Ветер шуршал кронами. Яркое летнее солнце щедро заливало ласковым светом благословенную землю Камерата. Королевство продолжало жить своей жизнью, пока его монарх наслаждался стремительным бегом своего жеребца в лесах Лакаса. Бедное животное, которое он гнал со своей свитой, назвать счастливым было сложно, несмотря на то, что зверю выпала честь доставить удовольствие государю своей безвременной кончиной.

И пока король ломился в лесную чащобу, а его дичь изо всех сил старалось не попасться охотнику, я прогуливалась по поляне для пикников и ждала момента, когда вернутся душегубы, а вместе с ними и их трофеи, к которым я не подойду даже на расстояние пистолетного выстрела. Да, это была большая королевская охота, когда мне было позволено оставаться вдалеке от творившегося кровопролития.

На малые охоты я ездила, но оставалась в охотничьем домике, пока король со свитой ломали кусты и пугали живность в своей неуемной жажде крови. Я гуляла там, где не было слышно ружейных выстрелов. Меня сопровождали гвардейцы и дамы, прибывшие на охоту вместе с мужьями. Теперь считалось дурным тоном участие женщин в загоне. А как иначе, если королевская фаворитка терпеть не может охоты? Мода – вещь беспощадная, а придворная – еще и обязательная.

Меня тяготил этот хвост поначалу, но вскоре привыкла и даже начала получать удовольствие от его наличия, потому что дам было немного, а среди них и моя подруга – графиня Энкетт и баронесса Гард, прибывшая к мужу, как только он сменил должность и покинул Двор. Однако во дворце осталась я, и потому Фьер принимал живейшее участие в придворной жизни. А если учесть наличие его супруги, то и государь начал воспринимать наше общение с большей благосклонностью. Особенно после истории с моим похищением, в которой его милость сыграл немалую роль, с первых же минут заставив монарха засомневаться.

Баронессу я взяла под свое покровительство. Она была низкого происхождения, и уже поэтому на нее поглядывали с предубеждением, и я помогла ей избавиться от излишнего высокомерия окружающих. Внимание и радушие с моей стороны быстро изменили положение ее милости, и высшее общество приняло ее в свой круг. Фьер, улучив минуту, шепнул мне, глядя на жену, смеявшуюся вместе с другими дамами:

— Вы – волшебница, Шанриз. Никогда бы не подумал, что подобное возможно. Не знаю, как мне вас отблагодарить за всё, что вы сделали для нашей семьи.

— Пустое, — отмахнулась я. — Просто оставайтесь моим другом. И в печали, и в радости – большего не прошу.

— Об этом и просить не стоило, — улыбнулся барон, на том разговор о благодарности и закончили.

Так вот, пока государь с другими охотниками пугал животных в лесу, мы, их дамы, предавались забавам, так развлекая самих себя. Однажды даже сыграли в совсем уж детскую игру – в прятки. Но меня сразу же выдали гвардейцы, исправно исполнявшие свои обязанности. И как бы я на них ни шипела, мои телохранители не сдвинулись с места, потому меня нашли первой, и я интерес к пряткам потеряла. Впрочем, могли и просто беседовать. Да и не только. Занятий находилось немало. И потому, когда наши мужчины возвращались, мы не всегда успевали по ним соскучиться, но общество, конечно, оживало, и вечера проходили под бахвальство охотников и щебет их женщин. В общем, малые охоты я даже полюбила уже за то, что можно было отдохнуть от многолюдного Двора и за некую интимность. Но если бы еще можно было обойтись без самой охоты, то и вовсе начала бы обожать. Однако о таком оставалось лишь мечтать.

А вот на большой охоте даже разговора не заходило о том, чтобы брать меня с собой. Я оставалась на поляне и изнывала от вынужденного ожидания, порой затягивавшегося до позднего вечера, когда уже не хотелось ни пикника, ни традиционных развлечений. И потому, чтобы скрасить часы бестолкового времяпровождения, я потребовала непременного участия актеров и музыкантов. На поляне разворачивался театр под открытым небом, который пришелся по душе всем без исключения. Между актами придворные имели возможность перекусить, а после окончания обсудить постановку.

Потом кто-то слушал музыкантов и певцов, кто-то отходил, чтобы немного посплетничать. Заводились игры, в которых с удовольствием участвовали и седовласые министры. Случались и скачки, которые прижились и даже вошли в моду. Если оставалось время, затевались танцы. И день пролетал так быстро и весело, что к возвращению охотников измученных ожиданием найти было сложно. Ну а дальше уже вступала в силу традиция: показать добычу, пострелять, пока ее готовят, похвастаться удалью и за стол. Невероятно насыщенный день.

И этот был такой же. Сегодня давали балет, и он как раз закончился, скрасив нам целых четыре часа. Звуков приближающейся кавалькады слышно не было, а значит, можно было развлекаться дальше.

— Ваше сиятельство.

Я обернулась и встретилась взглядом с графом Атленгом. Министр был хмур, как обычно, но губы в учтивой улыбке все-таки растянул. Не став ему отказывать в любезности, я ответила дружелюбной улыбкой и направилась к его сиятельству... Ах, да. Вас, должно быть, удивило обращение ко мне? Нет, ошибки не было. Теперь я и вправду носила графский титул, получив его в подарок от государя на свой девятнадцатый день рождения. Мне досталось графство, которым некогда владела тетка короля, и которое было конфисковано у нее перед изгнанием в Аритан, дабы ее светлости не взбрело в голову засесть в одной из своих нор на земле Камерата.

Теперь ко мне обращались – ваше сиятельство, а имя мое полностью звучало: графиня Тибад-Стренхетт, урожденная баронесса Тенерис-Доло.  Стренхетт в данном случае означало лишь то, что Тибад находится в королевском владении, где и останется, если я вздумаю выйти замуж. То есть титул, как и графство, достались только мне, но не моему роду. Поминания титула баронесса, как и имени рода, говорило, что я не замужем.

Заполучить подобного не доводилось ни одной из фавориток государя, какие были до меня. Да и фаворитам тоже. Впрочем, любимцам мужского пола все-таки везло больше, если говорить с практической точки зрения. Тот же Олив Дренг имел земли, подаренные ему государем, в личной собственности. И никто не смог бы оспорить его право на владение и отобрать дар, если, конечно, его сиятельство не сотворит нечто такое, что приведет к конфискации имущества. Но Дренг был слишком умен и предан Его Величеству, чтобы совершать подобные глупости.

Меня одаривали иначе, и дары были более чем щедрые, но ни один из них не давал мне самостоятельности. Так или иначе, я оставалась привязана к монарху: будь это земли, или поддержка в моих дела. Впрочем, главное, она у меня была.

— Доброго дня, господин министр, — поздоровалась я с Атленгом.

— Доброго дня, ваше сиятельство, — ответил граф. — Пройдемся.

— Извольте, — склонила я голову и, воспользовавшись предложенной рукой, направилась прочь от придворных, время от времени бросая на своего спутника любопытные взгляды.

Он вел меня подальше от лишних ушей, это я прекрасно понимала, только вот цели для разговора наедине не улавливала. Мы практически не общались за прошедшие два с небольшим года. Разве что раскланивались  и только. Признав Атленга за человека бесполезного, я не пыталась поддерживать дружбу, которая так и не успела когда-то начаться.

— У вас до меня дело, — сказала я, остановившись первой. — Думаю, нет смысла идти до границы с Самменом, нас уже не слышат. Что вы хотели, ваше сиятельство.

Он развернулся ко мне, окинул задумчивым взглядом, нисколько не смутив, и усмехнулся:

— А вы повзрослели, маленькая баронесса. Сильно повзрослели, будто вам и не девятнадцать, а все двадцать пять. Разумеется, не внешне, не сочтите за оскорбление. Я говорю об уверенности в себе.

Приподняв брови в ироничном изумлении, я полюбопытствовала:

— Вы только заметили мое взросление, ваше сиятельство? Впрочем, вы все эти годы старались держаться от меня подальше, так что ваше открытие неудивительно.

— Теперь решился подойти, — ответил министр. — Когда-то вы дали мне слово, что уговорите короля жениться, но пока только пользуетесь его милостями…

— Постойте! — воскликнула я. — Богов ради, ваше сиятельство, о чем вы?! Уж не о том ли, что обещали свою дружбу и помощь? Так ведь, как вы сами сознались, за эти два года не нашли и минуты на то, чтобы сдержать обещание. Так чего же вы требуете от меня? Неужто ожидали, что я извернусь, чтобы угодить вам, не получив ни разу поддержки в те тяжелые дни, которых у меня было в избытке? Либо уж дружба, либо каждый сам по себе. Я ведь не требую у вас отчета в вашем бездействии, почему же вы считаете возможным пенять мне?

Атленг фыркнул и отвернулся. Я наблюдала за ним и ждала, что ответит на мою тираду министр. Наконец, граф посмотрел на меня и надменно произнес:

— Вы толкуете о личных интересах, а я говорю о Камерате. Тут не может быть торговли.

— Полноте, ваше сиятельство, — отмахнулась я. — Начнем с того, что государю тридцать два года, и у него достаточно ума, чтобы понимать всю важность женитьбы и рождения наследника. Мне же девятнадцать, да и кто я такая, чтобы указывать королю?

— Мы оба знаем, кто вы такая, — едко ответил граф, не смутил и буркнул в своей излюбленной манере: — Псисе.

— Прощены, ваше сиятельство, — не стала я вредничать.

Мы немного помолчали. Атленг вновь отвернулся, поковырял землю носком сапога для верховой езды, после покосился на меня и продолжил:

— Вы можете повлиять на Его Величество, и я прошу вас исполнить данное когда-то слово. Вы правы, время идет, король не становится моложе, а у Камерата всё еще нет наследника.

Я подняла глаза к небу, полюбовалась на облачко, напомнившее собачью голову, коротко вздохнула и вновь обратила взор на министра.

— Кто нынче у вас в фаворе, ваше сиятельство? — спросила я прямо. — Прежде вы настаивали на кандидатуре Аннен Йорденс-Квелинской, но ее высочество уже выдана замуж, и кого же теперь вы прочите нам в королевы?

— Дочь герцога Мэйта, — живо откликнулся министр. — Чудесная девушка.

Я задумалась. Мэйт – небольшой остров в Тихом море, восточный берег и прилежащие воды которого принадлежали Камерату. Особой политической выгоды от этого союза не было. Наши корабли заходили туда на стоянку, пополняли запасы пресной воды, но зато и выходили на защиту острова, если герцогу была необходима помощь. Союзнический договор был заключен еще три столетия назад и не нарушался ни разу. Камерат мог обойтись без Мэйта, а Мэйту без нашего королевства пришлось бы туго.

А еще у герцога было пять дочерей, которых надо было пристроить. И значит, этот брак был нужен только герцогу, ну и Атленгу. Наверняка ему пообещали немалое вознаграждение, если он протолкнет одну из девиц в королевы. Любопытно, которую?

— Какая из пяти? — спросила я, не став терзаться догадками.

— Флоринс, — с готовностью ответил министр. — Старшая уже просватана. Однако Его Высочество не настаивает на кандидатуре второй дочери и готов предоставить портреты оставшихся четырех. Все девушки образованы и хорошо воспитаны. Каждая из них станет достойной супругой. Но вам опасаться нечего, ваше сиятельство, — неожиданно поспешил заверить меня граф. — Герцогини милы, но в красоте вам уступают. Государь любит вас, и это видно каждому, однако ему необходима супруга, а вы ею стать не можете, сами понимаете.

— Скажу больше, ваше сиятельство, — усмехнулась я. — Я не только не могу стать королевой, но и не желаю быть ею.

— Это верная позиция, — улыбнулся граф. — Так что же вы мне ответите?

— А вы мне? — спросила я в ответ.

— Чего же вы от меня ожидаете? — изумился Атленг.

— Того, что обещали когда-то, — сказала я: — Дружбы. Но уже не той скрытной, которую невозможно разглядеть даже в увеличительное стекло, а самой настоящей. Мне нужна ваша поддержка в Совете, — откинув игры, сказала я. — К тому же вы должны учитывать, что король сам принимает решения. Я передам ему, что вы сказали о герцогинях, но ответ будет принадлежать только ему. Однако, даже если ваши чаяния и не сбудутся, мы сможем с вами поладить и в иных вопросах. Так что же вы мне ответите? — вернула я министру его же вопрос. — Я могу рассчитывать на вашу дружбу?

Он смерил меня взглядом, помолчал еще несколько минут, а после вдруг усмехнулся и покачал головой:

— А вы хищница, ваше сиятельство. Хорошо, я согласен. Но вы уже постарайтесь сказать о герцогинях так, чтобы государь хотя бы задумался.

— Можете на меня рассчитывать, — заверила я графа с улыбкой. — Вернемся к остальным?

— Да, пожалуй, — не стал он спорить. А когда до придворных осталось немного, произнес: — Позвольте сделать вам комплимент, госпожа графиня. С тех пор, как устройством охот стали ведать вы, время проходит быстрей и приятней. Прежде я едва выносил известие о большой охоте, теперь же еду со спокойной душой, зная, что не придется бесцельно слоняться между другими придворными и выслушивать всякую чушь.

— Кто-то должен нарушать традиции, — пожала я плечами. — Почему бы и не я.

После рассмеялась и удостоилась еще одной улыбки министра иностранных дел. Мы раскланялись, и я вернулась к Айлид Энкетт. Она отходила к столу с закусками и упустила момент, когда Атленг перехватил меня. Впрочем, свою пропажу графиня быстро обнаружила и теперь, дождавшись моего появления, спросила, бросив взгляд в спину министра:

— Чего хотел от вас этот мрачный и ужасный тип?

— Милейший человек, дорогая, — улыбнулась я, забрав у нее бокал с легким вином.

Теперь я позволяла себе хмельные напитки, легкие и в небольших количествах. Этикет велел мне не употреблять вина, как девице, но таковой я уже не являлась. И пусть замужество тоже меня коснулось, но факт оставался фактом, и изображать из себя непорочную деву спустя почти два года проживания рядом с государем было бы лицемерием. Однако я любила свой чистый разум, а потому затуманила его только раз, если не считать тот случай, когда король опоил меня возбуждающим снадобьем. И хоть было весело, но после я ощущала себя глупо, а потому пришла к выводу, что даже одобренная порция спиртного для меня излишня.

— Скажите тоже – милейший, — фыркнула графиня. — У него всегда такое лицо, будто он с самого утра обнаружил в мыльнице таракана и не может отойти от своей находки весь день.

— Теперь мне ясно, отчего во дворце невозможно встретить тараканов. Они все собрались у его сиятельства, чтобы портить ему настроение день ото дня, — ответила я.

— Вам бы только насмешничать, Шанриз, — с легкой укоризной ответила Айлид. После стрельнула взглядом в сторону Атленга и произнесла: — Должно быть, это заговор против его сиятельства.

— Тараканий, — важно кивнула я. — Не иначе.

Мы переглянулись и рассмеялись, и интерес к министру иссяк. Ее сиятельство взяла меня под руку. Мы прошлись до музыкантов немного послушали исполнение произведения набиравшего популярность композитора. Мне он нравился, но как-то выборочно. На мой взгляд были композиторы и поинтересней. Айлид скосила на меня глаза:

— Как-то напыщенно, — тихо сказала она.

Я кивнула, дав понять, что разделяю мнение подруги, и мы покинули музыкальный уголок, где и без нас хватало слушателей. Мы неспешно побрели по кромке поляны, не стремясь присоединиться ни к одному из образовавшихся кружков. И к нам никто не спешил присоединиться. Придворные знали, когда я готова вести беседы, а когда мне хватает общества одного-двух человек, чьи имена были прекрасно известны обществу. И сейчас, видя, что мы с графиней удаляемся от всех, несложно было сделать вывод – компания нам не нужна.

— Вам удалось получить разрешение на поездку? — спросила меня ее сиятельство.

— Не спрашивайте, Айлид, — покривилась я. — Пока упорствует.

— Государь не любит отпускать вас, — улыбнулась графиня.

— И дел у него набралось немало, — проворчала я. — Вот и выходит, что сам сопровождать меня он не может, а выпустить из своих когтей одну не желает.

— Но вы сказали, что я готова сопровождать вас в поездке?

— Сказала, разумеется, но ему необходимо не терять меня из виду.

Все-таки тяжело с ревнивцами. Это я знала по собственному опыту. О нет, государь не изводил меня подозрениями, но чтобы чувствовать себя спокойно желал сам наблюдать за тем, что я делаю. Ему даже не хватало того, что два гвардейца постоянно и неотступно следуют за мной, охраняя от новых нежданных приключений, а заодно от тех, кто мог увидеть во мне женщину.

— Ты расцветаешь всё ярче, и я вижу, какими взглядами тебя провожают. Меня это раздражает.

— Но я-то ни на кого не смотрю, — справедливо заметила я.

Действия это не возымело. Я даже пыталась выведать причину, отчего он полон недоверия, хотя я ни разу не дала повода в себе усомниться. Даже в ту пору, когда приходилось превозмогать неприязнь, возникшую после того, что он со мной сотворил после моего похищения. Однако прошло время, и я успокоилась, чему немало способствовали мои занятия с преподавателями, выделенными мне государем (милейшие старички, когда-то учившие и его самого). Да и не только они, но и прочие дела, которыми я теперь занималась. Но об этом чуть позже.

Так вот, я пыталась понять, чем вызвано его недоверие, и государь мне ответил:

— Ненавижу терять, что мне дорого. Да и что ты хочешь, душа моя? Все Стренхетты ревнивы до безумия. Мой дед держал фаворитку в закрытых покоях, отец не заводил постоянных любовниц, чтобы ни к кому не привязываться. Я же позволяю тебе делать, что вздумается. И единственное, чего не позволяю, это покидать меня с кем-то кроме твоих родственников, и дольше, чем на один день. Я очень даже доверчивый и милый. Согласна?

— Нет, — фыркнула я, и пока иных действий для доказательств утверждений короля не последовало, поспешила добавить: — Но милым порой бываешь.

В общем, я пришла к выводу, что причиной его постоянных сомнений служат кровь и следствие смерти матушки, которая была для государя отдушиной. Он когда-то рассказывал, что отец пестовал его, готовя в правители, а мать давала тепло, необходимое ребенку. С ее потерей Ив лишился необходимой ему ласки. Тогда его ненависть досталась сестре, которая впоследствии все-таки сумела растрогать его. А вот с женщинами выходило иначе. Измену он воспринимал не просто болезненно и наказывал беспощадно. Плохо только, что ему для этого хватало одних подозрений. И чтобы не мучиться домыслами и слухами, Его Величество решил проблему, как ему было удобней. Только меня этот поводок раздражал. Однако пока Ивер держался данной мне когда-то клятвы, держалась своего обещания и я. Да и он находил, чем смягчить мое неудобство.

— Как же жаль, — огорчилась Айлид. — Мне бы хотелось взглянуть на ваше графство. Пока я служила у ее светлости, она ни разу там не бывала. А я слышала, что архитектура Тибада невероятно хороша, особо примечателен графский дворец и его убранство.

— Однажды я приглашу вас туда, дорогая, — приобняв ее за плечи, заверила я.

Признаться, я была счастлива, когда графиня отказалась следовать за своей госпожой в изгнание. Ее сиятельство была верна мужу больше, чем герцогине Аританской, что было естественным. Королевская тетка, должно быть, желая сделать напоследок хоть какую-то гадость, вцепилась в барона Гарда и графиню Энкетт, в слезах умоляя не оставлять ее в тяжкую минуту. Взывала к верности и чувству благодарности, что столько времени покровительствовала им.

Гард не стал долго слушать.

— Я благодарен вам, ваша светлость, — сказал барон, — за всё, что вы для меня сделали. И, разумеется, я последовал бы за вами и в Аритан, если бы государь не приказал мне явиться в полицейский департамент, где отныне будет проходить моя служба Камерату. Как же я могу ослушаться короля? Прошу меня простить, — сказал он, поклонился и пожелал: — Легкой дороги, ваша светлость.

После чего оставил герцогиню и направил графа Энкетта спасать его супругу. Его сиятельство сделал проще. Он не стал расшаркиваться, а только покачал головой и произнес:

— Как же вам не совестно чужую семью рушить, ваша светлость? — и увел жену, глядевшую с обожанием на затылок мужа.

— Будьте вы все прокляты, предатели, — прошипела им вслед королевская тетка.

Уезжала она в сопровождении тех, кто прибыл с госпожой из Аритана, или же не имел иных привязанностей и обязательств, да и вообще готов был следовать за опальной герцогиней, так и не признавшей ни своего поражения, ни вины. Уезжала ее светлость с гордо поднятой головой и видом мученицы, которая идет на казнь, презрев своего палача и несправедливость. Я сама этого не видела, но Гард, как всегда, рассказал мне всё в подробностях и в красках.

Теперь уже никто не мешал мне наслаждаться людьми, которые были мне приятны, разве что государь, но эту проблему я решила просто – пригласила их в королевские покои. Возражать Ивер не стал, понимая, что мои друзья мне необходимы, особенно в ту тяжелую пору. И с того момента мы с Айлид особенно сблизились. Пока она не разочаровала меня ни разу. Эта женщина ничего не ожидала от меня, зато давала отдых душе и сердцу. Она была близка мне и чем-то схожа, а оттого стала дорога.

— Быть может, государь позволит мне сопровождать вас обоих? — спросила графиня, возвращая меня из воспоминаний на поляну для пикников.

Я не стала давать обещаний, которых, скорей всего, не сдержу.

— Вряд ли, дорогая, — отрицательно покачав головой, сказала я. — Когда-нибудь я устрою во дворце Тибада званый вечер, куда вы будете приглашены первой. Вот это я могу обещать вам в точности, — закончила я с улыбкой.

— Тогда скорей знакомьтесь с тибадским обществом и созывайте гостей, — велела мне ее сиятельство, и я рассмеялась.

От дороги донесся звук охотничьего рожка и конский топот. Возвращались охотники, и пока они не достигли поляны, мы с графиней поспешили вернуться к придворным. Здесь и остановились, ожидая когда кавалькада ворвется на поляну. И, как обычно, первым появился Буран – королевский жеребец. Рядом с государем скакали его камердинер и Олив Дренг. Где-то позади оставался граф Энкетт, и его супруга фыркнула:

— Да что же он за человек? Я каждый раз трепещу в ожидании триумфального явления, а его сиятельство только и делает, что измывается над моей трепетной душой и тащится в хвосте.

— Вы не справедливы, Айлид, — улыбнулась я. — Его сиятельство оттягивает момент вашей встречи, чтобы дать вам возможность соскучиться по нему еще больше. Но вы так много ворчите, что старания бедного графа Энкетта разбиваются о ваше недовольство.

— Я много ворчу? — искренне изумилась графиня.

— Думается мне, что тараканы потому и избрали покои любезного графа Атленга, — заметила я, наблюдая за тем, как король спешился, бросил поводья подоспевшему конюху и направился в нашу с графиней сторону.

— Значит, буду ворчать еще громче, — приняла решение графиня Энкетт.

— Тогда к Атленгу однажды сбежит и ваш муж, — усмехнулась я и пожала ей руку: — Прошу прощения, дорогая. Традиция…

— Разумеется, — заговорщическим тоном ответила она.

Я обернулась, лакей с подносом, на котором находился стакан с водой, уже стоял за моей спиной. Забрав у него поднос, я шагнула к Его Величеству. На его губах расцвела широкая улыбка. Кивнув на приветствие придворных, он приблизился ко мне. Я протянула руки с подносом, государь забрал стакан, жадно выпил воду, и лакей унес уже ненужную посуду.

Король уместил руку на моей талии, и мы отошли в сторону от придворных. Оказавшись за спинами благородного собрания, уже приученного в такие минуты не глазеть на нас, я оказалась в объятьях государя. Он склонился ко мне, чтобы поцеловать уже более обстоятельно, но я уперлась ему в грудь ладонями, однако тут же их и отдернула:

— Ив, кровь, — покривилась я. — Я не стану обниматься с тобой, пока ты пахнешь порохом и на твоей одежде кровавые брызги.

— Разве я так не выгляжу диким и необузданным? — полюбопытствовал он.

— Ты выглядишь жутко, — ответила я. — Фу.

— Ваше сиятельство! — возмутился король, но я окончательно отстранилась и отрицательно покачала пальцем перед его носом:

— Вот уж нет, Ваше Величество. Полагаю, что теперь и ночью я буду думать об этих пятнах крови и вскрикивать от кошмаров. Мне даже думается, что я буду помнить об этом еще не меньше месяца, а то и до конца лета.

— Я же с охоты!

— А я смотрела балет, — возразила я. — Ваши животные инстинкты оскорбляют во мне чувство прекрасного. И потом, я вовсе не шучу. Опасаюсь, что и вправду не смогу выносить спокойно ваших прикосновений не меньше месяца.

— Ты бываешь невыносима, — фыркнул монарх. — Это пошлый шантаж.

— И тем не менее.

Отойдя от него еще на шаг, я скрестила на груди руки и ответила упрямым взглядом. У меня была причина вредничать, и он о ней был прекрасно осведомлен – поездка в Тибад. Поглядев на меня исподлобья, король вздохнул и объявил:

— Завтра, — я умиротворенно вздохнула.

Вернувшись к нему, я улыбнулась, подалась вперед и поцеловала его в уголок губ, однако от объятий опять уклонилась:

— Ив, ты в крови, — напомнила я. — Сделай с этим что-нибудь. Мне и вправду неприятно, ты же знаешь.

Взмахнув руками, государь тихо зарычал, но куртку снял и отбросил в сторону.

— Довольна?

— Не совсем, — ответила я и указала на лакея с кувшином воды, мылом и полотенцем, висевшем на плече.

— Полагаешь, я сам бы не додумался? — надменно вопросил король.

— Хорошо, — пожала я плечами. — Если моя забота вам неприятна, государь, то я более не стану докучать. Буду вести себя, как все остальные.

— Иногда я об этом мечтаю, — усмехнулся Его Величество и направился к лакею.

— Лжете, государь, — уверенно опровергла я.

— От вас, ваше сиятельство, сложно что-то утаить, — полуобернувшись, ответил монарх и подставил руки под струю воды.

Я подошла следом и некоторое время смотрела на то, как он смывает мыльную пену, ополаскивает лицо и руки.

— Вы сегодня необычайно быстро, — заметила я, пока король вытирался.

Он повесил полотенце на плечо лакея, обернулся ко мне и ответил:

— Хэлл был с нами. Ты ему помолилась, я помню.

— Я просила Хэлла за несчастных животных, чтобы он подарил им больше прыти. Но, должно быть, вмешались псы Аденфора, раз удача не помогла моим бедным зверушкам.

— А его любимец, — ухмыльнулся Ивер.

— Разумеется, — склонила я голову, но тон был наполнен скептицизмом и иронией.

Камерат не вел войн уже продолжительное время. Королевство было обширным и сильным. Да и Саммен – наш извечный противник, вроде как успокоился, заполучив в приданное одной из камератских принцесс прошедших поколений тот кусок земли, за который столько воевал. Впрочем, серебряные рудники давно оскудели, а потому Камерату расстаться со спорными землями оказалось несложно. Самменцы пилюлю проглотили, но довольствовались хотя бы тем, что их собственная территория расширилась. В любом случае, крупных споров давно не случалось.

Король понял мою насмешку. Он смерил меня высокомерным взглядом и подвел осмотру итог:

— Что женщина способна понять в симпатиях Аденфора?

— О, — отмахнулась я. — На это поприще я ни ногой.

— И хвала Богам, — с чувством ответил Его Величество и, наконец, заключил меня в объятья.

Однако я быстро отстранилась, а он не возражал. Я не любила этой демонстрации наших близких отношений, да и король помнил о приличиях.

— Вас ждут ваши придворные, государь, — сказала я с легким поклоном.

— И я иду к ним, — ответил монарх и отправился принимать поздравления с удачной охотой.

Я последовала за ним, но осталась за спиной, считая лишним равнять себя с государем и лишний раз дразнить тех, кому мой фавор был не по душе. Я не опасалась завистников, потому что оставалась для них сейчас недосягаемой, однако новые заговоры были ни к чему. Теперь ничего не должно было помешать началу того, к чему я готовилась прошедший год. Да и не только я.

Весь мой род ожидал, когда я призову его в помощь. Дядюшка немало постарался за прошедшее время, навещая, увещевая, убеждая и объединяя родственников. Впрочем, даже сомневающиеся не могли опротестовать повеление главы рода. Теперь наше общее благополучие было поставлено на кон, и я не имела права подвести свою семью.

— Нам нужны сторонники, Шанни, — сказал граф Доло в одну из наших встреч, — и они у нас уже есть. Наш род не так мал, как кажется. Доло, Тенерис, Фристен, Мадести – это основные ветви, но мы забываем о тех, кто носит иные фамилии, менее знатны, но все-таки связаны с нами кровью. Дальние родственники не всегда напоминают о себе. Но когда нуждаются в помощи рода, они ее получают. А теперь род нуждается в них. А потому они станут вашими соратниками и первыми помощниками. И не забывайте о других родах, связанных с нами узами брака. Мы и среди них найдем поддержку, потому что за вашей спиной стоит король. И пусть он не одобряет открыто вашей затеи, но и не мешает ее воплощению, а это значит, что у него имеется свой интерес. Какой – мы пока не знаем, однако не можем не воспользоваться этим молчаливым нейтралитетом.

— Это уже партия, — заметила я с улыбкой.

— Именно, Шанриз, партия, — кивнул его сиятельство. — И она будет шириться и расти, если наши начинания окажутся удачны. Единомышленники сыщутся, когда придет время. А пока заложим фундамент. От него зависит наше общее будущее.

Так что злить кого-то, нарочито подчеркивая свое положение, я не хотела. Пока в моих недоброжелателях значились те, кому мешал моя близость к монарху. Король оставался увлечен только мной, и это не давало надежд кому бы то ни было заручиться его милостью самым простым способом. Позже появятся возмущенные моей деятельностью, и для этого не надо было становиться ясновидящим. Недовольства нам еще хватит, а потому стоило подольше сохранить тот баланс, в котором можно было заниматься делом без помех.

— Ваше сиятельство, — я обернулась и приветливо улыбнулась Дренгу, остановившемуся за моей спиной.

— Ваше сиятельство, — склонила я голову. — Довольны ли вы охотой?

— Вполне, — кивнул граф. — А вы нет, судя по тому, как государь поступил со своей курткой. А между тем он пошел на кабана…

— Увольте, — подняла я руку. — Не желаю знать, как и кого зарезал Его Величество.

— Но он ведь сам мог погибнуть, — возразил Олив и усмехнулся: — Однако вы не спешите заломить руки. — Я ответила молчанием. — Стало быть, я вам рассказываю, как государь в одиночку пошел на кабана, а вы едва не зеваете. — Я вопросительно приподняла брови, и Дренг хмыкнул: — Ну, конечно, вы не видите доблести в схватке с кабаном. Чтобы вы ощутили потрясение, нужно было бы рассказать, как король бросился на штыки противника. Вы – ужасная женщина, — резюмировал фаворит.

— Отнюдь, — не согласилась я. — Но вы правы, я вижу доблесть в сражении за честь своего государства, а в убийстве кабана – лишь жестокую забаву, оценить которую смогла бы, оказавшись в шаге от голодной смерти. А потому прихоть, ставшую причиной схватки с загнанным животным и неуместной игры со смертью, назову недальновидной и безответственной. И вам бы сейчас не рассказывать мне об этом, а остановить монарха перед тем, как он решится на непростительное легкомыслие и убьется, не оставив наследника. Стыдно, ваше сиятельство.

— Опять перемываете мне кости?

К нам приблизился сам монарх. Он перевел взгляд с меня на Дренга, и тот охотно пояснил:

— Я пытался рассказать ее сиятельству о вашей схватке с кабаном, государь.

— И что же? — полюбопытствовал Ивер. — Хотя постой, я сама отгадаю. Нас отчитали?

— Возили носом, государь, будто глупых щенков, — согласно кивнул Олив. — Теперь я хочу к матушке, и чтоб непременно взяла на колени и защитила от этой злой женщины, не способной оценить отчаянной смелости.

— Пожалуй, я не стану уточнять ответа графини, — подвел итог государь.

— Я вам после всё выскажу, — разочаровала его я.

Государь взял меня под локоть и отвел в сторону. Я ответила вопросительным взглядом, и он произнес:

— Сначала поведайте, о чем вы шептались с Атленгом?

— О, сколько угодно, — усмехнулась я. — Его сиятельство ратовал за будущее Камерата.

— А, — монарх отмахнулся, — тогда неинтересно. Мне он тоже ратовал с неделю назад. Хотя любопытно… За кого ратовал? Вдруг у него уже новая кандидатура?

— Герцогини Мэйтские, — ответила я. — Его Высочество готов одарить вас любой из своих дочерей, кого выберете. На мой взгляд выбор недурен. Девицы известны своей скромностью. Для каждой из них будет великой честью заручиться поддержкой Камерата.

Король с интересом поглядел на меня, а затем отметил:

— А ведь ты не сказала – стать королевой. Считаешь, никто из них мне не подходит?

— Богов ради, Ив, — возмутилась я, — не мне же выбирать тебе жену. Тебе и вправду нужна королева, а Камерату – наследный принц, но я полагаю, что тебе достаточно лет, чтобы осознать это и сделать выбор самостоятельно.

— Верная мысль, душа моя, — улыбнулся монарх. — Я сам сделаю выбор и объявлю о нем, но пока о женитьбе говорить рано. Мне нравится моя жизнь, а наследника я сумею зачать и в шестьдесят.

— Тогда тебе не следует кидаться на диких зверей и идти с ними в рукопашную, — ответила я.

— Дренг несколько преувеличил, — отмахнулся государь. — Я был не один, только добил зверюгу. — Я покривилась, но в этот раз монарх оставил мою гримасу без внимания. — Ты так и не пояснила, какая мысль тебя посетила в отношении герцогинь? И не говори, что ее не было, иначе бы ты построила фразу иначе.

Я улыбнулась и взяла его под руку:

— Уже поставили мишени, нам нужно подойти, — заметила я. — А скучные разговоры можем оставить на завтра, пока будем ехать в Тибад.

— Разжигаешь мое любопытство? — полюбопытствовал Ив.

— Не позволяю переменить решение насчет поездки, — пояснила я. — Постель и любопытство – твои слабые места, мой дорогой монарх. Теперь ты у меня на поводке.

— Этот поводок ты сжимаешь в руке уже два года, — усмехнулся он. После поцеловал мне руку, и мы направились к придворным, уже готовым начать состязание. Оставалось лишь дождаться короля, и он появился.

Аметист гордо вышагивал по дороге, полный значимости от носа до последнего гвоздя в подковах. В его гриве поблескивало на солнце украшение, подаренное когда-то магистром Элькосом. И то ли оно придавало вес коню в его собственных глазах, то ли кавалькада гвардейцев, следовавших позади, то ли он просто возомнил о себе невесть что, но мой скакун был нынче высокомерен и полон самолюбования.

— Может, все-таки перейдем на рысь? — обреченно спросила я жеребца, устав от неспешного шага.

— Пфр, — ответил мерзавец.

— Я его ударю, — тихо зверея от упрямства коня и моего ему потворства, сообщил государь. — Хлыстом. Сию же минуту. Видят Боги, ударю и получу от этого невероятное удовольствие. Еще ни одно животное так упорно не выводило меня из себя.

— Вот еще, — передернула я плечами. — Этот круп не создан для битья.

Аметист согласно тряхнул головой.

— А тебя… — недобро прищурился монарх и закончил под моим внимательным взглядом: — С тобой я тоже что-нибудь сделаю.

— И что же? — полюбопытствовала я.

— Хотя бы пересажу к себе на Бурана и дам ему шпор. И если твой спесивец не одумается, то привяжу его к дереву и оставлю волкам на съедение. — Я возмущенно округлила глаза, и монарх злорадно продолжил: — И разве же я не искупаю грех за охоту, поднося твоим обожаемым зверям эту жирную конину? Ты слышишь меня, негодяй?! — рявкнул Ив.

Аметист был в корне не согласен. Он выразил свое мнение фырканьем, даже отрицательно потряс большой умной головой, а после смилостивился и прекратил дурить. Послушный мне, он перешел на рысь, а после и на галоп.

— Хвала Богам! — возликовал государь и, подстегнув своего Бурана, догнал меня, поравнялся и погрозил моему жеребцу кулаком. Тот сей неуважительный жест решил не замечать.

Вскоре мы снова перешли на рысь. За нами ехала карета, чтобы была возможность пересесть, когда я устану от верховой езды. Такое могло случиться, потому что наш путь был неблизким. Тибад, хоть и граничил с Лакасом, но добраться до моих земель мы должны были только к вечеру. И чтобы не ехать ночью, государь решил остановиться на ночлег в одном из домов, который окажется ближе по дороге. А утром уже отправиться в мое поместье, где мы и должны были провести несколько дней, чтобы я успела оглядеться и познакомиться с обитателями графства.

А пока мы даже не выехали на тракт. Наш путь пролегал через сельскую дорогу, спокойную и почти безлюдную. А те несколько путников, которые встретились нам, были уже испуганы видом гвардейцев, ехавшими впереди на некотором отдалении, чтобы расчищать дорогу и не оказаться случайными слушателями наших разговоров с государем. Никого из своей свиты он брать не стал, чему я даже была рада. И от болтуна Дренга иногда требовался отдых.

