

Прямо напротив двери, за столом, уставленными тарелками с едой, которая, похоже, осталась почти нетронутой, сидели четверо мужчин. Я забыл про все остальное, посмотрев на них.

Сказать, что я был потрясен – значит, ничего не сказать. Это была какая-то смесь из удивления, испуга, неверия с примесью страха. Я уставился на них, открыв рот, вытаращив глаза, ей-богу, как будто эта комната была зоопарком, а эти четверо мужчин – диковинные звери из далекого уголка земли, доселе неизведанного.

Они поднялись, когда я уставился на них. Я заглушил вскрик и едва сдержался, чтобы не отступить назад. Мне кажется, я забыл в тот момент, что они люди – более того, люди, которых я очень близко знал.

Они были одеты в свободные, очень простые туники, которые мягко поблескивали в смене тонов коричневого и золотистого. Поверх туник на них было что-то вроде металлических доспехов, с которых свисал ряд предметов или инструментов, блестящих и подмигивающих на свету. Длинные как у женщин волосы струились по плечам, а нижние части лиц скрывали бороды. Видимые же части были загорелыми почти до черноты, а во впалых глазницах горели глаза, странно мрачные и угрюмые.

Я заметил эти детали первыми. Потом осознал другую, возможно, самую странную из всех.

Примерно в середине лба каждого был каким-то образом закреплен большой драгоценный камень – или, по крайней мере, это походило на драгоценный камень. Они мерцали, словно жили своей таинственной внутренней жизнью, и при этом пульсировали. Радужные оттенки вначале темнели, потом сменялись интервалом молочного свечения, ритмично повторяясь вновь и вновь. Даже если б не было этого налета чужеродности в их лицах и глазах, причудливости одеяний, уже одни эти камни делали их пугающе внеземными.

Не считая того, что они поднялись при нашем с Роуи появлении, четверо мужчин больше не шелохнулись. Они просто смотрели на нас с мрачной, бесстрастной невозмутимостью. Ощущение крайней неловкости росло во мне, сродни тому, что ощущают новые знакомые или старые друзья, которые много лет не виделись, когда не знаешь, что сказать. Но мои ощущения в тот момент здорово усиливались странностью этих четверых и тем фактом, что ни слова не было сказано. Я испытывал мучительную потребность в речи, в каком-нибудь движении, но мне казалось, что в данный момент ничто не разрядит напряжения.

Ситуация была гротескной, нереальной. Мне ничего не хотелось так сильно, как уползти прочь и спрятаться.

Я взглянул на Роуи, отчасти, чтоб увидеть его реакцию, и отчасти, чтобы смягчить напряжение. Его лицо было потрясенным, обиженным. Он был похож на человека, который стал жертвой злой шутки. Он ожидал, сознательно или нет, увидеть мужчин, более или менее как тех мужчин в поведении и одежде, какими они были семь лет назад. Но эта перемена была настолько разительной и непостижимой, что выглядела как оскорбление для его ума.

Пока я наблюдал за ним, губы Роуи зашевелились. Его глаза неуверенно скользнули по четверым, терпеливо и торжественно стоящим у стола.

– Джимми? – прошептал он. – Джимми? – Голос его был запинающимся, вопросительным.

Я перевел взгляд на четверых исследователей с внезапным удивлением. До сих пор я не воспринимал их как индивидуумов, просто как некую единую, фантастическую группу. Слова Роуи заставили меня задуматься, кто же из них кто. Я вгляделся в мрачные лица, отыскивая знакомые черты.

– Джимми? – снова прошептал Роуи. Голос его сделался умоляющим.

Из шести улетевших вернулись четверо. С замиранием сердца я задался вопросом, не является ли Джимми Роуи одним из тех двоих, что не вернулись.

Едва эта мысль успела пронестись у меня в голове, как один их четверых пошевелился и медленно, торжественно поклонился в пояс. А когда заговорил, голос его прозвучал странно, незнакомо и с акцентом.

– Здравствуй, отец.

Стало быть, это Джимми. Я ощутил холод и легкую дурноту.

Роуи вытаращил глаза. Обида в его лице росла, и мне уже стало казаться, что он вот-вот расплачется. Но огромным усилием воли он взял себя в руки и заговорил:

– Здравствуй, сын, – сказал он. Голос его был тихим. И я никогда не видел, чтоб он выглядел таким старым, как в тот момент.

Я почувствовал прикосновение к своей руке. Вздрогнув, обернулся и увидел, что ко мне подошел мужчина из группы людей, стоящих в другом конце комнаты. Я узнал в нем Филиппа Баррингера, управляющего Филда.

– Что… что вы намерены делать? – спросил он нервным шепотом. – Там толпа… репортеры…

Несмотря на его неловкую попытку, я понял, что Баррингер хотел сказать. Своим возвращением исследователи произвели громадную сенсацию. Люди захотят посмотреть на этих мужчин, которые совершили успешный полет на Марс. Они захотят устроить шум вокруг исследователей, какой обычно устраивают вокруг героев-завоевателей с незапамятных времен. А репортеры, несомненно, пожелают услышать героическую эпопею, которая лежит за семилетним отсутствием.

Но спрашивая меня, что я намерен делать, Баррингер намекал, что представить исследователей широкой публике в данном случае, решение, отнюдь, не очевидное. Он был прав, если таково было его действительное намерение. Судя по общей реакции на исследователей до сих пор, воздействие их теперешнего внешнего вида на ничего не подозревающее общество будет слишком большим потрясением.

Нужно время – немного времени, в течение которого будут сделаны приготовления для представления исследователей публике и, в особенности, их родным и близким. Таким образом, впечатление от их изменений будет несколько сглажено.

Но как этого достичь? Я был немало обескуражен той ответственностью, которую на меня так бесцеремонно взваливали. Я видел кое-какие очевидные вещи, которые должны быть сделаны, но представления не имел, как к этому подступиться. За стенами этого здания толпы любопытных, которых придется разгонять, орды жадных до сенсаций журналистов, чей голод надо утолить. Как я с ними справлюсь? Я, главным образом, бизнесмен, а не специалист по связям с общественностью как…

– Сэм Пирс! – выпалил я.

Баррингер вздрогнул.

– Что… кто…

– Не важно, – бросил я. – Отведите меня к видеофону.

– Он есть в соседней комнате, – ответил Баррингер. Окинув меня неуверенным взглядом, он повернулся и стал показывать дорогу.

Вспомнив о Сэме Пирсе, я почувствовал неимоверное облегчение. Пирс будет точно знать, что делать в этой ситуации, он специалист по отношениям с общественностью на заводе, умный и сметливый молодой человек, способный виртуозно как замять скандал, так и раздуть его.

Он был в своем кабинете, когда я позвонил. Лицезрение его худого угловатого лица на экране видеофона успокоило меня еще больше.

– Сэм, у меня есть для тебя работа, – начал я без предисловий. – Самая важная из всего, что ты когда-либо делал.

– Исследователи? – спросил он, и его голубые глаза заинтересованно вспыхнули. – Я слышал о возвращении «Космического патруля». Полагаю, вы хотите, чтоб я занялся публичным аспектом.

– В некотором роде, Сэм. Но усвой следующее: я не хочу широко рекламировать это событие. Наоборот, надо, насколько это возможно, замолчать его.

Пирс посмотрел на меня как на умалишенного. Он пригладил пятерней свои торчащие в разные стороны рыжие волосы и выпалил:

– Шеф, я не понимаю! Это грандиознейшее событие современности. Широкая гласность может принести компании миллионы. Но вы хотите замолчать его. Это бессмысленно.

– Дело в исследователях. Сэм. Это не те самые люди, которые улетели семь лет назад, – быстро объяснил я.

Глаза Пирса понимающе сузились.

– Кажется, до меня дошло, – медленно проговорил он. – Что я должен сделать?

– Во-первых, придумай какой-то способ вывезти астронавтов с Грант Филда, чтобы толпа не последовала за нами. Мне надо немного времени, чтоб сделать их презентабельными, чтобы их внешность не была такой пугающей. После этого твоей задачей будет справиться с толпой и журналистами. Так или иначе, но ты должен удовлетворить их.

Пирс задумчиво нахмурился, пятерней ероша свою рыжую гриву до тех пор, пока она не встала дыбом. Я наблюдал за ним с растущим беспокойством. Пирс никогда раньше не подводил меня. И если это случится сейчас, когда он больше всего нужен…

– Есть, шеф! – вдруг вскричал он. – Исследователи проделали долгий, тяжелый путь, верно? Они измотаны, обессилены. Им нужен отдых. Я отвечу на некоторые рутинные вопросы, которые будут заданы, и это на время удовлетворит любопытных. Что касается того, как вывезти исследователей из Грант Филда. Я отправлю за ними машину «скорой помощи», принадлежащую компании. «Скорая» – единственный вид транспорта, который наверняка пропустят туда и обратно без труда. Держите все под контролем до моего приезда.

Я договорился о приезде Сэма Пирса, и пока ждал его, коротко поговорил с Баррингером и другими. Объяснил, что пытаюсь сделать и попросил не обсуждать ситуацию с журналистами, поскольку это, скорее всего, приведет к противоречивой, нежелательной огласке. Они с готовностью согласились. Не знаю, то ли из-за моего умения убеждать, то ли из-за престижа компании, которую я представлял.

Большинство из них ушли. Я заподозрил, что большая часть из них присутствовали, главным образом, в надежде на известность, которую обретут в связи с таким знаменательным событием. А поскольку ничего такого не предвиделось, им не было причин оставаться. И, как мне показалось, они были рады покинуть комнату.

Роуи и исследователи сидели. Попыток вести беседу, явно, не было. Роуи тупо смотрел в пол. Его горе не могло быть горше, если бы Джимми вовсе не вернулся. До нас доносился приглушенный шум снаружи. Толпы вокруг росли, слышались крики и глухой рокот множества маленьких самолетов. Но здесь, внутри стояла тишина – тишина гнетущая, давящая. Как тяжело было сидеть рядом с людьми, которых ты знал много лет, и не обменяться ни словом. По крайней мере, так чувствовал я. Роуи казался слишком оглушенным своим горем, чтобы что-то чувствовать. Четверо исследователей были бесстрастными. Их расслабленные позы, казалось, указывали, что они не находят эту ситуацию ни в малейшей степени неловкой. Они были холодны, как спящие рыбины в глубоком, замерзшем пруду, не реагирующие ни на какую наживку.

Нарастающий гул голосов снаружи никак не добавлял мне спокойствия. Когда Сэм Пирс, наконец, прибыл, я уже весь издергался.

Пирс направлялся ко мне через комнату, когда заметил исследователей. Он остановился как вкопанный, словно наткнулся на невидимую стену. Глаза его расширились, и он все смотрел, смотрел. Потом повернулся ко мне с потрясенным лицом.

– Господи! – прошептал он. – Господи! Я ожидал какого-то сюрприза, но это…

– Теперь ты понимаешь? – тихо спросил я.

Пирс молча кивнул. Потом некоторым усилием воли заставил себя сосредоточиться на цели своего приезда. – «Скорая» на погрузочной платформе у заднего входа, откуда мы можем покинуть здание незамеченными. Но сначала я должен задать несколько вопросов. Они могут..?

– Думаю, да, – сказал я. Я подвел Пирса к исследователям и представил его. Они поднялись и торжественно поклонились.

Пирс сглотнул, неуверенно взглянул на меня и начал:

– Мы собираемся вывезти вас отсюда. Это разочарует множество людей, поэтому я бы хотел получить ответы на несколько вопросов, которые можно будет дать им в качестве компенсации. Вначале, – Пирс заколебался, – ваши имена.

Джимми вызвался ответить.

– Пол Уитон, Виктор Сорелл, Джон Лаудер и я, Джеймс Роуи.

– Ясно, – неловко отозвался Пирс. Он снова заколебался. – Первоначально вас было шестеро. Что случилось с еще двумя?

– Кольб и Стеллерс? Они остались.

– Остались? – Пирс потрясенно уставился на них. Да и я тоже.

– Да. Они не пожелали возвращаться.

– О. – Пирс взглянул на меня с ошеломленным выражением лица. – Еще одно… есть ли… если ли на Марсе люди?

– Да.

Ответ был простой и очень прозаичный, но я ощутил нервный трепет какого-то суеверного страха. Вот он, определенный ответ на один из извечных вопросов, которым жители нашей планеты задавались в отношении Марса. И все же, учитывая перемены, произошедшие с исследователями вследствие контакта с этими инопланетными существами, это, скорее, встревожило меня, чем приятно взволновало.

Пирс продолжал.

– Марсиане… они выглядят как мы?

– В некоторых смыслах, – уклончиво ответил Джимми.

– А города там есть?

– Есть руины городов. Но в нашем понимании этого слова в настоящее время – нет. Эантии – марсиане – переросли их.

Пирс снова поглядел на меня, его голубые глаза потемнели. Эантии, которые переросли города… Что же, мрачно гадал я, на самом деле представляет собой Марс? Джимми отвечал на вопросы довольно охотно, но в действительности, открывал очень мало. А в том, что открывал, таились намеки, которые… тревожили.

– И еще одно, – сказал Пирс. – Почему вас не было семь лет?

– «Космический патруль» был сильно поврежден во время приземления. Часть времени – не считая проведенного в пути – ушла на ремонт. Остальная часть… эантии очень много всего знают. Мы остались, чтобы научиться.

Пирс сделал глубокий вдох и выпрямился. У него был вид человека, которому позволили одним глазком взглянуть на неизведанное, и он не знает, испытывает благоговение или страх перед тем, что видел, но не понимает.

– Полагаю, это все. Я подретуширую, где необходимо.

Мы были готовы ухать. Я задержался, только чтобы поговорить с Баррингером по поводу «Космического патруля». Корабль надлежало переместить в ангар и некоторое время держать под строгим карантином. Мой же самолет, на котором мы с Роуи прилетели в Филд, определить на стоянку до тех пор, пока я не пришлю кого-нибудь его забрать.

Я чувствовал себя виноватым, что оставляю Пирса справляться со всем одному, но по тому, как мне пришлось поддерживать Роуи, когда мы шли туда, где ждала «скорая», я понял, что не могу поступить иначе. Роуи нужна моя помощь в том, что ждет впереди, а я не могу находиться в двух местах одновременно. «Скорая» была смешанным гиро-реактивным судном. Вертящиеся лопасти мягко подняли нас в воздух, и самолет понес нас в сторону загородного дома Роуи.

Прошло два дня, которые я целиком провел в доме Роуи, отправляясь в постель таким измотанным, что едва хватало сил раздеться.

Было сделано все, чтобы привести исследователей в презентабельный вид. Их одели в цивилизованную одежду, волосы и бороды подстригли. Можно было, конечно, совсем сбрить бороды, но тогда бледность щек и подбородков сильно контрастировала бы с дочерна загорелыми открытыми частями лиц.

Конечный результат, хоть и представлял собой огромное улучшение в сравнении с их прежним внешним видом, не мог удовлетворить меня полностью. Было две вещи, с которыми ничего нельзя было сделать. Первая – это их полнейшая отстраненность и безразличие, словно они жили и двигались в своем собственном мире. Они с готовностью отвечали, когда их о чем-то спрашивали или заговаривали с ними, но по своей инициативе не произносили ни слова. В них не было воодушевления, подлинного дружелюбия. Они были вежливы и обходительны, но в остальном вполне могли сойти за марионеток в человеческий рост, которые двигаются только когда их дергают за веревочки.

