Гораций Голд

Искривление

Сборник повестей и рассказов

Переводы Кирилла Юрченко

Малки «Монограм» 2014

УДК 1/14

ББК 87.2

Г 601

На правах рукописи

Голд, Гораций

Г 601 Искривление: Сборник. Перевод с английского. – Малки «Монограм», 2014. 272 стр. – (Зарубежная фантастика).

© К.Е. Юрченко, перевод, состав

ЛЭНС резко поднял голову и на мгновение застыл, ошеломленный. Его рука, зависшая над стопкой исписанных бумаг, дрожала. Удивление в его растерянном взгляде постепенно сменилось страхом. Из груди вырвался низкий, вибрирующий присвист.

Все еще дрожа, Лэнс торопливо обернулся на Уортинга, который с изумлением наблюдал за странными телодвижениями своего обычно флегматичного друга.

– Ты веришь в Бога? – неожиданно спросил Лэнс.

– Что? Не понимаю? – удивился Уортинг.

– Возмездие, – пробормотал Лэнс. – Обычно это называется возмездием. И, вероятно, это недалеко от истины. – Он подернул плечами и откинулся в кресле, издав короткий, иронический смешок.

– Что-то случилось? – спросил Уортинг

– Пока еще нет!

Уортинг немного расслабился.

– Кажется, я сошел с ума, – продолжал Лэнс. – Я все проверил на сто раз. И всегда один результат. Не то, чтобы здесь много чего проверять, – он выразительно покачал вытянутым пальцем перед Уортингом. В голосе его звенело отчаяние. – Хотя это было бы лучше. Тогда я бы мог подозревать ошибку. Но, похоже, я…

Уортинг не прерывал его, позволяя другу высказаться. По его мнению, Лэнс дошел до ручки, был измучен финансовыми проблемами и отсутствием признания, а еще и работой сверх меры. Астрофизик был молод – не более тридцати, – но его редкие волосы уже тронула седина, заметны были морщины на осунувшемся лице.

Если бы только Лэнс согласился провести месяц в его – Уортинга – летнем домике в горах, он бы хоть немного поправил свое здоровье и в тысячу раз острее ощущал прелести жизни.

Если бы… Но Лэнс чересчур независим и любит повторять, что всегда выбирает свой путь.

– Взгляни на эту фотографию, – Лэнс придвинул к Уортингу большой квадрат глянцевой бумаги.

Ярко белый круг занимал почти всю фотографию; вокруг окружности равномерно растекался черный фон, за исключением того, что было световым рефлексом. Уортинг вначала подумал, что видит Солнце, но, осмотрев фотографию повнимательнее, решил, что все же это Юпитер.

– Старое доброе Солнце, – поспешил сообщить Лэнс. – А вот еще снимочек, только зимой.

На фото были добавлены три линии, одна по центру и две по краям. Уортингу потребовалось какое-то время, чтобы осознать их важность. Что-то было не так с этой фотографией. Он как следует присмотрелся. Ну, конечно! Линия слева была проведена по касательной, параллельно центральной линии, правая пересекала крут в четверти дюйма от края окружности. Затем Уортинг обратил внимание на две двуглавые стрелки, отмечающие радиус с каждой стороны. Расстояние, указанное этими стрелками от внешних линий до центра, было равным, с этим соглашался и взгляд. Но если это так, значит, Солнце – искривилось!

– Верно! – кивнул Лэнс, заметив изумление в глазах друга. – Что-то заставляет Солнце изменять форму. Какая-то гигантская сила.

– И ты знаешь, какая? – выдохнул Уортинг.

– У меня есть ошеломляющая идея. Выслушай, а если она покажется идиотской и фантастической, не торопись осуждать. Никакого другого объяснения у меня нет. Сила, которая могла деформировать Солнце, должна быть либо чрезвычайно огромной, либо опасно близкой, либо то и другое вместе. Но откуда она взялась? У меня есть фотографии – снимки из Маунт-Вилсоновской обсерватории, сделанные за последние три недели, – всего небосвода, даже самых далеких участков, которые не могут объяснить силу, искажающую Солнце. Я решил ничем не пренебрегать. Но там ничего нет. Тем не менее, эти снимки показывают изменения. Как ты видишь, вот контур Солнца. Вот – искривление. Как это происходит: если смотреть на Вегу, которая является примерно центром нашей вселенной, каждый астрономический объект во вселенной вращается справа налево или с востока на запад и двигается вокруг Веги в том же направлении. Поэтому обычная сила, которая могла бы так исказить Солнце, сначала оторвала бы планеты, так как она должна приближаться справа, а планеты в тот сезон, когда сделана эта картина, находились в основном в этом направлении. Таким образом, как положено любому нормальному объекту, эта колоссальная сила должна двигаться справа, приближаясь к Солнцу, постепенно срывая каждую из планет со своей орбиты, прежде чем сможет достичь его. Но этого не происходит. Эта сила движется с противоположного направления. Ты понимаешь, что это значит? Я тоже не понимаю, но могу предположить. Учти тот факт, что ни одна звезда не исчезла ни в одной из областей вокруг Солнца или за ним. Кроме того, период солнечной активности закончился пять лет назад и не должен наблюдаться еще шесть лет. Учитывая это, солнечных пятен должно быть немного. Но смотри на снимок. Пятна обширны, и каждый день они увеличиваются и поглощают друг друга, так что становятся похожими на красные пятна Юпитера. А теперь следуй за мной и послушай это.

ЛЭНС почувствовал на своих плечах теплые лучи солнца. Они всегда будили его рано утром. Обычно он не открывал глаза, наслаждаясь ласкающей теплотой, которой не был избалован в городе. Этим утром он не открывал глаза по другой причине.

Он ощущал себя так, будто его тело вывернуто наизнанку, а мозги сдавила горячая, потная ладонь. Он смутно вспомнил, как ночью его разбудил необычный, преисполненный смятения ужас перед скручивающейся, как показалось, вселенной. Все перевернулось вверх ногами и наизнанку. Он обнаружил себя на полу, дрожащим от холода. С головокружением и слабостью, он забрался обратно в постель и погрузился в мучительный сон.

Наконец он открыл веки, боясь того, что может увидеть.

И, хрипло закричав, спрыгнул с кровати. Обезумевший взгляд передавал мозгу картинку, которой просто не могло быть. Хотя разум его оставался холодным, убеждая, что это всего лишь нечто вроде солнечного удара, он бросился в мокрой от пота пижаме сквозь дом.

– Гарри! – безумно вопил он – Гарри! Я сошел с ума!

Когда он вбежал, спотыкаясь, в спальню, Уортинг сидел на краю своей кровати, с ужасом глядя вокруг.

Лэнс кинулся к нему, схватив за плечи.

– Я сошел с ума! – резко крикнул он. – Я вижу прямо сквозь тебя. Я вижу сквозь стены!

Он мог видеть каждую вену, каждую артерию, каждую мышцу и орган в теле Уортинга. Оглядевшись, он увидел пустые комнаты: жена и мать Уортинга с изумлением сидели в своих кроватях, внизу на первом этаже слуги готовили завтрак, хотя их тоже лихорадило от ужаса. Он мог смотреть и за пределами дома, и то, что он видел там, наполнило его страхом за собственный рассудок. Уортинг вздохнул, с очевидным облегчением.

– Я думал, что я один такой, – сказал он. – Но раз ты видишь сквозь, как я, значит все еще не так плохо.

– И с тобой то же? – воскликнул Лэнс. – Хорошо! Будем считать это нормой – временно, по крайней мере.

Он тут же отпустил плечо Уортинга и помчался вниз по лестнице, выскочил во двор. Ошеломленный, остановился. Ничто здесь не могло убедить его в собственном здравомыслии. Напротив, то что он увидел, только укрепило его в том, что он обезумел.

По утрам он привык выходить на лужайку сразу после завтрака, чтобы насладиться приятным теплом. Дом находился на вершине небольшого холма, окруженный высокими деревьями, растущими в ста ярдах от подножия. Подъездная дорожка медленно поднималась по склону, проходила вдоль ярко освещенного газона мимо фасада дома и вокруг гаражей к задней части.

Теперь он мог видеть небольшое озеро посреди леса, хотя деревья окружали его непроходимой чащей. Вокруг холма торчали конические вигвамы, пронзенные деревьями. Индейцы – он был поражен, что видит их так отчетливо без очков – оцепенело застыли небольшими группами в своем лагере.

Он был поражен масштабом разрушений – ища их причину, предположил, что ветер мог повалить деревья друг на друга. Здесь были миллионы их, поваленных вперемешку, или с вывернутыми корнями висевшими на чужих ветвях.

Солнце светило как обычно, и все же что-то загораживало его лучи.

На тысячу футов в высоту, и на четверть мили в обоих направлениях от подножия холма, гигантское здание обступало дом и лес полностью, так, будто вся эта местность и все, что в ней находилось, было игрушками в детской.

Он посмотрел наверх. На этажах, бесконечно уходящих в небеса, он мог видеть тысячи людей, глазеющих на него и на безумную обстановку вокруг.

Сквозь стены он видел огромный дирижабль, его экипаж неприкаянно плыл в поисках безопасного места, ошеломленный, как и все остальные на земле.

Все было прозрачным для его всевидящих глаз. Лэнс даже мог глядеть сквозь колоссальный фундамент здания, возвышающегося перед ним.

Индейцы вышли из оцепенения первыми. Свирепо размахивая своими копьями и луками, они побежали прямо на него. Он засмеялся, поскольку их разделяли стены гигантского здания. Но те прорвались свозь них так легко, будто бетон был воздухом.

Тогда он с пронзительным криком помчался назад в сомнительную безопасность дома.

ЛОУРЕНС ГРЕЙ хотел пристукнуть себя. Капитан пообещал исполнить этот каприз, как только сможет безопасно покинуть тесную каюту своего гидросамолета. В этом было даже что-то забавное, признался он, когда буквально вчера в нем воспылал патриотический огонь и желание сделать что-то героическое для своей страны.

Это действительно был храбрый патриотический жест – совершить беспосадочный перелет в Африку на 4 Июля. Теперь он оказался в положении идиота, бессмысленно рискующего жизнью, без особого шанса приземлиться в нужной части Занзибара, на расстоянии двадцати пяти тысяч миль от Сан-Франциско, его отправной точки; и не имело никакого значения, преуспеет он или потерпит неудачу.

Он окинул взглядом указатели топлива и масла, высотомер и радиокомпас. Затем сделал несколько быстрых расчетов в уме, что пробудило дикий страх.

Он мог держать крейсерскую скорость в триста десять миль в час. Весь полет потребовал бы четыре дня, с шестью или семью часами сна в любое время, когда захочет, каждые двадцать четыре часа, пока автопилот будет держать курс и заданную высоту.

Но масла и топлива было едва ли достаточно, чтобы закончить полет. Если он попадет во власть небольшого ветра, то, вероятно, до Занзибара не дотянет.

Хороши же парни, профинансировавшие полет! Будь он проклят, что согласился рискнуть. Он мог бы выбрать Сингапур, без риска. Во всяком случае, теперь ничего другого не остается.

И он взял на два румба севернее. Вместо того, чтобы пройти над Новой Гвинеей и голландской Ост-Индией, как предполагал его старый маршрут, теперь самолет направлялся в Микронезию, архипелаг между Гуамом и Новой Гвинеей. Он шел с отличным временем. Через двадцать девять минут пополудни миновал сто восьмидесятый меридиан, и вместо того, чтобы догонять вечер 5-го июля, оказался в 6-ом. На часах было без двадцати трех минут шесть, когда он пролетел над Каролинскими островами.

Принятое решение приподняло его настроение. Он даже позволил себе фальшиво насвистывать песенку. К этому времени нового дня он уже был на подлете к Сингапуру. Теперь ему не терпелось посмотреть, как выглядит эта адская бездна мира.

Что-то показалось ему странным, когда он отвел взгляд от приборов и всмотрелся в воду. Быстро помрачнело внизу, хотя небо оставалось чистым. И, несмотря на то, что единственным звуком был гул пропеллера, море выглядело беспокойным и неровным, поднимая высокие волны с белой пеной.

Он опустился настолько низко, насколько осмелился, скользя на бреющем полете в сотне футов от волнующейся воды. Сдвинув рычаг, отодвинул левое окно.

Внезапно, сквозь рев, над бурунами волн ему послышались вопли тысяч голосов. Он в сомнении покачал головой, подумав, что это сказалось долгое сидение за штурвалом.

Нет! Через мгновение он увидел источник крика, вода буквально кишела от бултыхающихся в ней людей. Несвязные, безумные вопли ужаса долетали до его ушей. Некоторые лица повернулись к нему. Пока он смотрел, онемев от ужаса, сотни их уходили под воду, оставляя только пузыри, которые разбивали мощные гребни волн.

Он задрал нос, чтобы подняться на восемьсот футов и в отчаянии посмотрел вокруг. Повсюду, куда хватало взгляда, все пространство, что открывалось под ним, было заполнено плавающими людьми, миллионами их.

Бессильными пальцами он щелкнул тумблером радио. Затем неуверенно стал звать своего диспетчера в Сан-Франциско. Мгновением спустя ему откликнулся неразборчивый голос.

– Говорит капитан Грей, – сказал он. – Я над Каролинскими островами, 8°30' северной широты, 158°23' западной долготы. Здесь масса тонущих людей вокруг. Что мне делать?

Радио беспорядочно захрипело на разных языках. Долго он слушал непостижимый рев слившихся воедино голосов, с тоской глядя на миллионы обреченных людей, которым он не мог помочь.

ИНДЕЙЦЫ были уже у подножия холма и шустро взбирались по пологому склону. Лэнс бежал к дому, призывая на помощь, сердце его дико билось. В то же время он ощущал некую отстраненность, не веря в реальность кошмара. Слишком безумно, чтобы быть правдой.

И все же, он мчался во весь дух. Его короткие ноги бешено молотили воздух, при этом он непрестанно оглядывался назад, на индейцев, которые быстро сокращали расстояние. Полагая, что уже достиг двери, он протянул руку, чтобы схватиться за ручку.

И ничего не почувствовал, никакой двери. Сначала он решил, что еще не дотянулся до нее и машинально сделал еще несколько шагов, как вдруг оказался в доме, за плотно закрытой дверью, за которой остались атакующие индейцы. Очевидно, он прошел сквозь нее. Не было никакого другого способа, которым он мог войти в дом, не открывая дверь. Но он отказывался верить в это.

Он остановился, тяжело дыша от напряжения и слыша крики бегущих индейцев. Пусть бегут! У него не было сил двинуться с места.

Внезапно трое мужчин как ни в чем ни бывало прошли сквозь противоположную стену дома. Это было уже не смешно – та решительность, с которой они миновали стену. В их руках были предметы, утешительно походившие на револьверы.

Даже не взглянув на него, они подошли к двери, распахнули ее и встретили индейцев лицом к лицу. Единым жестом резко подняли руки, из их оружия вырвались крохотные клубки дыма. Лэнсу хотелось упасть на пол и заплакать, сделать хоть что-то, что подтвердило бы несерьезность этой сцены. Как в детской игре, трое прошли сквозь стену, чтобы нацелить на индейцев свои пугачи.

Он был поражен видом краснокожих, которые резко остановились: их очерченными скулами, торсами с тугими мускулами и натянутыми как бечева сухожилиями. В глазах каждого застыл наполняющий до краев ужас человека, который увидел перед собой костлявый лик смерти.

Затем они повалились наземь и скатились по склону.

Троица вернулась в комнату. Лэнс хотел поблагодарить их. Но их суровые лица остановили его. Он позволил им заговорить первыми.

– Что вы здесь делаете? – спросил старший из них.

Лэнс был ошеломлен.

– То же самое, что и вы, вероятно, – сказал он.

– Так все же, – поинтересовался один.

– Живу здесь, – ответил Лэнс.

– Вы знаете, какая сегодня дата? – снова спросил старший.

Лэнс пожал плечами.

– Насколько я помню, было 5 июня 1942 года. Единственное, что является бесспорным, это то, что сейчас лето. А вот год… Что ж, это в зависимости от того, в каком году вы жили, когда это все произошло.

– Когда что произошло? – поинтересовался старший.

– Когда время пошло наперекосяк.

Они перекинулись взглядами.

– Я не понимаю, – сказал самый молодой. – Если это касается четвертого измерения, мы в этом не разбираемся. Мы всего лишь механики.

– Вы можете поговорить с нашими экспертами, – предложил старший. – В этом здании их несколько.

Внезапно в комнату вошел Уортинг. Он окинул гостей изумленным взглядом.

– Это ваш друг? – спросил один Лэнса.

Лэнс кивнул.

– Тогда вы оба можете пойти с нами. Он тоже эксперт по Эйнштейну?

– Нет, – ответил Лэнс. – Он просто богатый человек.

Они не поняли.

– Он богатый человек, – объяснил Лэнс, – потому что другие люди работают на него.

– Вы подразумеваете, что они делают работу, которую он должен выполнять по праву?

– Не обязательно. Он платит им за это.

– Платит им? – переспросил один. – Чем?

Вопрос был слишком глубоким. Едва ли Лэнс мог бы объяснить им экономическую теорию своего времени. Он сменил тему, спросив, как работает их оружие.

Они равнодушно взглянули на свои небольшие механизмы.

– В них заправлены никотиновые капсулы, – сказал молодой. – Капсулы содержатся в крошечных стальных иглах, которые доставляют чрезвычайно быстро растворимое вещество в кровоток. Никотин немедленно проникает в сердце и легкие, задерживая кровообращение и дыхание приблизительно через одну секунду.

Уортингу понравилась идея. Это оружие было несравнимо лучше примитивного огнестрельного, которое он знал. Задача револьвера в том, чтобы проделать большое отверстие в теле, надеясь убить немедленно, поразив жизненно важный орган, в ином случае вызвав смерть из-за сильной потери крови. Эта же расправа выглядела благороднее, гуманнее.

Идя по бесконечным коридорам к лифтам, Лэнс изучал своих новых друзей. По крайней мере, он надеялся, что они друзья. Все трое были белокурыми, высокими и сильными. Одеты одинаково – зеленые шорты из ткани вроде шелка, зеленые майки, которые оставляли руки и большую часть мускулистых плеч голыми, короткие зеленые носки и сандалии.

– У вас все блондины? – спросил Лэнс.

Они изумленно взглянули на него.

– Конечно. Мы скандинавы, разве не видно?

– Несомненно.

Они проходили мимо множества высоких белокурых обитателей гигантского строения, преимущественно мужчин, но встречались и женщины, те были столь же высокими, как мужчины, но более ладно и пропорционально скроенными. Все внимательно разглядывали невысоких мужчин двадцатого века, с настороженным любопытством, которое Уортинг и Лэнс не могли понять.

– Нам здесь не очень-то рады, верно? – спросил Лэнс.

Высокий молодой механик посмотрел на него сверху вниз.

– Вы узнаете позже, – ответил он тоном, который мог означать все, что угодно.

КОМАНДА из двенадцати человек ловила рыбу у Монтаук-Пойнт на Лонг-Айленде – тунца и меч-рыбу. Было раннее утро 5 июля. Солнце едва поднялось над горизонтом, воздух был свежим, вода неподвижной и теплой. Все двенадцать прекрасно спали ночью, несмотря на кратковременное головокружение, вероятно случившееся, как они посчитали, из-за дрянного импортного скотча, которым они наклюкались вечером.

Владелец, доктор Альберт Кроуфорд, был готов поспорить с этим пунктом, но так как и он пострадал вместе со всеми, оставалось лишь ругаться на то, что Америка стала помойной ямой для дешевого алкоголя.

Но теперь все было в порядке. Случившееся не помешало им крепко выспаться и мечтать о большом улове.

Капитан Крири и его помощник «Морской Сухарь» Макнатт поставили свое маленькое судно, переделанное из катера береговой охраны, на якорь в трех милях от берега. С этого момента двенадцать мужчин, не обремененных супружескими и финансовыми обязанностями, отдались поднятию духа до олимпийских высот.

К тому моменту, когда капитан Крири увидел стаю молодой сельди, взбудоражившей воду, – что предвещало появление большой рыбы, – все уже снова были навеселе. Двое очутились в корзинах для наживки, которые сбросили за борт, и с отвращением обнаружили себя в неприятной мокроте. Остальные, хохоча над забавным зрелищем, кто согнулся в три погибели, кто попадал на скользкую палубу.

– Вот и мы, джентльмены! – капитан Крири, разрезав косяк неистово скачущей серебристо-яркой сельди, теперь неторопливо подплывал к барахтающимся недотепам.

Морской Сухарь вытащил обоих из корзин, как тут же воду за бортом вспучила огромная белая масса. Позабыв о прежнем страхе, напуганная молодь сельди направлялась прямиком к судну.

Рыболовы вскочили на ноги, чтобы приготовить снасти к тяжелому сражению. Когда они взялись за леера, вмиг сдуло все признаки их опьянения, кроме пошатывающейся походки; но годы опыта приучили глаза и руки к четкой координации, и каждое движение их было безошибочным.

В течение часа они ловили рыбу, без результата. Они следовали за сверкающей стаей безумствующей сельди, бросая наживку точно в ту часть косяка, где волнение было особенно бурливым, но безуспешно.

Наконец, у адвоката Сауэрса лопнуло терпение.

– У тебя в холодильнике есть кусок мяса побольше? – крикнул он.

Капитан Крири недолго подумал.

– Большой бараний окорок, – ответил он, – Но для этой чертовой рыбины, что на один зуб.

– Да плевать! – бросил Сауэрс. – Тащи!

Возмутился Морской Сухарь, у него были виды на этот кусок, который планировался в качестве главного блюда, к тому же он заплатил за него немалую цену. Но Сауэрс был настойчив.

Капитан Крири вынужден был принести бараний окорок. Он с тоской взирал, как Сауэрс, неуклюже насадив мясо на большой стальной крюк, швырнул его за борт, насколько далеко сумел.

Наживка даже не успела упасть в самый центр бурления, как огромная черная голова вынырнула и заглотила ее прежде, чем та погрузилась в воду. Два небольших глаза по бокам слизистой черной кожистой головы, длинные зубы цвета слоновой кости, которые вспыхнули в солнечном свете, – все, что они успели увидеть, прежде чем голова исчезла, утащив добычу.

Сауэрс взволнованно потянул свое удилище, цепляя крюк поглубже в пасть. Секунду спустя сильный рывок потянул стальную лесу в синеву моря. Сауэрс позволил ей пробежать сто ярдов или чуть больше, прежде чем решился замедлить движение.

Все пришли в ужас, увидев, как он взлетел над перилами и с тучей брызг шлепнулся в воду. Даже бултыхаясь, он не отпускал удилище.

Сделав круг, стая сельди понеслась дальше, оставив его одного. Недолго его тянуло в море, затем движение замедлилось, и он медленно плыл, все еще держа удочку.

– Брось ее! – закричали ему.

Доктор Кроуфорд кинул спасательный круг и веревку. Сауэрс схватился за них, побелевший от страха.

Никто не мог говорить или кричать в первые секунды, последовавшие за этим. Все потеряли дар речи от ужаса.

Черное бочкообразное тело в двадцать футов длиной и с такой же длинной шеей, надвигалось на несчастного Сауэрса, которому только и оставалось, что таращиться на тварь.

Кроуфорд первым прервал молчание.

– Это ихтиозавр! – крикнул он. – Плыви! Он ест только рыбу.

Но едва ли можно было ждать, что крохотный мозг рептилии осознает данный факт. Потребовалось ровно две секунды, чтобы растерзать Сауэрса на куски и проглотить. Затем чудовище занялось суденышком, опрокинуло его и сожрало всех, кроме Морского Сухаря Макнатта, очевидно, набив свой огромный желудок.

Морского Сухаря, плавающего на обломках, позже подобрал необычный дирижабль. Весьма странный, при виде которого, учитывая кошмарную историю, он окончательно тронулся умом.

КОМНАТА, в которую ввели Лэнса и Уортинга, была довольно большой. Их три гида проявили чрезвычайное почтение четырем мужчинам, сидящим за отдельными столами: очень низко поклонившись, они молча ушли.

– Вы из девятнадцатого или двадцатого века, не так ли? – спросил один, внимательно рассмотрев их одежду.

– Двадцатого, – ответил Лэнс.

Он осмотрел комнату, пытаясь прочитать названия книг, выстроившихся вдоль стен, но расстояние было слишком велико, и, кроме того, книги имели непривычную особенность выворачиваться будто наизнанку, чтобы он мог разглядеть отдельные страницы. Казалось, он словно смотрит на магические кубики, наблюдая, как они перекладываются от основания к вершинам.

– Вы эксперты по четвертому измерению?

– Что ж, можно сказать и так. Мой друг – просто богатый человек.

Услышав это, они стали более доброжелательными и поделились двумя стульями, дозволив присесть рядом с их столами. Лэнс и эти четверо вступили в быстрый жар непостижимого разговора, из которого Уортинг мог разобрать только отдельные слова: …конечное замкнутое пространство в бесконечном пространстве, расширение измерения, гипер-время и немногие другие.

Разговор растянулся на часы. Уортингу становилось все более скучно. Наконец, Лэнс повернулся к нему.

– Я ощущаю себя ребенком по сравнению с этими людьми, – сказал он. – Существуют сотни явлений, которых мы не могли понять, но теперь это совершенно ясно.

– Но вы должны помнить, – сказал один с улыбкой, – мы основывались на ваших началах. Объем работы, который вы проделали с такими ограниченными возможностями, положительно удивителен.

Лэнс покраснел от удовольствия. Это была первая похвала, которую он когда-либо получал от тех, кого уважал. Словно вино ударило в кровь, и он смутился, хотя прежде речь его была ясной и краткой как письменный трактат.

– Мы пытались разобраться, что происходит со вселенной, – объяснил он Уортингу. – Эти четверо мужчин, Кант, Бассингтон, Рид и Руссо – самые выдающиеся эйнштеновские эксперты двадцать шестого столетия. Они собрали множество данных, которые мы едва ли могли понять с нашими нынешними знаниями.

– На самом деле, – прервал Руссо, – вероятнее всего, нам никогда не удастся понять последствия этого катаклизма. Или в лучшем случае ничтожные попытки разобраться перевернут большинство наших фундаментальных законов.

Лэнс кивнул, соглашаясь.

– Я думаю, что это не совсем верно, – возразил Рид. – По всей вероятности, мы обнаружим, что к изменившейся среде будут применимы те же самые законы, но с некоторыми поправками.

Кант и Бассингтон пожали плечами.

– Мы знаем так мало о наших новых условиях, что лучше избегать всех предыдущих теоретизирований, – сказал Кант.

– Так что, черт возьми, происходит? – Уортинг был окончательно сбит с толку.

Лэнс развернул свой стул к нему.

– Я постараюсь объяснить как можно проще, насколько это получится, хотя ты можешь и не понять многого, потому что и мы в таком же положении. И я полагаю, мне следует избегать двойных толкований; все и без того слишком сложно, чтобы с этим разобраться. Начнем с начала. Нашу вселенную можно сравнить с газом, это мы берем лишь за аналогию, а не в качестве факта. Причина, по которой мы можем сравнить структуру вселенной с газом заключена в огромном расстоянии между молекулами, равно солнечными системами. Опять же, насколько эта аналогия допустима. Как известно, молекула – самая маленькая частица вещества, которая сохраняет свойство целого. Если это верно, то наша вселенная, которая состоит из девяноста двух элементов и их комбинаций, не соответствует этому определению. И только потому, что субмикроскопическая молекула и наша космическая молекула повинуются фактически тем же самым физическим законам, я потрудился напомнить тебе об этой теории; главное же обстоит в том – что катастрофы, подобные случившейся, в атомном мире происходят миллиард раз в секунду. В броуновском движении молекул мы можем наблюдать, как эти частицы мчатся друг к другу, соударяются и отлетают на сумасшедшей скорости. Пути, которым они следовали, меняются, а потеря энергии настолько мала, что мы вправе утверждать, что эти взаимные отталкивания происходят фактически без потери энергии, из-за идеальной упругости тел. Мы не можем определить физический результат на двух молекулах, но мы знаем, что они не разрушаются. Это все, что касается сходства. Теперь о том, что случилось в нашей вселенной: звезда четвертого измерения приблизилась к Солнечной системе, двигаясь с такой невероятной скоростью, что наши восемнадцать миль в секунду ничтожно малы; другими словами, если сопоставление скоростей или энергии делает одну скорость или энергию настолько бесконечно малой, что это не оказывает никакого эффекта на результат, мы можем пренебречь этой скоростью или энергией. Таким образом, наша Солнечная система по отношению к звезде четвертого измерения была зафиксирована в пространстве. Чужая звезда, движущаяся почти со скоростью света, следовательно, с бесконечной массой, на самом деле не ударила по Солнцу, она исказила гиперпространство, разделяющее две системы, так, что фактически ее бесконечная скорость была передана без потерь Солнечной системе. То, как это случилось, не так уж сложно понять. Гравитация, говорит Эйнштейн, объясняется искривлением пространства; поэтому искривление межзвездного гиперпространства в течение короткого времени было сопоставимо с изгибом космической катапульты, которая швырнула нашу солнечную систему от звезды четвертого измерения, со скоростью, с которой приближалась гостья, почти со скоростью света. Вероятный результат, поскольку передача энергии и скорости от четырехмерной звезды нашему Солнцу сопровождалась практически без потерь энергии или скорости, заключается в том, что вторгшаяся звезда оттолкнулась в противоположном направлении, и теперь плывет там, где была Солнечная система, со скоростью восемнадцать миль в секунду. Другими словами, нам были переданы скорость, энергия и пространственные атрибуты миронарушителя. Наши энергия и скорость достались другой звезде, так что она не может ни двигаться быстрее восемнадцати миль в секунду, ни иметь больше трех измерений. Помимо принятия бесконечной скорости, массы и энергии мы приняли на себя величественное бремя четвертого измерения[1].

– Что?! – воскликнул Уортинг, ошеломленно поворачиваясь от одного к другому.

Ученые двадцать шестого столетия кивнули.

– Именно так! – сказал Кант. – При скорости, приближающейся к скорости света, тело обладает бесконечной массой, два измерения бесконечно расширены, длина сокращается почти к бесконечности, а время существует под прямым углом к трем другим измерениям.

– Но почему две звезды не ударились? – не унимался Уортинг.

– Вы можете использовать формулу молекулярного давления при столкновениях, если хотите определить давление между звездами, – предложил Кант, – однако это ничего не даст, если вы не можете знать скорость или массу другой звезды. Но к чему беспокоиться? Мы вращаемся в пространстве на ста шестидесяти девяти тысячах миль в секунду, и я, из двадцать шестого столетия, могу говорить с вами, из двадцатого. Не нужно никаких доказательств.

Уортинг ошеломленно уставился на Канта и напугал его, в обмороке свалившись со стула.

– Поверьте, – спокойно сказал Лэнс, когда остальные бросились приводить Уортинга в чувства. – Мне хочется сделать то же самое.

ЕСТЬ в Восточной Африке горы, которые известны не каждому белому человеку или негру. Они стоят одиноко посреди горячих песков пустыни, вдали от оазисов. Расстояние до них невелико, но достаточное, чтобы переход по сыпучему пылеобразному песку сделать более трудным и смертельным, чем пересечение раскаленной Сахары.

Там, в глубокой долине, в ста пятидесяти милях от станций Идунда и Киллиматинде, и около двухсот миль от озер Рыква и Мпвапва, течет ледяная, стремительная река, которая рождается в высоких горах с заснеженными вершинами, несется бурным потоком через долину и затем безвозвратно теряется в солонцовых песках. Там, где она тянется по долине – богатый черный суглинок и пышная зелень. Все остальное, за пределами долины и на скалистых горах, голо и мертво, и повсюду лежит убивающая жизнь щелочная пыль.

В верховьях реки, в том самом месте, где она безумно срывается с гор короткими мощными водопадами, стоит двухэтажный дом, построенный из необработанного камня, добытого там же. Река падает, крутя маленькую турбину. В доме – лаборатория, начиненная самой современной, дорогой аппаратурой, ставшей вдвойне дороже, потому что тяжелое, массивное оборудование приходилось доставлять самолетом.

Хьюго Миллер – некогда доктор медицины, пока его не лишили степени за вивисекцию на пациентах, не считаясь с их социальным статусом, – нашел здесь идеальное место для своих сомнительных опытов. Справедливости ради нужно заметить, что он вовсе не был жестоким монстром, скорее не стеснялся никаких способов ради приобретения знаний. Все было правомерно для него, если это позволяло делать открытия. К примеру, идея войны казалась ему отвратительной, поскольку у нее не было никаких познавательных целей, кроме как научиться убивать больше людей и самым дешевым способом.

В ночь на 4 июля он засиделся в полумраке лаборатории, усердно прививая собаке кожу рептилии. В половине второго утра его внезапно охватило сильное головокружение. Выронив скальпель и электрическую иглу, он распластался на полу.

– Хьюго Миллер, – сказал он себе, когда непонятное ощущение прошло. – Тебе конец, как хирургу. Твои нервы никуда не годятся.

Чтобы доказать самому себе, что его до сих пор безупречная нервная система в порядке, он заставил себя продолжить работу, после чего надрался чистого виски в ознаменование собственной победы. Он потерпел неудачу только в двух попытках закрепить шов из пятидесяти.

Взошло солнце, и хотя на столе лежали три пустых бутылки, он сохранял твердую походку, мог ловить мух одним движением руки, убеждая себя в том, что почти трезв. Душная комната была полна дыма и паров алкоголя. Он вышел на улицу.

Здесь было прохладно. Он втягивал ноздрями влажный воздух, успокаивая измученный от напряжения мозг. Он был уверен, что едва избежал нервного срыва, заставив себя совершить трудовой подвиг, не забывая прикладываться к бутылке. Теперь, когда он стоял, купаясь в прохладе и влаге свежести, он почувствовал себя моложе и уверенным в своем ошеломляющем триумфе.

Его глаза не устали, но ему показалось, что он бредит. Долина, обычно просто зеленая, выглядела невероятно пестрой от невозможного буйства травы и деревьев, а большие тропические цветки самых ослепительных в солнечном свете оттенков поражали своим великолепием. Разумеется, редкие и сильные ливневые дожди моли пробудить к жизни семена, которые годы пролежали в земле, но он должен был признать, что большие деревья не успели бы вырасти до полной высоты за несколько часов, хоть при каких осадках. Жирная земля казалась гораздо чернее обычного, и не выглядела мокрой от дождя.

Еще больше, чем так быстро выросший великолепный лес, его сбили с толку мелкие животные, которые кормились или спали в траве и деревьях. За то время, что он провел в скрытой долине, он видел нескольких птиц, отдыхавших на негостеприимных верхушках деревьев. Но никогда не замечал каких-либо мелких животных. Даже крысы избегали этого места.

Теперь же он наблюдал каких-то мелких животных, размером с лису, оставлявших пятипалые следы, но не узнавал их. На берегу реки, – теперь он обратил внимание, что она раздулась раза в три больше прежнего, и решил, что от растаявшего снега, тогда теоретический ливень был не нужным, – виднелись животные похожие на черепах, но на порядок больше и с хитросплетенными панцирями.

Это, возможно, были глиптодонты или предки черепах, но только никакой нормальный человек не мог бы согласиться с таким нелепым объяснением. С ветвей деревьев, покрывших склон горы, свисали существа, похожие на летучих мышей, но раз в сто больше чем какая-либо из тех, которые он видел в своей жизни, с размахом крыльев футов тридцать или сверх того.

До сих пор он был просто ошеломлен, пребывая в шоке от увиденных изменений, произошедшей со знакомой долиной. Когда же пришел в себя, то почувствовал, как земля задрожала под ногами, а когда повернулся лицом к устью долины, то в отчаянии закричал.

УОРТИНГ и Лэнс вернулись в Нью-Йорк на дирижабле двадцать шестого века. Это был удивительный опыт для них. Корабль использовал деформацию пространства для движения; как это было сделано, Лэнс мог понять математически, но физическое объяснение было далеко за пределами его понимания. Они «тащились», как выразился Кант, всего на семистах милях в час, меньше половины максимальной скорости.

Оба были поражены, обнаружив в Нью-Йорке идеальный порядок. Газеты разных эпох нашли возможность организовать научный комитет, который объяснил на нетехническом языке то, что произошло. Люди восприняли новую ситуацию спокойно.