— Теперь, когда твой конь образумился, мой гнев уже не столь пылок, а дорога впереди длинная, быть может, поделишься соображениями о герцогинях Мэйтских? — спросил монарх. — В конце концов, поворачивать обратно я не стану, когда выехал за ворота.

— Быть может, ты и сам подумал о том же, о чем и я, — ответила я.

— Мне больше думать было не о чем, как о бедолаге Мэйте, который не может сбыть с рук свои сокровища, — фыркнул Ив. — Жениться ни на одной из них я не собираюсь, новой выгоды от герцога уже не получить, потому что мы и так имеем все возможные выгоды от нашего союза. Наши отношения вполне дружественные, а потому забивать голову всякой чушью я не намерен. Говори.

Я не спешила нарушить молчание. Раздражать короля мне нравилось. И его сурово насупленные брови, и взгляд исподлобья и эти его вечные обещания лично задушить меня и жить дальше спокойно – всё это неизменно доставляло мне удовольствие, потому что в такие минуты монарх становился забавным и даже милым. На мой взгляд, конечно. Кто-то другой при виде его недовольства бледнел и хватался за сердце. Я же государя не боялась, и оттого позлить его было одним из моих любимых занятий. Впрочем, он это знал, потому не упускал возможности отомстить, доводя до того, что я могла и ногой притопнуть с досады. Однако такие развлечения у нас случались, когда мы были наедине. При людях же споры были коротки и беззлобны.

— Шанриз Тибад-Стренхетт-Тенерис-Доло, или ты сейчас же откроешь рот, или я вытрясу из тебя всё, о чем ты так загадочно умалчиваешь, — предупредил меня Ив.

Рот я открыла, показала ему язык и хмыкнула, когда король мрачно изрек:

— Восхитительно.

И вот уже после этого, ощутив полное умиротворение, я вздохнула и произнесла:

— Кантор.

— Даже слышать не желаю об этом… — начал было Его Величество, но замолчал и велел: — Продолжай.

— Уже понял? — спросила я, усмехнувшись. Король изломил бровь, и я продолжила: — Канторийцы не могут простить Камерату разрыв помолвки и то, что ты предпочел Его Высочеству герцога Ришемского. — Государь скривился, будто съел кислого, однако я внимания на его гримасу не обратила и продолжила: — Они портят тебе кровь, но могут только кусать…

— Однако и эти укусы меня уже бесят, — мрачно изрек Ив.

— Так давай вырвем им зубы. Пусть им не досталась Селия, зато ты можешь сосватать им свою дальнюю родственницу. — Государь расширил глаза в изумлении. — Разумеется, родственницу. Разве же не принцесса Камерата связала королевство и остров тем самым договором, который существует и по сей день?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Но она была не Стренхетт. Тогда царствовала другая династия…

— Но пращур-то с прежней династией у вас один, — отмахнулась я. — Иначе Стренхетты не получили бы трона. Стренхетт – младшая ветвь Фореттов. Форетты в прямом родстве с Гамлингами. А та принцесса была – Гамлинг. А стало быть, юная герцогиня Мэйтская приходится тебе дальней родней. Канторийцы кричат о том, что Камерат не держит слово, что ты пренебрег соглашением и отдал сестру за Ришема. Так отдай им еще одну сестру. Ты сможешь успокоить змея, который жалит тебя на протяжении всего времени после того, как им было отправлено известие о свадьбе принцессы с герцогом Ришемским. Соглашения останутся в силе. Можно даже пойти им на уступки в мелочах, чтобы канторийцы посчитали ущерб возмещенным. Разумеется, с выполнением всех прежних обязательств с их стороны. В то же время ты польстишь Мэйту тем, что назовешь его дочь сестрой и сам займешься обустройством ее счастья. И за это посредничество, если хорошо подумать, то и с этой стороны можно найти выгоду. В результате, ты соединишь два одиноких сердца и ощутишь умиротворение, получив всю возможную пользу от этого союза.

Ивер прищурился, разглядывая меня, а после откинул голову и рассмеялся.

— Ах, ты ж маленькая пройдоха! — воскликнул он, отсмеявшись. — Мне нравится! Нет, правда. Мы действительно можем заткнуть пасть злопамятным негодяям, а заодно снискать благодарность и пользу с Мэйта. Я даже готов сам встретить и сопроводить «сестрицу» ко двору жениха. А то и подготовить ей приданое и сыграть свадьбу. Мэйт уж точно возражать не станет. Однако, — король снова нахмурился, — дурь Селии приходится расхлебывать и по сей день. Не была бы сестрой…

Он не договорил, но и без того было понятно, что своей сестрице он мечтал оторвать голову раз сто за прошедшие полтора года. Она и вправду доставила немало хлопот брату проступком, который перечеркнул не только его веру в добродетель принцессы, но и добрые отношения с соседями, союз с которыми был важен Камерату. И когда Селия прислала государю письмо с жалобой на мужа, не слишком-то баловавшего супругу своим вниманием, Ивер только злорадно ухмыльнулся и ответил, что не смеет вмешиваться в отношения мужа и жены, чей брак освятили сами Боги.

Эту самую фразу произнесла сама Селия в день своей свадьбы. И сказала она ее столь напыщенно, что даже ее супруг закатил глаза. Что до брата, то он только поджал губы и одарил сестру мрачным взглядом. Но, наверное, вам бы хотелось узнать про свадьбу принцессы и Нибо Ришема побольше? Что ж, расскажу.

Я не стану углубляться в ненужные подробности. Скажу лишь, что поженились они вскоре после наступления нового года, то есть, когда сошел снег, и земля покрылась ростками свежей зелени. Воздух был наполнен ароматом надежды и возрождающейся жизни. В те дни и моя душа ощутила успокоение.

Стряхнув с плеч груз обиды, еще лежавший на них, я устремила взор в будущее и пришла к выводу, что пережить можно всё, кроме смерти. А я, хвала Богам, была живой, и значит, надо было жить и получать от жизни всё, что она готова мне дать. И потому на свадьбу Ее Высочества и его светлости я шла с легким сердцем, не простив короля за его низость, но более и не перемалывая в себе затаенную обиду.

Не скажу, что и до этого только и делала, что жалела себя. О нет! Для того чтобы сетовать на Богов, виня их в том, что стала жертвой королевского коварства, я была слишком сильна духом. Да и жизнь всегда мерила иной мерой, чем все остальные. В конце концов, где-то в глубине души я, наверное, была готова к тому, что однажды монарх перейдет ту грань, которая пролегала между моим девичеством и зрелостью. Просто было до крика обидно, что он избрал путь подлости, лишив меня права самой решать свою участь. Однако сделанного было уже не изменить, а потому и лелеять утерянное смысла не было.

Да и он после того раза не спешил предъявлять свои права, сдержав данное мне обещание. Даже поначалу не притрагивался, не клал голову на колени и не лез с поцелуями, разве что мог, прощаясь на ночь, поцеловать руку. А еще, как уже говорила, не мешал мне приблизить тех, кто был мне приятен, и в чьем обществе я расслаблялась и отдыхала душой. И, наверное, был прав, когда отказался оставить меня одну. Его присутствие, вызывавшее поначалу протест и неприязнь, но вскоре вновь стало привычным и чем-то обыденным.

А к моменту, когда пришло время заканчивать спектакль с ухаживаниями герцога Ришема за принцессой Камерата, я сама взяла государя за руку, показав, что снова готова к сближению.

— Как же я по тебе соскучился, — сказал он тогда. Я лишь учтиво улыбнулась, но от какого-либо ответа воздержалась.

Однако на свадьбу шла, держа его под руку и слепя придворных драгоценностями, которые преподнес мне государь, и улыбкой. По богатству и красоте наряда я могла бы соперничать с невестой, если бы не зеленый цвет платья. В тот раз я отступила от правила «скромно – не значит бедно». Кто-то из придворных даже брызнул ядом мне в спину:

— Будто не фаворитка, а королева, — но об этом мне донесли после, чем позабавили.

Однако вернемся к Селии и Нибо. Принцесса была хороша, ее платье создавали лучшие портные столицы… как и мое. Но более всего ее украшало не сияние драгоценностей или роскошный наряд, а свет, искрившийся в глазах. Она была по-настоящему счастлива, потому что сбылась ее мечта.

Ее жених казался более сдержанным. Его улыбка была скорей учтиво-вежливой. И в глазах не было и блика того сияния, которым светилась невеста. Как всегда, невероятно красив, подтянут, в мундире цветов своей гвардии и с герцогским венцом на голове, Нибо Ришем сорвал в тот день ни один вздох восхищения с женских уст. Признаться, даже я, наконец, увидела в его светлости мужественность. Впрочем, тому способствовало наше с ним похищение, когда герцог показал себя защитником и воином, а не тем наглым и настойчивым сердцеедом, каким я знала его до этого.

Соединяли их в храме Сотворения. Обряд провел сам государь, как глава рода. Впрочем, обычно это делал глава рода жениха, принимая в свое лоно невесту. Но Ришем сам был главой своего рода, а потому не мог венчать себя и Селию, и в этом случае сыграло роль то, что король – отец своих подданных, и потому вручил Нибо свою сестру под благословение патриарха – проводника воли Богов. Однако окажись они в равном положении, то обрядом бы заведовал священнослужитель. Вот такие правила… Но продолжим.

После храма герцоги Ришемские проехались по столице, выслушивая поздравительные выкрики толпы, а затем вернулись во дворец, где был приготовлен пышный праздник, который помогал готовить магистр Элькос, что, в общем-то, и так понято. Чудес и развлечений было немало. Не говоря уже о яствах и винах. Да и о гостях. Послы, придворные, ришемский двор, прибывший на свадьбу своего господина.

Не было только Серпины Хальт. Она отсутствовала и в особняке герцога. Он выслал ее прочь сразу после истории с похищением, и не просто выслал. Ришем поступил подобно королю в отношении его тетки. Своей властью Нибо забрал у вдовы родственника ее имущество, имя и запретил ступать на землю Ришема. Это был позор, потому что теперь Серпине пришлось вернуться к своему роду, но не как вдова законного супруга. Имени мужа ее лишили, и теперь она становилась женщиной, которая вынуждена просить защиты рода после того, как покинула его ради сожительства с мужчиной, более не являвшегося ее супругом даже при его жизни.

К счастью для бывшей графини Хальт, ее приняли, но надеяться теперь на новое замужество не приходилось. Серпина была обесчещена. Государь оказался прав – Ришемы не уступали в мстительности Стренхеттам. Впрочем, Нибо отплатил  бывшей невестке равноценно ее преступлению. Она, пусть по глупости или недальновидности, но помогла приготовить ловушку для нас с его светлостью, после которой нам не оставалось ни чести, ни жизни. Теперь пожинала плоды своей же подлости.

И вот когда музыканты уже не могли играть, а гости стоптали свои туфли в танцах, когда лакеи сбили ноги и отгремели последние фейерверки, близкие родственники, как велит традиция, проводили молодоженов до брачных покоев. Уже перед дверью герцогиня Ришемская обернулась к королю и произнесла:

—  Вы поступили мудро, мой дорогой брат, соединив нас. Теперь вы должны понять, что иного мужа у меня быть не могло. Ведь наш союз был предначертан и освящен Богами. Я рада, что вы, наконец, уразумели это.

— Вот как, — в излюбленной манере произнес монарх. — Я учел это, ваша светлость, и запомнил.

Герцог, услышав слова супруги, поднял глаза к потолку, а когда прозвучал ответ, и вовсе поспешил увести ее, пока Селия не сказала нечто и вовсе опасное. А потом, когда герцогская чета прибыла в Ришем, ее светлости открылась ужасная правда – муж ее не любил, не любит и любить, в общем-то, не собирается. Да и внимание свое предпочитал дарить кому угодно, но не своей жене. И всякая прежняя любезность его растворилась без следа, оставив между ними холод равнодушия с его стороны, ревность и отчаяние с ее.

Тогда-то ее светлость и написала брату, моля о помощи, но получила в ответ то, что получила. Монарх не стал лезть меж супругами, союз которых был «освящен Богами». Он не простил сестру за то, что предала его доверие и принесла разлад с Кантором, последствия которого приходилось расхлебывать до сегодняшних дней. Так что моя идея с женитьбой принца Канторийского и герцогини Мэйтской пришлась кстати.

— Обожаю тебя, — сказав это, Ив послал мне воздушный поцелуй.

— Вот тебе очередное доказательство, дорогой, что женщинам стоит изучать много больше того, что им позволено, — ответила я. — Если бы я когда-то не перечитала хроники, то сейчас попросту не вспомнила бы о той капле камератской крови, какая есть в Мэйтах.

— Твоя любознательность и вправду оказалась полезна, как и женское коварство, — усмехнулся государь. — Недаром я тебя выбрал, мой дорогой лучик.

— Теперь понимаю, отчего ты так часто менял привязанности, — невозмутимо произнесла я. — Я считала тебя непостоянным, а оказывается, ты просто перебирал.

— Ядовитая ты моя, — едко ответил король, и я, широко улыбнувшись, отсалютовала ему.

Меж тем дорога вывела нас к широкому тракту, где уже можно было увидеть указательный столб, на одной из деревянных стрел которого было начертано «Графство Тибад». Впрочем, до него еще было далеко, и у нас была предусмотрена остановка в Байе – небольшом городке, располагавшемся на нашем пути. Там мы собирались подкрепиться, передохнуть и отправиться дальше, чтобы еще до темноты добраться до моего графства.

Тракт был заполнен путниками. Пешие шли по кромке, чтобы избежать копыт лошадей торопливых всадников. Торговые повозки и крестьянские телеги тоже старались не лезть на середину, где могла проехать карета какого-нибудь спесивого аристократа. И чтобы не попасть под плети, которые будет щедро раздавать охрана дворянина, простолюдины предпочитали лучше задержаться, чем выслушивать гневные речи.

Мы, разумеется, выехали на середину. Гвардейцы, скакавшие впереди, сейчас не выкрикивали о приближении короля, это было его собственное желание, чтобы не привлекать к себе внимание. По опыту зная, насколько становятся изобретательны некоторые дворяне, узнав, что поблизости государь, Ив пожелал избежать ненужного преследования и неприятной настойчивости, с которой его пытались заманить в гости, услужить или выпросить милости: будь то покровительство или защита. Для таких обращений у него имелись канцелярия и секретарь, а в дороге Его Величество желал отдохнуть в приятной ему компании.

Гвардейцы сегодня были одеты в неприметные серые костюмы для верховой езды, карета принадлежала мне, потому не имела королевского герба, а самого короля мог узнать только тот, кто хорошо его знал. Остальные же попросту не ожидали увидеть монарха посреди прочих путников, потому нас приняли за обычных аристократов. Поглядывали, конечно, с любопытством, но больше из-за меня, все-таки благородные дамы предпочитали передвигаться по дорогам в карете, а не верхом. А я еще и сидела по-мужски. Так что вывод можно было сделать только один: какой-то дворянин балует свою супругу, а судя по обилию вооруженного сопровождения, дворянин из знатных. А раз высокого рода, то и нечего долго задерживать взгляд, чтобы не навлечь на себя неприятности.

— Не устала, душа моя? — спросил меня Ив, когда мы проехали уже немалое расстояние.

Солнце поднялось высоко, пыль и обилие путников действительно утомляли, но в карету я еще не готова была перебраться.

— Нет, — ответила я. — Всё хорошо. Что там впереди?

Король поглядел вперед и пожал плечами. На некотором расстоянии от нас в тракт вливалась одна из боковых дорог, и вот там появилось пыльное облако – кто-то спешил. А еще через некоторое время послышалась брань и хлесткие удары плетей.

— Кому-то не терпится проехать, — ответила я сама себе.

— Но тут едем мы, — усмехнулся государь, — и этому кому-то придется потерпеть.

А еще через пару минут мы разглядели богато украшенную карету с баронской короной на крыше.

— Ого, — хмыкнул монарх, — экая важная птица. Ты погляди, Шанни, отряд стражи не уступает моему, а еще всадники, явно дворяне из мелких. Кто же это у нас? Вроде бы герб Литена… Стало быть, городская стража… Городская стража в сопровождении какого-то барона?

Он поднял руку и махнул ладонью вперед. Часть гвардейцев сорвалась с места. Они объехали нас и, присоединившись к тем, кто был впереди, и растянулись, закрыв дорогу торопыге. Наши попутчики приостановились, явно испытывая любопытство. Не так много развлечений на дороге, а тут знать решила потягаться, кто кого главнее. Признаться, я чувствовала то же самое, разве что точно знала, кто проедет первым, но было интересно, кто же столь обнаглел, что использует городскую стражу, как сопровождение.

— Пошли прочь, псы! — рявкнули гвардейцам.

Телохранители государя остались равнодушны, и если уж говорить правду, то псами выглядели те, кто пытался им угрожать. Этакие шавки перед суровыми волками. Я уже была хорошо знакома с охраной короля, и потому знала, что вывести их из себя непросто, как запугать, и уж тем более заставить слушаться кого-то кроме своего господина.

— Что там? — вперед к ярящимся стражникам подъехал один из дворян, ехавших рядом с каретой. Он подбоченился, окинул неприязненным взглядом гвардейцев и вопросил надменно: — По какому праву вы преграждаете дорогу баронессе Говмонд?

Мы с королем уже успели подъехать к оцеплению и теперь с интересом наблюдали, что последует дальше. И пока дворянин и его приятели пыжились, я пыталась вспомнить, что за род нам встретился, но пока ничего в голову не приходило. Славных деяний за ними точно не числилось, иначе бы я поняла, хотя бы чей потомок сидит в карете, запряженной вороной четверкой.

— Прочь с дороги! — гаркнул дворянин, не дождавшийся от гвардейцев никакой реакции. — Кому служите?!

И вновь ответом ему была тишина. Дворянин криво ухмыльнулся и кивнул стражникам:

— Убрать их.

Я видела, как руки служивых потянулись к оружию, и бросила на короля беспокойный взгляд. Он, в отличие от меня, не испытывал и капли волнения, как, впрочем, и гвардейцы. Они свое оружие достали быстрей и нацелили на стражей и дворянина.

— Вперед, — негромко велел государь, и цепочка сдвинулась навстречу преграде.

— Ив… — негромко позвала я.

— М? — монарх скосил на меня глаза.

— Может, растерзаешь ее милость и сопровождение без кровопролития?

— Они пятятся, лучик, какое кровопролитие? — изломил бровь государь. Я поджала губы, и он насупился: — Никакого с тобой веселья.

— О, — взмахнула я рукой, задела поводья, и Аметист деловито зашагал вперед. Я спешно снова его остановила, пока мой жеребец не сунул нос в чужие игры. Мы сегодня были зрителями.

Однако и король далее медлить не стал, тем более дверь кареты приоткрылась, и оттуда выглянула прелестная женская головка.

— Что происходит, братец? — капризно спросила она. — Немедленно разберись с невежами и расчисти мне путь.

— Пошли вон! — снова гаркнул дворянин. — Где ваш хозяин?

— Я здесь, — отозвался король, и гвардейцы остановились. — Желаете на меня полюбоваться?

— Покажись, негодяй, или я назову тебя трусом, — надменно объявил дворянин. — Как смеешь ты не уступить дорогу, даме?

— У меня тоже рядом дама, — не спеша выехать вперед, ответил монарх. — Отчего вы не уступите ей дорогу? Уберите вашу карету, мы желаем ехать первыми.

— Кем бы ни была твоя дама, я сопровождаю невесту градоначальника Литена, — заносчивости в голосе дурня прибавилось.

— Вот как, — отметил государь.

— Покажись, — продолжал требовать самоубийца. — Или ты опасаешься?

— Опасаюсь, — не стал спорить Его Величество. — Опасаюсь, что мое появление доставит вам немало огорчений, ваша милость. Вы продолжаете настаивать?

— Убери их, я сказала, — рассердилась прелестная баронесса.

— Настаиваю, — ответил дворянин.

— Да будет так, — наконец, смилостивился король и выехал из-за спин своих гвардейцев. — Вам легче, ваша милость?

И знаете что? Его не узнали. Даже невеста городского начальника, дом и кабинет которого должны быть увешаны портретами правителя, осмотрев своего сюзерена, фыркнула и устремила скучающий взгляд в сторону. Если честно, я испытала прилив негодования. Мало того, что они не узнали своего государя, так еще и выказали пренебрежение моему мужчине. Как бы там ни было – он был мне почти мужем. И это фырканье пигалицы-баронессы, и высокомерный взгляд ее братца меня рассердили не на шутку.

Более не став ждать, я тронула поводья, и Аметист вышел вперед. Подъехав к государю, я, минуя взглядом дворянчика и его сестрицу, с неменьшим пренебрежением кивнула на досадную помеху и вопросила:

— Отчего мы стоим?

— Должно быть, от того, что нам мешают проехать, — любезно пояснил монарх.

— Кто? — с искренним изумлением спросила я. — Дорога пуста. Я вижу лишь, как плавится воздух от жаркого солнца.

— Вы никого не видите, ваше сиятельство? — включился в игру король.

— Отчего же, — устремила взор в сторону, — вокруг полно путников, но они все в стороне. Перед нами же пусто. Разве найдется глупец, который посмеет встать на пути короля?

— На подобное решится только дурак, моя дорогая графиня Тибад, — ответил Ив, и вот теперь мы одновременно поглядели на молодого барона Говмонда.

Над трактом разлилась тишина, нарушаемая лошадиным фырканьем и позвякиванием сбруи. Владелица графства превосходила по важности даже самого градоначальника, не то что его невесту. А если уж говорить о монархе…

— Боги, — гулко сглотнул барон.

Он впился взглядом в Его Величество, и тот даже помог ему: повернулся в профиль, снова поглядел в глаза, и его милость сполз с коня и упал на колени:

— Государь…

— Молчать, — отрывисто велел король, утратив всякое видимое благодушие. — Сестрицу в карету, сами в седло и все за мной. — После поглядел на меня и пояснил: — Пообедаем в Литене, ваше сиятельство.

— Великая честь… — попытался исправить положение юноша, но его никто не стал слушать.

Король поднял руку, и гвардейцы, до этого ехавшие впереди, вернулись на свою позицию. И раз инкогнито государя было раскрыто, то они более не стали отмалчиваться.

— Дорогу королю! Государь Камерата!

И путники, до того стоявшие в ошеломлении, спешно согнули спины, приветствуя своего сюзерена. И эта картина теперь сопровождала нас весь путь до Литена, а после и там тоже. Это не добавило доброго расположения духа. Мне нравилось ехать без всякой нарочитости, рассматривать людей, а не их спины.

— Я немного побушую, ты не против? — спросил меня Ив, когда мы въезжали в ворота Литена.

— Сколько угодно, — пожала я плечами. — Ты в своем праве.

— Благодарю, душа моя, — чуть насмешливо ответил государь.

А бушевать ему поводов дали немало. Начать с того, что градоначальник использовал стражу Литена, как личную охрану, отрядив в сопровождение своей невесте. Их задачей было беречь и охранять город наряду с полицией, а не разгонять путников по пути следования взбалмошной девицы, возомнившей себя, едва ли не королевой. Выходит, что ее жених или вовсе не соответствовал своей должности, идя на поводу и юной баронессы, или же считал себя государем… Литена и его окрестностей. В любом случае, одно только это породило множество вопросов и поводов к недовольству монарха.

И это не считая попытки угрозы оружием против соотечественников. Это уже было пострашней спеси – это было преступление, попадавшее под весьма тяжелую статью в «Законе Камерата». Подобное можно было толковать: от разбоя на дороге до государственной измены, а если учесть, против кого собирались применить оружие, то легко понять, какую часть статьи уготовил себе молодой барон Говмонд.

Ну и напоследок – грубость. Самая примитивная и пошлая. Виной тому было отсутствие должного воспитания или просто врожденная глупость и дерзость, но невежество среди дворян считалось недостойной. И даже не столь важным было, что его милость нагрубил самому королю, потому как не осознавал, с кем разговаривает, но он попросту позволил себе недопустимое поведение. А это тоже не могло остаться без внимания. Так что для негодования у государя были все основания, а я не собиралась вмешиваться. Да и не позволила бы себе сделать это, и не в случае баронов Говмонд.

Провинившиеся аристократы не посмели ослушаться. Они следовали за нами, более не позволяя себе не брани, ни спеси, ни взмахов плетьми. Зато насмешки, летевшие им в спины от тех, кто стал свидетелем безобразной сцены, были явственно слышны, что дало понять – подобное творится не впервые, иначе бы зеваки просто наблюдали, а обсудили, когда король удалится. Но издевка была отчетливой, а значит, люди неплохо знали Говмондов.

Государь не стал просить кого-либо из задержанных указать дорогу к дому градоначальника. Нас проводил полицейский, встреченный недалеко от въезда в город. Он боязливо косился на гвардейцев, озирался на карету баронессы и ее сопровождение, иногда бросал любопытные взгляды на меня, когда оборачивался, чтобы в очередной раз поклониться и произнести:

— Прошу сюда, Ваше Величество, — но ни разу не поглядел на короля. Кажется, полицейский попросту побаивался своего монарха.

Впрочем, государя это не трогало. Он поглядывал по сторонам вроде с праздным интересом, но я понимала, что Ив осматривает город, его состояние и составляет свое мнение о работе градоначальника. Не скажу, что Литен выглядел хуже любого другого города Камерата. Не отличался он ни построением кварталов, ни домами, ни горожанами. Небольшой провинциальный городишко со своим укладом и порядком. Улицы, чем ближе к центру, тем были чище и ухоженней. Свиньи между домов не бегали, разбойничьи ватаги из-за углов не выскакивали. И если бы не встреча на дороге, то, заехав сюда, король не нашел бы, к чему придраться. Но…

— Вот, Ваше Величество, тут, — в очередной раз поклонился полицейский, избегая смотреть прямо на монарха.

— Благодарю, голубчик, — ответил государь и натянул поводья.

Он спешился, помог мне, а после подозвал хранителя порядка Литена. Полицейский приблизился, поклонился, уже Боги знают в какой раз, и вытянулся в струнку, глядя куда-то поверх головы короля.

— Как вас зовут, любезный? — спросил Ив.

— Капрал Штоль, — отчеканил тот и переступил с ноги на ногу. Бедняга волновался столь сильно, что лицо его вдруг побагровело и на лбу выступила испарина.

— Вы опасаетесь меня, господин капрал? — мягко спросил государь.

— Есть маленько, — как-то жалобно признался полицейский, но тут же пророкотал: — И почитаю, государь.

— Это не может не радовать, — усмехнулся монарх.

Я тронула его за плечо, и Ивер обернулся. Я указала ему взглядом на дом градоначальника, предлагая отправиться бушевать, а капрала Штоля оставить мне, его мне было жалко. Уж больно страдал полицейский от усердия и страха. Как бы не хватил удар… Наш сюзерен хмыкнул, но кивнул и велел, топтавшемуся за нашими спинами барону Говмонду:

— Ваша милость, следуйте за мной и не забудьте прихватить вашу сестру.

— Я следую за вами, государь, — проворковала баронесса, именно проворковала!

Неспешно обернувшись, я оглядела нахалку с ног до головы и, приподняв брови, усмехнулась. Девица была не промах. Она присела в глубоком реверансе, чуть склонила голову, но глядела на короля из-под ресниц до того кокетливо, что в ее девичестве я усомнилась. Передо мной была или прирожденная кокетка, или же особа, уже постигшая науку обольщать.

— Сколько вам лет, баронесса? — полюбопытствовала я.

— Восемнадцать, — распрямившись, ответила она, разом сменив тон на учтиво-вежливый.

— Да? — задумчиво вопросила я. — А манеры… опытные.

Девушка вспыхнула, но вновь перевела взгляд на короля и… улыбнулась, кажется, сразу же забыв обо мне.

— Манерам здесь явно обучают дурно, — констатировал король и чеканно велел: — Следуйте за мной.

Баронесса, подхватив юбки, поспешила за королем, успев на ходу мазнуть по мне пренебрежительным взглядом.

— Уму непостижимо, — удрученно покачала я головой, глядя вслед королю и провинившимся Говмондам. — Невероятная наглость, не находите, господин капрал?

— А… м… ну-у… — промычал он, всё еще потея от волнения.

— Я вам не представилась, простите, — улыбнулась я. — Графиня Тибад.

— О-о, — протянул полицейский. Он резко склонил голову: — Прошу простить, ваше сиятельство, я не знал.

Взяв его за руку, я накрыла ее второй ладонью и произнесла с легкой укоризной:

— Ну что же вы так переживаете, господин Штоль, успокойтесь. Поверьте, я вовсе не кусаюсь. — Полицейский скосил взгляд на собственную руку, мученически скривился, а затем шумно вздохнул. — Вы уроженец Литена?

— Д-да, — с запинкой ответил капрал. — Отец тоже местный, а матушку из деревни привез, там его брат… Ой, простите, — едва выдохнув, он снова покраснел.

— За что? — удивилась я. — Я ведь вас о том и спрашиваю, господин Штоль. Стало быть, ваш дядя из той же деревни, что и ваша матушка? И как же так вышло, что ваш батюшка родился здесь, а его брат в деревне? Или же он уехал туда из Литена?

— Да, — кивнул капрал и тут же отрицательно замотал головой: — Н-нет, никак нет, ваше сиятельство. Дядька не родной, то есть родной, но не совсем…

— Кузен вашего батюшки? — догадалась я.

— Он самый, ваше сиятельство, — кивнул Штоль и утер ладонью пот.

Скользнув взглядом в сторону, я поняла причину его скованности. Не только громкий титул собеседника вводил полицейского в ступор, но и взгляды стражников, спешившихся, но не спешивших уйти. Они наблюдали за нами, и капрал опасался открыть рот. Сделав этот вывод, я взяла Штоля под руку, развернула в сторону от наблюдателей и вынудила сойти с места. Он некоторое время шел деревянной походкой, с неестественно прямой спиной, однако, когда мы свернули за угол дома градоначальника, немного расслабился и на мои вопросы начал отвечать охотней.

Вскоре я знала о том, что прадед капрала родом из той же деревни, что и его матушка. Что у деда было семеро детей, из которых три сына и четыре дочери.  Два брата подались попытать судьбу в Литен, чтобы облегчить жизнь своей семье. Один из них вскоре ушел искать счастье дальше, а дед капрала удачно устроился в обувную лавку, женился на дочери хозяина лавки, и получил эту самую лавку во владение по наследству. Но связи с родней не потерял, потому отец капрала часто бывал у своего деда, и там приглядел себе невесту – матушку младшего Штоля.

И вот так, слово за слово, я постепенно разговорила полицейского. И когда посчитала разговор исчерпанным, выудила из своего кошеля золотой и дала его капралу.

— Вашей супруге на новое платье, а детям на сладости, — пояснила я.

— Ох, как-то и неловко, — зарумянился полицейский, но уже без испарины. Золотой он в карман спрятал, кокетничать не стал. Я сделала новый вывод: взятки – дело привычное, но не Штоль был целью для королевского гнева, и его пороки трогать никто не собирался.

— Всего доброго, господин капрал, — улыбнулась я и направилась в дом градоначальника.

Куда идти, я поняла сразу – меня встретил гвардеец, стоявший у лестницы. А когда мы почти достигли второго этажа, я услышала вой. Самый настоящий вой, нечеловеческий, надрывный и леденящий кровь.

— Боги, кто это? — вопросила я.

— Ее милость, — ответил мне гвардеец. — Она вела себя слишком вольно, государь рассердился.

— Что он с ней сделал? — озадачилась я.

— Приказал выпороть, — пояснил мне телохранитель.

Я прибавила шаг. Не скажу, что я нашла приказ жестоким или ощутила сочувствие, но решила поскорей оказаться подле государя. Уже хорошо его зная, я представляла, каким он может быть, когда выходил из себя. Не хотелось, чтобы его ярость видели подданные, далекие от Двора. Это было лишним.

Он обнаружился в гостиной и был, к моему облегчению, спокоен. Заметив, как я вошла в дверь, Ив едва заметно кивнул мне. Кроме него там находился нескладный лысоватый человек, возраст которого я определить не сумела. Мне подумалось, что это и есть градоправитель – граф Иклинг. Его сиятельство стоял, понуро опустив голову, но взгляд то и дело устремлялся к двери, и потому меня он увидел одновременно с государем.

Впрочем, монархом и градоначальником присутствовавшие в гостиной не ограничивались. Молодой Говмонд тоже был здесь. Он стоял на коленях рядом с мужчиной, в котором я без труда опознала его отца – старшего барона Говмонда. Об их родстве говорила схожесть, а разница в возрасте, хорошо приметная, указывала на степень родства.

Глава семейства мне не понравился. Если в его отпрысках было много спеси, то в чертах отца читалось неприятное высокомерие, порочность и алчность. Совершенно неприятная личность. Когда я появилась, его милость, сложив пальцы щепотью, разглагольствовал, явно рисуясь, а то и вовсе наслаждаясь собой. Молчание короля, сидевшего в кресле в расслабленной позе, кажется, толковалось им, как одобрение и желание слушать.

— Государь, — говорил старший Говмонд, едва ли не видя в монархе равного себе человека, — вам, как никому другому известно, что простолюдинов и всякое быдло стоит постоянно держать в повиновении и напоминании о их месте…

Мое появление прервало его милость. Обернувшись, он чуть приподнял брови в удивлении. После оглядел меня с ног до головы, изобразил галантный поклон и как-то искушающе улыбнулся:

— Доброго дня, прелестная дама. Не имею чести знать вас, но уже покорен…

— Доброго дня, господа, — произнесла я учтиво, игнорируя нежданного поклонника, и подошла к государю. Представлять себя я не спешила.

— Ее сиятельство – графиня Тибад, — негромко произнес младший Говмонд, улучив момент, пока на него не обращали внимания.

— О-о, — донеслось негромкое восклицание старшего барона. — Хороша…

Государь, успевший подняться мне на встречу и усадить в кресло, с которого встал, обернулся и окинул старшего Говмонда непроницаемым взглядом. После занял другое кресло, стоявшее рядом с моим, закинул ногу на ногу и велел с обманчивой любезностью:

— Продолжайте, ваша милость, очень познавательно.

Не поняв подвоха, его милость благодарно склонил голову и продолжил навлекать на себя неприятности.

— Я и говорю, Ваше Величество, разве же мы заслужили высочайший гнев, коли стремимся удержать ваш народ в повиновении и страхе перед вашей властью? — его на мгновение прервал усилившийся вой, и отец скорбно вздохнул.

— Экзекуция уже идет? — спросила я Ива, без всяких извинений прервав барона.

— Еще нет, — ответил государь.

— Что ж она так воет? — изумилась я.

— Ее милость, должно быть, полагает, чем громче, тем жалобней ее страдания, — усмехнулся государь. — Вам ее жалко?

— Мне жалко времени, которое у нас отняли, — ответила я. — А еще мне жаль литенцев, вынужденных терпеть ежедневно то, что мы наблюдали на тракте. И пока я сочувствовала всему городу, моя жалость иссякла. Похоже, она не беспредельна.

— Но Сурди – девица! — не выдержал жених баронессы. — Она нежна и невинна! Молю, государь…

— Так о чем вы там говорили, ваша милость? — не обращая внимания на графа, спросил монарх. — Вы продолжайте-продолжайте, у вас недурно получается. Так что там с моим народом и вашим радением за мою власть?

Барон открыл рот, но отчего-то не решился исполнить повеление короля. Должно быть, до него, наконец, дошло, что происходит. Его милость невразумительно хмыкнул, одернул рукава сюртука и вдруг переспросил с неожиданным подобострастием:

— Что продолжать, Ваше Величество?

— Ваше сиятельство! — градоначальник шагнул вперед. Его взор был устремлен на меня: — Вы ведь женщина, вы же понимаете, как ей, бедняжке, сейчас страшно. Прошу, замолвите слово за баронессу. Она не выдержит истязаний!

Я промолчала. В гостиной находился государь, и он принимал решение о чье-либо участи, как и раздавал право, кому спросить, а кому ответить. Нарушать этикет в доме градоначальника Литена я не собиралась.

— Госпожа графиня, молю!

— Ваше сиятельство, вас в хлеву воспитывали? — не глядя на графа, вопросил монарх, после устремил на него взор и уже не сводил, продолжая чеканить: — Или вы почитаете себя превыше всех законов?

— Позвольте высказаться, государь, — наконец, заговорила я. Король кивнул, и я развернулась к нему, так показав, что отвечать градоначальнику я не собираюсь, но желаю говорить с самим монархом, и Ив поглядел на меня: — Смею заметить, Ваше Величество, что его сиятельство законы почитает, и первый из них – требования будущего тестя и его взбалмошного семейства. Так что, если уж у кого-то и спрашивать отчета, то у хозяина его сиятельства – барона Говмонда. И желание, чтобы городские стражи сопровождали баронессу, принадлежало именно ее отцу, а будущий зять не сумел возразить. Он души не чает в своей невесте.

— Это ложь! — округлил глаза барон. — Мы…

Я повернула голову и окинула его милость взглядом, будто впервые обнаружила его присутствие. После приподняла брови, хмыкнула и отвернулась, так ничего и не ответив на обвинение во лжи. Капралу Штоль немало выболтал в нашей дружеской беседе, а ему я верила. Что же до слов зарвавшегося барона, то я была выше их. Меня не задело.

— Как жаль, что невеста не отвечает жениху взаимностью, — усмехнулся государь. — Стало быть, мой дорогой граф, вы бросили свою жизнь и свою честь к ногам легкомысленной особы?