Второй вещью были их драгоценные камни, или чем они там являлись. Они выглядели прочно закрепленными. Норрис Трейн, врач Роуи и близкий друг нас обоих, имел случай обследовать эти камни и сообщил, что они вживлены прямо в плоть и кости лбов, и удалить их можно было разве что с помощью какого-то хирургического чуда.

В первый же день я связался с родными и друзьями исследователей, и организовал встречу. Я бы предпочел подождать несколько недель в надежде, что возвращение в земное окружение вернет мужчин в нормальное состояние, но зная, как, должно быть, не терпится их семьям снова увидеть их, понимал, что это только приведет к недопониманию. Кроме того, было бы чересчур сильное давление и от других групп. Единственное, что я мог сделать, это позволить Пирсу выступить в качестве своего рода воздушной подушки между исследователями и всеми теми, с кем они вступят в контакт.

Я очень сильно зависел от Пирса. Он сотворил чудо в Грант Филде, справившись с толпой и газетчиками без каких бы то ни было неприятных последствий. По новостям в день приземления просто сообщили, что исследователи слишком сильно ослабели физически после долгого полета на Землю и будут изолированы до тех пор, пока полностью не восстановятся. В остальном они удовлетворились той информацией, которую Пирс им предоставил.

Отсрочка, однако, была лишь временной, ибо мы с Пирсом прекрасно понимали, что долго газетчиков этим не удержать. Но мы уже составили более или менее определенные планы для пресс-конференции.

Воссоединение между исследователями и их родными и друзьями имело место во второй половине третьего дня. Пирс организовал все с тщательностью шоумена. Исследователей одели в яркую, неофициальную спортивную одежду, а гостиная была украшена цветами. Пирс был особенно доволен тем, что этот осенний день выдался ясным и солнечным, и утверждал, что психологический эффект этого поможет сгладить то странное, фантастическое впечатление, которое производят вернувшиеся астронавты.

Мы с Пирсом постарались сделать так, чтоб группа гостей была как можно меньше, но это оказалось нелегко. Во-первых, моя семья настояла на том, чтобы присутствовать, в особенности, Дорис. А во-вторых, многие люди, которых мы пригласили, необдуманно привели с собой друзей.

Я был напряжен и встревожен, когда люди начали прибывать. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы все прошло хорошо. И все же слишком яркой в моей памяти была картина разочарования Роуи. Я от всей души надеялся, что мои усилия избавить от того же всех остальных, не будут напрасными.

Первыми приехали жена и дочь Сорелла, родители его жены и его отец, седой пожилой человек, морщинистое лицо которого горело нетерпением. Дочке Сорелла было лет около девяти; она была еще совсем крохой, когда он улетел на Марс. Мы возлагали большие надежды на этого ребенка.

Роуи, Трейн и я ждали вместе с четырьмя исследователями в гостиной. Пирс ввел семью Сорелла с широкой улыбкой и всеми необходимыми любезностями церемонемейстера. Он, явно, предупредил их заранее, чего ждать, поскольку мне показалось, они вошли с некоторой опаской.

Глаза вошедших сразу же остановились на исследователях. На несколько секунд они замерли в нерешительности, переводя взгляды с одного лица на другое. Потом жена Сорелла вскрикнула «Вик!», подбежала к нему, обняла и стала всхлипывать от счастья у него на груди.

Сорелл стоял, опустив руки. Мне показалось, что по его непроницаемым, похожим на маску, чертам пробежало легкое облачко.

Женщина отстранилась и подняла залитые слезами глаза к его лицу. Счастье медленно отхлынуло от него, сменившись неверием и внезапным наплывом боли.

– Вик… неужели ты не помнишь меня?

– Я помню. Здравствуй. Ада.

Пирс поспешил на выручку. Он собрал остальных, незаметно подталкивая их вперед. Его улыбка была несколько натянутой, но речь лилась гладко.

– …долгое время пробыли на Марсе. Жизнь в чужом мире, разумеется, оказывает свое воздействие…

Пирс наклонился к маленькой дочке Сорелла, и его голос был сердечным без снисходительности.

– Разве ты не собираешься поздороваться с папой? Ты же была еще совсем малышкой, когда он улетел.

Девочка уставилась на Сорелла с неприкрытым разочарованием в глазах. Не говоря ни слова, она повернулась и спрятала лицо в складках материного платья.

Старший Сорелл, казалось, был ошеломлен тем, что увидел. Словно удерживаемый страхом перед тем, как будет принят сам, он стоял, не шевелясь. Плечи его были ссутулены чуть больше, чем когда он вошел.

К счастью, в этот момент прибыли другие гости, отвлекая внимание от тягостной сцены. Это было мое семейство. Вера была разодета как для представления ко двору, а Бет и Андреа, как и следовало ожидать, прихватили своих очередных ухажеров. И Дорис… щеки ее пылали, а вся изящная фигурка излучала радостное возбуждение.

Дорис почти сразу выделила Джимми. Она медленно подошла, шепча его имя. В тот момент я понял, почему молодые люди не интересовали ее, почему она зарылась с головой в книги. Мое беспокойство внезапно возросло, когда меня как обухом по голове ударило осознание, что я больше не сторонний наблюдатель этого странного воссоединения; приход Дорис сделал произошедшие с исследователями изменения личным делом.

И я горячо, всей душой надеялся, что в этот раз все будет по-другому. Не могут же все исследователи одинаково реагировать на людей, которых когда-то знали и любили. У кого-то из них должны же были остаться хоть какие-то человеческие чувства. Если бы Джимми только улыбнулся, если б только сделал хоть что-то, а не просто высокомерно взирал на девушку, которая ждала семь лет…

Я всегда был ближе с Дорис, чем с Бет и Андреа. В каком-то смысле Дорис заняла место сына, которого у меня никогда не было. Ее благополучие всегда особенно заботило меня, и я с немалой тревогой наблюдал, как она посвящает лучшие годы своей жизни учебе, не интересуясь ничем, что обычно увлекает красивую девушку. И теперь, прозрев, я в душе молился, чтобы она не слишком страдала, что эти семь лет были потрачены впустую.

Дорис остановилась. Ее широко открытые глаза были устремлены на Джимми. В них отражалось замешательство и растущая тревога.

Он тоже смотрел на нее, его губы приоткрылись, и мне показалось, что на лице его мимолетно проступила внутренняя борьба эмоций, как будто он силился вспомнить то, что забыл, пытался отыскать старые чувства… и не смог. Тень соскользнула на его черты – тень из инопланетного мира.

Джимми серьезно поклонился.

– Здравствуй, Дорис, – сказал он.

Дорис закусила нижнюю губу и вся как будто поникла. Она, казалось, была настолько потрясена, что не могла даже заплакать. А через секунду она выпрямилась – и улыбнулась.

– Привет, Джимми. С возвращением тебя. – Затем она подошла ко мне, и я обнял ее. Боль, которую она, должно быть, испытывала, я ощутил, как свою собственную.

Затем пришли жена и двое детей Уитона, мальчик и девочка лет семнадцати-восемнадцати. Все повторилось. Затем то же самое было с матерью, отцом и братом Лаудера, которые появились через некоторое время с несколькими друзьями.

Пирс делал все от него зависящее, чтобы отвлекать внимание. Развлекать. Он представлял одну группу другой, распорядился принести освежающие напитки и метался туда-сюда, пытаясь дать начало разговорам. Мы с Трейном присоединились больше из сочувствия к Пирсу, чем из искреннего желания общаться. Даже Роуи, казалось, понимал цель, которая двигала нами, ибо он, спрятав поглубже свои душевные муки, начал нам помогать.

Пирс попытался втянуть исследователей в общение, но без особого успеха. Они либо пропускали, либо вовсе игнорировали намеки, отвечая только на прямые вопросы, да и то с серьезным поклоном и несколькими короткими словами.

В целом, однако, прием прошел не так уж плохо. Люди были предупреждены и знали более или менее, чего ожидать. И, несмотря на разочарование, конечно же, не считали, что ситуация совсем уж безнадежная, ибо когда подошло время расходиться, семьи Сорелла, Уитона и Лаудера подошли ко мне и спросили, можно ли им забрать домой своих мужчин. Очевидно, они полагали, что, оказавшись дома, исследователи снова станут нормальными.

Я не мог дать никаких конкретных обещаний, поскольку не хотел передавать ответственность за исследователей в неопытные руки, пока не наступит время, когда всеобщий интерес поугаснет. Я не знал, когда это будет, хотя полагал, что не раньше, чем через месяц. И надеялся, что в течение этого времени мужчины уже твердо встанут на путь восстановления.

С этими неопределенными заверениями от меня гости ушли, а Роуи, Трейн и я впервые за весь день смогли, наконец, вздохнуть полной грудью.

Но это было только начало. В последующие недели были интервью для прессы и телевидения, причем телевизионщики расставляли свою аппаратуру по всему дому. Были ученые со всех концов света, сгорающие от нетерпения услышать все данные, касающиеся Марса и его обитателей. И нам с Пирсом приходилось отклонять десятки приглашений на банкеты и просьб о лекциях.

Не понадобилось много времени, чтобы люди, в конце концов, поняли истинное положение дел в отношении исследователей, и прекратили свои попытки произносить панегирики. Мы с Пирсом не имели к этому отношения. Те, кто контактировал с исследователями – журналисты, ученые и разные другие группы – уносили с собой определенные впечатления, которые без колебаний предавали гласности. Теперь мир знал, что пребывание на Марсе радикальным образом изменило исследователей. И, в сущности, некоторые личности высказывались о странностях исследователей в таком ключе, который выставлял их опасными.

Особо выделялись среди них Ник Гриффин и Саймон Хоу, которые, казалось, соревновались друг с другом в своих попытках бросить как можно более подозрительный и угрожающий свет на исследователей. Гриффин был новостным репортером, специализирующимся на сенсациях и разоблачениях, и на его «достижения» в этой сфере указывал тот факт, что его постоянно сопровождал телохранитель. Он был, вероятно, самым неприятным, беспринципным и самым успешным человеком в своей профессии.

Хоу писал популярную серию психологических статей для газет, которая в разное время была объявлена авторитетами в этой области ошибочной, лживой, состоящей сплошь из искаженных фактов. И все же, популярность статей Хоу у широкой публики никогда не снижалась, и он продолжал свои развлекательные экзерсисы с неизменной беспечностью.

В исследователях Гриффин и Хоу нашли плодородную почву для применения своих талантов и их эксплуатация достигла той точки, где каждый старался превзойти другого в попытках произвести сенсацию. Гриффин фактически намекал в одном из своих репортажей, что причина странности исследователей заключается в том, что их телами завладел марсианский разум.

Я не знал, то ли мне смеяться, то ли страшиться таких полетов фантазии. Разумеется, все это только подогревало интерес публики, обычно падкой на «утки», страшилки и разные слухи такого рода.

Однажды вечером я обсудил этот вопрос с Трейном. Он, похоже, относился к нему весьма серьезно.

– Говорю тебе, Фарнам, мне это совсем не нравится, – сказал он. – Хоу и Гриффин обыгрывают тему исследователей просто ради популярности. Они, вполне вероятно, сами не верят и на четверть того, что говорят. Но воздействие на публику – это другая история. Всегда существует огромная масса людей, готовых поверить всему, что рассказывают по телевизору или пишут в газетах. И именно такие люди могут сбиваться в толпу, которая легко поддается на любые подстрекательства.

Я удивленно воззрился на Трейна.

– Не слишком ли это сильно? Надеюсь, ты не ждешь, что нечто подобное может произойти в нашем случае.

Трейн пожал плечами.

– Может, и нет. Но с людьми никогда не угадаешь наперед, Фарнам. Человек по своей природе существо стадное. Те, кто не вписывается в его нормы поведения или мышления, жестко исключаются или избегаются. Мода и причуды – выражение этого инстинкта. Ты носишь свою теперешнюю одежду потому, что так делают все остальные. Если б мы облачились в римские тоги или средневековые доспехи, то тут же превратились бы в объекты серьезнейшего подозрения.

Ты, наверняка, слышал или читал про то, как животные, случается, ополчаются против одного из своих из-за какого-то отличия. Прирученную обезьяну, которую выпускают к ее диким сородичам, убивают или прогоняют. Ворону, случайно или намеренно обсыпанную мукой, заклевывают до смерти другие вороны, если ей раньше не удастся убежать. А что такое человек под своим тонким налетом цивилизации как не животное? Да, человек будет терпеть множество отличий в своих собратьях при условии, что в состоянии понять их и разумно объяснить на основе этого понимания. Но там, где эти отличия уходят слишком глубоко в неизвестность, гранича со сверхъестественным…

Больше всего люди страшатся неизвестности, Фарнам. Они пойдут на любые мыслимые жестокости, дабы защититься от этого. Свидетельства тому – охота на ведьм и сжигание их на костре в средние века.

Исследователи побывали на Марсе. Они вернулись сильно изменившимися. Марс, как теперь известно, населенный существами, похожими на нас, это нечто, вызывающее глубокое недоверие. В особенности, Фарнам, поскольку его обитатели, очевидно, обладают таинственными силами, которые смогли так сильно изменить исследователей.

Что, в действительности, мы знаем о марсианах? Что знает простой человек, которому скармливают всякие преувеличения и искажения люди вроде Гриффина и Хоу? Марс по-прежнему малоизвестная величина… и, Фарнам, думаю, буду не далек от истины, если скажу, что для умов, не привыкших к научным методам мышления, излишние рассуждения об этой неизвестной величине могут подтолкнуть к той грани, где неизвестное начинает граничить со сверхъестественным.

У меня мороз побежал по коже. Если Трейн прав, Гриффин и Хоу, сами того не ведая, пробуждают силы, которые возымеют крайне неприятные последствия в отношении исследователей.

– Я много размышлял о том, каким образом, вероятнее всего, были произведены эти изменения в исследователях, – сказал Трейн после продолжительного молчания. – Из того, что я узнал от самих исследователей, и из того, что смог заключить, думаю, я знаю ответ.

Как тебе известно, «Космический патруль» был сильно поврежден при приземлении на Марс. Прежде, чем рассматривать возможность возвращения на Землю, требовался определенный серьезный ремонт. У Марсиан, однако, не было ни необходимых металлов, ни требуемой технологии, которая позволила бы произвести быстрый ремонт. Не потому что марсиане – отсталая или выродившаяся раса, просто их культура не включала в себя механику. Или можно сказать, что их культура ушла настолько далеко от машин, насколько мы теперешние далеки от древних римлян. В сущности, у меня есть веская причина верить, что их культура – это исключительно культура разума. Не могу сказать точно, в каком аспекте, но можно предположить, что сила разума для них выполняет то, что машины выполняют для нас.

Марсиане готовы были помочь вплоть до обучения тем вещам, которые они не знают или, скорее всего, забыли. Но при всем желании сотрудничать – с одной стороны обучать, с другой учиться – было полное отсутствие понимания. Трудность заключалась примерно в следующем: предположим, ты вызвался помочь человеку каменного века починить определенные орудия труда или оружия. Он каким-то образом забрел в твой век, и прежде чем вернуться в свой, нужно произвести этот ремонт. Он не понимает тебя, а ты не понимаешь его. Однако, ситуация не совсем уж безнадежная: ты можешь либо следовать указаниям на языке знаков, либо просто подражать его действиям.