Правда, в условиях жизни произошли перемены, но ресурсы были неограниченными, а большое количество самоубийств среди фанатично религиозных людей снижало опасность от разного рода психов. С помощью чудесных дирижаблей будущего в течение нескольких дней были очищены ужасно переполненные улицы и дома всех городов. Они перевезли все избыточное население для освоения земель в центр, на запад и на север континента.

За пределами же города, как узнали Лэнс и Уортинг, проблем было предостаточно. Индейцы продолжали нападать на мирные хозяйства. Колоссальные доисторические животные бродили по окрестностям и заходили в города, нанося огромный урон зданиям и людям.

Пришлось начать истребительную войну. Индейцы, которые отказались принять мирные условия, были в массе своей уничтожены. Разрывные пули огромного калибра, холодные лучи, ядовитые газы, всевозможные ловушки избавили континент от терроризирующих животных, за исключением немногих, оставленных для интереса зоологов.

Когда эта работа была выполнена, тут же случилась другая напасть – политические партии собрали около двухсот разных президентов Соединенных Штатов. Восторженные патриоты выдвинули в президенты Линкольна и Вашингтона; это было воспринято с ликованием, пока не обнаружилось, что оба оказались заурядными людьми. Разочарование было велико. Грубая речь и манеры Линкольна, несмотря на обожания биографов, не оставили без внимания сатирики и карикатуристы. Вашингтон пугал маленьких детей своей деревянной вставной челюстью и зверской мускулатурой. Наконец, их знания государственного управления посчитали недостаточно продвинутыми для новых условий. Оба в расстройстве предпочли, чтобы о них забыли.

Сначала борьба была мирной. Тысячи безработных конгрессменов оказались не у дел по всей стране. Кандидаты в президенты Соединенных Штатов Североамериканского Континента скупали рекламу на радио, произнося нелепые речи и раздавая абсурдные обещания. Не много было тех, кто удержался от клятв покончить с вмешательством четвертого измерения.

Кругом царили протесты и раздор. Споры доходили до кулачных боев. Толпы ожесточенных людей останавливали движение своими безумными драками на улицах. Вскоре уличные бои переросли в перестрелки и в клочья разорвали мир. Достаточно было неосторожного взгляда, чтобы стать жертвой вооруженной толпы. Отчаянный бандитизм накрыл всю страну.

В ПАЛЕСТИНЕ было жарко. Спекшуюся землю покрывали тучные облака удушливой пыли. Легкий ветерок, да и тот знойный, не мог сорвать этот сонно кружащийся покров.

Через ровную высохшую равнину, ведущую к невысокому холму, на котором возвышается Иерусалим, двигалась целая армия людей, насчитывающая, возможно, десять тысяч мужчин, женщин и детей. Более жалкой, уставшей, голодной и жаждущей толпы оборванцев невозможно было представить. Их огрубевшие от солнца и ветра черты были явно семитскими, возможно, это были скотоводы, потерявшие свои стада в набегах бедуинов. Кем бы они ни были, из каждой их поры сочилась безнадежность.

Добравшись до знаменитых врат, которые висели на одной петле, они столпились около фонтанов для питья в длинных очередях, устало ожидая своего глотка прохладной воды. Затем они снова сформировали линии, с четырьмя сильными мужчинами впереди, несущими полированный квадратный ящик искусной работы, за которыми шел высокий человек с царственной осанкой, а уже за ним тянулась армия оборванцев.

Когда они углубились в город, их встретили странные крики, стенания и невероятный шум.

По узкой улочке навстречу им бежал человек. Предводитель остановил его, с удивлением оглядев многочисленные раны на его голове и теле.

– Мы избранники Бога, – сказал он теряющему сознание человеку на странном архаичном иврите. – Я Иисус Навин, предводитель детей Божьих. Мы берем себе эту землю, где молоко и мед, чтобы наши дети и дети их детей могли процветать и приумножаться как пески моря.

Только он закончил свою речь, как шум и крики приблизились. Затем все были сметены толпой безумных маньяков, вооруженных странными орудиями, несущими мгновенную смерть на расстоянии.

Евреи, христиане, мусульмане сошлись друг против друга… Битва продолжалась несколько дней… Мало кто выжил Иерусалиме.

Из орды оборванцев, называвших себя «избранниками Бога» и попавших в обезумевшую массу практически без оружия, не осталось никого. Почерневшие тела стали загадкой для поисковых групп, которые пытались определить масштаб резни, учиненной в этой битве.

РИМСКИЙ КОЛИЗЕЙ был забит до отказа. Стулья были расставлены и на арене, окружая большую платформу в центре, ибо каменных скамей, способных вместить семьдесят пять тысяч человек, было недостаточно. Усилители доносили каждое слово до всех присутствующих.

Были здесь Уортинг и Лэнс, в этом организованном собрании математиков, астрономов, социологов, антропологов, археологов, историков. Была представлена каждая отрасль гуманитарных наук. Собраны лучшие представители из каждого века, потому что только в этом виделось рождение истины.

– Сейчас уже половина шестого пополудни, – сказал Хусс, астроном и физик двадцать первого века, обращаясь к аудитории. Он указал на восток. – Все заметили, что Солнце поднимается на западе и заходит на востоке, начиная с катаклизма. Это, конечно, означает, что Земля полностью обратила свое движение. В обычных обстоятельствах такой разворот уничтожил бы все на ее поверхности, и, по сути, противоборствующие силы разорвали бы планету. Однако ничего подобного не случилось, и я объясню вам, почему.

Он поднял круглый предмет и показал его зрителям. Лэнс, хотя и потерял свои очки, обнаружил, что может легко сфокусировать зрение на далеком объекте и увидел, что это был апельсин. Хусс покрутил его в руках, как если бы чистил его.

Апельсин вывернулся наизнанку

– Вы видите, что я сделал с ним, – продолжал Хусс. – Я вывернул его, не повредив кожуру. И могу вернуть его в прежний вид, также без повреждений.

Что он и проделал. Телескопические способности, которыми теперь обладали глаза людей, позволили им легко увидеть, что апельсин был полностью целым. Затем он всунул руку внутрь деревянного куба, вывернул металлический шар наизнанку, а потом и вовсе исчез из вида.

– Чудеса, которые мы можем совершать в наших измененных условиях, – сказал он, внезапно появившись, – казались бы чудесными в трехмерном мире. Вы можете не поверить, но я был двумя днями в будущем. Однако, переместиться во времени – от одного периода к другому – так же просто, как попасть из комнаты в комнату, или перейти из настоящего в будущее естественным образом. Если вы захотите, вы могли бы переместить себя – тело и все остальное – в любой период времени после встречи двух звезд.

Я объясню. Если вы стоите в двумерном квадрате, вы обнаружите, что можете выйти из него без усилий. Достаточно сделать шаг. Двумерные барьеры из линий, состоящих только из длины и ширины, не представляют для вас никаких трудностей, так как вам необходимо всего лишь двигаться по третьей координате. Литой куб также не смог бы удержать вас сейчас. Перемещаясь в четырех измерениях, вы выйдите из него так же легко, как если бы перешагнули двумерную линию квадрата.

На этом я признаю, что достиг своего предела. Движение в четвертом измерении сопоставимо с нашим использованием электричества и других неизвестных сил, ибо мы, безусловно, можем двигаться в четвертом измерении, но в настоящее время не знаем, как это происходит. Таким образом, у нас есть метафизическое и прагматическое объяснение; одно из них связано с волеизъявлением для осуществления изменений, а другое – с тем, что оно работает. Математическое объяснение не должно заставить себя ждать.

Наш период обращения все еще двадцать четыре часа. Оборот вокруг Солнца должен завершиться через триста шестьдесят пять с половиной дней. Помимо изменения направления вращения, наш мир хронологически остается тем же, за исключением, естественно, смешения различных периодов времени.

Вы заметили, что ночью Восток наполнен исключительно сверкающими звездами, тогда как на Западе не видна ни одна, даже в самые мощные телескопы. Со скоростью сто шестьдесят девять тысяч миль в секунду звезды в том направлении, в котором мы движемся, видны в блеске в два раза больше нормального благодаря тому, что от звезд на востоке поступает вдвое больше света, так как свет теперь достигает наших глаз с общей скоростью триста пятьдесят пять тысяч миль в секунду. Свет от звезд на западе прибывает со скоростью семнадцать тысяч миль в секунду, делая то, что было до сих пор звездой первой величины, заурядной звездой какой-нибудь двадцать первой величины.

Следующим выступил социолог Дженсен.

– На Земле присутствует около триллиона с половиной человек, – заявил он. – И когда я говорю триллион с половиной, я не имею в виду эквивалент одного миллиона пятисот тысяч миллионов. К счастью, погодные условия остаются нормальными. Сильные ураганы, без надлежащей защиты нашего населения, стали бы катастрофой. К настоящему времени мы возвели огромные здания в каждой части мира. Пришлось даже использовать пространство Сахары. Это было сделано с помощью инженеров тридцать второго века и принудительно задействованных рабочих. Тем не менее, хотя каждый доступный дюйм земли использован, мы чрезвычайно перенаселены. Еды, следует это признать, начнет не хватать в течение ближайших недель. Мы используем самые современные синтетические продукты, но не можем обеспечить их в достаточном количестве. Мир на пороге голода.

Когда он сел, воцарилась тишина. Репортеры яростно строчили. Радио и телевидение несли его слова до каждого дома по всему земному шару. На площадке начались яростные споры.

– Они должны выключить радио, – сказал Лэнс сидевшему рядом Бассингтону. – Такие вещи небезопасно рассказывать людям.

Через минуту, прежде чем появился следующий оратор, трансляция была прекращена. Каждый почувствовал себя более уверенно, споры прекратились.

– Мой уважаемый коллега прав во всем, что он говорит, – сказал Алонзо Ренальди, еще один социолог двадцать четвертого века, когда окинул взглядом свою обширную аудиторию. – Однако он недостаточно глубоко вникает в эту тему. Условия, в которых мы сейчас оказались, еще более отчаянные, чем он их изображает. Прежде всего, помимо перенаселенности и нехватки продовольствия, люди во всем мире находятся в постоянной распре. Монархисты, республиканцы и коммунисты борются за власть. Столкновений пока не так много, но они обещают значительно возрасти. Поскольку в каждой стране свои права на власть заявляет каждый из когда-либо живших правителей, ситуация не кажется тривиальной. Их последователи распалены до безумия; они без колебаний используют любое оружие, если им удается заполучить его. Мы не можем ввести военное положение, потому что солдат разделяет присяга. Они готовы следовать за своими лидерами, но их лидеры сами не знают, чему следовать. Прежние вожди больше не у власти. Нам удалось избавить мир от опасности доисторических животных и дикарей. Наши знания значительно расширились. История мира от сотворения до конца света практически завершена. Некоторые хлопоты доставила опасность от нецивилизованных варваров и диких тварей, но и она устранена. Но теперь мы сталкиваемся с жестокими разногласиями повсюду. Когда время развернулось поперек трех других измерений, в результате оказалось, что каждый кусочек жизни, что когда-либо существовал на этой земле, от сотворения до конца истории, воплотился наяву, заняв то же самое пространство, как и любая другая частичка жизни, когда-либо существовавшая на земле. Это опрокидывание естественного движения настоящего в будущее с конечной смертью и упадком жизни – самая величайшая катастрофа, которую когда-либо видел мир. Она угрожает существованию человечества. Врожденная неразумность человека вот-вот будет доказана.

С ПРОИЗВОДСТВОМ, вопреки разным новостям, дело было худо. На месте фермерских хозяйств выросли гигантские многоквартирные дома, и никто не мог выращивать растения нигде, кроме как в своих оконных ящиках. От побережья до побережья, вверх и вниз по всему континенту, страна выглядела как один сплошной город. Постарались инженеры тридцать второго века: в течение восьми часов после катастрофы они соорудили более чем достаточно строений, чтобы покрыть всю Америку. И с этого момента синтетические пищевые фабрики двадцать седьмого века пытались накормить каждого. Люди других эпох были бесполезны.

Газеты же все еще печатались на неисчерпаемых запасах бумаги двадцатого века. Радионовости выходили каждую минуту. По какой-то непонятной причине – что-то должно было оставаться неизменным – все акулы пера остались на своих постах.

– Очередное сообщение из Индии, – сказал Лэнс однажды Уортингу, в их номере на семьдесят втором этаже Эмпайр-Стейт-Билдинг, превращенного в отель.

На все века это здание осталось самым высоким строением в мире, последним из памятников идиотизму, когда стоимость недвижимости упала в 1940 – х годах из-за сокращения рождаемости.

– Что там на этот раз? – спросил Уортинг.

Лэнс отшвырнул газету, скривив лицо.

– Это серьезный вопрос, – ответил он. – В Индии миллиарды людей – сколько именно, никто не знает – все кучкуются один на другом в стране размером меньше четверти Соединенных Штатов. Эпидемии косят их миллионами. Религиозный сброд, не имеющий возможности добывать пищу, побуждает к войне. А теперь, когда нет никакого способа обеспечить едой всех – или хотя бы частично – они превращаются в каннибалов.

– Это еще не все, – продолжал он, – дела намного хуже. Невозможно решить вопрос ни с Индией, ни с Китаем. Китайцы отказываются разумно расселять свой народ. Они голодают, реки переполнены, между наводнениями и мародерствами страна доведена до ручки. В газете пишут, там не осталось ни одного животного. После того, как всех съели, там тоже начались случаи людоедства.

Уортинга передернуло.

– Тот факт, что мы переселили миллиарды наших людей из Америки и Европы в Африку и Сибирь и покрыли каждый дюйм земли своими городами, бесит их. Они отказываются переезжать, но возмущаются, что мы используем их землю. Религиозные лидеры об этом только и твердят. Вскоре наши колонии будут в большой беде. Япония и Африка мечтают только об одном – уничтожить Запад. Теперь, когда у них есть неограниченные людские ресурсы, этот шаг не заставит себя долго ждать. Я подозреваю, что в Японии найдется оружие любого рода – лучи, газы, бактериальные бомбы. А Запад, вместо того, чтобы решать проблему голода, заглядывающего ему в глаза, погряз в политических распрях, и не в состоянии будет отбить атаку религиозных фанатиков, если они хлынут всей массой.

– Общая беда объединит их, – сказал Уортинг.

– Это верно. Но надо учесть, что у нас мало возможностей для защиты, а многие люди не подготовлены к высокотехнологичной войне. Насколько я знаю, у Японии повсюду наемники в Африке и Азии, собирающие формирования. Мы же абсолютно не готовы и, похоже, не придаем значение. Даже эту новость поместили на самую последнюю полосу.

Еще одна новость пришла 9 августа, любого года, который вы пожелаете. Жители Лемурии и Атлантиды утонули бесчисленными миллионами, и это затронуло только их. Возможно, нехорошо говорить об этом так жестоко; но, если бы Му и Атлантида всплыли со дна моря, огромная приливная волна уничтожила бы береговые линии континентов. Утонув, они предотвратили эту катастрофу и не стали угрозой существованию человечества.

ВО ФРАНЦИИ шла необъяснимая война. Бесчисленные армии сидели в окопах. Ядовитые газы катились по земле. Обе стороны вели огонь по рядам противника тоннами снарядов. Разрушения казались ужасными.

Война началась 5 июля. Никто не мог понять причин. Репортеры, пытаясь попасть к линии фронта, не получали ответа и только напрасно рисковали жизнями.

Пит Деннис был отправлен за границу в начале мая 1917 года, после двух недель сомнительной муштровки. Он и без того умел обращаться с оружием, это было ведомо ему и раньше, особенно тонкое искусство стрелять врагу в спину. Кроме того, право и лево он не путал; револьвер предпочитал носить в правом заднем кармане брюк. Левой была рука, которая редко хваталась за пистолет – для особо тупых.

В ночь на четвертое июля фрицы вели себя исключительно тихо – вероятно, из уважения к Дню Независимости. В ту ночь Пит Деннис почувствовал недомогание, впервые в своей жизни. Когда он проснулся утром, уже чувствуя себя здоровым, ему стало слишком стыдно за свою слабость, чтобы рассказать об этом кому-либо.

Но он слышал, как жаловались другие. Он был не единственным, кто испытал корчи и слабость по всему телу и внутрях. Узнав, что такое испытал практически каждый, он предположил, что это связано с едой. Что сбивало с толку, потому как он по-прежнему наслаждался жратвой и ел все, что было съедобным.

Он заступил на смену ночным снайперам. Винтовка, которую он просунул в отверстие между мешками с песком, была вычищена, смазана и отполирована так, что не придраться. Его заботили только оружие и еда.

Тишина действовала на нервы. Ни пушечных, ни винтовочных, ни зенитных разрывов. Он будто забыл, каково это – слышать постоянный грохот, свист и крики. Он даже затарабанил пальцами по стволу, чтобы прогнать тишину.

Светлело. Последняя звездочка исчезла как раз в тот момент, когда он впихнул ломоть хлеба в рот, набитый ветчиной и яйцом. Он приложил щеку к гладкому, полированному прикладу винтовки и прицелился в направлении вражеских траншей в двухстах метрах от него.

Что-то изменилось. Он мог видеть окопы так же ясно, как если бы использовал телескопический прицел, который собственноручно убрал с винтовки, поскольку это делало убийство слишком механическим – он предпочитал доверяться собственной меткости.

Вытащив винтовку из смотровой щели, он просунул голову, насколько смог, проверяя зрение на весь обзор.

В легкой утренней дымке тысячи людей между двумя линиями вылезали из грубых шерстяных спальных мешков и продирали глаза. Гремя бронзовыми латами, с коротким мечом, шлепающим по животу лошади, мимо разделенных линий сонных армий ехал темноволосый человек с горделивой выправкой и в изумлении остановился перед заграждением из колючей проволоки. Затем, надменный и раздосадованный неожиданным препятствием, он схватил свой меч и, перегнувшись через шею лошади, нанес сокрушительный удар по жалкой на вид проволоке.

Искра проскочила между изгородью и мечом. Вместо того, чтобы разрубить проволоку, меч словно прилип к ней, и лицо рыцаря искривилось в гримасе боли. Мгновение спустя он упал. Мертвая лошадь рухнула на него.

Сзади послышались громкие крики и треск винтовочных выстрелов. Пит Деннис обернулся.

Огромные светоловолосые мужчины, одетые в шкуры, прорвали линию на задних траншеях. Солдаты прицельно и яростно палили по несущимся гигантам.

Когда они оказались лицом к лицу в окопах и схлестнулись друг с другом – штыки с одной стороны, с другой железные мечи, которые гнулись, когда ими били по стволам винтовок, – все были сбиты с толку.

Никогда в жизни они не видели ничего более диковинного. Пит Деннис отшвырнул свою винтовку и штык. У человека, который спрыгнул в траншею и встал перед ним, мускулы были как у быка. Он просто создан был для поединков.

Пит встретил его голыми кулаками, уверенный, что столь могучий воин не отвергнет его галантное предложение вместо того, чтобы махать своим примитивным мечом.

Но он ошибся.

МЕККА бурлила и кипела. Если бы не святость места, бесчисленные сотни тысяч людей, заполонивших крошечный город, поубивали бы друг друга. Люди проснулись утром и обнаружили, что в городе их теперь стала тьма-тьмущая.

И все же, когда Солнце появилось над горизонтом, богослужение продолжалось, как обычно. Муэдзины со всего города начали разрывать тишину своими «Аллаха иль Аллах», пока не оказалось, что нет предела количеству благочестивых голосов, провозглашающих силу Аллаха и верховенство Мухаммеда.

Все сняли обувь и упали на колени, прикасаясь лбами к грубой брусчатке. Однако некоторые пребывали в нерешительности, сбитые с толку странными явлениями, но разгневанные верующие стыдили их, заставляя склониться к земле. Несмотря на все странности, они оставались верными детьми Измаила.

Годы пробуждений ни свет, ни заря, чтобы покормить верблюдов, стали давно сложившейся привычкой. Теперь он беспокойно расхаживал по имению, которое богатая жена построила для него; он чего-то хотел, но не понимал, чего именно. Воздух, когда он смотрел в окно, манил его свежестью и чистотой.

Он вышел, не позавтракав. К тому моменту, когда он оказался в центре города, казавшегося незнакомым от заполнивших его странных, потусторонних зданий, улицы заполнились людьми. Он понимал, что это было еще одно видение – в его жизни их было много. Возможно, он на мгновение оказался на небесах; это не могла быть преисподняя, ибо здесь не было никого, кроме верующих. Скоро он проснется, и все станет как прежде: жена будет ворчать на него и кричать на слуг, а люди, с просьбами об одолжении, будут пресмыкаться перед ним.

Между тем он наслаждался зрелищем, и благоговение росло в нем.

– Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его! – горланили сотни голосов.

Это было что-то новое. Теперь он не сомневался, что это сон. Мухаммед – пророк Аллаха! Это было похоже на жизнь во сне, которую он создал для себя.

Он был властен над этим сном. Никто не осмелится причинить ему вред. Стоит объявить, что он и есть Мухаммед, и все должны поверить ему, потому что это был его сон.

И тогда он шагнул к человеку, который только что поднял свои колени с булыжников после безмолвной молитвы. Когда он коснулся руки соседа, – это был бородатый и весьма видный муж, – тот медленно повернулся к нему, глядя сверху вниз. Холодные, пронзительные глаза уставились вопросительно, если не высокомерно. Это был такой человек, каким он всегда хотел видеть себя.

– Я Мухаммед, пророк Аллаха, – объявил он, выпятив грудь и пытаясь казаться выше гиганта.

– Моих мусорщиков тоже зовут Мухаммедами, – мрачно прогрохотал тип. – Если бы ты не был таким жалким, я бы сломал тебе хребет за твое святотатство.

– Говорю же, я Мухаммед, пророк Аллаха, – пронзительно произнес он. – Пойдем со мной. Мой дом недалеко. Ты не должен исчезать, пока не поймешь, что я Мухаммед.

Удивительно, но здоровяк последовал за ним. И все же Мухаммеду пришлось признать, что начало было так себе. Сатана определенно приложил руку к этому сну.

Шейх Али ибн Али, терзался вопросом, не мог ли Пророк действительно сойти на Землю, чтобы испытать его преданность, показав себя немощным, низкорослым человеком, который не мог не вызвать у него презрения. Дорогая одежда его спутника говорила о богатстве. Возможно, ему не следовало издеваться, когда незнакомец объявил себя пророком. Когда они добрались до сакрального места, которое, согласно легенде, являлось домом Мухаммеда, он был убедился в этом.

Семь дней и ночей Али ибн Али оставался в доме Пророка, где окончательно уверился, что его хозяин действительно – истинный пророк.

В то время из Иерусалима пришла весть, что Ибрагим жив; а из Египта, что живы фараоны и Юсуф со своими братьями; и со всех краев, что их святые отцы снова воскресли.

– Это колдовство, – сказал Мухаммед однажды ночью, когда он и Али сидели в большой главной комнате. – Все не так, как предопределил Аллах. Это дело рук дьявола, христиан и евреев. Аллах разгневан тем, что мы позволили им так долго жить.

– Вы предлагаете войну? – допытывался Али.

Мухаммед пожал плечами. Это могло быть концом его мечты.

– Я не могу вести людей на войну. Они не последуют за мной.

Должен ли он сказать, что у него на уме? – задался вопросом Али.

– Они последовали бы за тобой, – смиренно произнес Мухаммед. Сила, которую он воображал для себя, ускользала из его рук.

Али подозревал, о чем сейчас думает Мухаммед. Тем не менее, причина была большей, чем любой человек, даже большей, чем пророк. Слишком долго неверные собаки выставляли напоказ безверие свое. Теперь, благодаря их же магии, они заставили всех людей жить одновременно.

Мекка, святой город, голодал. Мекка умирала от эпидемий. Верующие повсюду умирали прежде, чем могли избавить мир от неверных и обеспечить себе путь на небеса. Именно сейчас время нанести решительный удар, прежде чем кто-либо еще умрет.

Все, что он сказал, было правдой, признал Мухаммед. Он сам думал о том же. И все же в его глазах стояли слезы. Его бренные руки дрожали, когда он перечислял детали своего плана.

ВАТИКАН в Риме, Вестминстерское аббатство и площадь Мейфэр в Лондоне, Кремль в Москве и музеи Ленинграда, Лувр и район Монмартр в Париже – все это было уничтожено атомными бомбами в ночь на 19 августа.

Европа содрогалась в конвульсиях чередующих друг друга землетрясений, которые продолжались в течение трех дней в разбомбленных районах. Ядовитые газы вздымались из куч пепла этих городов, убивая миллионы людей в перенаселенных районах, когда ветер неприкаянно носился туда-сюда.

Еда была уничтожена; то немногое, что осталось, некому было делить. Ошеломленные, потрясенные ужасом, люди метались, как испуганные тараканы. Мор и голод преследовали их.

Вслед за этим стремительно ворвалась армия фанатиков. Их оружие, в основном, было примитивным, но Европа могла бороться только жалкой сталью – орудий и боеприпасов не хватало.

В резне не было нужды. Во всяком случае, все умерли бы от голода. Но с кровью неверного, капающего с меча, можно быть уверенным в грядущем раю.

Европа исчезла в клубах дыма и мрачно кружащихся облаках атомной пыли. Армия фанатиков была рассеяна повсюду. Их число стало крошечным теперь; болезни и голод убили более девяти десятых неотразимой армады. Японцы цинично представляли себе острую нехватку гурий в раю.

РАННИМ утром 20 августа прогремел взрыв, как будто в центре Нью-Йорка внезапно взорвался вулкан, и Эмпайр Стейт Билдинг величественно рухнул, обвалив построенные рядом здания, что начали падали одно на другое. Манхэттен от реки Гарлем до Бэттери погрузился в руины из крошева цемента и скрученных стальных балок.

Один модифицированный заряд титанита, брошенный на 33-й улице, в ста футах от Пятой авеню, уничтожил весь город. Сама его структура фактически помогла этому.

ДИРИЖАБЛЬ межконтинентальных линий поднялся с причальной мачты на вершине Эмпайр Стейт Билдинг ровно в два тридцать утра 20 августа. Вскоре, едва только он взмыл на высоту шести миль, его подхватили потоки воздуха и перевернули несколько раз. Бездонные воздушные ямы ополчились против него, он нырял в них и ударялся, словно о стены. Огромный дирижабль двадцать шестого столетия швыряло подобно шлюпке в бушующем море.

Плотно привязанный к сиденью, пилот боролся с непослушным управлением. Рулевое колесо выбило ударом. Он услышал треск и удивленно обнаружил свою руку безвольно повисшей. Нахлынула жуткая боль.

Он щелкнул рычаг левой рукой. Все иллюминаторы герметично закрылись.

От боли в руке кружилась голова. Ремни врезались в тело, когда он повис на них.

И все же он встряхнул голову, чтобы отрезвить себя, и направил нос дирижабля вертикально в небо. В шестидесяти милях выровнял его. Воздух был разряженным, неподвижным и холодным.

Он потерял создание.

Лэнса ударило головой о стену, обитую мягкой кожей. Это было последнее, что он помнил. Когда он пришел в себя, нос оказался сломан. Свернутая кровь облепила все лицо. На корабле было очень холодно. Яркий солнечный свет втекал сквозь щель иллюминатора.

Он встал на ноги и вышел в темный коридор огромного дирижабля. Когда пол перестал шататься под ним, он первым делом направился в рубку управления, где обнаружил пилота, висевшего на натянутых ремнях и стонавшего в воспаленном бреду. Его рука беспомощно болталась, пока Лэнс, освобождая путы, не уложил его осторожно.

Затем, бродя от каюты к каюте, Лэнс приводил в чувства своих товарищей по плаванию. У кого были сломаны ребра, руки, ноги, кости черепа. Целых и невредимых не оказалось. Однако умер лишь один – механик. Ему сломало шею.

На огромном корабле находились пятьсот ученых, каждый из которых представлял свою область научных знаний. Рид, выступая от имени американской науки, накануне сделал звонок в продовольственный комитет в Женеве.

– Нужно что-то делать с Китаем и Индией, – настаивал Рид. – Там может случиться все, что угодно. Люди голодают, они умирают массами. Если Запад поделится половиной ресурсов, это продемонстрирует Востоку вашу готовность помочь.

– Мы ничем не можем помочь, – резко ответил председатель комитета. – У нас своя задача – прокормить Запад.

– Но вы не можете пренебречь ими! Это слишком опасно. Восток только и ждет повода натравить людей на нас.

Председатель отмахнулся.

– Мы едва можем позаботиться о себе.

Рид швырнул трубку на место. Каждый ученый в Америке был напуган перспективой конфликта с Востоком, особенно с учетом того, что западная цивилизация раздирала сама себя грызней своих лидеров. Потребовалось немало времени, чтобы отобрать пятьсот людей, снабдить чрезвычайными полномочиями и отправиться из Нью-Йорка в Женеву, чтобы заставить комитет отказаться от своей глупой самоубийственной позиции.

Другой пилот взял на себя управление. Поврежденный корабль начал медленный спуск.

На высоте девяти с половиной миль по всех отсеках зазвенела сигнализация. Тревога! Рид и Лэнс бросились в рубку управления.

– Нас преследует корабль, сэр, – холодно сказал пилот. – Нам не хватит скорости…

– Ложитесь в дрейф, – приказал Рид. – Не давайте им повода стрелять.

Пятно на экране визора быстро увеличилось и превратилось в гладкий черный японский истребитель двадцать седьмого века. С командой из шестидесяти человек, вооруженный смертоносными замораживающими лучами и силовой оболочкой, облегченный до последней возможной унции ради скорости и смертоносности, – это было самое опасное небесное оружие из когда-либо созданных.

Корабль ученых мелко завибрировал, повиснув на слабых зарядах отрицательной гравитации. В секунды вражеский объект преодолел разрыв. Всех отбросило в сторону ударом, когда он ударил о бериллитовую обшивку и прильнул магнитами к отверстию шлюза. Все двигатели корабля замолкли, остановленные магнитной силой, удерживающей их роторы, поскольку обшивка была из немагнитного сплава.

– Откройте люк, – устало сказал Рид.

Пилот нажал рычаг. По коридору разнеслись шаги. Через, мгновение дверь в рубку распахнулась. Низкорослые желтокожие люди, одетые в шелковые шорты и майки, с кривыми ногами в сандалиях, влились в комнату.

– Мы реквизируем этот корабль во имя Востока, – рявкнул их лидер. Он развернулся. – Арестовать каждого на борту и освободить судно.

ДВЕ МУЖЧИН забрали оружие у пилота, Лэнса и Рида, а трое других надели каждому наручники. Затем их надежно сковали цепью и по коридору повели во вражеский корабль.

Парами их втягивали в обширный трюм самолета, пока не забили в него всех пятисот ученых и команду из двух сотен человек. Затем, с натуженным воем двигателей, корабль поднялся в небо.

В трюме было довольно светло и тепло. Весь день они лежали на полу, не двигаясь. Утром и вечером им давали крошечные порции синтетических пищевых капсул. В очередную раздачу Рид задержал маленького японца, который разносил капсулы по его стороне трюма.

– Где мы сейчас? – спросил он.

– Зачем тебе это знать? – проворчал человек.

– Любопытно.

– Над центром Европы.

– А время? – поинтересовался Рид.

Японец посмотрел на него с подозрением.

– По той же причине, я полагаю? – сказал он саркастически.

Рид кивнул.

– Около восьми часов вечера. Может быть, вы надеетесь убежать? Нигде, кроме Японии не клепают таких дешевых и прочных цепей. Из них не вырваться, уж поверь… Да. А через час мы будем над Южной Сибирью. Может, тебе захочется там жить? Может быть…

Он повернулся к нему спиной и продолжил раздавать еду. Рид откинулся назад. Звон цепей, когда его коллеги-ученые поднимали руки, чтобы заполучить капсулы, не раздражал его. Он ждал, пока три японца не уйдут, затем еще несколько минут пристально смотрел на дверь, пока не убедился, что они не вернутся до утра.

Кант, уставший, безнадежный и голодный, безразлично наблюдал за ним. Рид сел, извиваясь между Кантом и Лэнсом, освободив себе немного места. Внезапно он напряг мышцы под тяжелыми стальными оковами. Его лицо исказилось, пока он сосредоточенно пыхтел.

И встал – свободный.

Наручники лязгнули об пол. Кант и Лэнс изумленно подняли головы. Внезапное движение привлекло всех в трюме.

– Тш-ш! – негромко прошипел Рид. – Сядьте.

Они сделали это так тихо, как позволяли их цепи.

– Теперь попытайтесь освободиться. Это трехмерные наручники, а вы можете перемещаться в четырех измерениях. Они не могут удержать вас. Вспомните, это всего лишь вопрос воли.

ЛЭНС напряг свои мышцы против стали. Когда наручники упали, он попытался схватить их, прежде чем те загремят на пол, но его рука прошла сквозь них, будто он пытался схватить тень. Другие проделали то же самое, с тем же результатом. Шум на мгновение был оглушительным.

В сопровождении Канта и Лэнса, Рид кинулся к двери. Она не удержала их.

В коридоре, освещенном тусклым светом, японец, стоявший на страже, повернулся на шум. Лэнс прыгнул вперед, врезав кулаком в челюсть противника, которого тут же перехватил и уложил Рид.

С яростно светящимися глазами Лэнс повернулся к остальным выходившим людям.

– Теперь я командир, – твердо сказал он. – Я хочу, чтобы вы рассредоточились по кораблю. Как только в каждом коридоре вас будет не меньше десяти, врывайтесь в каюты и уничтожайте любого, кто попадется. Это наш единственный шанс.

Они растеклись по берилитовым коридорам, от их шагов подрагивал твердый металл. Они поднимались, спускались по лестницам и во все ответвления, пока корабль не оказался заполненным толпами жаждущих крови воинов, одетых в деловые костюмы.

Но они распахивали двери и врывались без сомнений, не обращая внимания на смертоносные выстрелы, которыми их встречали после мгновения первого удивления. Резня с обеих сторон была страшной. Пули косили близоруких ученых, если те мешкали, выискивая взглядом врага. Другие, слабые и непривычные к бою, также пали, хотя и сражались храбро до последнего.

Лэнс бежал по центральному коридору, пытаясь найти главную рубку, которая, как он полагал, должна была находиться в центре корабля.

Сквозь шум и грохот раздался чей-то торжествующий крик:

– Я захватил капитана!

Лэнс поспешил на триумфальный рев. Капитан гордо стоял между двумя учеными, его руки были вывернуты за спину. Пилот висел на ремнях, его лицо было залито кровью.

– Позовите пилота! – заорал Лэнс маячившим сзади него людям в коридоре.

Внезапно стало тихо. Раненые япошки, побежденные численным превосходством, лежали закованные на полу. Пилот, прихрамывая, вытащил мертвеца из кресла и сел, чтобы вести корабль.

– Настройте радио, – сказал Лэнс Риду.

Рид повернул циферблат, начав с самой короткой волны и увеличивая длину. Экран оставался темным, и ни малейшего шума из усилителя.

– Ничего, – коротко бросил он.

Капитан пожал плечами и горько улыбнулся.

– В нашей схватке не было смысла, – сказал он устало. – Несколько минут назад мы услышали от нашей военной станции в Японии, что…

– Заткнись! – отрезал Рид.

Он увеличил мощность. Сквозь статику, которая затрещала из динамика, прорвался голос с оксфордским акцентом. Пустой экран засветился рябью. Возникло усталое, охваченное паникой искаженное лицо.

– И по этой причине я призываю всех, кто может услышать меня, подняться на дирижабли и устремиться в небеса. Облака бактерий, волны ядовитого газа несутся по всему миру, не оставляя ничего живого. Это чудовищное убийство. Весь цивилизованный мир мертв. Остались только дикари в отдаленных уголках Земли. Нет безопасного места, кроме неба и далеких от континенте островов.

Он перешел на крик:

– Ради всего святого! Бегите с Земли. Она обезумела! Она умирает!.. Мои силы тают. Мне не спастись. И газовые облака движутся сюда… неуклонно… так быстро…

Экран помрачнел. Раздался далекий последний крик, затем все смолкло.

– Теперь вы понимаете, о чем я, – сказал капитан, наконец. – Я полагаю, что мы единственные цивилизованные люди, оставшиеся в живых. У нас нет другого выбора, кроме как разделить общую участь. Мы видели, как наш военный диспетчер умер от газа еще до того, как замолчал его передатчик.