Градоначальник, вдруг вспомнив о правилах, опустился на одно колено и склонил голову:

— Позвольте возразить, государь, Сурди любит…

— Не стоит стараний, ваше сиятельство, — отмахнулся Ивер, — я верю своим глазам, а они мне ясно показали, что из себя представляет девица, готовая предлагать себя первому встречному, даже если этот встречный король. Порка вашей невесте необходима, и будем надеяться, что она извлечет из нее хоть какой-то урок. И оставим это, дело баронессы закрыто…

— Но она не…

— Довольно, — с ноткой металла в голосе ответил монарх. — Вам бы не о юной куртизанке заботится, а о себе. Если баронесса Говмонд виновна лишь в собственной глупости и распущенности, то с вас спрос будет иным.

Старший барон Говмонд неожиданно ожил. Он кашлянул, привлекая к себе внимание, а после, поклонившись, произнес:

— Ваше Величество, мы с сыном не смеем вмешиваться в дела государственной важности. Позвольте нам откланяться…

— Стоять! — резко произнес государь.

Он поднялся на ноги и неспешно направился к наглецу. Я наблюдала за тем, как король приблизился к старшему барону, превышавшему короля в росте на голову, заложил руки за спину и полюбопытствовал:

— Куда же вы торопитесь, ваша милость? У нас с вами была столь увлекательная беседа, что расставаться с вами я пока не намерен. Впрочем… — он склонил голову к плечу, и я ясно представила кривую ухмылочку, хорошо знакомую мне в минуты, когда государь над кем-то издевался, — я, пожалуй, все-таки отпущу вас ненадолго.

— Ваше Величество, — барон прижал ладонь к груди и галантно поклонился, — благодарю за милость…

— Ко мне! — не слушая его милость, повысил голос король, и в гостиную вошел гвардеец. — Отца и сына Говмонд на рыночную площадь, — приказал монарх, — к позорному столбу и по двадцать плетей каждому. После отвезете в острог и закроете каждого в отдельную камеру. Исполнять, — и, потеряв интерес к барону, чье лицо вытянулось, развернулся и направился обратно к градоначальнику.

Я видела, как побагровел старший Говмонд. Он судорожно вздохнул и кинулся за королем.

— Государь! — гвардеец оказался проворней. Он нагнал барона в двух шагах от короля, ударил  его милость по затылку, и когда тот упал, скрутил руки за спиной.

Младший Говмонд дернулся было, но благоразумно удержался от еще одной глупости, ему и без того уже хватало обвинений. А то, что монарх не намерен ни шутить, ни просто журить, ему хватило ума понять. И потому молодой барон послушно поднялся с колен, когда другой гвардеец сжал его плечо, и направился на выход.

— Мы будем опозорены-ы! — взвыл родитель не хуже своей дочери.

— Вы так долго пестовали моих подданных, — мазнув по нему взглядом, произнес государь, — что народ заслужил посмотреть, как будут пестовать вас. — Он вернулся к градоначальнику, по-прежнему стоявшему на одном колени, и присел перед ним: — Вернемся к вам, господин граф. — Ухватив его сиятельство за подбородок, монарх задрал голову градоначальника и заглянул тому в глаза: — Вы хотя бы осознаете, что ждет вас?

— Пощадите Сурди, государь, — ответил граф, и король, отдернув руку, распрямился.

Из глубин особняка доносился вой девицы Говмонд, если она, конечно, всё еще была девицей. Слушком уж развязано она вела себя, слишком нарочито строила глазки королю. Впрочем, ее жених был ослеплен любовью и не видел того, что было заметно даже тем, кто впервые видел Сурди Говмонд.

— Эй, кто там, — позвал Ив, и в дверях появился один из оставшихся телохранителей. — Пора прекратить страдания нашей пары. Баронессе всыпать пять плетей поверх одежды, ей и страха хватит с лихвой. После выпроводить прочь. Графа в острог. Узнали, что я велел? — Гвардеец кивнул. — Уже ждет? — последовал второй кивок. — Пусть войдет, когда велю. Исполнять.

— Это жестоко, — прошептал градоначальник и выкрикнул: — Жестоко!

Монарх развернулся к нему и сухо полюбопытствовал:

— Что именно?

— Нельзя пороть девицу…

— Жестоко было бы приказать ее осмотреть, а после опозорить на всю округу, объявив результат осмотра, — отмахнулся Ив. Он нагнулся над графом, вгляделся в лицо страдальца, кажется, не желавшего понимать того, что говорил ему сюзерен, и рявкнул:

— Очнись, дурак! Тебя ждет каторга!

— Сурди...

— Распущенная особа, — выплюнул государь, и градоначальник, ослепленный злостью, указал на меня и воскликнул:

— А кто тогда она?! С чего бы ей получить графство, если не за любезность…

Ответ последовал так быстро, что я едва успела выдохнуть, когда Ив наотмашь ударил графа. Перстень государя порвал его сиятельству губу, и кровь потекла по подбородку. Монарх сжал щеки градоначальника пальцами и прошипел:

— Не смей равнять шлюху с благородной женщиной…

Я поспешила покинуть кресло и подойти к королю. Иклинг сделал то, чего я опасалась – разжег в короле ярость. Не дожидаясь, когда монарх распалится еще больше, я накрыла его плечо ладонью. Ив порывисто обернулся. Его глаза полыхнули бешенством, и я сжала его кулак между ладоней. Государь замер, пойманный в ловушку моего взгляда. Я отрицательно покачала головой и мягко произнесла:

— Не надо. Он уже наказан слепотой, не стоит бить калеку.

Монарх медленно выдохнул и велел. После повел плечами, кулак его расслабился, и пальцы переплелись с моими пальцами. По-прежнему глядя только на меня, Ив велел:

— Увести. Без церемоний.

Мы не смотрели, как гвардеец утащил градоначальника. Не слушали, как вой баронессы перешел в визг, когда приговор короля привели в исполнение. Я подняла руку и провела ладонью по щеке Ива, продолжая успокаивать зверя, пробужденного опрометчивыми словами графа.

— Я с тобой, — негромко сказала я. — Я рядом.

Он притяну меня к себе, мягко сжал подбородок и повторил то, что говорил уже много раз:

— Не отпущу. Я тебя не потеряю, — и накрыл мои губы своими губами.

Темнота сковала землю, когда мы еще не доехали до границы Лакаса и Тибада. В Литене мы задержались дольше, чем рассчитывали. Учинив первую расправу над виновными, государь призвал того, кого отыскали для него гвардейцы – врага графа Иклинга. Он был необходим, чтобы сохранить в неприкосновенности все бумаги бывшего градоначальника до прибытия барона Сейкка – главного королевского ревизора, и его людей, за которыми был отправлен один из телохранителей еще в тот момент, когда мы поехали в Литен. Город ждала большая проверка, результаты которой можно было предсказать уже сейчас: растрата городской казны, злоупотребление положением и прочие сопутствующие прегрешения. Но власть на то и власть, чтобы опираться не на досужие суждения, а на неоспоримые факты. Их-то и должен был собрать Сейкк.

И пока барон со своими служащими доберется до Литена, другой барон – Айевенн, тот самый недруг графа Иклинга, получив временно должность градоначальника, должен был уберечь от уничтожения документы, которые являлись свидетельствами вины Иклинга. И как только его милость получил должность, он начал действовать. Гвардейцы короля вместе с верными барону людьми устремились в город, чтобы произвести аресты тех, кто был назван  Айевенном, как пособники графа и семейки Говмондов.

Король в это время выслушал тех, кто спешил донести на бывшего градоначальника, всё равно без своих телохранителей он не мог двинуться дальше. То, что мне рассказал Штоль, я успела передать государю до того, как он пообщался с временным градоначальником. И когда я закончила, Ив усмехнулся:

— Как ты это вытащила из бедолаги? Он же боялся рот раскрыть.

— Мы просто поговорили о его семье, о том, как им живется, в общем, пообщались по душам. Ты же знаешь, когда есть хороший собеседник, готовый слушать с интересом всё, что ему рассказывают, желание говорить становится непреодолимым. А я хороший собеседник, — ответила я.

— Уж кому, как не мне это знать, — хмыкнул государь. — Я сам столько раз попадался на эту уловку. Даже не знаю, остались ли у меня от тебя хоть какие-то тайны. Но то я, на меня твой взгляд производит поистине магнетическое воздействие. Впрочем, я рассчитывал на нечто подобное, потому оставил тебя с капралом.

— Потому я попросила тебя оставить его мне, — поправила я монарха. — В общем, я спрашивала, он отвечал, потом говорил сам, уже не обращая внимания на то, что рассказывает. Хотя о Иклинге и Говмондах он напрямую и не рассказывал, но так как жизнь Литена плотно связана с ними, Штоль выдавал секреты графа, а я слушала и делала выводы. Теперь ты их знаешь.

В результате в дорогу мы отправились уже вечером. Можно было бы заночевать и в Литене, но не хотелось тратить на него драгоценное время, которое и без того было значительно упущено. Потому часть пути мы промчались в галопе, пока лошади, отдохнувшие за время стоянки, могли нас нести. Но потом пришлось опять плестись, и у верстового столба, сообщившего, что, наконец, добрались до моих земель, мы оказались далеко за полночь.

С того момента, как стемнело, гвардейцы и сам государь достали кристаллы-накопители, заряженные магистром, и над нами вспыхнули «светлячки». Их заряда хватило до границы Тибада, но вскоре они начали тускнеть, и пришлось спешно искать место для ночлега. Телохранителя государя, ускакавшие вперед, вернулись с сообщением, что неподалеку находится поместье Мерит, туда мы и направились. И успели добраться до усадьбы как раз в тот момент, когда последний «светлячок» погас.

Обитатели Мерита не имели титула, предок нынешнего владельца поместья получил дворянство и землю в награду от одного из государей за верную службу. Таких помещиков в Камерате было немало. И хоть они считались дворянами, высокородная знать роднилась с ними редко, но чаще, чем с коммерсантами. Все-таки полублагородная кровь в помещиках имелась. Впрочем, происходило это по той же причине, как и с дельцами: титул в обмен на деньги.

Помещики не гнушались коммерческих предприятий и зачастую сколачивали недурное состояние. Они наращивали капитал, скупали земли и дома, так что и без титула могли поспорить с иным аристократом в богатстве, да и род свой вели, может и не от древних предков, но и поколений в дворянстве насчитывали немало.

Чета Мерит не была особо зажиточной, об этом ясно дало понять ветшающее состояние их усадьбы, однако и дыр в крыше не было. Государь посчитал, что усадьба величие короля Камерата вполне выдержит. Я была с ним совершенно согласна. Во-первых, усталость оказалась неимоверной, а во-вторых, хотелось поглядеть на тех, кто живет в моем графстве, и не только на высокородные семьи, но и на обитателей попроще, тем более именно на них я и собиралась делать ставку в своих деяниях. И потому улыбалась Меритам совершенно искренне.

Конечно же, появление короля на пороге дома, еще и в компании хозяйки графства, стало для помещиков глубочайшим потрясением. Они не понимали, как им вести себя, и что предложить, чтобы не обидеть августейшую особу, ну и мое сиятельство заодно.

— Просто накормите нас чем-нибудь легким, прикажите подать горячей воды и подготовьте спальни, — устав от бестолковых метаний, сказал государь. — И пусть позаботятся о моих людях.

— Да, Ваше Величество, — заверил монарха господин Мерит, и направление заботам о нежданных гостях было положено.

Чтобы не было лишних разговоров, мы с Ивом легли в разных спальнях. И это было впервые с того времени, как я добровольно разделила с ним не только его ложе, но и покои. Мы жили бок о бок уже так долго, что остаться одной в постели оказалось непривычно. Я не сразу смогла уснуть. Обнаружилось, что мне не хватает теплого тела, обычно прижавшегося к моей спине и руки, обнимавшей меня, тяжесть которой раздражала, но сейчас без королевской длани сон не шел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Негодяй, и тут жизнь усложнил, — проворчала я и как-то сразу уснула, найдя в своем недовольстве умиротворение.

А вот утро принесло неожиданное открытие. Открыв глаза, я потянулась, улыбнулась новому дню, раскинула руки и…

— Ты ударила короля, — проворчал справа до боли знакомый голос. — Если это покушение, то я буду вынужден подавить сей бунт в зародыше.

— Ив? — изумилась я. Развернувшись, я обнаружила Его Величество на привычном месте. — Что ты здесь делаешь?

— Сплю, — ответил он, приоткрыв глаз. — И собираюсь спать дальше, если мой покой, конечно, кого-то волнует, — изрек государь.

Он натянул одеяло, почти полностью скрывшись под ним, однако я была полна праведного возмущения, даже негодования, потому ткнула в бок кулаком и вопросила:

— Что ты тут делаешь, пожри тебя псы?

Монарх открыл оба глаза.

— Фу, как некрасиво, — поморщился Его Величество. — Такая хорошенькая, а бранишься, как какой-нибудь Дренг.

— Но ты в моей постели, — возмущенно прошипела я, стараясь не привлекать внимания хозяев к нашему пробуждению.

— А где мне быть? — искренне изумился венценосный наглец, приподнявшись на локте. — Я там, где мне лучше спиться. Один я не смог уснуть и пришел сюда. А вот ты спала, — обвиняюще произнес король, нацелив на меня палец. — Это возмутительно, ваше сиятельство. Пока ваш государь страдает бессонницей на холодной простыне, вы сладко сопите в одиночестве, ни о чем не переживая. Теплая, милая и совершенно бессовестная. Я негодую.

— Это я негодую, — фыркнула я. — Я хочу, чтобы приличия соблюдались…

— Они и соблюдаются, — отмахнулся король. — Гвардейцы стоят у дверей, они никого не пропустят ни к тебе, ни ко мне, а значит, никто не сможет открыть нашего совместного ночлега, если, конечно, ты не продолжишь сообщать об этом всему дому. — Я открыла рот, чтобы ответить, но государь поднял руку, остановив меня, и продолжил сам: — И знаешь еще что, дорогая моя бунтарка? Я не могу оставить без внимания всё, что ты успела сотворить с момента своего пробуждения. Итак, — он сел и поднял руку со сжатым кулаком: — Ты ударила своего короля – это раз, — Ивер начал поочередно отгибать пальцы. — После ты осмелилась диктовать свою волю и не дала мне уснуть – два. Потом ты вновь ударила повелителя – три. Еще ты повысила на меня тон и требовала отчета – четыре. Ты бранилась – пять. — Он поднял второй кулак, еще сжатый, в отличие от первого: — Усомнилась в моей порядочности и благородстве – шесть. И наконец, ты спала, когда я не мог уснуть в одиночестве – семь. Семь прегрешений, и это не может остаться безнаказанным. За сим повелеваю: означенную бунтовщицу – Шанриз Тибад-Стренхетт-Тенерис-Доло, признать виновной и наказать жесточайшим способом. Госпожа графиня, вы будете пронзены королевской шпагой. Прямо сейчас. Примите свою участь с достоинством.

— Вот еще, — фыркнула я. — Не желаю принимать ни вздорных обвинений, ни наказаний за них…

Однако встать мне не удалось. Едва я обозначила свои намерения, как была откинута обратно на подушку вероломным нападением монарха. Он навис сверху и ухмыльнулся:

— Пощады не будет. Приговор окончательный и обжаловать его невозможно, ибо судил вас сам государь. Клинок тверд и готов к воздаянию.

— Похабник! — возмутилась я, и рот мой был заткнут поцелуем…

Никто так и не понял, что мы ночевали в одной постели. Гвардейцы не только не подпустили к дверям ни слуг, ни хозяев, но даже в то крыло, где нам предоставили ночлег. Горничной позволили войти ко мне только после того, как государь удалился, чтобы привести себя в порядок и одеться. Вот тогда один из телохранителей крикнул прислугу, и нам принесли горячую воду, а после миленькая девушка, почти ребенок, по имени Сойли помогла мне одеться и уложить волосы.

Когда я пришла в столовую, куда меня сопроводила Сойли и два моих телохранителя, там уже находился посвежевший и довольный жизнью монарх, а так же чета Мерит. За столом сидел один государь, а супруги стояли неподалеку, больше напоминая прислугу, чем хозяев дома. Помещики были смущены и скованы. Я приветливо улыбнулась им и направилась к столу.

— Однако вы заставляете себя ждать, ваше сиятельство, — невозмутимо изрек государь.

— Прошу простить меня, Ваше Величество, — я присела в реверансе. — Но так уж устроены женщины, нам требуется время, чтобы полностью подготовиться к выходу.

Он кивнул мне на стол, и я проследовала к приготовленному для меня месту. Присев, я расправила на коленях салфетку и любезно улыбнулась, глядя на монарха. Лакей поспешил обслужить меня, и пока мне наполняли тарелку, я хранила молчание. Однако к завтраку не приступила, вместо этого подняла взгляд на хозяев усадьбы.

— Государь, позволите ли обратиться к нашим гостеприимным хозяевам? — спросила я, согласно этикету.

— Спрашивайте, ваше сиятельство, — кивнул Ив.

Я улыбнулась обоим Меритам сразу. Мой взгляд прошелся по хозяйке поместья. Она показалась мне внешне приятной женщиной. Красавицей я бы ее не назвала, но черты помещицы были мягки и гармоничны, пожалуй, немного портил лицо женщины тяжелый подбородок, но в остальном она была очаровательна. И короткие кудряшки светлых волос, не попавших в аккуратный пучок на затылке, и милый румянец смущения, игравший на щеках, и чистые васильковые глаза – всё это мне нравилось. А ее округлый живот, выдававший положение госпожи Мерит, вызвал даже умиление.

— Это ваш первенец? — спросила я.

Помещица накрыла живот ладонью и смущенно улыбнулась:

— Это наш третий ребенок, ваше сиятельство, — ответила женщина. — Нашему старшему сыну исполнилось десять, дочери – семь.

— Как мило, — ответила я искренне. — И кого же ожидаете в этот раз?

— Это решать Богам, — сказал господин Мерит. — Кем бы он ни был, мы уже любим его, ваше сиятельство.

— Хорошо сказано, господин Мерит, — произнес король, промокнув уголки губ салфеткой. Он посмотрел на меня: — Ваше сиятельство, помнится, вам не терпелось добраться до поместья.

— Да, государь, — я покорно склонила голову, однако к завтраку так и не приступила. — Скажите, господин Мерит, как обучаются ваши дети?

— Сыну преподает приглашенный учитель, — ответил хозяин усадьбы. — А Глэди будет сама учить нашу дочь. Она прекрасно образована и потому даст девочке всё необходимое.

Я окинула госпожу Мерит задумчивым взглядом. Она была приятной женщиной, но отчего-то мне казалось, что ее прекрасное образование заканчивается на шитье и варке варений. Возможно, она знала какой-нибудь язык, а может даже умела танцевать несколько танцев и музицировать, однако этого было явно недостаточно, чтобы назвать образование прекрасным.

Кивнув с улыбкой чете Мерит, я, наконец, взялась за столовые приборы. Сами они, должно быть, успели позавтракать, а может попросту стеснялись садиться с нами за стол, и, чтобы не порождать еще большей неловкости, неволить их не стали. Дальше беседу вел Его Величество, пока я насыщалась. В разговор я не вмешивалась, потому как мой рот был сейчас занят, но слушала внимательно, чтобы составить о супругах мнение не только по их внешности, но и потому, как отвечали, как держались, и какие темы готовы были поддержать. К окончанию разговора я утвердилась в том, что вывод о поверхностном образовании был верен.

Впрочем, это было вполне обычным делом. Чем дальше от столицы, тем меньше знаний было и в семьях аристократов, а от мелкопоместного дворянства никто и не требовал блестящего образования. Они были ближе к среднему классу, чем к благородному. Так что воспитаны Мериты были неплохо для помещиков, но недостаточно, и это не только на мой взгляд, но и по известным мне меркам.

После завтрака мы попрощались с гостеприимными хозяевами и отправились дальше. Впереди нас ожидало мое поместье, и я оставила на время реформаторские помыслы и позволила себе быть просто женщиной, коей свойственно любопытство.

— Ив, ты бывал здесь? — спросила я.

— Всего несколько раз, — ответил государь. — Проездом. Это было в детстве и юности. Один раз приезжал вместе с теткой, когда уже сел на трон. Она тогда устроила большой званый вечер, куда был приглашен весь высший свет Тибада. Я был нужен ей, чтобы лишний раз подчеркнуть, чьей родственницей она является. Впрочем, кроме того раза она сама в этом поместье не появлялась, несмотря на его близость к резиденции. Ей всегда было важно оставаться на виду. Иметь особый вес и важность. Тщеславие – тоже наша слабость, но мне оно досталось в меньшей мере. — Я скосила на короля глаза, и он повторил: — Именно так. По-моему, ее светлость успела перехватить сей грех в той мере, что можно было бы его раздать поровну мне и моим сестрам. — Я улыбнулась, но спорить не стала. Впрочем, государь и вправду был менее тщеславен, чем герцогиня Аританская. Хотя он и без того был в центре внимания. Мне даже стало любопытно, что было бы, окажись он не вторых ролях. Однако озвучивать эту мысль я не стала. — Бедняга, как же она сейчас должна страдать, — закончил с усмешкой монарх.

Я посмотрела на него. На миг мне показалось, что король и вправду сочувствует своей тетушке, но увидела кривую ухмылку, лишенную всякого сострадания, и, отвернувшись, вновь устремила взгляд на дорогу. Он не сожалел, что отдал герцогиню аританцам, не простившим ей смерть их господина. Не жалела ее светлость и я. Не настолько я была добра, чтобы простить и забыть попытку избавиться от меня руками взбешенного короля. Он ведь не выпороть меня собирался, поверив в мираж, который ему показали после моего похищения, а убить. Нет, к убийцам у меня была стойкая неприязнь, даже к тем, кто не сам вонзил клинок в сердце. Хотя… если считать, что клинком должен был стать государь, то сжимала в руке этот «кинжал» именно герцогиня Аританская.

Сейчас она обитала во владениях, оставшихся ей после супруга, которого «любящая» супруга своими руками вытолкнула из окна. Аританцы это знали, и расправились бы с убийцей сразу, если бы она не была сестрой здравствовавшего тогда государя Камерата – отца Ивера. Не забыли они об этом грехе и теперь, когда племянник выдворил тетушку в ее герцогство.

Государь отправил с главой сопровождения письмо, в котором написал, что ее светлость выслана из Камерата, и что более королевство ее судьба не интересует. Этим он дал понять, что аританцы волны поступать со своей герцогиней так, как считают нужным. Попросту лишил ее своей защиты. Однако племянник покойного герцога, управлявший Аританом, все-таки не рискнул привести приговор в исполнение, вынесенный убийце по всем традициям этого герцогства еще в ту пору, когда преступление свершилось.

Ее светлость здравствовала, но не во дворце, где прожила свою недолгую семейную жизнь, а в удаленном поместье. К ней была приставлена охрана, наблюдавшая за своей госпожой. Ей не запрещалось не только гулять и вести переписку, но и иметь свиту. Правда, при ее светлости почти никого не осталось. Даже те, кто отправился с ней в ссылку, через некоторое время вернулись, объяснив это тем, что норов их госпожи стал вовсе невыносим. Впрочем, побушевав, герцогиня приняла новую данность. Однако мне не верилось в ее смирение, но Ив на мои сомнения ответил:

— Если она вздумает покинуть поместье, ее ждет приведение приговора в исполнение. Переписку проверяют, а значит, свести с кем-то сношения не удастся. Это темница, душа моя, и герцогиню оттуда не выпустят. Она осталась в изоляции, без возможности делать то, что так любит – блистать и интриговать. — Оставалось довериться аританцам, а они со своей задачей справлялись весьма недурно.

А вскоре мои мысли отпустили мою бывшую госпожу, потому что впереди показалась чугунная ограда с пиками, покрытыми позолотой. Я прикусила губу и даже приподнялась на стременах, желая получше рассмотреть то, что скрывалось за высокими деревьями. Заметив мое нетерпение, государь хмыкнул.

— Еще немного, лучик, имей терпение.

Терпение? Какое ужасное слово! Обернувшись к королю, я широко улыбнулась и пустила Аметиста в галоп. Сегодня мой скакун решил меня побаловать, потому сорвался с места без долгих уговоров. Вскоре Буран нагнал нас, и монарх ответил такой же широкой улыбкой. Гвардейцам оставалось лишь последовать нашему примеру. И к парадным воротам мы примчались в считанные минуты.

— Государь Камерата! — гаркнул один из телохранителей. — И с ним графиня Тибад!

Привратник, выглянувший из своей сторожки, округлил глаза и кинулся к воротам. Взгляд его был устремлен на меня, мужчину явно мучило любопытство и хотелось посмотреть на новую хозяйку. И как только ворота раскрылись, он согнулся пополам, приветствуя короля, ну и меня тоже.

— Доброго дня, любезный, — произнесла я, поравнявшись с привратником. — Как ваше имя?

— Гайт Киппер, госпожа, — ответил тот и вновь низко поклонился.

Я бросила ему серебрушку. Гайт ловко поймал ее и склонился в третий раз, не забыв произнести:

— Пусть хранят вас Боги, госпожа.

Улыбнувшись ему, я направила Аметиста к дворцу, чьи белые стены виднелись среди ровно высаженных деревьев. Мы проехались по ухоженной аллее парка, и он привел меня в восторг.

— Ив, какая прелесть, поместье вовсе не заброшено, — отметила я, любуясь открывшимся видом парадной лестницы.

— Еще бы, все-таки королевское владение, и жалование соответственное, — усмехнулся государь.

— Боги, какой он красивый!

Это уже относилось к дворцу. Он был и вправду великолепен, с богатой и изящной отделкой, с большими чисто намытыми окнами. И мне подумалось, если в темноте зажечь все огни, наверное, дворец будет казаться хрустальным. Широкая парадная лестница венчалась высокими стеклянными дверями, за которыми скрывалась роскошное убранство. Я даже не нашла, что можно было бы переделать, до того мне здесь понравилось, а еще была полностью согласна с моей подругой – графиней Энкетт. Архитектура и вправду оказалась выше всяких похвал.

Прислуга, не ожидавшая нашего появления, не успела собраться, чтобы быть представленными новой хозяйке, но с этим можно было подождать. Сперва мне хотелось обойти всё-всё-всё! Прихватив дворецкого, мы переходили из помещения в помещение. Я осматривалась, иногда задерживаясь у какой-нибудь заинтересовавшей меня картины или скульптуры. Король шествовал со мной рядом, но чем больше проходило времени, тем сильней он начинал скучать.

— Ваше сиятельство, мы проведем здесь несколько дней, — наконец, не выдержал он. — Вы еще успеете познакомиться с дворцом.

— Прошу великодушно простить, Ваше Величество, — ответила я, разглядывая чудесный подсвечник, сделанный в виде женщины, поднимавшей над головой прозрачную сферу, в которую помещалась свеча. — Она держит в руках солнце, — улыбнулась я.

— Подсвечник, как подсвечник, — фыркнул государь, и я вспомнила, что так и не досказала то, что хотела. Обернувшись, я поглядела на него и узрела поджатые губы – верный признак зарождающегося раздражения. — Государь, вы устали с дороги, быть может приказать принести вам что-нибудь?

— А и прикажите, ваше сиятельство, — вредничая, ответил он.

— Что же вы желаете?

— Пусть подадут лучшего вина, какое есть в вашем погребе, — с иронией ответил король.

— Лучшего вина Его Величеству, — приказала я.

Дворецкий поклонился и поспешил передать мое повеление. Воспользовавшись тем, что мы остались одни, монарх притянул меня к себе, потерся носом о висок и вопросил:

— Долго ты еще собираешься изучать дворец?

— Пока не изучу, — ответила я.

— Я устал таскаться по этажам, — пожаловался государь.

— Если ты устал, то к чему ходить за мной? — изумилась я. — Уж здесь-то за мной приглядывать излишне. Ни моей чести, ни безопасности, ни сердцу тут никто не угрожает.

— Мы с дороги…

— Ив! — возмутилась я. — Мне и так не бывать здесь чаще раза-двух за лето, так уж позволь мне насладиться твоим подарком сейчас. Или же ты и в этом мне откажешь?

— В чем я тебе отказывал? — изумился государь.

— Хотя бы в осмотре моего дома, — ответила я.

— Наслаждайтесь, ваше сиятельство, — несколько резко ответил король и отошел к креслу, уселся, закинул ногу на ногу и объявил: — А я буду сидеть здесь… нет, я найду местечко получше, и буду там пить вино и отдыхать душой. А ты ползай по пыльным чердакам и охай на каждую завитушку.

— Благодарю, — деловито кивнула я, довольная тем, что никто не будет сопеть мне в ухо, жалить укусами и надоедать жалобами. Король умел становиться сущим ребенком, если приходилось ждать, когда я закончу то, что ему не нравилось, капризным и вредным.

Услышав мое согласие, он фыркнул и отвернулся. Так нас и застал вернувшийся дворецкий.

— Вино скоро подадут, Ваше Величество, — поклонился он.

После приблизился ко мне и застыл, ожидая новых приказаний. Улыбнувшись ему, я отошла к окну. Бросать короля было бы дурно, и потому я решила дождаться, когда ему принесут вино, а после продолжить осмотр дворца. Вскоре послышались шаги, и в дверях появился лакей с подносом, на котором стоял графин с рубиновым содержимым, бокал и тарелка с легкой снедью.

Обернувшись к государю, я вопросительно приподняла брови. Он поднялся с кресла и прошествовал мимо меня.

— Неси, голубчик на круглую террасу, — велел монарх. А затем объявил, не глядя на меня: — Я буду ждать вас там, ваше сиятельство. Надеюсь, вы не станете вызывать моего недовольства долгим отсутствием.

— Разумеется, Ваше Величество, — я присела в реверансе.

Государь ушел, а я потерла руки и обратилась к дворецкому:

— Идемте, Тенар. — Он поклонился и прошел вперед, сделав приглашающий жест. Я последовала за ним. — На чем мы там остановились?

— На истории с пропавшими сокровищами, ваше сиятельство, — с готовностью откликнулся дворецкий. — Тогда на месте дворца еще стоял замок.

— Я готова вам внимать, — ответила я, и мы продолжили путешествие по моим владениям.

У моего дворца оказалась богатая и насыщенная история. В нынешнем виде он существовал около ста семидесяти лет, последнее изменение внесли шестьдесят лет назад. Оно было незначительным, так что Тибад был уже далеко не юн. А построен дворец был на фундаменте старого замка, который до первого графа Тибада принадлежал совсем другому роду и знал немало побед и поражений.

Когда-то, еще до становления Камерата, это была пограничная цитадель, которая со временем утеряла свое значение и лишилась за ненадобностью множества фортификационных сооружений. Чуть позже исчез и ров вокруг замка. Теперь это было жилище, хранившее свою мрачноватую, но безумно интересную историю. Уж не знаю, сколько было правды, а сколько вымысла в том, что рассказал мне дворецкий, но слушала я его, едва ли не с открытым ртом.

Тенар Отул, как звали моего дворецкого, оказался талантливым рассказчиком. Он был старше моего отца, но моложе дядюшки, подтянутый, с военной выправкой и добродушным лицом. Седеющие волосы окружали его голову, а венчала ее плешь, и это придавало дворецкому в облик нечто забавное. А еще у него был приятный бархатистый голос, как раз такой, чтобы слушатель распахнул глаза пошире и с упоением внимал всму, что ему рассказывают.

— Невероятно! — не выдержав, воскликнула я. — Откуда вы столько знаете об этом доме?

— Моя госпожа, — он с достоинством склонился, благодаря за скрытый комплимент. — Я родился здесь и вырос. Так как хозяев во дворце почти никогда не было, то никто не отказывал любознательному пареньку в посещении библиотеки. Сначала матушка, когда убиралась там, сажала меня в кресло и давала какую-нибудь книгу с картинками, а после, научившись читать, я сам пробирался тайком и читал взахлеб всё, что попадалось мне под руку.

— У вас военная выправка, — отметила я. — Кажется, вы имели честь служить Камерату в войсках Его Величества?

— Вы верно подметили, ваше сиятельство, — Тенар снова поклонился. — В семнадцать я ушел искать иной доли, польстился на рассказы вербовщика. Пятнадцать лет прослужил в кавалерийском полку под  Флитом, а потом вернулся и стал прислуживать, пока мой отец не посчитал, что уже слишком стар для должности дворецкого. Управитель имения дозволил мне занять его место. Это случилось пять лет назад.

— Но вы до сих пор любите читать, не так ли? — улыбнулась я.

— Вы опять правы, госпожа, уж простите мне мою смелость…

— Пустое, — отмахнулась я. — Я уважаю людей, тяготеющих к чтению и знаниям. Теперь вы можете посещать библиотеку с моего согласия и одобрения.

— Благодарю, ваше сиятельство, — Тенар приложил ладонь к груди и склонился. А когда распрямился, продолжил: — Собрание «Истинная история и легенды графства Тибад» мне попалось после возвращения со службы. В нем пять томов, два из которых посвящены сказаниям и легендам, какие ходили и по сию пору ходят в народе. Оттуда-то я и взял то, что рассказал вам, госпожа. Весьма примечательное собрание, осмелюсь заметить.

— Непременно покажите мне, где находится это собрание, — потребовала я.

— Как прикажете, ваше сиятельство.

— А теперь, Тенар, продолжим осмотр, и расскажите мне еще что-нибудь примечательное, — велела я.

Когда я вернулась, на круглой террасе уже никого не было. Озадаченно хмыкнув, я отправила моего гвардейца отыскать след короля. Он вернулся с сообщением, что Его Величество отправился в парк, после этого последовали за ним и мы. Поблуждав по аллеям, я вышла к искусственному пруду.

— Государь, ваше сиятельство, — произнес гвардеец и указал на своих собратьев, стоявших возле беседки.

Король и вправду нашелся там, куда указал мой телохранитель. Он вольготно устроился на скамеечке и глядел на двух лебедей, плывших по водной глади. На мое появление государь никак не отреагировал. Я устроилась рядом и вздохнула с умиротворением. Мне было хорошо. У меня имелся восхитительный дворец, роскошный парк, прекрасный дворецкий и даже пруд с лебедями.

— Ты обещала вернуться быстро, — не глядя на меня, произнес Ив.

— Я и вернулась быстро, — я пожала плечами. — Как только закончила осмотр, так сразу и пришла на террасу. Нигде не задержалась, ни на что не отвлеклась. Не моя вина, что дворец огромен. Кстати, — я посмотрела на монарха, — а ты знал, что около трехсот лет назад дворец здесь произошла весьма романтичная и печальная история?

Ивер скосил на меня взгляд, после протянул руку и придвинул меня ближе. Уместив голову у меня на плече, король произнес:

— Расскажи.

— Это случилось во времена правления Фореттов, — улыбнувшись, заговорила я. — Незадолго до их падения и воцарения Стренхеттов. Тогда еще Тибад не входил в королевские владения…

— Разумеется, — усмехнулся Ив. — Последний урожденный Тибад был приближенным Констанда Лаворейского и участвовал в покушении на моего прапрадеда. После казни графа его земли перешли короне, уже надетой на чело первого короля из династии Стренхеттов.

— Именно так, — не стала я спорить и продолжила: — Так вот у отца того самого сиятельства, о котором ты упомянул, была сестрица. Девица прелестная и нежная, как вешняя заря. А еще у Тибада был камердинер – родственник, которого граф взял на службу из милости, потому что тот был беден, несмотря на то, что являлся потомком младшей ветви Тибадов.

— Он соблазнил юную графиню? — полюбопытствовал король.

— Угу, — промычала я, недовольная тем, что меня перебили. — Подлил ей возбуждающее снадобье в ягодный напиток. Обещал только целовать, а сам воспользовался…

— Я больше не стану выдвигать своих версий, — поспешил заверить государь.

— А какую еще версию ты можешь выдвинуть? — сухо вопросила я. — Каждый судит по своим деяниям…

— Я не горжусь тем деянием, но и не сожалею о нем, — немного резко ответил Ив. — Продолжай, я больше не перебью тебя.

Но теперь я не спешила возобновить повествование. Мне потребовалось время, чтобы справиться с раздражением, появлявшимся каждый раз, когда мы затрагивали эту тему. Поднявшись со скамейки, я покинула беседку и подошла к берегу. Лебеди, обнаружив человека, развернулись и поплыли в мою сторону, а я испытала неловкость от того, что мне нечего им предложить.

— Принесите что-нибудь, чтобы покормить птиц, — сказала я, и за моей спиной послышались шаги. Один из наших охранников отправился выполнять мое пожелание.

А затем мне на талию скользнули ладони короля, он устроил голову на моем плече и шепнул:

— Не дуйся. Лучше расскажи свою историю. Что произошло между юной графиней и ее бедным родственником?

— Они полюбили друг друга, — сказала я, глядя на лебедей. — Еще до того, как девушкам позволено являться пред мужскими взорами. Они жили в одном доме, встречались во время трапез, он видел ее, когда она бродила по парку, а она много раз смотрела, как он сопровождает брата.

Однажды камердинер решился и, воспользовавшись тем, что нянька оставила свою подопечную, подошел к ней и признался в своих чувствах. Девушка была смущена, но глаза ее осветились внутренним светом, и юноша понял, что любим также страстно, как любит сам. Молодые люди были счастливы. Омрачало их радость лишь осознание того, что граф не отдаст сестру за бедного родственника. И тогда юноша решился доказать, что достоин права называться мужем своей возлюбленной.

Он ушел искать удачи на военном поприще, пошел служить на флот и, как дворянин, получил офицерское звание. Девушка поклялась дождаться его возвращения, когда бы это ни случилось.