Но будешь ли ты знать, где залегают кремниевые слои, чтобы сделать наконечники стрел и топоры? И будешь ли ты знать, как отыскать оленей, чтобы обеспечить ремни для перевязи и рога для колки? И будешь ли ты знать, где найти древесину для рукояти, лука и стрел?

Много ли поможет тебе язык знаков и подражание, когда дело дойдет до свежевания шкуры и вырезания лука? Даже если наблюдать очень внимательно, будешь ли ты знать, как держать кусок оленьего рога, и как сильно и в каких местах надавить, чтоб отколоть кремень нужного размера?

Эти вещи – не результат простого подражания. Это навыки. И в состоянии ли язык знаков помочь тебе понять все маленькие хитрости и приемы, которые и составляют основу овладения тем или иным мастерством?

Теперь примени все эти трудности к кораблю. Как бы ты объяснил марсианину количественное соотношение металлов, входящих в определенный сплав? Понял бы он, даже если б ты сумел донести до него идею в целом, ушедший в своем развитии так же далеко, как ты ушел от кремня, дерева и шкур? А как насчет пластмассы, стекла и резины? И уровня температуры, и измерений, которые должны быть точными до одной тысячной дюйма?

Трудности понимания были бы практически непреодолимыми. Для тебя обучить марсианина своему языку было бы недостаточно. Оставались бы еще технические термины, абстрактные идеи, всевозможные оттенки значений, которые просто невозможно было бы донести. Прежде чем марсиане смогли бы помочь исследователям произвести ремонт «Космического патруля», необходимо было преодолеть трудности понимания. Язык исключается, равно как и знаки и диаграммы. Что же остается?

В этот раз вопрос не был риторическим, ибо Трейн помолчал, словно ожидая от меня ответа. Но мне с ходу ничего не пришло в голову, поэтому он продолжил:

– Телепатия, разумеется. Но вначале какие-то средства приема и передачи, а, возможно, даже и перевода мыслей. И Марсиане осуществили это изобретательно и виртуозно.

– Драгоценные камни во лбах исследователей! – выпалил я, когда до меня вдруг дошло.

Трейн кивнул.

– Именно, Фарнам. По этой причине я и считаю, что марсианская культура – это культура разума. Только люди с таким высоким уровнем умственного развития, понимающие все тонкости работы мозга, могли осуществить то, что было сделано. Что из себя представляют эти камни, я не знаю. Может, это псевдоживые кристаллические организмы или просто суперкомпактные радиопередатчики. Но чем бы они ни являлись, эти камни, по всей вероятности, обеспечивают взаимопонимание между марсианами и исследователями. Марсиане учатся у исследователей, а исследователи учатся у марсиан.

Трейн наклонился ко мне, сузил глаза и заговорил очень тихо:

– Фарнам, давай предположим, что между твоим разумом и моим существует прямой контакт. Не станет ли наш образ мышления одинаковым, если предположить что этот контакт длится более пяти лет? Помни, Фарнам, что эти отношения были бы даже более интимными, чем между мужем и женой, которые, как правило, имеют тенденцию становиться очень похожими в речи и поведении после многих лет супружеской жизни.

Поскольку мы с тобой одной расы и почти одного уровня умственного развития, разница в уровне влияния одного на другого будет либо очень невелика, либо ее вообще не будет. Но предположим, я был бы марсианином, существом другой расы, который, благодаря моей умственной культуре, обладал бы неизмеримо более высоким уровнем разума. Разве тогда эти отношения не изменили бы тебя больше, чем изменили бы меня? До такой степени, что у тебя сформировался бы совершенно новый образ мыслей, новые ценности, новые точки зрения? До такой степени, что ты сам умственно почти стал бы марсианином?

– Да, – прошептал я. – Боже мой, да!

– Вот что произошло с исследователями, – сказал Трейн. – Они оставались на Марсе в течение пяти лет просто потому, что настолько увлеклись познанием, что даже с полностью отремонтированным «Космическим патрулем» возвращение на Землю больше не имело значения. С таким же успехом мы можем сказать, что они ходили в школу. Теперь, закончив ее, они вернулись… и, Фарнам, боюсь даже предположить зачем…

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, нахмурившись. В последних словах Трейна было нечто ощутимо угрожающее.

Трейн развел руки в широком жесте неуверенности.

– Если б я знал, Фарнам. Я только убежден, что их причины для возвращения не имеют к нам никакого отношения. Ты же видел их реакцию на встречу с родителями, женами, детьми, друзьями. В них явно не осталось никаких человеческих чувств любви или дружбы. Нет… что-то другое, в конце концов, привлекло их обратно на Землю.

Насколько это было верно, я обнаружил вскоре. Жены Уитона и Сорелла, и родители Лаудера постоянно спрашивали, когда им можно будет забрать своих мужчин домой. Непосредственный интерес к исследователям, не считая того, что поддерживался охочими до сенсаций Гриффином и Хоу, заметно поугас. Я чувствовал, что время более или менее пришло. Но когда я озвучил тему возвращения домой исследователям, они отказались.

– Возвращение домой было бы неразумно, – мрачно заявил Сорелл. – Мы не сможем возобновить нашу прежнюю жизнь. Мы достаточно причинили боли и беспокойства. Возвращение домой лишь усугубит ситуацию.

И он был прав. Но это поднимало еще одну проблему. Я рассчитывал на то, что передам исследователей на попечение их семейств, но поскольку они не желали возвращаться в свои семьи, то оставались такой же обузой, как и прежде.

– Что, во имя всего святого, мы будем делать? – спросил я Роуи в тот же день. – Не можем же мы вечно заботиться о них, как будто они безнадежные инвалиды.

– Я разберусь с этим, Герб, – ответил Роуи. – Я намеревался увезти Джимми в Висконсин. А поскольку остальные не хотят возвращаться в свои семьи, то заберу и их.

Приближалась зима, и это было не самое подходящее время года для такого места, как поместье Роуи в Висконсине, но в плане уединения и тишины оно было идеальным. Сам дом располагался в лесистой части штата, соседей там было мало, и они находились далеко друг от друга. В небольшом городке неподалеку можно было закупать продукты и все необходимое.

Роуи быстро разработал план. В доме жили сторож и его жена. Им в помощь он намеревался нанять обслугу из ближайшего городка. Харрис, пилот Роуи, должен был временно помочь переправить те запасы, которые нельзя купить в городке.

Трейн вызвался поехать с ними. Он заявил, что ему требуется отдых в таком месте, как висконсинское поместье Роуи, но я знал, что он беспокоится о благополучии Роуи. Здоровье ученого неуклонно ухудшалось в течение последних семи лет, а за последние несколько месяцев от него осталась лишь тень его прежнего. Я полагал, что Трейн сможет все устроить; он передал большую часть своей практики более молодому коллеге, и с тех пор готов был отойти от дел.

Я проводил их однажды утром, когда начал падать первый в этом году снег. По мере того, как корабль удалялся, уменьшаясь в размерах, у меня возникло странное чувство, что он увозит их в своего рода добровольную ссылку.

На мне теперь лежала неприятная задача сообщить семьям Сорелла, Уитона и Лаудера, что их мужчины не вернутся домой. Мне невыносима была мысль говорить им это в лицо, поэтому я написал письма, в которых полностью и откровенно изложил ситуацию.

Оставалась только Дорис. Как и другие, она, без сомнения, лелеяла надежду, что Джимми со временем вновь станет собой, и с ее постоянной помощью и уходом, прежние отношения вернутся. Естественно, для нее было большим потрясением узнать о предпринятом шаге. Дабы смягчить удар, я устроил, чтобы Вера взяла Дорис на один из зимних курортов на Юге, и оставил специальные указания Бет и Андреа позаботиться, чтоб Дорис встречалась с разными молодыми людьми.

После этого я с головой ушел в работу на заводе. Дела, требующие моего личного внимания, накопились сверх всякой меры за время моего частого отсутствия, и в течение следующего месяца я был занят только ими.

Наконец, дела были приведены в порядок, и мной завладело беспокойство. Мне было любопытно узнать, что происходит в висконсинском имении, да к тому же, хотелось увидеть Трейна и Роуи. Решив, что мне самому требуется небольшой отпуск, я собрал чемодан и направил нос своего самолета в сторону Висконсина.

Трейн встретил меня в дверях по приезде. Его бурные приветствия показались мне странными.

– Фарнам! Как здорово! Рад тебя видеть, старина. Ужасно рад. Давай, помогу тебе с сумкой. Слышал, как твой самолет приземлился на поле, но подумал, это Харрис вернулся с задания.

– Как Роуи? – спросил я, когда мы обменялись рукопожатием.

Трейн посерьезнел.

– Он в плохом состоянии, Фарнам, очень плохом. Острейшая меланхолия и депрессия.

– Все настолько плохо?

– Хуже. Фарнам, если б мы могли что-нибудь сделать. Роуи не протянет и полгода, если ситуация и дальше будет такой как сейчас.

– Боже мой! – прошептал я. Прошло несколько секунд, прежде чем я сумел задать свой второй вопрос: – А как они… исследователи?

Чело Трейна омрачилось, словно туча набежала.

– Ну, вполне хорошо, полагаю. – И затем резко: – Думаю, ты хочешь увидеть Роуи. Он наверху в своей комнате. Я провожу тебя.

Пока мы шли через холл, дом показался мне неестественно тихим и безлюдным.

– Я думал, Роуи собирался нанять помощников по дому в городе, – заметил я. – Где же они? Выходной?

Трейн с неловким видом пожал плечами.

– Да, он нанял пару женщин, чтобы помочь с готовкой и по дому. Они уволились через неделю. Больше нам никого не удалось найти. Сторож Джонсон и его жена Нора делают здесь практически все.

Я остановился.

– Но, бога ради, в чем же дело?

– В исследователях. Жители городка боятся их. Похоже, они слишком серьезно восприняли страшилки Гриффина и Хоу.

– Разрази их гром! – вскипел я.

– Через несколько дней после того, как женщины уволились, сюда заявилась делегация из города. Они вежливо поинтересовались, не покинем ли мы эти края.

– Нет, это просто… – От внезапной вспышки гнева я не мог продолжать и лишь уныло смотрел на Трейна.

– Я сказал им, что мы не нарушили никакого закона, и поэтому они не имеют никакого права просить нас уехать. – Трейн вздохнул. – Нам пришлось оставить Харриса, поскольку ему приходится летать в столицу за продуктами. Торговцы соседнего городка ничего ему не продают.

Я просто не находил слов, чтобы выразить свое изумление и раздражение. Мы с Трейном пошли дальше в молчании. Когда мы поднялись по лестнице, до наших ушей донесся какой-то тонкий воющий звук.

Я остановился, схватился за перила.

– Что это?

Лицо Трейна вновь омрачилось.

– Одна из их машин, полагаю. Видишь ли, исследователи сделали из подвальной игровой мастерскую.

– Мастерскую?

– Можно и так ее назвать, хотя это больше похоже на лабораторию. Они заполнили ее какими-то станками, механизмами, химикалиями и всякой всячиной. В последнее время Харрис только и делает, что мотается за материалами для них.

Я молча наблюдал за Трейном. Он нервно покусывал нижнюю губу, и мне показалось, что что-то еще вот-вот сорвется у него с языка, но он промолчал.

Роуи был в своей комнате, сидел в кресле возле окна, с открытой книгой на коленях. Он, однако, не читал, а просто смотрел перед собой застывшим взглядом. Он медленно и с трудом обернулся, когда мы вошли.

– Ба, да ведь это Герб! Какой приятный сюрприз. – Роуи поднялся из кресла и потряс мою руку. – Останешься?

– Ну, может, на недельку. – Я не мог придумать, что еще сказать. Вид Роуи буквально потряс меня. Он выглядел изможденным и неухоженным, а выражение глаз было таким затравленным, что даже радость при виде меня не смогла его прогнать.

– Ну, как там дела на заводе? – спросил Роуи, скорее, чтобы помочь мне почувствовать себя непринужденнее, чем из подлинного интереса, понял я.

Мы некоторое время поговорили о делах. Затем разговор зашел о политике, потом о погоде и, в конце концов, говорить, кажется, было уже не о чем. После довольно неловкого молчания мы с Трейном удалились.

Ужин тем вечером проходил в гнетущей атмосфере. Настроение тревожного напряжения, которое пропитало дом, к тому времени уже передалось и мне. Никто, похоже, не был невосприимчив к нему; меня поприветствовали Джонсон и Харрис, а позже и жена Джонсона Нора, и я ощутил его в каждом из них так же осязаемо, как почувствовал в Трейне в первую же минуту своего приезда.

За ужином присутствовали только Роуи, Трейн и я. Некоторое время я удивлялся этому, а потом озвучил свои мысли Трейну.

– А где исследователи? Разве они не собираются с нами ужинать?

– Исследователи с нами не трапезничают, Фарнам. Джонсон оставляет им еду у двери в мастерскую. Может, они предпочитают есть одни или, может, слишком заняты, чтобы присоединиться к нам.

– Эта мастерская… – пробормотал я. – Трейн, вы имеете представление, что они делают?

– Я задавался этим вопросом. Но раз это развлекает исследователей, может, лучше в это не вникать.

После ужина мы перешли в гостиную, где немного поговорили за напитками и сигарами. Роуи долго не задержался; после того, как в очередной раз впал в мрачное молчание, он извинился и ушел.

– С Роуи надо что-то делать, – сказал я Трейну. – Эта атмосфера ему противопоказана.

– Я предлагал путешествие, – отозвался Трейн. – Но Роуи не соглашается покинуть этот дом. Он, похоже, чувствует слишком большую ответственность за исследователей.

На меня навалилось подавляющее чувство тщетности; с какой стороны ни посмотри, ситуация безнадежная.

– Господи, Трейн, чем все это закончится? Вечно так продолжаться не может. Эта игра в нянек при исследователях, которым ни до чего нет никакого дела, Роуи, своими страданиями сводящий себя в могилу…

Трейн устало развел руками.

– А что мы можем сделать кроме того, что уже сделали?

Немедленного ответа на этот вопрос у меня не было. Сама судьба решила все за нас. И это случилось с такой внезапностью, которую мы с Трейном никак не могли предвидеть.

В середине следующего дня наша с Трейном игра в карты была прервана звуками приближающихся автомобилей. Мы подошли к окнам и увидели две машины, подъехавшие к дому. Из каждой вышли люди. Всего я насчитал восьмерых. Они в нерешительности постояли, неловко озираясь, потом медленно направились к двери.

Я открыл дверь как раз когда раздался первый стук. Группа отшатнулась, словно они не знали, чего ожидать.

– Ну, – сказал я. – Чего вы хотите?

Высокий тощий мужчина с острым хищным лицом вышел вперед. Он отвернул лацкан своего пальто и показал мне блестящий значок.

– Шериф Овертон, – заявил он. – Из города. – Он вытащил из кармана сложенную бумагу и протянул мне. – Ордер на обыск. Мы хотим осмотреть дом.

Я не сделал движения, чтобы взять бумагу. Тот факт, что люди пошли на такие крайние меры, дабы удовлетворить презренное, ограниченное любопытство, потряс меня.