Лэнс уставился в пол. Он колебался.

– Мы можем быть уверенными, что вы не окажете сопротивления? – спросил он, не поднимая глаз.

– К чему нам драться? – ответил капитан. – Мы же все понимаем. Попытаемся ли мы убить вас из-за политических или из религиозных соображений? – Он развел руками. – Больше не за что бороться. Наш единственный шанс – быть вместе.

Лэнс повернулся к пилоту.

– Летите, пока мы не доберемся до центра Южной Сибири, и зависните там до утра. Пусть японцы спят, и выставьте охрану во всех местах корабля, – приказал он Риду.

Он безучастно смотрел на экран визора, на котором видны были звезды в восточном секторе неба и чернота там, где корчилась Земля…

СОЛНЦЕ, по крайней мере, было теплым, и ни один желтый или зеленый оттенок в атмосфере не свидетельствовал о ядовитых газах. Бактериями можно было пренебречь. Сибирь была достаточно далека от мест сражений и безопасной; а если когда-нибудь наступит зима, смертельные микробы умрут из-за отсутствия условий для размножения, что сделает мир снова пригодным для жизни.

В любом случае, место, которое они выбрали в Сибири, не было затронуто западными колонизаторами по какой-то странной причине, хотя почва выглядела довольно плодородной, а климат – комфортным, несмотря на сезонную сухость. Позже, когда станет безопасно исследовать руины погибшего мира, возможно, найдутся семена для посадки; пока же синтетической пищи хватит, чтобы продержаться почти год, если сидеть на строгом пайке.

С ностальгией Лэнс думал о грязной арендуемой квартире, где он нередко голодал, но все же был доволен, а иногда почти счастлив. Улицы, изрытые линиями метро, некогда кипели шумом жизни. Отвратительность небоскребов прятала от людей красоту. Но теперь все было мертво: сила первобытных и полуцивилизованных эпох, интеллектуальный и художественный расцвет третьего тысячелетия, рассудительное спокойствие и духовные ценности четвертого и пятого тысячелетий.

Все мертвые и не погребенные! Но семьсот шестьдесят человек, помышлявших теперь о мире, были живы – вероятно, последние из человечества.

Рид управлял трубкой визора, обыскивающего своими окулярами нетронутую поверхность земли под ними.

– Теперь ты нищий, Уортинг, – с горечью сказал Лэнс своему другу.

Уортинг пожал плечами.

– Я был им все время.

– Мне кажется, я вижу колонию – примерно в пятидесяти милях отсюда! – воскликнул Рид.

Черно-белое пятнышко на желто-зеленой поверхности могло быть чем угодно.

– Следуйте туда, – приказал Лэнс пилоту.

Пятнышко превратилось в деревню и, по мере приближения, превратилось в отдельные здания, приземистые, желто-черные каменные сооружения самой грубой архитектуры. Низкая стена окружала деревушку; за ее пределами, под теплым солнцем, козы и овцы паслись на низкорослой траве. За крошечными пастбищами виднелись сотни мелких земельных участков – жалкие тычки грубых овощей, цеплявшихся за жизнь.

Вращение ручки увеличило работающие на полях фигуры до поразительно больших размеров. Приземистые, некрасивые, неуклюжие, с лоснящейся желтой кожей, в мятых бесформенных одеждах, из-за которых они казались толще, чем могли быть.

– Земледельцы.

– Может быть, мы сможем обменяться с ними на семена, – предложил Рид.

Лэнс ничего не ответил, но продолжал разглядывать ничего не подозревающих трудяг внизу.

– Мне кажется, это женщины, – осторожно заметил он.

– Надеюсь, – ответил Кант, – что знания человечества не будут потеряны, равно как и само человечество.

Корабль бесшумно опустился на землю. Отправили делегацию исследовать деревню, в то время как остальные начали сооружать временные жилища и центр для исследовательских экспедиций.

Женщины безразлично разрешили им изучить местность. На самом деле, во время осмотра им не только не мешали, но и полностью игнорировали.

– Мы не нашли мужчин, – сказал начальник партии, когда они вернулись через час. – Очевидно, они отправились на войну и, конечно, не вернулись. Здесь около четырехсот женщин, и бог знает, сколько детей. Много воды, но зелень растет не так, как хотелось бы.

Женщины молчаливо продолжали трудиться. Они не проявили ни малейшего любопытства. Их сильные тела будто не знали устали.

– По крайней мере, раса не погибнет, – задумчиво сказал Кант, когда они с Лэнсом сидели, прислонившись к борту корабля, наблюдая за неуклюжими и неутомимыми движениями низкорослых, уродливых женщин.

Лэнс лениво проводил взглядом шершня-разведчика, летавшего вдоль стены ближайшей хижины. Тот исчез под карнизом, чтобы появиться через мгновение и улететь. Позже утром заявились десять или одиннадцать шершней, неся крошечные белые личинки – двух из них Лэнс мог разглядеть, несмотря на расстояние. Затем их прибыло еще больше.

Шершни нашли новый дом.

СОЛОМОН НЕСС громко хлопнул дверью. Двое мужчин, сидящих за столом в задней комнате ломбарда, вздрогнули. Злорадно усмехаясь, Несс бросил на грубый стол из сосновых досок замшевый мешочек.

– Опять! – торжествующе объявил Несс. – Две унции и шесть пеннивейтов[2]. Уже две недели каждый день он приносит одно и то же количество.

Каин хрипло откашлялся.

– Именно за этим ты позвал нас?

– Разумеется.

Несс придвинул стул.

– Этого парня зовут Ллойд Уолш. Приблизительно тридцать лет, довольно высокий, можно сказать, мускулистый. Правда, внешне ничего особенного, больше похож на студента или на продавца…

– Хватит описаний! – рявкнул Хардинг.

Несс перевел взгляд с одного на другого. Испытывая жадное нетерпение, но видя перед собой решительные, жесткие лица, он покорно замолчал, не желая вызвать их гнев. У них были деньги. У Несса тоже имелись деньжата, но он грезил о совсем других масштабах, и эти двое могли осуществить его мечту.

– Так вот, он каждый день приносит мне слиток золота в две унции и шесть пеннивейтов. Я плачу ему шестьдесят долларов. После чего он уходит, не говоря ни слова.

Каин плотно сжал губы. Он посмотрел на Хардинга, затем на замшевый мешочек.

– И что, хорошее золото? – процедил он.

– А вы как думаете? – Несс был оскорблен.

Неловкими пальцами он развязал узел и перевернул мешочек. Блестящий, прекрасный кубик желтого металла упал на стол. Несс вытащил связку тонких пластинок из черного сланца, нанизанных на кольцо, словно отмычки, и потер тремя из них. На поверхностях разной зернистости появились желтые отчетливые следы.

– Тест на чистоту золота, если не знаете, – сказал Несс. – Чем более чистый металл, тем более четкий след он оставляет. Золото в двадцать четыре карата мажет как сливочное масло. Это – двадцать четыре карата[3].

Он взял последнюю сланцевую пластинку и слегка потер.

– Смотрите, – сказал он, показывая оставшийся след.

Получилась жирная полоса. Хардинг и Каин нервно заерзали на стульях, губы обоих сжались еще плотнее.

Яркая полоска будто обжигала их. Все трое испытывали неудержимую страсть к деньгам в любом виде, но больше всего – к золоту. Золото было больше, чем просто деньгами – оно обладало властью, его роскошный блеск притягивал к себе. Золото казалось сконцентрированным воплощением красоты, какую человек только мог держать в руках и ласкать своим прикосновением.

– Оно абсолютно чистое, – с придыханием, более подходящим для какой-нибудь молитвы, прошептал Несс. – Никаких примесей.

С еще большим почтением они теперь ласкали слиток глазами.

– И где он его берет? – спросил Каин.

Широко разведя над столом свои пухлые ладони, Несс прибавил к этому жесту движение плечами, выражая свою полную неосведомленность.

– Ну, хотя бы, где он мог взять его? – нетерпеливо потребовал Хардинг.

Несс, выудив сигарету и спички из своего мятого залоснившегося жакета из черной шерсти альпака, насмешливо прищурился, глядя на обоих, словно на два мешка с деньгами.

– Я наблюдал за ним три дня, – выдержав паузу, сказал он. – Он снимает третий этаж фабрики на 4-й Авеню, неподалеку от 23-й Стрит. Там он и живет. Под чердаком все забито машинами, чуть не целая электростанция. Мы проверяли его почту. Никаких пакетов, посылок, даже конвертов. Если уж он выходит из дома, то сразу идет в техническую библиотеку. Никаких друзей в городе. Едва ли он куда-то выбирается, разве только в свою библиотеку или ко мне, чтобы принести свои две унции и шесть пеннивейтов золота.

Каин забарабанил пальцами по столу.

– Но где он берет его? – не унимался он.

– Это я знаю не лучше вашего, – Несс неопределенно махнул рукой.

Хардинг несколько озадаченно посмотрел на слиток чистого золота. Он поднял брови и пожал плечами.

– Я не ученый, и не математик, – сказал Каин. – Но я могу сложить два и два, и вижу только один вариант.

Предвкушая получить ответ, оба уставились на него с надеждой.

– Он делает его! – заявил Каин.

Несс и Хардинг разочарованно фыркнули. Разозлившись, Каин вскочил и грохнул по столу своей толстой белой рукой.

– Смейтесь, вы, идиоты! – крикнул он. – Я говорю вам, он делает его!

Страстная настойчивость Каина заставила Несса прекратить смех.

– Почему ты так уверен?

– А разве это не понятно? Он приходит сюда с двумя унциями настоящего, чистого золота, в то время как не получает никаких посылок. У него целый этаж здания забит аппаратурой. Он знает химию, физику и все такое прочее. Что может помешать тому, чтобы он делал золото?

Ошеломленные логикой Каина, его собеседники не произнесли ни слова. Хардинг склонил свою огромную лысую голову и глубокомысленно изучал небольшой брусок совершенно чистого золота. Его мучительно сжатые губы приняли багровый оттенок.

– Ладно, допустим, – осторожно сказал он Нессу. – Мы легко сможем узнать это.

БЕТОННЫЕ ПОЛЫ слишком тверды. «Банальность, – думал Ллойд Уолш, – и совершенно излишняя…» Однако бетон и в самом деле был весьма недружелюбен к его ногам, в этом он вынужден согласиться с собой, учитывая, что ему приходилось бегать от одной машины к другой.

Он буквально заставлял себя двигаться между механизмами, зная, что слишком устал и едва ли выдержит нужный темп, чтобы добиться успеха. Но, хотя ноги его ныли от изнеможения, руки дрожали от нервного истощения, а глаза почти не видели от напряжения, он подгонял себя вперед и вперед.

Его легкие с хрипом перекачивали озон, растворенный в воздухе, его глаза слезились, ноздри был раздражены постоянным контактом с едким газом. Его колени подгибались, и он постоянно ударялся ими о машины, даже не замечая этого. Словно на автомате он подлил масло в канавки и желоба, открыл и замкнул контуры гидроприводов, отрегулировал шкалы манометров, продолжая наращивать мощность.

Давление и температура уже достигли невероятных величин.

Но он слишком устал… Слишком!..

Его нервы требовали отдыха, и все же он продолжал двигаться, пока в глазах не потемнело, но даже тогда он скользил зигзагами от машины к машине, подливая масло и открывая, закрывая контуры.

Два часа прошли – показались вечностью – прежде чем он разрешил себе стравить давление в камере и, напрягая зрение, уставиться во мрак, отыскивая взглядом кубик раскаленного добела металла. Почти нежно он взял пылающий брусок длинными щипцами и кинул в емкость с ледяной водой. Вода немедленно закипела, неистово бурля.

Лишившись последних сил, Уолш рухнул в кресло. Он не мог заставить себя даже пошевелиться, чтобы оценить результат героического труда. Ослепленный, одурманенный озоном, он сидел и не двигался, удовлетворенный тем, что хотя бы может дышать.

Он устало обхватил голову трясущимися руками.

«Это не может так продолжаться, – подумал он. – Я не в силах трудиться по пятнадцать часов в день, выполнять работу трех человек, только потому, что боюсь потерять все из-за своей глупой мнительности. Так не может продолжаться. Я больше не могу. Я убиваю себя! Если бы я только мог довериться кому-нибудь…»

Он уснул в жестком кресле с твердой спинкой, а утром обнаружил себя лежащим на холодном полу, в неудобной позе, испытывая боль в каждом суставе.

Весь день он провел сидя: не ел, не двигался, не думал – только сидел, словно оцепенев.

Было около шести вечера, как ему показалось, когда он заставил себя сойти с кресла и исследовать куб холодного металла. Но в ведре он не обнаружил ничего, кроме комочков из тусклого металла, лежащих на дне и хорошо видных сквозь чистую воду.

Ллойд Уолш признал свое поражение. Достигнута некая предельная точка, как бы ни хотелось этого отрицать. Его оцепенелый мозг болезненно пульсировал.

Поражение – предел усталости – а ведь казалось, что он так близко!

Он снова упал в кресло и закрыл лицо уставшими руками. Возможно, он уснул или потерял сознание – последнее казалось вполне возможным, – а в следующий за пробуждением момент увидел застенчивого молодого человека, в неуверенности стоящего перед ним. Уолш встрепенулся и вскочил на ноги.

– Я… я звонил, – торопливо произнес незнакомец. – Мне никто не ответил, и я хотел постучать, а дверь оказалась открытой. И я вошел.

– Что вы здесь делаете? – резко спросил Уолш.

Незнакомец смущенно переминался с ноги на ногу.

– Я рассчитывал найти работу. Я слышал, что у вас здесь много механизмов, а я техник… электромеханик, – пробормотал он.

Глаза Уолша подозрительно сузились.

– С чего вы взяли, что у меня здесь механизмы?

– Я обходил здания, – начал объяснять молодой человек, придя в еще большее смущение. – Я искал работу, и люди внизу, сказали мне, что слышали, как у вас тут работают машины. Поэтому я и решил зайти, узнать, не пригожусь ли вам чем-нибудь.

Появление молодого механика казалось Уолшу чудесным, но подозрительность напомнила о себе.

– Как вас зовут и где вы работали прежде? – спросил он.

– Герберт Бентон. Я… ну, я имел место на неполный рабочий день в Нью-Джерси Пауэр Компани. Это была обычная работа… Э-э, я согласен, что это выглядит глупо, но мне хотелось бы делать нечто большее, заниматься какими-нибудь экспериментами и все такое. Поэтому я уволился и стал наводить справки о других местах, где была бы возможность использовать собственную голову, вместо того, чтобы бездумно выполнять чужие приказы.

– И какой работой вы хотели бы заняться?

Бентон сосредоточенно наклонился вперед.

– Я всегда хотел сделать топливный аккумулятор, но даже не мечтал когда-нибудь подступить к этому из-за нехватки времени. Или улучшить механическую передачу, чтобы переносить большие грузы с помощью тонких кабелей, или создать передатчик узконаправленного луча, который мог бы посылать большое количество энергии.

Уолш подскочил к Бентону и схватил его за руку.

– Вы… вы действительно хотели всем этим заниматься? – он был поражен величием той работы, которую этот юноша готов был взвалить на себя.

Бентон робко кивнул.

– Откуда у вас такой интерес к этим идеям? – не унимался Уолш. – Со школы? Вы хоть как-то пытались над ними работать?

ПОЛЬЩЕННЫЙ интересом Уолша, Бентон ничего не скрывал.

– Я ознакомился с большинством идей в школе, – признался он. – Именно в то время когда мы изучали электропроводность, у меня родились первые замыслы. Разумеется, вы знаете, что в силовом кабеле заряженные частицы сталкиваются с молекулами проводника и передают свой положительный заряд; когда молекулы меди сталкиваются с другими заряженными частицами, те отдают свои положительные заряды электрическим частицам.

Тогда, если бы я мог создать плотный луч – узконаправленный радио-луч – чтобы передавать энергию на далекие расстояния, я мог бы ионизировать воздух, в котором электрические заряды передавались бы от одной молекулы к другой точно так же, как это происходит в электрокабеле. Таким образом, отпала бы необходимость в дорогостоящих проводах.

Уолш сидел молча, переваривая идею.

– Но испарение электронов из ионизированного пучка воздуха приведет к значительной потере энергии, особенно при нагреве.

– Да, это правда в какой-то степени, но с другой стороны, высоковольтный кабель тоже греется из-за сопротивления меди и под нагрузкой, – возразил Бентон. Он, казалось, хорошо разбирался в предмете. – В этом случае провод не справляется с потоком отрицательно заряженных электронов и нагревается, чем больше нагрузка, тем больше поток, а повышение температуры еще более его увеличивает, как вы сказали. Таким образом, мощность, которую вы хотите передать, довольно ограничена, если вам, конечно, не захочется тянуть чрезвычайно толстые кабели по всему городу, а вы прекрасно знаете, что это очень дорого. Мой же направленный луч можно расширить или сузить, превратить его в тонкий или толстый пучок ионизированного воздуха, в зависимости от того, какая у вас нагрузка.

– Право! – взволнованно воскликнул Уолш. – И это фактически покончит с законом Ома. Поток электронов через ионизированный воздух практически не будет встречать сопротивления, таким образом, даже если отбросить потерю энергии от рассеивания электронов, мы получим нечто вроде высоковольтного кабеля, но при этом исключим потери из-за его сопротивления. А это может быть порядка двадцати пяти процентов от значения передаваемой энергии.

Бентон присел на край стула и с довольным смущением заерзал на нем. Он едва сдерживал себя.

– Моя мать не понимает моих идей, – поделился он, – но она прилагает все усилия, чтобы помочь мне, даже покупает детали для машин. Естественно, все это стоит намного дороже, чем она может себе позволить, да и я не в состоянии проделать такую огромную работу в одиночку. Но и это – больше, чем я могу делать, работая на электростанции, – поспешил добавить он.

– Да, я понимаю, – сочувственно ответил Уолш. – У меня были те же самые трудности, пока я не открыл, как сделать… – Он внезапно замолчал. – Вряд ли вы могли многого добиться с той зарплатой, которую получали?

Бентон покачал головой.

– Нам приходится экономить каждый пенс.

– Послушайте, – Уолш нетерпеливо подался вперед. – Я готов взять вас в помощники, но не обещаю платить много. Тем не менее, я вам дам оборудование и техническую помощь, в которой вы нуждаетесь. Вы можете поселиться здесь со мной, или продолжать жить дома с вашей матерью. Если выберете второй вариант, то домой вам придется возвращаться очень поздно, потому что мой рабочий день обычно составляет десять, а то и пятнадцать часов. Бывает и дольше.

– Я… конечно, я хотел бы остаться здесь, у вас.

– Хорошо! Я объясню вам, что нужно делать, как только вы будете готовы.

– Черт возьми, спасибо! Я… Я даже не знаю, как благодарить вас. – Бентон казался совсем растерянным. – Могу… Могу я позвонить своей матери и рассказать ей?

Уолш молча указал на свои крошечные апартаменты в самом конце лофта. Сгорая от счастья, Бентон устремился к телефону.

Уолш проводил его взглядом.

Он обернулся, чтобы рассмотреть огромное помещение, заставленное самодельными машинами. Теперь все было в порядке: ему не придется больше убивать себя работой.

Тем временем, Бентон осторожно притворив за собой дверь, посмотрел в узкую щель и убедился, что Уолш не двинулся с места. Торопливо он схватил трубку телефона и, дрожа от волнения, набрал номер.

– Алло, Нэсс? – заговорил он тихо и быстро, плотно прижимая к губам микрофон. – Послушайте… Вы дадите мне сказать?.. Я вошел в контакт с Уолшем… Нет, он ничего не подозревает… Вы замолчите, наконец? Дайте же договорить. Он допустил ошибку, когда рассказывал о себе. Он делает золото. О, в этом нет никаких сомнений. Он чуть не проболтался… Что мне делать? Узнать как можно больше и втереться в доверие, пока мы не сможем удостовериться? Хорошо.

БЕНТОН делал определенные успехи в течение следующей недели, и в своей работе, и в отношениях с Уолшем, который восхищался его рвением и готовностью взвалить на себя самые рутинные дела. Никакие важные предложения от него не поступали, но с другой стороны Уолш и не ждал, что тот сразу начнет во всем разбираться.

Поначалу Бентону разрешалось касаться только определенных машин и изучить почти весь процесс, кроме заключительного шага. Не то, чтобы Уолш не доверял ему – это была элементарная предосторожность, проявлявшаяся всегда, когда на кону стояло изобретение. С другой стороны он открылся настолько, что Бентон знал о процессе больше, чем кто-либо, за исключением самого Уолша. Однако требовалось время, прежде чем позволить своему ученику узнать секрет до конца. Он наблюдал за ничего не подозревающим пареньком с потаенной надеждой.

Когда наступала необходимость сбрасывать давление, он отсылал юношу с разными поручениями, или отправлял за чем-нибудь ненужным в ту комнату, к которой они жили; он был уверен, что эти предлоги были бы очевидны всем, кроме этого парня не от мира сего. Как только Бентон уходил из зала, Уолш выключал свет, оставляя только маленькую лампу возле камеры давления, где его скрывал от всего остального помещения массивный остов машины.

Теперь все было в порядке: кусок серого металла Уолша, помещенный в камеру за три часа до этого, всегда становился кубом чистейшего желтого золота. Более того, освободившись с появлением напарника от изнурительного труда, он получил возможность сократить время производства золота ради денег для расходов по меньшей мере до трех часов в день и посвящать все утро и большую часть дня его важному эксперименту.

Беспрекословность Бентона часто заставляла Уолша испытывать угрызения совести. Он обещал разрешить ему работать над его собственными экспериментами с передачей электроэнергии, но на деле оказалось, что слишком часто злоупотребляет его готовностью помогать. Что было еще хуже – он платил ему слишком мало, едва ли компенсируя тот по-настоящему огромный объем тяжелой работы, которую тот делал.

Он понимал, что не может платить Бентону больше, и что не может дать ему достаточно времени на эксперименты с передатчиком. Но что он мог сделать, чтобы хоть как-то отблагодарить его? – спрашивал себя Уолш. Был только один ответ – посвятить его в свой секрет. Рано или поздно это все равно придется сделать. В действительности он не мог найти ни одной реальной причины для своей мнительности и незаслуженной скрытности от паренька. А в ближайшее время ему предстояла работа, которую не выполнить без посторонней помощи. Так что выбора не оставалось.

– Бентон! – позвал он.

Механизмы затихли. Его помощник не замедлил подойти.

– Я решил открыть вам свой секрет, Бентон, – отдавшись порыву, произнес Уолш. – Я думаю, вы уже подозреваете, что я в состоянии сделать золото?

Бентон колебался. Он не знал, как отреагировать: притвориться удивленным или сказать правду?

– Я что-то подобное подозревал, – уклончиво ответил он.

Теперь настала очередь Уолша засомневаться. Но, как бы там ни было, слишком поздно отступать: тайна, или часть ее, уже открыта, и не оставалось ничего, кроме как рассказать и все остальное. В нервном возбуждении прислонившись к гладкой нагретой поверхности нагнетателя, в сердце которого скрывалась барокамера, он пробормотал, подбирая нужные слова:

– Золото – это не все…

Нет, не с того надо было начать.

– Мы работаем на человечество, а не ради выгоды…

Слишком самодовольно, и все это вокруг да около, вместо того, чтобы сразу перейти к сути.

– Послушайте, Бентон, – Уолш схватил его крепкое плечо, – я оказался в такой ситуации, когда не смогу больше работать один, и мне требуется помощь. Человек, который отлично понимает, что я делаю. Я сказал вам, что делаю золото, и это правда. Но еще важнее то, что мы делаем это золото только ради денег на расходы – чтобы осуществить по-настоящему важную работу. Оно нужно вовсе не для того, чтобы сделать нас богатыми. Это не удовлетворило бы меня, и я надеюсь, что и вас тоже. Вы еще не знаете, как это тяжко и трудно, лелеять мечты, которые вы тайно носите в себе долгие годы.

Уолш почувствовал легкое головокружение и, отпустив плечо Бентона, сел.

– Вы понимаете, что такое деньги? О, вы вероятно вспомнили известное экономическое определение – средство обмена. Это верно, но для чего? Когда-то любые продукты обмена производились сами собой, не требуя особого внимания от владельца. У вас были овцы, у меня были коровы. Мне надоела говядина и захотелось баранины, а вам как раз нужна была говядина, таким образом, мы менялись. Если мы хотели овощи, их нам мог дать кто-то другой, кому повезло вырастить их на своей земле. Мы имели каждый свое натуральное хозяйство и обменивались меж собой. Но потребности росли, появлялись новые предметы роскоши, такие как луки и стрелы, острые металлические ножи и так далее. Совершенно очевидно, что мы не могли таскать наши натуральные запасы от одного места к другому. Возникли различные обменные средства – пластинки железа, меди, ожерелья из раковин, бусы из красивых камней, золото и серебро.

Тысячи поколений мы покупали все, от продовольствия до обстановки для зданий, нами же построенных, и все это постепенно развивалось. Пока, наконец, не были изобретены машины. Потребности начали увеличиваться стремительно. Но я могу делать только что-то одно, а остальное должен приобретать у других, и все из нас находятся в таком положении. На каждую вещь необходимо потратить не меньше энергии, чем требуется для того, чтобы вырастить целое поле пшеницы. Множество энергии для того, чтобы сделать одежду, сделать то, это, осветить и согреть квартиру, в которой я живу, ну, а кому-то нужно согреть целый дом – но ведь еще приходится на кого-то работать.

Все представляет собой энергию, и эту энергию покупают за золото, за деньги. Если бы я мог произвести достаточно золота, мы могли бы зажить припеваючи. Только представьте – как короли! С нашей-то возможностью производить этот ресурс – золото, на которое можно купить все, что хочешь. Но когда золота становится больше, чем той энергии, которую мы могли бы приобрести, золото начнет обесцениваться. Вероятно, его можно будет заменить другим драгоценным металлом, еще более редким, и все так или иначе вернется к прежнему, и мы снова будем обеспечены не более, чем прежде, за исключением того факта, что все золотые сбережения будут обесценены.

– Так вот, – тяжело вздохнул он, пристально смотря в пытливые глаза Бентона. – Предположим, что я смог бы сделать доступным такое количество энергии, что она будет стоить невероятно дешево. И что тогда будет? Истинное решение экономической проблемы. Если огромное количество энергии станет доступным всем людям, а не только избранным, вы сможете производить и делать все что угодно, и настолько дешево, что на всей земле не найдется ни одной вещи, за которую пришлось бы платить больше ее действительной стоимости.

БЕНТОН сидел спокойно, погрузившись в мысли и поглаживая поверхность машины, с которой можно было бы осмелиться решить мировую проблему.

– Вы сделали бы энергию средством обмена? – спросил он.

– Нет, нет. К черту средства обмена. Покончить с золотом, с капиталом, с покупательской способностью. Я сделал бы продукцию настолько дешевой, что ничего не потребуется, чтобы платить за нее. Ничего не потребуется, кроме того, чтобы раздавать товары всем и каждому, а для этого не нужно даже правительства.

– Коммунизм! – выпалил Бентон.

– Вы можете называть это коммунизмом, если вам так хочется. Или можете назвать это торжеством демократии, единственной совершенной демократии, которую знал когда-либо мир. Каждый человек, обладающий правом на такое огромное количество энергии, как и его сосед, и каждый может использовать ее по собственному желанию, в любых количествах, вместо того, чтобы всю жизнь положить только за то, чтобы получить лишь жалкую часть от того количества, на которое он имеет право.

Он ткнул пальцем в грудь Бентона.

– Почему вы хотели изобрести более дешевый способ передачи энергии? – спросил он. – Вы желали разбогатеть? Да, частично и это, но за этим стоит неосознанное желание помочь человечеству. И наш совместный труд – мой, для того, чтобы сделать энергию самым дешевым продуктом из всех, и ваш, чтобы передавать ее практически без потерь, – может не только радикально изменить мир, но и в корне решить все его проблемы.

Только подумайте: вы хотите экспериментировать, но вместо этого вынуждены работать для выживания, ведь вам необходимо себя накормить, одеть, обеспечить кров. Удовольствия жизни – более тонкие удовольствия, требующие еще больше расходов, ресурсов и тому подобного – не для вас. С одной стороны, вы и не желаете их особенно, но все-таки вы и не можете себе их позволить, даже если бы захотели. Все, что вы желаете – получить возможность трудиться над своими экспериментами, но наше общественное устройство понуждает вас к той работе, которую вы не хотите делать, не позволяя вам осуществить свои желания.

Ну, а если все изменится? Трудясь, возможно, час в день, выполняя какую-то рутинную работу скорее ради потребности совершать какой-либо труд, вы сможете всю свою энергию и жизненные силы посвятить любому виду исследовательской деятельности или искусству.

Детали для машин – все, в чем вы нуждаетесь – в полном вашем распоряжении, так как стоят они настолько дешево, что один час труда в день на общественное благо с лихвой покроет все, что от вас требуется, и оставшиеся двадцать три часа – полностью ваши: время, которое вы сможете посвятить выбранной задаче.

Неограниченные, ничего не стоящие энергоресурсы – в избытке. Любое обучение, включая высшее образование – бесплатно. Культура – для вашего собственного досуга. Развлечения – без каких-либо ограничений в затрачиваемой на это энергии. Всего за один час – целый день, чтобы приобщаться к наукам, искусству. И еще одно, что мы всегда искали – безопасность.

Прежняя борьба за выживание отпадет за ненадобностью. Некоторые думают, что это единственная вещь, которая придает нашей жизни смысл. Но мир наш был бы гораздо более осмысленным, если бы мы занимались по-настоящему важными делами, а не поисками еды, убежища, спокойной старости в кресле-качалке, с трубкой во рту или вязальными спицами.

Бентон подошел к окну и посмотрел вниз, на толпы людей, высыпавших на улицу, – наступил обеденный час.

– Вы правы, – произнес он, после некоторого раздумья. – Автомобили, самолеты, пароходы, еда, одежда, кров, тепло… Все это – энергия. Сама жизнь – энергетическое понятие. И только за золото можно купить все эти вещи.

Он резко обернулся.

– Но энергия должна служить жизни, вместо того, чтобы жизнь обслуживала энергию. Уничтожьте золото – символ энергии – и вы уничтожите зло.

– Это так, – к Уолшу вернулось спокойствие. – Только вы беретесь за решение проблемы не с того конца. Начните поставки энергии без ограничения, и золото само станет ничего не стоящим материалом. Пригодным разве что для украшений. Никто не будет ничего красть, потому что все доступно, и ваш сосед будет в состоянии обеспечить себя всем тем же, чем и вы. Кроме того, нет никакого смысла загромождать дом вещами, копя их для старости. Вы сможете получить их в любое время, в какое захотите.

БЕНТОН зашагал взад-вперед, засунув руки в карманы. Невероятная идея захватила его.

– Но как вы сможете произвести такое количество энергии?

– Прямо в точку, – признал Уолш. – Я, может быть, и могу произвести ее, но пока не вижу способа, как ею управлять. Возможно, мы вдвоем сумеем решить эту проблему. Солнце, как вы знаете, каждую минуту выделяет мощность, эквивалентную сжиганию ста миллионов тонн угля, и, тем не менее, не сгорает. Объяснение простое: атомный вес водорода 1,008, а у гелия – 4. Теория гласит, что четыре атома водорода формируют один атом гелия, при этом высвобождается энергия, эквивалентная разнице в 0,032 единицы атомной массы.

Однако, для того, чтобы создать из четырех атомов водорода один атом гелия и выпустить эту лишнюю энергию, требуется колоссальное давление, температура и электрическое напряжение более чем в пятьсот миллионов вольт, а это намного больше, чем я могу достигнуть. Но, предположим, что я разрушу сто двадцать пять атомов гелия, что должно произвести тысячу атомов водорода.

И что же получится. Восемь тысячных единиц на каждый сформированный атом водорода будут высвобождены в качестве чистой энергии.

Вот как я думаю об этом, и намерен осуществить производство атомной энергии именно этим способом. Я кладу куб свинца в камеру давления, которая в состоянии обеспечить силу сжатия до ста тысяч фунтов на квадратный дюйм и одновременно нагреваю его до трех тысяч градусов по Цельсию. Затем, со всех шести сторон этого куба я бомбардирую свинец альфа-частицами, выделяемыми радием, их концентрированным и сфокусированным потоком, отделяя от излучения бета-лучи и гамма-лучи – именно этот нюанс до сих пор останавливал высвобождение атомной энергии. Но это только половина секрета.

Итак, альфа-частицы – положительно заряженные ядра атома гелия, движущиеся со скоростью примерно 10000 миль в секунду. Когда они сталкиваются с другим атомом, отрицательно заряженным, высвобождается огромное количество энергии. Альфа-частицы врезаются в свинец. Они сбивают электроны и протоны с атомов свинца до тех пор, пока тот не превращается в золото.

Бентон присвистнул в знак восхищения.

– И как вы определяете этот момент?

– Что ж, – Ллойд Уолш махнул рукой, указывая на установку, – есть единственный способ, по которому я могу судить. Понимаете, – он нетерпеливо наклонился вперед, – все это, конечно, более-менее относительно. Электроны, а тем более, атомы – настолько мелкие частицы, что успешный результат требует чрезвычайного терпения, но, если вы бомбардируете свинец достаточно долго – обычно около трех часов, если поток альфа-частиц достаточно сильный и сконцентрирован так, чтобы покрыть все стороны свинцового куба – вы можете быть вполне уверены в том, что поразите большинство из атомов, а те, которые окажутся не задетыми, будут бомбардированы другими электронами, выбитыми и соскочившими со своих орбит. Атомный вес свинца 207,2, а золота 197,2. Выбейте десять электронов с их орбит, и у вас получится золото…

– Но как вы достигаете нужного давления и температуры? – прервал его Бентон. – Да и зачем вам это нужно?

Уолш зашагал вокруг машины, сопровождаемый своим помощником.

– Внутренняя часть моей машины заполнена водой, окружающей барокамеру. Давление передается жидкостью и распределяется одинаково и равномерно на весь объем. Используя пружины, передающие усилие через рычаги, всего их тысяча, каждая передает давление сто фунтов на квадратный дюйм, в итоге я получаю свои сто тысяч фунтов на квадратный дюйм. Наблюдайте за машиной.

Бентон рассмотрел ее подробно. Это была огромная сфера, подвешенная на высоте трех футов от пола, и окруженная невероятным сплетением коротких мощных пружин и рычагов, которые могли выпрямляться с высокой чувствительностью, и все упирались в массивный буфер, чем-то напоминающий аналогичное устройство в вагоне метро.

Уолш встал в узком проходе, где между первыми рядами пружин находилась дверь барокамеры и замкнул рубильник. С поражающей быстротой и чудовищным скрипом пружины дрогнули и вошли наполовину в корпус машины.

– Это дает мгновенный прирост давления до пятидесяти тысяч фунтов на квадратный дюйм, – прокричал Уолш сквозь рев двигателей и динамо. – Если бы я задействовал сразу все рычаги, машину бы разорвало на части от деформации. Но я медленно, в течение получаса, увеличиваю давление, и добавляю рычаги постепенно. Внутри находится электронагреватель, прямо в оболочке. Это не такой уж подвиг – получить три тысячи градусов по Цельсию. Любой зубной техник может проделать это со своей печью. Сочетание перегрева и давления со всех сторон уплотняет металл так, что межатомные силы становятся более чем в четыре тысячи раз выше обычного. Так становится невозможным выбивание электронов с их орбит.

– И какая высвобождается энергия? – крикнул Бентон.

– Стакан воды перенес бы пароход через Атлантику.

БЕНТОН нашел предлог для того, чтобы покинуть лофт. Его совесть, которая всегда была сильна, но до сих пор убаюкана необходимостью, теперь создавала большую проблему. Отыскав на углу автомат, он лихорадочно набрал телефон Несса. Номер не отвечал.

Всю дорогу до ломбарда, он нервно ерзал на заднем сидении такси. Лавка оказалась запертой. Он пришел в бешенство, осознав, что Несс, Хардинг и Каин потеряли терпение и решили взять дело в свои руки, наплевав на то, насколько успешно он проник в тайну Уолша.