— И как обернулась их затея? — спросил государь.

— Он не просто так выбрал путь военного моряка, — продолжила я, не спеша ответить на вопрос короля. — Шла война с Утландом, и наш герой стал ее участником. В одной из битв его корабль был потоплен. Моряки с другого корабля подобрали всего несколько матросов и офицеров, но среди них не было возлюбленного юной графини Тибад. Море поглотило его вместе с надеждами и верой в будущее счастье.

Девушка к тому времени достигла семнадцати лет и была представлена свету. К юной графине потянулись женихи. За ней ухаживали, присылали цветы, писали стихи и признания. Но она была верна своему слову и продолжала ждать. Боги знают, как ей удавалось избегать сватовства. Должно быть, брат любил ее, раз не спешил выдать замуж.

Монарх усмехнулся, явно вспомнив после этих слов о своей сестре и собственном потворстве. Впрочем, это были две совершенно разные истории. Я не стала их сравнивать и что-то говорить, просто продолжила рассказ:

— Известие о гибели возлюбленного настигло девушку спустя полгода после трагической битвы. Услышав о том, что он уже никогда не вернется, графиня лишилась чувств. Она дурно спала и часто просыпалась от кошмаров, с трудом ела и совсем не желала кого-либо видеть. Брат призывал врачей и магов, но сестра продолжала чахнуть, и тогда ему посоветовали перевезти бедняжку туда, где ее не будут мучить воспоминания.

— Брат узнал об их любви?

— Да, государь. Он понял. Сложно было не понять, когда в бреду она повторяла имя возлюбленного. Граф, ругая себя за слепоту, все-таки исполнил рекомендации и переехал вместе со своей семьей и сестрой в особняк в столице. Девушка там не была ни разу, и потому видения стали преследовать ее реже. А потом прошло еще некоторое время, и в доме графа появился его новый знакомец. Он был веселого нрава и сумел завоевать внимание девушки. А еще немного позже было объявлено об их помолвке. После свадьбы графиня переехала в дом супруга, а граф Тибад вернулся в свое имение.

С тех пор минуло еще какое-то время….

— Он не погиб?

— Терпение, Ив, мы уже близки к развязке, — ответила я. — Так вот минуло несколько лет. Графиня с мужем приехали к брату погостить. В ту пору в Тибаде проездом был герцог Канаторский со свитой. Он заехал к Тибадам, чтобы передохнуть перед дальнейшей дорогой. В свите его светлости бы и его добрый друг и правая рука, получивший земли от своего покровителя. Он был изуродован и пугал дам своим видом, потому многие избегали его.

И вот вечером герцог Канаторский, услышав, как муж нашей героини высмеял уродство его друга, спросил: «Что вы знаете о кровопролитных битвах? Бывали ли вы на полях сражений? Поднимали свою шпагу во славу Камерата? Или же только язвили салонных завсегдатаев языком? И если кроме языка вам нечего противопоставить чужой доблести и благородству, то держите его за зубами, дабы не прослыть дураком».

Пристыженный аристократ промолчал, а граф Тибад попросил рассказать о приближенном герцога. Его светлость не стал отказывать. Он поведал, что его близкий друг когда-то отправился на флот, чтобы продвинуться по службе и стать достойным девушки, превосходившей его по богатству и положению. «Он был безумно влюблен и мечтал доказать старшему родственнику, что достоин стать ему зятем», — так говорил герцог, а сестра графа, слушавшая рассказ, с этого момента не сводила взгляда с его светлости, уж больно была похожа эта история на ее собственную.

Герцог рассказал, как был потоплен врагом корабль его друга, и как он, прежде чем потерял сознание, успел зацепиться на уцелевшую часть кормы. Волны отнесли бесчувственное тело, и те, кто спешил спасти его выживших товарищей, попросту не заметили беднягу. Но подобрали утландцы. Ногу юному офицеру пришлось ампутировать, да и руку уже было невозможно спасти. Она так и осталась искалеченной. Всё, что принесла ему война, – это шрамы и увечья. И еще плен.

Его светлость встретился с несчастным юношей, когда прибыл на переговоры с Утландом. Услышав его историю, герцог проникся к бедняге сочувствием и заплатил выкуп. Впрочем, сам молодой человек только горько усмехнулся и сказал, что отныне ему нечего ждать от жизни хорошего. Для него всё закончилось со взрывом корабля.

А спустя день закрыл его светлость своей грудью, когда на того напали заговорщики, не желавшие допустить мира между двумя государствами. Ни деревянная нога, ни увечья не помешали ему оказаться быстрей наемного убийцы. Он принял нож в свою грудь, должно быть, надеясь, наконец, умереть, но его покровитель решил иначе и сделал всё, чтобы отчаянного юношу выходили.

Вскоре они сблизились, и его светлость оценил светлый разум и благородство своего спасителя. По возвращении в Камерат герцог одарил бывшего пленного графскими землями. «Он все-таки рискнул, несмотря на свои увечья, встретиться с возлюбленной. Хотя бы ради того, чтобы рассказать, что жив, — продолжал его светлость, — но узнал, что она вышла замуж и счастлива в браке. К сожалению, ее муж не так благороден, как мой друг, но зато, как говорят, великий шутник и насмешник».

В это мгновение открылась дверь, и тот, о ком велся разговор, вошел в гостиную, где собрались хозяева и гости. Наша героиня, потрясенная рассказом высокородного гостя, наконец, вгляделась в человека, которого избегала до этого момента, и лишилась чувств. Она узнала его – своего погибшего возлюбленного. Узнал его и граф Тибад.

Наконец, они были равны, и мужчина стал желанным зятем, только графиня уже принадлежала другому. Ее сложно упрекнуть, кто же знал, что юноша выжил? Однако потрясение оказалось сильным. Она проплакала весь вечер и ночь, так и не найдя в себе сил заговорить с ним. А утром герцог со свитой уехал. Женщина решилась подойти к дереву, где они когда-то прятали послания, и нашла там его письмо. Всего несколько слов: «Будьте счастливы, а я ни в чем вас не виню».

— Так всё и закончилось?

Я улыбнулась и развернулась к королю.

— Она ушла к нему, — ответила я. — Сумела стребовать с мужа согласие на развод и стала графиней Ламмет. Приняла и его протез, и искалеченную руку, и шрамы. И вместо сияния салонов получила бесконечные переживания, когда муж ее выходил в море, а после столь же бесконечную радость от встреч. Она дала ему сил, он подарил ей долгожданное счастье.

— Подожди, душа моя! — воскликнул король. — Адел Ламмет? Одноногий, с искалеченной рукой… приближенный герцога Канаторского и известный борец с пиратством?!

— Именно, дорогой, — улыбнулась я. — Адел Ламмет. Это правдивая история, а началась она в этих самых стенах. Это благодатная земля, государь. Адел Ламмет и его прелестная супруга Фрейда прошли нелегкий путь, но окончился он для них желанным счастьем.

В это мгновение вернулся телохранитель с подносом, на котором лежало несколько булочек, и я, отстранившись, взяла одну, так и не договорив, что лежало на душе. Я верила, что и мой путь, каким бы тяжелым он не был, но однажды приведет меня к желанному итогу. История моих свершений должна была начаться именно в этом графстве, и я видела в этом доброе предзнаменование.

— Надеюсь, однажды к легендам Тибада добавится еще одна, — произнес монарх, вновь вставший позади меня, пока я кормила лебедей. Полуобернувшись, я посмотрела на него, и Ив закончил: — О любви короля и девушки-солнца.

Теперь полностью развернувшись к нему, я ответила:

— Адел готов был на всё, ради своей возлюбленной, он заслужил свою легенду. А на что готов ради девушки-солнца король?

Он изломил бровь, посмотрел на меня с иронией, а после развел руки в стороны:

— Этого мало? — спросил Ивер, теперь промолчала я, продолжая ожидать ответа. — Ну, хорошо, — он взял с подноса две булочку, одну передал мне, а после, отломив кусочек от своей, кинул лебедям. — Я ведь отдал графство на твои забавы. И о деятельности, какую развернул твой глава рода, я знаю, но не вмешиваюсь.

— И мне любопытно – почему? — я тоже кинула кусочек булки. Теперь к лебедям присоединились утки, до того плававшие у другого берега. Я посмотрела на короля: — Нет, правда, Ив, почему ты потворствуешь нашим начинаниям своим невмешательством? Помниться, когда-то ты высказывался резко против и говорил, что их время не пришло.

— Но позже дал тебе должность помощника секретаря, — с намеком ответил монарх

— Это была всего лишь взятка, — отмахнулась я. — Тебе нужно было заманить меня во дворец. К тому же это должность была твоей блажью и прекратила свое существование после того, как мы стали любовниками.

— А преподаватели? А дозволение сунуть нос в университет? Ты ведь бывала на их занятиях…

— Еще одна взятка, — усмехнулась я. — Ты ведь опоил меня и обесчестил. Тебе надо было дать мне что-то взамен. То, что примирит меня с твоей низостью. И вновь тебе эта подачка ничего не стоила. Баловство и только. Ты балуешь свою сумасбродную фаворитку – так это воспринимают все вокруг. И я говорю не об этом. Я спрашиваю – почему ты позволяешь то, что может в будущем обернуться возмущением и столкновением с теми, кто не примет моих экспериментов? — Я подняла руку, не позволяя ему ответить сразу: — Не говори о любви. Дело слишком серьезное, чтобы бросать покой королевства к ногам женщины, пусть и любимой. Должен быть иной повод, и он есть. Какой?

Государь отряхнул руки и развернулся ко мне. Он скрестил руки на груди и ответил насмешливым взглядом. Я поняла, что своих мыслей монарх не выдаст. Это был вызов, и я, бросив последний кусок булки, зеркально отобразила его позу.

— То есть ты не желаешь верить, что я проникся твоими идеями? — полюбопытствовал Ивер. Я отрицательно покачала головой. — А в то, что мне любопытно понаблюдать, чем обернется вся эта история? Нет, правда, Шанриз, мне любопытно. Ты и твой дядюшка подошли к делу весьма обстоятельно. Ты затягиваешь в сети моих советников и министров, он ведет переписки и посещает дома среднего класса и бедняков. Его сыновья осматривают здания и заключают сделки с подрядчиками, впрочем, все ветви славного древа Доло не теряют времени даром.

Его осведомленность меня не удивила. За мной смотрели в четыре глаза, да и шпионы государя работали исправно. Он бы в курсе всего, что происходило вне поля его зрения. Я и мой род представляли для монарха живейший интерес. А так как я была с ним и не скрывала своих помыслов, то и наблюдали за нами с удвоенным вниманием. И оттого-то и было любопытно, отчего государь помалкивает, хоть заведомо и не одобрял направление моих мыслей.

— Если вам удастся заручиться поддержкой камератцев, если за вами пойдут люди, то и мне в будущем перепадет немного славы, — продолжал Ив, но теперь его губы кривила улыбка: — Ивер Второй Реформатор. Недурно, как считаешь? Разумеется, род Доло пополнит список своих славных деяний, но на вершине буду стоять именно я.

— Так что ты там говорил о тщеславии? — насмешливо спросила я. После вздохнула и направилась в сторону дворца, посчитав прогулку законченно. Государь нагнал меня и сам устроил мою ладонь на сгибе своего локтя. — И все-таки ты не сказал всей правды, — продолжила я едва прерванный разговор. — Я верю, что тебе любопытно, как далеко мы можем зайти, и если начнутся волнения, то запретишь нам заниматься нашим делом. В этом я уверена, но свои тайные помыслы ты все-таки не открыл. Это несправедливо, не находишь?

— Что именно?

— Ты рассматриваешь мой род под увеличительным стеклом, но оставляешь себе секреты.

— Зато дозволяю продолжать изыскания, хоть и не одобряю их, как ты верно заметила. Разве же этого мало? Разве же это не достойно легенды, как история Ламмета и его супруги?

Я усмехнулась и отрицательно покачала головой.

— Мы не идем рука об руку, Ив, как шли они. Ты стоишь за моей спиной, но в твоей руке поводок, и пока ты распускаешь петли, позволяя мне видимость свободы. Но однажды можешь натянуть, и останутся только твои желания. Наша история любви вряд ли станет легендой… — я выпустила его руку и присела в глубоком реверансе, — мой господин.

Монарх покривился и вынудил меня распрямиться. После взял за руку и притянул к себе.

— Всё так, душа моя, — сказал он, глядя мне в глаза, — но ты забываешь об одном – в твоей руке мой поводок, и ты крепко держишь его.

— Мы говорим о путах, но не о любви, — заметила я.

— А разве любовь – не путы? — он провел костяшкой пальца по моей щеке, следя за ним взглядом. — Только кому-то они в кровь стирают кожу, а кому-то, стягивая, помогают стать цельным. Я стал цельным, мой дорогой лучик. И я готов ради тебя на всё, даже пойти против своих убеждений.

Я улыбнулась ему и, обняв лицо ладонями, сама коснулась губ короля поцелуем. Свои мысли я оставила при себе, как и он. То, что король лукавит, я была уверена, но в чем, понять не могла. Однако настаивать на его признании не стала. Сейчас он был готов дать мне то, что я хотела, и лучше использовать этот момент, потому что измениться всё может слишком быстро.

— К сожалению, — отстранившись, произнесла я, — у меня нет ничего, что я могла бы дать тебе в ответ. Только сущую пустяковину – себя саму.

— А большего и не надо, — ответил он и прижался к моим губам.

— Государь, — прервал нас гвардеец, — сюда идут.

— Чтоб их пожрали псы Аденфора, — проворчал король, отстранившись.

Он выпустил меня из объятий, буркнув еще какое-то ругательство, теперь помянув приличия, которые я требовала соблюдать на людях. Не удержавшись, я хмыкнула и удостоилась непроницаемого взгляда – на берегу пруда вновь стоял государь Камерата. Что ж это было верно, и графиня Тибад, вернув себе любезный вид, развернулась в сторону, откуда показался пока еще незнакомый мне мужчина.

Он был немолод, опрятен и недурно одет, из чего я сделала вывод, что перед нами не прислуга. Мужчина приблизился, поклонился королю, после, окинув меня быстрым взглядом, снова склонил голову и представился:

— Барон Одаман Стирр, ваше сиятельство. Имею честь быть управителем вашего имения.

— Весьма приятно с вами познакомиться, ваша милость, — ответила я с вежливой улыбкой.

И мы последовали за бароном знакомиться с делами поместья, со слугами и соседями, которые вскоре потянулись к Тибаду, чтобы засвидетельствовать свое почтение хозяйке графства…

— Какое замечательное место… Да, мне оно определенно нравится.

Я склонила голову к плечу и еще раз осмотрела дом из красного кирпича. И пусть он требовал ремонта, но я уже видела, что это именно то, что мне нужно.

— Так что это было, вы говорите? — я полуобернулась к управителю моего имения.

— Дом священника храма Великой Праматери, ваше сиятельство, — ответил барон Стирр. — Позволите ли задать вам вопрос?

— Разумеется, ваша милость, — кивнула я, любуясь ветшающей развалюхой.

— Зачем он вам нужен?

— Здесь будет пансион, мой дорогой управитель, — улыбнулась я. — Первый пансион для девочек, где их станут обучать, не только складывать буквы в слова и считать на пальцах, но и иным наукам. Но школа будет доступна не только для пансионерок. По большей степени пансион нужен тем, живет слишком далеко отсюда или не имеет возможности содержать ребенка, а вот школу смогут посещать дети разных сословий.

— Но для чего вам это? — изумился барон.

Я обернулась к нему и вопросительно приподняла брови:

— А зачем вы получали образование?

— То я… — начал управитель, и я прервала его:

— В чем ваша исключительность? О, ваша милость, не почтите за оскорбление или принижение вашего достоинства, но мне любопытно, в чем вы видите свое превосходство над будущими пансионерками?

Барон несколько опешил, пытаясь понять, что я хочу услышать. Однако быстро откинул оторопь и уверенно произнес:

— Во-первых, я мужчина, а во-вторых, дворянин. Мне полагается быть образованным, да и дамы нашего с вами общества получают недурное образование. Однако вы говорите о разных сословиях, ваше сиятельство, но это означает, что вы желаете объединить в одном классе крестьянку и аристократку? Немыслимо!

— О нет, — усмехнулась я, — на аристократию я не покушаюсь. Обучайте своих дочерей, как считаете нужным, но не изумляйтесь, когда крестьянка окажется умней и разносторонне более развита, чем, к примеру, ваша племянница.

— Но это же чушь! — воскликнул его милость, но кашлянул, чтобы скрыть неловкость и склонил голову: — Простите великодушно, ваше сиятельство, я не желал вас оскорбить. Однако я считаю, что вы хотите вложить ненужные знания в головы девочек, удел которых следить за домом, ходить за скотом и взращивать урожай на огороде. К чему им знание истории и географии? А языки? С кем они будут говорить на них? А декламировать произведения великих поэтов?

— Вы совсем не оставляете им выбора, ваша милость, — заметила я и, взяв его за руку, направила к коляске, дожидавшейся нас. — Почему дочери пахаря не пойти дальше? Отчего вы решили, что она не может после продолжить свое образование и получить профессию, которая позволит ей вернуться в свою деревню и принести пользу несравнимо большую, чем мать семейства?

— К примеру? — озадачился барон.

— К примеру, ветеринар или доктор? А может быть и учитель…

— Женщина?! — вопросил его милость и весело рассмеялся. — Вот уж насмешили, ваше сиятельство!

— Чем же? — без тени улыбки спросила я.

Он помог мне сесть в коляску, устроился радом и буркнул:

— Извините, я вовсе не потешаюсь, просто ваши слова мне кажутся шуткой. Ну кто в здравом уме пойдет лечиться к женщине?

— Однако к знахаркам не гнушаются ходить не только простолюдины, но и аристократы, причем, мужчины, — пожала я плечами. — Люди верят в силу трав также страстно, как и в силу магии. И в минуты немочи им не столь важно, кто даст им заветный мешочек со сбором, лишь бы помогло.

— Подождите, госпожа графиня, умоляю! — воскликнул Одаман Стирр. — Вы толкуете о совершенно разных вещах! Знахарство – это древние знания, основанные на сборах трав. Но врачевание… — он развел руками, — простите, но… Это же и хирургия в том числе. Что же вы хотите сказать, что кто-то ляжет женщине под нож? Это же верное самоубийство!

Теперь рассмеялась я. Его милость насупился и взглянул на меня исподлобья.

— Стало быть, вы не опасаетесь заполучить в сборе ядовитой травы? Или того, что снадобья попросту перепутают? Заметьте, это может сделать и мужчина, к тому же по злому умыслу. Он ведь знахарь и никакими законами не связан. Это лишь ваша вина, что воспользовались его услугами. Нет, его, конечно же, будут судить и накажут, если найдут отравителя. Только ведь его жертве от этого уже толку не будет. И, зная о таком риске, вы предпочтете сомнительные знания знахаря или же и вовсе шарлатана подготовленному специалисту лишь потому, что она женщина? Я ведь вам толкую об обучении, а это знание анатомии, признаков заболевания и способах лечения.

— Да кто их в университет пустит?!

— Думается мне, что пройдет не так много времени, когда их в университет не только пустят, но и примут и станут обучать. И можете мне поверить, что это будут великолепные знатоки своего дела, потому что им придется доказывать свою состоятельность, в отличие от студентов-мужчин, которые станут рассчитывать лишь на свой пол.

— Вы говорите что-то невероятное, — покачал головой барон.

— Почему? — искренне удивилась я. — Среди магов никто полов не различает. Важен лишь их дар и умение им пользоваться. — Его милость встрепенулся, но я отмахнулась: — Не надо говорить, что это магия. Ее тоже надо уметь использовать. А это обучение, мой дорогой управитель. Однако постигают магические премудрости и мужчины, и женщины. Пол нисколько не влияет на талант и возможности. Так отчего же вы так унижаете неодаренных женщин? Разве же мы неполноценны? Быть может, обделены разумом, волей и целеустремленностью?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Нет! — возмутился его милость. — Ничего подобного я не говорил. Ваше сиятельство, я вовсе никого не унижаю, лишь трезво смотрю…

— Нет, господин барон, — вновь прервала его я. — Вы мыслите стандартами, которые диктуют вбитые всем нам в голову правила. Я же предлагаю вам взглянуть шире. И если вы позволите себе отойти от принятых устоев, то изумитесь, сколько обнаружите нового. Но, — я улыбнулась, — это всё разговоры о фантомах, которые парят в воздухе, однако плоти не имеют. Сейчас мы оставим споры, жизнь нас еще рассудит. А вот о пансионе поговорим уже со всей уверенностью. Кого вы порекомендуете взять подрядчиком?

Его милость ответил не сразу. Он еще пребывал в пылу едва окончившегося спора, я не стала торопить. Только поглядывала с любопытством и ждала, что последует далее.

— А как же мальчики? — вместо ответа на мой вопрос спросил Стирр. — Они останутся на прежнем уровне знаний в то время, когда девочки шагнут дальше и обретут перспективы, о которых вы толкуете? Вам не кажется, что это только разобщит их в будущем? О чем говорить читающей женщине с малообразованным мужчиной из своего сословия? Да они попросту не поймут друг друга!

Улыбнувшись, я похлопала кончиками пальцев по ладони, аплодируя мыслям управителя.

— Весьма недурные соображения, ваша милость, — произнесла я. — И они справедливы, а потому мы откроем и второй пансион со школой, но уже для мальчиков. А после и школу, которую будут посещать ученики обоего пола…

— Невозможно!

— Возможно, — отмахнулась я. — До десяти лет возможно. «Школа первых знаний», так мы ее назовем. А дальше ученики, кто захочет продолжить обучение, сможет перейти в женскую и мужскую школу соответственно. Но начнем с женского пансиона. Мне любопытно, сколько семей оценят возможности, которые появятся у их дочерей.

Барон отвернулся. Он некоторое время ехал, в молчании поглядывая на дорогу, а после произнес чуть ворчливо:

— И все-таки лучше разделить школы не только по полам, но и по сословиям, хотя бы отделить дворян… Но, — он обернулся ко мне, — кто же станет платить за всё это? Неужто государь готов субсидировать вашу затею?

Я усмехнулась. Король был готов только наблюдать за происходящим, но о выделении каких-либо денег ответил уклончиво, не отказав, но и не дав согласия. Впрочем, мы с дядюшкой на него и не надеялись. Для своих целей мы пошли путем благотворительности, и в этом деле нам помогали графы Гендрик, а точней, Амберли и Элдер.

Его сиятельство с некоторых пор стал модным художником, чьи полотна охотно раскупались, а заказы на портреты сыпались на него со всех сторон. Граф даже однажды возмутился:

— За кого они меня принимают?! Я – аристократ, а не рисовальщик!

Однако ради моего фонда начал браться за заказы. А Амбер устроила настоящий аукцион, где распродала даже копии чужих картин, написанные ее мужем. Всю собранную сумму чета Гендрик торжественно вручила мне со словами:

— На твои затеи, сестрица.

Однако не только Гендрики внесли свой вклад в наше дело, но и все родственники. Правда, среди них не было талантливых художников, кому заказывал картины сам монарх, однако были лотереи и просто копилки, куда гости жертвовали деньги. Устраивала нечто подобное и я, в королевском дворце.

С тех пор, как принцесса Селия отправилась к мужу в Ришем, а герцогиня Аританская была выпровожена в Аритан, в королевском дворце полноправной хозяйкой стала я. Поначалу я оставалась в королевском крыле, и государя это вполне устраивало, пока разговор не зашел о фонде. Мне нужен был приток средств, а собрать сразу много можно было только на королевском балу. И я решила, что пора отбросить скромность и взять на себя роль хозяйки, пусть и временной, пока не появится постоянная.

— Ив, я хочу устроить благотворительный бал, — объявила я государю, войдя в кабинет.

Он оторвал взгляд от своих бумаг, потер переносицу и ответил:

— Не препятствую. Устроители, распорядители и все, кто потребуются, в твоем распоряжении. Пользуйся, душа моя, а я еще немного поработаю.

— Не препятствую, — сказала я, и он удивленно приподнял брови:

— А благодарность?

— Позже, дорогой, позже, — заверила я. — Тоже немного поработаю, а потом отблагодарю.

— И даже не поцелуешь? — я послала ему воздушный поцелуй и устремилась к двери, но в спину мне понеслось возмущенное: — Скряга!

— Рассчитаюсь сполна, но позже, — не оглядываясь, пообещала я и выскользнула за дверь под многообещающее:

— Я вас услышал, ваша милость! — Тогда я еще не стала графиней.

На бал-маскарад собрался не только Двор. Были приглашены и представители столичной знати – я посчитала их полезными, а потому слепила своей улыбкой, когда встречала на правах хозяйки. Я дала этим людям возможность быть представленными королю Камерата, свести полезные знакомства, да и просто поглядеть на колыбель власти изнутри.

Разумеется, они понимали, кому обязаны такой честью, и потому отблагодарили на славу. Копилка, сооруженная магистром Элькосом сверкала и переливалась почти не прекращая, когда в нее поступали всё новые и новые вложения. Такие балы и приемы для узкого круга лиц я устраивала периодически, а на большие праздники завела благотворительную продажу пригласительных. И аристократия не жалела денег, чтобы попасть в святая святых Камерата, или хотя бы посмотреть вблизи на торжественные шествия, приуроченные к религиозным праздникам или историческим событиям.

— Если будешь держать собранные деньги только на свои затеи, найдутся недовольные, — сказал мне как-то Ивер.

— Я это понимаю, — ответила я. — Поэтому часть я пожертвую патриарху на храмы, часть потрачу на заведения, нуждающиеся в помощи, а вот третью часть оставлю нетронутой. Эти деньги будут скапливаться на мое дело.

— Кова-арная, — протянул государь. — Еще и церковников собираешься опутать паутиной.

— Не останавливаться же мне на короле, — пожала я плечами. — Эта добыча уже в моих путах, настало время, продолжить охоту и загнать в ловушку старого вепря.

— Главное не спутай сети, — усмехнулся Его Величество. — Для вепря оставь только доброе слово, но в твоем огне продолжу сгорать только я.

— Фу, Ив, он же старый и святейший. Как можно ревновать к патриарху? — возмутилась я, встретилась с упрямым взглядом и усмехнулась: — Могу брать тебя с собой.

— Уволь, — отмахнулся монарх. — Отправлю с тобой… — он подумал и закончил: — Гвардейцев. Их вполне хватит.

Я сдержала слово и распределила приток финансов. Мне нужна была церковь и ее лояльность в будущем, когда время экспериментов закончится и начнется борьба за изменение законов и устоев. Патриарх, как друг, мог сыграть в этом деле немалую роль. И наша дружба понемногу укреплялась. Он принял мое подношение и благословил на доброе дело, коим назвал те деяния, которые я затеяла. Мы еще не разговаривали о будущих реформах, на которые я надеялась, только о школах, где будут обучать детей обоих полов, но одобрение главы церкви было необходимо для простого народа. И я его получила.

— Только бы стоило разделить школы на женскую и мужскую, — заметил святейший Менгет. — Не дело смешивать отроков и нарушать заповеди Богов наших.

— Вы правы, святейший отец, — не стала я спорить. — Мы разделим учеников, когда они подойдут к поре взросления.

— Это дело угодно Богам, — с благостной улыбкой кивнул святейший. На том и сошлись.

Слова патриарха были справедливы. И пусть бедняки не прятали дочерей, у них на это попросту не было возможности, да и средний класс не весь следовал традиции, которой придерживалась знать, но все они старались оберегать девиц от соблазнов, как велела богиня Левит. И хвала Богам, что святейший оказался прозорливей светской власти. Даже удивительно, насколько последователь догм может видеть дальше тех, кто привык эти догмы нарушать. Но факт остается фактом, с патриархом мы нашли общий язык, в отличие от министра образования.

Хотя, признаться, разделять школы мне не хотелось по идейным соображениям, чтобы уже прекратить это затворничество благородных девиц до их совершеннолетия. Сам оплот чистоты – сестра короля, показала на собственном примере, что целомудрию затворничество не способствует. В то же время я и среди соблазнов Двора не собиралась расставаться со своим девством. И если бы король в свое время не опоил бы меня, возможно, мне удалось бы продержаться до того дня, когда он, перегорев, стал бы мне просто другом, как мечталось. Кто знает?

Как бы там ни было, я прислушалась к пожеланию святейшего, оно было более чем разумно. И, признаться, после нашей беседы я ощутила уважение к этому человеку, убеленному сединами. А его приглашение навещать его оказалось приятно, потому что беседовать с ним было интересно. После того, как я вышла от патриарха, мне подумалось, что он вполне мог бы стать душой общества и собирать вокруг себя большой круг слушателей, потому что в старике обнаружились легкость и чувство юмора. Я даже сговорилась с ним на совместную прогулку, когда Двор вернется в столицу.

Но пока я находилась в Тибаде, и до отъезда оставалась пара дней. Я успела перезнакомиться со многими соседями, чьи визиты даже начали вызывать раздражение, потому что отвлекали от дел, а их было немало. Впрочем, вскоре в графство должны были приехать люди, которым я могла доверять, как самой себе, – мои родители. И мне даже не пришлось их долго уговаривать покинуть столицу и перебраться в далекий Тибад.

Батюшка, внимательно выслушав, чего я жду от них с матушкой, недолго подумал и согласно кивнул. Старшая баронесса Тенерис, вздохнув, сказала:

— И что только не сделаешь, чтобы твое дитя было счастливо, — однако глаза ее блестели, и я поняла, что затея ей неожиданно понравилась.

Моя родительница была человеком деятельным, она нуждалась в суете, а еще она обожала заботиться. А сейчас ее милость часто пребывала в меланхолии. Я жила во дворце, Амберли и вовсе вышла замуж. И даже ее первенец, который должен был родиться, пока я находилась в Лакасе, останется под опекой старшей графини Гендрик, а баронессе Тенерис придется лишь навещать названного внука. Этого, конечно же, было мало. Так что матушке достался лишь батюшка, то есть делать ей попросту оказалось нечего. Оживала она, когда занималась подготовкой званых вечеров и благотворительных балов, однако они проводились не ежедневно, а стало быть, и заботы эти были временными.

Я же предложила дорогой родительнице целую уйму дел, в которую входила и подготовка пансиона и школы, рекрутирование будущих учениц, а после и присмотр за ними. Для матушки и ее верной помощницы – девицы О, открывалось непаханое поле забот и треволнений. Разумеется, баронесса возликовала!

Батюшке же я собиралась доверить дела графства и, главное, его казну. К тому же бароны Тенерис и в Тибаде должны были открыть благотворительный фонд, чтобы получить приток средств. Все-таки деньги графства использовать на мои затеи было недальновидно. Выделить некую сумму возможно, но, отнюдь, не оплачивать содержание учреждений, пока не признанных Министерством образования Камерата. А еще надо было назначить жалование учителям и обслуге, как и оплатить продукты, книги, тетради и прочие необходимые принадлежности. Так что пожертвования были вовсе не лишними.

— Ваше сиятельство, — вздрогнув, я очнулась от своих размышлений, и обернулась к барону Стирру, — государь. Государь встречает вас.

Теперь я посмотрела в сторону, куда кивнул его милость, и велела кучеру остановиться. Его Величество восседал на своем Буране, сопровождали короля верные гвардейцы. Барон первым сошел с коляски, помог спуститься мне и склонил голову. Я присела в реверансе, приветствуя своего сюзерена.

— Удачно ли прошла ваша поездка? — спросил государь, глядя на нас с его милость сверху вниз.

— Благодарю, Ваше Величество, — ответила я. — Мне показали примечательнейший дом. Думаю, мои поиски закончены, осталось подобрать подрядчиков…

— Прекрасная новость, — прервал меня Ив, и я взглянула на него с удивлением. — Дайте все необходимые указания его милости, мы возвращаемся в Лакас.

— Прошу великодушно простить, государь, но еще два дня…

— Мы возвращаемся в Лакас, — отчеканил король. — Ваши вещи уже собраны, Аметист стоит под седлом, а потому можем отправиться в путь уже сейчас.

Я ощутила острую обиду. Мне и без того пришлось эти несколько дней разрываться между венценосным эгоистом, визитерами и делами, на которые оставалось совсем немного времени, а теперь он и вовсе увозит меня? Разве же это справедливо?!

— Ваша милость, вы можете продолжить путь, — произнес король. После махнул рукой, и вперед вывели моего жеребца.

— Государь, — поклонился барон Стирр. После повернулся ко мне и склонил голову: — Ваше сиятельство, я подыщу подрядчиков и всё подготовлю к приезду ваших родителей.

— Благодарю, — ответила я церемонно, изо всех сил стараясь не показать своего отчаяния и огорчения.

— Был рад нашему знакомству, госпожа графиня, — барон улыбнулся как-то даже виновато. — Надеюсь, что скоро буду вновь иметь честь лицезреть хозяйку Тибада на ее землях.

Я выдавила ответную улыбку, кивнула и направилась к Аметисту, потому что сдерживать слезы становилось всё трудней. С каждой уходящей минутой моя обида росла, а вместе с ней и злость. Я погладила скакуна, надеясь, что это хотя бы немного меня успокоит. Не помогло. И потому в село я села сама, избежав помощи монарха.

— Шанни, — позвал меня король.

Я тронула поводья, и Аметист, словно чувствуя, что мне сейчас не до игр, с готовностью послушался. Он быстро перешел на рысь, но мне этого было мало. Хотелось умчаться от человека, дававшего и уничтожавшего надежды одним своим словом. И в этот момент я, как никогда понимала, насколько зависима от его капризов. Боги! Он даже не позволил мне оставаться в Тибаде всё обещанное время! И я послала коня в галоп.

— Шанриз! — крикнул мне вслед государь.

Я не слушала его. То, что он сделал, показалось мне пощечиной. Слезы, более не сдерживаемые, хлынули по моим щекам. Он не позволял мне отправиться в Тибад больше месяца, пока не нашел времени, чтобы ехать со мной, хоть графство и находится всего в дне пути от резиденции. Из каждого дня забирал по трети, требуя внимания к себе, а сейчас и вовсе увозит. Два дня! Всего два дня, и я бы покорно забралась в седло и улыбалась ему, счастливая тем, что смогла сделать всё, что хотела. А теперь меня раздирали горечь и негодование.

— Шанриз!

Буран настигал нас. Для этого большого и сильного коня было несложно догнать моего Аметиста. Король был уже рядом.

— Шанни, хватит! — крикнул монарх. — Это не моя блажь, слышишь? Меня призывают дела! Шанни!

Я натянула поводья, и Аметист, возмущенно заржав, встал на дыбы. Ив поравнялся с нами. Он остановил Бурана и посмотрел на меня с укоризной.

— К чему эта трагедия, лучик?

Не глядя на него, я спешилась и отошла к деревьям, росшим у дороги, не желая показывать слезы. Нырнув за то, что оказалось ближе, я стерла со щек влагу и прижалась к стволу спиной. Король последовал за мной. Он остановился напротив.

— Ты плакала? — спросил монарх, и сам себе ответил: — Плакала.

Я отвернулась и подняла лицо кверху, стараясь удержать новые слезы. Но подборок предательски задрожал. Ив мягко сжал мою голову ладонями и вынудил поглядеть на него. После провел по моей щеке пальцем, поймал слезинку и слизнул ее.

— Душа моя, ты ведешь себя, как маленькая капризная девочка, — и вправду будто с ребенком заговорил он. — К чему эта гонка? Зачем слезы и обида? Ты ведь понимаешь, кто я, и если говорю, что дело важное, значит, оно касается Камерата.

— Я не удерживаю тебя, — сипло ответила я. — Поезжай и делай, что должно.

— Тогда к чему эта обида?

Выдохнув, чтобы успокоиться, я снова отвела взгляд и, справившись с комком в горле, заговорила:

— У меня тоже было важное дело, может не такое, как твое, но оно было важно для меня. Я ведь довольствовалась тем, что ты выделил мне всего неделю, не спорила. А теперь ты увозишь меня, хотя мог бы оставить…

— Нет, — резко ответил он, и я обернулась к нему. — Я не оставлю тебя одну. В этой поездке я твое сопровождение и охрана. И я не могу позволить себе бросить свою женщину в одиночестве.

— Боги, Ив! — воскликнула я. — С нами едет отряд гвардейцев! Оставь мне часть из них, и о моей безопасности можно не волноваться. Через два дня я отправлюсь в обратный путь…

— Я сказал – нет, — сухо произнес король. — Мы приехали вместе и уедем вместе. — Затем покривился и притянул меня к себе. Я попыталась вывернуться, но монарх удержал. — Перестань, Шанни, зачем эта борьба? — Он потерся кончиком носа о мой висок и ласково произнес: — Ты же знаешь, как я тебя люблю. Ты – мой лучик, Шанриз, и ты нужна мне. Зачем эти слезы? Зачем страдания? Обещаю, что искуплю этот грех и порадую тебя, когда вернемся. Чего ты хочешь?

Я вскинула на него взгляд. Государь улыбнулся и провел по моей щеке тыльной стороной ладони. Затем склонился к губам, но я накрыла его рот кончиками пальцев, и ответила:

— Я хочу лучшего архитектора. Пусть он отправляется в Тибад и обустроит пансион и школу. Хочу, чтобы ты выделил деньги на ремонт здания и закупку всего необходимого. Хочу, чтобы министр образования внес мои школы, какие будут открыты, в список учебных заведений Камерата. Хочу государственную субсидию на обучение в университетах детей из небогатых семейств…

— Стоп! — рявкнул Ивер. — Архитектора и деньги обещаю.  Об остальном говорить еще рано.