– Но мы не сделали ничего плохого! – наконец, возмутился я. – Не нарушили никаких законов!

– Дело не в том, что вы сделали, – сказал Овертон, – а в том, что можете сделать. Эти четверо исследователей, они опасны. Вы укрываете подозрительных личностей. Я должен защищать общество, и я действую в его интересах.

Последние слова Овертона едва ли дошли до меня. Среди мужчин позади него я заметил тех, чье присутствие, похоже, все объясняло. Это были Ник Гриффин и его телохранитель Мэтт Йегер.

– Вы! – накинулся я на Гриффина. – Значит, это ваших рук дело.

– Вы меня неправильно поняли, – поспешно заюлил Гриффин, хотя хитрый, вороватый взгляд выдавал его с головой. – Я выяснил, что вы держите исследователей здесь и просто приехал в город посмотреть, не удастся ли узнать какие новости. В этой поисковой партии я оказался случайно.

– Он сказал, что нам надо заглянуть в дом, – пробормотал один из мужчин позади Гриффина.

– Ага, – подхватил другой. – Сказал, нас всех однажды могут убить, если мы этого не сделаем.

Гриффин, казалось, съежился внутри своего дорогого пальто.

– Ну, возможно, я и выдвинул парочку предложений, – запинаясь, промямлил он.

Я не знаю, откуда взялась та холодная ярость, которую я вложил в свои следующие слова.

– Гриффин, я этого так не оставлю. Вы причинили достаточно неприятностей своими отвратительными, лживыми репортажами, но это уже чересчур. Вы привели этих людей только для того, чтобы собрать еще материала для вашей злонамеренной лжи. Что ж, предупреждаю вас, что это ваш последний фокус. Начиная с этой минуты я употреблю все свое влияние на то, чтоб вас вышвырнули с телевидения. Вы своей клеветой испортили жизнь немалому числу людей. Они без колебаний помогут мне.

Гриффин нервно облизал губы. Йегер оглядывался вокруг слегка озадаченно, словно не вполне понимал, что происходит. Остальные мужчины неловко переминались с ноги на ногу.

– Может, и правда, все это вранье, как он говорит, – довольно громко прошептал один из них.

Овертон хмуро воззрился на Гриффина.

– Ну, все еще хотите продолжать?

Губы Гриффина зашевелились, но слова вышли не сразу.

– Раз у вас есть ордер на обыск…

– Что ж, ладно. – Овертон решительно кивнул и повернулся ко мне. – Мы немного тут осмотримся. Просто для виду.

– Нам нечего скрывать, насколько я знаю, – сказал я. – Входите.

Они кучкой прошли по дому, как испуганные мальчишки, которые пришли на кладбище в полночь.

– А где же четверо исследователей? – наконец, спросил Овертон.

– У них мастерская в подвале, – пояснил Трейн. – Я отведу вас туда.

Джимми, Уитон, Лаудер и Сорелл стояли вместе маленькой группой, когда мы вошли. Я впервые увидел их с тех пор, как их перевезли сюда. Бороды у них отросли, и они казались намного худее. Волосы были растрепаны, одежда грязная и неопрятная. Они смотрели на нас бесстрастно, но камни во лбах пульсировали быстрой игрой цвета, и у меня возникло любопытное убеждение, что в их странных глазах светилось полное понимание ситуации.

Послышались потрясенные возгласы, когда мужчины, толпящиеся позади меня, полностью узрели картину, которую представляли из себя исследователи. Я и сам был немало удивлен, ибо это выглядело так, будто последние четыре недели были для них, отнюдь, не легкими.

Трейн начал объяснять присутствие людей из города. Я не слушал. Мои глаза с тревогой заметались по мастерской. Только бы тут не было ничего, что можно истолковать как опасное.

Игровые снаряды были сгружены в одном конце комнаты. Сама мастерская располагалась в другом конце. Это был тот конец, где мы стояли. Оглядевшись, я увидел, что работа исследователей была сосредоточена вокруг единственного объекта – огромного куба из проволочной решетки, поверх которой извивались и змеились потоки и языки пламени. Куб казался странно нематериальным, мерцая иллюзией нереальности.

Оборудование, инструменты, аппарат, располагающиеся вокруг куба – все было мне знакомо. Исследователи взяли земные вещи и создали из них нечто фантастическое и чужеродное.

Краем глаза я заметил какое-то движение рядом с собой. Я не отрывал взгляда от куба, словно под каким-то гипнотическим воздействием. У меня возникло всепоглощающее ощущение, будто я смотрю в далекие дали.

Резкий толчок вернул меня к реальности. Я увидел удаляющуюся спину Мэтта Йегера, который шел следом за другой фигурой через мастерскую. Гриффин.

Гриффин отделился от других и медленно двигался к огромному кубу. Йегер, верный своему долгу, следовал за ним.

Трейн все говорил, говорил, пытаясь убедить горожан, что исследователи сделали мастерскую из игровой комнаты, просто чтобы чем-то занять себя. Люди слушали. Они не знали, что делает Гриффин.

Прежде чем я успел вмешаться, послышался тихий возглас. Джимми метнулся мимом меня, и его бесстрастное лицо внезапно ожило.

Гриффин протянул руку к кубу, словно намереваясь дотронуться до него. Джимми догнал его, схватил за руку и отдернул.

– Вы не должны это трогать! – закричал он. – Это смертельно…

Тут до Джимми добрался Йегер, и разразилась катастрофа, внезапная и ужасная.

Грубое, в шрамах, лицо Йегера неприятно исказилось. Природа настолько щедро оделила его мускулами, что почти не осталось места для мозгов.

Он увидел, что Джимми прыгнул вперед и схватил Гриффина за руку. Гриффин, скорее всего, даже не понял почему. Но, как бы то ни было, Гриффину угрожали. А его долг защищать Гриффина. Это Йегер понимал. Йегер схватил Джимми за плечо, резко развернул. Здоровенный кулак врезался в челюсть Джимми, и тот покачнулся назад. Йегер шагнул, чтобы закончить то, что начал, как терьер, который будет трепать крысу до тех пор, пока та не перестанет шевелиться. Но Йегер больше не добрался до Джимми. Уитон, Лаудер и Сорелл шагнули вперед, глаза их сверкали с холодной яростью. Подобно прожекторам, камни у них во лбах сфокусировались на Йегере. Тот свалился на пол как подкошенный.

Гриффин испустил вопль чистейшего ужаса и как безумный метнулся к двери. Внезапно он схватился за сердце и повалился бесформенной кучей дорогих тряпок.

Очнувшиеся от шока мужчины закричали. Как один, они развернулись и кинулись к двери, где застряли, толкаясь и царапаясь в лихорадочных попытках протиснуться в нее первым. Наконец, они выскочили. Топот их ног эхом разнесся по всему дому. Снаружи взревели моторы машин. Их гул постепенно стих вдали. Наступила тишина.

Трейн пришел в себя и начал действовать. Он произвел быстрый осмотр распростертых тел Гриффина и Йегера. Когда выпрямился, лицо его было бледным и ошеломленным.

– Они оба мертвы. Гриффин умер от сердечного приступа. Но Йегер…

Трейн повернулся к исследователям.

– Что… что вы сделали с Йегером?

– Мы уничтожили его воргановым полем третьего порядка, – тихо сказал Уитон. – Другими словами, смертельный луч умственной силы.

– Но это же убийство! – воскликнул Трейн.

– Это правосудие, – сказал Сорелл.

Трейн медленно кивнул.

– В некотором смысле да. Но по земным законам…

– Земные законы нас больше не волнуют, – мрачно проговорил Уитон.

– Но земное возмездие – то, с чем приходится считаться, – вставил я. – Вам придется уехать отсюда. Не стоит и говорить о том, что эти горожане теперь сделают. Они толком не видели, что произошло и, вероятно, думают, что на Гриффина и Йегера внезапно напали и убили.

– Нет нужды никуда уезжать. – Это сказал Джимми, который, очевидно, оправился от удара Йегера. – Мы уже сделали все необходимые приготовления.

Я похолодел от внезапного страха.

– О, боже! – прошептал я. – Вы ведь не собираетесь причинить еще больше вреда?

Джимми покачал головой медленно и серьезно.

– Никакого вреда. Пусть вас это больше не волнует. – Он указал на дверь. – Должен просить вас уйти. Нам еще нужно кое-что доделать.

И, без дальнейших возражений мы с Трейном направились к двери. Не успел я опомниться, как мы были уже в холле, ведущем в гостиную, и Роуи, Джонсон и Харрис окружили нас и забросали тревожными вопросами.

Трейн объяснил, что произошло, постаравшись, как мог, смягчить это для Роуи. Но когда он закончил, Роуи рухнул на стул и спрятал лицо в ладонях.

Я тихо повернулся к Харрису.

– Лучше проверить летательные аппараты. Возможно, нам придется спешно уезжать отсюда.

С приближением вечера посыпал мелкий снег и подул холодный пронизывающий ветер. Странный вой и гул донесся из подвальной мастерской. Мы с Трейном взглянули друг на друга, в отчаянии гадая, что исследователи могут там делать. Роуи Трейн дал успокоительное и отправил в постель. Он был не в состоянии вынести напряжение ожидания того, что будет дальше.

Наступила ночь, и завывания ветра стали сильнее. Я мерил шагами гостиную, а Трейн стоял у окна и смотрел в темноту.

– Кажется, снегопад усиливается, – заметил Трейн спустя некоторое время.

– Возможно, погода задержала их, – сказал я.

– Они явятся, – мрачно заверил меня Трейн. – Рано или поздно. Охотиться на ведьм…

– Неужели мы ничего не можем сделать? – выпалил я. – Хотя бы что-то, лишь бы не сидеть и не ждать вот так?

– Это единственное, что нам остается, полагаю… ну, пока они не придут. Если мы сейчас уедем, это только усугубит дело.

– Но исследователи…

Я резко осекся. Глубокий гул внезапно завибрировал по всему дому, словно кто-то дернул струну гигантской арфы. Гул повторился, потом еще и еще. За какие-то несколько секунд он повторился многократно. А потом вой ветра остался единственным звуком.

Послышался быстрый топот ног, и Харрис влетел в гостиную.

– Они едут! – выпалил он, отдуваясь после быстрого бега. – Я видел огни их машин ниже на дороге. Они едут быстро… и их много.

Я вскочил. Надо предупредить исследователей.

Я промчался через холл и сбежал вниз по лестнице. С готовыми сорваться с губ словами распахнул двери мастерской. И замер в полном оцепенении.

Это была уже не мастерская, а снова игровая комната. Мой изумленный взгляд пробежал по теннисному и бильярдному столам, доскам для игры в дартс, стрелковым наборам. Оборудование, инструменты, странно мерцающий куб – все исчезло.

От четверых исследователей, как и от тел Гриффина и Йегера не осталось ни малейшего следа. Они исчезли вместе со всем остальным.

Когда я, словно во сне, снова повернулся к двери, то увидел стоящего там Трейна. Мы воззрились друг на друга.

– Исчезли, – прошептал я. – Исчезли!

Трейн медленно кивнул.

– Они отправились обратно в то единственное место, где их понимают. Им не нужен был «Космический патруль». Их знания вкупе с земными инструментами и материалами обеспечили их кое-чем получше.

И тут дошло и до меня.

– Они вернулись за Землю, потому что тут инструменты, материалы и великое множество других вещей, которых не достать на Марсе. И теперь…

Трейн сделал глубокий вдох.

– И теперь они улетели – домой.

В середине дня дождь перешел в серую морось, которая наполнила похожий на амбар механический цех усталым шелестом. Симмонс открыл большие раздвижные двери, чтобы впустить воздуха, и за ними дождь висел как завеса из грязного целлофана.

Симмонс с минуту постоял в дверях мастерской, наблюдая за дождем со скрытой сосредоточенностью, с которой смотрел на все. Он видел то, что, казалось бы, невозможно видеть. Его узкое костлявое лицо было обращено в сторону коттеджа ярдах в тридцати, но он наблюдал за дождем из-под полуприкрытых век. Глаза у него были засаленного коричневого цвета жилетных пуговиц, и выражения в них было примерно столько же.

Позади Симмонса, в мастерской, с чихающим звуком ожило радио. Оно все время было включено на полицейской волне. Этот бюллетень, вспомнил Симмонс, был первым за день.

Он повернулся резким от внезапного напряжения движением и вгляделся в сумрачное пространство цеха. Он не вертел головой во все стороны, а лишь настолько, чтобы видеть то, что он хотел увидеть краем глаза. Коварный страх засветился в его взгляде подобно вкрадчивому свету за темным окном.

Радио представляло собой маленький портативный передатчик, который стоял на одном конце широкого дубового стола. Оверленд склонился над радио с напряженным вниманием, словно оно вот-вот должно было передать сообщение, которого он давно ждал. Его худое как палка тело слегка подрагивало, а редкие седые волосы, едва прикрывающие розовую макушку, казалось, встали дыбом.

Голос полицейского комментатора бодро и решительно прозвучал в тишине мастерской: «Всем воздушным и наземным патрулям на трассах 72, 6 и 45: задержать двухместный бордовый «несли», который последний раз видели идущим на большой скорости в сторону трассы 6. Предположительно, имеет иллинойские номера. Приближаться с осторожностью. Двое мужчин внутри только что ограбили национальный банк в Уоррене, убив охранника. Они вооружены и очень опасны, и будут стрелять без промедления, дабы избежать ареста».

Сводку повторили. Симмонс расслабился и тихо выдохнул. Всего лишь ограбление в городе. Не о чем беспокоиться.

Губы Симмонса сжались в твердую линию. Вероятность того, что новость об Альфреде Оверленде появится в полицейских сводках, была ничтожной, однако же, она была. Симмонс решил, что не может так рисковать и дальше. Нельзя, чтобы сын Оверленда появился раньше, чем он возьмет все под свой контроль.

Симмонс слегка повернул голову, чтобы боковым взглядом охватить огромный, имеющий форму пули, объект, который располагался в середине мастерской и заполнял ее почти целиком. Этим объектом был корабль. Не морское судно, и не воздушное, а корабль, который был построен, чтобы пересечь пропасть между мирами.

Он был около пятидесяти футов в длину и меньше половины этого в диаметре. У него был гладкий серебристый корпус, испещренный, словно кожа веснушками, смотровыми окнами. Толстые обрубки крыльев выступали по бокам. В хвостовой части группа широких толстостенных реактивных турбин щетинилась как связка пушечных стволов. Это не был изящный, красивый корабль с лоснящимися боками, каким его изображают на картинках, где художество важнее науки. Этот выглядел крепким, выносливым и надежным, словно на самом деле сделает то, для чего был построен.

Глаза Симмонса заблестели, когда он взглянул на корабль. Ненасытным блеском алчности.

Для Симмонса этот корабль олицетворял собой богатство и престиж – и единственным, что стояло у него на пути, был пропавший мальчишка по имени Альфред. Оверленд не в счет. Оверленд – препятствие, которое легко обойти.