Будущее… «прогресс человечества…». «Золото, ничего не стоящее, только как средство для получения энергии…»

И они могли начать производить эту энергию по такой цене, что не нашлось бы ничего, что могло бы стоить еще дешевле!

БЫЛО девять утра. Он – возможно, это был сам Бентон – съел приготовленный и поданный автоматом завтрак и покинул общественный корпус: алебастрово-белый дом, одно из многих красивых зданий, ряды которых величественно тянутся к небу. Воздух пьянит, возможно, это просто весна, но, бесспорно одно – сама жизнь стоит того, чтобы жить.

И понятно, почему. Только задумайся, сказал он себе – полчаса осталось до начала одного короткого часа рутинной работы, которая представляла собой весь его рабочий день, а он даже пришел на двадцать минут раньше, чем необходимо. И пока мог праздно ехать на самодвижущейся улице, вдыхая чистейшие ароматы весны, совершенно не испорченные никакими выхлопами.

Чистые улицы и фильтрованный воздух, никакой спешки и суматохи, хотя иногда по небу быстро пролетали самолеты; другие люди по соседству так же неторопливо направлялись к местам их назначения. Конечно, каждому необходимо выполнить сои задачи, но и досуг стал настолько драгоценной вещью, что не походил на безумный поиск пустых удовольствий.

Здания гармонировали в форме и цветах друг с другом, даже снизу они выглядели впечатляющими, невольно залюбуешься – их изящные цветные узоры были невыразимо прекрасны. Здесь располагались удивительные дворцы всевозможных развлечений, спортивные арены – даже просто ради одного только участия; гонки не пользовались особым интересом, но иногда кто-то жаждал приключений и сильных острых ощущений, если его вдруг одолевала скука. Дворцы развлечений и знаний, они сосуществовали вместе, и это было хорошо, поскольку одно без другого было бесполезным или невыносимо однообразным.

Все для комфорта и удовлетворения запросов человека и все доступно: еда, одежда, кров, тепло, знания, культура, досуг, удовольствия и даже гонки.

А выше всех зданий тянулись энергетические лучи, изобретенные в двадцатом веке Гербертом Бентоном.

Лучшим из всех было ощущение безопасности и независимости: каждый мог приходить на работу и уходить, когда ему это нужно, после выполнения его пустяковой задачи, на которую требуется всего один час в день. Ровно столько, сколько он был обязан обществу, но не больше, чем общество было обязано ему.

Теперь он покидал пригород и входил в город. Здесь здания не обладали той прекрасной изящностью, как в жилых поселениях, а, напротив, демонстрировали силу и мощь, которая соответствовала развитию цивилизации.

Увидев механический цех, он направился к более медленным дорожкам, которые должны были привести его в свою собственную лабораторию. По мере того как он менял их, все приближаясь, его все больше наполняло счастье. Он никогда не испытывал одиночества, поскольку у него были сотни друзей; никогда не скучал, хотя иногда уставал после успешного завершения очередного эксперимента, когда его разум был нацелен на поиск следующих идей, к тому же существовали многочисленные способы уменьшить физическое истощение. И он мог трудиться или отдыхать, как ему хотелось, и сама жизнь не требовала от него зарабатывать хлеб насущный в поте по двенадцать часов в день.

Все это, и даже сверх того, могло бы быть…

ТКНУВШИСЬ в окно, когда такси слишком резко завернуло за угол, Бентон очнулся и заметил Нэсса, Хардинга и Каина. Троица уверенно направлялась к зданию. Вид их был угрожающим. Бентона затрясло от ощущения надвигающейся беды.

Мгновение было потеряно на то, чтобы расплатиться с водителем, затем на то, чтобы дождаться лифта. Между тем как трое уже наверняка наверху. Когда они найдут Уолша, случится страшное. Бентон с безумной поспешностью ринулся через коридор к черному ходу. Возможно, еще оставалось время.

Открыв дверь лифта, он присел на корточки и осторожно проник внутрь. Корпус машины, как он надеялся, должен был скрыть его.

– Бентон надул нас! – услышал он резкий голос Нэсса. – Но это не важно, у нас оружие и мы пустим его в ход, если вы не согласитесь рассказать нам, как вы делаете золото.

Бентон выглянул из-за машины, чтобы оценить обстановку.

Все трое застыли в угрожающих позах, держа в руках револьверы, направленные на Уолша, который стоял перед ними – хладнокровный, спокойный…

Бентон сдержал себя, хотя кулаки его тряслись от ярости и злости. Он приподнялся, встав рядом с подвешенным на кране устройством, похожим на фотоаппарат, открытый раструб которого был направлен на барокамеру. Он медленно развернул его. После этого выпрямился во весь рост.

– В сторону, Уолш! – крикнул он.

Уолш незамедлительно отпрыгнул.

– Так вы сговорились, да? – проревел Хардинг.

– Что это, черт возьми? – воскликнул Каин, с ухмылкой уставившись на предмет перед собой. Он напоминал прожектор.

– Сконцентрированные альфа-частицы. Бросайте оружие, или я разнесу вас на части по всему городу.

Вместо ответа лишь презрительно усмехнувшись, все трое нацелили свои револьверы на устройство и двинулись вперед.

– Включайте! – закричал Уолш.

То, что случилось дальше, не сложно себе представить:

Впервые в истории, альфа-частицы, сконцентрированным и мощным потоком высвободились и вступили во взаимодействие с атомами водорода в человеческом теле, больше чем половина которого состоит из воды. Атомы водорода были сбиты с цепей, соединявших их с атомами кислорода, и в первый момент все трое стали похожи на высушенные, увядшие яблоки, всего на секунду. Раздавшийся в следующее мгновение взрыв, потрясший все здание, разнес их на мелкие части. Освободившаяся энергия составила, по меньшей мере, два миллиона эргов.

МАЙКЛ ЭРЛ стал причиной массовой бойни. Но председатель научной комиссии еще не подозревал об этом и в свете своего обширного и эрудированного невежества во весь голос обсуждал собственную интерпретацию предложения, которое выдвинул доктор Эрл.

– Было доказано, что невозможно создать жизнь, – доложил он лично себе и обвел взглядом одиннадцать коллег. – Создать человеческую жизнь, следовательно, тем более невозможно, даже если предположить, что есть нечто еще более невозможное, чем невозможное. Понимаете… мы приблизились к составным частям протоплазмы, живой субстанции простейшего из организмов – амебы. Тем не менее, мы не смогли наделить ее полноценной жизнью. Даже больше – мы не знаем, как вдохнуть в нее жизнь. Такая субстанция может быть создана синтетически: в этом я отдаю должное доктору Эрлу. Но жизненная сила находится за пределами нашего понимания. – Он сел и ухмыльнулся в зеркало рефлектора, прикрепленного к его медицинской шапочке, которую он держал на коленях.

– За последние три часа я говорил вам, наверное, сто раз, – устало произнес Эрл, не вставая, – но повторю еще раз: жизнь – это энергетическое понятие. Вы ведь не отрицаете этого, господа?

Все покачали головами. Пресс-секретарь добавил громоподобное «Нет!» – он не мог удержаться от возможности продемонстрировать свой голос.

– Ну, тогда с вашей стороны было очень любезно признать, что мы можем получить нечто вроде синтетической протоплазмы. Что-то вроде достаточно точного факсимиле, господа. Полностью точный дубликат, но абсолютно бесполезный, как вам всем должно быть понятно. Это всего лишь протоплазма и ничего больше. Но, если, создав копию, вы вложите в нее излишек жизненной силы…

Пресс-секретарь тут же хлопнул ладонью по столу и вскочил на ноги.

– Что такое жизненная сила? – торжествующе воскликнул он.

Эрл помедлил, прежде чем ответить.

– За последние двадцать лет вы хоть одну книгу открыли? – тихо спросил он. – Жизненная сила так же таинственна, как электричество. Так вот это она и есть. Это электричество.

Десять человек заухмылялись, кривя носы и рты. Эрл бросил взгляд в сторону мужчины, сидевшего рядом с ним. Высокий, он возвышался бы над всеми, если бы встал в полный рост, да и сложен он был с великолепным совершенством: белокурый, с развитой мускулатурой, его красивое – невероятно изящное и в то же время аскетичное – лицо под высоким лбом было чудесным образом преисполнено уверенностью и энергией.

Эрл положил локти на стол и цинично уставился на пресс-секретаря.

– Я мог бы сказать что-нибудь очевидное о мозгах и коротких замыканиях, но я воздержусь от искушения. Мало кто сегодня осмелится отрицать, что жизненная сила – образное выражение, если вам угодно, – является разновидностью электричества. Обеспечьте первичную субстанцию зарядом электричества, и вы получите неодушевленный сгусток протоплазмы. Но вложите в него с излишком, и обеспечьте средство сохранения этого излишка, и у вас получится то, что невозможно создать – жизнь.

– Это довольно умно, – с едким сарказмом перебил его председатель. – Удар электричества должен поддержать жизненную силу. Электрошок должен вылечить каждого человека от известных и неизвестных болезней.

– Нет, но есть некоторые, которые он может вылечить, – многозначительно сказал Эрл. – А теперь, чтобы избежать дальнейших глупостей, позвольте мне высказаться и не перебивать. Я предлагаю миру – не только моему правительству, поймите – расу сверхразвитых человеческих существ, подобных моему созданию, – и он указал на своего спутника.

– Подождите! – прохрипел доктор Каннингем. Это был тощий старик, который жил ради хорошего стаканчика бренди и крепкой сигары. Конечно, ради таких вещей стоило пойти в науку. – Даже если принять это как предположение. Прежде всего, у нас нет доказательств, что вы действительно создали этого чрезвычайно красивого молодого человека, сидящего рядом с вами. Вы говорите, что вам потребовалось четырнадцать лет, чтобы произвести его, и десять лет, чтобы он достиг своей нынешней зрелости и образования. Мы исследовали его и обнаружили, что его IQ составляет 283. Другими словами, он примерно в два раза умнее, чем средний умный человек. Лично я считаю, что вы нашли чрезвычайно интеллектуального молодого человека и заставили его поддержать вашу мистификацию. Но даже если мы поверим, что вы создали этого удивительно умного, красивого молодого человека, мы не сможем принять ваше предложение заселить мир такими людьми, как он.

– Почему нет? – холодно спросил молодой человек, его звали Дэвид.

– Ну, во-первых, чтобы вырастить и воспитать такого человека, как вы, требуется двадцать четыре года. Это слишком долго.

– Верно, – согласился Эрл. – Но к концу этих двадцати четырех лет появился интеллектуальный и физический гигант, работа ради которого стоила того. Кроме того, с усовершенствованием технологии время создания сократится до шести месяцев.

Доктор Каннингем постучал костлявым пальцем по столу.

– Хорошо, – согласился он, не поднимая глаз. – А что станет с остальным миром?

Это звучало как обвинение, а не вопрос.

Доктор Эрл вздрогнул.

– Ну, – сказал он, – я не придавал этому особого значения. А что вы собираетесь с ним сделать?

Председатель с негодованием встал и направился к двери.

– Вы просто списываете человечество! – он открыл дверь и, развернувшись, патетически воскликнул: – Мы не желаем иметь ничего общего с таким предательством.

Доктор Эрл медленно поднялся, его стареющее тело устало согнулось.

– Судьба мира важнее, чем отдельные человеческие существа. Если мы сможем поднять человечество на новый уровень либо путем синтезирования людей, либо путем смешанных браков с синтетическими людьми, обладающими большей умственной и физической силой, чем обычные люди, мы не имеем права препятствовать тому великому шагу, который сделало бы человечество.

– Мы услышали вас, благодарю и всего хорошего, – холодно прервал его председатель, указывая на выход.

С ТРУДОМ опираясь на руку Дэвида, доктор Эрл вышел из здания и поймал такси. Он был слишком измотан и разочарован, чтобы идти пешком несколько кварталов до своего отеля. И был совершенно подавлен тем, что ему отказали в финансовой поддержке все научные институты, включая даже тот, который платил ему крошечную пенсию. В отчаянии, не имея возможности позволить себе дорогостоящие исследования, тщетно он искал богатого покровителя и даже обращался к правительствам разных стран. Но в каждом случае его ждал разной формулировки отказ.

Он может научить Дэвида помогать ему. Даже дураки из медицинского научного комитета признали его незаурядный коэффициент интеллекта. Его поразительный ум и сила могли бы оказать помощь, равную пяти обычным помощникам. Со временем, подумал Эрл, он узнает все, что знает старый доктор, и, возможно, превзойдет его. Он надеялся на это: он был слишком немощным и старым.

Борьбу, конечно, стоит продолжать. Человечеству будет оказана помощь вопреки его воле. Ему хотелось дожить до завершения опыта и торжества нового прогресса, но пока имело смысл надеяться хотя бы на то, что работа будет продолжаться и после его смерти.

Он чувствовал, что в руках Дэвида эта идея обретет силу и совершит экономическую Реформацию, которая будет далека от привычного уклада жизни и, как он был уверен, заложит фундамент для более совершенной утопии, чем та, которую способен был разглядеть его ограниченный разум.

Тогда что же мешало ему говорить?

– Дэвид, – произнес он совсем тихо. Он всегда чувствовал легкую робость, когда разговаривал со своим богоподобным творением.

Дэвид вопросительно посмотрел на него. Доктор Эрл ощутил, как мощная внутренняя волна захлестнула его при этом движении, волна, которую должен чувствовать Бог, когда его творение живет и движется. Нет, больше: ибо Бог никогда не сомневается в своей способности создавать жизнь – поступая так, он действует в пределах своей божественной сферы. Когда же человек создает человека из безжизненной материи, он сам становится творцом и грубо лишает Бога его всемогущего положения.

Через его руки прошло огромное количество химических веществ – на тот момент сгустки неживых клеток, – теперь сгустки клеток образовали совершенного человека и повиновались диктату разума. Его творение жило, потому что он, как Бог, дал ему волю к жизни. И осознание этого было сродни космической силе…

– Мы потерпели неудачу, Дэвид.

– Я давно это знал, – спокойно ответил Дэвид.

– Ничего не поделаешь…

Дэвид снова откинулся на спинку.

– Не нужно было тратить на это деньги и время. Теперь придется начинать все с самого начала, вместо того, чтобы работать с небольшим количеством средств и не распыляться.

Доктор Эрл устало прикрыл ноющие глаза, чтобы защитить их от серого лондонского света, в котором чувствовалось болезненное сияние.

– Я надеялся, что это даст нам то, что в чем мы нуждаемся, – слабо возразил он.

– И что дало?

Доктор Эрл пожал плечами.

– Я бы хотел обучить тебя и сделать помощником.

– Чтобы создавать других подобных мне, и спасти мир вопреки его желанию? Нам нужны деньги даже на это.

– По крайней мере, я могу сэкономить на ассистентах.

Дэвид поерзал, будто ему мешала назойливая соломинка.

– Да, но стоимость материалов и мастерской. Это больше, чем вы можете себе позволить. Теперь вы в долгах, и, вероятно, одной вашей пенсии не хватит, чтобы их покрыть.

– Я не хочу никаких лекций! – сказал доктор Эрл.

– Хорошо, но вы должны смотреть фактам в лицо. Спасение мира – это тяжкое бремя. Возможно, он того стоит. Я не знаю. Но, возможно, вы правы, и работая вдвоем, мы справимся.

– Я уверен. – Эрл кивнул головой. – Но нам все еще нужны деньги.

– Так и есть. Будем реалистами. Есть ли способ получить достаточную сумму, чтобы закончить работу?

Жить в жалком, унылом пансионате без Дэвида было необычайно одиноко. Не то чтобы Дэвид когда-либо был особенно хорошей компанией – он, по сути, с первых дней демонстрировал сильную склонность к самолюбованию, угрюмости, молчаливости. Доктор Эрл часто подозревал его в нескрываемом презрении к низкому интеллекту своего создателя.

Обычно он оставлял без ответа большинство робких попыток доктора завязать беседу, а через нее и откровенный разговор, оставляя смущенного доктора неловко умолкать, не обращая на себя внимания.

Кроме того, он никогда не пытался пойти навстречу и не принимал любезного предложения Эрла узнать что-нибудь о мире, предпочитая вместо этого изучать социологию, точные науки и философию, в то время как усталый, расстроенный старый доктор изо всех сил старался выполнить свои обязательства, сходя с ума в поисках финансовой помощи. И не высказывал ни малейшего сочувствия, когда Эрл встречал отказ.

Учитывая откровенно нелюдимый характер Дэвида, ему было одиноко. Доктор Эрл был стар, и ему требовалось какое-нибудь общество, чтобы отвлечься от своих беспокойных мыслей о грядущем крахе неудачи и погрязших в постоянном страхе перед кредиторами, которые беспрестанно запугивали его письмами и личными звонками с угрозами, от которых он не мог защититься.

Если мать скучает по своим детям, когда они покидают ее, каким же тогда он должен был чувствовать себя одиноким – тот, кто был отцом и матерью Дэвиду, не только в его воспитании и образовании, но и в его фактическом создании.

Двадцать четыре года назад, будучи сорока семи лет от роду, он занимался химическими и хирургическими исследованиями для Института Данна в Нью-Йорке, получая жалкое жалованье в обмен на свои открытия, которые приписывались ему как бы между прочим, будто он был машиной, патент на которую принадлежал Институту, и его открытия служили только лишним примером удивительной эффективности института.

Свое открытие синтетического белка он передал институту; секрет искусственной протоплазмы он сохранил для себя, и в течение четырнадцати лет он дням работал в лаборатории, которая наняла его, а долгие ночные часы тратил на создание жизни.

ЭТО СЛУЧИЛОСЬ зимней ночью, холодной и темной снаружи, но теплой и светлой в лаборатории; и даже когда лампы над другими столами выключались, по мере того, как люди покидали свои рабочие места, света его семиламповой люстры, подвешенной над лабораторным столом таким образом, чтобы исключить какую-либо тень, независимо от положения его рук и головы, было достаточно, чтобы освещать комнату, насколько это его удовлетворяло.

Когда он поднял глаза, чтобы пожелать доброй ночи последнему уходившему коллеге, то увидел пустой дальний угол огромного помещения, скрытый в тени рядов столов с цинковыми крышками.

Пока он был не один, он занимался открытым разрезом в брюшной полости анестезированной морской свинки, пытаясь прижечь концы нескольких капилляров первой электрической иглой, из тех, что следовало испытать перед общим хирургическим использованием. И в течение некоторого времени, даже после того, как все ушли, бережливая натура истинного ученого заставляла его продолжать работу над морской свинкой, чтобы животное не пропало даром, хотя все мысли занимала более важная для него задача.

Кровь, наконец, перестала течь, все капилляры закрыты, хотя была сожжена и большая часть плоти, но это не имело значения, поскольку до операции на человеке изобретение будет довольно скоро усовершенствовано. Он увеличил поток хлороформа, животное на столе тяжело вздохнуло и дернулось, прежде чем застыть неподвижно.

Теперь он обнаружил, что его руки дрожат. Не было способа привести его нервы в порядок. Он вышел в холодильную камеру, бросив маленький трупик морской свинки в отсек для отходов. На мясницких крюках висели мертвые тела – куски безжизненного мяса. Не глядя, он прошел мимо них, и в белом, мертвенном свете слабой лампы нервно зашаркал к запертому отделению. Его неуклюжие руки нащупали ключ и замок; он вытащил цилиндр – шесть с половиной футов длиной, три фута шириной и два фута высотой – подвешенный на подшипниках.

Идеально сформированное тело, лежавшее в ледяном цилиндре, он бережно вытащил и, осторожно подставив под него плечо, перенес из холодильной камеры к своему лабораторному столу. Ему пришлось вернуться, чтобы выключить свет.

Долгое мгновение он смотрел на свое творение, воплощение физического совершенства, и, как он верил, умственного тоже: он мог заставить его жить и думать. Но даже если его творение откажется встать, дышать и ходить по земле, все равно оно было самым совершенным человеком, заставляющим восхищаться своей великолепной красотой, хотя бы даже и пришлось бы начать все сначала.

Он мысленно вернулся к истокам своей мечты. Из безупречного порядка шагов до завершения оставался только один.

Искусственный белок – он его создал и отдал институту, чтобы с ним поступали как им заблагорассудится. Само по себе открытие не имело коммерческой ценности. Он знал это, поскольку природный белок, имеющийся в любой плоти, был гораздо дешевле и полезнее.

Но протоплазма – это главным образом белок; другие составляющие давно синтезированы; только производство искусственного белка затрудняло лабораторный синтез протоплазмы.

Он работал над этой идеей.

К счастью, институт не требовал никаких записей; это были исследователи чистой науки, работающие в строго практичных целях. Завершение коммерческого изобретения было всем, что они требовали. Так что доктор Эрл мог работать в тайне.

Сначала он создал протоплазму – крошечный белый сгусток инертного материала – и послал в нее минутный заряд электричества. Клетка резко сжалась, и расширилась только тогда, когда он снова разомкнул цепь. Но она оставалась неподвижной.

Он осторожно увеличил заряд на почти незаметную долю миллиампера и, затаив дыхание, наблюдал результат под микроскопом.

Клетка сжалась в том же сильном спазме, что и раньше, но когда он разомкнул цепь, она не сразу вернулась к своей прежней форме. Затем она слабо шевельнулась.

Его сердце бешено заколотилось. Нервными руками он капнул немного застоявшейся воды, полной тысяч микроскопических жизней, на сгусток протоплазмы, когда тот задрожал и попытался сдвинуться с места. В воде он, казалось, мгновенно ожил, словно в своей естественной среде. Проявляя недюжинную энергию, он преследовал и пожирал мельчайшие частицы жизни, пока не наткнулся на одну крупнее себя и не был проглочен.

Он отошел от микроскопа, опьянение разлилось по его венам. Он потерял свою ожившую протоплазму. Но вместо этого получил ошеломляющую мечту. Несравненно большую ценность.

Теперь его разум не мог успокоиться. Он постоянно мечтал о создании живого человека. Двухнедельный отпуск он провел в своей квартире, почти не тратя время на еду, и вместо сна бредил мириадами вычислений. Хотя он чуть не получил нервный срыв и должен был провести месяц в санатории, проблема была решена.

Он попросил скульптора, своего друга, сделать статую самого совершенного человека, какого только можно себе представить. Тем временем он работал над ростом клеток, многочисленными тестами, сверкой анализов органических проб у других экспертов, постоянно выискивая ошибки. Скульптор закончил одновременно с ним.

ПО МНЕНИЮ древних, идеальный мужчина должен быть шести футов двух дюймов ростом и весить от ста восьмидесяти пяти до ста девяноста пяти фунтов. Статуя, которую сделал его друг, имела такие пропорции, но лицо обладало большим характером, чем у глуповатого греческого бога с носом, продолжающим линию лба, полными чувственными губами и мягким округлым подбородком; вместо этого у него был изящно вырезанный нос, ноздри которого слегка раздувались, а переносица изгибалась почти незаметно; рот красивой формы, но строгий, а подбородок длиннее классического идеала, округлый, немного выступающий вперед и полный силы и характера.

Мощные мускулы можно было проследить под холодным камнем; вместо грубых узловатых мышц художник предпочел длинный, жилистый, неутомимый вид. Ноги были ровно в половину длины статуи; спереди они, казалось, сужались вниз от гладкого бедра к худой, упругой лодыжке, но, если смотреть сбоку, и эта часть получилась столь же гармоничной, как хорошо сформированные бицепсы. Спина, грудь и живот были крепкими, с четко выраженными мышцами, а пах определенно выделялся, как у греческого атлета. И статуя заняла место в углу комнаты доктора Эрла, как будто полная уверенности в своем человеческом совершенстве, но, по-видимому, сознающая более серьезные вопросы жизни.

Затем, в течение нескольких лет, доктор строил скелет и облекал его в плоть, через которую старательно проводил сосудистую систему и бесчисленные нервы. С величайшим трудом он выстроил дыхательную и железистую системы, постоянно сталкиваясь с новыми задачами и с тщательностью истинного ученого решая их. Кожа, ногти, зубы, волосы – все это и все остальные части тела он делал искусственно, презирая соблазн использовать части трупов. Четырнадцать лет он работал, как демон, ел мало и старался обходиться всего четырьмя-пятью часами сна.

Это чуть не убило его, но он это сделал.

И теперь он смотрел на безымянного мертвеца, который никогда не жил. В каждом мускуле, в каждой четкой линии конечностей, в каждом изгибе тела, в каждом изгибе головы он повторял ту статую, в которой его друг, скульптор, воплотил самого совершенного человека, какого только мог себе представить.

Свет любовно струился по гладким поверхностям неживой фигуры.

Доктор Эрл судорожно втянул в себя воздух. Ему придется послать заряд постоянного тока через прекрасное тело. Если он потерпит неудачу – если его миллионы синтезированных физических частей содержат один недостаток, и он никогда не сможет найти его, – человек останется статуей, высеченной из мертвой плоти, которая разложится и оставит только белый мел костей.

В трепете доктор обвил электрические кабели вокруг лба, спины, груди и обеих ног. Вскрыл вену и пропустил через тело синтетическую кровь.

Он щелкнул выключателем, посылая 75000 вольт и 0,0004 миллиампера в неподвижную статую, вырезанную из плоти и наполненную кровью. Мышцы сжались…

Он увеличил силу тока до 0,0009.

Мышцы медленно расслабились. Трясущимися руками он вытащил зеркало и поднес его ко рту и носу. Попеременно поток воздуха закачивался в легкие и снова выходил наружу. Грудь вздымалась и опускалась.

Он ввел в сердце большой шприц адреналина.

Сердце подпрыгнуло.

Оно забилось, сначала дрожа, затем – набрав силу – равномерно.

Грудь поднималась и опускалась сама по себе.

А позже той же ночью доктор Эрл вышел из лаборатории, поддерживая своим слабым, измученным телом гиганта, закутанного только в старое докторское пальто. Сильные ноги дрожали в коленях, и тот шел неуверенно, как ребенок пробует свои шаги, а глаза его смотрели в пустом раздумье.

Доктор Эрл вызвал такси. Великан не больше привык сидеть, чем ходить. На следующий день доктор подал заявление на пенсию и с этого дня в течение десяти лет посвятил себя обучению своего творения.

От воспоминаний его прервал стук в дверь. Смирившись, он поднялся, ожидая, что на пороге появится разъяренный кредитор, хотя было уже почти одиннадцать часов вечера.

Снаружи стояла хозяйка, держа в руках поднос с двумя стаканами молока и блюдом легких пирожных. Она улыбнулась своими новенькими, поразительно белыми вставными зубами, в морщинках вокруг глаз пряталось желание угодить. Она только что подстригла волосы, и тонкие седые пряди были уложены чувственными волнами.

– Я подумала, может, вы и ваш сын захотите немного молока и пирожных, прежде чем ляжете спать, – виновато улыбнулась она.

– Дэвида здесь больше нет, – отрезал доктор Эрл.

Ее лицо вытянулось. Она чуть не уронила поднос.

– Больше нет? Куда же он делся?

– Не думаю, что это вас касается.

Она сунула поднос ему в руки и сбежала вниз. По лестнице из кухни донеслись приглушенные рыдания. Он пинком захлопнул дверь и стоял, рассеянно глядя на поднос. Второй стакан был жестоким напоминанием. Он поставил поднос на комод, ни к чему не притронувшись. Меньше всего на свете ему хотелось есть.

И он лег спать, потому что ему больше нечего было делать. Изогнувшись под одеялом между колючими соломинками матраса, он натянул сверху поношенное пальто, чтобы хоть немного согреться.

ЗА ШЕСТЬ месяцев Дэвид достиг многого. Он жил в Отеле «Гранд Палас», целый этаж занимали он и его слуги. Длинный автомобиль самой дорогой марки с личным шофером и лакей. К этим вещам и поклонению, брошенному к его ногам, он испытывл презрение, считая их за ничтожную ценность.

Хотя он воспринимал свои достижения как само собой разумеющееся, он действительно много сделал.

От доктора Эрла он ушел в дешевой одежде: в лучшем, что мог себе позволить нищий старый доктор. Дэвид понимал, что если он хочет хорошо зарабатывать, то и одет должен быть безупречно, хотя в его тощих карманах не было ни пенни.

Поэтому он отправился по первому же объявлению, которое увидел. Как оказалось, это был универмаг. Его направили в отдел мужской одежды, хотя на самом деле не нуждались в дополнительных помощниках. И уже через два дня посетители-мужчины вдруг стали нуждаться в новых костюмах, а их жены с особой тщательностью подбирали правильные ткани и крой.

Это было оценено магазином; с другой стороны, остальные продавцы оказались не удел, и Дэвиду пришлось вытягивать все продажи. При этом он избавил магазин от бесполезных и устаревших запасов, но у него стало больше работы, чем он мог справиться.

Уже через неделю, после долгих споров и дискуссий по поводу прецедента, его перевели на должность менеджера с великолепным жалованьем. Он задержался на ней достаточно долго, чтобы купить себе шестнадцать костюмов и все аксессуары, что смог получить с кредитом, который позволяла его зарплата.

Однажды вечером, поняв, что чтение наскучило ему, он отправился в театр. Его заинтересовали несколько откликов на постановки Шекспира – необычная форма его произведений по-настоящему сбивала его с толку, пока он не решил, что пьесы попадают в категорию декламируемых стихов, – но прежде он не видел ни пьес, ни кинофильмов.

Новая среда, которую он открыл, оказалась чрезвычайно интересна. Он понимал всю нереальность этого, но все же хотел знать, как это делается.

Теперь он посещал театры и кинотеатры. Сентиментальное поклонение журналам из жизни звезд вызывало у него отвращение до тех пор, пока он не увидел в одном из них героев своих любимых постановок. Это привело к новой цели. Он стал изучать фильмы и пьесы с новым интересом.

Актеры театра, признавал он, обладали особым образованием и техникой, за отдельными исключениями. Киноактеры же были скорее сомнительными дилетантами и вообще, казалось, знали об искусстве перевоплощения меньше, чем заурядная сценическая бездарность. Чем известнее имя, тем хуже они обычно играли. Если киноактер изображал роль Наполеона, он исполнял ее в точно такой же манере и характере реплик, как и в любой другой картине, разве что здесь другие актеры показывали на него и называли Наполеоном. И это, думал он, пресловутое актерское мастерство в кино.

Он отправился в самую крупную компанию в Шепердс-Буше, на окраине Лондона, сумев пленить весь персонал сверху донизу. Отсутствие опыта стало его преимуществом. Он без колебаний потребовал зарплату неслыханного размера, категорически отказался подписать контракт, который связывал бы его, и потребовал роялти за каждый фильм с его участием.

Ему охотно давали все, что он требовал, и в довершение всего потратили двести двадцать пять тысяч фунтов на рекламу. Нашелся подходящий сценарий и его запустили в производство. За два месяца картина была закончена с самой высокой себестоимостью в истории кино, после чего, предварив показ до смешного поспешным анонсом, ее выпустили в прокат, и Дэвид Бельведер – это имя стоило недельного обсуждения съемочной группы – был подарен миру.

Фильм собирал полные залы, в которых его показывали, от Лондона до Токио и обратно.

И вот теперь Дэвид со своей свитой ливрейных лакеев занимал целый этаж отеля «Гранд Палас», ездил на работу на одном огромном автомобиле, а на светские мероприятия, где всегда был востребован, на другом, еще более крупном авто.

У него было двести костюмов. Его белья было достаточно, чтобы открыть целый магазин по продаже одежды.

Но все же, хотя он и оплачивал немногочисленные расходы доктора Эрла, ему никогда не приходило в голову позвать старого доктора жить с ним, что он легко мог бы сделать, или хотя бы подыскать ему лучшее жилье.

Между тем, создатель его обитал в убийственной монотонности, проводя свой бесполезный досуг, снова и снова просматривая фотографии Дэвида, вырезая заметки о нем и даже не думая о переезде в более комфортное место. Единственное облегчение, которое он испытывал, было то, что кредиторы больше не досаждали ему: о незначительных долгах позаботилось его удачливое, эгоистичное творение.

Доктор Эрл терпеливо ждал своего семидесятидвухлетия и грядущего осуществления своих мечтаний.

СНАРУЖИ это можно назвать домом респектабельного, богатого человека, с каким-то необычайно хорошим вкусом в архитектуре и садово-парковом ландшафте. Судя по местности, это не могло быть ничем иным: большой дом – почти особняк, на самом деле – такой же старый, как и участок близ Нотр-Дам-де-Пари, окруженный квадратной ровной лужайкой в сто пятьдесят футов длиной и шириной.

Месье Жерар Бомартен покажет вам все тридцать две комнаты с картинной галереей на каждом этаже: вычурную экспозицию, которой он чрезвычайно гордился. То, что свет из двух окон в каждом конце коридора, образующих галерею, недостаточен, а электрическое освещение на редкость слабым – масло отбрасывало свет, как зеркала, и можно было видеть только очертания лампочек, – не имело для него никакого значения. Месье Бомартен должен полюбить вас достаточно хорошо, чтобы выставить напоказ свои сокровища.

Насколько можно было судить, месье Бомартен ничем не зарабатывал на жизнь. Хотя его отец пятьдесят лет назад продал свою огромную парфюмерную фабрику с невероятной прибылью и вложил всю сумму в пятипроцентные государственные облигации, которые каждый год приносили его сыну большой доход, это было не совсем правдой.

Жерар Бомартен, уважаемый горожанами, знавшими его только по имени и по приблизительной оценке его богатства, не нуждался в том огромном состоянии, которое оставил ему отец. Почему ему оно не требовалось, мы еще узнаем.

Семеро мужчин сидели за длинным столом в библиотеке Бомартена. Все, включая их хозяина, были довольно богаты и казались честными и респектабельными гражданами, всецело преданными политике последнего кабинета.

– Подведем итог: у нас нет лидера, – сказал Бомартен между глотками искрящегося бургундского.

Остальные шестеро согласно кивнули. Они были примечательны только тем, что были примерно одного возраста – лет пятидесяти или около того – и ничем не отличались внешне, если не считать того, что все хорошо одеты и исключительно упитаны.

– Однако нас семеро. – заметил месье Лессак.

Бомартен задумался.

– Что ж, это правда, – признал он. – Но у нас нет лидера. У нас есть массы и несколько группировок, членство в которых составляет полмиллиона человек, в каждом большом городе мира. Мы представлены в каждой стране. Пятьсот тысяч членов, все ждут, когда мы начнем действовать, и мы ничего не сможем сделать, пока не найдем человека, который поведет нас! – прогремел он. – Мы должны найти лидера!

– А как же вы? – поинтересовался месье Клемент.

– Я? – Эхом отозвался Бомартен. – Разве я похож на человека, за которым последует весь мир?

Молчанием они признали, что это не так.

– А как насчет одного из нас? – робко спросил Месье Клемент.

Бомартен фыркнул.

– Вы воображаете себя лидерами? – спросил он отрывисто. – Если да, то забудьте об этом. Вы даже слуг боитесь оскорбить или вызвать на себя их презрение. – Он рассмеялся так громко, как только осмелился, чтобы не оскорбить их. – Нам нужен бесстрашный человек. Человек, за которым последует весь мир. Лидер, за которого люди будут рады умереть!

Месье Лессак в мучительной задумчивости кусал ногти. Остальные залпом выпили вино и принялись жевать свои сигары. Месье Клемент нарушил их идиллию, вытащив из кармана пиджака английскую газету и разложив ее во всю длину на столе. Он пролистал большие страницы, пока не наткнулся на нужный заголовок.

Он нервно улыбался, ловя их взгляды, и расправляя газету.

– Кто-нибудь из нас знает месье Дэвида Бельведера? – смущенно спросил он.

– Кто такой? – буркнул Бомартен.

Лессак удивленно кашлянул и отвернулся, не обращая внимания на своего коллегу. Это заставило месье Клемента нервничать еще больше. Он судорожно прокашлялся и попытался объясниться.

– В Лондоне все без ума от него, – слабо произнес он.

– Типичный жиголо. Так ему и надо, – вынес приговор Бомартен.

– Нет, – виновато воспротивился Клемент.

– А я говорю, что так! – Бомартен выкрикнул свой ультиматум и повернулся спиной к Клементу, которому не терпелось вернуться в укрытие своего кресла, но также и не терпелось отвоевать свою точку зрения.