— Тогда еще одну поездку в Тибад до конца лета. И если не сможешь поехать, я возьму Айлид Энкетт и ее супруга. Я хочу сюда вернуться еще в этом году.

— Я смогу поехать, — ответил король. — Хорошо. Архитектор, деньги, поездка.

— Айлид я всё равно возьму с собой, я ей обещала, — упрямо ответила я.

— Пусть едет, — кивнул государь.

— И мы проведем в Тибаде столько времени…

— Довольно, — остановил меня Ив. — С Тибадом и школой закончили, но я выполню еще одно твое желание, когда вернемся в столицу. Наверняка у тебя их уже припасено с десяток, выбери одно, но чтобы оно не касалось государственных интересов.

— Договорились, — азартно ответила я.

— Теперь прощен? — улыбнулся государь, и я честно ответила:

— Разумеется, нет. Пока это только слова…

— Которые сказал король…

— Про неделю тоже говорил король, — отмахнулась я.

— Ну, знаешь, — фыркнул Ив. — Не моя вина, что Саммен решил снова портить нам кровь.

— Что-то серьезное? — спросила я.

— Мое присутствие для решения проблемы обязательно, — ответил он.

— Тогда едем.

Я уже собралась вернуться к скакунам, оставленным на дороге, но король удержал меня. Он опять склонился к моим губам, но я вновь остановила его.

— Я тебя еще не простила. И всё еще злюсь.

— Я ведь тоже могу начать злиться, — проникновенно уведомил меня Его Величество.

Вздохнув, я подставила губы. Он заглянул мне в глаза, все-таки поцеловал, но я не ответила. Раздражение было всё еще слишком сильным, и сейчас, как никогда я ощущала давление ошейника на свою шею. Государь было отстранился, но вновь склонился и прижался лбом к моему лбу. Так мы простояли с минуту, не произнеся ни слова, а затем, наконец, вернулись на дорогу.

В этот раз я позволила государю ухаживать за мной и рваться вперед уже не стала. Примирение состоялось, обида не прошла. Однако вскоре я тряхнула головой и заставила себя расслабиться. Всё хорошо, пусть и не так, как мне хочется. Я выбила финансовую помощь, у меня будет еще одна поездка, и в столице он сделает то, о чем я собиралась долго спорить и вырывать необходимое мне едва ли не силком. Еще одно мое дело не затрагивало государственных интересов, но было крайне важным для моего дела. Да, всё не так уж и плохо. А поводок… он останется.

Взглянув на короля, я увидела, что и он смотрит на меня. Я улыбнулась, после поглядела вперед и умиротворенно вздохнула. Как бы там ни было, но первый шаг в моих начинаниях уже был сделан. Я прикрыла глаза, ощутила прикосновение ветра к коже и улыбнулась уже совсем искренне. Хэлл по-прежнему был со мной.

Теплые губы коснулись моей щеки, скользнули вниз, задев уголок рта, проложили дорожку по шее и остановились на плече, после проделали обратный путь, и я улыбнулась, не открыв глаз.

— Доброе утро, любовь моя, — шепнул мне на ухо Ивер.

Я перевернулась с бока на спину, и теперь он коснулся моих губ легким поцелуем. До моего обоняния донесся аромат цветов, принесенных государем. Я открыла глаза и встретилась с его улыбкой.

— До чего же ты хороша, — сказал он, разглядывая меня. — Обожаю встречать твое пробуждение, лучик.

Он переложил букет с постели мне на грудь, и я подтянула его к лицу, вдохнула запах и поглядела на своего венценосного любовника поверх цветочных головок.

— Как странно, — произнесла я чуть хрипло со сна, — день рождения у тебя, а подарок получила я.

— Цветы – это не подарок, это подношение красоте, признание и преклонение перед ней, — назидательно ответил король. — А подарок это вот, — и он поднял на уровень моих глаз бархатный футляр.

Я села, отложила цветы и приняла футляр, но сразу не открыла, а подняла на монарха удивленно-вопросительный взгляд. Он ответил таким же, и смысл такого ответа был понятен. Он дарил мне драгоценности и часто. Впрочем, не только драгоценности. Государь исправно баловал меня, и я также исправно принимала его дары с благодарной улыбкой. Впрочем, он знал, что новая брошь или диадема порадуют мой взор, конечно, но особой надобности я в них не видела. И платья, которые мне шили по его заказу, я надевала редко, предпочитая наряды, которые продумывала и заказывала портным сама. А Ив редко настаивал, чтобы я надевала то, что придумал он, его воплне устраивало то, как я выгляжу.

Однажды мы даже поругались, когда я в шутку назвала его мальчиком, который любит наряжать кукол. Но иной аналогии у меня не было. И эта шутка обидела Его Величество.

— Разве я не могу заботиться о своей женщине? — сухо вопросил он.

— Но, дорогой, ты же знаешь, что мне по душе иные платья, зачем же ты рядишь меня в тяжелые ткани и обвешиваешь драгоценностями? — ответила я с улыбкой, уже видя, что он разозлился. — Мне приятно твое внимание, но большая часть твоих подарков лежит…

— Можешь продать, а вырученные деньги использовать на свои надобности, — резко прервал он меня.

— Если так ты помогаешь мне в средствах, то дал бы просто денег, я бы не отказалась, и порадовалась несравнимо больше, — с ноткой раздражения ответила я.

— Нет уж! — едко воскликнул государь. — Хочу посмотреть, как ты будешь бегать по ломбардам и ювелирным лавкам, стараясь продать мои подарки.

— Зачем же бегать? — язвительно усмехнулась я. — Я попросту устрою аукцион и выручу за них в несколько раз больше их настоящей стоимости. Стоит только объявить, что их покупал сам король, и у меня их с руками оторвут.

— А может, стоит хоть иногда быть просто женщиной?! — неожиданно рявкнул он. — Самой заурядной глупышкой, которая верещит при виде дорогого подарка и надевает его, чтобы покрасоваться в новых серьгах. Ты ведь не пробовала, вдруг найдешь в этом занятии некую прелесть, и тогда мои подарки станут вызывать у тебя искреннюю радость. Попробуй, Шанриз!

Я смерила его задумчивым взглядом. После поднялась с дивана, на котором сидела, и покинула гостиную, где мы сидели. А когда вернулась, на мне было одно из платьев, подаренных монархом. А еще изумительный гарнитур с изумрудами. Подвеска на ожерелье спускалась к груди и кокетливо посверкивала у самой ложбинки, открытой глубоким декольте. Платье открывало и плечи, уже обретшие женственную округлость. Верная Тальма подобрала мне волосы так, чтобы подчеркнуть эту часть моего тела, но оставила огненно-рыжую волну струиться по спине.

Приблизившись к королю, наблюдавшему за мной, я присела в глубоком реверансе, продемонстрировав ему всю прелесть моего наряда, искушающе улыбнулась, как делала каждая дама, желавшая заполучить его благосклонность, а после… после направилась к выходу.

— Куда? — вопросил король.

— Красоваться, — коротко ответила я и покинула наши покои.

Пока я шла по коридору, навстречу мне попался Дренг. Он направлялся к королю, но я остановила его и улыбнулась:

— Доброго вечера, ваше сиятельство.

— О… — он окинул меня пристальным взглядом, — ваше сиятельство, у нас какое-то торжество, а я упустил его из виду? Вы обворожительны. Хотя вы всегда прелестны, но сегодня как-то по-особенному сверкаете.

Я рассмеялась и изящно взмахнула рукой, совсем как учила меня матушка. После присела в реверансе и посмотрела кокетливым взглядом искоса.

— Ну что вы, ваше сиятельство, — произнесла я, — разве же я чем-то изумила вас? Обычный повседневный наряд. Но мне приятно слышать от вас комплимент.

— Довольно! — прогрохотал король. Он стремительно приблизился и накинул мне на плечи свой сюртук, а затем рявкнул Дренгу: — Не ослепни!

— Прошу прощения, — проворковала я, снова бросив на графа кокетливый взгляд. — Я вынуждена вас покинуть. Государь, — я протянула ему сюртук, — благодарю, но мне не холодно. К тому же он скрывает мой наряд, опасаюсь, его так мало кто разглядит. Позвольте откланяться.

— В покои, — отчеканил Ив. — Живо. Дренг, пошел прочь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Его сиятельство не стал упорствовать, только вновь посмотрел на меня и сказал учтиво:

— Ваше сиятельство, зачем вы носите ваши скромные одеяния? Они совершенно скрывают ту неизъяснимую прелесть, какую открывает это платье. Признаться, я сражен. Одевайтесь так, и восторженные взгляды…

— Пошел вон! — гаркнул король.

Олив развернулся и поспешил исполнить приказ государя, но его лукавый взгляд я все-таки перехватила – граф верно понял происходящее. Умница Дренг…

— Ты с ним кокетничала, — обвиняюще отчеканил монарх, теперь переключившись на меня.

— Но разве же не этого ожидал от меня мой король? — удивилась я. — Я всего лишь пыталась угодить вам. Надела платье и драгоценности и отправилась красоваться, да и вела себя, как самая обычная глупышка. Не вижу повода для новых обвинений. Я просто стала женщиной, как вы и желали. Что же вам не нравится, государь? — и, обойдя его, направилась обратно к покоям.

Ив последовал за мной. Кода за нами закрылась дверь, я обернулась и посмотрела ему в глаза:

— А теперь скажи мне, для чего ты даришь мне платья, в которых я не могу выйти из покоев? Для того, чтобы я надевала их только для тебя? Тогда кто ты, если не тот самый мальчик, который обожает наряжать кукол? — государь ответил мне взглядом исподлобья. — Для моей деятельности и разъездов по городу мне удобней моя одежда. Я бываю у коммерсантов, навещаю стройку, наношу визиты чиновникам. Тебе не понравится, если я будут приезжать к ним в таком виде, — я указала на платье. — По дворцу я тем более не могу в нем ходить, иначе тебя задушит ревность. И не говори, что это не так. Мне встретился только Дренг, который не упустит случая распустить язык, чтобы повеселиться, и ты уже злишься. И когда же мне носить их? Вечерами, когда мы собираем наше маленькое общество? Надевать на себя эти доспехи и мучиться тогда, когда хочется отдохнуть? У меня для вечеров есть более удобные наряды. И, между прочим, — я не удержалась от иронии, — святейший выразил свое одобрение скромности, какую переняли от меня придворные дамы. Впрочем, — так и не дождавшись хоть какого-то ответа, я отошла от монарха, — если я уже не кажусь тебе женщиной…

Король, наконец, отмер. Он подошел ко мне и взял за руки:

— Что за глупости? Я видел и вижу в тебе женщину, что доказываю тебе почти еженощно, и не только нощно, — усмехнулся Ив.

— Тогда что же? Соскучился по пустышкам?

— Я просто хочу, чтобы ты была рядом, как любая женщина со своим мужчиной…

— Сидела в покоях, пока ты занят служением Камерату? — уточнила я. — И так изо дня в день?

— У тебя весь дворец, — заметил монарх. — Можешь затеять отделку гостиных, или же почитать, посплетничать с дамами, в конце концов, постоять на коленях перед своим Аферистом. Да мало ли занятий для женщины?!

— Если бы я желала заниматься именно этим, то уже несколько лет была бы замужем, — сухо ответила я и направилась к гардеробной, чтобы сменить наряд. — И роль комнатной собачки мне не по душе.

— Мне всегда нравилось, что ты не такая, как все, — услышала я, пока переодевалась. — Ты знаешь, я не против того, чтобы ты продолжала свое дело, у вас с дядюшкой недурно получается. Но не обязательно же самой ездить по ведомствам. Есть граф Доло и его сыновья, они с этим справятся, уж поверь мне, душа моя. А я хочу увидеть тебя в любой момент, когда мне этого захочется, а не выслушивать, что ее сиятельство еще не вернулась.

— Если я буду довольствоваться тем, что делают граф с сыновьями, то в чем же смысл всех моих устремлений? — спросила я, появившись на пороге гостиной. — Я ратую за право женщины быть самостоятельной, но сама, как и все дамы, положусь на мужчин и буду заниматься пустословием, пока они воплощают мои фантазии? Нет, Ив, это будет лицемерием. А тебе лицемеров хватает и без меня, кажется, ты ценил мою прямоту и честность. Или…

— Ценил и ценю, — прервал меня государь. Он подошел ко мне, накрыл талию ладонями и произнес: — Признаю, что погорячился. Я больше не буду изобретать для тебя наряды, а поступлю, как все мужчины, просто приглашу портного и оплачу его работу, а фасон ты придумаешь сама. Мир?

— Мир, — согласилась я. С тех пор он более тщательно подбирал подарки, больше исходя из моих вкусов, а не навязывал свои.

А сегодня и вовсе был день его рождения, и я приготовила подарок, однако первой получила подношение я. Ив кивнула мне на коробочку, предлагая открыть, и я послушно подняла крышку футляра.

— Боги, какая прелесть, — не удержалась я, глядя на гарнитур, выполненный без привычной вычурности, зачастую сопровождавшей подарки государя. — Ив, он прекрасен, — искренно произнесла я и улыбнулась, подняв взгляд на короля.

— Угодил? — спросил он, явно довольный произведенным эффектом.

— Да, — кивнула я, затем подалась к нему, обняла за шею и прижалась к губам.

Руки государя на миг сомкнулись на моем теле, а после он отстранился и встал с постели.

— Госпожа графиня, вы меня волнуете, а потому я оставляю вас, дабы не послать всё в пасть псам Аденфора. У меня еще немало дел, а ты сегодня не вздумай сбегать из дворца, — велел монарх с фальшивой строгостью.

— Сегодня я только с тобой, мой милый, — заверила я.

— И это лучший подарок, — улыбнулся Ив.

— Но не единственный, — хмыкнула я, глядя ему вслед. Он услышал, обернулся и подмигнул:

— Надеюсь на это, душа моя.

Я снова посмотрела на гарнитур, по изяществу и тонкости работы казавшийся невесомым, закрыла крышку футляра и упала обратно на подушку. Улыбка сама собой скользнула мне на губы, а после я и вовсе рассмеялась, ощущая необычайную легкость, даже что-то похожее на счастье. Не знаю, как назвать то, что я чувствовала к моему любовнику, но явно не равнодушие.

Мы жили с ним бок о бок уже три года с небольшим. Сегодня ему исполнялось тридцать четыре года, а меньше, чем через месяц наступал мой двадцать первый день рождения. За это время я чувствовала к королю разное: влюбленность, страдание, разочарование, расчет, настороженность, обиду до неприятия, которое постепенно развеялось, и отношения стали уравновешенными и приятными. Особенно после того, как мы сошлись на том, что он ослабит удила и доверится моему благоразумию, которое я доказала уже тысячу раз. Потом пришла привычка, а следом появилась и теплота.

Ив был моим первым и единственным мужчиной не только в том, что касается плотской связи. Когда-то он пробудил во мне чувства, и пусть после своими руками притушил разгоравшееся пламя, но с тех пор никто другой не сумел тронуть моего сердца. Да я и не смотрела на мужчин, как на предмет интереса и вожделения. У меня уже был тот, с кем я делила не только ложе, но и жизнь. Мы были, как супруги, но без клятв, принесенных в храме, и без пут брака, которые лишили бы меня даже той небольшой свободы, какая у меня оставалась.

Что я чувствовала к своему любовнику? Наверное, это чувство нельзя было назвать любовью в том смысле, какой ей обычно придавали. Но мы сроднились. Мы стали столь близки, что я воспринимала государя, как часть себя. А еще появилось доверие. Он оставался мне верен все эти годы, и я видела это. Сердце монарха принадлежало мне и только мне, а я принадлежала ему целиком и полностью. Мы ссорились и мирились, весело проводили время вместе, вели беседы на серьезные темы и обсуждали то, во что женщине не полагалось совать нос. Ив доверял моим суждениям, а я искала у него совета и поддержки там, где мы с дядюшкой не могли найти решения. А еще была страсть.

О да, она была! Не сразу, но с тех пор, как я научилась чувствовать и понимать, чего желаю и что могу дать моему любовнику, интерес к этой части нашей жизни проявился и стал ярким дополнением в нашем союзе.

— Разве мне нужен кто-то, когда рядом пылает неистовый пожар? — как-то сказал Ив, пресыщенный жаркой ночью.

Вот и я не видела потребности в ком-то еще, а потому мое существование было посвящено известной вам цели и королю Камерата, а всё остальное было лишь дополнением или необходимостью, вроде той же светской жизни. И сегодня было всё вместе разом: государь, светское событие и мое внимание мужчине, которого я по праву считала своим. Признаться, теперь мне было сложней представить, что однажды придется разделить его еще и с законной женой… Но не стоит об этом, тем более и претенденток по-прежнему не было.

Нет, были, конечно. Атленг время от времени заговаривал об очередной принцессе или герцогине, была даже княжна из далекого и маленького горного княжества Монт. Ну и оставались не пристроенные девицы из Мэйта. Герцогу понравилось идея со всплывшим родством, пусть и столь дальним, что от него остались лишь воспоминания в летописях. Кантору, кстати, тоже. И пусть там поводили носом, покривились, пофыркали, но брак с «сестрицей» все-таки одобрили.

А как не одобрить, если он нес всю упущенную выгоду? Впрочем, и Камерат выиграл от этого союза немало, значительно больше Мэйта. Однако отец будущей принцессы Канторийской нисколько не расстроился. Во-первых, ему подготовка свадьбы, как и само торжество, ничего не стоила, потому что все расходы взял на себя Камерат. А во-вторых, как я уже сказала, он обрадовался перспективам, которые открыло их «родство» с Ивером.

Ну а в-третьих, у герцога осталось еще две дочери, которых пока никуда не пристроили. Младшая решила свою судьбу сама. Она влюбилась в аристократа, находившегося на борту корабля, на который напали пираты, и капитану пришлось встать на ремонт в порту Мэйта. Герцогу рассказали эту историю, и он пригласил аристократа во дворец, где его и увидела младшая герцогиня. Рассказы заезжего дворянина были красочны, ореол романтического героя пылал так ярко, что девица не устояла.

Об интрижке быстро узнали, и Его Высочество решил вопрос самым выгодным для себя образом – поженил повесу и дочь, а после, утерев скупую отеческую слезу, отправил молодоженов с глаз долой, вручив им сильно урезанное приданое. После вздохнул, потер руки и вспомнил, что еще два чада томятся в отчем доме без женихов. И вот тогда…

— Держи, — Ив сунул мне в руки распечатанное письмо, — твоя выдумка, тебе с ней и разбираться.

Удивленно приподняв брови, я развернула послание и не удержалась от смешка, за что и удостоилась мрачного королевского взгляда. «Дорогой мой кузен…», — так начиналось письмо от Его Высочества. Дальше он рассыпал комплименты и любезности столь щедро, что у меня заломило зубы. Но в общем, если убрать всё словоблудие, оставалась одно – новая попытка всучить дочь и намеки на следующие щедроты от Камерата (как брат брату, разумеется).

— И что ты теперь скажешь, счастье мое? — сурово вопросил монарх.

— У Ришема есть младший брат. Да и в Аритане найдется, кому всучить юную герцогиню Мэйтскую, — задумчиво произнесла я. — Почему нет? Ришем твой родственник, и брак с его братом не станет для «кузена» оскорблением.

— Он не достиг брачного возраста, — ответил Ив.

— В будущем году достигнет, — пожала я плечами. — Пока идут переговоры, пока готовится свадьба… Сейчас помолвку, а свадьбу сразу после его дня рождения. Твой зять не откажется, для него это возможность наладить с тобой отношения.

— Остается последняя герцогиня, — напомнил король.

— Аритан, — напоминала я в ответ.

— Хм… — Ив прошелся по кабинету, куда вызвал меня. Он в задумчивости потер подбородок и вдруг широко ухмыльнулся: — Отлично! «Кузен» должен на меня молиться. А так как я устраиваю судьбу его дочерей, то мой долг родственника выполнен. Но эти свадьбы я оплачивать не собираюсь.

— Это забота отца, — усмехнулась я. — Ты и так был щедр.

— Именно! — король поднял вверх указательный палец. — Я столько уже сделал для вновь обретенной родни, что им в пору целовать мне руки. Да я просто сокровище!

— Иногда поблескиваешь, да, — хмыкнула я и была одарена возмущенным взглядом.

Так что государь упорно пренебрегал всякими брачными устремлениями соседей. Атленг грустил, в очередной раз прощаясь с вознаграждением своего «патриотизма».

— А вы ведь обещали, — время от времени укорял меня министр.

— Не могу же я насильно затолкать государя в храм, — отвечала я с неменьшим укором. — Я доношу до него предложения, о которых вы мне говорите, но что я еще могу сделать? Устроить скандал? Разрыдаться? Биться в истерике? Пригрозить самоубийством? Согласитесь, это выглядело бы странно. И к чему жалобы? Мне казалось, мы с вами и без того недурно поладили.

— Ну… спорить было бы дурно с моей стороны, — скромно соглашался Атленг.

Но пока оставим наши деловые отношения с министром иностранных дел, и вернемся к сегодняшнему дню. Он обещал быть насыщенным. День рождения государя отмечал весь Камерат. А про столицу и говорить не приходилось. Люди ждали этот день с радостным предвкушением и воодушевлением. Наряжались и готовились веселиться до самой ночи и часть ее.

Всё должно было начаться выездом короля, чтобы подданные могли лично поздравить его. После он должен был принимать поздравления во дворце, но уже от придворных, послов, сановников и гостей, которые были приглашены на празднество. Кстати, в этом году ожидали и чету герцогов Ришемских. Для их появления был особый повод, который приурочили к сегодняшнему торжеству – представление новорожденного племянника Его Величеству.

Как бы ни складывались взаимоотношения супругов, но ребенок Нибо был нужен, и он у него появился. Супругов рождение первенца не сблизило, но для Камерата это было важным событием. За неимением иных родственников мужского пола и собственного сына у короля, на данный момент младший герцог Ришем становился не только наследником отцовского герцогства, но и королевства. И потому появление младенца ожидали с воодушевлением и чествовать собирались еще на улицах столицы.

— Это временно, — сказал мне Ив, прочитав послание из Ришема. — Но хорошо, что уже есть хотя бы этот ребенок.

— Кто мешает тебе обзавестись своим? — спросила я.

— К сожалению, даже признанный ребенок, рожденный вне брака, не может считаться законным наследником, — ответил король. — А потому пока будем довольствоваться племянником. Я сейчас даже склонен считать глупость Селии полезной. Выдай я ее замуж за канторийца, и даже такого наследника у меня бы не было. Но Ришем – камератец, а это многое меняет. А сам я еще не готов жениться. Потом.

— Иногда ты меня поражаешь, — покачала я головой, но если честно, выдохнула с облегчением.

Так вот, сегодня мы ожидали появление Ришемов с наследником Камерата на руках, а после этого наступал черед празднества, полного магии в прямом и переносном смысле. Однако сначала было выезд, и мне нужно было спешно готовиться к нему. Рядом с монархом я быть не могла, даже королева сопровождала супруга, сидя в карете, которая ехала за торжественным караулом, окружавшим государя, а уж фаворитка тем более. Мое место было среди придворных, которые тащились в хвосте процессии.

Бросив последний взгляд на новые украшения, я откинула одеяло и встала с кровати. После позвонила в колокольчик, призывая Тальму, и направилась в умывальню.

— Ох, госпожа, ну и суета же вокруг, — поделилась со мной служанка.

— Как и каждый год в этот день, — улыбнулась я.

— Это верно, — кивнула она. — Но и наследника же везут. Заждались уж его все. Не король, так хоть его сестрица, только… — она осеклась, но бросила на дверь вороватый взгляд и зашептала: — Что-то опасливо мне, ваше сиятельство. Сейчас государь объявит младшего Ришема наследником, а родня-то у Его Величества поганая, простите Боги, — служанка шлепнула себя по губам, но устремила на меня вопросительный взгляд.

Я поняла, о чем она толкует. Признаться, и меня терзали подозрения, пока я не высказала их монарху.

— Ив, разумно ли это? — спросила я. — Если с тобой что-то случится, то трон достанется твоему племяннику, а регентом при нем будет его отец. Ришем умеет видеть выгоду и стремится к ней…

— Клятва, лучик, — остановил меня государь. — Клятва верности, приправленная магией, не позволит моему зятю даже задумать дурное.

— Даже магическую клятву можно обойти…

— Не-а, — жизнерадостно осклабился Ивер. — Наш дорогой магистр на славу потрудился над моей защитой. К тому же я и сам в состоянии о себе позаботиться. Я лишил Ришема даже возможности подумать об измене. Он не сможет править от имени сына, имя регента я указал в своем завещании, и оно станет известно только после оглашения, чтобы не искушать еще кого-либо. А вот то, что родители моего племянника лишены права вмешиваться в его воспитание и правление Камератом в случае моей преждевременной смерти, будет оглашено сразу же. Но, — он ласково мне улыбнулся, — мне приятно, что ты за меня волнуешься.

Это меня несколько успокоило, а потому я потрепала Тальму по плечу и заверила:

— Не переживай, они не смогут даже помыслить о подлости, государь об этом позаботился.

— Хвала Богам, — ответила женщина, прижав ладонь к груди.

Вскоре, быстро перекусив, я уже была одета и готова к выходу. Государь, где-то пропадавший всё это время, вернулся. Он был одет в свой мундир, на голове красовался венец, и я, как обычно, когда видела его в этом облачении, залюбовалась королем.

— Душа моя, не смотри на меня так, — усмехнулся Ив. — Если ты не перестанешь ощупывать меня взглядом, опасаюсь, шествие задержится на некоторое время, а огорчать своих подданных я не могу.

Он протянул руку, и я подошла, но не вложила пальцев в раскрытую навстречу ладонь. Вместо этого, накрыв его грудь ладонями, ощутила шероховатость золотого шитья на мундире и, прикусив губу, скользнула взглядом по лицу любовника.

— Обожаю, когда ты надеваешь мундир, — проворковала я. — И корону. Ты становишься такой… аппетитный, — закончила я с искушающей улыбкой. После прижалась к его губам, но быстро отстранилась и устремилась к двери: — Идемте, государь.

— Мерзавка! — возмущенно воскликнул мне вслед Ив. — И как мне теперь сесть на коня?

Обернувшись, я полюбопытствовала:

— Шпага мешает? — и, широко ухмыльнувшись, поспешила покинуть покои.

Уже за дверьми я самодовольно хмыкнула и… охнула, когда меня втянули обратно в покои. Встретившись с хищным взором короля, я напомнила:

— Выезд.

— Сегодня я подданных огорчу, — ответил Ив и рывком притянул меня к себе…

По лестницам мы едва ли не бежали. Король крепко держал меня за руку. Я поглядывала на него, пряча лукавую улыбку, Его Величество хранил на лице непроницаемое выражение, лишь почти в конце пути все-таки хмыкнул и, рывком притянув меня к себе, шепнул:

— Обожаю тебя.

— А я тебя, — ответила я после быстрого поцелуя.

Уже когда мы готовы были выйти в парадные двери, позади послышался призыв одного из гвардейцев, оставшихся на страже покоев. Он нагнал нас и склонил голову:

— Корона, Ваше Величество, вы оставили венец в покоях.

— Проклятье, — выругался Ив, схватил корону и натянул ее на голову. После выдохнул, одернул мундир и подставил мне локоть.

Выходили мы уже степенно, с непроницаемыми лицами. Государь проводил меня до открытой коляски, где мне предстояло ехать, после, поцеловав руку, ожег пронзительным взглядом и направился к пажам, державшим его мантию. Ее накинули на плечи монарха, закрепили, а после, когда он утвердился в седле, расправили по крупу Бурана.

— Отчего задержка? — шепотом спросила меня Айлид.

— Было спешное дело, пришлось прежде его закончить, — прошептала я в ответ.

— Государство прежде всего, — с пониманием кивнула моя подруга, я согласно улыбнулась.

Я удобней устроилась на сиденье, плотней запахнула полы плаща – погода хоть и радовала, но настоящее тепло придет все-таки ближе к моему дню рождения. А пока, хоть солнце и пригревало, и свежая зелень радовала глаз, но подхватить насморк из-за прохладного ветерка вовсе не хотелось, пусть в друзьях у меня и был верховный маг.

Государь поднял руку, дав знак к выезду, и первым тронулся с места. Мой кучер не спешил. Нам предстояло ждать, когда отъедут гвардейцы, затем приближенные короля и важные сановники, и только после вереницей потянутся кареты придворных. Моя была третьей после более родовитых дворян. Даже мой любимый Тибад не ставил меня на первое место после свиты монарха, и я нисколько этому не огорчалась. Мне было уютно в тени, если можно, конечно, назвать мое положение «в тени».

Наконец, кучер причмокнул, и четверка гнедых, запряженных в мою коляску, где восседала и графиня Энкетт, тронулась с места, а вместе с нами и конные всадники, среди которых находился мой братец – барон Томмил Фристен-Доло. С недавних пор он служил в столице и был вхож во дворец. Все-таки дружба с министром иностранных дел весьма полезна. Атленг вернул его милость в Камерат по моему настоянию. Государь возражать не стал, представитель этой ветви Доло показал себя весьма недурно в посольстве.

Мы с Томмилом, приглядевшись друг к другу, поладили. Мой родственник был немногим старше меня и весьма недурен собой, что отметил Его Величество и выказал желание, чтобы мы не встречались слишком часто и общались при свидетелях. А вскоре и вовсе лично подобрал барону невесту из высокородной семьи с хорошим приданым. И когда Том согласился на помолвку, монарх успокоился, однако прежних требований не отменил. Пожав плечами, я согласилась. В брате я видела брата, да и его милость не воспылал ко мне теми чувствами, о которых думал наш венценосный ревнивец.

Зато его милость быстро и легко сошелся с моим другом – бароном Гардом, а Дренг взял молодого человека под свое покровительство. С этого момента я начала пристально наблюдать за родственником, но быстро успокоилась – гулякой и повесой мой братец не был, а значит, я не ошиблась в выборе. Более того, мне нравились суждения Томмила, и если бы не король, мы бы встречались чаще, а так приходилось довольствоваться быстротечными минутами, чтобы обменяться любезностями и перекинуться парой слов.

Но если мы встречались в доме главы рода, то здесь уже можно было вести полноценную беседу, от которой я неизменно получала удовольствие. Да и дядюшка принимал в нашем разговоре живейшее участие. Мы не вели пустой болтовни и погоде, не было сплетен, зато можно было высказаться по важным для меня вопросам. Да и не только. Обсуждению политической ситуации в нашем тесном круге мое женское начало нисколько не мешало. Мужчины слушали меня с интересом, без скрытой иронии, сарказма или добродушной насмешки. Мы говорили на равных.

Графиня Доло в такие моменты предпочитала сослаться на какое-либо дело и оставить нас одних, потому что принять полноценное участие в споре или же в обсуждениях не могла. Да и по-прежнему считала такие беседы недопустимыми для женщин. Дамам было принято говорить о платьях и духах, пока их мужчины заняты более важными рассуждениями. Но ведь на то они и мужчины! И тетушка непременно оставалась бы с нами, но выходило, что у нее собеседника не было, а сидеть и слушать скучные для нее темы ее сиятельству не нравилось. Потому никто ее не неволил и не призывал остаться рядом.

Вот если в доме присутствовали сыновья графа Доло с женами, то дело принимало иной оборот. И пока сыновья занимали места рядом с нами для участия в разговоре, который часто касался нашего общего дела, то невестки оставались свекрови, и тетушка могла наслаждаться своими гостьями. Впрочем, была графиня подле нас или нет, для меня это мало что меняло. Я давно привыкла не обращать на нее внимания. И пусть ее сиятельство уже перестала глядеть на меня с укором, наконец, свыкнувшись с моими «чудачествами», но принять моей точки зрения так и не смогла. Меня это волновало мало, главное, что мой род был со мной и поддерживал мои идеи.

— Доброго дня, сестрица.

Я подняла взгляд на барона Фристена и тепло ему улыбнулась.

— Доброго дня, братец, — приветствовала я его. — Рада, что вы присоединились к процессии.

— Я сопровождаю мою невесту, — ответил Томмил, — но не мог не поздороваться с вами, ваше сиятельство. Вы обворожительны, впрочем, как и всегда.

— Благодарю, ваша милость, — улыбнулась я родственнику.

— Ваше сиятельство, — барон склонил голову, здороваясь с моей подругой: — Прошу простить за некоторую неучтивость. Доброго вам дня и позвольте выразить свое восхищение.

— О, — Айлид махнула ручкой и зарумянилась от удовольствия. — Пустое, ваша милость. Благодарю.

— Сестрица, — он снова склонил голову и отстал от коляски, чтобы присоединиться к своей невесте и ее семейству.

— Да чего же он… приятный, — шепнула мне ее сиятельство. — И взгляд… ох. Если бы я уже не любила своего супруга, то, наверное, не устояла бы перед вашим родственником. — Она негромко и смущенно рассмеялась. Я улыбнулась и пожала руку графине.

О да, Томмил произвел впечатление на придворных дам, когда впервые появился на балу во дворце. Во-первых, новое лицо, а во-вторых, весьма привлекательное. Барон был светловолос, как и большинство Фристенов, но глаза имел черные, как безлунная ночь. Взгляд был пронзительным, и казалось, что его глаза, это угли, в сердцевине которых еще тлело пламя. Подуй, и оно снова вспыхнет. А если добавить к благородным по аристократически утонченным чертам его стать, осанку и прекрасное телосложение, то легко понять, отчего дамы сразу же заинтересовались моим родственником. Он вел себя безукоризненно, был галантен и вежлив, говорил негромко, и тембр голоса Томмила оказался бархатистым и глубоким. И всё это и послужило затаенной ревности монарха.

Нет, Ив принял его милость дружелюбно. Был с ним любезен, уделил внимание и даже приблизил. А как иначе? Это ведь был мой родственник. Но когда мы остались наедине, изрек:

— Он слишком хорош, ты не должна оставаться  с ним наедине.

— Это же мой брат, — заметила я с укоризной.

— Даже не двоюродный, — отмахнулся государь. — Вы, конечно, одного рода, но родство ваше не столь близкое, чтобы я остался равнодушен к появлению Томмила Фристена.

Но об этом я уже говорила, а потому вернемся к торжественному выезду. Итак, мы выбрались на городские улицы и неспешно тронулись по ним длинной вереницей. И когда государь достиг храма Сотворения, хвост процессии еще даже не приблизился к дворцовым воротам. Я была ближе к королю, потому слышала крики ликования камератцев, когда Его Величество проезжал мимо них. И цветы, которые были скуплены по всем оранжереям, еще не успели превратиться в бесформенное нечто под колесами экипажей и копытами лошадей.

— Ох, сколько же народа, — заметила Айлид, обводя взглядом улицы. — Мне кажется, что в этом году их даже больше, чем было прежде. Глядите, Шанриз, они даже на крышах.

— Вскоре по улицам провезут наследника, — ответила я. — Люди хотят видеть своего возможного будущего короля.

— О, это временная мера, — фыркнула ее сиятельство. — Государь не станет довольствоваться чужим дитя слишком долго. Он молод, полон сил и способен произвести собственного наследника. Уж я-то знаю, что способен, — весомо повторила в полголоса графиня Энкетт, и я повернула к ней голову. — Ох, — она вдруг прикрыла рот кончиками пальцев и стремительно покраснела. — Вот я несносная болтушка… Забудьте о моих словах, дорогая.

— Нет, — вежливо улыбнулась я. — Мне казалось, что о нем я уже знаю всё возможное и невозможное, но ваши слова для меня откровение. И раз вы уже проговорились, то закончите начатое. Итак, у государя есть дети?

— Ох, — повторила Айлид, после склонилась к моему уху и приглушенно заговорила: — Не выдавайте меня, дорогая. Кто я, чтобы говорить о том, о чем молчит сам король.

— Ваше сиятельство, когда я дала повод обвинять меня в болтливости? — спросила я укоризненно. — Говорите смело. Если ребенку больше трех лет, то я спокойно переживу это известие.

— Гораздо больше! — воскликнула графиня и вновь прикрыла рот пальцами. Затем опять склонилась к моему уху и зашептала: — У Его Величества есть три внебрачных ребенка: две дочери и сын. Он не признал ни одного из детей, но позаботился об их будущем. Они были рождены задолго до вашего появления во дворце. Первая девочка и вовсе от горничной. Государь в ту пору был еще наследным принцем. Покойный король выдал девушку замуж, дал за нее хорошее приданое и велел покинуть столицу. Я не могу сказать, где теперь та горничная и ее дочь, они с мужем исполнили повеление.

Второй тоже была девочка, она родилась у фаворитки государя, когда он уже взошел на престол, но еще не женился на своей покойной супруге. Та дама была замужем, ее муж признал королевское дитя, как свое. Баронесса не была официальной фавориткой, и их связь оставалась тайной. К тому же барон так же черноволос, как и государь, потому подвоха не заподозрил.