Если Альфред Оверленд появится до того, как старший Оверленд умрет, корабль достанется ему в наследство. Симмонс знал, будучи всего лишь старым ассистентом Оверленда, что не может ожидать больше, чем какие-то крохи с барского стола. Что, как он считал, несправедливо, учитывая тот факт, что он целых семь лет своей жизни посвятил тому, что помогал старому Оверленду построить корабль. Плевать на то, что он служил просто дополнительной парой рук и ног, и что только благодаря инженерному гению Оверленда стало возможным создание корабля.

Если, с другой стороны, Альфред появится после отцовской смерти, Симмонс сможет заявить права на космическое судно, построенное на партнерской основе. И тогда уже Альфреду достанутся крохи, а Симмонс получит огромное состояние и, более того, славу как соавтор изобретения первой успешной космической ракеты.

Гул автомобильного мотора прорезался сквозь ровный шум дождя. Симмонс снова повернулся к двери, вытянув шею так, чтобы краем глаза видеть дорогу.

Это был почтальон. Он просунул пачку писем в сельского типа почтовый ящик, поднял флаг и вернулся в свою машину. Она заурчала и загрохотала по дороге на север, ведущей в долину и к следующей ферме почти в двух милях отсюда.

В пронзительном голосе Оверленда прозвучало нетерпение:

– Это был почтальон, Тед?

– Да, – ответил Симмонс. – Он привез несколько писем. Пойду заберу их. – Тон его был дружески любезным. Он не соответствовал холодной враждебности, застывшей у него на лице.

– Давай, скорее, – сказал Оверленд. – Может, там новости об Альфреде.

Губы Симмонса скривились в злобной гримасе.

– Чертов старый дурень! – прорычал он себе под нос. – Будь он проклят вместе со своим Альфредом. – Симмонс знал, что его проклятья заглушил шум дождя, иначе поостерегся бы давать волю своей злости. У слепых острый слух.

Он быстро прошел к месту рядом со столом, где на вбитом в стену крючке висел дождевик. По-прежнему бодро надел его и нахлобучил бесформенную выцветшую шляпу на свои жидкие с проседью волосы. Он старался произвести впечатление человека, стремящегося доставить удовольствие, хорошего слуги, добросовестно относящегося к исполнению своих обязанностей. И знал, что он убедителен. Невидящие глаза Оверленда, изуродованные припухлым розовым шрамом, были устремлены в его сторону с тем же доверием, с которым собака наблюдает за своим хозяином.

– Я сейчас вернусь, – сказал Симмонс.

Оверленд быстро кивнул своей всклокоченной головой.

– Хорошо, Тед.

Симмонс вышел из мастерской и зашагал по дорожке, которая шла с боковой стороны коттеджа. По ней он дошел до почтового ящика, ненадежно прилаженного к столбу на границе дороги. Дождевые капли ощущались как холодные слезы у него на лице.

Симмонс повертел головой, метнув острые косые взгляды по сторонам, словно было крайне важно не упустить ничего в его окружении. Впрочем, упускать было особенно нечего. Был только коттедж, грязный, обшарпанный и усталый; он мокнул под дождем и как будто ежился в своем неприглядном одеянии из серых покоробленных досок, как бездомная больная старуха, дрожащая в рваном пальтишке. Прямо напротив, ярдах в тридцати, находилась мастерская. Когда-то это был амбар. Оверленд превратил его в механический цех. Это стоило уйму денег, но у Оверленда – когда он начинал строить корабль, по крайней мере – было много денег. Он сделал небольшое состояние как конструктор космической ракеты.

Коттедж и механический цех располагались в центре неглубокой долины, образуемой низкими холмами. Долина раньше была большой фермой, но во владении Оверленда земля заросла сорняками, травой и деревьями. Деревья уже прикрылись весенним бельишком, но в пышный летний наряд еще не облачились.

В почтовом ящике оказалось два письма, оба адресованы Симмонсу. Ему не терпелось прочесть их, но с этим придется подождать. По правилам игры, в которую он играл, эти письма были не для него.

Сунув письма под плащ, Симмонс поспешил обратно в мастерскую. Оверленд повернул свой стул в сторону двери и нетерпеливо подался вперед. При звуке шагов возвращающегося Симмонса, он напряженно выпрямился.

– Для меня, Тед?

– Да. Два письма.

– Есть что-нибудь из агентств, которые я нанял?

– Оба. Одно из «Расследований Ангуса», а второе из «Конфиденциальных услуг Паркертона».

– Открывай скорее.

Симмонс открыл первое письмо.

– Это от Ангуса, – сказал он Оверленду. Письмо гласило:

«Трансмировые Стратолинии, Инк.

Дорогой мистер Симмонс!

Меня очень заинтересовало описание сконструированного Вами судна для космических путешествий. Не могли бы вы позвонить мне при первой возможности по поводу планов и подробностей?»

Письмо было подписано президентом компании.

Симмонс довольно ухмыльнулся. Это была уже третья рыбка, которая заглотила наживку. И только укрепляла выработанную им теорию, что несмотря на большой шум вокруг ракетостроительных исследований, Оверленд пока единственный изобретатель, который создал успешную модель.

Письма Симмонса исполнительным директорам различных стратолиний были всего лишь осторожно заброшенными пробными шарами, не открывающими никаких деталей. И, однако, вызвали немедленный интерес. Это показывало, что разные стратолинии из кожи вон лезли, чтобы первыми приобрести космическую ракету.

Ухмылка Симмонса сделалась широкой и волчьей. Столкнув компании друг с другом, он поднимет цену корабля до заоблачных высот и станет мультимиллионером.

Визгливый голос прозвучал недовольно.

– Ну, что говорится в письме, Тед?

Нахмурившись, Симмонс вернулся к реальности и начал гладко импровизировать:

– Агентство Ангуса докладывает, что их оперативник проследил Альфреда до Лос-Анджелеса. Он был зарегистрирован на неделю в третьеразрядном отеле под названием «Болдуин Армз». Дата регистрации с 15 по 22 августа 1956 года – больше года назад. Там след, похоже, обрывается.

– Тупик! – устало пробормотал Оверленд. – Опять тупик.

– Молодых людей, подходящих под описание Альфреда, бесчисленное множество, – заметил Симмонс. – И Альфред не всегда пользовался своим настоящим именем. Это делает задачу его нахождения почти невыполнимой.

Оверленд вздохнул, потом почти вдвое согнулся на стуле в приступе конвульсивного кашля. Через минуту он снова выпрямился и махнул рукой в усталом раздражении.

– Да знаю, знаю! – прохрипел он. – Но если Альфред жив, его можно найти. А что в отчете Паркертона?

Симмонс открыл второе письмо. Оно было от его знакомого пилота страторакеты. Письмо было неряшливо нацарапано от руки и изобиловало грамматическими ошибками. Но это для Симмонса было неважно. Для него имело значение то, что пилот ветеран и готов рисковать.

«Дорогой мистер Симмонс!

Я получил ваше письмо о новом корабле. Конечно, я приеду и обкатаю его в любое время, когда скажете. Сейчас я ничем не занят. Насчет меня не волнуйтесь. Я испытывал новые модели еще когда никто не знал, чего ждать. Я не боюсь никаких аппаратов, которые летают».

Симмонс не сомневался, что корабль полетит. Целых семь лет он помогал Оверленду строить его, и был уже достаточно хорошо знаком с принципами его работы и конструкцией, чтобы знать, что он может, а чего нет. Но прежде чем идти дальше в своих планах, он должен быть абсолютно уверен в работе корабля. Автор этого письма не профессиональный испытатель, но он сгодится. Система управления кораблем, в конце концов, не сильно отличается от стратосферной ракеты. Единственное отличие в том, что реактивные турбины корабля достаточно мощные, чтобы вывести его за пределы стратосферы – за пределы Земли.

Заметив растущее нетерпение Оверленда, Симмонс быстро изложил фальшивый доклад Паркертона.

– У агентства Паркертона, похоже, имеется чуть больше информации на Альфреда. Они проследили его до Туксона, штат Аризона, и оттуда до расположенного неподалеку Литтель-Рокет-Филд. 14 сентября 1956 года он нанялся на страторакету, совершающую рейсы в Австралию. В Сиднее дезертировал с корабля. Паркертон телеграфировал властям Сиднея с целью получить более полную информацию.

Очередной приступ кашля сотряс тщедушное тело Оверленда. Он остался в согнутом положении, опершись локтями о колени. Голос его был тонким и ломким.

– Опять тупик… просто с ума можно сойти. – Оверленд оперся ладонями о колени и выпрямился. – Тед, а ты не думаешь, что Ангус и Паркертон просто… водят меня за нос? Берут мои деньги и присылают фальшивые отчеты?

– Маловероятно, – проговорил Симмонс внезапно одеревеневшими и пересохшими губами. – Это уважаемые агентства с хорошей репутацией.

– Тогда почему они не могут дать мне что-нибудь более определенное? Почему не могут сказать, где сейчас Альфред, а не где он был?

– Мне кажется, они делают все от них зависящее.

– Но этого недостаточно. Они потратили впустую слишком много времени, так ничего и не найдя. Я не могу ждать до бесконечности. Мне недолго осталось жить. Еще полгода самое большое. – Оверленд прервался на новый приступ кашля. – Единственное, что держит меня в этой жизни – это Альфред. Я хочу, чтоб Альфред пилотировал корабль. И хочу полететь туда с ним, за пределы Земли. Знаю, что ускорение убьет меня, но если я смогу полететь на корабле с Альфредом за пультом управления, я умру счастливым.

Симмонс благоразумно промолчал.

– Прошло уже десять лет, – продолжал Оверленд. – Десять лет… Альфреда исключили из колледжа из-за каких-то неприятностей, в которые он попал. Думаю, это были азартные игры. Но он не был плохим мальчиком… может, немножко безрассудным, но не плохим, нет. Не знаю, почему он так и не вернулся домой. Возможно, думал, что я отрекусь от него или еще какую-нибудь подобную глупость. – Лицо Оверленда помрачнело и опечалилось. Он, казалось, погрузился в какие-то далекие пыльные воспоминания. В тишине слышался тихий шум дождя.

Оверленд вдруг резко выпрямился на стуле.

– Тед, я собираюсь попытаться еще один последний раз. С «Расследованиями Ангуса» можно расстаться. Агентство «Паркертона», кажется, продвинулось гораздо дальше, поэтому я продолжу сотрудничество с ними в этом деле. Я продиктую письмо к ним. Хочу, чтобы они отправили детектива в Сидней. Но вначале я хочу лично с ним поговорить. У меня есть парочка идей, которые могут помочь. Возьми свой блокнот, Тед. Я попрошу агентство прислать сюда одного из своих людей немедленно.

Симмонс одеревенело прошел к соседнему письменному столу, на котором стояла видавшая виды печатная машинка. Он выдвинул ящик, достал блокнот для записей и карандаш, и вернулся к Оверленду. Сел на соседний стул, двигаясь рывками, как деревянная фигурка на шарнирах. Он чувствовал себя загнанным в ловушку. Оверленд невольно вынуждал его форсировать события. Он никогда не писал в «Расследования Ангуса» или «Конфиденциальные услуги Паркертона», и теперь, прибудет детектив или нет, Оверленд все узнает.

Оверленд начал диктовать. Симмонс рисовал бессмысленные крючки в блокноте. Достаточно было просто царапающих звуков карандаша, двигающегося по бумаге, ибо Оверленд все равно не увидит. В результате несчастного случая со сварочным агрегатом несколько лет назад он полностью ослеп.

Мозг Симмонса лихорадочно работал. Если Оверленд обнаружит, что его давно и регулярно обманывают, планы Симмонса по завладению кораблем пойдут прахом. Симмонс пришел к неизбежному заключению, что Оверленд должен умереть. Это будет убийство, но это – единственное решение.

Боковым зрением Симмонс прощупывал тени под крышей мастерской, откуда свисал массивный подъемный блок. Он и раньше подумывал об убийстве и рассматривал блок в качестве средства. Он знал метод, посредством которого можно так умно приладить механизм, что от малейшего прикосновения блок рухнет со страшной силой на голову стоящего внизу. Это будет выглядеть просто как несчастный случай. Никто ничего не заподозрит. Слепые натыкаются на предметы…

Глаза Симмонса заблестели хитрым блеском, когда уверенность вернулась к нему. Скоро он поставит ловушку.

Швеб зажег новую сигарету от окурка последней. Он выпустил струю дыма в ветровое стекло машины, метнул быстрый взгляд на Нордена и откинулся на спинку сиденья. Потом медленно, ласково постучал своими толстыми пальцами по рулю. Он старался сохранять на своем сильно заросшем лице выражение сонного безразличия, но слишком часто глаза его устремлялись к лицу его товарища. Глаза линялого голубого цвета, жесткие и расчетливые. Глаза убийцы.

Норден полулежал на сиденье, положил ноги на приборную доску. Взгляд его не отрывался от дороги. Ни разу, пока Швеб курил, он не пошевелился. Эта его неподвижность предполагала тлеющий огонь, в любой момент готовый вспыхнуть ярким пламенем. Лицо его было словно высечено из камня, твердое, белое и холодное.

Серая пелена дождя походила на завесу из грязного целлофана. Дождь тихо стучал по крыше машины – бордового «несли». Машина стояла под деревьями фугах в тридцати от узкой грунтовой дороги, которая шла среди низких холмов. Почки на деревьях еще не распустились, но густые переплетенные ветки достаточно защищали от поисковых вертолетов.

Швеб докурил сигарету, опустил окно со своей стороны и выбросил окурок на землю. Вернул стекло на место, начал было снова поглаживать руль, но потом резко всем своим коротким коренастым телом повернулся к Нордену.

– Послушай, парень, что тебя гложет?

Норден заговорил без выражения, не поворачивая головы.

– Мне не нравится, что ты убил того охранника, Маггер.

– Но, черт подери, он же первый наскочил на меня!

– Он не использовал оружие, – возразил Норден, по-прежнему без выражения. – Ты мог бы просто огреть его по голове, когда он попытался схватить тебя, а не вспарывать ему кишки.

Швеб грузно пожал плечами.

– Какое значение имеет какой-то охранник? Это же разменная монета… У законников и без него на нас достаточно всего, чтобы хоть завтра отправить на электрический стул. Одни убийством больше, одним меньше, какая разница?

– Может, и никакой. – Голос Нордена прозвучал неожиданно устало. – Просто мне не нравится убийство ради убийства.

– Что-то до хрена всего тебе вдруг стало не нравится, – прорычал Швеб. – Ты не хотел приезжать в эту часть страны. Не хотел проворачивать то дельце в Уоррене, когда любому дураку было ясно, какая это легкая нажива. И ты не хотел бежать в этом направлении, даже при том, что легавые наблюдали за всеми главными дорогами. Что на тебя нашло, парень?

– Не твое дело, Маггер.

Толстые губы Швеба недовольно выпятились. Он зажег очередную сигарету и вперил немигающий взгляд в дождь. Его обида, однако, недолго длилась. Мысль о добыче из банка в кожаном мешке на сиденье, быстро вернула ему хорошее настроение.

– Проклятье, парень, кончай давай! Из-за чего нам унывать? Мы отхватили почти двести «косарей». Когда вернемся в город, заживем как короли!

– К черту все! – проворчал Норден. – Меня тошнит от города. Тошнит от этой жизни – грабить заправки и продуктовые магазины и прятаться. Вечно прятаться. Осточертело все.