– Ну, так оно и было до сего дня, – признался он. – Но мужчины в Англии теперь так же боготворят его, как и женщины.

– Что же произошло? – спросил месье Жоле, пытаясь облегчить страдания месье Клемента.

– Булыга Гарри Крэнк.

– Булыга? – удивленно переспросил Бомартен.

– У него большие плечи и почти нет бедер, поэтому все его называют Булыгой, да он так и выглядит, – объяснил Клемент. – Он оскорбил месье Бельведера, назвав женщину, с которой тот был, матерью месье Бельведера. Она очень богатая женщина, немного старше своего кавалера, но не настолько пожилая, чтобы казаться его матерью, что совершенно очевидно. Но месье Бельведер оскорбился и бросил вызов месье Булыге Гарри Крэнку, который считается чемпионом Англии по боксу в супертяжелом весе, готовый сразиться голыми кулаками, как на ринге, среди толпы не последних людей Англии. На потеху знатной публике месье Бельведер голыми кулаками избил Булыгу Гарри Крэнка до состояния, известного в Англии как кровавый фарш. По свидетельству английских журналистов, месье Бельведер не получил ни одного ответного удара; на следующее утро он, как ни в чем не бывало, отправился на работу в студию. И Англия, в том числе мужчины, без ума от него. Он положительный герой. Поговаривают о том, чтобы сделать его членом парламента или даже премьер-министром. И есть намеки на подпольные планы назначить его диктатором.

Совет семи рассмотрел статью. Месье Бомартен обвел взглядом собрание. В их глазах он увидел одобрение.

– Мы доверяем это дело вам, – произнес месье Лессак от имени всего Совета. Остальные кивнули.

ВЕРНУВШИСЬ домой пораньше из студии, закончив дневной график съемок в необычайно короткие сроки, Дэвид быстро перечитал последний том «Золотой ветви» Фрезера[7]. Он развил в себе привычку фотографического чтения и вместо того чтобы собирать слова в предложения и предложения в абзацы, мог извлечь смысл целой страницы. Таким образом, он читал быстрее, чем обычный человек пролистывает книгу, и с такой же скоростью, с какой средний человек способен переворачивать страницы.

Он закончил чтение за полчаса и встал, раздумывая, чем бы заняться до обеда, который должен был начаться не раньше, чем через час.

С извиняющимся видом вошел дворецкий и остановился, ожидая, когда его заметят.

– В чем дело? – резко бросил Дэвид.

Дворецкий вытянулся.

– Джентльмен хочет видеть вас, сэр. – он протянул визитную карточку.

– Жерар Бомартен? Ты когда-нибудь слышал о таком?

– О, нет, сэр.

– Чего он хочет?

Дворецкий задумался. Никогда не знаешь, когда ожидать пинка или вежливости от своего нового хозяина.

– Он не сказал, сэр. Просто хотел вас видеть, сэр.

– Все порядке. Ступай и приведи его. Не уходи далеко от звонка. Я могу позвать тебя, чтобы вышвырнуть его.

У Дэвида не было времени гадать, что за дело у его гостя. Коротким пружинистым шагом Жерар Бомартен быстро вошел в комнату и направился к Дэвиду.

– Я Жерар Бомартен, мистер Бельведер, – сказал он, пожимая Дэвиду руку и дружелюбно глядя на него.

Дэвид пробормотал приветствие. Он чувствовал себя не в своей тарелке, и его правая рука все еще болела в суставах: этот болван больно сжал ее.

– Вы занятой человек, месье Бельведер, – торопливо сказал Бомартен без малейшего акцента, – и я тоже.

Они сели лицом друг к другу.

– Я представляю Совет Семи. В настоящее время я являюсь временным главой Совета. Мы хотим, чтобы вы стали нашим лидером.

– В чем же? – безразлично спросил Дэвид.

– Откровенно говоря, Месье Бельведер, мы террористическая организация. У нас множество приверженцев, разбросанных по всему миру – в общей сложности полмиллиона членов. Мы хотим, чтобы вы стали нашим лидером.

Дэвид встревоженно поднял голову.

– Лидером чего?

– Главой организации. Видите ли, месье Бельведер, как я уже сказал, мы террористическая организация, цель которой – свергнуть все формы правления в мире. Вместо них мы образуем мировое государство, а вы станете его диктатором. Как террористическая партия, мы не нуждаемся ни в ярлыках, ни в заманчивой рекламе. Поэтому мы отвергаем название партии и называем ее просто «Партией», когда есть необходимость ссылаться на нее.

– Почему же? – поинтересовался Дэвид.

Бомартен колебался.

– Ну, – признался он, – Поскольку мы скрытая партия, газеты не могут упоминать нас. Мы – сила, которая ощущается в мире, но наша скрытность делает ее силой, на которую нельзя указать однозначно. Вы могли бы сказать, что это немного камуфляж – защитная окраска, возможно.

Дэвид кивнул.

– Понимаю. Довольно умно.

– Теперь мы что-то вроде коммунистов, что-то вроде анархистов, что-то вроде фашистов – но в каждом случае необходимо употребить слово – «более». То есть мы превзойдем коммунизм в том, что о каждом человеке будет заботиться мировое государство; для каждого будет найдена работа, так как государство будет контролировать каждый бизнес. Мы более анархисты, чем анархисты в некоторых отношениях: мы собираемся покончить с деньгами и правительствами всех видов, кроме нашего, конечно. Мы больше выступаем за силу, чем фашисты, потому что всемирное правительство должно находиться в руках одного человека – и независимо от способов, которые приведут к свержению остальных правительств. Естественно, поскольку мы террористы, понятно, что революция не может быть совершена без кровопролития, и мы выступаем за кровавую революцию.

Дэвид на мгновение задумался. Все это казалось чрезвычайно странным.

– Что же получу я? – многозначительно спросил он.

– Станете диктатором мира, прежде всего.

– Мне это не нужно. В этом году я рассчитываю заработать двести тысяч фунтов.

Бомартен взволнованно вскочил на ноги.

– Мы дадим вам пятьсот.

– Подождите минутку, – вмешался Дэвид. – А вам-то что с этого?

– Я хочу только одного, – ответил Бомартин в порыве эмоций. – Я желаю заведовать строительством городов. Я хочу возводить красивые здания разных цветов, которые будут гармонировать в определенной цветовой схеме, с перекидными мостами между ними, и посадочные площадками для самолетов, чтобы они могли садиться в городах. У нас есть люди, проектирующие самые прекрасные воздушные корабли, которые вы когда-либо видели, – построенные из сверкающего металла и отлично обтекаемые, они могут летать со скоростью тысячи миль в час и пускать всевозможные смертоносные лучи и бомбы.

Дэвид терпеливо ждал, пока мсье Бомартен остынет.

– У вас всего полмиллиона членов? Этого едва ли достаточно.

– Я знаю, – поспешил согласиться Бомартен. – Но с вами в качестве лидера мы можем заставить последовать за нами почти каждого человека в мире. За нами стоят самые влиятельнейшие, богатейшие люди мира.

– Почему?

Бомартин развел руками.

– В основном по той же причине, по которой я хочу видеть мировое государство у власти – чтобы у нас были изысканные города с самыми совершенными цветовыми узорами, с евгеникой и красивыми воздушными кораблями, и ненадобностью денег.

Дэвид схватился руками за голову.

– Мне это кажется безумием.

Бомартин энергично закивал.

– В этом-то и вся прелесть. Наполеон хотел только завоевать мир. О том, что он собирался делать с ним потом, он даже не удосужился подумать. Но у нас есть определенные цели. Мы хотим возвысить мир, украсить его. – Он восторженно возвел глаза к потолку.

– Пятьсот тысяч фунтов? – спросил Дэвид.

– Да!

– А какова гарантия оплаты?

Бомартен выглядел изумленным и не скрывал примеси обиды в своем удивлении.

– Но ведь мы не можем подписывать бумаги. Никакого контракта. Это одна из тех вещей, против которых мы выступаем. Вам придется довериться слову Совета Семи.

– Это вряд ли конкретная гарантия.

– Нет. – Бомартен нацарапал номер телефона на своей визитке и протянул ее Дэвиду. – Но я предоставлю вам брошюру с целями нашей организации, а также машинописную копию нашей стратегии, если вы присоединитесь к нам. Пока вы думаете – держите это в секрете, разумеется, и никому не разглашайте – и позвоните по этому номеру, когда решите. Просто назовите свое имя человеку на другом конце провода и скажите «да» или «нет». Через десять дней после того, как вы скажете «да», на ваше имя в Банке Англии будет внесено пятьсот тысяч фунтов золотом, и каждый последующий год – еще пятьсот тысяч золотом. Взамен вам придется отказаться от всей остальной работы и следовать нашим инструкциям – с вашими собственными изменениями и усмотрениями, естественно.

Он пожал Дэвиду руку, нахлобучил шляпу и выскочил так же быстро, как и вошел.

– ТЫ БЫЛ великолепен, так мастерски защищая мою честь, – пролепетала миссис Клара Уиджи, которая по понятным причинам известна также была как «Пышечка».

Дэвид, стоя у камина, холодно посмотрел на нее сверху вниз. Нужно было иметь более молодой и менее близорукий глаз, чем у нее, чтобы заметить слабую, но откровенную усмешку на его красивом лице. Он грациозно затянулся сигаретой, проглотил дым и закашлялся. Курение имело для него больше внешнее значение, чем смысл. Он бросил сигарету в камин.

– Иди сюда и сядь рядом со мной, – взмолилась она, крепко вцепившись в подлокотник большого дивана.

Он медленно пересек комнату и неуклюже оперся на спинку, засунув руки в карманы и вытянув ноги в прямую линию, опираясь на пятки.

– Разве ты не хочешь жениться на мне? – повторила она, наверное, в тысячный раз с тех пор, как неделю назад увидела окровавленный, потерявший сознание сгусток, лежащий у ног Дэвида, являвший собой «Булыгу» Гарри Крэнка, английского чемпиона мира.

Дэвид встал. В его положении вряд ли кто решился бы на то, что он сделал. Когда он небрежно нахлобучил шляпу на голову под единственно подходящим углом и вышел за дверь, он выбрасывал десять миллионов фунтов. Но он сделал это без единого слова, не пожелав даже спокойной ночи и уж точно не подумав о своей потере. Он просто вышел, оставив немолодую «Пышечку» кусать свои морщинистые губы и сдерживать слезы, которые угрожали размазать тушь по всему ее пятнистому красному лицу.

Шофер и лакей спали. Дэвид сердито ткнул лакея тростью. Мужчина выскочил из машины, одновременно разбудив водителя, и распахнул перед хозяином дверцу.

Дэвид с отвращением откинулся на спинку сиденья. Клара, конечно, была дурой, но даже при ее колоссальном недостатке ума она должна была понимать, что в ее возрасте, несмотря на косметическую операцию и кремы для заполнения глубоких морщин, она оставалась некрасивой старой каргой. Он презирал себя за то, что вел себя как идиот.

И все же он понимал, что заставило его драться с Гарри Крэнком. У Клары было десять миллионов фунтов, и все они – естественно, вместе с ней – она предложила ему. Десять миллионов фунтов ушли бы на эксперимент Эрла и осталось бы еще уйма денег. Кроме того, он мог зарабатывать еще четверть миллиона или больше в год в течение почти любого количества последующих лет. Это казалось хорошим планом.

И когда похожий на быка «Булыга» Гарри Крэнк, стремясь возвыситься в глазах своей легкомысленной миниатюрной дамочки, нашел взглядом Дэвида и решил подколоть его относительно возможных отношений Клары к нему, Дэвид чувствовал себя совершенно спокойным.

– Я требую извинений, – уверенно сказал он.

– О, ты думаешь, что я собираюсь превратиться в розовый бутон! – ухмыльнулся Булыга, приблизив свою побитую харю к лицу Дэвида.

Дэвид отступил назад и ударил его открытой ладонью. Собравшаяся толпа громко расхохоталась при этом ужасающе звучном событии. Лицо и толстая шея Булыги стали такими же багровыми, как и след, оставленный рукой Дэвида. Он сжал свои огромные кулаки и сделал выпад.

Проще простого было ускользнуть от этого глупого, слепого порыва. Когда кулак неуклюже прошел мимо, Дэвид ударил в челюсть, на этот раз крепко стиснутым кулаком. Булыга пошатнулся.

Теперь Дэвид легко двигался, отступая в сторону только тогда, когда его противник подходил слишком близко. Его прямые удары каждый раз достигали цели. Булыга был ослеплен кровью, льющейся из раны над его глазом. Его мускулистые руки бешено раскачивались, как на карусели. Его медленные ноги отказывались уходить от атаки.

Дэвид выбил из него дух, оставив в беспомощности хрипеть, с лицом в кровавых клочьях. Последний апперкот уложил его в канаву, где чемпион мира отвратительно истекал кровью.

Ни один серьезный удар не коснулся Дэвида. Гладкая прическа оставалась нетронутой, и дышал он ровно. Болела только правая рука.

Толпа бурно зааплодировала. Несколько газетных фотографов запечатлели эту сцену. И когда они с Кларой шли через почтительную, ликующую толпу, она схватила его за руку и прижалась к нему до боли крепко. Ее глаза были полны обожания.

Что ж, с этим он покончил. Он видел свою возможность и воспользовался ею, ожидая, что Клара предложит ему брак, себя и десять миллионов фунтов. Но не ожидал, что будет в состоянии отказаться от всего этого.

Одним махом он смог избавиться от такой отвратительной уродины, как она, и от ненавистной актерской работы. Его общее мнение о мире и без того было низким, но никогда, пока он не пошел в кино, он не встречал такого числа слабоумных, врожденно дегенеративных отбросов. Теперь он мог сказать им, куда идти. Они ему больше не нужны.

Как только он добрался до телефона, то сразу же позвонил в Париж.

– Это Дэвид Бельведер, – сказал он. – Да!

Диктатор Мирового Государства! Неплохо для человека, у которого никогда не было родителей – рожденного от пробирки и динамо-машины. Первое, что он наверняка сделает, – это покончит с миссис Кларой Уиджи и ей подобными неудачниками и умственными калеками.

СОВЕТ СЕМИ приготовился ускорить рассмотрение этого вопроса. Но прежде чем позволить им втянуть себя во что-либо, Дэвид подождал, пока пятьсот тысяч фунтов золотом будут переведены на его имя. Через десять дней после телефонного звонка в Париж ему сообщили из банка, что сумма поступила.

Он немедленно порвал с кинокомпанией, не обращая внимания на то, что они потратили в общей сложности сто двадцать пять тысяч фунтов на очередную картину, которая была закончена только наполовину. Они ничего не могли сделать, чтобы удержать его. В своих условиях он оговорил, что не будет никакого контракта, и его связь с компанией может быть прекращена по его усмотрению. Он оставил их с открытыми от изумления ртами и в ту же ночь помчался самолетом в Париж.

Там все были готовы и ждали его.

– Сначала вы совершите кругосветное путешествие на специальном реактивном самолете, который только что изготовили для нас. В нем можно пересечь Атлантику за три часа. Вы будете выступать перед каждым из множества подразделений организации. В каждом городе, который вы соберетесь посетить, мероприятие будет широко освещаться. Вероятно, залы будут ломиться от желающих. Но организация позаботится о проведении заседаний в самых больших помещениях.

– Но как быть с речами? – спросил Дэвид. – Я могу говорить только на английском, французском, немецком, испанском и итальянском.

– Остальные будут переведены для вас. Вы сможете прочитать их для аудитории.

Затем последовали волнующие, беспокойные дни постоянных переездов из одной страны в другую. Дэвид выступал – говоря просто, но с пламенным чувством – перед аудиторией в каждой стране мира. Через два месяца он обогнул свет, иногда выступал по три-четыре раза за ночь, и сразу же после окончания речи его забирал реактивный самолет, чтобы доставить к следующему пункту. В каждом городе он оставлял назначенного предводителя, чтобы тот отвечал за любые его распоряжения.

Достойна памяти его речь в Париже – первая, которую он произнес, прежде чем отправиться покорять остальной мир. Хотя он знал, что каждый человек в зале видел его фотографии множество раз и знал все подробности его личной жизни, которые его пресс-агент счел нужным обнародовать, он представился с подобающей скромностью. В течение нескольких минут он говорил о тревожном состоянии, в котором находится мир: угроза войны… промышленный спад… финансовый крах…

Он легко завоевал внимание аудитории. Его слушатели представляли собой самую невероятную смесь: художники, ремесленники, крестьяне, рабочие, буржуа, владельцы большого бизнеса. И все они легко поддавались влиянию – отчасти из-за неопровержимой логики его речи, отчасти из собственных страхов, но главным образом из-за его огромного личного и физического обаяния.

Затем, подобно раскату грома, сдерживаемому только сверхчеловеческой волей, он обрушил на публику свой план спасения мира. Он говорил, и лица людей озарялись светом, как озарялись лица очевидцев, когда великие пророки провозглашали свои огненные слова и победители вели восторженных людей к их счастливой смерти.

Он закончил.

Люди стояли на своих стульях и кричали о преданности безумной идее: богачи и их оборванные работники, художники и презираемые ими обыватели. Они стояли и кричали, пока не ворвались жандармы и не попытались разогнать собрание и арестовать революционера.

Но мирные люди, жаждущие умереть за своего нового вождя, ломали стулья о головы полицейских, вырывали из их рук дубинки и жестоко избивали жандармов. Пытаться разогнать собрание и арестовать публику было верхом глупости. Полиция отказалась от этой попытки. Подобно блаженным мученикам, толпа скандировала о неповиновении и своей готовности к смерти.

Куда бы он ни направился, эффект был один и тот же. Через два месяца, когда он наконец вернулся в Главный Штаб в Париже, чтобы вновь встретиться с Советом Семи, мир был готов к войне.

Единственное, что мешало открытой борьбе, это незамысловатый вопрос – они не знали с кем бороться. Нации представляли собой пороховую бочку. Группировки Партии угрожали свержением правительств, и так как в них участвовали наиболее видные люди, то ничего нельзя было сделать, чтобы остановить рост революционного движения. Беспомощно, люди ждали катастрофы. Наступило короткое затишье перед бурей.

УВЕРЕННЫЙ в себе, не сомневающийся в своей способности повлиять на аудиторию во всех частях света, Дэвид вернулся в Совет Семи, чтобы обсудить следующий шаг. До сих пор все работало отлично. Больше всего его забавляло отсутствие собственного интереса ко всему этому действу, сам же он во время разговора, повторяя одну и ту же речь по тысячу раз, мог наблюдать за всевозможными эмоциями своих слушателей.

Когда, наконец, полиция взяла под контроль актовые залы для подавления любых беспорядков и революционных подстрекательств, они тоже были тронуты речью и с тем же энтузиазмом последовали за Дэвидом, как и остальная безумная толпа. Это продолжало забавлять его.

– Теперь мы свергнем все правительства, – спокойно сказал Бомартен, улыбаясь самому себе и семерым остальным. – До сих пор мы были удивительно успешны. Остальное будет лишь незначительным шагом.

– Вы позаботились о боеприпасах и обо всем остальном? – спросил Дэвид.

– Военные фабрики по всему миру были заняты днем и ночью, выпуская для нас оружие. На данный момент у нас пятьдесят тысяч воздушных судов всех видов: ракеты, штурмовики, бомбардировщики, истребители и так далее. Авианосцы, подводные лодки, линкоры, крейсера. Все самое современное вооружение в мире, в том числе и ряд особо секретных. Все это будет распределено по всем странам мира к концу этой недели. А потом!

Дэвид торжествовал. Вот с чего начинаются власть и слава. Он стоял в огромном ракетном корабле и смотрел в иллюминатор на Землю в тридцати милях под ним. Была ночь, но суша и вода внизу светились и были прекрасны. Отсюда можно было не думать о бесчисленных глупостях; неразумности мира больше не существовало, и он был прекрасным домом для божества.

Это были его владения – его империя. Через неделю или меньше он станет диктатором Земли. Через неделю или чуть меньше полтора миллиарда людей провозгласят его верховным правителем. Полтора миллиарда людей, готовых – вопия – умереть за него!

Через неделю или меньше!

Александр Македонский, Карл Великий, Цезарь, Наполеон…

Он один мог править всем миром. Диктатор, какого еще не бывало!

Доктор Эрл, следя за его подвигами в газетах, терпеливо ждал, когда Дэвид вернется в Англию. Неудобства, мучительная скука его жалкого наемного жилища больше ничего для него не значили. Он был уверен, что Дэвид делает это для него, подготавливая мир к великому эксперименту.

Как только Дэвид приземлился под Лондоном на своем ракетном корабле и был доставлен в отель на роскошном личном автомобиле, он осмелился нанести ему визит. Здравый смысл предостерегал его от этого, но, с другой стороны, посчитал он, это могла быть его естественная, сдерживающая застенчивость.

Дэвид сомневался и некоторое время раздумывал, прежде чем впустить старого доктора. Он совсем забыл о жалком дураке. Его идеалистические мечты не преследовали никакой личной славы. Только улучшение человечества.

К черту человечество! Он желал стать богом – способным распоряжаться жизнью и смертью миллионов людей.

– Я знал, что ты позволишь мне увидеть тебя, – мягко и благодарно сказал доктор Эрл. Он нерешительно подошел к креслу, на которое указал Дэвид, нервно теребя шляпу.

– Вы же не думаете, что я о вас забыл? – вкрадчиво спросил Дэвид. Он презирал Эрла за его смиренность. На его месте он бы постарался хоть как-то поправить дела.

– О нет! – поспешно воскликнул Эрл. – Я знал, что ты делаешь это для нашего эксперимента.

Дэвид был застигнут врасплох. Он чуть было не выпалил опровержение, но вовремя спохватился:

– Я знал, что вы поймете. – Он улыбнулся.

– О, у меня никогда не было никаких сомнений, – ответил доктор Эрл, немного расслабившись. – Только мне было интересно, как далеко ты зайдешь.

– Не слишком далеко. Но достаточно.

Эрл успокоился. Он серьезно кивнул.

– Конечно, нет! Но мы должны быть уверены в нашем успехе. Я оставляю все в твоих руках. Только…

– Только что? – с подозрением спросил Дэвид.

– Ну, я хотел знать, когда мы начнем создавать новую жизнь.

Дэвид встал, с намеком, что разговор окончен.

– Доверьте мне и это.

Доктор Эрл радостно пожал ему руку и направился к двери.

– Подождите минутку, – остановил его Дэвид.

Эрл обернулся.

– Мне нужна пара. Не могли бы вы сделать?

– Конечно!

– Тогда я скажу вам, когда начинать. – Он смотрел, как старик с ужасной медлительностью идет к двери. И выругал себя за то, что не сумел сказать это с должной дипломатичностью, но разве он может сказать старому дураку правду.

Неужели Эрл считает его идиотом? Позволив доктору создавать новых людей – как он сказал? – «Даже более совершенных», чем он, Дэвид – он потеряет свое превосходство и свой шанс господствовать над всей Землей. Это было бы чистой глупостью, особенно теперь, когда ему оставалась всего одна неделя, чтобы дождаться диктатуры Всемирного правительства.

Он постарался забыть об этом инциденте. Но не мог забыть, что ему нужна пара. Иногда он замечал красивую женщину, которую можно было бы пожелать, но стоило только ей заговорить и все очарование растворялось. Он знал, что ему нужна подходящая пара, но в целом мире никого не нашлось бы для него. Только его создатель мог создать женщину столь же совершенную, насколько совершенным мужчиной был он сам.

СРЕДЬ БЕЛА дня, 4 декабря, десятки тысяч бомб разорвались более чем в двух тысячах городах по всей Земле.

В небе барражировали самолеты – огромные стаи. Все дороги были забиты семьями беженцев, которые уносили свои пожитки как можно быстрее и как можно дальше от этих мест.

Бомбы посыпались на правительственные здания. Одновременный взрыв десятков тысяч зарядов, потряс мир. Огромные осколки дождем взметались в небо, чтобы сыпаться вниз, принося еще более страшные разрушения.

Теперь самолеты парили, кружа над городами, пробиваясь сквозь облака клубящейся пыли. Под ними полчища вооруженных людей врывались в разрушенные города: кто пешком, кто на лошадях или в легких маленьких автомобилях – всеми возможными способами. Растерянные, раненые горожане обычно почти не оказывали сопротивления.

Но в Лондоне все было сложнее. Вокруг Букингемского дворца собрались «Бобби»[8], поддерживаемые Колдстримским гвардейским полком[9] и всеми регулярными войсками, какие только могли собрать. За городом, в полной готовности, затаился флот – в ожидании приказов, которые никак не поступали.

Разведчики доложили о приближающейся к гавани флотилии линкоров. Величаво королевский флот двинулся вниз по реке, чтобы дать отпор. «Бесстрашный», крупнейший британский линкор, сел на мель и вынужден был в стороне наблюдать за боем.

Семь линейных кораблей, четыре крейсера и авианосец развернулись и начали удирать от королевского флота, который пустился в погоню. В восемнадцати милях в море неизвестная флотилия рассредоточилась по обширному пространству, разворачиваясь к преследователю носами, в то время как королевский флот выставил свои могучие борта к чужим кораблям и тут же открыл огонь практически прямой наводкой.

Неизвестный флот мог стрелять из меньшего количества орудий в лобовой позиции, но они с лихвой восполняли недостаток заградительным огнем бомб, сбрасываемых самолетами, поднимавшимися с авианосца.

Королевский флот вел бой в течение трех с половиной часов. Это была чистая удача, что они продержались так долго. Бомбы невероятной мощности создавали воздушные пузыри, и сверхтяжелые корабли, теряя плавучесть, уходили под воду.

Это было эпическое зрелище: грандиозные корабли уходили под воду со всей командой, в полном боевом порядке и во весь голос распевающей национальный гимн, прорывавшийся сквозь грохот пушек и рев волн, падающих на гибнущие корабли.

В городе пулеметы строчили по стенам дворца. Легкая артиллерия била сталью по крепкому старому замку.

Верхом на великолепном блестящем черном коне, с лязгающим мечом на боку, но с современным оружием необычного вида в руке, Дэвид галопом промчался к жалкому брустверу из мешков с песком, автомобилей и огромных бетонных плит, снятых с тротуаров. За ним неслась бравая, бесстрашная кавалерия.

Они перемахнули через бруствер на лужайку, окружавшую дворец, подставляя себя под огонь защитников трона. Словно не думая об этом, они, как безумные, поскакали к старинным воротам. Странное тяжелое ружье Дэвида, нацеленное обеими руками, выпустило один ужасный залп. Створки с грохотом упали внутрь.

Все еще сидя верхом, они пронеслись над толпой солдат, «бобби» и красиво разодетых гвардейцев, рубя направо и налево своими длинными острыми мечами. Их лошади скользили меж груд тел по лужам крови.

Они безжалостно расправились с сопротивлением. Стуки копыт, свист мечей, пронзающих плоть, страшные крики раненых и умирающих – старый дворец слышал это и раньше, но никогда в тронном зале. Дикая, победоносно горланящая толпа безумцев, топча мертвых, сносила стены и все, что стояло на их пути.

В каждой стране было одно и то же. Немногие защитники против миллионов захватчиков и жаждущих крови революционеров, готовых к смерти. Террористическая организация, известная как «Партия», снабжала их всем, чем могла.

На следующий день дым руин рассеялся, и началась работа по восстановлению и захоронениям. Дэвид, верховный диктатор Мирового Государства, все еще жил в Отеле «Гранд Палас» – временно, пока для него не построят новый дом.

Именно там доктор Эрл разыскал его, когда реки крови утихли. Он бежал вместе с другими за пределы города, когда пришло сообщение о перевороте; теперь он вернулся, ошеломленный резней и опустошениями, совершенными за один короткий день.

Ковент-Гарден и весь прилегающий к нему район, включая доходный дом, где он жил, были полностью разрушены. Он был весь бледный, его мутило от столь хладнокровных разрушений и убийств.

Это сотворил его Дэвид. Потребовалось много времени, чтобы поверить в это. Конечно, его Дэвид не был образцом милосердия и сострадания, но каким нужно быть жестоким и бессердечным монстром, чтобы устроить такое побоище.

Как только он пришел в себя, он заковылял по разбитым улицам, мимо разрушенных домов, к отелю «Гранд Палас», одиноко стоявшему среди пыльных руин Лондона.

– Дэвид, – воскликнул он. – Ты обещал мне…

Он едва узнавал свое творение: человек первозданной красоты стал уродлив от опьяняющей его власти. Дэвид рубанул воздух рукой, показывая, что отбросил глупые представления о человечности и жалости.

– Но наш эксперимент, – жалобно начал доктор Эрл. – Тебе достаточно того, чтобы просто править Землей? А как же наша миссия – возвысить человечество?

– Вы думаете, я глупец? – усмехнулся Дэвид. – Я диктатор Мирового Государства! Я не собираюсь отказываться от мира ради чего-либо!

Доктор Эрл стоял ошеломленный.

– Убирайтесь! Забудьте о человечестве и думайте о себе.

– Но, Дэвид…

– Идите вон!

Усталый, сломленный старый доктор попытался надеть шляпу на голову и вовремя вспомнил, что находится в присутствии мирового диктатора.

– Мне негде ночевать, – сказал он. – Мой пансион разрушен. – Он с надеждой посмотрел на Дэвида, который повернулся к куче бумаг на своем столе.

– Ночуйте здесь, если хотите. Но уйдите и оставьте меня в покое! – огрызнулся он.

Доктор Эрл поплелся за слугой, отведшим его в спальню. Тяжело опустившись в кресло, он сидел, обхватив голову дрожащими старческими руками, не в силах поверить в превращение.

Дэвид был чудовищем – опьяненным властью и славой.

Нет, это не так. Он был человеком, и любой человек на его месте поступил бы точно так же. Ни один не смог бы устоять перед дурманящей возможностью стать диктатором мира – с властью распоряжаться жизнями и смертями полутора миллиардов человек.

Он встал, пошатываясь, и попытался пройтись по комнате. Усталые ноги не держали его.

Ему хотелось плакать…

Он не создал ни сверхчеловека, ни Бога. Вместо этого существо, которому он дал жизнь, оказалось аномально разумным человеком с обычными людскими инстинктами и реакциями.

Человек! Не больше, чем любой человек!

И все его оправдания этого в высшей степени прекрасного создания, которому он дал дыхание, жизнь и мозг, были именно оправданием. Но этот человек в них не нуждался, он действовал так, как от него можно было ожидать.

В этом был перст божий – в сверхчеловеческом интеллекте, которым он наделил его: вот что сотворило беду.

ДЭВИДА нужно было убить. Он не мог отделаться от этой мысли. Если мир должен жить, Дэвид должен умереть. Эти двое не могли существовать вместе. Из морей крови и разрушений Дэвид мог создать только хаос, в котором человечество не сможет жить.

Отнять человеческую жизнь, дав взамен надежду умереть за Спасителя. Дэвид был человеком – человеком, рожденным не от женщины, – но тем не менее человеком. Он не был ни богом, ни демоном.

Будущее и управление всем миром нельзя было доверить в руки простого человека.

Но мир еще можно было спасти. Единственным, кто стоял на пути создания великого человека, был Дэвид – человек, который, как он считал, больше всего поможет его эксперименту. Ему придется действовать одному. Но он не сможет добиться успеха до тех пор, пока Дэвид жив и стоит на его пути. Дэвид знает, что можно создать еще более совершенных людей, чем он. И никогда не успокоится, если Эрл попытается это сделать.

Дэвида придется убить! Дэвида придется убить!

Эта фраза весь день гудела в его голове. Он не мог ни отдыхать, ни есть. Его руки сжимались в кулаки в поисках оружия.

В тот вечер он прокрался в коридор. Его комната находилась через две двери от комнаты Дэвида, коридор был пуст. Дэвид был диктатором, от него был без ума весь мир, никто и помыслит убить его. Так что коридор был пуст.

Старый, разочарованный доктор крался так быстро, как только могли двигаться его протестующие ноги.

Дэвид спал, прекрасный и безмятежный от торжества власти. Спал так, как спал одиннадцать лет назад, когда не знал жизни и был безупречной статуей, вырезанной из плоти и наполненной синтетической кровью.

Доктор Эрл умело перерезал его белое мускулистое горло, хотя руки его дрожали от жалости и отвращения к самому себе, – перерезал краденым хлебным ножом.

Его творение лежало неподвижно, пропитывая постель искусственной кровью. Он снова был безжизненным и совершенным – прекрасным и сильным в смерти, как статуя.

Доктор Эрл съежился в кресле и уставился на окровавленный нож.

Он не сумел добиться успеха. Его эксперимент всегда будет обречен.

Человек не может создать бога.

ГИЛРОЙ[10] разложил на столе редактора макет последнего номера «Морнинг Пост» и мрачно уткнулся в строчки. Редактор ковырял свои, в чернилах, ногти, не глядя на них: он наблюдал за лицом Гилроя.

– Двенадцатая жертва зарублена топором в Бронксе, – бормотал Гилрой себе под нос. – Двенадцать – за две недели, и ни единой зацепки.

Редактор вздрогнул. Он с болезненным шипением втянул в себя воздух и вытащил носовой платок, чтобы стереть с пальца кровь. Гилрой раздраженно поднял свою невероятно длинную худую голову.

– Почему бы вам не сделать маникюр, шеф? Это ваше ковыряние в ногтях – зрелище не для слабонервных.

Редактор проигнорировал его. Он обернул носовой платок вокруг пальца и сказал:

– Я снимаю тебя с этой расчлененки, Гилрой. Какая разница, кому ходить в отделение и получать сводки от полиции? Ты должен сам признать – не считая воды, твои заметки точно такие же, как и в любой другой газете. Так почему я должен держать толкового человека на этой работе, когда любой сопляк может сделать то же самое, меж тем есть куча других историй, которые только и ждут, чтобы ты занялся ими?

Гилрой покорно вздохнул и сел. Затем снова вздохнул и поднялся, пройдя за редакторский стол к окну, за которым виднелась темная река и огни Джерси. Его удивительно некрасивое, в резких чертах лицо задумчиво скривилось.

– Я все понял, шеф. Конечно, вы правы. Но, черт возьми! – Он быстро повернулся. – Почему бы нам не потрудиться самим? Нам обязательно нужны подачки от копов? Как насчет того, чтобы расследовать это дело? О, шеф, вы оставите этот палец в покое, пока у меня не случился инсульт?

Редактор поспешно поднял глаза, хотя его большой палец продолжал ласкать кровоточащую кутикулу.

– А как ты собираешься вести собственное расследование? – спросил он. – Ни ты – и ни один другой репортер – никогда и в глаза не видели ни одной жертвы, чтобы дать описание того, как они выглядели. Копы даже не позволяют тебе взглянуть на останки. Они находят руку или ногу, завернутую в бумажные продуктовые пакеты, но видел ли ты их когда-нибудь? Всю ночь напролет они патрулируют Бронкс на своих радиомобилях, но почти каждое утро находят руки или ноги. Ну, Шерлок, что ты будешь делать со своим болезненным самолюбием, если даже копы не могут остановить убийства?

– Да. Было бы неплохо – посмотреть на отрубленные конечности, – сказал Гилрой, медленно передвигаясь к столу, засунув руки в карманы, опустив голову и сжав губы в струну. Он был удивительно худым, даже для репортера, и всего нескольких дюймов ему не хватало до вакансии циркового гиганта. В своей сутулой позе он напоминал свернутый зонтик. – Почему легавые даже не дают взглянуть разок? Ведь больше шансов на опознание. Может быть, ненамного больше, но все же.

Редактор пожал плечами и вернулся к своим ногтям.

Гилроя вдруг осенило. Он пристально посмотрел на шефа.

– Если мы проявим соображалку, то сможем увидеть одну из этих конечностей!

– Вот как? – спросил редактор с легким сомнением. – И что ты предлагаешь?

– Ну, до вечернего тиража еще есть время. Предположим, что мы вставим сообщение о награде тому, кто нашел ногу, руку или что там будет еще, и принес ее сюда. Уверен, это даст результат!

Редактор сунул в пишущую машинку лист бумаги.

– Сколько я должен заплатить… двести пятьдесят? Главное, чтобы в управе не пронюхали прежде времени.

– Двести пятьдесят! – Гилрой задохнулся. – Да я бы с десяток человек разорвал на куски и за меньшее. Поставьте уж баксов пятьдесят – максимум сто. Но они должны принести это сюда, прежде чем оно достанется копам.