Ну а третьим был сын. Его родила бывшая фрейлина государыни, уже после ее кончины. Эта фрейлина была его официальной фавориткой еще при жизни королевы. Когда Ее Величество скончалась в родах, любовница короля как раз была беременна. Она родила мальчика. Государь не признал и его, хоть и был рад рождению этого ребенка. Он даже после этого разорвал отношения с его матерью и выпроводил из дворца. Впрочем, благополучие своей бывшей любовнице он обеспечил. Конечно же, выдал замуж, пожаловал ее супругу новый титул и земли, а мальчику назначил неофициальное содержание. Так что даже если супруг бывшей фаворитки разорится, с голоду их семейство не умрет. Ее светлость говорила, что сына государь примет во дворце, когда тот достигнет совершеннолетия. Ему будет предоставлена должность, но о том, кто его настоящий отец, юноша никогда не узнает. Что до дочерей, то одна из них простого сословия, хоть и с королевской кровью, а вторая приходится законной дочерью другому мужчине, и это уже его забота выдать ее замуж и дать хорошее приданое. Ну а после рождения третьего ребенка государь более не допускает появления бастардов. И всё это я узнала в пору службы у герцогини, — закончила Айлид.

— Не волнуйтесь, дорогая, я никогда и ни с кем не заговорю о том, что вы мне поведали, — заверила я подругу.

— Я ведь не причинила вам боли? — встревожено спросила графиня.

— Вовсе нет, — искренне ответила я. — Он был зрелым мужчиной уже тогда, когда я еще носила платья выше щиколотки, потому следствие многочисленных связей всегда допускала и удивлялась, отчего государь не обзавелся хотя бы одним внебрачным ребенком, хотя бы в доказательство собственной состоятельности. Так что страдать по этому поводу не собираюсь. Тем более его старшая дочь уже может быть замужем, а потому наш дорогой монарх уже мог стать дедом или скоро им станет.

Мы обменялись с Айлид ошеломленными взглядами после моих слов и прыснули, спешно прикрывшись веерами. А ведь и верно, если его старшая дочь родилась, когда Иву было лет пятнадцать, то сейчас ей девятнадцать, а значит, она и вправду могла родить внука своему венценосному отцу и вновь быть беременной. Ивер Стренхетт – дед! Мне пришлось себя ущипнуть, чтобы хоть как-то сдержать рвущийся наружу смех.

Меня и вправду не задело известие о наличие детей у моего любовника. С чего бы? Это всё было давно, а потому совершенно меня не касалось. И я даже понимала, почему он и его окружение молчали о бастардах. Они не были признаны, и король не принимал в их жизни никакого участия, разве что мальчику после посчастливится получить место при своем отце, но почитать его он будет сюзереном и не больше.

А дядюшка не говорил о королевских отпрысках, потому что мне эти знания были ни к чему. Что до наших отношений, то не только Ив не заговаривал о детях, но и я не стремилась их иметь. Не сейчас и не вот так – от любовника. Мне только исполнится двадцать один год, и у меня еще немало времени, которое я могу позволить себе тратить не на семейство, а на важное для меня дело, иначе я бы вышла замуж и не начинала всего этого. А потому магистр Элькос сделал нашу связь с государем безопасной с обеих сторон. Мы могли наслаждаться друг другом и не думать о последствиях.

— Вам и вправду безразлично? — спросила меня немного удивленная Айлид. — Мне кажется, узнай я о том, что у его сиятельства есть внебрачные дети, у меня бы случился удар.

— Дорогая, — я ответила ей укоризненным взглядом, — вы с супругом почти ровесники. Разумеется, вас бы хватил удар. Если бы у графа Энкетта были незаконнорожденные дети, то вышло бы, что он прижил их в браке с вами. Наша же разница с государем – тринадцать лет. Ну как меня может удручать то, что он делал, когда я была еще малым дитя? Оставьте, всё это пустое и не имеет никакого значения.

— Хвала Богам, — улыбнулась Айлид и вновь сжала мою руку.

Тем временем процессия покинула кварталы, где проживала знать и выехала на торговые улицы. Они были заполнены, кажется, даже больше, чем те, что мы проехали прежде. Люди оседлали даже фонари, не то что крыши. Королю бросали цветы и выкрикивали добрые пожелания. Он отвечал своим подданным легким поклоном и улыбкой, благодаря их. Никогда монарх Камерата не бывал так близок со своим народом, как в день своего рождения.

Свита была просто сопровождением и не больше. От нас не требовалось ровным счетом ничего, кроме как следовать за государем, иметь приветливые лица, и не больше. Народ смотрел на короля и только на короля. И тем удивительней было неожиданно услышать:

— Ваше сиятельство! Госпожа графиня Тибад! Пусть хранят вас Боги!

Этот звонкий голос отчетливо выделился из толпы. Я порывисто обернулась, отыскивая ту, что прокричала мне благословление, и увидела женщину простого сословия, уже немолодую, но крепкую, с первой сединой в волосах. Подняв руку, я учтиво склонила голову, после улыбнулась, благодаря незнакомку.

— Где? Где ее сиятельство? — послышался еще один голос, тоже женский.

Обладательницу второго голоса я не нашла, но букет, неожиданно прилетевший в коляску поймала и подняла руку, чтобы показать, что приняла знак внимания.

— Да благословят вас Боги, ваше сиятельство! — выкрикнул второй голос.

— Каков скандал, — шепнула мне Айлид. — Государь наверняка будет недоволен, если ему донесут. Хорошо, что он впереди и не слышит.

Я улыбнулась и спрятала лицо в цветах – мне было безумно приятно! Значит, кому-то мои деяния уже помогли, выходит, простой народ видит в них прок. А значит, всё не зря. Не зря! И пусть еще сделано так мало, но я добьюсь большего для них, для этих женщин, которые призвали для меня милость Богов.

— Восхитительно, — наконец, произнесла я и легко рассмеялась.

И, умиротворенно вздохнув, я откинулась на спинку сиденья. Теперь от торжественного выезда я получала искреннее удовольствие. Всего два выкрика, но я была по-настоящему счастлива.

Дворец гудел в предвкушении скорого начала празднества. Народ до сих пор толпился на улицах, ожидая, когда провезут младенца, и Ришемы уже въехали в город. Но так как он был лишь предполагаемым наследником в отсутствии собственного сына у монарха, то не было и торжественной встречи на глазах горожан. Его Высочество должны были принести к подножию трону, и никак иначе.

Да, сейчас сын Нибо и Селии превосходил их по знатности и положению. Вот такой вот забавный пассаж. Сын герцога уже почти являлся принцем, и отцу было впору кланяться своему чаду и воздавать почести. Впрочем, как только государь женится и произведет на свет свое дитя, высочество вновь превратится в светлость, тем самым утеряв все права на трон, особенно, если у короля будет более одного сына. А пока мы ждали наследника престола и его родителей.

Я вернулась в покои, чтобы переодеться к приему и последующему балу. Иву переодеваться было не надо, его наряд на сегодня не менялся. Однако он тоже был здесь и глядел на то, как ловкие пальцы Тальмы поправляют мою прическу и немного меняют ее. Я бросила взгляд на короля через зеркальное отражение. Монарх показался мне рассеянным, взор его хоть и был направлен на нас со служанкой, но уходил куда-то в пространство.

— Тебя что-то расстроило? — спросила я.

Государь встряхнулся. Он поймал мой взгляд через отражение и улыбнулся.

— Нет, — ответил Ив. — Всё идет чудесно. Мне рассказали, что тебя сегодня восхваляли.

— Тебя это задело? — спросила я с любопытством. — Рассердило, расстроило?

— Ничуть, — с легкой усмешкой ответил король. — Мне это пришлось по душе.

— Правда? — я была удивлена.

Нет, я не думала, что монарх обидеться на то, что в его праздник и мне досталась капелька народного обожания. И все-таки это было неучтиво и неправильно, если исходить из этикета, а Ив умел становиться занудой, когда дело касалось порядка. Он и сам не был строгим поборником этикета, но он – король, однако от других требовал неукоснительного соблюдения правил. И вот поэтому я ожидала хоть что-то, сказанное едко, однако ошиблась. Государь казался искренним.

— Правда, — он поднялся на ноги, приблизился ко мне и дал знак Тальме удалиться. После присел, обнял меня со спины и уместил голову на плече. — Мне нравится, что ты популярна в народе. Может, пока только единицы заметили то, что ты для них делаешь, но призывать милость Богов на кого-то в день рождения короля – это уже что-то да значит. Да, мне это определенно пришлось по вкусу.

— Почему? — полюбопытствовала я.

— Быть может потому, что народ разделяет вкусы своего сюзерена? — хмыкнул государь, а я ответила пытливым взглядом. Однако не стала требовать пояснений, это было всё равно лишено всякого смысла. Раз уж не ответил сразу, то будет изворачиваться и дальше.

— Тогда отчего эта рассеянность? — спросила я об ином. — Что тебя тревожит?

Вместо ответа король поцеловал меня в шею и распрямился.

— Ты готова, душа моя? — спросил он, теперь рассматривая ожерелье на моей шее, то самое, которое сам подарил мне утром. — Ты вновь права, — неожиданно произнес Ив, — тебе и вправду нужны вот такие вот изящные невесомые вещицы. Отныне я не стану увешивать тебя тяжелыми вычурными побрякушками. Невероятно мило смотрится.

Я поднялась на ноги и развернулась к нему. Накрыв плечи короля ладонями, я заглянула ему в глаза:

— Что с тобой, мой дорогой хищник?

— Ничего такого, что могло бы вызвать беспокойство, — государь взял меня за руку, поднес ее к своим губам и улыбнулся: — Обо всем этом говорить еще рано. Придет время, и я поделюсь с тобой своими соображениями. Но ты должна знать, что они совершенно безобидны. Так ты готова?

Отступив от монарха, я неспешно обернулась вокруг своей оси и приподняла руки:

— Что скажешь?

— Прекрасна, — рассмеялся Ив, и я ответила:

— Тогда я готова.

Я воспользовалась предложенной рукой, и мы покинули покои. Наш путь лежал в тронную залу. Теперь я входила туда вместе со свитой государя, а не ожидала его появления внутри вместе со всеми придворными. И когда мы спустились, приближенные уже ожидали своего монарха. Здесь же стояли и пажи с мантией, от которой он избавится, как только торжественная часть приема будет окончена. И когда все атрибуты власти были на короле и у короля, он кивнул распорядителю, в почтении застывшему в стороне.

— Вы очаровательны, — шепнул мне Дренг, подле которого я стояла. Он подал мне руку, и я, накрыв предложенный локоть пальцами, улыбнулась:

— А вы всегда хороши, ваше сиятельство.

— Этого у меня не отнять, — не стал со мной спорить болтун.

— Кто ж станет отнимать то, чего нет? — усмехнулся магистр Элькос.

— Ну, разумеется, — едко ответил его сиятельство. — Куда же без вас, сварливый старикан.

В этот момент заиграли музыканты, и государь вошел в тронную залу. Разговоры прекратились, и свита последовала за своим сюзереном. Придворные поклонами встречали короля, он ударил посохом власти об пол, ответив им, и направился к трону под бравурную музыку, заполнившую залу. Мы с Дренгом и магистром – моими вечными спутниками в минуты, когда Ив не мог сопровождать меня, встали на отведенные нам места.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Монарх поднялся на возвышение, сел на трон, и музыканты, закончив «Слава королю», заиграли гимн Камерата. Хор, стоявший на балконе, влился в мелодию. И когда последние ноты растворились в воздухе, теперь уже и мы вместе с остальными склонились перед величием нашего государя. И вновь он ударил посохом об пол.

— Приветствую вас, дети мои, — негромко произнес король, но звук его голоса долетел до каждого уголка залы.

— Пусть хранят Боги Камерат и его государя! — дружно гаркнули мужчины.

— Слава королю! — подхватили женщины.

— Да пребудет с нами благодать Вседержителя и прочих Богов, — закончил традиционное приветствие Ивер, полагавшееся на такие приемы, а день рождение монарха приравнивалось к важным государственным событиям, что само собой разумеется. Потому и одеяние его было полноценным, и все атрибуты власти находились не в хранилище, а при нем.

Далее должны были последовать поздравления. Первыми, конечно же, выступали послы чужих государств. Они передавали добрые пожелания от своих правителей, далее представители рода Стренхетт из младших ветвей, некоторые из них были столь дальнего родства, что его можно было проследить лишь на родовом древе, но, тем не менее, капля королевской крови ставила их выше тех, кто еще ждал своей очереди.

И каждый из мужчин этих семей мог быть оглашен наследником в равной степени, как и сын герцога Ришема. По сути, только выбор короля в отсутствии собственного сына, возвышал любого из них. Ребенок Нибо и Селии нисколько не превосходил их шансов, и выбор падал на него лишь потому, что герцогиня Ришемская приходилась родной сестрой государя.

Однако, если подходить к вопросу со всем тщанием, то можно было уверенно рассуждать, что кроме решения государя у младшего герцога Ришема прав на корону не было… не больше, чем у прочих осколков правящего рода. Во-первых, он был не Стренхетт, а Ришем, и этого не оспорить, потому что родство ведется от отца, а не от матери. Селия же являлась женщиной, а потому закон Камерата не допускал ее правления. Соответственно то, что она сестра короля, не играло никакой роли.

Ив просто использовал лазейку в законе, чтобы дать королевству временного наследника, которого все ждали уже долгие годы. Это было необходимо, чтобы королевство в случае внезапной смерти государя не погрязло в гражданской войне, когда свора дальних родственников кинутся делить трон. Да и не только они. Потомки прежних династий были живы и поныне, а потому без законно признанного наследника мог начаться хаос. И поэтому монарх воспользовался лазейкой в законе, дававшей ему право выбирать приемника по близкородственным узам и уроженца Камерата. Только это возвысило отпрыска Ришемов над остальными кандидатами.

Впрочем, этот малыш не был первым. Государь говорил, что время от времени переписывает завещание, меняя имена приемников. Они не объявлялись, только указывались в посмертной воле. Родственники короля знали, что в отсутствии законного наследника может быть назван один из них, но никто точно не знал, кто именно. А вот теперь был первый случай официального оглашения. И то на время, пока король, наконец, не примет решение о женитьбе.

— Ив, тебе ведь и вправду придется однажды жениться, — как-то сказала я ему. — Королева тебе необходима, чтобы родить тебе дитя.

— Еще несколько лет, и у меня будет королева, — заверил меня монарх. — Пока я не хочу ничего менять. — Так что результатом его промедления стало нынешнее событие, но это всё вы уже знаете, а потому продолжим.

Поздравления продолжались. После родственников к трону начали выходить сановники. Затем, наконец, настала очередь приближенных.

— Хотите, выйдем вместе? — чуть склонившись ко мне, шепнул Олив.

— Имейте совесть, ваше сиятельство, — ответила я. — У вас для игр весь год, пусть сегодня день пройдет в королевском благодушии. Я пойду с магистром.

— Я с вами не разговариваю, — фыркнул Дренг.

— Надеюсь, со мной тоже? — полюбопытствовал Элькос.

— С вами я всегда не разговариваю, — ответил магу граф: — Но когда это мешало вам разговаривать со мной?

— Не припомню причин для молчания, — ответил магистр. — Прошу, девочка моя.

Он подал мне руку, скользнул по Дренгу высокомерным взглядом, явно поддразнивая, и мы направились к трону. Я подняла взор на государя и не сумела сдержать улыбки. Он смотрел на меня, и во взгляде плескалась теплота. Магистр, словно в танцевальном па, заложил левую руку за спину, а правой направил меня вперед и сделал шаг назад, склонившись в поклоне.

Покорная движению мага, я шагнула вперед и присела в глубоком реверансе. Наверное, со стороны должно было смотреться изящно и красиво. Элькос позволил себе отойти от этикета. Кавалер, сопровождавший даму, не пропускал ее вперед. Они подходили вместе, приветствовали, произносили заготовленные слова, и уходили. Но на то он и маг, чтобы творить волшебство даже там, где царят сухие формулы и правила.

Распрямившись, я подняла взгляд на короля, но отчего-то всякие традиционные слова показались мне будто неживыми, лишенными души, а мне хотелось сказать много больше и не так. Не здесь и не при всех этих людях, не имевших отношения к тому, что я чувствую.

— Отчего же вы молчите, ваше сиятельство? — спросил король мягко. — Или же не находите слов?

— Слов было сказано достаточно до меня и будет сказано после меня. Что же мне еще добавить?

— Наверное, то, что говорит вам ваше сердце?

— Почему вы спрашиваете меня о его словах? — спросила я удивленно, и в зале, кажется, перестали даже дышать. Придворные жадно вслушивались в наш разговор.

— Кого же мне спрашивать? — удивился в ответ государь.

— Сердце, к вам оно ближе, чем ко мне, Ваше Величество. Вы держите его в руках, так отчего же не слышите того, что оно говорит вам?

— Вы ошиблись, Шанриз, мои руки пусты, — произнес король. — Вашего сердца в них нет. Разве же можно доверять рукам? Я спрятал ваше сердце туда, откуда его невозможно потерять. Оно здесь, — он приложил ладонь к груди. — Потому я не слышу его голос сквозь плоть, но его жар всегда со мной.

— Что же мне еще вам пожелать? — спросила я с улыбкой. — Разве что помолиться за вас моему покровителю.

— Это лучшее, что вы можете сделать. Вы любимица Хэлла, и ваши молитвы он неизменно слышит. Так пожелайте же мне удачи, Шанриз.

— Удача с вами, Ваше Величество.

Ив вновь приложил ладонь к груди, я повторила его жест, склонила голову и отступила назад, уступив место магистру. Речь мага была похожа на отеческое напутствие. Монарх принял его пожелания благосклонно. Отступив от изножья трона, Элькос протянул ко мне руку, я вложила в его ладонь свои пальцы, и маг, решивший быть оригинальным до конца, пропустил меня под рукой в очередном танцевальном па, а в окончании его сам уместил мою ладонь на сгибе своего локтя, и мы направились на свои места.

— Актеришка, — фыркнул ему Дренг и направился поздравлять короля.

— Попробуйте переплюнуть, мой завистливый друг, — хмыкнул ему в спину маг.

— Зачем вы его подначиваете? — с укоризной спросила я. — Он ведь так и на голову встанет. Дренг не может не принять вызов, тем более от вас.

— Посмотрим, — широко улыбнулся Элькос, и мы устремили взоры на графа.

Его сиятельство пока не сделал ничего этакого, что могло бы выделить его. Он приблизился к изножью трона, склонился перед государем. Мы с магистром продолжали ждать. Дренг распрямился, расправил плечи, после прижал правую руку к сердцу, левую простер к королю и заговорил:

Весна – рождение надежд.

Сияет юною красою,

В покрове призрачных одежд

Она пленяет взор собою.

Ее дыханье – это жизнь.

И звонкий смех душе отрада.

С ней веселиться не стыдись

За зимнюю тоску в награду.

Как предки наши говорили:

Кто в эту пору появился,

Их Боги щедро одарили,

И путь их солнцем озарился.

Дитя весны наш господин

Любим Богами и народом.

Ты – наш отец и властелин

Во славу царствуй год за годом.

Что пожелать еще могу?

Удача уж обещана графиней.

Я верность в сердце сберегу,

Как было прежде и поныне.

Ив, изломив бровь, негромко поаплодировал поэту. Придворные, включая нас с магом, поддержали Его Величество.

— Вот шельмец, — фыркнул магистр, постукивая кончиками пальцев по раскрытой ладони. — Извернулся.

— Быть может, заранее сочинил? — задумчиво спросила я.

— Этот мерзавец способен на ходу сплетать слова в рифмы, — усмехнулся Элькос. — Даже вас припомнил.

Дренг тем временем грациозно поклонился и направился на свое место.

— Вы поглядите, Шанни, как сияет сей поэт, — глядя на торжествующий оскал графа, сказал мне магистр. — Сэкономлю-ка я на магическом свете, граф в одиночку способен осветить весь дворец.

— Эк вас корежит, господин маг, — невозмутимо произнес его сиятельство, встав рядом со мной. — И как вы нас рассудите? — спросил он, чуть склонившись ко мне.

— Прекрасное поздравление, — ответила я. — Вы талантливы, ваше сиятельство, это неоспоримо. Но так как талантом вы сверкали в стремлении превзойти господина Элькоса, то я его назову оригиналом и победителем. Но стихотворение превосходно. Это должно вас утешить. И не стоит прожигать во мне дыру взглядом. Вы желали моего суждения, вот оно. Примите и будьте благодарны.

Дренг, глаза которого в возмущении округлялись всё больше, пока я говорила, всплеснул руками и вопросил:

— Зачем я вас слушаю? Вы ведь заодно с колдуном, и какое же суждение вы могли вынести, ваше предвзятое сиятельство? — продолжал королевский любимец. — Государя спрашивать нет смысла, он сразу выберет вас. Нет-нет, нам нужно совершенно беспристрастное мнение. — Дренг огляделся. Элькос хмыкнул, я осталась невозмутима. — Нет, здесь мы не найдем нужного. Одни будут рады наговорить мне гадостей, другие станут заигрывать с вами, а потому мы отложим наш спор до начала бала. Уж там непременно сыщется тот, кто выскажется по совести.

Я едва заметно усмехнулась, Элькос вздохнул, на том спор и прекратился. Между тем поздравления продолжались. Уже прошли все приближенные и потянулись придворные. Никто не пытался больше быть оригинальным. Придерживались правил, и этого было достаточно. Да и государь бы не одобрил, если бы торжество превратили в состязание. На подобное могли осмелиться немногие, и они уже это сделали. А более никто не стал рисковать вызвать монарший гнев.

И из всех разве что отличилась супруга секретаря министра финансов – баронесса Дарскейп. Ее милость, дама молодая и привлекательная, но далеко не умная, начала свое выступление с затянувшегося реверанса и демонстрации глубины своего декольте. Она даже умудрилась поводить плечами, привлекая внимание государя к весьма выдающейся части своего тела. После рассыпалась в уверении своей преданности и готовности служить Его Величеству, как бы он ни приказал это сделать.

— Боги, — услышала я шепот за спиной. — Ну и дура.

Я была полностью согласна, но взгляд на короля подняла. Нет, я не сомневалась в нем и понимала, что столь грубая и незамысловатая попытка соблазнить вызовет лишь насмешку, но поглядеть всё равно было любопытно. Мой венценосный любовник потер переносицу и, прохладно улыбнувшись, ответил:

— Похвальное желание, ваша милость. Благодарю.

Баронесса просияла. Ее супруг, а он всё это время, разумеется, был рядом, поджал губы и, взяв жену под локоть, потянул ее в обратную сторону.

— Любопытно, кто сделал ставку на декольте баронессы Дарскейп? — шепотом спросил Дренг.

— Думаю, ее муж, — шепнул в ответ магистр. — Он не разгневан ее выходкой, но раздосадован. Никто из тех, кто желал бы быть приближен к монарху, не станет связываться с глупышкой вроде ее милости. А вот ее муж, уверенный в достоинствах жены, но, не обладая навыками интригана и гибким умом, воплне мог сделать на супругу ставку. Насколько помню, Дарскейп находился в затруднительном положении.

— Он сильно задолжал, — шепнул королевский виночерпий – барон Скальд. — Потратился на любовницу, теперь, похоже, решил поправить дела с помощью жены.

— Каков негодяй, — я неприязненно передернула плечами.

— Они друг друга стоят, — усмехнулся Дренг. — Дама довольно вольных взглядов. Он тратится на певичек, она – любительница молодых писарей, которые вхожи в дом ее супруга. Вместе свои сундуки опустошают.

— Боги, откуда вы всё это знаете? — поразилась я.

— Так это вы, дорогая наша графиня, в иных сферах летаете, — улыбнулся королевский камердинер Морсом. — А мы слушаем, о чем на земле нашей грешной шепчутся.

— Ужасно, — фыркнула я.

Звук заигравших труб прервал нас. Взгляды всех, кто находился в тронной зале, обратились к двери. В нее входили герцоги Ришемские. Нибо нес на руках сына, испуганного громкой музыкой. Малыш надрывался во всю мощь своих маленьких, но уже могучих легких. Кружевные пеленки его скрывали от взоров, но я была уверена, что ребенок прелестен.

Мой взгляд задержался на герцоге. Я не видела его ни разу после их свадьбы с Селией. Его светлость нисколько не изменился, разве что отрастил волосы по старинной моде. Они были стянуты лентой в маленький хвостик, и, признаться, ему такая прическа шла. Статный, подтянутый, во фраке, он смотрелся прекрасно.

Герцог не улыбался. Мне даже показалось, что он несколько рассеян. Зато супруга его светилась, будто летнее солнышко. Ее лицо было озарено торжествующей улыбкой, будто в тронную залу входил победитель, а не изгнанница. Впрочем, она так, должно быть, и считала, раз подарила Камерату наследника.

— Что-то Ришем не выглядит счастливым, — негромко произнес Морсом.

— Еще бы, — хмыкнул Дренг. — Он сейчас ступил на тонкий лед. Один неверный шаг, и его светлость сверзится в полынью. Думаю, он был бы счастливей, если бы его сына рассматривали, как подданного, но не возможного короля.

— Тихо, — шикнул на болтунов Элькос. — Сейчас вас услышат.

В это мгновение супруги дошли до изножья, и музыка стихла. Остался только возмущенный крик младенца, и магистр поспешил, чтобы помочь его успокоить и закончить церемонию без помех. Вскоре Элькос вернулся, потирая руки. Я устремила на него вопросительный взгляд, который маг понял и шепнул:

— Там полноценный Ришем. От Стренхеттов только темный пушок на голове. Милый мальчик.

Нибо склонился, приветствуя государя, Селия присела в реверансе, и король поднялся с трона. Оставив свой посох, он неспешно спустился вниз и принял на руки племянника. А когда вновь поднялся наверх, развернулся к подданным, но заговорил не сразу. Он короткое мгновение рассматривал младенца, и на лице его не мелькнуло ни единой эмоции. После, как мне показалось, коротко вздохнул и заговорил:

— Наделяю тебя, мой племянник, рожденный в герцогстве Ришемском от отца твоего Нибо Ришема и названного Арвином, именем рода моего. Отныне и до срока повелеваю признать тебя, Арвин Стренхетт, наследником моим по праву и закону королевства Камерат. — Герцог опустился на одно колено, принимая слова своего господин. Селия присела в глубоком реверансе.

Монарх спустился с тронного возвышения и направился мимо склоненных голов знати прочь из залы с младенцем на руках. Придворные и гости последовали за ним. Путь государя лежал к широкому балкону, который выходил на Дворцовую площадь, сейчас до отказа заполненную народом. Магистр, опередив всех, поспешил присоединиться к королю. Впрочем, Элькос остался стоять за спиной Ивера, невидимый камератцам.

И когда король с ребенком на руках появился на балконе, люди на площади склонились перед своим монархом.

— Жители Камерата! — заговорил монарх, и голос его, усиленный магом, понесся над площадью: — Услышьте волю мою, ибо говорит с вами ваш единовластный повелитель! Имя моего наследника – Арвин Стренхетт! Быть ему наследным принцем, покуда не рожден сын плоть от плоти моей. И если Боги призовут меня прежде отведенного мне времени, повелеваю быть регентом и править от имени дитя до его зрелости того, чье имя указано в моем завещании и будет оглашено после моей кончины. Отец же принца – его светлость Нибо Ришем, будет править в своем герцогстве, дабе не оставлять часть земли камератской без головы и законного владетеля. Такова моя воля! — После поднял младенца на вытянутых руках и закончил: — Его Высочество наследный принц Арвин Стренхетт, герцог Ришемский!

Площадь взорвалась ликующими воплями, оглушив даже тех, кто находился за спиной короля во дворце. Ив еще некоторое время слушал восторг камератцев — они славили государя и его наследника.  А потом король развернулся, и мы склонились, приветствуя государей правящего и будущего… если, конечно, иного не будет.

На этом официальная часть торжества закончилась. Дальше начиналось празднество во дворце и на улицах, и не только в столице. Государь ушел с балкона, и поманил сестру.

— Ваша светлость, — сказал он, бросив последний взгляд на мальчика, — отнесите Его Высочество нянькам. На сегодня ему испытаний достаточно.

— Ох, братец, — донесся до меня приглушенный щебет Селии, — это такая честь, такая милость…

Государь с рассеянной улыбкой потрепал ее по щеке и поднял взгляд на Ришема. Тот без слов понял короля и забрал сына из его рук. После передал дитя супруге, что-то шепнул и развернул ее в сторону дверей. По лицу герцогини скользнула тень досады, даже разочарования. Возможно, она ожидала чего вроде благодарности или похвалы, может еще что-то, но не дождалась. А вот Нибо, как мне показалось, немного расслабился. Теперь он выглядел более уверенно.

— Прошу простить, Ваше Величество, — негромко произнес герцог, и они с женой удалились. Впрочем, герцогская чета не покинула нас, вскоре они вернутся и будут вместе со всеми наслаждаться празднеством.

— Ваше сиятельство, следуйте за мной, — велел Ив.

— Дамы и господа, прошу проследовать вас в бальную залу, — донесся до меня голос королевского распорядителя, когда я направилась за королем.

Более он никого не позвал, но свита ему сейчас была без надобности. Государю нужно было избавиться от лишних регалий. Мог бы и без меня обойтись, но решил иначе. Сейчас наши пути с гостями и придворными разошлись. И как только мы скрылись из виду, Ив подставил локоть, и я с готовность взяла его под руку.

— Королем быть ужасно, — проворчал монарх. — Я зад отсидел, пока всех выслушал.

— Бедненький, — хмыкнула я. — Но неблагодарный.

— Я проделаю нечто такое в твой день рождения. Усажу и заставлю всех подходить с поздравлениями. Потом покажешь, насколько благодарна, — пообещал мстительный венценосец. Я отмахнулась:

— Нашел, чем пугать. Попробуй, как девица на своем представлении, обойти каждого гостя. Ноги до коленок сотрешь, а еще надо сохранять радушие, быть милой и приветливой. А ты всего лишь посидел на мягкой подушечке и жалуешься.

— В тебе нет ни капли сострадания, — фыркнул монарх.

— К королевскому седалищу? Для этого в него должны хотя бы выстрелить, — пожала я плечами.

— Руки прочь от монаршего зада, — высокомерно произнес Ив.

Он остановился. Это стало знаком, после которого к королю приблизились пажи и хранитель королевских реликвий с помощником. Первые сняли с плеч государя мантию, второй, поклонившись, с благоговением подставил раскрытый ларец, и двое пажей, чьи руки не были заняты мантией, сняли с шеи монарха медальон с гербом Камерата. Его убрали в ларец. Помощник хранителя реликвий опустился на одно колено и принял посох власти. На государе из всех регалий осталась лишь корона. Для следующей части торжества этого было достаточно.

— Господа жду вас на моем празднике, — сказал им король и вновь подставил мне локоть.

Реликвии отправились в хранилище, мы в бальную залу. Теперь сопровождали нас только гвардейцы.

— Как тебе показался племянник? — спросила я с любопытством.

— Милый младенец, — без особых эмоций ответил государь. — Сейчас сложно сказать, на кого похож. Глаза голубые, пушок на голове черный. Вроде и Стренхетт, но посмотрим, в кого пойдет. Еще рано делать выводы. — Он немного помолчал, но вдруг приостановился и посмотрел на меня: — Ты хочешь на него посмотреть? Взять на руки?

— О, — отмахнулась я. — Что ты. Он такой маленький, мне страшно причинить ему случайно вред. Нет, в руки я бы его взять не хотела, но поглядеть было бы любопытно.

— А мне было бы любопытно поглядеть на тебя с младенцем на руках. Должно быть, очаровательнейшее зрелище.

Я ответила настороженным взглядом.

— К чему ты это говоришь? — осторожно спросила я.

Государь изломил бровь, посмотрев на меня с легким удивлением, затем усмехнулся:

— Нет, ты неверно поняла. Я всего лишь сказал, что ты должна мило выглядеть, когда возьмешь на руки дитя. Только и всего. Бастард мне не нужен. Но однажды ты возьмешь на руки моего сына, это я знаю точно.

Теперь я и вовсе была сражена его словами, не понимая, как их воспринять. Ив с явным интересом наблюдал за мной, а я стояла, не в силах осознать то, что он задумал. Наконец, не выдержала и воскликнула:

— Но это невозможно! Ив, ты не поступишь так со мной…

— Как? — полюбопытствовал он.

— Если ты говоришь о нашем браке, то это совершенно неправильно и неразумно! И…

— И?

— И я не хочу!

— И что же дурного в том, чтобы стать королевой?

Я впилась ему в лицо пытливым взором, но не увидела: ни злости, ни упрямства, ничего, что подтвердило бы мои подозрения. Только ирония и прежнее любопытство.

— Так ты не об этом? — вновь осторожно спросила я.

— Не об этом, но твои слова меня, признаться, задели, — ответил король. — Я жду пояснений. В конце концов, мы и так живем, как муж и жена. И чтобы изменил храм?

— Всё! — воскликнула я. — Мы не живем, как муж и жена. Мы живем, как любовники. И это не обременяет нас обязательствами и предписанными законом и этикетом правилами. И первое, что изменится, мы уже не будем делить покои, мы будем делить дворец. Королева с малым двором в своем крыле, король в своем. Я не смогу покидать дворец, как сейчас, не смогу заниматься ничем, кроме как посещать одобренные тобой заведения, чтобы погладить по головам сирот и оставить им некую сумму денег. Но я уже не смогу проконтролировать, куда ушли эти деньги, потому что всякая государственная деятельность будет мне запрещена. С министрами я смогу беседовать только о погоде, а всё иное будет равняться предательству. И всё потому, что женщина не может быть причастна к власти. Попытка управления приведет к моей казни. Верно? Или ты собираешься переписать этот закон и позволишь мне стать твоим соправителем?

— Нет, не собираюсь и не позволю, — ответил Ив. — Женщина у власти – это прямое нарушение одного из основных законов. Чтобы его переписать нужно больше, чем мое желание.

— Я не смогу просто сидеть со своими фрейлинами и умирать со скуки, слушая чтение рекомендованных книг. Да я взвою! И что тогда? Отправишь меня на плаху или пришлешь палача с удавкой? А тебе придется отдать приказ, потому что я не утерплю и суну нос в государственные дела, и это может стать известным. И даже если я просто спрошу Атленга о внешней политике, а он ответит – это уже будет называться изменой. И как же ты тогда поступишь? Топор или удавка?

Государь рывком притянул меня к себе, подцепил пальцами подбородок и заглянул в глаза:

— Не хочу смотреть, как твоя голова расстанется с телом, — нервно улыбнувшись, ответил он. — В вашем сочетании есть неоспоримая гармония. Проклятье, — Ив передернул плечами и отвел взгляд: — Даже представить это невозможно. Ни удавку, ни топор. В тебе слишком много жизни, чтобы… Боги, — голос монарха охрип, и он кашлянул, прочистив горло. — Не хочу об этом. Жутко. — И покривился: — Дай мне минуту.

Он выпустил меня из объятий и отошел в сторону. Опершись ладонью на стену, король опустил голову и застыл так на некоторое время.

— У-уф, — наконец, выдохнул государь, оттолкнулся от стены и развернулся ко мне. Он протянул руку, и я подошла к нему. Ив вновь обнял меня и, прижав мою голову к своему плечу, произнес тихо: — Какая ужасная фантазия. Хвала Богам, что она не может осуществится. Не хочу без тебя. — Он отстранился, и я подняла на него взгляд: — Душа моя, ты едва не довела меня до разрыва сердца.

— Которого из двух? — с улыбкой спросила я.

— Негодница, еще издеваешься, — усмехнулся государь. — Но закончим об этом. Разговор был пустой, а ты превратила его в нечто мрачное и дикое. Тебе не о чем переживать, я не собирался делать тебе предложение. Этот брак не примут и не поймут, а потому пусть всё остается, как есть. Теперь ты успокоилась?

— Но что тогда ты подразумевал, говоря, что однажды я возьму твоего ребенка на руки? — спросила я, вновь преисполняясь любопытства и настороженности. — Неужто хотел сказать, что, женившись и зачав дитя, ты унизишь мать тем, что позволишь любовнице возиться с ее ребенком?

Государь усмехнулся. Всякие переживания его отпустили, а значит, я коснулась темы, его не трогавшей.

— Шанни, душа моя, ты ведь понимаешь, если я когда-то и женюсь на какой-нибудь принцессе, то лишь ради наследника. По сути, мне нужно лишь ее чрево, а не она сама. У меня есть женщина, которую я люблю и почитаю своей. Так разве же есть что-то удивительное, что я предпочту видеть свое дитя на руках возлюбленной? До чрева мне нет никакого дела.

— Фу, Ив, — скривилась я. — Какая мерзость. Ты говоришь ужасные слова.

— Зато правду, — он пожал плечами. — А потому закончим разговор о женитьбе и детях. Пока я не желаю ни того, ни другого. Мы продолжим жить, как жили. Ты будешь менять устои и сводить с ума законников, я тихо потворствовать тебе и иногда исполнять капризы и пожелания. А ты за это дарить мне свой огонь и благодарность. — Король снова усмехнулся: — Шанриз Тенерис, я отравлен вами.

— Противоядия нет, — притворно вздохнула я.

— Не хочу противоядий, — он мотнул головой и, склонившись, шепнул: — Люблю тебя изо всех сил, лучик, — а после приник к моим губам.

В бальную залу мы входили, когда даже хранитель реликвий успел вернуться из хранилища вместе со своим помощником и пажами. Разговор на неожиданную тему занял времени больше, чем казалось, пока мы спорили. Впрочем, опоздал сам король, а ему замечания сделать невозможно, и потому он ввел меня в залу без всяких извинений за задержку.

Меня всегда восхищало это место. Хрусталь, зеркала и изящная лепнина, покрытая позолотой, превращали бальную залу в нечто невесомое и хрупкое. Даже паркет был здесь натерт настолько, что можно было увидеть собственное отражение.