Швеб задумчиво затянулся сигаретой. Парень становится мягкотелым, размышлял он. Это плохо. Трудно сказать, что он выкинет, когда окончательно размякнет.

Швеб решил, что с парнем надо что-то делать. Он взглянул на мрачный профиль Нордена, затем на мешок, лежащий между ними. Его бледные глаза сузились с внезапным коварством. Если с парнем что-то случится – словит парочку пуль, к примеру – не придется ни с кем делиться. Швеб представил себя в городе со всеми деньгами. Картинка получилась – загляденье. И самое удачное из всего, это что никто не станет задавать Швебу вопросов о том, что случилось с парнем. В этой части света никто не задает таких вопросов.

Какой-то тонкий жужжащий звук ворвался в мысли Швеба. Он резко наклонился к ветровому стеклу машины, сознавая, что Норден тоже зашевелился. Вместе они уставились в серое небо.

Низко летящий вертолет опускался и кружил под дождем. Синий – полицейский. Он приближался, ныряя и подпрыгивая, как плывущая по воде пробка. Тихое жужжание быстро становилось низким гулом.

Швеб наблюдал за вертолетом, затаив дыхание. Если копы заметят машину… Но вертолет не опустился достаточно низко, чтобы его пассажиры заметили автомобиль сквозь деревья, чьи густые ветви закрывали его сверху. К тому же помогала серая пелена дождя. Не долетев до них, вертолет развернулся, стал удаляться и вскоре исчез из виду.

Швеб облегченно выдохнул, но напряжение внутри не отпустило. Копы знают, что они где-то поблизости. Они вернутся.

Швеб беспокойно взглянул на Нордена.

– Может, нам лучше двигать дальше, парень.

– Не раньше темноты, – отозвался Норден. – Копы какое-то время не станут искать в этой стороне.

Дождь постепенно стихал и, наконец, прекратился. Серое небо потемнело. Поднялся ветер и стал стучать и царапать ветками по крыше машины, словно костлявые пальцы какого-то существа, требующего впустить его. Одна за другой стали появляться звезды, когда небо медленно прояснилось.

Норден сказал:

– Ну, ладно, думаю, теперь пора. Заведи машину и поезжай в сторону автострады.

– А чем тебя не устраивает эта дорога? – спросил Швеб.

– По ней медленно, и она уведет нас в сторону.

– Ну и что, парень? Зато так безопаснее. Копы расставили посты по всем шоссе в округе.

Норден немного помолчал.

– Значит, воспользуемся этой дорогой. Но никаких остановок, Маггер. Понятно? Едем прямо.

Швеб ничего не сказал. Он завел машину и вывел ее на дорогу. Фары он не включил. Сгорбившись над рулем, прищурившись, он направился к линии окутанных тьмой холмов.

Ехать было трудно. Дорогу сильно развезло, и глубокие колеи были залиты водой. В темноте машина кренилась и раскачивалась, словно слепой или пьяный.

Вскоре дорога пошла вверх. На склонах вода стекла, и ветер сделал землю относительно сухой. Езда стала легче. Раздраженный тем, что приходится продвигаться так медленно, Швеб с готовностью воспользовался возможностью, которую давал ровный участок, дал газу и рванул вперед.

Норден резко выпрямился.

– Полегче! – возмутился он.

Швеб хрюкнул, но скорости не снизил. Машина понеслась вниз по склону в густую тьму. Только тогда Швеб нажал на тормоза, но было уже поздно. Внизу вода скопилась в огромные грязные лужи, скользкие как масло. Автомобиль плюхнулся в одну из них и, продолжая по инерции двигаться быстро, пошел юзом по большому полукругу. Одно из задних колес напоролось на острый камень. Послышался громкий хлопок, когда покрышка лопнула. Колеса еще продолжали вертеться, но машина больше не двигалась.

Норден сделал глубокий вдох.

– Видно, судьба, – пробормотал он.

Изрыгая проклятья, Швеб давил на газ и остервенело крутил руль. Грязь вскипала под колесами, но машина не двигалась с места. Через некоторое время Швеб сдался и заглушил мотор.

– Похоже, придется идти пешком, – вызывающе прорычал он.

Норден ничего не ответил. Он с минуту посидел, не шевелясь, затем медленно выбрался из машины. Схватив ранец с деньгами, Швеб последовал его примеру.

Они стояли у въезда в широкую долину. Ночь укутывала ее тяжелым покрывалом.

– Там, внизу, фермерский дом, – сказал Норден. – У них будет машина. Но заруби себе на носу, Маггер, мы не станем ее красть.

– Не станем красть? – нахмурился Швеб. – Но, парень, как же мы…

– Мы возьмем машину – и оставим за нее деньги.

Швеб проглотил протестующий возглас. Да, парень точно размяк, подумал он. И решил, что чем скорее с Норденом произойдет «несчастный случай», чем будет надежнее. Он крепче ухватился за лямку ранца и облизал губы.

– Пошли, – сказал Норден.

Фермерские постройки утопали в густой непроглядной тьме. Огни не горели. Коттедж и амбар маячили во мраке как спящие чудовища. В тишине слышалось стрекотание сверчков, перемежающееся лягушачьим кваканьем.

– Гаража нет. Значит, машина должна быть в амбаре.

Швеб бросил взгляд на коттедж.

– Жрать охота, – пробормотал он.

– Забудь, – посоветовал Норден. – Мы не тронем этих людей. Пошли, – снова приказал он и быстро зашагал к амбару.

Раздвижные двери не были закрыты. Они были чуть приоткрыты посредине, вполне достаточно, чтобы протиснуться внутрь.

Внутри амбара было темно, хоть глаз выколи. Швеб вытащил зажигалку и высек огонь. И резко втянул воздух.

– Разрази меня гром, парень, смотри! – хрипло прошептал он. – Да это ж стратокорабль, ей-богу!

Нордин сощурился в тусклом свете.

– Это не стратокорабль. Я летал на них в контрабандные рейсы и знаю. Посмотри на эти реактивные турбины. Они слишком большие, и их слишком много. Это космическая ракета.

– Но что она здесь делает? – удивился Швеб.

Норден пожал плечами, как будто этот вопрос вызвал у него раздражение. Он повернулся к дверям и закрыл их. Затем прошагал туда, где между двумя столами висела лампочка. Обернув ее носовым платком, включил. Нахмурившись, огляделся вокруг.

– Ни машины, ничего, – тихо заметил Швеб.

– Возможно, они продали машину, – пробормотал Норден, – и ездят в город и обратно на воздушном такси. – Его ищущий взгляд упал на один из двух столов. На нем стояла печатная машинка и рядом – пачка бумаг. Норден взял их.

– Инструкция управления кораблем…

Швеб спросил:

– Думаешь, ты мог бы на нем полететь, парень?

– Возможно… если управление не слишком отличается от страторакеты. Но я не вижу, какая польза будет от этой добычи из банка на Луне. – Глаза Нордена засветились каким-то внутренним светом. Он посмотрел на корабль, затем на пачку инструкций у него в руке, и улыбка разгладила усталые морщины у него на лице.

– Нам надо добыть машину, – проворчал Швеб, потом щелкнул пальцами. – Слушай, а может у них есть машина, но просто она стоит где-то снаружи. Пойду посмотрю.

Норден, казалось, не слышал. Он уже сел за стол и читал инструкции. Они как будто заворожили его.

Когда Норден добрался до последнего листка, тишину нарушил приглушенный звук выстрела. Он резко вскинул глаза от страницы, и осознание окружающей реальности внезапно вернулось к нему. Он положил бумаги на стол и медленно поднялся. Сунул руку под полу куртки, доставая из кобуры автоматический пистолет, и стал наблюдать за дверями вновь ставшим усталым взглядом.

Послышался звук приближающихся шагов. В двери протиснулся Швеб с довольной ухмылкой на толстых губах. Он помахал большим узлом из зеленой в клетку скатерти.

– Гляди, парень, жратва!

Норден даже не взглянул на сверток. Он тихо спросил:

– Что означал тот выстрел, Маггер?

Ухмылка Швеба сникла. Его линялые голубые глаза забегали по сторонам.

– А, просто какой-то старикан. Я зацепил и перевернул стул, и он прибежал на шум.

– Поэтому ты убил его.

– Ну, так там было либо он, либо я.

– У него было оружие?

– Ага, дробовик, – быстро ответил Швеб. – Влепил бы в меня из двух стволов, если б я не выстрелил первым.

– Ты лжешь, Маггер. У него не было ружья. И я же приказал тебе держаться подальше от дома.

– Но, черт, парень, мы же с утра ничего не ели. Посмотри на эту жратву. – Швеб вытянул руку с узлом и с заискивающей ухмылкой шагнул к столу.

– Назад! – Голос Нордена рассек воздух как хлыст. Напрягшиеся на скулах мышцы побелели.

– Я же говорил тебе не подходить к дому. Говорил, что мне надоели твои убийства. Тот старик, которого ты пристрелил, возможно, был моим отцом.

– Черт, парень, я же не знал! Почему ты не сказал, что поэтому и не…

– Теперь ты знаешь, Маггер. И теперь мы квиты. Давай, доставай свою пушку. – Едва услышав предупреждение в глоссе Нордена, Швеб стал отходить назад, освобождая себе место для маневра. Теперь он счел, что места достаточно. Он слегка согнул ноги в коленях, весь напрягся, готовый действовать. Его уверенность происходила из знания о своем превосходстве. Он был уверен, что реакция у него быстрее, чем у Нордена.

Швеб тихо рассмеялся.

– Ты облегчаешь мне задачу, парень. Я собирался разделаться с тобой в свое время, чтоб не делиться добычей, но раз ты желаешь сейчас, что ж, будь по-твоему.

Рука Швеба метнулась под куртку с быстротой молнии, при этом локоть его задел трос, свисающий откуда-то сверху. Послышался свистящий звук, потом глухой тошнотворный стук. Швеб рухнул на землю как забитый молотком гвоздь. Он лежал неподвижно. От его головы мало что осталось.

Норден с пистолетом в руке слегка покачивался, ошеломленно глядя на бездыханное тело. Было что-то нереальное, словно какой-то кошмарный сон, в мгновенной смерти Швеба.

Мало-помалу потрясение покидало Нордена. Он спрятал оружие в кобуру и постоял неподвижно, наклонив голову в сторону коттеджа. Ночь была очень тихой… какое-то время. А потом послышалось тонкое жужжание приближающегося вертолета.

Норден оцепенел, но по-прежнему не двигался. Что-то в этом звуке озадачило его. Он продолжал прислушиваться. Через несколько секунд он понял, что не так. Вертолет был не один, это, по сути, была целая группа. И в их приближении слышалась некая решительность, словно они точно знали, куда летят и что найдут, когда окажутся там.

Норден подумал о старике в коттедже, убитом Швебом. Возможно, он перед смертью успел позвонить в полицию. Норден подумал было пойти в коттедж, но неохотно оставил эту мысль. Времени мало.

Он принялся действовать. Вхватил пачку инструкций со стола, скрутил их в трубочку и сунул во внутренний карман куртки. Поднял с пола украденный Швебом узел с едой, затем быстро зашагал к кораблю. Входной люк был открыт. Норедн запрыгнул внутрь и наглухо задраил люк, повернув колесо герметизации. Второй люк располагался на несколько футов выше первого, и расстояние между ними образовывало переходный шлюз. Норден запечатал и второй люк и двинулся к аппаратной. Там горели лампочки. Он решил, что это закрытие люков автоматически включило их.

Усевшись в кресло пилота, он вытащил листки с инструкцией. Прочитал первые несколько страниц во второй раз, затем изучил приборную панель перед ним. Спустя несколько минут он уже знал, что и как делать. Он нажал ряд кнопок, передвинул рычаг на одно деление в его градуированном слоте, и щелкнул выключателем. Корабль завибрировал и загудел приглушенным гулом.

Норден понимал, что пламя из турбин подожжет амбар, но огонь сослужит хорошую службу тем, что удержит полицию на безопасном расстоянии, когда корабль будет взлетать.

Реактивные турбины прогрелись. Все было готово. Норден вновь взялся за рычаг и передвинул его на четыре деления вниз.

Корабль должен был взлететь легко, постепенно набирая скорость. Но в топливной системе был какой-то дефект – один из тех мелких дефектов, которые непременно бывают в каком-нибудь важном месте – и из-за слишком мощного выброса топлива ракета выстрелила в небо в невероятной скоростью. Сознание Нордена померкло, когда гигантская рука давления схватила его и немилосердно сжала.

Очнулся он в полнейшей тишине. Голова пульсировала болью, и каждый мускул в теле невыносимо болел. Медленно, взмокнув от усилий, он заставил себя выпрямиться в кресле. Взглянув в передний иллюминатор, он увидел, что корабль в космосе.

Норден подвигал рычаг вверх и вниз, но безрезультатно. Также не откликались никакие выключатели и кнопки. Пришлось посмотреть в лицо факту, что корабль удаляется от Земли, совершенно неуправляемый. Назад дороги нет. Он купил себе билет в никуда, причем, в один конец.

Он думал, что испугается, почувствует отчаяние, но обнаружил, что ему все равно. Это лучше, чем тюрьма. Усмехнувшись, он потянулся к свертку с едой.

Звук неровных шагов заставил руку Нордена с куском сыра замереть на полпути ко рту. Он резко развернулся в кресле, сунул руку под куртку.

Дверь в аппаратную открылась. Нетвердо держась на ногах вошел старик, чьи незрячие глаза были обезображены ужасным шрамом. Морщинистое лицо выглядело очень бледным и нездоровым. Кровь из носа и рта пятнами засохла на лице и одежде.

– Кто… что это? Альфред… это ты? – Его голос был тонким и хриплым. Он снова покачнулся и, на этот раз, не удержавшись, свалился на пол.

Норден быстро подбежал к старику и приподнял его седую голову. Через некоторое время запекшиеся от крови губы зашевелились.

– Альфред?

– Да, – сказал Норден. – Да.

– Сынок! Ты… вернулся?

– Конечно… папа. Я вернулся.

– Но кто рассказал тебе, где…

– Они рассказали мне. Они рассказали мне все.

Белая голова слабо, понимающе кивнула. Покой отразился на этом изможденном морщинистом лице.

– Про… прости, что меня не было дома, когда ты пришел, сынок. Я подумал, что буду спать лучше… на корабле.

– Конечно, папа.

– Мы в космосе?

– Да, папа. Жаль, что ты не видишь, какая это красота. Кругом звезды.

Старик хотел еще что-то сказать, но приступ кашля оборвал слова. Кровавая пена выступила на губах, и с последним удовлетворенным вздохом и улыбкой на губах он затих навсегда.

Норден медленно поднялся. Он задумчиво смотрел на Оверленда.

– Должно быть, тот самый малый, что построил этот корабль, – пробормотал он. – Наверное, мать с отцом продали ему ферму…

Как обычно, Пит Тейтум спорил. Мрачно, упрямо и со всей энергией, какую мог собрать под палящим пустынным солнцем.

То, что он спорил с самим собой, ничуть не ослабляло ожесточенности спора.

– Да будь ты проклят! Я говорил тебе, что в той долине в холмах ничего нет, но тебе нужно было там покопаться, а теперь нам придется торопиться: может не хватить воды до Ред Галча!