Редактор кивнул и торопливо напечатал.

– Компромисс – семьдесят пять, – сказал он. – И у меня есть отличное место. Я вставлю объявление на развороте и украшу черной рамкой. Что скажешь?

– Отлично! – Гилрой усмехнулся и потер свои огромные костлявые руки. – Теперь, если нам ничто не помешает, может быть, мы сумеем сделать эксклюзив. На всякий случай, я съезжу в Бронкс и осмотрюсь там.

Редактор вскочил со стула и схватил Гилроя за лацкан пиджака.

– Черт тебя побери! Я до сих пор не пускал туда своих людей, и так будет, пока не закончится весь этот кошмар. Не будь ослом. Как тебе понравится, если тебя разрубят на куски, а копам только и достанется – что рука или нога? Ты не поедешь, Гилрой. Точка!

– Окей, шеф. – Гилрой скорбно нахмурился. – Ноги моей там не будет.

– И я вовсе не шучу. Я не трус – ты это знаешь, но это единственное место, куда я не стал бы соваться. Тамошние копы напуганы до смерти. Если маньяк не доберется до тебя, они сделают это за него, обойдясь парой метких выстрелов. Не ходи туда. Я предупредил!

ГИЛРОЙ вышел из метро на углу 174-й и Гранд-Конкорс и пошел на юг вдоль широкой, ярко освещенной улицы. Машины мчались на север, юг и восток, но ни одна из них не сворачивала на запад, в район убийств. Пешеходов он не встретил. Полицейские расставили посты вдоль Конкорс, чтобы патрулировать темные переулки.

Подобравшись к восточной границе опасной зоны, Гилрой примерно смекнул, где ему следует провести ночь. Конечности находили на севере до Тремонт-Авеню, на юге до 170-й улицы, на западе до Университет-авеню, а на востоке почти до Конкорс. Географический центр района находился в нескольких кварталах к западу от станции метро на пересечении 176-й улицы и Джером-авеню, но Гилрой знал, что эта местность слишком хорошо патрулируется из-за убийств.

Он вошел в многоквартирный дом, в том месте, где Конкорс проходит примерно в сорока футах над близлежащими улицами. Спустился на лифте с пятого этажа до первого и решительно направился к Джером-Авеню. Вынул руки из карманов, чтобы не получить пулю, если полицейский окликнет его. Даже появись кто-то в штатском, его поразительно длинные, худые ноги в напряжении готовы были бежать беспорядочным курсом, чтобы увертываться от выстрелов.

Несколько раз он прятался в неглубоких дверных проемах или за оградами, когда видел полицейских, которые всегда ходили парами. Он понял, как беспомощны они были перед коварным маньяком и почему, несмотря на их бдительность, убийства совершались еженощно, за исключением воскресений, в течение последних двух недель. Он, репортер, не особенно ловкий в игре в прятки, не испытывал особых трудностей, чтобы прошмыгнуть через полицейский кордон на Джером-авеню и 174-ю улицу!

Он внимательно осмотрелся, прежде чем перейти под эстакаду; увидев, что дорога совершенно пуста, он помчался от столба к столбу, через улицу к стоянке подержанных автомобилей. Перебежав, он выбрал первую попавшуюся на глаза машину, распахнул дверцу и влез внутрь, усевшись на корточки. В таком положении, когда его глаза находились прямо над приборной доской, он мог относительно ясно видеть улицу на несколько кварталов в каждую сторону.

Он устроился поудобнее, прислонившись к панели. Время от времени осторожно курил, выдувая дым через дефлектор вентилятора. Он не был ни нетерпелив, ни тороплив. Скорее всего, ночь в машине пройдет бесполезно; только по чистой случайности убийца мог пройти мимо. Но даже так это было лучше, чем просто ждать официальных полицейских сводок, и всегда оставалась надежда, что маньяк может оказаться поблизости.

Гилрой расслабился. Его глаза то и дело стреляли туда и обратно по пустой, темной улице.

Интересно, выбрал ли убийца очередную жертву? По всему району преступлений полицейские двигались только парами. Двери домов были заперты. Магазины закрыты. Люди, чтобы не возвращаться с работы после наступления темноты, предпочитали жить в отелях, нежели идти домой со страхом, следующим по пятам. После первых убийств еще можно было подмаслить таксистов, чтобы попасть в этот район; теперь они отказывались даже от фантастических чаевых. Над головой ревели надземные поезда. В них было мало пассажиров, и никто не выходил здесь.

Даже Гилрой ощущал гнетущую атмосферу, ощущение затаившегося, поджидающего в засаде ужаса. По этим улицам, где свершались злодеяния, медленно и боязливо ходили пары полицейских, опасаясь нападения, – сотни полицейских, каждый свободный сотрудник, – бдительные, какими только могут быть смертельно напуганные люди.

Однако утром где-то в пределах опасной зоны будет найдена еще одна жертва – только конечность или часть конечности; остальную часть тела никогда не найдут и не опознают.

Это была одна из вещей, которые особенно озадачивали Гилроя. Очевидно, у преступника был какой-то суперсовременный метод избавления от тел. Но тогда почему после каждого убийства он небрежно оставляет конечность там, где ее легко найти? Была ли это бравада? Должно быть, так оно и есть, потому что от этих отдельных конечностей избавиться было бы даже легче, чем от остального тела. И, уничтожив их, убийца мог безнаказанно совершать свои преступления в течение сколь угодно долгого времени.

БЫЛО УЖЕ далеко за полночь. Гилрой выудил сигарету из открытой пачки в кармане. Только на мгновение он наклонился под приборной доской, чтобы скрыть вспышку спички. Когда он выпрямился…

По улице шел человек! Мужчина в пальто, слишком большом для него, в шляпе, закрывающей лицо, с маленьким свертком в левой руке…

Он остановился. Гилрой мог поклясться, что это выглядело нерешительностью. Человек взглянул на сверток так, будто словно только что его увидел. Затем он бросил его на обочину, возле коробки с мусором. И пошел дальше.

Гилрой вцепился в дверную ручку. Едва только открыв дверь, выругавшись, он тут же потянул ее на себя. Полицейская машина с белой крышей медленно проехала на север; Гилрой знал, что напарник водителя наверняка держит пистолет наизготовку перед опущенным стеклом.

На мгновение он прикинул свой шанс быстро пересечь улицу, подхватить сверток и последовать за убийцей, прежде чем тот скроется. Но Гилрой сидел напряженно, яростно и бессильно кусая губы. Это все равно что грабить банк в полдень.

Высокие колонны скрывали угол, к которому направлялся убийца. Когда тот пропал из поля зрения Гилроя, репортер понял, что он свернул на ту улицу.

В этот момент полицейская машина поравнялась с ним, и Гилрой увидел, что люди внутри внимательно изучают каждый дверной проем, каждую тень за столбами, темную стоянку, где он прятался…

А потом они проехали мимо, не заметив его. Когда они докатились до перекрестка, рука Гилроя судорожно сжала дверную ручку. Они не стали возвращаться обратно по этой же улице. Гилрой расслабился и осторожно открыл дверь. Убийца, должно быть, исчез.

Гилрой пригнулся и поспешил к ближайшей колонне, как солдат, бегущий под обстрелом. Он стоял там, пока не убедился, что его никто не заметил. Затем метался от столба к столбу, к тому месту, где лежал брошенный пакет.

Только на мгновение он остановился. В следующую секунду он схватил сверток на бегу и прижался к стене, зажав его под мышкой. Быстро двинулся вдоль здания к углу, где исчез маньяк.

Разумеется, там никого не было. Не сбавляя шага, больше походившего на бег, он спрятал сверток под пиджак, заткнув за пояс. Ближе к перекрестку он перешел на более спокойную походку.

Ему повезло, что он это сделал. Двое полицейских в центре северо-западного квартала, с оружием наголо, окрикнули его, велев остановиться. Он замер и стал ждать, демонстративно подняв руки над головой. Подойдя к нему, они перегородили путь с обеих сторон.

– Кто ты такой, черт возьми? – нервно пролаял один. – Что здесь делаешь?

– Гилрой, репортер из «Морнинг Пост». Бумажник с документами во внутреннем нагрудном кармане. Я безоружен.

Грубо, чтобы не показывать страх, полицейский слева от него вытащил бумажник. Просмотрев его в свете уличного фонаря, он передал документы своему товарищу.

– Ладно, – прорычал второй с нескрываемым облегчением, – можешь опустить руки, паршивый недоумок. Заявляетесь сюда и нагоняете страху!

– В следующий раз, – выругался второй, – чтобы упростить задачу, я буду стрелять во все, что движется. Мне все равно, даже если это будет сам мэр. Лучше я потом узнаю, кто это. Любой безумец, заявившийся сюда, иного и не заслуживает!

– Мы и так все на взводе, и только чудом не стреляем друг в друга, когда сталкиваемся. Но где же вам понять, бессердечным вонючим репортерам?

Гилрой усмехнулся.

– Ну-ну, ребята. Это всего лишь ваши нервы. Все, о чем вам нужно беспокоиться – это обычный маньяк. Но мне нужна история!

Первый полицейский разразился градом проклятий.

– Прекрати, Джо, – сказал второй как можно тише. – Мы возьмем этого типа на заметку и доложим о его вояже комиссару. Это его проучит.

Они ожидали, что Гилрой струхнет перед этой угрозой. Она означала бы отказ в официальных полицейских сводках. Но пока они молча шли к станции надземки, рука Гилроя успокаивающе нащупала грубый бумажный сверток под ремнем. Сводки – ха-ха!

СЛЕДУЮЩИМ утром в пять минут десятого Гилрой и его ближайший соратник, выпускающий редактор, были подняты со своих постелей и получили приказ немедленно явиться к комиссару полиции. Они встретились возле его кабинета.

– Что стряслось? – весело спросил Гилрой.

– Тебя надо спросить, – проворчал редактор. – Твоя идея провалилась.

– Эй вы двое, – сказал полицейский клерк. – Пройдите.

– Вот оно, – покорно вздохнул редактор, открывая дверь, которая вела в святая святых этой обители, кабинет комиссара полиции майора Грина.

Вначале горожанам не нравилась администрация реформистов из-за высоких налогов, необходимых для жизненно важной борьбы с трущобами; затем не нравилась администрация бизнесменов, потому что высокие налоги оставались без завершенных социальных проектов; после чего голоса отчаявшихся избирателей были отданы отставным служакам, имевшим крайне расплывчатое представление о гражданских правах.

Майор Грин пронзил их из-за стола враждебным взглядом.

– Вы из «Морнинг Пост», да? – рявкнул он отрывистым командирским голосом. – Я думаю, мы договоримся. Ваша газета агитировала за мое избрание. Я советую вам убрать свое объявление и напечатать опровержение. И тогда я не буду требовать приостановки печати.

Редактор открыл рот, чтобы ответить, но Гилрой опередил его:

– Это похоже на цензуру. – Он вытащил сигарету и закурил.

– Чертовски верно, – отрезал майор Грин. – Именно так, и цензура будет твердой, пока этот маньяк в Бронксе держит наших граждан в страхе. И потуши сигарету, пока я тебя не вышвырнул.

– Мы не хотим ссориться, комиссар, – сказал Гилрой, с убийственной невозмутимостью затянувшись сигаретой, которая нехарактерно свисала с уголка его рта. – При том, что находимся, конечно, в гораздо лучшем положении, чем вы. Наши новостные газеты согласятся только на добровольную самоцензуру – если посчитают, что это в интересах общества.

Холодные глаза Грина свирепо выпучились. Ярость сочилась из каждой его поры. Не подчиняясь его напряженным рукам, пальцы зацарапали стол.

– Почему бы тебе не заткнуться, Гилрой? – злобно прошипел редактор.

– Гилрой, да? Та крыса, которая пробралась внутрь кордона…

– Почему я должен заткнуться? – воспротивился Гилрой, не обращая внимания на комиссара. – Спросите его, что он делал последние две недели. Не надо, я вам скажу. Он единственный в полиции, кому разрешено делать заявления для прессы. Репортеры не могут брать интервью у рядовых полицейских и их командиров; они даже не могут проникнуть в опасную зону ночью – если не получат разрешения. А разрешения он не дает. И что толку? Он не опознал ни одной жертвы. Он не может найти тела. Он не знает, кто убийца, где он и как выглядит. А убийства все еще продолжаются, каждую ночь, кроме воскресенья!

– Не обращайте на него внимания, сэр, – взмолился редактор.

– Я жду задержания через двадцать четыре часа, – хрипло произнес Грин.

– Разумеется, – чистый баритон Гилроя заглушил испуганную мольбу шефа. – Последние две недели вы ждете ареста каждые двадцать четыре часа. Как насчет того, чтобы дать нам подозреваемого? И я не имею в виду какого-нибудь нищего бродягу, который оговорит сам себя.

– Я дам тебе лучшее объяснение. Ты скармливаешь мне свои упреки, потому что тебе больше нечего сказать. Большинство газетенок даже не удосужились напечатать сводки после первой недели.

– Прежде всего, позвольте нам самим решать то, что нам делать. Мы не собираемся предупреждать маньяка. У нас свои цензурные соображения, и вполне достаточные. Теперь, что касается входа в опасную зону с официальным разрешением. Мы все равно попадем внутрь, так или иначе; но всегда есть опасность попасть на мушку ваших истеричных полицейских. Наконец, если мы хотим взглянуть на отчлененные конечности и сфотографировать их, что в этом такого? Да и вы продвинетесь намного дальше, чем до сих пор.

Дрожа, майор Грин встал, его осунувшееся лицо искривилось в складках ярости. Он вслепую отодвинул стул. Тот опрокинулся на пол, но он словно не слышал грохота.

Комиссар схватил телефон.

– Я… – он задохнулся и сделал паузу, чтобы прочистить пересохшее горло. – Я справляюсь с этим по-своему. Я живу в районе убийств с женой и тремя детьми. Скажу откровенно – каждый вечер я боюсь вернуться домой и узнать, что кто-то из них пропал. Мне страшно до смерти! Не за себя. За них. Вы бы тоже боялись на моем месте. Вот мой ответ, черт бы вас побрал!

Он поднял трубку, затем уши резанул его пронзительный металлический голос:

– Соедините меня с Олбани – с губернатором!

Гилрой избегал обеспокоенного взгляда редактора. Он весьма беспокоило, почему майор Грин звонит в Олбани.

– Это майор Грин, сэр, комиссар полиции Нью-Йорка. Я убедительно призываю вас объявить военное положение в опасном районе Бронкса. Ситуация выходит из-под контроля. С разрешения мэра. Я прошу ввести Национальную гвардию для патрульной службы. Подтверждающая телеграмма будет отправлена незамедлительно… Спасибо, сэр. Я ценю ваше понимание…

Он положил трубку и мрачно повернулся к ним.

– А теперь посмотрим, сможете ли вы прошмыгнуть мимо часовых на каждом углу территории. В комендантский час от рассвета до заката. Военное положение – вот единственный ответ маньяку! Мне давно следовало объявить его. Теперь посмотрим, как скоро прекратятся убийства! И еще, – угрожающе добавил он, – я по-прежнему требую опровержения, иначе объявлю судебный запрет. Проваливайте!

В ПОЛНОМ унынии редактор вышел из приемной.

– Скверно, шеф, – неохотно ответил Гилрой. – Мы могли бы проскользнуть мимо полицейского кордона. Наш Наполеон раньше не мог патрулировать каждую улицу, но вояки посвюду расставят часовых. В любом случае, это не имеет значения, так что я думаю, вам лучше напечатать опровержение.

Редактор сверкнул глазами.

– Ты действительно так думаешь? – спросил он с резким сарказмом.

Гилрой не ответил. Они молча покинули приемную.

– Ладно, давай не будем так уж сильно переживать, – примирительно сказал редактор. – Он все равно собирался объявить военное положение. Он просто искал оправдание. Это была не наша вина. Но, тем не менее, этот болван…

– Пустоголовый болван – вы хотели сказать, шеф, – поправил Гилрой.

Они подходили к лифту, когда их окликнул клерк:

– Вам звонили из «Морнинг Пост», сказали, чтобы вы явились незамедлительно.

Входя в лифт, редактор сгорбился, вжавшись в воротник пальто.

– Должно быть, гад накапал совету директоров, – глухо сказал он. – Вот где нас ждет настоящий ад.

Расстроенный, он поймал такси, хотя и не спешил. Гилрой назвал свой адрес в Гринвич-Виллидж. Редактор удивленно посмотрел на него.

– Разве ты не поедешь со мной? – с тревогой спросил он.

– Поеду, шеф. Только сначала хочу кое-что взять.

У его дома редактор ждал в такси. Гилрой поднялся к себе. Он достал из холодильника коричневый продуктовый пакет и позвонил по телефону.

– Уиллиса, пожалуйста. – Он долго ждал, пока не соединили. – Уиллис, привет. Это Гилрой. Есть что-нибудь?.. Еще нет? Ладно, я перезвоню позже.

Он спустился с пакетом в кармане. Когда они ехали через центр города к зданию газеты, Гилрой прервал молчание с неприкрытым беспокойством:

– Если бы военное положение помогло, я бы не возражал, даже если придется отдать должное мозгам этой тупоголовой обезьяны. Но убийца с топором только поостережется высовываться на улицу; а когда военное положение отменят, он снова покажет себя. Грин не поймает его таким образом. Его надо перехитрить. А он очень хитер.

Редактор молчал. По его застывшему угрюмому выражению лица Гилрой понял, что тот думает о немногословной записке вместо конверта с очередной зарплатой. Гилрою не нужно было беспокоиться о своей работе; он был согласен и на меньшее, что получал в данный момент, и он всегда найдет себе газету. Редактору, однако, придется снова побегать ножками, а это перспектива полностью деморализовала его.

– Не расстраивайтесь, шеф, – сказал Гилрой, когда они вышли из такси у здания «Морнинг Пост». – Если придется, я возьму всю вину на себя. Скажу, что подделал вашу подпись в приказе. В любом случае, они только сделают предупреждение. Вы же знаете… газета не может позволить себе идти против собственных источников информации. Сделаете немедленное опровержение и пообещайте, что это не повторится.

Редактор неубедительно кивнул. Согласно приказу Совета директоров, майор Грин был любимым кандидатом «Морнинг Пост» в предвыборной кампании.

Дневная смена в редакции встретила их слишком сердечно. Гилрой узнавал этот зловещий симптом. Он и сам часто обнаруживал, что излишне сентиментален к репортерам, которых вот-вот уволят.

Они пошли в офис заведующего отдела новостей. Увидев их, он с сожалением покачал головой.

– Вы, ребята, определенно что-то натворили. Совет директоров как чертов улей. У них там сейчас внеочередное совещание.

Редактор засунул руки в карманы и отвернулся.

– Посидите тут, ребята. Это может занять некоторое время, прежде чем они остынут достаточно, чтобы начать говорить членораздельно.

– Прекратите похоронный марш, босс, – бодро сказал Гилрой. – Вы с шефом сможете их успокоить. И даже если Грин лишит нас официальных сводок, мы все равно сумеем поладить. Взгляните на это! – Он достал из кармана сверток и положил его на стол. Затем перевернул пакет.

– Это же нога! – воскликнул заведующий.

– Женская нога! – в ужасе добавил редактор. – Отрезана по щиколотку. Брр-р!..

ЗАВЕДУЮЩИЙ придвинул к себе телефон. Гилрой мрачно нажал пальцем кнопку.

– Я не собираюсь звонить в полицию, – объяснил заведующий. – Я хочу вызвать фотографа.

– Пока нет, – решительно заявил Гилрой. – Все не так просто. Сначала взгляните на ногу. – Без всякой брезгливости он поднял ее и показал им подошву. – Вы видите, что вижу я? Кожа совершенно гладкая – без малейших огрубелостей. Ни мозолей, ни натоптышей, суставы и ногти идеальные…

– Ну и что? – спросил заведующий. – Она могла носить туфли на заказ. Может быть, они были идеально подогнаны.

– Обувь такой не бывает, – возразил Гилрой. – Она делается так, чтобы нога не болталась свободно, иначе туфли слетят, поэтому всегда есть точки контакта, которые делают кожу грубой. Даже если бы она ходила босиком по коврам всю свою жизнь, все равно на коже были бы уплотнения.

Заведующий поджал губы и уставился на него. Он не представлял себе таких далеко идущих выводов из банального убийства топором. Редактор же зачарованно смотрел на ногу, машинально ковыряя ногти.

– Предположим, она калека или паралитик, – сказал он.

– Мышцы не атрофированы. Но по той или иной причине эта нога никогда не ходила.

Гилрой забрал телефон из рук растерянного заведующего новостным отделом и снова позвонил Уиллису. Когда закончил говорить, его лицо было серьезным. Он снова взял ногу и указал на разрез.

– Я отрезал кусок мышцы с пятки безопасной бритвой, – сказал он, – и отнес его эксперту из больницы «Мемориал». Потому что уверен, что она не паралитик. Мышцы содержат гликоген и глюкозу, сахар, полученный из гликогена. Когда мышца работает, энергия для этого поступает от сжигания глюкозы, которая превращается в молочную кислоту. Даже если бы женщина была полностью парализована – не двигалась уже много лет – все равно было бы ничтожное количество молочной кислоты.

– И что же он нашел? – спросил заведующий.

– Ни следа молочной кислоты! Шеф – позвоните Грину и узнайте, когда Национальная гвардия займет свои посты.

Редактор привык к необъяснимым догадкам Гилроя. Он быстро соединился по внешней связи.

– Майор Грин?.. Морнинг Пост. В какое время военные будут в Бронксе?.. В пять часов?.. Быстрая работа… Спасибо.

– Вот как! – воскликнул Гилрой. – Оставайтесь здесь, шеф. Я должен найти его до того, как Грин введет свое осадное положение, иначе его арестуют или застрелят!

За половину того количества шагов, которое потребовалось бы нормальному человеку в нормальном душевном состоянии, он был уже у лифта и яростно трезвонил кнопкой вызова.

Заведующий отделом не мог угнаться за ходом мыслей Гилроя.

– О чем, черт возьми, он говорил? Кого расстреляют или арестуют – маньяка?

– Думаю, да, – спокойно ответил редактор, абсолютно уверенный в Гилрое. – А кого еще он мог иметь в виду? Я думаю, он едет в Бронкс, чтобы разыскать его.

НО ГИЛРОЙ не поехал в Бронкс. Его первой остановкой была библиотека на 42-й улице. Быстро, но старательно он пролистал каталогизатор по каждому предмету, который мог бы быть ключом. Он перебрал сотни наименований, но даже в этом случае ему пришлось выписать десятки бланков.

Человек у пневматической трубы доставки не удивился, когда ему раздраженно сунули пачку листков.

– Очередное дело, мистер Гилрой? – спросил он.

– Да, – прорычал высокий репортер. – Наклевывается.

В Южном зале он занял целый стол, на котором раскладывал книги так же быстро, как они поступали со стеллажей. Он проглядывал страницы содержания, время от времени просматривая главы для получения более подробной информации; там, где это было необходимо, он просматривал указатели в книгах, которые, казалось, содержали ключ. Длинный лист бумаги быстро заполнился именами.

Он застонал, глядя на часы. Был уже почти полдень, когда он запросил городской справочник и карту Бронкса. Не последнего издания, но он был уверен, что человек, которого ищет, жил в том же доме в течение продолжительного времени. С его громоздким снаряжением ему не до переездов, рассудил Гилрой.

Он прошелся по огромному справочнику Бронкса, исключив все намеченные кандидатуры, которые не жили в опасной зоне. Когда он закончил, уже было двадцать минут первого, и ни одного подходящего имени. Он вычеркнул их всех; ни один не жил в районе, где царил ужас.

А у него оставалось всего четыре часа и двадцать минут до того, как в этом районе будет введено военное положение – когда станет уже слишком поздно!

ОБА НАЧАЛЬНИКА выслушали его сочувственно, но не собирались ничего предпринимать. Гилрой даже не вникал в их рассказ, о том, как удалось успокоить совет директоров. Он был слишком поглощен своими мыслями.

Как можно найти одного человека в почти восьмимиллионном городе? Вы не знаете его имени, как он выглядит, откуда он приехал, чем занимался раньше, кто его знал. Вам известно только, что он живет на территории площадью в квадратную милю, где обитает, возможно, сто тысяч человек.

Гилрою не пришлось игнорировать настойчивые расспросы заведующего новостного отдела. Редактор успокоил того, заверив, что Гилрой все объяснит, когда его неподражаемая интуиция не оставит места для нелепых предположений.

– Если бы у нас была целая сеть шпионов, как у них в Европе, – пробормотал Гилрой, – мы бы давно его поймали. Но тогда бы его казнили за то, чего он не делал. Но три с половиной часа, чтобы спасти бедолагу! Как же мне его найти?

Если бы он мог опросить каждого человека в этом районе, он бы легко нашел нужного. Но это было физически невозможно. И вдруг глаза у Гилроя заблестели, и он с улыбкой повернулся к редактору.

– Шеф, мне нужно вернутся в опасную зону. Вы меня прикроете? Я никогда не подводил вас до сих пор. Где бы нам взять деньжат, чтобы нанять Пека, распространителя рекламы?

Редактор заерзал на стуле. Он заковырял ногти, нервно постукивая ногой.

– Нужна спецзаявка, – глухо сказал он.

– О нет! – категорически заявил заведующий. – Лично я не подпишу!

– Ладно. Под мою ответственность.

Гилрой и заведующий поняли, чего это стоило редактору, решившему поддержать Гилроя. Бизнес-персонал косо смотрел на все расходы, даже рутинные; и это требование, основанное на необъяснимом предчувствии, было бы не просто объяснить.

– Хорошо, – сказал Гилрой почтительным тоном. – Я позвоню Пеку и узнаю их расценки. – Благоговейно, в манере, подобающей благородной жертве редактора, – возможно, стоящей его должности, – Гилрой совершил ритуал набора номера.

– Пек?.. Это Морнинг Пост. Можете ли вы провести опрос на территории между Гранд-Конкорс и Университет-авеню, от 170-й улицы до Тремонт-авеню, за полтора часа?.. Хорошо. Сколько это будет стоить?.. Довольно недорого. Я сейчас прибуду с чеком и анкетой.

Он подождал, пока заведующий напишет заявку, сочувственно глядя на побелевшие, дрожащие пальцы, выводившие цифры. На каждой Гилрой понимал, что эти пальцы пытаются восстать против уже состоявшейся договоренности.

ГИЛРОЙ нетерпеливо ерзал в машине распорядителя. Он не мог просто сидеть и смотреть, как люди входят и выходят из зданий. По всей опасной зоне сотрудники Пека звонили в двери и находили контакт с перепуганными жителями, настолько умело, что те открывали перед ними двери.

– Я не могу здесь сидеть, – запротестовал Гилрой. Он открыл дверь. – Я сам пройду несколько улиц.

Распорядитель вежливо остановил его.

– Пожалуйста, мистер Гилрой. Вся территория нанесена на карту. У каждого опросчика свои адреса, вы только помешаете им.

Гилрой подчинился, протестующе ворча. Он знал, что люди работают с максимальной эффективностью, но все же не мог отделаться от ощущения, что его собственные усилия ускорят их, возможно, вдохновят.

У каждого опросчика был блокнот в твердой обложке, куда тот записывал полученные ответы, которые допускали три варианта: большая часть страниц отводилась под ответы вроде «знать не знаю», и только по одной десятой для «нет» и «да».

Легкое воображение Гилроя могло представить себе удивление, которое могли вызвать у людей вопросы: «я не понимаю, о чем вы говорите, мистер», «сожалею, мне нечего сказать», «чего-чего?»

Какое-то время он отвлекал себя различными воображаемыми беседами, а потом снова начал проклинать медлительность этих людей. Несмотря на его пессимизм, работа была закончена в указанные полтора часа, и команда собралась у машины распорядителя, припаркованной в центре района.

Гилрой нетерпеливо собрал заполненные тетради.

– Можете отправить их домой, – сказал он распорядителю. – Но вы получите десять баксов, если отвезете меня по нужным адресам.

Он был поражен, увидев так много утвердительных ответов. С помощью распорядителя он составил из адресов маршрут. Когда они подъехали к первому, Гилрой увидел доказательства ужаса, в котором обитала часть Бронкса. Обычно дети шумно играли на улице, женщины сидели на складных стульях на тротуарах, мимо них сновали прохожие. Но теперь все было тихо, пустынно; испуганные лица выглядывали из-за задернутых штор.

В первый раз он позвонил решительно. Молодой человек осторожно открыл дверь, которая держалась на недавно установленной цепочке.

– Только что здесь был опросчик, – сказал Гилрой через узкую щель. – Вы утвердительно ответили на его вопрос.

Юноша вдруг просиял.

– Вот именно. Я интересовался этой проблемой с тех пор, как стал читать научную фантастику. Я думаю…

Прошло несколько минут, прежде чем Гилрой сумел улизнуть и отправиться к следующему адресу. Пришлось бежать и оттуда, но после нескольких задержек он потерял самообладание.

– Эти неугомонные поклонники научной фантастики! – зарычал он на испуганного распорядителя. – Это место просто кишит ими. Сначала они треплют мне о предмете своей страсти, затем требуют объяснить, почему мы здесь околачиваемся и расспрашиваем. Тут около ста пятидесяти адресов, и все это менее чем за час – и, вероятно, большая часть из них читатели фантастики!

На семнадцатом адресе он решил прекратить.

– Это ни к чему не приведет. Остальные адреса выложите по спирали, начиная с центра этого места.

Распорядитель переделал маршрут. Они помчались к центру опасного района, и Гилрой снова начал звонить в двери, с постоянно растущей досадой, поскольку один за другим ему попадались поклонники научной фантастики. Они все до смерти боялись и не сразу открывали свои двери, но потом с такой же неохотой отпускали его.

Они въехали в квартал частных домов, где его энтузиазм тут же вернулся. Изобретатели и экспериментаторы чаще живут в своих собственных домах, чем в многоквартирных. Домовладельцы не очень благосклонно относятся к идее со взрывами, которые, по их мнению, неизменно связаны с лабораторным оборудованием. С другой стороны, в многоквартирных домах жилища зачастую скромные, а ученым нужен простор.

У него был только один адрес на всю эту улицу респектабельных, слегка самодовольных домов на одну семью, каждый из которых был идентичен соседнему, и каждый из которых имел перед собой несколько жалких квадратных ярдов газона.

Но Гилрой ощутил полную уверенность, когда остановился у нужного дома и посмотрел на грязные занавески, немытые окна и крошечную лужайку, абсолютно нетронутую за все эти годы. Он чувствовал, что только ученый может быть настолько неряшливым. Гилрой был настолько уверен, что нашел свою цель, что, прежде чем выйти из машины, заплатил распорядителю, и дождался, пока тот уедет.

Затем он почти весело позвонил в колокольчик. Когда ответа не последовало, он постучал и стал ждать. Он позвонил чуть настойчивее.

Вдруг дети, отнюдь не бледные и напуганные, а радостные, выскочили из-за соседних домов, оглашая кварталы своими криками. Гилрой в тревоге обернулся.

– Солдаты! Парад! – кричали дети. – Ура!

В ПАНИКЕ Гилрой взглянул на часы. Было без четверти пять, и с Джером-Авеню маршировали отряды военной милиции, останавливаясь на перекрестках и выставляя вооруженную охрану. Шагая в ногу, они двигались в сторону Гилроя, и уже вскоре ближайший перекресток заняли четверо часовых в полной выкладке.

Гилрой перестал вежливо звонить и стучать. Его левый большой палец нажал кнопку звонка и держал, не отпуская, а правым кулаком он забил в дверь. Военные неумолимо приближались и быстрее, чем казалось Гилрою, могут идти вооруженные до зубов люди. Офицер смотрел прямо на него.

В этот момент дверь открылась, и появилось маленькое морщинистое старческое лицо. Водянистые глаза за толстыми линзами очков смотрели на него с бесконечным терпением и без малейшего подозрения.

– Профессор Лидс? – рявкнул Гилрой. Старик кивнул, паутинка вокруг его слабых глаз сморщилась в совершенно доверчивом ожидании. Гилрой не оглядывался через плечо. Он слышал, что часовой уже почти поравнялся с ним. – Можно мне войти? – резко спросил он.

Его высокая фигура скрывала профессора Лидса от взгляда солдат.

– Конечно, – ответил старик и широко открыл дверь.

Гилрой поспешно ворвался в небольшое темное пространство прихожей.

– Простите, что я так поздно открыл дверь, – извиняющимся тоном произнес Лидс. – Мой слуга заболел, а я был в лаборатории в подвале.

– Сегодня здесь был опросчик, – прервал его Гилрой. – Он задал вам вопрос. Вы ответили утвердительно.

В первый раз глаза старика затуманились – не подозрением, а недоумением.

– Это правда. Я хотел обсудить с ним эту проблему, но он просто написал что-то в блокноте и ушел. Мне это показалось очень странным. Как вы думаете, откуда он узнал?

Не отвечая и не дожидаясь приглашения, Гилрой прошел через холл в переднюю комнату, а профессор зашаркал следом.

Еще один старик, значительно более древний, чем Лидс, сидел у окна в инвалидном кресле. При их приближении он обернулся. Гилрой вдруг почувствовал себя неуютно под его острым, недоверчивым взглядом.

– Как вы думаете, откуда он узнал, что я экспериментирую с синтетической жизнью? – мягко допытывался Лидс.

Старик в инвалидном кресле взвизгнул:

– Заткнись, перфессор! Хватит болтать, твое балабольство только и нужно такому ищейке вроде него. Вот кто он такой, подглядывает и вынюхивает, подбирается к тебе!

– Чепуха, Абнер. – Лидс повернулся к Гилрою. – Не обращайте на него внимания, мистер… э…

– Гилрой. Нет. Я пришел сюда…

– Он воспитал меня с младенчества. Я знаю, ему не нравится это слышать, но его разум уже не тот, что раньше. Он противный старый чудак.

Абнер с болезненным шипением поджал губы.

– Значит, не ищейка, да? Почему тогда он приплелся за этими бродягами, как по пятам?

– В этом-то и вопрос, молодые люди, – сказал Гилрой. Он снял свою потрепанную шляпу с угловатого лба и сел на плюшевый диван, который сохранил краску только в отдельных местах. Большая часть обивки скаталась, покрылась пылью, а несколько пружин демонстративно торчали наружу. – Сядьте, пожалуйста, профессор.

Лидс опустился в глубину огромного кресла и сложил руки на груди.

– Вы пытаетесь синтезировать жизнь, не так ли?

Профессор нетерпеливо кивнул.

– И я почти это сделал, мистер Гилрой!

Гилрой наклонился вперед, упершись локтями в высокие колени.

– Вы читаете газеты, профессор?.. Я имею в виду, в последнее время?

– У меня столько дел, – пробормотал Лидс, и его морщинистое прозрачное лицо зарделось. – Абнер пренебрег своей диабетической диетой – началась гангрена, и ему пришлось ампутировать ногу. Мне приходится убираться, готовить пишу, делать покупки, закупать себе материалы и оборудование, заботиться о нем…

– Я понимаю, – перебил его Гилрой. – Я так и думал, что вы не читали…

Он замолчал в изумлении. Профессор тяжело поднялся на ноги и поспешил к Абнеру, похлопал старого слугу по плечу. Из глаз Абнера полились слезы.

– Разве это хорошо, что я ничего не могу делать, – взвыл старик, – и я заставляю тебя заботиться обо мне? Ты плохой, раз говоришь так!

– Прости, Абнер. Ты же знаешь, я не могу не беспокоиться о тебе, и это правильно. Разве ты не делал этого для меня?

Абнер вытер нос рукавом и криво усмехнулся.

– Это да, – признался он. – Думаю, что у меня началось мое второе детство.

ЛИДС вернулся на свое место, удостоверившись, что Абнер успокоился. Он выжидательно посмотрел на Гилроя.

– Вы говорили…

– Я не хочу пугать вас, профессор. Я здесь, чтобы помочь вам.

– Отлично, – Лидс улыбнулся с абсолютным доверием.

– Как гладко стелет, – хрипло прошептал Абнер.

– Вы создали несколько конечностей, по крайней мере одну ногу, верно? – спросил Гилрой. – Они вас не удовлетворили, и вы их выбросили.

– О, они были совсем не хороши, полная неудача, – сказал Лидс.