Помнится, как-то Дренг сказал в своей излюбленной манере, что мог бы рассмотреть, что надето под платьем дамы, с которой он танцует, если бы, конечно, захотел. Я тогда обозвала его невозможным грубияном и похабником, но слова, произнесенные в шутку запали в голову. На первом же балу после того разговора я украдкой бросила взгляд на пол и усмехнулась собственной легковерности. Паркет хоть и отражал танцующие пары, но увидеть что-либо этакое было невозможно. Правда, сознаваться в собственной мнительности я, конечно же, не стала, и это осталось только моей тайной.

Первый танец принадлежал хозяину праздника. Кто станет его партнершей, было ясно без слов. А потому государь вывел меня сразу на середину зала. Он галантно склонил голову, я присела в неглубоком реверансе, после накрыла запястье вытянутой руки короля ладонью, и музыка полилась по зале.

Монарх был прекрасным кавалером, и танцевать с ним было неизменно приятно. Я получала удовольствие, кружась по зале в его объятьях. А то, что на нас смотрят несколько сотен глаз, меня не смущало уже давно. Я привыкла к всеобщему вниманию и попросту его не замечала.

И когда музыканты замолчали, к нам поспешил лакей с подносом, на котором стояли бокалы с вином. Государь взял оба бокала, передал мне мой и, подняв свой, провозгласил:

— Прелестные дамы, благородные господа, благодарю за то, что вы почтили меня своим вниманием. Да начнется веселье, — и он поднес к губам бокал.

— Слава королю! — разнеслось по залу, и воздух расцветили вспышки магического салюта, ознаменовав начало празднества.

Торжества, посвященные дню рождения государя и провозглашению наследника, продлились три дня. За это время я ощутила, что уже начинаю скучать по моим привычным занятиям, и последний день празднеств едва дотерпела до его завершения. Все-таки праздность и безделье – это не для меня. В этом я легко могла проследить в себе черты моей дорогой родительницы. Разница была лишь в том, что она свою деятельность направляла на свое окружение, а я замахнулась на устои государства.

Но, наконец, отгремели салюты и отсверкали фейерверки, горожане и придворные разошлись по уютным кроватям, а дворники, вооружившись всем необходимым, отправились чистить улицы от последствий общенародной радости. А я, ложась спать, светилась от счастья, что утром смогу вернуться к своей деятельности.

— Надо чаще устраивать праздники, — заметил государь, увидев, как я в предвкушении потираю руки. — Так тебя хотя бы можно найти без особых усилий.

— Ты всегда знаешь, где я нахожусь, — отмахнулась я. — И что-то я не припомню, чтобы за день ты хоть раз искал со мной встреч или требовал вернуться во дворец.

— Чтобы после иметь сомнительную честь наблюдать взбешенную аденфиру? Чтобы ты выпустила из меня всю кровь и сплясала на бездыханном теле? — Ив передернул плечами. — Я умею ценить жизнь и желаю наслаждаться ею, как можно дольше. Развлекайся, душа моя, я умею ждать. Да и собственные заботы отвлекают недурно.

— Вот именно, — назидательно ответила я. — Когда есть дело, на скуку времени не остается.

И вот настал день вернувшихся забот. Я встретила его очередной счастливой улыбкой и поспешила покинуть уютное теплое ложе. Ив, как обычно, проснулся раньше и уже должен был приступить к своим делам, ну и я медлить не стала. Тальма, ждавшая моего пробуждения, услышав призыв колокольчика, распахнула двери. Она, будто маститый дирижер, управляла своим оркестром – горничными, глядевшими на мою камеристку с трепетом и обожанием.

— Коляска? — спросила я, спешно завтракая.

— Уже заложили, — ответила Тальма. — Гвардейцы ожидают вашего выхода. Государь велел зайти к нему до выезда. Вот еще, ваше сиятельство, — она подала мне поднос, на котором лежало два письма.

Первое было от дядюшки. Его сиятельство уведомил, что присоединиться ко мне по известному мне адресу. Второе письмо было от герцога Ришема. Коротко вздохнув, я открыла его и пробежалась глазами.

— Тальма, вели передать его светлости, что ему ничего брать с собой не нужно. Да, и пусть скажут, что я буду готова к выезду через двадцать минут. Пусть ожидает у парадного выхода.

— Ох, госпожа, — камеристка прижала ладонь к груди. — Это же Ришем, как-то боязно. Зачем вы с ним связались? Простите, — поспешно добавила она.

Я промокнула уголки губ салфеткой и улыбнулась.

— Он испросил позволение сопровождать меня у государя. Его Величество позволил, — ответила я. — Он не сотворит непотребства, не волнуйся. К тому же со мной королевские гвардейцы и дядюшка. Но от этой поездки может выйти прок.

— Боги с вами, госпожа, — вздохнув, ответила верная служанка.

Она подала мне плащ и шляпку. Оглядев себя в зеркале, я подмигнула своему отражению и выпорхнула из королевских покоев. Гвардейцы, увидев меня, склонили головы, приветствуя.

— Доброго утра, господа, — улыбнулась я им.

Впрочем, далеко я не ушла. Памятуя о словах Тальмы, я направилась к двери королевского кабинета. Она открылась передо мной без долгих проволочек. Это уже было заведенное правило. Остановить меня могли, только если Ив был занят чем-то первостепенной важности, и мешать ему было ну никак нельзя. Однако сейчас он ожидал, когда соберутся его советники, а потому преград на моем пути, к счастью, не было.

— Доброго утра, государь, — присела я в реверансе.

Король оторвал взгляд от бумаг, улыбнулся мне и поманил к себе. Я поспешила откликнуться на призыв. Монарх поднялся из-за стола мне навстречу, и я впорхнула ему в объятья.

— Доброе утро, душа моя, — ответил он, поцеловав меня в уголок губ. — Ты уже готова к выезду?

— О да! — жизнерадостно воскликнула я.

— Уж не сегодняшний ли твой спутник так обрадовал тебя? — глядя на меня испытующим взглядом, спросил государь.

— Ив, — я укоризненно покачала головой. — Что за чушь. Ты, как никто другой, знаешь, что я радуюсь не сопровождению, а самой поездке.

— Мне не нравится, что Ришем будет подле тебя. Я видел, как он смотрел на тебя в день своего приезда, меня этот взгляд разозлил. А теперь мерзавец проведет подле тебя весь день, а ты даже не возмущена… Раздражает.

— Ты сам позволил ему сопровождать меня, — напомнила я. — Запрети, и он останется подле жены и сына.

Король усмехнулся и, отступив на шаг назад, присел на угол своего стола. Он скрестил на груди руки и признался:

— За сегодняшнее утро я уже раз пять собирался это сделать, но каждый раз вспоминал, как загорелись твои глаза, едва ты услышала, что он заинтересован твоим начинаниями. Тебе важно, чтобы твои идеи распространялись, и мне не хочется огорчать тебя. Впрочем, не буду скрывать, мне любопытно, что выйдет у герцога. Но, — государь протянул руку, и я, вложив в нее свою ладонь, подошла к нему. Обняв меня за талию, он заглянул мне в глаза, я ответила преданным взглядом: — Ты не должна позволять ему вольности. А если он забудется, немедля призывай гвардейцев. Не желаю, чтобы вы уединялись. Не вздумай им очароваться…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ив! — воскликнула я. — О чем ты? С нами будет мой дядюшка – это раз. А два – я, как не видела мужчины в его светлости, так и не вижу. Что за глупости, право слово?

— Поклянись, — упрямо велел венценосец.

— Клянусь, — улыбнулась я. — Ваше Величество успокоены?

— Нет, — проворчал ревнивец. — Но кого это волнует, кроме меня?

— Глупый, — проворковала я и поцеловала кончик монаршего носа. — Ты – единственный, мой дорогой хищник. Иного мужчины не вижу.

— Пусть так и остается, — сдался монарх. Он ненадолго приник к моим губам, а после отстранился и велел: — Ступайте, ваше сиятельство, пока я снова не передумал.

— Обожаю тебя, — мурлыкнула я и поспешила покинуть королевский кабинет.

Только на пороге обернулась, послала своему любовнику воздушный поцелуй и исчезла за дверью. Навстречу мне попался один из советников, и я вздохнула с облечением, радуясь, что короля отвлекут, и он не испортит мне ни дня, ни настроения. Гвардейцы, сегодня сопровождавшие меня, слаженно развернулись и последовали за мной. Я в удивлении приподняла брови и со вздохом покачала головой. Вместо привычных двух телохранителей за мной следовали четверо. Ив усилил мою охрану. Усмехнувшись, я махнула рукой. Пусть хоть роту приставит, главное, не закрывает дворцовые ворота.

Коляска уже стояла у парадной лестницы. За ней конюхи держали под уздцы четырех коней для моего сопровождения. Кучер, заметив мое появление, деловито поправил шляпу, взял кнут и приготовился трогаться. Лакей, замерший у дверцы, распахнул ее, а помогал мне сесть уже Нибо Ришем, вместе со всеми ожидавший моего появления. Он приветливо улыбнулся, склонил голову и подал мне руку.

— Доброго дня, ваше сиятельство, — поздоровался герцог.

— Доброго дня, ваша светлость, — ответила я, воспользовавшись его помощью.

Нибо забрался в коляску после меня, устроился напротив, и лакей, закрыв дверцу, отошел в сторону.

— Трогайте, любезный, — велела я, и коляска покатилась к воротам.

Сегодня в нее были впряжены двое белоснежных красавцев – подарок короля, впрочем, как и сама коляска. От таких подарков я приходила в больший восторг, чем от драгоценностей. У меня теперь была собственная конюшня, где обитало десять лошадей разной масти, среди которых почетное место занимал мой любимец – Аметист. Как его, кажется, не холили ни одну лошадь, чем шельмец и пользовался без всякого стыда и совести. Важничал, издевался, иногда «умирал», но я прощала ему всё на свете, потому что он оставался моей слабостью. Да и хватало припугнуть, что я заменю его другим более сговорчивым конем, как мой дорогой мальчик превращался в самого покладистого скакуна на свете.

— Куда мы направляемся? — спросил меня Нибо, когда коляска выехала за ворота.

— В торговый квартал, ваша светлость, — ответила я, поглядывая на него с интересом.

За эти три дня мы почти не приближались друг к другу. Нет, мы много раз оказывались рядом. А как иначе, если все мы находились подле короля? Но вот даже в беседах как-то миновали друг друга вниманием. Герцог был умным человеком, потому не приглашал меня на балу и не обращался ко мне в разговоре. А я прекрасно обходилась людьми, составлявшими мой привычный круг. И уж не знаю, что углядел мой ревнивец, но я сама ни разу не замечала пристального взгляда со стороны его светлости. Он вел себя безукоризненно.

И лишь вчера, когда разговор зашел о моих нововведениях, Нибо проявил живейший интерес и любопытство. Послушав, он выразил желание познакомиться с моей деятельностью ближе. Признался, что наслышан и даже находит некоторые мои затеи разумными, а потому не прочь ввести нечто подобное в Ришеме. Это и стало поводом просить государя позволить зятю сопровождать меня, чтобы лично увидеть, что выходит из моих деяний.

Разумеется, я была рада новому союзнику. О нет, я не заблуждалась в отношении герцога, и что бы ни говорил государь, но в намерениях Ришема не было приударить за мной или соблазнить. Для этого Нибо был слишком осторожен и разумен. А вот вернуть себе через мое посредничество милость монарха – это то, что двигало интересом его светлости. И я не нашла в этом ничего дурного. Почему нет? Мои идеи получат распространение до южного предела Камерата, а герцог заручится поддержкой и помощью фаворитки Его Величества. А так как и я была женщиной разумной и осторожной, то можно было верить, что не ввяжусь ни в какую сомнительную и пагубную затею властителя Ришема. И король, придавив герцога тяжелым испытующим взглядом, после просверлив дыру во мне, дал свое одобрение. Собственно, так мы и оказались с его светлостью в одной коляске.

— Вы продолжаете расцветать, ваше сиятельство, — с улыбкой заметил Нибо.

— Благодарю, — немного сухо ответила я и задала свой вопрос: — Как вам жизнь семейного человека?

— Необременительна, — усмехнулся герцог. — Мы с супругой видимся нечасто, потому не успеваем устать друг от друга.

— А что ваш брат? Как он принял свою помолвку?

— О, — теперь герцог и вовсе рассмеялся, — Эйлл юн, да и я не особо его ограничивал в свободе, потому мой братец воспринял нежданную невесту, как приговор и скорое заточение. Но мы имели весьма продолжительную беседу, и его светлость выкинул белый флаг. Теперь он даже ожидает день свадьбы, особенно вдохновлен рождением племянника. Сказал, что желает быть молодым, когда его дети достигнут совершеннолетия, а не таким заплесневелым грибом, как его брат и господин.

— Грибом? — переспросила я.

— Заплесневелым, — важно кивнул герцог, и я развеселилась.

— Боги, вам же и тридцати еще нет! — отсмеявшись, воскликнула я.

— А ему всего семнадцать, — с улыбкой ответил Нибо. — В его глазах я древний старец. Но в заблуждениях ему пребывать недолго, скоро Эйлл поймет скоротечность времени.

— Какое верное замечание, — сказала я, скользнув взглядом по мостовой, заполненной народом. — Мое представление свету было всего четыре года назад, а будто лет сто прошло.

— У вас выдались насыщенные годы, ваше сиятельство, — ответил Ришем. — Не мудрено, что вы так чувствуете. Из девицы, судьба которой была предначертана и понятна, вы превратились в женщину, чью значимость переоценить очень сложно.

Я вновь посмотрела на герцога, ожидая увидеть следы иронии, но он хоть и улыбался, однако насмешки не было.

— Не смотрите на меня так, — верно поняв мой взгляд, произнес его светлость. — Я искренен с вами. То, что только искренность может проложить к вам мостик понимания и дружбы, я понял уже давно. Да и не в моих интересах лгать вам, ваше сиятельство. Я ищу в вас друга и союзника и думаю, вы это сами прекрасно понимаете.

После оглашения моего сына наследным принцем, я ощущаю неприятное трение удавки о кожу, а подобного чувства у меня не было с тех пор, как после свадьбы я вернулся в Ришем. Теперь, зная нашего дорогого сюзерена, я вновь чувствую шаткость своего положения.  Я слишком усердно старался прежде, и теперь моя слава интригана и корыстолюбца может сыграть против меня.

Это, знаете ли, меня сильно удручает. Конечно, отказ мне, как регенту, несколько унял мои переживания, но это не означает, что Его Величество не пожелает принять превентивных мер, чтобы раз и навсегда избавиться от потенциальной угрозы с моей стороны. А потому я хочу доказать ему свою верность и лояльность. А также вернуть милость, утраченную вследствие прошлых интриг.

Моя жена глупа и недальновидна. Она сейчас видит себя спасительницей Камерата, даже уверенна, что наш сын взойдет на трон. Порой мне кажется, что весь острый ум Стренхеттов закончился на предыдущих отпрысках покойного государя, а потому Селии достались лишь ревность, мнительность и злопамятность. С языка этой женщины порой слетают опасные слова, а она даже не понимает этого. А она сейчас кичится честью, оказанной нашей семье. Меня это, признаюсь, настораживает, даже пугает. Ее светлость способна погубить меня, а я этого допустить не могу. Во-первых, как вы верно заметили, мне еще и тридцати нет, и жить хочется не меньше, чем кому бы то ни было. Во-вторых, мне даже герцогство сейчас оставить не на кого. Мой брат еще слишком юн и не готов к управлению… да попросту не подходит для этой роли. Селия не может управлять уже потому, что женщина, к тому же женщина не умная и эгоистичная. Она легко примет решение в ущерб ришемцам, но на пользу себе.

Остается мой сын, который не способен еще толком сам удерживать голову. К тому же он сейчас считается наследным принцем, а значит, до появления королевского отпрыска, хоть и является владетелем Ришема, но, когда придет время, будет жить и обучаться в королевском дворце. Моя земля достанется управителю, назначенному государем, и кто поручится, что он поддержит герцогство в том же состоянии, какого я добился за время своего правления? Нет, это уже не личные интересы, а потому рисковать я не просто не могу, но и не имею права.

— Скажите честно, ваша светлость, — прервала я откровения моего спутника, — что вы на самом деле думаете о том, чем я занимаюсь. Раз уж вы были искренни, то оставайтесь таким и далее. Итак?

— Вы сами просили быть искренним, — напомнил Ришем, я продолжила смотреть на него с любопытством. Я готова была к признанию, что он считает мои выдумки блажью, однако герцог произнес: — Мне интересно всё, что связано с вами. Я восхищен вами, Шанриз. Это чистая правда. Начать с того, что вы удерживаете власть над государем уже три года без всяких советчиков и покровителей. Вы умны, сильны духом и норовом. Я вижу, что он покорен вами, и верю в это, потому что сам был павшим бастионом у ваших ножек. А если учесть ваш возраст, но я смело назову вас уникальнейшей из женщин. И заметьте, я совершенно не касаюсь вашей красоты и внешней нежности, только внутренние качества. Красота – пустое, она способна покорить на время, но не поможет удержать внимание надолго. Красавиц много, вы – единственная. И потому я понимаю, отчего государь без ума от вас. Имей я хоть шанс на взаимность, и я бы отдал многое, чтобы завоевать ваше расположение, однако вы такая, какая есть. Вам важней ваше дело, чем всё преклонение мира, а потому в моих помыслах нет: ни очаровать вас, ни склонить к тайной связи. Всё, чего я желаю, – это вашу дружбу, заступничество и поддержку.

Что касаемо ваших устремлений и взглядов, то я готов признать их справедливость, потому что на своем опыте испытал женские ум и изобретательность. Я был свидетелем интриг герцогини Аританской, да что там! Я сам стал ее жертвой. Я знаю вас, и вы – прекрасное доказательство того, что женщины способны на многое и сумеют пробиться там, где иной мужчина спасует. Впрочем, не каждую женщину стоит допускать к власти, как и не всякий мужчина справится с ней. Более того, в моем герцогстве военным делом занимаются и женщины, в приграничных поселениях, им это необходимо, чтобы выживать. И мне в голову не придет запретить им драться. Это в столице легко рассуждать о нежности и трепетности дамы, но когда в твой дом врывается кочевник, то томность не поможет спасти себя и своих детей, пока муж сражается на улице. И потому я в какой-то степени разделяю ваши взгляды, ваше сиятельство. Более того, готов стать помощником в вашем деле, и мне кажется, что вам это необходимо.

Мы нужны друг другу, Шанриз, и потому я еду с вами, чтобы лучше разобраться в том, что вы делаете. И теперь спрошу я, готовы ли вы даровать мне вашу дружбу и доверие?

— Дружба и доверие – это то, что нужно завоевать и доказать, — ответила я с вежливой улыбкой. — Между нами о них говорить рано, однако я готова к сотрудничеству, ваша светлость. А уж к чему оно приведет, покажет время.

Я протянула ему руку, герцог посмотрел на нее, после мягко сжал мою ладонь и заверил:

— Вы можете на меня положиться. — Он откинулся на спинку сиденья и огляделся: — Нам долго еще ехать?

— Мы уже приехали, — ответила я и приветливо махнула рукой. — А вот и дядюшка. — Кучер натянул вожжи, и коляска остановилась.

Ришем первым вышел, открыл дверцу и подал мне руку. И когда я вышла из коляски, граф Доло, направлявшийся к нам, остановился и в великом изумлении воззрился на его светлость. Я тихо усмехнулась, воспользовалась предложенной рукой герцога, и мы направились к его сиятельству, теперь глядевшего на меня пытливым взглядом. Он ждал объяснений. Мне скрывать было нечего, а потому, когда мы сблизились, я произнесла:

— Доброго дня, дядюшка. Позвольте вам представить нашего нового союзника. Его светлость желает ознакомиться с нашим делом и завести нечто подобное в Ришеме. Удачная идея, не находите?

— Это было бы прекрасно, — осторожно ответил граф и перевел взгляд на Нибо. — Однако…

— Это чистая правда, — произнес герцог. — Доброго дня, ваше сиятельство. Позвольте для начала принести вам свои извинения за мои прошлые грехи. Я поступил с вами подло, в чем уже раскаивался перед ее сиятельством. И все-таки прошу увидеть во мне пусть и не друга, но человека, который готов поддержать ваше дело и помочь в нем.

— Время покажет, — уклончиво ответил дядюшка, а после, наконец, поздоровался: — Добрый день, ваша светлость. Идемте, госпожа Хандель заждалась нас.

— Кто эта госпожа Хандель? — спросил у меня Нибо.

— Наша подопечная, — ответила я с улыбкой. — И первая женщина, которой позволено самой вести свои дела, без всяких управителей.

— Любопытно…

На госпожу Хандель обратил внимание дядюшка еще в первый год моего фавора. С тех пор, как остался без должности, и ему требовалось новое занятие, где он мог чувствовать себя полезным, его сиятельство занялся моим делом. И пока я получала необходимые знания от преподавателей, которых мне назначил государь (милейшие старички, стоит отметить), граф Доло обдумывал политику и последовательность наших действий.

— Дитя мое, вот что я вам скажу, — произнес он в одну из наших встреч, — образование – это хорошо, но нам нужно подготовить почву для первых выпускниц, иначе они со своими знаниями пойдут проторенной дорогой – в дом к супругу, чтобы рожать ему детей, стряпать и натирать полы до блеска.

— Что же вы предлагаете, дядюшка? — живо заинтересовалась я.

— Я немало думал, разговаривал и наблюдал за жизнью дам из разных слоев общества. К примеру, вдовы коммерсантов. Не спорю, есть среди них те, кто не способен вести дела покойного супруга, и опека назначенных лиц для них благо. Но есть и такие, кто и у Смерти выторгуют себе еще пару лет. Хваткие и способные сами вести свои дела, они вынуждены прозябать в зависимости от управителей, которые без зазрения совести запускают длани в чужие карманы, и до вдов доходит средств в несколько раз меньше, чем они могли бы иметь, будучи хозяйками оставленного наследства в полном смысле этого слова.

— Несправедливо, — согласила я и подхватила мысль, намеченную графом: — Надо дать им возможность самим заниматься делами.

— Изменения в закон с ходу не протащишь, — заметил дядюшка.

— Я уже избавилась от иллюзии в то, что перемены возможны по щелчку пальцев государя, — отмахнулась я. — Нужно провести эксперимент и выбрать женщину, которая способна показать, на что способна.

— Одной мало, — улыбнулся граф.

— Безусловно. Иначе это назовут исключением из правил. Но начать стоит с одной, и это должна быть женщина с волчьей хваткой. Разумная и волевая. Нам нужен достойный пример для тех, кто готов последовать за ней, а главное, за нами. И вот тогда уже можно будет говорить о поправках, однако высочайшим одобрением на наш эксперимент разжиться необходимо. — Я бросила взгляд на портрет короля, висевший в кабинете дядюшки, и усмехнулась: — Вы уже приглядели такую женщину?

— У меня их три, — ответил граф, — но наиболее подходящей считаю госпожу Хандель. Весьма достойная женщина. Она хороша уже тем, что прежде вела дела вместе с мужем, а значит, имеет не только хватку, но и представление о том, что от нее требуется.

— Значит, женщина у нас есть, дело за высочайшим одобрением, — резюмировала я. — Это я беру на себя. Думаю, через пару дней я добьюсь положительного ответа.

— Почему так долго? — изумился дядюшка. — Нет, Шанни, я не спешу, просто мне казалось, что государь неизменно идет вам навстречу…

— О, — взмахнула я рукой. — Если бы я попросила бриллиантовую брошь стоимостью в новый особняк, она была бы у меня к вечеру. Но что касается государственных дел, это нужно выгрызать зубами.

— Должно быть, ему нравится ваш напор, — улыбнулся граф.

— А, по-моему, ему нравится доводить меня до белого каления, — проворчала я. — Но я получу то, что нам нужно. В этом можете быть уверены.

— В вас я ни минуты не сомневался, — рассмеялся дядюшка.

Я ошиблась, вырывать одобрение мне пришлось недолго. Сопротивлялся государь всего один вечер. Мы привычно поспорили. Разговор проходил вечером во время прогулки по Малому парку. Через неделю мы должны были выехать в Лакас, и мне надо было спешить, чтобы заручиться одобрением короля на нашу с дядюшкой затею до отъезда. К сожалению, мне задержаться не было никакой возможности, мой правящий любовник не желал выпускать меня из своих сетей, да и впереди тогда ждало знакомство с Тибадом. Но это означало, что заниматься нашим делом его сиятельству придется в одиночку, по крайней мере, пока я не вернусь.

Мы неспешно брели по аллее, время от времени кивая встречным придворным. Я держала короля под руку и слушала, что он говорит.

— Шанни, мне не сложно согласиться. Ты же знаешь, лучик, я готов выполнять твои капризы…

— Это не каприз, — прервала я короля. — Это необходимость, и она назрела. Ив, довольно закоснелых убеждений. Разве же ты сам не видишь очевидного? Управляющие и приказчики обворовывают своих хозяек, которые вынуждены терпеть унизительное положение лишь только потому, что они женщины и считаются заведомо неспособными вести собственные дела. Разве же это правильно? Кому, как не тебе, знать, насколько женщины предприимчивы? Дай возможность хотя бы одной опробовать свои силы…

— Одной я уже дал, — снова усмехнулся государь. — И во что она превратила мою жизнь?

— Ты несчастлив? — не без иронии спросила я.

Монарх остановился и, притянув меня к себе, поддел согнутым пальцем подбородок.

— Каждый мой день рядом с тобой наполнен счастьем, — сказал он и, не обращая внимания на посторонние взгляды, ненадолго приник к моим губам. После отстранился и сказал, глядя в глаза: — Твоя затея вызовет недовольство.

— У кого? Разве что у управляющего, которого мы отстраним от дел с твоей помощью.

— И как же мы его уберем? — полюбопытствовал государь, возобновив прогулку.

— Дай бумагу на имя моего дядюшки с указанием проведения ревизионной проверки, — ответила я. — Его сиятельству я могу доверять, как самой себе. И когда будет подтверждено, что он воровал у своей хозяйки…

— А если не воровал? — полюбопытствовал король, и я отмахнулась:

— Где ты видел честного управителя? К тому же мы уже точно знаем, что он подворовывает, нужно лишь официальное подтверждение, и тогда граф Доло, наделенный тобою особыми полномочиями, отстранит его и передаст управление в руки госпожи Хандель. Ни один суд не посмеет оспорить королевское повеление, и бедная женщина сможет взять прави́ла в свои руки. Ив, нам нужен этот эксперимент. — Теперь остановилась я. — Он ведь может и провалиться, верно?

Монарх хмыкнул и покачал головой:

— Вы с дядюшкой не позволите ему провалиться, разве я не прав?

— Ты всегда прав, милый, — улыбнулась я и накрыла его плечи ладонями. Рука короля легла мне на талию, и я подалась к нему. — Пожалуйста, Ив, — шепнула я и поцеловала его в уголок губ.

Он усмехнулся и ответил:

— Боги с тобой, душа моя, экспериментируй.

По законам Камерата управлять компанией «Хандель и Пьеп», оставшейся от безвременно почившего супруга, госпожа Хандель сама не могла. За нее это делали господин Пьеп, как компаньон, и управитель, назначенный покойным. Женщине оставалось растить трех дочерей и вести домашнее хозяйство на деньги, которые ей выделяли компаньон и управитель. Даже ее возможное второе замужество зависело от этих двоих. Могли и не одобрить, если от жениха нет выгоды их делу, или же напротив, он будет слишком напорист и захочет сунуть нос в дела вдовы.

Передав графу необходимую бумагу, которую государь написал мне в тот же вечер, я вскоре отправилась в Лакас. И пока меня не было, дядюшка привел в дом вдовы королевских ревизоров, которые под его бдительным оком проверили каждую цифру, каждую запятую в документах. Они трудились целый месяц, сверяя все счета и затраты. Перевернули кверху дном дом госпожи Хандель, дом ее управителя и даже компаньона. Сурово сведенные брови его сиятельства и память о том, кто стоит за ним, не позволили ревизорам пойти на сделку ни с совестью, ни с управителем, а потому результат был правдивым.

Дядюшка, ознакомившись с выводами ревизоров, припечатал к столу вторую бумагу, лично подписанную Его Величеством, где было сказано об особых полномочиях, и управитель отправился в острог за воровство и попытку подкупа государственных служащих, включая самого графа Доло. И к делу, наконец, была допущена его законная хозяйка.

Что до компаньона, то ему пришлось вернуть госпоже Хандель ее права на их общее дело, как и финансы, которые оставались в его распоряжении. Дядюшка рассказывал мне, с каким мрачным видом господин Пьеп произнес:

— Эх, ваше сиятельство, со всем моим уважением говорю вам, что бабе деньги давать нельзя. Она промотает их сегодня же на булавки и прочие бабьи глупости, и что потом? Потом мое дело пойдет прахом…

— Насколько помню, любезный господин Пьеп, ваше дело носит название «Хандель и Пьеп», — прервал его граф Доло, — и имя вдовы стоит на первом месте, не так ли?

— Но она же ничего не смыслит…

— А мне думается, что госпожа Хандель еще и вас научит, как надо вести дело, — усмехнулся его сиятельство. — По выводам проверки доход вашей компании заметно снизился по отношению к годам, когда ею управлял покойный господин Хандель. Так вот справедливости ради отмечу, что в то время именно его супруга занималась делами компании, лицом которой оставался ваш компаньон. Вам бы порадоваться, что приток средств вновь увеличится, и не за счет денег вдовы, которые она недополучала, а благодаря ее разуму и хватке. Еще поглядим, нужны ли вы ей будете, когда она вернет компании ее прежний престиж. Так-то, любезный господин Пьеп. — Дядюшка поднялся со стула в кабинете второго владельца компании «Хандель и Пьеп», но любезно улыбнулся и добавил: — И вот еще что вам не стоит забывать. Госпожа Хандель находится под личным покровительством графини Тибад-Стренхетт, и если вы позволите в отношении вдовы бесчестное поведение, то ее сиятельство узнает об этом незамедлительно, а вместе с ней и сам государь. Делайте выводы, господин Пьеп. Всего хорошего.

Предсказания Пьепа не сбылись. Вдова Хандель не поддалась «бабьим глупостям». Граф Доло не ошибся в своем выборе, эта женщина нас не подвела. Пока я оставалась в Лакасе, она принимала наследство в полной его мере, разбиралась с тем, что ей осталось от управителя, и начинала делать первые самостоятельные шаги. Так что, когда я пришла знакомиться с госпожой Хандель, то застала ее за выволочкой, которую женщина устроила своему приказчику – господину Селгеру.

Солида Хандель мне понравилась. В ней чувствовался стержень и уверенность в своих силах. И внешне она оказалась крепкой, коренастой, с широкими ладонями и низким голосом. Женщина-твердыня! Но при виде меня неожиданно смутилась и мило зарумянилась. Впрочем, быстро обуздала стеснение и приняла весьма радушно. Мы побеседовали, и единственное, на что вдова посетовала в тот день, было:

— Жаль, что сына у меня нет, ваше сиятельство, — сказала госпожа Хандель. — Дочки-то с характером, но ведь юные совсем, кто с ними станет разговаривать? А ну, случись со мной что? И кто дело возьмет в свои руки? Опять пройдоха Пьеп? А был бы сын, пусть и юноша, так ведь и не стали бы рыла… ой, простите, морды воротить.

Я улыбнулась и, накрыв ладонью ее руку, лежавшую на столе, пожала и заверила:

— Если мы докажем на вашем примере, что женщины в силах вести коммерческие дела на ряду с мужчинами, то вы сможете смело оставить компанию вашим дочерям. Да и молодая вы еще. Найдете достойного супруга, тогда, глядишь, и сынок будет.

— Вот еще, — фыркнула женщина и опомнилась: — Ой, простите. Это ж я не на вас махаю, ваше сиятельство, а на мужиков этих. Придет пройдоха какой, лапы на мое добро наложит. Нет уж, сама теперь при власти и отдавать ее не стану. Внука дождусь, вот мне и наследник. Выучу, как надо, и будет достойный приемник.

— Дело ваше, Солида, — не стала я спорить.

Мы навещали коммерсантшу время от времени, и не только ее. Те две вдовы, которых приглядел дядюшка, кроме госпожи Хандель, после ее успеха получили ту же возможность и с готовностью взялись за дело. Потому я была уверена, что женщины, которые благословляли меня на шествии в день рождения государя, имели отношение к тому же сословию. Мы дали им надежду, и коммерсантши ожидали дня, когда в законе об управлении появятся необходимые им изменения.

Графу и мне приходили письма, зачастую написанные полуграмотным языком, но женщины умоляли о заступничестве и помощи. Мы навещали их, знакомились с делами, помогали, чем могли, однако дать всем того, что получили три счастливицы, пока не имели возможности. Для этого не хватало правовой основы. И чтобы ускорить процесс внесения изменений в закон, я обхаживала советников и министров. Мне нужна была их поддержка, и треть голосов у меня уже имелась. Так что помощь Ришема была не лишней. Если и в его герцогстве появятся женщины, которые покажут, что могут вести свое дело сами, то моему ставленнику в совете будет проще вынести наши поправки на обсуждение. И тогда король даст высочайшее одобрение, убедившись, что две трети присутствующих, если и не поддерживают, то и не высказываются против.

Он, конечно, мог принять единоличное решение, но не в случае, к которому я имела отношение. Иначе это могло быть принято обществом, как его слабость и потворство капризам фаворитки. Вроде мелочь, но отношение к реформе будет иным. А я хотела, чтобы поправка прошла, как назревшая потребность, а не желание государя угодить любовнице. Да он бы и не пошел на это ради моих капризов. Лошадь редкой породы, если бы я захотела, выписал, а менять устои – нет. Это было правильно, и это помогало стремиться к успеху.

Однако время первых ощутимых перемен еще не наступило, и мы продолжали принимать живейшее участие в наших подопечных, но вдова Хандель оставалась нашей любимицей, и к ней мы могли заехать даже просто поболтать. Впрочем, сегодня в этот дом нас привело дело, а именно записка, переданная еще вечером накануне начала празднеств в честь дня рождения Его Величества. Из-за торжества пришлось отложить визит. Но вот вынужденные дни безделья закончились, и первым же делом мы с его сиятельством приехали, чтобы узнать о горестях Солиды.

Почтенная вдова встретила нас почти на пороге. Она была мрачна и воинственна, что не помешало женщине поклониться нам с обычной приветливостью и радушием. А уж когда взор ее остановился на его светлости, вдова и вовсе смутилась. Красота Нибо Ришема производила на женщин неизменное впечатление.

— Знакомьтесь, Солида, — улыбнулась я. — Его светлость герцог Ришемский.

— О-ох, — протянула женщина. — Герцог…

— Доброго дня, госпожа Хандель, — с вежливой улыбкой произнес его светлость.

— Что у вас случилось? — спросил дядюшка, и упоминание еще неизвестных нам неприятностей вернуло женщину с небес на землю.

Она вновь посуровела, и вскоре мы уже находились в ее кабинете. Мне нравилось, что встретившись с трудностями, Солида не предавалась страданиям и панике. Она и сейчас лишь припечатала развернутое письмо ладонью и произнесла:

— Поглядите, ваши сиятельства, что пишет мне этот негодник.

Дядюшка первым взял письмо, быстро пробежал его глазами и пояснил мне, чтобы ускорить дело:

— Господин Пьеп разрывает всякие деловые связи с госпожой Хандель и выходит из компании, что влечет за собой большие убытки…

— Еще какие! — воскликнула Солида. — Он ведь не только свой капитал забирает, но и всех, с кем мы работали. Они, видите ли, не желают иметь дело с бабой! Простите…

— Пьеп пишет, что последующее сотрудничество наносит урон его репутации и вредит коммерции, — снова заговорил дядюшка.

Я забрала у него письмо, перечитала и отложила на стол, откуда его взял Нибо. Дело было серьезным. Как выразилась Солида, пока мы поднимались в ее кабинет, тут и вправду можно было пойти по миру.

— Ничего, — прищурилась госпожа Хандель, — еще посмотрим, кто в барыше останется, а кто портки веревкой подвяжет, чтобы голый зад спрятать… Ой, простите.

— Нужен хороший стряпчий и адвокаты, — не слушая вдову, сказал мне дядюшка. — У меня остались добрые знакомые, так что я найду отменного стряпчего.

— А я попрошу Фьера подыскать лучших адвокатов, — добавила я. — Мы Пьепа оставим и без штанов, и без веревки. Но прозябать, пока тянется тяжба, мы тоже не станем. Не хотят вести дела с женщиной, и пусть их пожрут псы Аденфора.

Вдова прикрыла рот ладонью, глядя на меня со священным ужасом.

— Так ведь новых-то так быстро не найду, — сказала она. — Может, повлияете на них…

— Вот уж не было печали, как дураков уговаривать, — отмахнулась я. — Хотят Пьепа, пусть с ним дружбу и водят, а вам, дорогая, стоит подняться на новый уровень связей. И вот в этом мы вам поможем.

— Да как же мне отблагодарить вас, ваше сиятельство? — умилилась женщина.

— Пока особо благодарить не за что, — отмахнулась я. — А вот после я буду ждать от вас вложений в мой фонд на благотворительность, а также поддержку и сбор наших с вами сторонников. И когда мы добьемся необходимый перемен, тогда вам уже никто не сможет помешать в вашем деле, разве что конкуренты.

— Я всё помню, — склонила голову госпожа Хандель. — Боги с вами, госпожа графиня, а я и так уже вся ваша с потрохами. Простите.