На морщинистом лице Пита Тейтума, видном из-под клочковатой бороды, обвинительное выражение сменилось на вызывающее.

– Стоило посмотреть, – проворчал он от имени своего альтер эго. – В той долине могло быть золото. И ты должен быть доволен: нам хватит воды до Ред Галча, даже если придется немного поторопиться.

Тейтум покачал своей растрепанной головой; выглядел он яростно упрямым. Он не собирается сдаваться – даже самому себе. Он сжал щель своего почти безгубого рта, выплюнул на кактус струю табачной слюны и снова бросился в словесную схватку.

Рядом с ним с меланхолической терпеливостью, свойственной его породе, брел Юпитер, вьючный осел Тейтума. Изредка длинные уши Юпитера дергались, показывая его легкий интерес к спору. Скорее всего, это был просто привычный жест, потому что Юпитер давно привык к бесконечным спорам во время разведочных выходов Тейтума в пустыню.

Была вторая половина дня. Солнце, чуть утратившее свою яростную напряженность, опускалось на выжженном небе к своей постели в далеких горах. Во всех направлениях сухим, горячим, желто-белым морем песка, усеянного выступами выбеленного камня и многочисленными разновидностями кактусов, расстилалась холмистая пустыня. Более высокие кактусы, со своими усеянными шипами поднятыми ветвями, поразительно походили на гротескные зеленые пугала. На всем лежала густая, пропеченная тишина, словно вся эта картина заключена в футляр из прозрачного стекла.

Тейтум неутомимо брел по песку. На каждом шагу поношенных кожаных башмаков он издавал слова. Слушатель при перемене сторон этого необычного спора мог бы заметить перемены и в его хриплом, в нос голосе.

Тема спора была исчерпана, причем спорщики не пришли к соглашению. Оставив эту тему, они тут же перешли к другой.

– Все равно тебе конец, ты сам это знаешь! Ты уже много лет не находил золота, и в банке у тебя ничего нет. Тебе придется найти работу на шахте в Ред Галче, если хочешь продолжать есть.

– Неправда! Я знаю нужных людей, ясно тебе? Мне дадут аванс на еще одну экспедицию. И на этот раз я что-нибудь найду. Вот увидишь!

– Послушай, Пит Тейтум…

Спор продолжался.

Тейтум добрался до груды больших камней. Он на мгновение остановился в их тени и посмотрел на солнце. Это идеальное место для лагеря. Но до ночи еще есть немного времени. Разумно пройти как можно дальше. Если он не поторопится, запаса еды и воды может не хватить до Ред Галча.

При мысли о воде Тейтум облизал пересохшие губы. Он отвязал от шеи Юпитера канистру и немного выпил. О Юпитере он не забыл. Маленький выносливый осел хорошо держался на той влаге, которую находил в жестких резиновых листьях кактусов, но время от времени немного воды ему не помешает. Достав из холщового мешка небольшую миску, Тейтум налил в нее немного драгоценной жидкости. Юпитер с благодарным фырканьем жадно выпил воду.

Затем, затянув свисающий пояс и хлопнув Юпитера по волосатому крупу, Тейтум пошел дальше. Камни остались далеко позади, когда тишину пустыни нарушил звук выстрела.

Тейтум резко остановился и посмотрел в направлении выстрела. И увидел меньше чем в четверти мили от себя на песчаном холме двух всадников. У него на глазах они направились к нему.

Выстрел не повторился. Очевидно, он должен был только привлечь его внимание.

Через несколько минут Тейтум понял, что с лошадьми что-то не в порядке. Двигаясь по песку, они спотыкались и пьяно покачивались. Загнаны, решил Тейтум. И полумертвы от жажды. Он с неожиданным опасением подумал о своем запасе воды – его хватит только для его скромных потребностей.

Одна из лошадей неожиданно упала, сбросив всадника на песок. И не вставала, а лежала неподвижно. Оставшийся всадник не остановился и ничем не помог. Даже не взглянув на своего упавшего спутника, он продолжал двигаться к Тейтуму. Упавший встал и с бранью побежал за ним.

– Мне это не нравится, – сказал самому себе Тейтум. – Нет, нисколько не нравится. Похоже, с этими господами не стоит делиться водой – особенно когда ее мало.

Он пожал плечами, когда его постоянный оппонент – его вторая половина – выразил другое мнение.

– Да они просто голову потеряли от жажды, вот и все. И винить их нельзя. Пит Тейтум, не пытайся забыть, что в пустыне всегда нужно делить водой с теми, у кого ее нет.

Через несколько минут всадник доехал до Тейтума и спрыгнул на песок еще до того, как его совершенно измученная лошадь остановилась.

– Воды! – выдохнул он. – Мне нужна вода!

Тейтум внимательно осмотрел этого человека. Среднего роста, худой, но видно, что обладает немалой силой. Лицо узкое, и глаза слишком близко посажены по сторонам длинного острого носа. Одежда, потрепанная и пыльная, не похожа на ту, что носят люди, живущие вблизи пустыни и зарабатывающие этим на жизнь. Два шестизарядных револьвера подвешены на ремне так, что видно: ими привыкли пользоваться не только часто, но и быстро.

Тейтум обдумал увиденное – и почувствовал горечь во рту. Он медленно сказал:

– У меня не хватит воды на нас троих, незнакомец, так что пей умеренно.

Тот слегка кивнул, прикрыв шиферно-серые глаза. Обратной стороной ладони потер растрескавшиеся губы.

– Я слышал тебя, старик. Давай воду.

Полный дурными предчувствиями, Тейтум отвязал канистру, достал пробку и повернулся, чтобы протянуть незнакомцу. Ему не дали времени завершить это движение, потому что канистру неожиданно выхватили у него из руки. В следующее мгновение незнакомец зажал горлышко меж губами и жадно глотал содержимое.

Тейтум ревниво наблюдал, считая глотки. Он все больше тревожился, видя, что тот не собирается останавливаться. Не в силах сдерживаться, он протянул руку и схватил канистру.

Последовало мгновенное движение. Ошеломленно мигая, Тейтум обнаружил, что смотрит в ствол шестизарядного револьвера незнакомца. Тот слегка пригнулся, его шиферно-серые глаза были широко раскрыты, жесткие и холодные, как сталь.

Тейтум нервно глотнул.

– Прости, незнакомец, я не хотел, но я ведь сказал: это вся моя вода. Ее нужно беречь.

Жесткое смертоносное выражение исчезло из взгляда. Незнакомец кивнул и убрал револьвер.

– Ты прав, старик, но я не люблю, когда со мной так обращаются. Все будет в порядке, если ты об этом не забудешь.

Человек с узким лицом и острым носом повернулся к своему приближающемуся спутнику. Тот пошел медленней и, подходя, заметно пошатывался.

– Будь ты проклят, Слейд! – сказал он, тяжело дыша. – Почему ты мне там не помог?

Человек с острым носом поднял и опустил худые плечи.

– Сам подумай, Балл. Моя лошадь двоих не вынесла бы.

Балл ненамного выше Слейда, но его тяжелое, с крупными костями тело в сравнении кажется огромным. Лицо, мясистее и тупое, обгорело на солнце; глаза маленькие, голубые и глубоко посаженные. Нижняя часть лица заросла щетиной цвета соломы. Как и у Слейда, у него на поясе два шестизарядных револьвера, но неторопливые тяжелые движения свидетельствуют, что у него нет такой скорости. Нужно было только бросить взгляд на толстое тупое лицо Балла, чтобы понять, что главарь здесь Слейд.

Балл посмотрел на Тейтума, проведя языком по сухим губам.

– Ты что, манер не знаешь? Стряхни свинец со штанов и давай сюда воду!

Дрожащими пальцами Тейтум снова открыл канистру, поморщившись, когда ее опять вырвали у него из рук. Балл подносил ее к губам, когда заговорил Слейд:

– Полегче с водой, Балл. Это все, что есть у старика. Нам должно ее хватить, пока не доберемся до места, где воды больше.

Балл мрачно кивнул и принялся пить, но понадобился еще один приказ Слейда, чтобы он остановился. Балл протянул канистру Тейтуму, но Слейд перехватил ее.

– Теперь она будет у меня.

Тейтум собирался негодующе возразить, но, взглянув на жесткое, решительное лицо Слейда, передумал. По жесту Слейда он протянул пробку.

Слейд повернулся к Баллу и отрывисто заговорил:

– Придется пристрелить лошадей. Воды для них нет, да они и так загнаны. Вернись и позаботься о своей, Балл. И принеси ружье и одеяло. Они тебе понадобятся.

– Приказы! – проворчал Балл. – Всегда приказы.

Но повернулся и пошел к упавшей лошади.

Слейд подошел к своей стоявшей поблизости лошади. Он начал снимать с нее две набитых седельных сумки, ружье, одеяло и наконец седло. Потом отвел лошадь на небольшое расстояние. Отойдя на несколько шагов, достал револьвер. Два быстрых выстрела нарушили тишину. Лошадь тяжело упала на песок.

Слейд пошел к Тейтуму, вставляя новые патроны. Его узкое лицо было невыразительно. Он спросил:

– Куда направляешься, старик?

– В Ред Галч, – неохотно ответил Тейтум.

– Это город?

Тейтум кивнул.

– Шахтерский город.

– Между этим местом и Ред Галчем вода есть?

– Может быть.

– Как это?

Тейтум повернулся и выпустил струю табачной слюны, чтобы скрыть появившееся хитрое выражение.

– Может быть – если встретим кого-нибудь, кто согласится поделиться.

– Далеко ли Ред Галч?

Теперь Тейтум контролировал свою хитрость. Он неопределенно показал на юг.

– Далеко, незнакомец. Три дня пешего хода.

Слейд достал кисет и бумагу и начал сворачивать сигарету. Он медленно сказал:

– Я хочу знать, куда иду и как туда дойти. Не объяснишь ли, как добраться до Ред Галча?

Тейтум откинул назад шляпу с плоскими полями, почесал седые волосы и ответил:

– Ерунда, незнакомец! В пустыне ты знаешь, куда идешь, или не знаешь. Надо знать местность. Просто идите за мной и доберетесь.

Слейд больше ничего не сказал. Он сел на седло, которое снял со своей лошади, и закурил. Выглядел он задумчиво.

Тейтум взглянул на небо. Высоко летели два стервятника. Он знал, что они ждут. Ждут, пока уйдут люди. Тогда они спустятся и наедятся лошадиным мясом.

Тейтум серьезно смотрел на стервятников. Он понимал, что, возможно, сам скоро станет их пищей. Шансы на то, что они доберутся с таким запасом воды до Ред Галча втроем, ничтожны. Тейтум сознательно не стал рассказывать, как дойти до города. Слейд и Балл – серьезные люди. Он не может рисковать. Если они будут знать, как дойти до Ред Галча, убьют его, чтобы им досталось больше воды.

Тейтум вздрогнул, услышав выстрел. Должно быть, Балл прикончил свою лошадь. Через несколько минут Балл появился, он шел по песку и тащил ружье и одеяло.

Слейд посмотрел на Юпитера, потом на Тейтума.

– Долго ли продержится твой осел?

– Он продержится, – с неожиданной тревогой ответил Тейтум. – Джуп вынослив.

– Тогда избавься от своих вещей, чтобы мы с Баллом могли нагрузить на него свои, – сказал Слейд.

Тейтум неохотно снял свое снаряжение старателя. То, что осталось, необходимо, его оставлять нельзя. Слейд и Балл нагрузили на Юпитера свои вещи – за исключением седельных сумок Слейда, и после того как Тейтум снова все перевязал, пошли дальше.

В углублении, частично закрытом с одной стороны вертикальной плитой базальта, Слейд наконец приказал остановиться. Солнце садилось.

– Подходящее место для лагеря, – кратко объяснил Слейд. – Скоро стемнеет.

По приказу Слейда Балл неохотно помог Тейтуму собрать хворост для костра. Слейд сидел рядом со своими сумками и наблюдал. Тейтум понял, что Слейд не расстается с сумками и очень тщательно их стережет. И подумал, что такого может в них быть, чтобы требовать такой охраны.

Когда дров собрали достаточно, Тейтум принялся готовить ужин из лепешек с беконом. Он использовал свои припасы. У Слейда и Балла они как будто кончились, если они вообще брали с собой что-нибудь в пустыню. Тейтум уже понял, что они ничего о пустыне не знают. Оставалось загадкой, что заставило их в нее уйти.

Занимаясь привычной подготовкой еды, Тейтум даже ненадолго забыл, что он не один. Жаря бекон и смешивая его с лепешками, он начал привычный спор с собой.

Слейд и Балл удивленно несколько секунд наблюдали за ним. Потом многозначительно переглянулись.

– Тронулся в пустыне, – выдохнул Слейд.

Вскоре Тейтум настолько пришел в себя, что поднял вопрос о кофе. Слейд запретил на том основании, что на него уйдет слишком много воды.

Они начали есть прямо со сковородки. Слейд и Балл ели жадно, и всякий раз как Тейтум тянулся за лепешкой или куском бекона, он натыкался на руки Слейда и Балла. Еда исчезла раньше, чем он успел хоть немного притупить свой аппетит.

Слейд открыл канистру и сделал несколько глотков. Потом протянул ее Баллу, который, несмотря на предупреждающий взгляд Слейда, выпил гораздо больше него. Балл вернул канистру Слейду. Тот закрыл ее и спрятал у себя за спиной.

Тейтум посмотрел на него.

– А мне… не дашь?

Слейд полузакрытыми глазами взглянул на него.

– Получишь воду утром, старик. Сам понимаешь, ее надо беречь.

– Но… это моя вода, черт побери! – гневно воскликнул Тейтум.

– Ты ведь не возражаешь, чтобы я о тебе позаботился?

Слейд положил руку на рукоять револьвера.

Тейтум передумал.

– Конечно.

Он замолчал, глядя в огонь. Опускалась глубокая и тихая пустынная ночь.

Слейд и Балл расстелили одеяла и легли у основания плиты. Немного погодя Тейтум под внимательным взглядом Слейда последовал их примеру. Он лег у стены на некотором расстоянии от них, опустил на глаза свою бесформенную шляпу и по всей видимости уснул. Через несколько минут он даже захрапел. Но никогда в жизни он не слушал так внимательно.

Очевидно, убедившись, что Тейтум спит, Слейд и Балл негромко заговорили.

– По словам старика, ближайший город Ред Галч, – сказал Слейд. – Это шахтерский город. На пути к нему никакой воды, кроме той, что у нас есть.

– Как далеко до него? – спросил Балл.

– Около трех дней. Старик точно не знает, как далеко или где это, но знает дорогу.

Балл выругался.

– Это значит, что нам придется делиться с ним водой, пока…

– Пока не подойдем так близко, что сможем найти сами, – закончил Слейд. – Нельзя рисковать: он может заговорить.

– Думаешь, мы сможем добраться до Ред Галча? – после недолгого молчания спросил Балл.

– Если будем беречь воду. Будем сильно хотеть пить, когда доберемся, но будем живы.

– Мне это не нравится, – проворчал Балл. – Надо было оставаться на севере и не пытаться пересечь пустыню.

– А что еще нам оставалось? – спросил Слейд. – Полиция подобралась слишком близко. Это была единственная возможность уйти от нее.