– Давайте отложим это на потом. Без сомнения, у вас были веские причины выбросить конечности. Но вы просто выкидывали их на улицу, а их находили. Теперь люди в округе боятся быть убитыми и порубленными на куски. Они думают, что эти конечности были отчленены у трупов!

– Неужели? – Лидс терпеливо улыбнулся. – Разве это не глупо? Несколько простых тестов докажут, что они никогда не жили.

– Я сделал такие тесты, – сказал Гилрой. – Именно так я и узнал, что это синтетические конечности. Но вы не убедите копов и тех людей снаружи, что это не так. Так что теперь в этой части города введено военное положение. Бронкс на каждом углу полон солдат.

Лидс встал и зашаркал взад-вперед, нервно заложив руки за спину.

– О, Боже, – выдохнул он. – Боже мой! Я понятия не имел, что причиню столько хлопот. Вы ведь понимаете, мистер Гилрой? Я экспериментировал с конечностями, изучая их, прежде чем почувствовал, что готов построить целое синтетическое человеческое существо. Конечности были очень несовершенными. Я должен был как-то избавиться от них. Поэтому, когда я выходил на прогулку ночью, я заворачивал их в пакет и выбрасывал. Они казались мне такими примитивными. Я подумал, что они едва ли похожи на человеческие…

У Абнера от возмущения отвисла челюсть. Он мрачно прошамкал и заявил:

– Ты должен оправдать себя, перфессор. Ты первый Лидс, которого кто-то посмел назвать убийцей! Иди и скажи им!

– Точно. – Лидс решительно направился к своему пальто, накинутому на рассохшийся рояль. – Боже мой, я и понятия не имел! Представляю, что чувствуют люди. Они, должно быть, считают, что я натуральный Джек Потрошитель. Пожалуйста, помогите мне надеть пальто, мистер Гилрой. Я сейчас же выйду и объясню властям, что это была ужасная ошибка, и принесу с собой синтетическую конечность в качестве доказательства. Это все прояснит.

Абнер возбужденно подпрыгнул на каталке.

– Молодец, перфессор!

– Подождите минутку, – рявкнул Гилрой, пока ситуация не вышла из-под контроля. Он схватил пальто и крепко сунул его под мышку. – Вас остановят часовые. Обязательно обыщут. Большинство из них – зеленые юнцы, радостные от того, что для них нашлось опасное задание – отыскать кровожадного маньяка. Если они найдут у вас синтетическую конечность, они могут пустить в ход оружие – обычная нервозность, но при исполнении служебных обязанностей, вы сами понимаете…

– Боже мой! – воскликнул Лидс. – Они ведь не станут стрелять в меня!

– Они могут. Но предположим, что они пропустят вас… Вы столкнетесь с начальником полиции, который терпеть не может, когда кто-то доказывает, что он дурак. Он отвлек сотни копов от их привычных обязанностей для патрулирования этого района. К счастью, он вас не поймал. Поэтому ему пришлось объявить военное положение. Газеты устроили ему настоящий ад, требуя ареста маньяка. Он нервничает. На кону его репутация. Потом приходите вы и говорите ему, что конечности были синтетическими, и что не было никаких убийств. Получается, он ввел в заблуждение общественность, и тогда он найдет сотни свидетелей, чтобы доказать, что вы были убийцей. Он извратит вашу собственную исповедь так, чтобы доказать, будто вы режете людей, чтобы изучать их. Разве вы не понимаете?.. Он должен раскрыть эти убийства, но должен раскрыть их правильно: отправив кого-то на электрический стул!

Лидс опустился в кресло. Его слезящиеся глаза вцепились в Гилроя.

– Что же мне делать?

Репортеру пришлось отвернуться от этого умоляющего, жалкого взгляда, полного испуганного недоумения. Он посмотрел на прокопченный камин.

– Будь я проклят, если знаю. Что угодно, только не объясняться перед майором Грином. Что угодно, только не это!

– Он прав, перфессор, – пробормотал Абнер, опасаясь за жизнь своего воспитанника. – Я знаю этих чертовых копов. Не важно, кого они посадят на стул, главное, чтобы у них был кто-то на это место, а им уважение и себе почтение.

В этот момент Лидс сломался. Бормоча от ужаса, он быстро вышел из комнаты. Гилрой бросился за ним по коридору и спустился в подвал.

ОН УСЛЫШАЛ рыдания, доносившиеся из подвала. С грохотом спустился по ступенькам. По обе стороны сырых цементных стен висели полки с законсервированными и разлитыми по бутылкам химикатами, запыленные будто провели здесь целое столетие.

Войдя в лабораторию, он увидел просторное помещение, некогда служившее прачечной. Посредине стоял котел. За ним он увидел Лидса, наполовину скрытого топкой, скорчившегося над глубоким цинковым резервуаром, похожим на ванну.

– Когда они придут меня арестовать? – простонал он. – Я надеюсь закончить свой эксперимент… я так близок к решению!

Гилрой был тронут.

– Они пришли не для того, чтобы арестовать вас, – мягко сказал он. – Пока копы не знают, кто это сделал.

– Разве нет? – Лидс просветлел. – Но вы же узнали.

– Копы никогда ничего не знают. Только… – он заколебался, но все же не имело смысла скрывать главное опасение: – есть вероятность, что майор Грин запаникует, что маньяк ускользает из его рук. Он может приказать военным обыскать дома!

Старик задрожал еще пуще.

– Если они это сделают…

– Вот что они найдут, – пробормотал Гилрой, глядя в заполненный прозрачной жидкостью высокий квадратный резервуар. За свою карьеру он повидал много чего отвратительного, но вид человеческого скелета на дне химической ванны, с комками мышц, клочьями нервов и жира, эмбриональным узором вен и артерий, прилипших к почти обнаженным костям, заставил его приверченное шурупами сердце сжаться. Потребовалось усилие, чтобы понять, что изуродованные останки были не останками, а началом. Голый череп представлял собой отвратительную основу того, что в конечном итоге станет чертами лица. – Они решат, что вы растворяете тела в кислоте!

Лидс смотрел на своего кадавра с очарованным трепетом.

– Он действительно похож на растворяющееся тело, не правда ли? – он задрожал. – Но после завершения он будет совсем другим.

– И когда оно произойдет? – с надеждой спросил Гилрой.

– Примерно через двадцать четыре часа. – Старик поднял глаза на обескураженное лицо Гилроя. – Как вы думаете, этого времени хватит?

– Бог его знает. Я же думаю, что нет.

Ситуация была реально опасной. Гилрой знал, что высокие посты не в лучшую сторону меняют даже высоконравственных людей. Большинство на месте майора Грина бессовестно пожертвуют одной жизнью ради доброй воли восьми миллионов и, возможно, национальной репутации. Майор Грин, в частности, был приучен очень мало думать об отдельных людях. Если военные обыщут дом, Лидс гарантированно окажется на электрическом стуле.

Они поднялись в гостиную. Абнер все еще сидел у окна; он, казалось, был очарован блюстителями порядка, стоявшими в непринужденных позах на четырех углах улицы в его поле зрения.

– Ишь, сосунки! – шипел он на мальчишек, стоявших на страже. – Будь у меня нога на месте, черта с два бы они меня поймали!

Характерный для Лидса оптимизм угас, подорванный осознанием того хаоса, что был вызван его же стараниями. Съежившись, он сидел в самом дальнем от окна кресле, насколько позволяла стена, его перепуганный ум был абсолютно бесполезен для Гилроя.

Верткий репортер видел только одну надежду. Он чувствовал, что его анализ действий Грина был правильным, но… ему не нужно переубеждать комиссара! Ему необходимо только убедить общественность. Грин будет выброшен на помойку как общественный деятель; с другой стороны, Лидс будет спасен от того, чтобы его посадили на электрический стул, а растраты шефа будут вознаграждены! Ради такого он с радостью пожертвовал бы майором Грином.

Он сжал худую руку профессора, как корень дерева.

– Я вытащу вас отсюда, – пообещал он.

– Вы правда сможете? – спросил Лидс, затаив дыхание. – Вы не знаете, как я…

– Не выходите из дома, пока я не вернусь. Через пару минут начнется комендантский час. Скорее всего, я не вернусь до утра…

Лидс в панике последовал за ним к двери.

– Но, пожалуйста, не оставляйте меня, мистер Гилрой! Прошу…

– Все будет в порядке. С вами здесь Абнер.

– Конечно, – прохрипел Абнер из передней комнаты. – Тебе не о чем беспокоиться, когда я здесь. Но разве сейчас не самое время для моей кашки и молока, перфессор?

– Да, сейчас, – дрожащим голосом произнес Лидс; затем Гилрой вышел на темнеющую улицу, размышляя, как пройти мимо бдительных часовых, которые уже повернули взгляды к его длинной фигуре, медленно приближающейся к ним.

НА ДРУГОЙ стороне Конкорс, уже за пределами военного оцепления, Гилрой втиснулся в хлипкую телефонную будку и набрал номер офиса. Пройти мимо часовых оказалось до смешного легко: достаточно было только протянуть им свою визитку и объяснить, что он работает в ночную смену, и они его пропустили.

Редактор ответил довольно устало.

– Это Гилрой, шеф. Слушайте внимательно. Я нашел того парня. То, что я показал вам сегодня, было ненастоящим. Оно синтетическое. И остальные тоже. Я должен его оправдать. Он работает над целым – вы понимаете, что я имею в виду. Если его найдут, ему конец.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Гилрой прижался рот к микрофону и тихо сказал:

– Я могу не только реабилитировать его, но и устроить сенсацию. Это бы уладило дело с вашими непредвиденными затратами. У него есть целый, который наполовину готов. Пришлите мне фотографа и побольше пленки. Мы наделаем фоток из того, что развивается, шлепнем на первую полосу и наш Наполеончик пролетит как фанера над Парижем!

– Ничего не попишешь, Гилрой, – решительно сказал редактор. – Это, конечно, оправдало бы меня больше, чем требуется. Но у совета есть большие планы на Наполеона. Они строят глазки Олбани; после этого остается только шаг до Белого дома. Нет. Это им как серпом по… В общем, я наверняка лишусь работы.

– А разве оно того не стоит?

– Послушай, Гилрой, я и так достаточно рискую, поддерживая тебя. Я не могу прыгнуть выше головы. Просто будь хорошим мальчиком и придумай другой способ спасти своего приятеля. Ты сможешь это сделать. Я буду у тебя в долгу. Но сделай паузу, если сможешь.

– О`кей, шеф, – сказал Гилрой разочарованно. – Я пойду домой и немного посплю. Оставьте мне пустую подписанную заявку. Я что-нибудь придумаю.

ЗАДОЛГО ДО РАССВЕТА Гилрой проснулся. Он не открывал глаз, потому что сквозь закрытые веки видел, что солнце еще не взошло. Он лежал тихо, размышляя. Его одеяло, которое, разумеется, было слишком коротким, когда расстелено обычным образом, укрывало его в виде ромба, один конец которого был плотно зажат под ногами, а другой едва достигал костлявой шеи. Его колени были подогнуты, подошвы прижаты к спинке кровати. С тех пор как Гилрой перестал расти, он был вынужден спать таким образом; но его ко всему приспосабливающаяся натура не бунтовала против слишком маленьких кроватей, кабинок с телефонами, которые находились в районе его солнечного сплетения, если только он не присаживался, или автобусным сиденьям, которые мешали его чувствительным коленям.

Он должен найти какой-то способ, который поможет прекратить тот ужас, что царит в Бронксе, и не допустит, чтобы подозрения пали на профессора Лидса, и в то же время покроет расходы редактора – и ко всему вдобавок не разрушит карьеру майора Грина.

Но, чтобы сохранить комиссара полиции девственно чистым, ему нужна была жертва. Гилрой имел достаточное представление об общественном давлении, чтобы понимать, что жертва была абсолютно необходима. Предоставленный самому себе, Грин нашел бы козла отпущения – любого, на кого можно было бы повесить дело. Публика была бы довольна, а напыщенный солдафон прослыл героем.

Выбор Гилроя был ясен: он должен найти жертву для Грина.

В этот момент глаза Гилроя почти открылись. Усилием воли он удержал их закрытыми и удовольствовался тем, что улыбнулся в темноту. Вот так штука! – он ликовал. У него будет жертва, и отличная! Все в один выстрел – конец террора, оправдание профессора, сенсация и сохранение должности шефа! Кстати, он даже даст Наполеону отличный шанс для повышения, но только потому, что это выгорит само собой.

Гилрой подогнул колени повыше, разгладил одеяло, уже не думая о проблеме, и повернулся, чтобы снова заснуть. Оставалось несколько незначительных деталей, но их он спокойно уладит утром.

ЗАВЕДУЮЩИЙ отдела новостей едва успел взглянуть на записки, оставленные на его столе, когда вошел Гилрой.

– Доброе утро, босс, – весело поздоровался репортер. – Шеф оставил заявку?

– Да, пустую, с автографом. Заполни сумму. Я не знаю… должно быть, он совсем размяк, позволяя себе такие щедроты.

Гилрой уверенно махнул рукой.

– Ему не о чем беспокоиться. Сегодня вечером у нас будет эксклюзив, который отряхнет прах с наших ног. Но прежде всего, есть ли у вас на примете хороший, надежный гробовщик и сколько он возьмет?

– Ну тебя к черту, – проворчал заведующий, копаясь в бумагах на своем столе. Затем у него отвисла челюсть. – Гробовщик?

Вместо ответа Гилрой набрал номер.

– Это Гилрой… Как у него дела?.. Нет, не у Абнера, а у другого… Отлично… Есть ли способ поторопить его?.. Ну, даже несколько часов помогут. Я появлюсь, как только улажу все дела… О, вам не нужно паниковать. Просто оставайтесь дома, пока я не приеду.

– Кто это был? – полюбопытствовал заведующий. – И причем тут гробовщик?

– Ни при чем, это моя забота. От вас мне нужен только пистолет. Молоток и зубило я возьму в хозяйственном отделе. Напишите расписку – мне нужна официальная бумага. Позвольте подумать, что еще? Ах, да…

С полной серьезностью он взял пистолет у изумленного заведующего отдела новостей. Сев за пишущую машинку и начав стучать по клавишам, он чувствовал на своей спине его пристальный взгляд. Но продолжал печатать.

Через несколько минут он выдернул лист из машины и исчез в лифте. В подвале он затребовал молоток и зубило у ничуть не удивившегося управителя хозотдела. Почти час он стучал, спрятавшись за огромной системой отопления. Когда он сунул пистолет в задний карман, серийные номера были грубо срезаны.

Затем он взял такси и совершил вояж по похоронным заведениям. Любопытно, что он, казалось, меньше интересовался ценами, гробами и роскошью катафалков, чем состоянием дел владельца и характером водителей.

Он пришел к выводу, что похоронные бюро в центре города слишком процветают для его задумки. Наконец, на Десятой авеню наткнулся на старое обветшалое здание.

– Все прогнило, – проворчал хозяин в ответ на вопрос Гилроя. – Город захватывает эти дома в свои руки. Здесь все опустело, да и как тут жить? Мне самому скоро придется убираться.

Гилрой оценил и водителя, который, очевидно, повидал немало подозрительных похорон. Он предложил владельцу за полный день аренды катафалка и шофера фиксированную сумму. И был чрезвычайно рад увидеть жадный огонек в снулых глазах хозяина. Здесь не будет лишних вопросов, проницательно подумал он.

В конце концов он позвонил редактору и сказал ему, чтобы два фотографа ждали его звонка, готовые встретиться с ним в любом месте города. Он бросил трубку прежде, чем редактор начал ругаться.

Это был просто еще один опыт в жизни репортера, ехать по городу в катафалке. На 125-й улице он вдруг вспомнил кое-что очень важное. Остановил машину и прошел два квартала по направлению к Третьей Авеню. Вернувшись через двадцать минут, он принес пакет и бросил его в длинный гроб, стоявший внутри катафалка.

ОН НЕ ПРЕДВИДЕЛ никаких трудностей в миновании постов. Он знал, что почтальоны, дворники, телефонисты, врачи и катафалки могут свободно передвигаться в зоне действия военного положения.

Водитель беспрепятственно доставил его прямо к двери профессора Лидса. Вдвоем с шофером они вытащили гроб и внесли в дом. Часовые взглянули на них только раз.

– Я так рад снова видеть вас, мистер Гилрой! – воскликнул профессор. Затем он уставился на гроб. – Какой у вас план? – с тревогой спросил он.

Из передней комнаты донесся ворчливый голос Абнера:

– Они здесь не за мной, не так ли, перфессор?

– Нет, Абнер, – заверил его Гилрой. И велел водителю оставаться на месте.

Он опустился с профессором в подвал. Удовлетворенно кивнул, увидев тело в баке.

– Еще два часа, и все будет кончено, – сказал Лидс.

Эпидермис был почти полностью сформирован. Только в отдельных местах можно было разглядеть ярко-красные мышцы там, где кожа еще не полностью наросла. На пальцах рук и ног не было ногтей, и, если не считать отсутствия волос, бровей и ресниц, черты лица были отчетливо человеческими и совершенными.

– Я просто жду, когда отрастут волосы. Это заключительный этап. Кожа будет готова через несколько минут. Затем ногти…

Гилрой услышал грохот колес над потолком. Дверь подвала распахнулась, и Абнер в ужасе крикнул вниз:

– Эй, они обыскивают все дома на этой улице!

Гилрой взбежал по лестнице и бросился через холл к окнам. В обоих концах квартала он увидел восемь солдат; четверо с ружьями стояли на тротуарах, отсекая противоположные стороны улицы. Остальные четверо разбились на пары и направились к домам с примкнутыми штыками.

– Они не могут этого сделать без ордера, – запротестовал Абнер.

– Эти не могут? – Гилрой фыркнул. – Они могут, и они это делают. Сядь здесь у окна, Абнер, и предупреди нас, когда они приблизятся. Им еще нужно пройти полквартала, прежде чем они доберутся до нас. Действуй, старик…

Он вынул сверток из гроба и побежал в подвал. Разорвав бумагу, приказал профессору вынуть тело из химического контейнера и высушить его.

– Он еще не закончен! – воспротивился Лидс. Но он извлек тело, несмотря на все свои протесты, стащил его на пол и обтер. – Он не живой! – он вдруг взвыл, прижимая дрожащую руку к груди тела. – Но должен быть… такой замечательный!

ГИЛРОЙ вытряхнул из кармана полный комплект одежды, пару старых ботинок и грязную шляпу, очень похожую на его собственную.

– Если он не живой, тем лучше, – сказал он. – Во всяком случае, я всегда считал, что ожидать от него жизни – это слишком. Возьмем, к примеру, рыбу. Поместите ее в ту же самую воду, в которой она жила прежде: температура в самый раз, много кислорода, много пищи – и что она делает? Не оживает. Вы создаете тело, которое идентично живому, все необходимые органы, все химические ингредиенты для жизни – и оно просто не живет. Хотя в остальном все идеально.

– Лучше поднимите его ноги, чтобы я мог надеть ему эти штаны.

– Вы ошибаетесь, профессор, когда речь заходит о создании синтетических человеческих существ. Вы можете дать им все, кроме жизненной силы. Но есть одна вещь, которую вы можете сделать. Вы можете вырастить конечности для людей, у которых их нет. Например, Абнеру. Его жизненная сила сумеет оживить синтетическую ногу.

Они натянули на тело рубашку и заправили ее в брюки. Гилрой потратил несколько безумных минут, пытаясь завязать галстук наоборот, пока не встал на колени и не сделал это сзади. Пока он запихивал его руки в жилетку и пиджак, Лидс втискивал дряблые, податливые ноги в ботинки.

Затем Абнер прохрипел:

– Они всего в двух домах отсюда, перфессор!

Лидс слишком нервничал, чтобы завязать шнурки. Гилрой сделал это, засунул потрепанную шляпу в карман пальто трупа и крикнул, чтобы водитель катафалка тащил гроб. На то, чтобы погрузить в него труп и закрыть крышку, ушло несколько секунд. Почти бегом они с шофером втащили ношу по лестнице из подвала до входной двери. Где оставили, пока Гилрой торопливо звонил по телефону.

– Босс? Гилрой. Отправьте двух фотографов на 138-ю улицу у моста Трайборо. Прямо перед въездом. Я заберу их на катафалке. Будьте там с шефом, если сумеете его разбудить. – Он сделал паузу, чтобы ободряюще похлопать Абнера по спине. – Все чисто, профессор, – сказал он. – читайте сегодня «Морнинг Пост». Слейте воду из бака. Если они спросят о нем, скажете, что вы купали в нем собаку. Пока!

Они понесли гроб к катафалку медленным, подобающим шагом, как раз, когда солдаты выходили из соседнего дома. С той же похоронной скоростью они проехали через зону военного положения, в которой царил шмон, пока не добрались до Конкорс.

– Прибавь скорости! – наконец, выпалил Гилрой.

Они пронеслись вместе с потоком машин и повернули на восток. У съезда с моста им пришлось ждать пятнадцать минут, прежде чем фотографы прибыли на такси.

Гилрой отпустил такси, расплатился с водителем катафалка и приказал фотографам помочь ему вытащить гроб. Не прошло и трех минут, как у катафалка остановилось еще одно такси, и из него взволнованно выскочили оба начальника. Они отпустили машину.

– Что это за чертовщина? – требовал объяснений редактор. – Грабишь могилы?

– Просто помолчите и помогите нам, – спокойно сказал Гилрой.

Они отнесли тяжелый гроб на заброшенную свалку позади двух пустующих мебельных складов, которые были приговорены городом для строительства нового подхода к мосту. Гилрой снял крышку гроба и велел фотографам вытащить тело и держать его прямо.

– А теперь смотрите, – ухмыльнулся он.

Пока редактор и заведующий и фотографы с ужасом и изумлением наблюдали за происходящим, Гилрой отступил на десять футов и выстрелил в сердце трупа. Он тихо стер отпечатки пальцев с рукояти, забрав тело у онемевших фотографов, осторожно положил его на спину, вложив пистолет в правую руку. Он положил шляпу на землю рядом с голой, безволосой головой. Затем скомкал лист бумаги в руке и так же намеренно разгладил его.

– Общелкайте тело под разными углами. Завершите снимком этой записки.

Два начальника вцепились в записку одним неистовым движением.

– Боже правый! – редактор забормотал вслух: – Я убийца-расчленитель. Я осознаю, что уже давно сошел с ума, и за время своего безумия похитил и зарубил несколько человек. Но кордон солдат преследовал меня от одного места до другого, пока я, наконец, не решил покончить с собой, чтобы не попасться. Свое имя я унесу с собой в могилу, чтобы мои бывшие друзья были избавлены от ужаса осознания того, что когда-то любили убийцу-маньяка. Боже, спаси мою душу!

Четверо мужчин восхищенно улыбнулись Гилрою. Но высокий репортер отмахнулся от них скромным порывом своей удивительно длинной, невероятно костлявой руки.

– Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что это великолепный повод пойти в гору для майора Грина – этого пустоголового кретина! – сказал он расстроенно. – Вскрытие предъявит тысячу доказательств того, что это создание никогда не жило, но толстому Наполеону на это будет наплевать. Подумать только, возможно, я буду причиной того, что он станет губернатором!

Он настоял на том, чтобы лично подержать помятую предсмертную записку для фотографов, и даже выбрать особый ракурс, утверждая, что это требует определенного художественного подхода.

ЗРЕНИЕ быстро вернулось к Зарзу, едва он отошел от наркоза. Никогда еще он не чувствовал себя так странно. Дышать было трудно. Какой-то ужасный ком заполнил пространство между ребрами, и его жабрам пришлось бороться за достаточное количество кислорода. Он встал. Вместо того чтобы поплыть горизонтально, пришлось неловко балансировать на двух ногах.

– Прекрасно! – мысленная волна достигла его через воду. – Мы в точности воспроизвели маленьких существ, которые утопли двадцать тысяч лет назад – те же легкие, ноздри, уши и слуховые каналы, руки и ноги!

Зарз посмотрел на телепатера. Клуф, главный хирург амфибийной расы гигантов растянулся на дне океана, двигая пальцами-плавниками, чтобы оставаться на одном месте. Когда Зарз обернулся, он увидел каменный стол, на котором лежал во время операции.

Вокруг него парили немногочисленные друзья – жалкие остатки племени подводных обитателей. Зарз знал их всех по именам, потому что во всех морях Земли оставалось всего несколько сотен Малну.

Когда-то их были сотни тысяч, но это еще до того, как Ледниковый период сделал планету слишком холодной для них. После чего они были вынуждены уйти в теплые моря, что так или иначе, сдерживало рост населения.

– Нужно поторопиться, – сказал Ленж, глава Ученых и Правителей. – Синтетические легкие будут насыщать кислородом твое большое тело лишь недолгое время. Сейчас ты готов к заданию на эти несколько дней, но как только возникнут трудности с дыханием, возвращайся немедленно. Тебя снова прооперируют, чтобы вернуть естественную форму. Ты очень похож на древних гигантов Малну, которые бродили по суше и правили динозаврами до появления рода людей…

– Первым делом отправляйся на Южный полюс, там для тебя приготовлено атомное оборудование. Собери установку. Затем Северный полюс, там ты соберешь вторую атомную установку. Когда задача будет выполнена, рост содержания солей в океане, который угрожает нашему существованию, будет эффективно уменьшен водой из растаявших ледяных шапок.

Зарз послушно кивнул своей огромной головой с красными гребнями.

– А это сделает Землю намного теплее, – многозначительным тоном добавил он.

И почувствовал приглушенную волну мысленного смеха. После чего Ленж снова телепатировал.

– Ты вспомнил легенду о Рофубийцах? Что ж, миллион лет, через который они обещали вернуться, давно прошли. Мы, Ученые и Правители, конечно, помнили об этом. Мы настолько беспомощны вне воды, а наша наука не работает должным образом в воздухе, что нужно остерегаться даже гипотетических вероятностей. Да, таяние ледяных шапок не только уменьшит содержание соли в океане, но и одновременно повысит температуру Земли. Рофубийцы, если они вернутся Роем колонистов, найдут планету слишком горячей. Но это лишь второстепенная задача. А теперь иди, Зарз, и собери атомные установки.

КЛУФ, хирург, внезапно оживился.

– Сейчас самое время, – заявил он. – Набери побольше кислорода.

Зарз знал, что это будет последний вдох через жабры на долгое время и сделал его как можно глубже. Клуф мгновенно подплыл, оказавшись рядом. Его быстрые плавники нахлобучили на жабры Зарза прочный пластиковый материал, приклеив его к чешуйчатой плоти. Зарз почувствовал в этих местах зуд быстрого роста. В следующий момент Клуф вырвал затычки из ноздрей Зарза.

Прямоходящий морской житель присел на корточки. Мощно оттолкнувшись от океанского дна, он устремился вверх, помогая невероятно мощными гребками.

Вода утратила свою мягкую темноту, когда он приблизился к поверхности. Она стала слегка синеватой, потом зеленоватой. Знакомые рыбы исчезли внизу, и Зарз наблюдал тех из них, которых прежде видел только умершими и падающими на дно. По мере того как он поднимался все выше, и неумолимо нарастал яркий свет, его глаза выдавливало все сильнее, пока они гротескно не выпучились из глазниц.

Он выскочил из воды и упал обратно на ее поверхность. Ледяной воздух неприятно обжигал глаза. Он не мог смягчить этого резкого ощущения, поскольку был лишен век.

Подплывая к сверкающим полям антарктического льда, он то и дело нырял с головой под воду. Но плавание теперь несло новый опыт. Когда он забыл о своих искусственных легких и вместо этого попытался дышать через закупоренные жабры, то чуть не задохнулся. И все же вода успокаивала его больные глаза. А правильно дышать он научился довольно быстро.

Вскоре он коснулся пологого берега. Встал и побрел к краю ледяного поля. Гигант в милю высотой, вышедший из глубин, – истинный сын Нептуна. Здесь он увидел груду оборудования, которое его люди собрали для него.

Прежде чем приступить к делу, он постоял немного, глядя на море. Блестящие, покрытые коричневой чешуей тела его друзей, провожавших его, нетерпеливо сновали взад и вперед. Он помахал им рукой и принялся за работу, впервые из себе подобных появившись на суше за миллион лет.

Он сгреб в огромные, титанически сильные руки гороподобное снаряжение. Раскручивая гигантскую катушку с проволокой, которая уходила под воду, двинулся к самому сердцу Антарктиды быстрыми полумильными шагами, сотрясающими глубокий лед. Трещины под его ногами расходились далеко в стороны, с грохотом раскалывая лед на широкие и зазубренные острия. Он шел все дальше…

Судя по расстоянию, пройденному от океана, и положению известных созвездий, Зарз предположил, что достиг центра полярной шапки Антарктиды. Он осторожно опустил свою ношу и начал собирать детали.

По мере приближения к завершению они превратились в циклотрон размером с городской квартал, с четырьмя башнями, поддерживающими огромные вогнутые теплоотводы, большим баком с топливом, которое автоматически питало машину, и шестнадцатью тонкими колоннами, что окружали всю сборку. Последние создавали вибрационные лучи, которые Зарз отрегулировал по фотоэлектрическим датчикам.

Затем Зарз щелкнул гигантским выключателем, который запустил атомные двигатели. И быстро отскочил назад. В тот же миг он почувствовал, как воздух начал нагреваться.

– Одно задание выполнено, – удовлетворенно произнес он и победоносно улыбнулся темному небу.

Шагая обратно к побережью, он знал, что собранная им техника постепенно, в течение нескольких месяцев, растопит антарктическую ледяную шапку.

Вернувшись к океану, он замахал руками. Тут же вода начала бурлить, и китообразные тела друзей поплыли к нему. Он побрел навстречу им. Когда зашел до подмышек, они уже оказались рядом. Он вцепился в красные гребни, которые заканчивались гривами на их плечах, и позволил буксировать себя на север, разматывая по пути проволочный кабель.

За один день они достигли Северного полюса, где Зарз снова собрал и запустил найденное там оборудование. Он подсоединил его к проводу под океаном и замкнул цепь. Затем двое друзей отбуксировали его на северо-западный континент.

Прежде чем покинуть их, он опустил голову под воду. Вода передавала мысленные волны между подводными обитателями.

– Полярные льды начали таять, – доложил Зарз. – Скоро площадь суши значительно уменьшится. Если захватчики из космоса когда-нибудь вернутся, они испугаются тепла планеты. В такой среде они не смогут жить, значит, им придется искать себе обитель в другом месте. И мы можем не опасаться, что они отравят своим хлором воздух и океаны.

– Продолжай наблюдения и возвращайся скорее, – раздраженно ответил Смос. – В легенде, конечно, есть доля правды. Рофубийцы действительно посещали Землю, когда наши предки жили на суше. Они поклялись вернуться и уничтожить нас. Но твоя задача просто обеспечить наше выживание, чему угрожает растущая соленость океанов. Ты это исправил. Если рофубийцы все-таки вернутся на Землю, таяние выполнит уже свою вторичную роль.

Кивнув, Зарз попрощался. Он поднялся и зашагал по континентальному шельфу к берегу. За его спиной обитатели океанских глубин молча наблюдали за ним. Когда полумильные шаги унесли его за горизонт, и даже красная хохлатая голова исчезла из вида, они нырнули и поплыли домой к океанскому дну.

Но Зарз не мог забыть легенду о рофубийцах. Из-под воды вторжение из космоса казалось лишь отдаленной вероятностью. Теперь же, когда он мог видеть Солнце, пышную зелень планеты и синеву неба, он мог понять, почему бездомные рофубийцы так жаждут захватить Землю. Он также не мог забыть, насколько древнее описание чужеземцев было похоже на тех сухопутных жителей, которые утопии двадцать тысяч лет назад, когда океан поднялся и накрыл их континент. Ученые и Правители верили, что все обитатели Земли погибли в той катастрофе. Но Зарз не видел причин для такой веры. Оставшихся клочков суши могло хватить, чтобы приютить выживших. Теперь, имея такую возможность, он собирался убедиться в этом лично.

Несмотря на огромную длину своих шагов, Зарз был очень осторожен, чтобы не наступить на замечаемые им формы дикой жизни. На каждом шагу он опускал ногу в тех местах, где деревья не доходили ему до колен.

– Если на суше есть живые люди, – задумчиво произнес он, – то где же они? Возможно, Ученые и Правители правы, в конце концов…

Внезапно он остановился в изумлении. На востоке, прямо с берега большой бухты поднималась высокая башня из сверкающего металла. Нижняя половина была покрыта яркими пластинами. Верхняя часть оставалась незаконченной.

– Сухопутные жители! – выдохнул он.

И зашагал к берегу, чувствуя, как дрожит земля под ногами. Оглянувшись, увидел огромные воронки там, где под его весом продавливалась почва. Но башня была именно тем, что он хотел увидеть. Была ли она построена недавно, или это был след жизни сухопутных обитателей до Великого Потопа?

После дюжины шагов он нерешительно остановился. Эта башня не выглядела древней. Сухопутные обитатели, одетые в похожие на воздушные шары одежды, деловито копошились вокруг нее. И у залива…

Он смотрел на огромные зеленые, красные и синие транспортные средства. Вражеские корабли древней конструкции!

– Нет, – пробормотал он. – Этого не может быть. Это просто совпадение.

Он с тревогой двинулся вперед. Схватив с башни крошечную фигурку, он поднес ее к глазам. Он ничего не мог рассмотреть сквозь полностью скрывающую ее одежду, между тем один из ярко раскрашенных кораблей оторвался от воды и напал на него, ударив молниями. Вспышки лишь покалывали и только раздражали его. Он медленно отступил, размахивая руками. Он не собирался причинять им вреда, но теперь был вынужден сбивать летательные аппараты, один за другим, когда они опасно приближались к его незащищенным глазам.

Отбросив жалость, он сорвал костюм с крошечного трупа, выпавшего с одного из разбившихся аппаратов. Тот оказался зеленокожим, а его сочащаяся кровь – чужой, пурпурной…

– Рофубийцы! – закричал он, и звук этот был подобен грому. – Захватчики вернулись на Землю!

ЯРОСТНО теперь он атаковал несколько оставшихся кораблей. Он разбил их о землю, растоптал, сдернул перепуганных маленьких механиков с башни и раздавил их всех. Когда он воинственно огляделся вокруг, он был один посреди руин. Все корабли разбиты, башня разрушена.

В сильном волнении он продолжил свой путь на юг.

«Рофубийцы, – думал он. – Вернулись через миллион лет, как и угрожали. Но есть ли на Земле прежние жители? Если их нет, Великий, помоги нам! Нет времени, чтобы превратить всех нас, Малну, в сухопутных обитателей, нам придется создавать новые изобретения, которые смогут работать вне воды. Если хоть сколько-то осталось жителей на суше, я молю, чтобы их наука была достаточно продвинутой, чтобы бороться с рофубийцами! Если это не так, или если они больше не существуют, племя Малну умрет в отравленной хлором воде».

Один раз он наклонился, чтобы поднять странное маленькое существо и позволить ему в замешательстве бродить по огромной поверхности его ладони. Поднеся ее ближе к лицу, он разглядел четыре ноги, две изогнутые остроконечные кости, выступающие из черепа, загадочный мешок кожи под брюхом. Это была корова, хотя Зарз и не мог этого знать.

Жужжащий звук озадачил его, быстро перерастая в низкий гул. Он встревоженно поднял глаза и увидел летящую к нему крылатую машину. Чтобы защитить себя, он сбил ее.

Затем осторожно опустил странное маленькое животное на землю и наблюдал за тем, как оно медленно удаляется.

Он продолжал двигаться на юг. Внезапно остановился. Его гигантские ноги оказались в четырех шагах от поселения сухопутных жителей! Смотря вниз, не двигаясь, почти не дыша, он увидел, как улицы заполонили толпы людей. Все смотрели в его сторону. В следующий миг он уже видел опустевшие дорожки.

Он подошел ближе, двигаясь с предельной осторожностью, которую позволяли его космические размеры. Пригнулся и всмотрелся внимательнее, заметив съежившуюся фигурку за стеной одного из домов.

Зарз наклонился и бережно взял ее в руку, чтобы поднести к лицу. Маленькая фигурка неподвижно распласталась на его ладони. Он рассмотрел ярко-желтые нити, которые росли у нее на голове, ярко окрашенную одежду, которая заканчивалась у колен. С бесконечным терпением он ждал, когда она снова начнет двигаться. Затем она медленно села и уставилась в его лицо. Его глаза телепатически ощутили ужас в столь маленьких чертах.