– Может быть… но я все равно жалею, что согласился с тобой грабить банк. Само ограбление не так уж плохо, но убивать шерифа и двух его помощников – это уж слишком.

– Либо я, либо они, – спокойно возразил Слейд. – О чем плачешься, Балл? Когда пересечем границу с Мексикой, на деньги банка заживем, как короли. – Слейд похлопал по лежащим рядом седельным сумкам. – Двадцать пять тысяч долларов, Балл, подумай об этом!

Со страшным усилием Тейтум заставил себя продолжать храпеть. Грабители банков! Двадцать пять тысяч добычи! Это сознание огнем горело у него в голове.

Он лежал неподвижно, притворяясь спящим. Слейд и Балл поговорили еще немного. Потом зашуршали одеяла: эти двое устраивались для сна. Наступила тишина.

Спутанные мысли Тейтума кристаллизовались в план. Слейд и Балл устали. Сейчас только землетрясение способно их разбудить. Если Тейтум сможет незаметно забрать канистру, он доберется до Ред Галча и расскажет шерифу об этих двоих. За возврат денег банку полагается награда, и это поможет ему начать новые поиски. А что касается Слейда и Балла, они слишком устанут, чтобы сопротивляться шерифу и его людям.

Обдумывая план, Тейтум ждал. Костер догорел до нескольких тлеющих углей. Над пустыней дул холодный ветер. Слейд и Балл лежали неподвижно, спокойно и регулярно дышали.

Наконец, убедившись, что два преступника спят достаточно крепко для успеха его плана, Тейтум отбросил одеяло и пополз к Слейду. Он обнаружил, что Слейд едва не прижимается к базальтовой плите, а по другую сторону от него лежит Балл. Очень неудобное расположение для намерений Тейтума. Чтобы добраться до канистры, лежащей между Слейдом и плитой, ему придется перебираться через обоих. Между ними слишком мало места, чтобы он мог подойти к одному Слейду.

Упираясь одной ногой в камень, торчащий из песка, другой переступив через Балла, Тейтум дотянулся до канистры с водой за Слейдом. С бесконечной осторожностью он начал вытаскивать ее из промежутка между Слейдом и плитой.

Камень под его тяжестью откатился в сторону. Ботинок Тейтума скользнул по песку.

И Тейтум упал на Слейда и Балла.

Оба проснулись с удивленными восклицаниями. Тейтум принялся лихорадочно высвобождаться, а преступники, придя в себя, зажали его между собой.

– Ты? – прохрипел Слейд.

Он выпустил Тейтума и встал. Сделал жест Баллу, и Тайтума грубо поставили на ноги.

Слейд мрачно разглядывал Тейтума.

– Ладно, старик, с чем дело?

– Я… я просто хотел глотнуть воды, – запинаясь, ответил Тейтум. – Проснулся от страшной жажды.

– Это все, что тебе было нужно? – спросил Слейд. – Ты ведь не собирался забрать воду и бросить нас с Баллом?

– Конечно, нет! – ответил Тейтум. – Я бы такого не сделал. Только хотел попить, как и сказал.

– Даже если это правда, старик, я больше не стану рисковать.

Не меняя выражения узкого лица, Слейд неожиданно взмахнул кулаком. Удар пришелся Тейтуму в челюсть, и он потерял сознание, словно провалился в открывшийся под ним люк.

Слейд снял лишние веревки с Юпитера и надежно связал Тейтуму руки и ноги. Потом они с Баллом снова легли и завернулись в одеяла.

– Старик, должно быть, все это время не спал, – сказал через несколько секунд Слейд. – Ждал, пока мы не уснем, чтобы проделать этот трюк.

Балл мрачно ответил:

– Он мог слышать, о чем мы говорили, Слейд. Он знает о деньгах… и об убийствах.

Слейд кивнул.

– Мы припомним это, когда придет время. А сейчас давай еще поспим.

Слейд проснулся незадолго до рассвета. Он разбудил Балла и потом обратил внимание на Тейтума. Он развязывал ему руки, когда старик старатель застонал и открыл глаза.

– Вставай! – приказал Слейд. – Пора готовить завтрак. Мы должны выступить до того, как станет жарко.

Тейтум медленно встал, тело его от отчаяния налилось свинцом. Не вышло. Он понимал это.

Тейтум принялся уныло готовить завтрак. Поев, Слейд и Балл напились из канистры. Тейтума они старательно игнорировали. Он горько посмотрел на Слейда.

– Мне воды не будет?

– Нет, после того, что ты выкинул ночью! – выпалил Слейд. – Заткни пасть и пошевеливайся!

Закрепили груз на Юпитере и вышли, Тейтум и осел шли впереди, Слейд и Балл за ними. Солнце начало подниматься по лестнице в небо, одну за другой стирая ночные тени с поверхности пустыни. Медленно, но неуклонно становилось все жарче.

Тейтум шел по песку, и в его сознании боролись противоречивые мысли. Прежде всего он подумал, что нужно бесконечно кружить по пустыне, пока не кончится вода и Слейд и Балл умрут от жажды. Но это означало бы принести в жертву и себя самого. Тейтум не хотел умирать раньше, чем это совершенно необходимо.

Но он не мог отделаться от мысли, что Слейд и Балл убьют его или оставят умирать от жажды, как только смогут достичь Ред Галча самостоятельно. Он должен найти способ перехитрить их.

Ноги неуклонно несли Тейтума к городу, к его смерти, а он продолжал думать. Мили медленно уходили назад, а он не мог найти решение. Казалось, его может спасти только чудо.

Солнце достигло зенита и жгло безжалостно. Продвижение группы замедлилось, теперь люди почти ползли, и наконец Слейд приказал остановиться. Они с Баллом снова напились из канистры.

Тейтум печально наблюдал за ними. Он уже испытывал мучения жажды.

Слейд задумчиво посмотрел на Тейтума и встряхнул канистру. Бульканье показало, что она наполовину опустела.

– Ты ведь не собираешься давать ему пить? – спросил Балл. – Нам самим не хватает.

– Старик должен получить немного воды, иначе он не дойдет до города, – заметил Слейд. – Нельзя позволить ему провести нас. – Он снова посмотрел на Тейтума. – Мы ведь идем в верном направлении? Ты не стараешься запутать нас с Баллом?

Тейтум усиленно покачал головой.

– Я не собираюсь себе самому перерезать горло, незнакомец.

– Продолжай идти в верном направлении, и получишь воду, – пообещал Слейд. – Попытаешь нас обмануть, и умрешь первым, понятно? – Тейтум кивнул, и Слейд протянул ему канистру. – Пей – но полегче.

Вода для Тейтума была как эликсир жизни. Он почувствовал, как к нему возвращаются силы. Когда он возвращал канистру Слейду, у него возникла новая мысль. Он спросил:

– А как же Юпитер?

– Придется ему обойтись своими силами. Люди важней ослов, старик.

Они немного отдохнули. Снова поев лепешек с беконом, пошли дальше. Нагретый воздух плясал над песком. Люди шли медленно и с трудом.

Шаг за шагом. Минуты казались часами, часы – днями. Солнце било жаркими горячими руками. Пустыня уходила назад сухими картинами песка, камней и кактусов.

Наконец наступил вечер, а с ним еда и отдых. Тейтум почти сразу погрузился в сон истощения. Слейд и Балл заставили его выйти далеко за возможности его стареющих мышц.

Во второй половине второго дня Слейд приказал остановиться в тени каменистого ущелья. К этому времени Тейтум так ослаб, что не мог готовить еду. Он сидел у камня, глаза его затянулись мутной пленкой, худая грудь поднималась и опускалась в такт нерегулярному дыханию. Губы его пересохли и трещали, как старый пергамент. Темп, которым преступники заставляли его идти, едва не прикончил его. Время от времени Тейтуму давали немного воды – но не столько, сколько требовала жажда.

Слейд принялся со злобой готовить. Осталось совсем немного муки и бекона. Когда Слейд и Балл сели наконец к костру, чтоб поесть, Тейтума не позвали. Когда передавали канистру, его тоже игнорировали.

Прежде чем открыть канистру, Слейд встряхнул ее и тревожно прислушался. Его шиферно-серые глаза помрачнели.

К середине дня они были готовы. Расплатились за отель и пошли к конюшне, в которой оставили лошадей. В новой одежде они выглядели респектабельно, хорошо поели и курили сигары. Слейд нес раздувшиеся седельные сумки. Он радостно разговаривал с Баллом о том, что будет, когда они окажутся в Мексике.

На полпути к конюшням им навстречу двинулась группа людей. Во главе группы шел рослый мужчина с пламенеющими рыжими волосами. К груди его поблекшей фланелевой рубашки была приколота звезда шерифа. Рядом с ним виднелась слишком знакомая фигура.

Слейд и Балл смотрели, не веря своим глазам.

Это был Пит Тейтум.

Тейтум показал на них.

– Это они, шериф!

Серьезно кивнув, рослый мужчина прошел вперед, засунув большие пальцы рук за свой оружейный пояс.

– Я хотел бы взглянуть на ваши седельные сумки, парни. Пит Тейтум говорит, что вы ограбили банк где-то на севере. Если это правда…

Слейд с рычанием схватился за свои револьверы. Мгновение спустя – паника придала его движениям быстроту, какой обычно не было, – за оружие схватился Балл.

Рослый мужчина с невероятно точностью, как машина, отскочил в сторону. Его револьверы возникли, словно ниоткуда, и загремели одновременно с треском револьверов Слейда и Балла, прозвучавшим, как разрывы петард.

Неожиданно наступила тишина, подчеркнутая пороховым дымом и запахом бездымного пороха. Рослый мужчина стоял, слегка покачиваясь. Из раны у него на плече шла кровь. Пуля сбила с него шляпу; на уровне талии в его фланелевой рубашке появилась дыра, где без вреда прошла другая пуля.

Балл лежал на боку в уличной пыли; глазами, которые больше не видят, он смотрел в небо. На его тяжелом лице застыла гримаса удивления. На переносице у него была словно большая черная пуговице, пришитая кровавыми нитками.

Слейд стоял на коленях, сжимая грудь, как будто держал в ней что-то невероятно драгоценное. Но его пальцы не могли остановить поток жизни, вытекавший из двух пулевых ранений. На его бледном лице было выражение недоумения. Через мгновение он упал в пыль. Полежал, и его взгляд, двигавшийся по полукругу лиц, остановился на Тейтуме.

– Ты! – прошептал он. – Ты это сделал! Но… но как? Ты должен был умереть там без воды…

Тейтум покачал встрепанной головой. Его лицо с бакенбардами было серьезным.

– У меня была вода… достаточно для нас с Юпитером. Я нашел настоящую водяную жилу.

Слейд на мгновение закрыл глаза, крепче сжав грудь. Потом снова посмотрел на Тейтума.

– Я… не понимаю. Что за водяная жила? Где ты ее нашел?

– Помнишь двух пустынных черепах, которых я поймал? – задал Тейтум риторический вопрос. – Вот они и стали моей водяной жилой. Если бы ты не был чужаком с севера, ты бы знал, что у пустынных черепах под панцирем есть мочевой пузырь, который вмещает почти пинту хорошей чистой воды. Я поймал двух черепах, и нам с Юпитером хватило воды, чтобы добраться до Ред Галча. Я думал о пустынных черепахах, когда ты спросил, есть ли вода между Ред Галчем и тем местом, где мы встретились, Но ты так себя вел, что я решил лучше об этом не говорить. К тому же пустынные черепахи есть там, где их найдешь, а я не думал, что мне повезет. Потом я просто играл так, чтобы вы меня бросили и дали мне возможность добраться до их пузырей.

Губы Слейда горько свернулись. Его лицо исказилось судорогой. Потом оно расслабилось и стало пустым; руки его упали с груди. Глаза закрылись. Слейд больше не двигался.

Убрав револьверы, шериф наклонился, чтобы подобрать свою шляпу и упавшие седельные сумки. Он мрачно кивнул, открыв сумки и заглянув в них. Потом повернулся к людям за собой и вызвал добровольцев, чтобы унести тела Слейда и Балла. У него нашлось много помощников.

Шериф повернулся, чтобы идти за процессией, когда Тейтум потянул его за рукав.

– Как вы думаете, шериф, будет награда?

Тот слегка улыбнулся.

– Должна быть. Это много денег, Пит. Не волнуйся, ты свое получишь. Если бы не твоя голова, эти два койота ушли бы.

Позже, объяснив все подробности собравшейся толпе, Тейтум использовал свой вновь завоеванный авторитет, чтобы купить в кредит запас бекона и муки. Потом, заполнив канистру водой, пошел вместе с Юпитером на окраину города, чтобы там заночевать.

Он был доволен. Получив награду, он снова откроет счет в банке и сможет совершить еще много выходов. И обязательно найдет жилу. Он был в этом уверен.

Идя рядом с Юпитером, он попытался возобновить спор с собой. Но ничего не вышло. Впервые Пит Тейтум оказался во всем согласным с Питом Тейтумом.

Честер С. Гейер / Chester S. Geier

(4 апреля 1921 – 10 сентября 1990)

Родился в Стивенс Пойнт, Висконсин. Первые публикации появились в фэнзине «Звездная пыль» (Stardust) в марте 1940 года, профессионально стал писателем с рассказа «Кусок веревки», опубликованного в апреле 1941 Amazing Stories. Гейер потерял слух в 12 лет, и его друг Уильям Л. Хэмлинг выступал сурдопереводчиком; в соавторстве они использовали псевдоним Уоррен Кастел; так же использовал другие псевдонимы (Гай Арчет, Джеральд Вэнс, Питер Уорт).

Честер Гейер активно и много печатался, с 1940 по 1953 год издал несколько повестей и восемь десятков рассказов, после чего перестал печататься – не известно ни одного нового произведения в жанре фантастики. Может быть, стоит поискать в других жанрах.

Авторы журнальных иллюстраций:

Ned Hadley – Шар сна

Arthur Williams – Фидо

Paul Orban – Окружающая среда

Malcolm Smith – Больше не плачь, мой робот

James Allen St. John – Четверо, которые вернулись

Peitz, Virgil Finlay – Побег

К рассказам Небесный озорник и Водяная жила художники не были указаны

На обложке использована работа Вальдемара Казака

Содержание:

Шар сна … 5

The Sphere of Sleep, Amazing Stories, декабрь 1942

Перевод А.Грузберга

Небесный озорник … 37

Sky Imp, Fantastic Adventures, июнь 1943

Перевод А.Грузберга

Фидо … 64

Fido, Unknown Worlds, октябрь 1943

Перевод М.Комцян

Окружающая среда … 89

Environment, Astounding Science Fiction, май 1944

Перевод М.Комцян

Больше не плачь, мой робот … 122

Weep No More, Му Robot, Amazing Stories, июнь 1945

Перевод А.Грузберга

Четверо, которые вернулись … 150

Four Who Returned, Amazing Stories, февраль 1946

Перевод М.Комцян

Побег … 209

Getaway, Amazing Stories, октябрь 1946

Перевод М.Комцян

Водяная жила … 239

Water Lode, Mammoth Western, декабрь 1946

Перевод А.Грузберга

Литературно-художественное некоммерческое культуртрегерское любительское издание

Честер С. Гейер

Больше не плачь, мой робот

Перевод с английского

На правах рукописи

В книжке 290 029 знаков

Тираж 30 экземпляров