– Не бойся, – пробормотал он. – Я пришел как друг, чтобы помочь вам сражаться с Рофубийцами.

Крошечное существо зажало уши ладонями и снова упало в обморок. Он опустил его на землю и осторожно обошел поселение.

Вскоре он миновал широкий лесной пояс, достиг поселений побольше и, наконец, городов. Но над горизонтом воздух был более закопченным, что означало наличие индустриализации, а значит, еще более крупных городов. Он ускорил свой путь на юг.

– Так много сухопутных жителей! – удивлялся он. – Даже больше, чем тех, кто утоп с погибшим континентом. Разумеется, они смогут победить захватчиков из космоса!

Он перешел вброд реку. На западе увидел три озера и сверкающий воздух за изгибом Земли. По крайней мере, еще одно озеро должно лежать еще дальше на запад. Но он не задержался, чтобы проверить. Он повернул немного восточнее и продолжил свой путь на юг. И всегда заранее, неведомо как, разносилось известие о его приходе.

Воздух погустел от дыма, пыли и странного запаха химикатов. Это было именно то, что нужно, ибо там, где находилось величайшее скопление отраслей промышленности человечества, он также мог найти и величайших Ученых, к которым должен был обратиться.

Аккуратные участки пашни расстилались перед ним. Далеко на востоке он видел огромную гладь океана. Ниже по экватору, между юго-западным и юго-восточным континентами, находился его дом. Там появились первые разумные обитатели Земли. Когда океан поднялся и затопил сушу, его народ тщательно изучил каждую деталь науки, культуры и языка той погибшей расы. То, что такие маленькие существа достигли подобной мудрости, постоянно поражало племя Малну. Как хорошо, подумал он, что выжившие после той катастрофы все-таки сумели добраться до других земель! И раз они существовали, он мог обратиться к ним на их родном языке…

И ВОТ он вышел к верховьям реки Гудзон.

Города аккуратно заполонили берега реки. Поселки и фермы, а также чудесно обработанные площади земли густо окружали их. Только идя по реке, он мог не повредить людям и не допустить разрушения их поселений. И даже если он оставлял свои обычные огромные следы на дне реки, это не создавало проблем.

Крошечный кораблик мчался по воде – прочь от него. Он с грустью наблюдал за этой отчаянной попыткой сбежать. Он мог легко догнать его, уничтожить одним движением своей могучей руки. Но он не собирался этого делать.

– Стойте! – воскликнул он. – Я не собираюсь причинять вам вреда. Я пришел помочь как друг.

Волны хлестали высоко над речными берегами. Он увидел, как здания задрожали от силы его голоса и рухнули на землю. Несколько речных судов опрокинулись, и обезумевшие маленькие существа поплыли прочь.

– Великий, – прошептал он, – неужели они всегда должны бояться меня? Разве я не могу приблизиться без разрушений и ужаса?

Он наклонился и поймал в свои руки водную машину, зачерпнув пригоршню воды, по которой судно продолжало мчаться. Он ничего не разглядел внутри, пока почти вся вода не просочилась между его пальцами. Затем чья-то голова украдкой приподнялась над низкой перегородкой и тут же спряталась.

Зарз вернул лодку обратно в реку. Та рванула к берегу, из нее высыпали маленькие фигурки и разбежались во все стороны.

– Они боятся меня, – пробормотал он с сожалением. – Они и будут боятся. Я беспомощен.

Но он посмотрел вниз по реке и увидел, что она быстро расширяется. Водных транспортных средств там было больше, чем, где он стоял. Здания были выше, построены ближе друг к другу. Дым и пыль затемняли воздух сильнее, чем он видел прежде.

– Вот куда я должен идти, – сказал он. – Наверняка, там кто-нибудь поймет.

Впервые с тех пор, как покинул океан, он почувствовал уверенность. На каждом шагу он высоко поднимал ногу и осторожно опускал ее в воду. Прилив все еще охватывал берега, и волны раскачивали корабли, но реального ущерба он не наносил. Добравшись до узких пролетов, которые соединяли реку, он легко перешагнул через них, не касаясь их тонких висящих нитей.

Внезапно он с тревогой посмотрел вперед. С юго-запада и юго-востока к нему неслись облака крошечных самолетов. Затем Зарз восхищенно рассмеялся.

– Они стремятся достичь моего уровня. Они будут говорить со мной лицом к лицу. Чудесные маленькие существа – вместе мы сможем победить захватчиков. И тогда, какой мир мы создадим! После таяния ледяных шапок останется достаточно земли. Ничто в любой вселенной не приблизится к здешнему совершенству. Богатства моря будут обменяны на богатства суши. Земля станет более изобильной, чем когда-либо!

Летательные аппараты роились вокруг него. Они быстро вертелись вокруг его головы, но ни один не осмеливался заговорить!

– Подойдите ближе, – мягко пригласил он. – Вы можете опуститься на мою руку, и мы поговорим.

И Зарз протянул огромную равнину своей ладони, приглашая сесть. Взрыв его импровизированной речи не произвел впечатления. Вместо этого самолеты направились прямо к его лицу. Он увидел клубы дыма, услышал приглушенную стрекотню. Кусочки раскаленного металла ударили по всему его телу, от талии до лба. Они не причиняли вреда, поскольку отскакивали от его толстой кожи. Но сами вертящиеся и ныряющие машины пролетали опасно близко к его глазам.

– Подождите! – воскликнул он. – Стойте! Я не хочу отбиваться от вас.

И ВСЕ ЖЕ он должен был как-то защитить себя. Когда он вскинул руку, чтобы защитить глаза, то разбил пару летающих суденышек на кучи обломков. Он не заметил, как несколько машин умудрились проскочить между его рукой и лицом. Осколки металла ужалили его.

Зарз мягко подул на облако стрекочущих самолетов. Они были отброшены в сторону ураганом его дыхания. Он подул сильнее, разбрасывая их во все стороны. Но они опять выстроились в линию и дружно бросились на него.

Яростно дуя перед собой, чтобы держать путь свободным, Зарз побежал вниз по течению. Позади него ревел флот самолетов, все еще стреляя кусками металла. Несмотря на большую скорость, он осторожно перепрыгивал через узкие мосты, избегая столкновения с речными судами.

Он добрался до первого по-настоящему большого городского скопления, которое лежало слева от него. Высокий пролет, более прочный, чем те, что были выше по реке, тянулся через воду перед ним. Размахивая руками, чтобы отогнать атакующий самолет, Зарз остановился на мгновение, чтобы осмотреться. Перед ним лежали Манхэттен и мост Джорджа Вашингтона.

Стройные башни, почти такие же высокие, как и он сам, возвышались над маленькими приземистыми зданиями, раскинувшимися на другом берегу реки. Справа от него был утес, выступающий почти прямо от берега. Корабли курсировали между густонаселенным городом слева и более рассыпанными поселениями справа. За восточной рекой был еще один город, а за ним – океан. Зарз и не мечтал найти такое большое человеческое поселение.

Летающий аппарат, несравненно больше, чем любой из тех, что атаковали его прежде, крупнее, чем почти все речные корабли вместе взятые, с воем взмыл в небо с широкой нижней части реки. С дымом и огнем, вырывающимися из его красных крыльев и хвоста, он яростно приближался к нему.

Зарз уставился на гладь, с которой поднялась машина. Красные, зеленые и синие летающие аппараты покрывали бухту сплошным одеялом!

Рофубийцы были здесь до него!

– Люди! – в ужасе закричал Зарз. – Вы должны меня выслушать. Я потомок великих рептилий. Я живу на дне океана. Но я тоже сын Земли. Я должен уничтожать этих захватчиков Рофубийцев, так же, как и вы. Давайте прогоним их. Вместе мы можем полностью их изгнать их, не дать им наполнить Землю хлором, затопить атмосферу и океан смертельным ядом. Послушайте меня! Не помогайте им!

Но поверхность реки почернела от кораблей, которые быстро двигались по ней, стекаясь отовсюду. Рофубийский космический аппарат стремился обойти его сзади, пока земные речные суда собирались в боевой строй. Он видел, как медленно задвигались и приводненные космические корабли, готовясь взлететь волна за волной.

– Рофубийцы не могут жить в кислороде! – кричал он. – Они дышат смесью хлора. Вы не сможете делить с ними Землю, потому что я растопил полярные льды. Земля будет слишком теплой для них, как только она освободится от ледяной хватки замерзших полюсов. Но они не должны поменять атмосферу на хлор! Если это случится, будет слишком поздно. Пронзите их космические машины огромными осколками раскаленного металла, которые вы швыряете в меня. Хлор выйдет наружу. Кислород затопит их корабли. И они погибнут!

По крайней мере, о попытался докричаться. Но, прежде чем остальные корабли Рофубийцев взлетят и замелькают у него над головой быстрее, чем он сможет отбиваться, он должен уничтожить их еще на швартовке. Повинуясь неведомому сигналу, корабль захватчиков неожиданно вынырнул из-за него, стремительно приближаясь к лицу. По его телу забили струи ядовитого газа. Он почувствовал, как это жгучее вещество впивается в его плоть. Куски же металла, которые швыряли в него надводные земные аппараты, он мог отразить, напрягая мышцы. Они были сущей ерундой, чтобы навредить ему.

Но Рофубийцы – он должен их уничтожить!

Зарз яростно бросился к рофубийскому флоту. Могучий мост через реку остановил его.

– Даже если они захватят берега ваших континентов! – воскликнул он. – Уходите вглубь страны. Прилив потопит их форпосты. Ищите самые высокие места. Когда захватчики будут побеждены, я помогу вам начать новую жизнь. С нашей наукой и вашей, вы сможете жить лучше, чем прежде, даже на вдвое меньшей суше…

Самолет ужалил его в лицо. Потоки химических веществ продолжали обжигать его тело. Большие надводные корабли землян швыряли в него металл. Но три волны рофубийских космических машин поднялись в воздух! За ними неумолимо готовились взмыть другие…

– Это может стоить мне жизни, – крикнул Зарз. – Но я хотя бы начну уничтожение захватчиков. Отыщите и уничтожьте их башни, которые выделяют хлор из океана. Нужно разрушить их приспособления. Я помогу вам, если вы позволите…

Он попытался проползти под мощным мостовым пролетом, потому что не мог перелезть через него, не убив маленьких людей, которые двигались по нему на своих наземных транспортных средствах. Но рофубийский корабль ударил его ужасным зарядом молнии. С юга надвигались новые, зловеще посверкивая своими боевыми башенками.

Зарз мог бы пощадить несколько сотен землян, которые мчались через мост. Но это было бы за счет бесчисленных тысяч других жизней. Ухватившись за толстые металлические стержни, он перемахнул через пролет, в своем рывке разорвав державшие его нити. В этот момент ближайший рофубийский корабль выпустил еще одну молнию.

Он закричал от ужасной боли и яростно замахнулся на рофубийский корабль. Тот просто взмыл выше в воздух, оставаясь вне досягаемости, и послал в него еще один, более мощный заряд. Он почувствовал, как чудовищная электрическая сила пронзила его руки, державшиеся за стержни, словно за провода, и ноги – до самой воды. Его сердце будто сжала рука и внезапно остановила его, подобно удару тока…

ДОКТОР Баллард поставил пластинку в граммофон и опустил иглу на дорожку. Профессор Коди молча слушал, пока не закончилась вся эта грохочущая речь. Потом озадаченно покачал седой головой.

– Несмотря на свои чудовищные размеры, – сказал он, – это невероятное существо говорило на языке, который родился непосредственно здесь, на Земле. Это похоже на древнюю форму греческого языка, больше чем все, что я когда-либо слышал. Может быть, это… э-э… атлант?

– Возможно, – ответил Баллард. – Откуда он взялся. Не могу себе представить. Но корневые формы определенно предшествуют греческим.

Коди резко поднял голову.

– Вы хотите сказать, что действительно перевели его?

– Все, кроме нескольких незначительных моментов. Он утверждал, что произошел от больших рептилий, из вида, который ушел в воду. Но он тоже с Земли. Он хотел помочь нам отбить рофубийцев, которые, похоже, собираются наводнить воздух каким-то ядом. Он намерен растопить полярные ледяные шапки, что сделает Землю слишком горячей для захватчиков. Тогда его наука и наша позволят его и нашей расе жить более богато, чем когда-либо, даже если у нас будет меньше места.

Профессор Коди улыбнулся, его встревоженное лицо разгладилось от облегчения.

– Какая поразительная чушь! Рофубийцы больше похожи на нас, чем это гигантское чудовище. Конечно, они еще не покидали свои космические корабли, но они заявляют, что не привыкли к нашей более серьезной гравитации. Им приходится привыкать постепенно. Ледяные шапки? Что ж, рофубийцы предупредили нас о машинах на полюсах и попросили выслать бомбардировщики, чтобы взорвать их. И хорошо, что мы это сделали. Приливы начали подниматься довольно высоко над нашими береговыми линиями. Он собирался нам помочь? Если бы не предупреждение рофубийцев о приближении чудовища с севера, мы потеряли бы половину нашей территории. Он мог бы разрушить Нью-Йорк. Мы должны благодарить их за то, что они спасли нас от него.

– Но откуда он взялся? – не унимался Баллард. – Судя по обгоревшим останкам, он, несомненно, произошел от больших рептилий. И как же он узнал о рофубийцах?

– Есть вероятность, что он пришел со дна океана, учитывая его искусственные легкие, а также запечатанные жабры. Но рофубийцы доказали свою добрую волю по отношению к нам. Они обещают научить нас всем своим удивительно передовым наукам. С их помощью наша Земля будет лучше, чем мы когда-либо мечтали! Подумайте, сколько энергии мы получим в свое распоряжение, как только они закончат строительство своих приливных электростанций вдоль моря, – он замолчал в приступе кашля.

– Почему они строят… – доктор Баллард тоже поперхнулся, откашлялся и продолжил. – Почему они строят их тайно?

Профессор Коди не мог ответить: он обхватил горло обеими руками. Баллард заморгал, его глаза невыносимо жгло. Внезапно его лицо наполнил ужас.

– Газообразный хлор! – прохрипел он. – Быстрее, Коди, противогазы в лаборатории! Наши жизни! Гигантский рептилоид был прав!

Десять минут спустя оба ученых отчаянно пытались связаться по радио с правительством в Вашингтоне. Только чудом им это удалось.

– Гигантский человек-рептилия был прав, – внушительно произнес Доктор Баллард. – Не спрашивайте меня, как он узнал. Но он подсказал нам решение, которое может спасти мир. Атакуйте рофубийцев жидким воздухом. Стреляйте в них гранулами замороженного кислорода. Уничтожьте их башни, которые производят газообразный хлор. Поторопитесь, или будет слишком поздно. Нью-Йорк пал…

Наконец человечество проснулось, чтобы сражаться, пока не стало слишком поздно. У него еще был шанс победить зеленокожих захватчиков. И кто знает, может быть, об этом говорила улыбка на мертвом лице Зарза, когда его огромное тело отбуксировали подальше в море, чтобы вернуть на глубину.

Угодив на больничную койку, кто-нибудь другой благословлял бы судьбу, но Эдгар Стоун подсчитывал все свои несчастья. Было достаточно причин, чтобы вывести из себя даже самого сдержанного человека, но Стоун, к сожалению, этим качеством не славился. Взмахнув кулаком, он ненароком ударился о спинку металлической кровати, и был поражен приятным ощущением. Это взбесило его еще больше. Но самым невыносимым было то, с какой легкостью он позволил себе загреметь в больницу.

В тот день Стоун запер свой магазинчик по продаже тканей и поехал домой на обед. Все как обычно – он делал это каждый день, с его больным желудком, он совершенно не переносил еду из местного ресторана. Только он свернул на дорожку к дому, как наскочил на какие-то железки, разбросанные его сыном Арнольдом, и проколол шину.

– Рита! – завопил он. – Моему терпению пришел конец! Где этот паршивец?

– Здесь, – донесся голос жены из кухни.

Он пнул дверь с москитной сеткой. Его нога пронзила ее насквозь.

– Шина проколота, сетка порвана! – закричал он на Арнольда, угловатого подростка, сидящего за кухонным столом, заваленным какими-то чертежами. – Ты заплатишь за это, видит Бог! Я вычту за ремонт из твоих карманных денег!

– Я сожалею, па, – сказал мальчик.

– Ты что, с левой ноги встал! – взвилась миссис Стоун. Она, как вихрь, возникла перед мужем. – Тебе следовало лучше смотреть по сторонам. Он обещал убрать свои вещи с дорожки сразу после обеда. И я попрошу тебя больше не пинать дверь всякий раз, когда ты взбешен!

– Взбешен? А кто не был бы взбешен? Я надеялся, что он закончит школу и пойдет в магазин, а он хочет стать инженером. Инженер, ха! Он даже не может толком отсчитать сдачу, когда помогает мне за прилавком!

– Он будет тем, кем хочет быть! – рявкнула жена голосом Каменной Домохозяйки, не допускающим возражений.

– Пожалуйста, – взмолился Арнольд, – Я не могу сосредоточиться на этой схеме.

Эдгар Стоун был не из тех, кто умеет сдерживать свою ярость. Он схватил чертеж и, разорвав его на части, швырнул обратно на стол.

– Ай, па! – воскликнул мальчик.

– Не говори мне «Ай, па». Ты больше не будешь тратить впустую каникулы, занимаясь всякой белибердой. Сейчас ты пообедаешь и отправишься в магазин. И будешь делать это каждый день всю оставшуюся часть лета!

– О, он не будет, ясно тебе? – заявила миссис Стоун. – Он будет и дальше заниматься своей учебой. А что до тебя, то ты можешь убираться и поесть в ресторане.

– Ты же знаешь, что я терпеть не могу их помои!

– Ничего, слопаешь, потому что ты больше не обедаешь здесь. У меня достаточно дел и без того, чтобы готовить три лишних блюда каждый день.

– Но я не могу ехать с такой шиной…

Ему все же пришлось это сделать, хотя и без шины, – на такси. Это стоило доллар вместе с чаевыми; обед обошелся еще в полтора доллара с чаевыми, плюс стакан содовой в соседней аптеке, где пришлось оставить еще пятнадцать центов, пока, наконец, он не прибыл на работу.

И тут в магазин зашла мисс Эллис, прикупить ткани. Мисс Эллис умела испортить даже самый несчастливый день. Ей было за пятьдесят – высокая, тощая, с тонкими, вечно недовольно поджатыми губами. Лоскуток, который она принесла в качестве образчика, затруднительно было бы порезать еще мельче.

– У меня потерлись чехлы на ручках кресел, – заявила она. – Материю я покупала у вас, если вы помните.

Стоуну даже не нужно было смотреть на столь жалкий клочок.

– Это было примерно семь лет назад.

– Шесть с половиной, – уточнила она. – Я заплатила немало. Полагаю, у вас еще остался этот дорогущий материал.

– Его уже не выпускают. Я могу предложить вам…

– Я не собираюсь делать новые накидки, мистер Стоун. Все, что я хочу, это немного отреза, чтобы обновить чехлы на ручках. Пары ярдов будет вполне достаточно.

Стоуна чуть не хватил удар.

– Два ярда, мисс Эллис?

– Самое большее.

– Я продал последний кусок этой ткани несколько лет назад, – он достал с полки рулон и отвернул край, чтобы показать ей. – Почему бы вам не использовать этот рисунок для контраста?

– Я хочу точно такую же ткань, – сказала она, и ее тонкие губы сжались еще тоньше, еще упрямее.

– Тогда мне придется заказать его и надеяться, что у кого-нибудь из моих поставщиков осталось что-то в запасе.

– Прежде чем заказывать его, поищите у себя. Вы не можете помнить весь товар, что лежит у вас на этих полках.

Стоун ощутил хорошо знакомые признаки подступающей ярости – нарастающий пульс в висках, неритмичные удары сердца; и то, как адреналин растекается по его телу, подобно неистовой приливной волне в Ферт-оф-Форте[11]; дрожание рук и застрявший в клокочущих голосовых связках крик.

– Я посмотрю. Мисс Эллис, – выдохнул он.

Она была президентом Женского Культурного Общества, где проявляла такую властность, что участницы его скорее отправились бы за галантерей в соседний город, чем к Стоуну в магазин, посмей он оскорбить эту старую вешалку.

Если бы здесь оказался страховой агент, он решительно воспрепятствовал бы желанию мистера Стоуна взобраться на шаткие антресоли, опоясывающие три стены магазина. Но, к сожалению, агента поблизости не оказалось. Стоун добавил еще и стремянку, чтобы дотянуться до самых высоких полок, где лежали рулоны с остатками ткани. Один из них вполне мог оказаться тем самым материалом, который мисс Эллис купила шесть с половиной лет назад. Но Стоун этого так и не узнал.

Он схватил какой-то сверток, одновременно бросив сердитый взгляд на мисс Эллис, как вдруг лестница выскользнула из-под него. Он явственно ощутил, как его череп хряснулся о полку. А вот как он шмякнулся на пол, уже не почувствовал.

– Боже, черт возьми! – вопил Стоун. – Кто-нибудь, включите свет!

– Успокойся, тише, тише, Эдгар. Все в порядке, все хорошо, – раздался голос его жены, но тон был таким непривычно мягким и успокаивающим, что вызвал у Стоуна панику.

– Что со мной? – жалобно простонал он. – Я ослеп?

– Сколько пальцев вы видите? – прозвучал мужской голос.

Стоун всмотрелся в черноту. Все, что он мог разглядеть – это неопределенное пятно на фоне еще более темного пятна.

– Нисколько, – промямлил он. – Вы кто?

– Доктор Ранкин. Это было прескверное падение, мистер Стоун, вы серьезно ударились головой, и осколок кости давил на мозг. Мне пришлось сделать операцию, чтобы удалить его.

– Значит, вы повредили нерв, – заключил Стоун. – Вы что-то сделали с моими глазами!

Доктор был озадачен.

– С этим не должно быть никаких проблем. Тем не менее, я постараюсь разобраться.

– Все будет хорошо, дорогой, – успокаивала миссис Стоун, хотя голос ее звучал с сомнением.

– Уверен, ты будешь в порядке, па, – вставил Арнольд.

– Этот негодник тоже здесь? – воскликнул Стоун. – Это он виноват во всем!

– Спокойнее, спокойнее, – сказал доктор, – несчастный случай может произойти с каждым.

Стоун слышал, как тот опустил жалюзи. И сразу, как будто они служили выключателем, в комнате вспыхнул свет, и все вокруг стало ярким.

– Отлично! – обрадовался Стоун. – Совсем другое дело. Выходит, сейчас ночь, и вы просто экономите электричество, да?

– Сейчас разгар дня, Эдгар, мой дорогой, – возразила жена. – Просто доктор Ранкин опустил жалюзи и…

– Пожалуйста, – вмешался доктор. – Если вы не возражаете, мне нужно кое-что прояснить.

Он приблизил к Стоуну свой офтальмоскоп. Когда он посветил, в глазах Стоуна все вдруг почернело, и он громогласно заявил об этом доктору.

– Почернело? – беспомощно повторил доктор Ранкин. – Вы уверены? Не внезапная вспышка света?

– Чернота, – утверждал Стоун. – И чья это была идея, поместить меня в кровать, усыпанную хлебными крошками?

– Она только что застелена…

– Здесь крошки, я, кажется, ясно сказал. И в подушку будто камней напихали.

– Что еще беспокоит вас? – спросил встревожено доктор.

– Холодновато тут у вас, – Стоун ощутил, как его снова охватил страх. – Было лето, когда я свалился с лестницы. Только не говорите мне, что я пролежал без сознания до самой зимы.

– Нет, па, – ответил Арнольд. – Это было вчера.

– Я позабочусь об этом, – твердо сказал доктор Ранкин. – Боюсь, вам и сыну придется уйти, миссис Стоун. Мне нужно сделать несколько тестов с вашим мужем.

– Он будет в порядке? – жалобно откликнулась она.

– Конечно, конечно, – рассеянно ответил доктор, хмуро посматривая на дрожащего пациента. – Шок, видите ли, – пробормотал он.

– Черт возьми, па, – сказал Арнольд. – Мне жаль, что так случилось. А я как раз прибрал дорожку.

– И мы позаботимся о магазине, пока тебе не станет лучше, – пообещала миссис Стоун.

– Даже не думайте! – завопил Стоун. – Вы разорите меня!

Доктор торопливо закрыл за ними дверь и вернулся к кровати.

Стоун целиком закутался в легкое летнее одеяло. Никогда еще в жизни его так не морозило.

– Разве вы не можете дать мне побольше одеял? – пожаловался он. – Вы же не хотите, чтобы я умер от пневмонии?

Доктор Ранкин открыл жалюзи и спросил:

– Что вы видите?

– Ночь, – проскрежетал Стоун. – Еще одна идея экономить электричество, соединили жалюзи с выключателем?

Доктор опустил жалюзи и сел возле кровати. Его бросило в пот, пока он отыскал кнопку вызова и нажал ее. Вошла медсестра, и пристально всмотрелась в их сторону.

– Почему вы сидите без света? – спросила она.

– Ха? – воскликнул Стоун. – Он включен.

– Сестра, это я, доктор Ранкин. Принесите мне кусочек наждачной бумаги, несколько ватных тампонов, кубик льда и обед для мистера Стоуна.

– Есть что-нибудь, что ему вредно?

– Это я и хочу узнать. Поторопитесь, пожалуйста.

– И побольше одеял, – добавил Стоун, трясясь от холода.

– Одеяла, доктор? – удивленно спросила она.

– Штук семи хватит, – сказал тот. – Я думаю.

Потребовалось десять минут, чтобы в палату доставили все, что нужно. Стоун продолжал клянчить одеяла, даже когда его укрыли всеми семью. Его все еще бил озноб.

– Может, немного горячего кофе? – попросил он.

Доктор согласился, медсестра наполнила чашку, и по требованию Стоуна добавила ровно полторы ложки сахара. Едва больной отхлебнул кофе, как тут же фонтаном выплеснул его изо рта.

– Он ледяной! – взвизгнул он. – И кто же мешает в него соль?

– Соль? – медсестра старательно рассмотрела поднос. – Так темно здесь.

– Я позабочусь об этом, – поспешно сказал доктор Ранкин. – Спасибо.

Она осторожно добралась до двери и вышла.

– Попробуйте это, – сказал доктор, подав еще одну чашку.

– Совсем другое дело! – воскликнул Стон. – Черт бы побрал этих неумех. Таким нельзя позволять работать в больницах.

– А теперь, если вы не возражаете, – сказал доктор, – я бы хотел провести несколько тестов.

Стоун все еще был сердит за шутку, сыгранную над ним, но охотно выполнил все задания.

Закончив, доктор Ранкин откинулся на стуле. Пот лился по его лицу и за воротник, а выражение на лице стало таким ошеломленным, что Стоун порядком встревожился.

– Что случилось, доктор? – У меня… мне того…

– Нет, нет. Ничего страшного. Никакой опасности. По крайней мере, я надеюсь на это. Но я не могу быть полностью уверен.

– Вы не можете быть уверены, буду я жить или помру?

– Послушайте, – с мрачным видом доктор Ранкин подсел ближе. – Сейчас самый разгар дня, и все же вы ничего не видите, пока я не затемняю комнату. Кофе был горячим и сладким, а вам он показался холодным и соленым, но как только я добавил кубик льда и ложку соли, как он для вас обрел прекрасный вкус. Сегодня – небывало жаркий день, но вы мерзнете. Вы сказали мне, что наждачная бумага чувствуется гладкой, а затем ругались, что кто-то воткнул булавки в ватные тампоны, хотя их там, разумеется, не было. Я показывал вам предметы разного цвета, и вы видели фиолетовый вместо желтого, зеленый взамен красного, синий, где должен быть оранжевый и так далее. Теперь вы понимаете?

– Нет, – испуганно ответил Стоун. – Что случилось?

– Я могу только предполагать. Мне пришлось удалить осколок кости из вашего мозга. Очевидно, он перемкнул сенсорную систему.

– И что произошло?

– Каждое из ваших чувств было полностью изменено. Вы ощущаете холод вместо жары и жару вместо холода, вкусное вам кажется невкусным, а невкусное вкусным, грубое и гладкое так же поменялись местами, как и прочее. И вдобавок вы видите цвета наоборот.

Стоун подскочил.

– Душегуб! Жулик! Вы угробили меня!

Доктор бросился за успокоительным. Но вовремя передумал и схватил шприц с нервным стимулятором. Тот отлично сработал, хотя пришлось постараться, чтобы ввести его сопротивляющемуся пациенту. Стоун немедленно заснул.

Девять одеял укрывали Стоуна, под головой лежал мешок цемента вместо подушки, когда прибыл адвокат, Мэнни Лубин, чтобы услышать обвинения, которые его клиент хотел выдвинуть против доктора Ранкина. Доктор находился здесь же, чтобы защищать себя. Присутствовала и миссис Стоун, несмотря на возражения своего мужа.

– Она всегда поддерживает тех, кто против меня! – возмущенно крикнул тот.

– Буду честен с вами, мистер Лубин, – сказал доктор, после того, как Стоун умолк, сорвавшись на пронзительной ноте. – Я искал подобные случаи в медицинской практике, но этот станет первым в своем роде. Не считая того, – он быстро поправился, – что я еще никому не говорил об этом. Я надеюсь, что процесс полностью обратим. Время лечит, как известно.

– И что, по-вашему, я все это время буду делать? – бушевал Стоун. – Если мне придется носить пальто летом, а шорты зимой, люди подумают, что я псих. И они убедятся в этом, потому что мне придется держать магазин днем закрытым и открывать его ночью, потому что я могу видеть только в темноте. А что с тканями!? Я не могу даже определить их гладкость и вижу цвета наоборот! – он впился взглядом в доктора, затем повернулся к Лубину: – А как вам насчет сахара в суп и соленого кофе?

– Мы все это решим, Эдгар, дорогой, – успокаивала жена. – Арнольд и я можем позаботиться о магазине. Ты всегда хотел, чтобы он вошел в бизнес, тебе это должно быть приятно…

– Я не могу доверить ему магазин без присмотра!

– Но доктор Ранкин сказал, что все может исправиться.

– И правда, доктор? – поинтересовался Лубин. – Каковы шансы?

Доктор Ранкин почувствовал неловкость.

– Я не знаю. Такого еще не случалось. Все что мы можем, это надеяться.

– Надеяться? Чепуха! – пошел в атаку Стоун. – Я хочу предъявить ему иск. Он не имел никакого права погубить меня своим вмешательством. Любой суд присудит мне четверть миллиона.

– Я не миллионер, мистер Стоун, – сказал доктор.

– Но у больницы есть деньги. Мы предъявим иск ей и попечителям.

Возникла пауза, пока поверенный думал.

– Я боюсь, что нам нечего предъявить, мистер Стоун. – Лубин заговорил быстрее, поскольку его подопечного так и распирало, чтобы возразить. – Это была неотложная операция. Любой хирург должен был действовать подобным образом. Я прав, доктор Ранкин?

Доктор объяснил, что, если бы он не удалил давящий на мозг осколок, имелась опасность, что он мог пойти дальше, а это привело бы к вероятному параличу или к смерти.

– Еще неизвестно, что хуже, – сказал Стоун.

– Но медицинская этика не позволила ему оставить вас умирать, – возразил Лубин. – Он исполнил свои обязанности. Это первое.

– Мистер Лубин совершенно прав, Эдгар, – сказала миссис Стоун.

– Вот видите! – закричал ее муж. – Все правы, кроме меня! Вы уведете ее прежде, чем меня хватит удар?

– Ее интересы тоже должны учитываться, – заметил Лубин. – Второе – учитывая чрезвычайность ситуации, последствия не могли быть известны или спрогнозированы.

Доктор Ранкин просветлел лицом:

– Любая операция влечет риск, даже удаление мозоли. Я должен был взять этот риск на себя.

– И взяли его? – усмехнулся Стоун. – Хорошо. К чему вы клоните, Лубин?

– Мы проиграем, – ответил поверенный.

Стоун сник. Но только на мгновение.

– Ну, так и проигрывайте. Но если мы предъявим иск, огласка навредит ему. Я хочу предъявить иск!

– Ради чего, Эдгар, дорогой? – упорствовала его жена. – Время все лечит. Зачем тратить деньги впустую?

– И почему я не женился на женщине, которая всегда вставала бы на мою сторону, даже когда я неправ? – взвыл Стоун. – Это будет месть. Он лишится практики, у и него будет предостаточно времени, чтобы узнать, существует ли лечение… бесплатное, разумеется! Я не заплачу ему больше ни цента!

Доктор встретил вызов:

– Но я готов узнать, что можно сделать, прямо сейчас. Естественно, это ничего не будет вам стоить.

– О чем вы? – с подозрением полюбопытствовал Стоун.

– Если вы позволите мне сделать еще одну операцию, я попытаюсь разобраться, какие нервы были перемкнуты. Не буду сейчас вдаваться в подробности, но есть возможность восстановить нервные связи. Конечно, существуют обстоятельства, осложняющие операцию, учитывая, что осколок проник довольно глубоко.

Лубин жестом адвоката наставил на него палец.

– Вы предлагаете возможность исправить ущерб, и бесплатно?

– Именно. Я хочу сказать, что приложу все усилия. Но имейте в виду, пожалуйста, что в медицине это не имеющий прецедентов случай.

Поверенный, однако, уже готов был убеждать Стоуна и его жену.

– В виду того факта, что у нас нет никаких юридических оснований для иска, удовлетворяет ли вас этот вариант урегулирования вопроса?

– О, да! – воскликнула миссис Стоун.

Ее муж колебался некоторое время, из привычки всегда противоречить.

– Наверное, – нехотя согласился он.

– Ну, тогда все в ваших руках, доктор, – сказал Лубин.

Ранкин в нетерпении обратился к медсестре:

– Сейчас же готовим его к операции.

– И работайте получше в этот раз, – заметил Стоун, сжимая горстку кубиков льда, чтобы согреть пальцы.

Стоун пребывал словно в тумане. Он не догадывался, что поставил анестезиолога в замешательство своей проблемой, но она была, наконец, решена использованием нашатыря.

Четыре расплывчатых фигуры окружили кровать и с ожиданием нависли над ним.

– Па! – раздался голос Арнольда. – Смотрите, он просыпается. Па!

– Поговори со мной, Эдгар, дорогой! – взмолилась миссис Стоун.

– Как вы его находите, доктор? – спросил Лубин.

– Он в порядке, – душевным тоном ответил доктор, привычный такт врача вернулся к нему. – Это очевидно. Жалюзи открыты, и он не жалуется, что здесь темно или холодно. – Он склонился над кроватью. – Как мы себя чувствуем, мистер Стоун?

Потребовалась минута или две, прежде чем Стоун смог пошевелить распухшим языком, чтобы ответить. Он в отвращении сморщил нос и возмущенно спросил:

– Откуда такая фиолетовая вонь?

Содержание:

Искривление … 7

Золото … 84

Аватара … 116

Проблема с убийством … 178

Из глубины … 230

И все он перепутал … 253

Источники

Искривление

под псевд. Клайд Крейн Кэмпбелл

Inflexure

Astounding, 1934 № 10, иллюстратор Эллиот Дудл-мл.

Золото

под псевд. Клайд Крейн Кэмпбелл

Gold

Astounding, 1935 № 1, иллюстратор Эллиот Дудл-мл.

Аватара

под псевд. Клайд Крейн Кэмпбелл

The Avatar

Astounding, 1935 № 7, иллюстратор Эллиот Дудл-мл.

Проблема с убийством

Problem in Murder

Astounding, 1939 № 3, иллюстратор Чарльз Шниман

Из глубины

Out of the Depths

Thrilling Wonder Stories, 1940 № 7 (художник не указан)

И все он перепутал

The Man with English

Антология «Star Science Fiction Stories», составитель Фредерик Пол, Ballantine Books, 1953.

Литературно-художественное некоммерческое культуртрегерское любительское издание

Гораций Голд

Искривление

Сборник повестей и рассказов

Переводы Кирилла Юрченко

На правах рукописи

На обложке использован рисунок Эдварда Валигурски

Количество знаков в книге: 297 870 Тираж 30 экземпляров