— Благодарю, — улыбнулась я и поглядела на дядюшку: — Идемте, ваше сиятельство, у нас прибавилось много дел.

— Разумеется, дорогая, — кивнул граф.

Уходила я от почтенной вдовы в боевом расположении духа. Всё во мне кипело от негодования. Дурачье! А ведь поначалу казалось, что всё идет не так уж и дурно. Работа компании продолжалась, и даже были заключены новые сделки, инициатором которых была Солида. Прибыль обещала быть славной, как выразилась госпожа коммерсантша. А выходит, когда принесла первую выгоду компании, предатель Пьеп решил воспользоваться плодами ее трудов и уйти, забрав и старых, и новых партнеров. Ну что ж, он сам пожелал нашего возмездия, и получит его в полной мере.

— Вы похожи на самого Аденфора, ваше сиятельство, — улыбнулся герцог Ришем.

— Я в ярости, — честно призналась я. — Всё это бесчестно и возмутительно. И сколько же еще твердых лбов нам предстоит разбить на пути к успеху! Всё это невероятно раздражает, — передернула я плечами, и дядюшка пожал мне руку, успокаивая.

— Пьеп знал о последствиях, — сказал граф Доло. — Пришло время исполнить обещание. В любом случае, он не стоит ваших переживаний, Шанриз.

— Совершенно с вами согласен, ваше сиятельство, — поддержал его герцог. — Куда отправляемся дальше?

— К барону Гарду, — ответила я.

— Фьер!

Я привстала на цыпочки и махнула рукой. Сейчас я могла позволить себе эту вольность. Барон Гард обернулся, заметил меня и, извинившись перед двумя мужчинами, на одном из которых была надета судейская мантия, поспешил мне навстречу. Спутники моего друга склонили головы, приветствуя меня. Им наше вольное общение с королевским прокурором было хорошо знакомо, но пускать сплетен никто не осмеливался.

И дело было в том, что его милость успел показать, что шуток и намеков терпеть не намерен, и если кто думает, что он изменяет любимой супруге с женщиной, которую почитает за сестру, то готов доказать любым видом оружия неправоту собеседника. Мастерство барона, как во владении огнестрельным оружием, так и холодным, его окружение знало, а потому благородные господа законники предпочли увериться в чистоте наших взаимоотношений, а вскоре и вовсе привыкли. Тем более, глава моего рода к этим вольностям относился спокойно, а значит, урона родовой и дворянской чести не было.

 Однако при посторонних все наши вольности заканчивались на обращении по имени, а уж виснуть на шее Фьера я предпочитала без свидетелей. Вот и сейчас, подойдя ко мне, его милость ограничился тем, что поцеловал мне руку, а я ответила искренней улыбкой. После сама взяла его за руку, и мы направились в кабинет его милости, чтобы поговорить о моем деле.

— Вы сегодня одна, — заметил Гард. — Где же ваша тень?

— Его светлость обещался чем-то приятно удивить меня, и сейчас он занят подготовкой своего сюрприза.

— Мне совершенно не нравится, что вы подпустили его к себе, Шанриз, — строго ответствовал господин прокурор. — Мне этот человек, как не нравился раньше, так не внушает доверия и теперь. В конце концов, я по его милости провел некоторое время в застенках.

— Это когда вас кормили с королевской кухни, принесли в камеру свечи и книги, и, кажется, вы даже радовались тому, что сумели приятно отдохнуть, — со смешком напомнила я.

— А мог и головы лишиться, — проворчал Фьер. — Благо государь уже относился к вам особо, и потому не спешил довериться выводам подкупленного следствия.

Я вздохнула и взяла барона за руку.

— Тогда уж стоит говорить о том, что, не появись я, и известная вам особа не связалась бы с престарелой дамой из близлежащей деревни. Тогда бы его светлости не пришлось прикрывать ее глупость, заодно пытаясь избавиться от соперницы, — ответила я с улыбкой.

— Да вы никак его оправдываете?! — возмутился его милость.

— Ничуть, — возразила я. — Я всё помню и ничего не простила. Просто проследила весь путь тех событий. Однако он мне нужен, Фьер, и сейчас это взаимовыгодный союз. Но давайте, наконец, зайдем в ваш кабинет, мы достаточно рассказали любопытным ушам, какие могли нас подслушать.

— Сейчас здесь никого, кроме нас нет, — отмахнулся королевский прокурор, но дверь передо мной открыл, и мы вошли туда, где проходила нынешняя служба бывшего мажордома герцогини Аританской.

О да! Мое появление во Дворце юстиции в компании не только дядюшки, но и герцога Ришемского произвело на Гарда неизгладимое впечатление. И если граф Доло был с Нибо прохладен, но все-таки сдержан, то Фьер изменил своим безукоризненным манерам и вопросил:

— Что здесь делает этот человек?

Вот с этого и началась наша встреча после посещения Солиды Хандель. То, что герцогская чета привезла наследника, его милость, конечно же, знал. Однако из-за состояния своей супруги, ожидавшей рождения их третьего ребенка со дня на день, на празднестве не появился. Не будучи придворным, барон мог себе позволить пренебречь торжеством. Оно распространялось за пределы дворца, а потому отметить великую дату его милость мог и у себя дома.

По этой причине Фьер не присутствовал во время бесед, которые велись и с участием его светлости, а также не слышал и его просьбы позволить сопровождать меня. Ну и высочайшего одобрения, разумеется, тоже. Потому наше совместное появление вызвало у барона ярый протест и такое же ярое неодобрение. В результате, поняв, что господин прокурор не желает идти на мировую, герцог весь наш разговор просидел на подоконнике, делая вид, что его в кабинете нет вовсе. Полагаю, по этой же причине он сегодня отправился по каким-то собственным делам, которые, как обещал, должны были меня порадовать.

Мое нынешнее посещение Дворца юстиции происходило на третий день после того, как мы узнали о неприятностях вдовы Хандель. Вчерашний день его светлость опять провел со мной. Впрочем, государь, недовольный тем, что герцог казался впечатленным и готовым продолжить знакомство с моими трудами, все-таки не стал возражать и против нашей следующей совместной поездки. Однако долго и подробно выспрашивал у бедняги Нибо, что произвело на него впечатление, что он готов перенять, и какие шаги собирается предпринять. Ришем отвечал быстро, почти не задумываясь. Вообще, лично у меня сложилось впечатление, что он уже успел составить для себя некий план, а потому я тоже слушала с глубочайшим интересом.

На второй день мы с герцогом посетили приют. Он еще не открылся, и работа шла полным ходом. Мне хотелось посмотреть, каких успехов подрядчик и его строители достигли с момента моего последнего появления. В этот раз нас сопровождал не дядюшка, а его старший сын, который взял на себя ответственность за подготовку самого приюта и школы при нем, где будут учиться сироты простого и среднего сословия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— И что вы на всё это скажете? — спросила я, недовольно глядя на недостроенные спальные помещения, которые располагались на втором этаже. Их уже должны были закончить, однако дело продвинулось слабо.

— Я скажу, что безмерно восхищен, ваше сиятельство, — отозвался Нибо.

— Чем?! — я воззрилась на него в величайшем изумлении. — Ленью рабочих или наглостью подрядчика? Братец, что это, в конце концов, такое?! — теперь я смотрела на младшего графа Доло.

Тот сложил губы бантиком, совсем как его отец в момент раздумий, после посмотрел на меня и кивнул:

— Сегодня же сменю подрядчика. Простите, сестрица, я доверился хитрому прохиндею…

— Это уже третий подрядчик, ваше сиятельство, — я покачала головой. — Первого и вовсе пришлось разыскивать полиции. Где вы их находите? Разве же нет тех, кто заслужил доброе имя своевременным исполнением обязательств?

— Шанни, милая, — братец мягко улыбнулся, и мне захотелось выругаться, потому что эта его манера разговаривать со мной, как с неразумным ребенком, раздражала до крайности. — Вы же просили экономить, а те, о ком вы говорите, берут...

Я подняла руку, остановив его, и предостерегающе покачала пальцем перед носом родственника.

— Мой дорогой Иттер, я просила экономить, а не раздавать мои деньги мошенникам и лжецам. Найми вы добросовестного подрядчика сразу, то мы действительно бы сэкономили, а ныне вам придется вновь давать задаток. Уже в четвертый раз! Это вы называете экономить?! — мой голос зазвенел, и я выдохнула, чтобы заставить себя успокоиться.

Его сиятельство ответил упрямым взглядом, я взора не отвела, и он сдался. Еще бы! Мне приходилось мериться взглядами с Ивером Стренхеттом, и не Иттеру Доло тягаться с государем в упрямстве.

— Я вас понял, сестрица, — наконец, ответил граф. — И признаю, что вы правы. Сегодня же я найду нового подрядчика, а из этого вытрясу всё, что он нам теперь должен.

— И не вздумайте пойти у него на поводу и послушаться новых посулов, — чуть раздраженно велела я. — Если бы этот человек желал исполнить обязательства, он бы уже это сделал.

— Да, сестрица, — с ноткой недовольства ответил его сиятельство.

— Так чем же вы восхищены? — вспомнила я о герцоге.

Он улыбнулся и ответил:

— Вы невероятны.

— Я думала, вы по делу, — отмахнулась я. — Идемте, меня сегодня ждет патриарх, а надо успеть наведаться к министру образования и испортить ему настроение. Паршивец упирается, но я сломлю его сопротивление. Видят Боги, сломлю.

— Поражаюсь, как он вообще еще держится, — проворчал едва слышно Иттер. — Я бы уже сбежал в отставку и в леса… хм, недурно…

Ришем рассмеялся, а после догнал меня и улыбнулся:

— Ведите, мой генерал.

Так что впечатлений его светлости вновь хватило, зато Его Величество, в третий раз услышав прежнюю просьбу от Нибо, преисполнился ядом:

— А не слишком ли вы рьяны, дорогой зять? У вас еще есть сын и супруга, не забыли ли вы о них? Ее светлость страдает в унынии, пока вы таскаетесь за ее сиятельством.

— Селия так ждала встречи со своим братом и отчим домом, что она должна ощущать великий подъем, — ответил герцог с поклоном. — Грустить она может лишь в предчувствии скорого отъезда, государь.

— Когда же? — оживился Его Величество.

— Через четыре дня, государь, если же, конечно, нас не выставляют сию же минуту.

— Хорошо, — сварливо проскрипел монарх. — Завтра я еще позволяю вам сопровождать ее сиятельство, но последние дни перед отъездом вы проведете там, где и должно – рядом с женой. В любом случае, не рядом с графиней Тибад.

— Как угодно Вашему Величеству, — не стал спорить Ришем.

Но, как вы уже знаете, его светлость ко мне пока еще не присоединился, и я в одиночестве прибыла к моему верному другу. И теперь, войдя в его кабинет, я не стала отказывать себе в удовольствии и обняла Фьера.

— Я скучаю по вас, — сказала я с улыбкой.

— Как и я по вас, Шанни, — ответил барон. Он снова поцеловал мне руку, и мы разошлись. Фьер уселся на край стола, я в его рабочее кресло. — Жаль, что мы уже не можем позволить себе многое из того, что вытворяли в пору нашего знакомства. — Он вздохнул. — Я бы с радостью промчался с вами наперегонки.

— Ее милость нервничает, когда мы с вами видимся слишком часто, — ответила я. — Государь исходит на яд, когда я развлекаюсь не с ним. Вот они ужасы семейной жизни.

— Совершенно с вами согласен, — кивнул Гард,  и мы рассмеялись. — Но вы заехали не просто так, и это тоже огорчает. Мы слишком часто стали видеться только по делу. Надо использовать Томмила или чету Энкетт.

— Лучше Айлид с супругом, к Томмилу король тоже ревнует.

— К кому он не ревнует? — усмехнулся Фьер. — Поражаюсь, как он еще не закрыл вас во дворце, а лучше в покоях, чтобы никто не смел ни взглянуть, ни заговорить, ни дотронуться.

— Не будем о печальном, — ответила я. — Государь ревнив, но разумен. К тому же у нас выходит договариваться. И давайте перейдем к нашему делу. Кто готов взяться за дело вдовы?

— Я нашел лучшего пройдоху, — улыбнулся королевский прокурор. — В меру беспринципен, склонен к авантюрам, чрезмерно изобретателен и языкаст. Господин Раскал – он то, что вам надо. Как прокурора, он меня дико раздражает, но в вашем деле лучшего не найти. И он уже должен был отправиться к госпоже Хандель. Пьеп обречен.

— Отлично! — воскликнула я и послала барону воздушный поцелуй. — Я вас обожаю, Фьер, — и он весело рассмеялся.

Мы еще какое-то время поболтали, теперь о придворных новостях, о празднествах, о семействе барона, потом о его службе и моих успехах и неудачах. Поговорить с Гардом мне было неизменно приятно. Он оставался для меня, как прежде, близким, даже родным человеком. И если бы не ревность его супруги и моего любовника, мы занимались бы этим много чаще. Но когда я, посещая дом его милости, заметила, как становится рассеянной баронесса, то поняла, что омрачать своему другу мир в его семье не желаю.

Фьер не стал отрицать, когда я его спросила о том, как воспринимает нашу дружбу его супруга.

— Простите, Шанриз, я пытался донести всю вздорность ее фантазий. Но я долго был вдали от семьи, ее милость успела многое себе вообразить. А наша близость кажется ей неправильной и подозрительной. Я понимаю мою жену, но… Проклятье, — неожиданно выругался Гард, — это несправедливо, и нечестно. Благодаря вам мы можем жить вместе, не тая нашего союза. Более того, вы помогли мне избавиться от герцогини, но остаться вхожим во дворец, опекали баронессу на первых порах и приучили общество не видеть в ней дочери коммерсанта. И мне безумно неловко, что именно вам я вынужден всё это говорить и признавать, что ваше желание видеться с нами… со мной, как можно реже, оправдано. Да, так будет спокойней моей жене, так будет приятней государю, однако не мне, Шанриз. Я готов оказать вам помощь, как только вы о ней попросите, и прийти по первому зову, невзирая на недовольство моей жены. Я ваш друг и это неизменно.

С тех пор мы и вправду чаще виделись по какому-либо делу, чем ради удовольствия. Это удручало, но в заботах у меня не оставалось времени на скуку. Да и Фьер не тратил жизнь на праздное безделье. Проведя пару лет в Департаменте юстиции, он набрался знаний и опыта, каких ему не хватало, и уже год занимал место королевского прокурора. Среди своих коллег Гард выгодно выделялся гибким умом и желанием разбираться в тех делах, какие ему доставались. А так как он оставался под моей протекцией, то и король не оставлял бывшего мажордома без внимания, потому заслуги видел. Ив всегда умел ценить людей по их талантам, не даром же он отправил его милость в департамент, а не оставил при Дворе. Так что еще несколько лет безупречной службы, и барон мог претендовать на кресло главного королевского прокурора. Это не могло не радовать.

Спустя час мы распрощались, и я покинула Дворец юстиции. А выйдя на улицу, обнаружила герцога, привалившегося к дверце моей коляски. Он поднял голову, закрыл глаза и, подставив лицо весеннему солнцу, получал явное удовольствие. Но, заслышав перестук моих каблучков, повернулся и встретил меня приветливой улыбкой. Его светлость лично распахнул дверцу и произнес:

— Прошу.

— Благодарю, — склонила я голову и забралась в коляску. Он последовал за мной.

Мои гвардейцы, ждавшие меня под дверью кабинета барона Гарда, вернулись в седла, и коляска тронулась.

— Удачно ли ваше дело? — спросил меня его светлость.

— Вполне, — ответила я с улыбкой. — Фьер нашел прекрасного адвоката. А как ваше дело?

— Восхитительно! — воскликнул Нибо и рассмеялся.

И, подобно фокуснику, его светлость выудил из-за пазухи сложенный вчетверо листок, тряхнул им и передал мне.

Пробежав бумагу глазами, я с изумлением посмотрела на Ришема.

— Что это?

— Как что? — делано изумился герцог. — Патент разумеется. Патент на имя Солиды Хандель. Отныне она является партнером и посредником компании «Виноградники Ришема». Знаете, сколько благородных семейств, рестораций и гурманов пользуются услугами моей винодельни?

— Вашей? — округлила я глаза.

— Ришем – небогатое герцогство, — усмехнулся Нибо. — И надо как-то пополнять казну. Деньги у нас летят с безумной скоростью. Тому виной не балы, а кочевники. Приходится много тратить на укрепление рубежей, на помощь пострадавшим от набегов, на гвардию и ее вооружение. Нам необходима помощь короля. Думаю, вы понимаете, почему я всегда и во всем ищу выгоды. Коммерческой деятельностью я занимаюсь под фальшивым именем, и мои дела ведут представители. Я не могу ронять престиж своего имени, потому эту мою «постыдную» тайну вы узнали первой.

Он улыбнулся и развел руками, а я поразилась:

— Да вы шкатулка с секретом, ваша светлость.

— Как и вы, ваше сиятельство, — ответил он.

— И вы готовы отдать Солиде право заключать сделки на поставку и назначать цену? — поразилась я.

Нибо принял вальяжную позу и растянул губы в самодовольной ухмылке, разом став похожим на того Ришема, которого я терпеть не могла. Мне даже захотелось его стукнуть. Должно быть, мое желание отразилось на лице… ну, или в сжавшемся кулаке, но его светлость вдруг вскинул руки и рассмеялся.

— Пощады! — воскликнул он, всё еще продолжая посмеиваться. — Простите, ваше сиятельство, маска очаровательно наглеца уже въелась мне в кровь, хотя, признаться, она мне подходит и даже нравится. А сейчас вы были так изумлены, что я не смог удержаться. Нечто похожее я наблюдаю на лицах восхищенным мною женщин, — он улыбнулся и повторил: — Простите. Вернемся к нашему делу. Вы задали вопрос, и я готов ответить. Да, я даю почтенной вдове право заключать сделки, но! — я насторожилась: — Вы же понимаете, что я не могу рисковать делом, которое приносит стойкий и довольно прибыльный доход. Госпожа Хандель, хоть женщина хваткая и расчетливая, однако она – женщина. Я сейчас не говорю о том, что дама не способна вести дела с тем же успехом, что и мужчины, учтите это, ваше сиятельство. Но я подразумеваю закоснелость клиентов, которую только предстоит сломить. Так вот, чтобы вся эта затея не пошла прахом, я отряжу к Солиде моего поверенного, который будет действовать от ее, а стало быть, и моего имени. Он будет являться вместе с ней к тем, кто желает продолжить или начать получать вина из моей винодельни для придания веса и сохранения доверия. Нет, мой человек не станет говорить, отводя вдове лишь роль ширмы. Но поддержит и поможет. И чем больше будет проходить времени, тем меньше он станет вмешиваться, пока однажды не вернется в Ришем, оставив Солиде полную самостоятельность. Впрочем, это касается благородных домов и рестораций. Однако у меня есть вина дешевле, и вот тут она сама может искать покупателей и заключать сделки. Границу рекомендуемой цены я укажу, потому что не хочу погореть на чужой жадности. И если все мои условия будут исполняться в точности, то патент останется за госпожой Хандель на долгие годы. Разумеется, затраты на перевозку и доставку, как и на непредвиденные случаи утраты товара будут рассчитаны и войдут в рекомендуемую сумму. Прочую помощь в нашем общем деле мы с вдовой обговорим особо. Вас это удовлетворяет?

— Вы восхитительны, — искренне ответила я.

— Наконец-то! — воскликнул Нибо и вновь рассмеялся.

Усмехнувшись в ответ, я аккуратно сложила патент и убрала его в потайной карман плаща. После такой новости, я посчитала себя обязанной отправиться к моей подопечной немедленно. Ришем не возражал. Похоже, ему самому не терпелось посмотреть на отклик нашей коммерсантши. Впрочем, Нибо не был бы Нибо, если не ввернул:

— С вами хоть на край света, ваше сиятельство.

— О, это путешествие займет слишком много времени, — ответила я. — Не могу позволить себе такую расточительность. Потому… в торговый квартал, — велела я кучеру, и мы отправились к вдове.

Застали мы ее в приподнятом настроении. Адвокат Фьера Гарда ушел незадолго до нашего появления. Госпожа Хандель была от него в восторге. Более того, стряпчий, которого нанял дядюшка, пришел как раз во время визита адвоката, и господин Раскал принял живейшее участие в составлении иска.

— Такой хитрый человек! — воскликнула Солида, сияя взором. — Мы раздавим Пьепа! И даже если нет, то я хотя бы порадуюсь, когда господин Раскал будет пить его кровь. А он ведь выпьет! Я таких хорошо знаю, только… мне и заплатить-то ему сейчас особо нечем.

— Я возьму на себя судебные издержки, — ответил Ришем. — А господин Пьеп возместит их, думаю, господин Раскал этого добьется с легкостью.

— Как же неловко… — пробормотала женщина, румяная от смущения.

— Но я хочу, чтобы вы позанимались с учителем словесности, дорогая госпожа Хандель, — без тени улыбки добавил его светлость. — Вам это будет не лишним, если хотите быть принятой в местах, куда двери сейчас для вас закрыты.

Вдова чуть отклонила голову назад и с подозрением взглянула на герцога, и я протянула ей патент.

— Прислушайтесь к его светлости, дорогая, — сказала я с улыбкой. — Это и вправду поможет там, где вы вскоре окажетесь. Это иной уровень и иные перспективы. Держите.

— Чего это? — спросила женщина, забрав у меня документ. После открыла его, прочитала и схватилась за грудь. — Чего это? — растерянно переспросила я.

— Это ваша первая самостоятельная сделка, без Пьепа, — ответила я. — Благословение Хэлла, если желаете. А Богам отказывать не принято…

— Отказывать?! — изумилась Солида и прижала патент к груди. — Да что вы, ваше сиятельство! — Она опустилась на колени. — Как же мне благодарить вас? Как…

— Пустое, — поморщилась я. — Добейтесь успеха, это всё, что мне от вас нужно, дорогая. Ваше имя должно стать синонимом удачи и надежности. Поднимитесь, Солида, поднимитесь. Кстати, — вдова, едва вставшая с колен, внимательно посмотрела на меня, — госпожа Буд может помочь вам с доставкой товара, вы могли бы заключить с ней соглашение, и тем поможете ей. А если заключите сделку с госпожой Вайн на поставку недорого сорта вина по более выгодной цене, то еще и эту даму сумеете выручить.

— Дело говорите, — кивнула вдова. — Так и поступлю, им тоже помощь будет не лишней.

— Совершенно верно, Солида, — улыбнулась я.

Уехали мы от госпожи Хандель спустя час. Всё это время герцог разговаривал с женщиной, а мы с гвардейцами пили горячий травяной настой со сладкими булочками, которые испекла старшая дочь Солиды, помогавшая их кухарке. Кучер постеснялся сесть со мной за один стол, ему вынесли угощение на улицу. Потом я поговорила с сестрами Хандель, и когда снова вошла в кабинет коммерсантши, его светлость как раз заканчивал свои наставления.

Уже покинув дом почтенной вдовы, Ришем спросил:

— Почему мы не были у тех женщин, имена которых вы называли? Я бы мог принять и в них участие. Судя по тому, что вы упомянули, мне есть, что им предложить, госпоже Буд так уж точно.

— Вы желаете с ними познакомиться? — спросила я с интересом.

— Если вы еще можете уделить время, то я бы посмотрел на ваших подопечных, — ответил Нибо.

Я возражать не стала, но теперь изнывала от любопытства, потому спросила:

— Что вам нужно от меня, ваша светлость? Какого ответа вы от меня ожидаете? На ваши деяния.

Он хмыкнул и, посмотрев на меня, прищурился от солнечного света.

— Для начала уверенности, что государь не решит избавиться от меня, чтобы предупредить попытку протолкнуть сына на трон. У меня нет таких намерений, потому что: во-первых, защита короля невероятна, и нанести ему какой-либо урон может попытаться только безумец, а во-вторых, я ничего не выигрываю от его смерти. Мой сын переедет во дворец, но я останусь в Ришеме. Арвин вырастит, не имея никаких чувств к своим родителям, потому что попросту будет знать нас лишь по именам. Нас попросту к нему не подпустит регент. И даже избавившись от него, я нисколько не приближусь к своему сыну. У меня всегда будет много соперников, которые попытаются от меня избавиться. То есть нынешнее положение моего первенца не внушает мне ни гордости, ни радости, только подозрительность и опаску, зная привычки нашего государя. Не хочу, чтобы меня убрали на всякий случай. Но это я вам уже говорил, и прошу, чтобы вы удержали Его Величество от радикального шага. Вряд ли он с вами поделится своими намерениями, но вы в силах показать, что я вам необходим, и тем спасете. Ну а еще… — герцог бросил взгляд на гвардейцев: — Если вы сумеете убедить государя, что ришемский гарнизон нуждается в пополнении не только за счет ришемцев, я был бы вам весьма признателен. Нет, правители Камерата, конечно, отправляют нам подмогу, когда дела становятся особенно плачевны, имеется даже кавалерийский дивизион. Однако он обычно задействован в крупных кампаниях, которые бывают редки. Мне же нужны люди на заставы, нужны передвижные кордоны, нужны карательные отряды. Своих сил на всё это не хватает. Король на все мои прежние просьбы отвечал, что ришемцы со всем своим многовековым опытом способны справляться самостоятельно. Мы, конечно, справляемся, но помощь была бы весьма кстати. Ришем имеет всё необходимое, чтобы процветать, однако для этого нам нужна спокойная жизнь, а это даст лишь усиление гарнизонов. Ну и деньги на их содержание.

— Ого, — хмыкнула я. — Если речь пойдет о содержании, опасаюсь, вы получите роту пехоты и не более. Хорошо, — я кивнула: — Я подумаю, как помочь вашему горю.

— Вы чудесная, — широко улыбнулся герцог. — Так где же живет госпожа Буд?

Мы возвращались во дворец в приподнятом настроении. Если не считать нашего похищения, когда мы с его светлостью были едины в желании избежать незаслуженного наказания и доказать свою невиновность, сегодня мы впервые были настолько открыты, что дорога до королевских чертогов показалась мне невероятно короткой. Я с интересом слушала рассуждения и шутки моего спутника. Смеялась им и даже ощутила легкое сожаление, что наше путешествие закончено. Выйдет ли у нас дружба, оставалось неизвестным, но выдерживать общество человека, некогда бывшего моим врагом, оказалось даже… приятно.

О нет! Ничего подобного тому, от чего предостерегал меня Ив, я не почувствовала, но расположение появилось. Я не ощущала сожаления от того, что Ришемы вскоре нас покинут, напротив, даже не терпелось, чтобы он уже приступил к осуществлению реформ в своем герцогстве. Результат меня волновал. Ведь если сам властитель провинции проявит участие и поддержку, о чем вскоре станет известно в столице и за ее пределами, то можно ожидать того, что к нашей партии примкнут первые смельчаки. Те, кто будут действовать не по принуждению главы рода или из желания нагреть руки на чужих успехах и уйти, как только станет ясно, что дело провалилось, и мыслящие схоже со мной. Люди, готовые к переменам. И вот тогда начнут меняться и законы… надеюсь.

— Скорей бы уж, — забывшись, произнесла я вслух затаенную мысль.

— О чем вы? — спросил меня Нибо.

Он первым вышел из коляски и подал мне руку. Я благодарно улыбнулась, спустилась на землю и привычно подняла взгляд на окна дворца. Иногда Ив выглядывал, услышав звук подъезжающего экипажа, и тогда я махала ему или посылала воздушный поцелуй. Впрочем, так было не всегда, и потому, не обнаружив его в окне, я не удивилась. Зато увидела Селию.

— Вас встречает супруга, — заметила я.

Ришем обернулся на дворец, но ее светлость уже скрылась. Он неопределенно пожал плечом, жена герцога волновала мало.

— Так о чем вы говорили? — повторил он свой вопрос.

— Тороплю прогресс, — усмехнулась я, начав подъем по лестнице.

— Терпение, ваше сиятельство, — улыбнулся Нибо. — Хэлл всегда был на вашей стороне. Впрочем, ваши успехи и без того поражают. Вы охватили столько всего за каких-то два года, что только остается изумляться.

— Меня поддерживает весь мой род, ваша светлость. Но главное, государь не чинит препятствий, а это очень ускоряет дело.

— Сила рода – не пустой звук, — с пониманием кивнул герцог. — Теперь у вас поддержка и моего рода. И поверьте, дорогая графиня, он богат не менее достойными личностями и силой, чем ваш.

Мы как раз вошли во дворец и поднимались по лестнице, с которой наши пути вскоре расходились, но не прошли и половины пути, потому что впереди нас ждала герцогиня Ришемская.

— Вот как, — произнесла она в излюбленной манере своего брата. — Дорогая графиня… Обрадуется же братец, узнав, что вы уже дороги друг другу.

Я в насмешливом удивлении приподняла брови, герцог нахмурился и направился к жене, но она увернулась, так и не позволив прикоснуться к себе. Селия вновь смотрела на меня. Глаза ее неестественно поблескивали, щеки раскраснелись, будто она была в лихорадке.

— Стало быть, вам мало короля, еще и чужого мужа решили очаровать? — ее светлость хмыкнула, тряхнула головой, но покачнулась, и супругу, наконец, схватил ее за локоть.

— Селия, не будь дурой, — расслышала я его приглушенное шипение. — Ты сейчас опозоришь нас обоих…

— Я?! — воскликнула герцогиня и выдернула руку. — А не ты ли, мой возлюбленный муж, позоришь нас? На глазах своей жены и всего Двора ты увиваешься вокруг этой… этой дряни, — выплюнула Селия. — Вместо того, чтобы быть подле меня и твоего сына, который станет королем…

— Заткнись, — тихо провыл Нибо. Я увидела, как кулак его сжался, но герцог тряхнул рукой, заставив себя расслабиться. — Мы говорили с тобой…

— О чем?! — она снова покачнулась, и у меня появилось подозрение, что ее светлость нетрезва. — О том, что я затяну петлю на твоей шее? А может, я того желаю, ваша светлость, — ухмыльнулась она, еще более утвердилась в своей догадке. — Чтоб ты сдох, Нибо, если будешь увив…

Ришем рывком притянул к себе супругу, закрыл ей рот ладонью и, всё еще пытаясь уговорить ее, негромко произнес:

— Селия, умоляю, идем в покои.

Я отмерла и продолжила подъем. Выслушивать восклицания ревнивицы и любоваться сценой, происходившей между супругами, у меня не было никакого желания. Я уже проходила мимо них, когда Селия, извернувшись, дохнула мне в лицо запахом вина и произнесла тихо и зло:

— Думаешь, он верен тебе?

— Что? — в недоумении переспросила я.

— Ступайте, ваше сиятельство, — чеканно произнес герцог. — Моей супруге нездоровится, не стоит слушать весь этот горячечный бред.

Я была с ним полностью согласна и продолжила подъем. Настроение, еще несколько минут радужное, было испорчено выходкой безумной женщины.

— Слепая доверчивая дура! — воскликнула Селия мне вслед. — Он изменяет тебе, слышишь? Мой брат и верность не могут стоять в одном предложении, — герцог вновь попытался закрыть ей рот, но жена, с силой наступив ему на ногу, вырвалась и, подобрав подол платья, устремилась за мной. Нагнав, вцепилась в плечо и продолжила: — Он изменял всем! Жене, Серпине, другим фавориткам, теперь твоя оче…

— Довольно! — гаркнул Нибо. Он уже нагнал жену, схватил ее за локоть и вновь дернул на себя. — Шанриз, умоляю, уходите.

Его светлость потащил супругу за собой, однако она обернулась и продолжила с прежней злой ухмылкой:

— Спроси себя, быть может, обнаружишь в его привычках что-то новое, может, полюбил то, чем пренебрегал раньше?

— Проклятье, — простонал Ришем, уже в который раз накрыв рот Селии ладонью. Он бросил на меня мрачный взгляд: — Не слушайте. Просто уходите.

— Ваша жена пьяна, — сердито произнесла я.

— Вот именно, графиня, — голос герцога подрагивал от сдерживаемой ярости. — А потому не надо слушать… Проклятье! — выругался он и тряхнул ладонью – Селия укусила мужа.

— Спроси себя, спроси! — выкрикнула она. — Уверена, ты найдешь ответ… графиня.

Ришем подхватил свою жену на руки и устремился вверх по лестнице, но бросил на меня взгляд и отрицательно покачал головой, вновь прося не верить. А я и не собиралась верить. И кому?! Селии!

— Ты всегда желал ее, ходил за ней тенью… — донесся до меня голос герцогини.

Я заткнула уши и взбежала вверх, но уже вскоре замедлила шаг и взялась за перила. Поднималась я по лестнице полная негодования и возмущения. Решила ударить побольней… дрянь. Выбрала самое уязвимое место и думает, что я поверю. Ха-ха! Просчиталась! «Он тебе неверен». Какая чушь! Я бы увидела, если бы Ив охладел, но он становится только нежней. А этот его страх перед моей потерей? Я дорога ему, как прежде, и для этого не надо быть провидцем.

Я дошла до королевского крыла и намеревалась сразу идти в покои, чтобы переодеться, но сама не заметила, как свернула к королевскому кабинету.

— Его Величество отбыл в министерство, — оповестил меня гвардеец.

— В какое? — спросила я.

— Государь говорил про министерство, нам неизвестно, в какое именно.

— Давно?

— Часа два назад.

— Хорошо, — кивнула я и ушла в покои.

«Мой брат и верность не могут стоять в одном предложении». Вздор! Так было раньше, но он дорожит мной и не сделает глупости. Король мне клялся быть верным, когда опоил и вынудил лечь в его постель. Он – человек слова. А всё это просто пустая болтовня пьяной женщины. К тому же злой, завистливой и ревнивой. Ришем изменяет Селии, и ей просто хотелось, чтобы я почувствовала такую же, боль, какую чувствует она.

Упав в кресло, я стянула с головы шляпку и уронила ее на пол. После уперла локти в разведенные колени, забыв обо всяком изяществе и нахмурилась. Новые привычки… Да нет у него новых привычек… «Уехал в министерство». И что? Да, уехал. Короли тоже наносят неожиданные визиты своим служащим. Ничего необычного и подозрительного.

— Тальма!

— Ох, ваше сиятельство, — моя камеристка спешно стерла с лица следы дремоты, разом объяснив, почему пропустила мое появление. — А я закрутилась…

— Пустое, — отмахнулась я. — Государь не говорил, куда уезжает? Ничего не просил мне передать?

— Нет, ваше сиятельство, — удивленно ответила Тальма. — Когда это Его Величество передо мной отчет держал?

— Верно, — усмехнулась я. — Скажи, ты не замечала, государь часто покидает дворец?

Она пожала плечами, после потерла подбородок:

— За день до своего торжества уезжал точно. Еще как-то было. Но никогда ничего не передавал, иначе я бы сказала…

— Я знаю, дорогая, — улыбнулась я.

Значит, не так давно покидал дворец, и до этого… А мне на вопрос о том, как прошел его день, отвечал: «В заботах о Камерате». Иногда перечислял, с кем виделся, но о выездах не говорил ни разу. А сама я не заставала его всего пару раз, сегодня второй. Но это всё ничего не значит… Проклятая Селия.

— Что-то случилось, госпожа?

— Нет, Тальма, всё хорошо, — улыбнулась я, поднялась с кресла и отдала ей плащ. — Я буду в его кабинете, не беспокой меня.

— Как скажите, ваше сиятельство.

Зайдя в кабинет Ива, я встретилась взглядом с моим портретом. Их у короля теперь было много. Миниатюры, в полный рост. Я на Аметисте, я стою у камина, я читаю, я с королем… Боги! Да он ведь и вправду был одержим мной! И как? Как он мог изменять?! Наши ночи были полны страсти, наши поцелуи сладки, объятья крепки. Он ревновал меня… А вот это не доказательство. Ревнив он по натуре. Но всё остальное – очень даже.

Легко рассмеявшись, я прошла к креслу за столом и, сев в него, накрыла подлокотники ладонями. «Может, полюбил то, чем пренебрегал ранее?». Да не было ничего такого. Всё это чушь и блажь одинокой несчастной женщины.

— Душа моя, позволь пригласить тебя в театр.

— Там сегодня опера, ты не любишь оперу.

— Ты любишь, а я готов многое вытерпеть ради тебя.

— Даже оперу?

— Даже ее.

— Ты сам предложил, потому не страдай и не жалуйся.

— Клянусь!

Я мотнула головой, пытаясь избавиться от нового подозрения. Подавшись вперед, я уместила руки на стол и уложила на них голову, и мысли вновь потекли по указанному пути. Государь тогда с видимым интересом смотрел на сцену, даже сказал после, что ему неожиданно понравилось, и он готов вновь посетить оперу, когда будет что-то новенькое. Мы ездили трижды. Но и на другие представления тоже. Однако опера и вправду стала чем-то новым.

— Хватит! — рявкнула я на себя и распрямилась.

После опустила взгляд на ящик стола, поджала губы, сопротивляясь сама себе, но все-таки выдвинула его. Перебрав содержимое, вновь задвинула и поднялась на ноги.

— Гадина какая, — проворчала я, бранясь на Селию.

А затем разозлилась и на себя. Зачем я думаю над словами вздорной женщины?! И все-таки не думать не получалось. Если бы я когда-то так не опасалась измены, если бы не знала, насколько король падок на интрижки, может, сейчас я бы попросту выкинула слова герцогини Ришемской из головы, однако не выходило. Они вновь и вновь возвращались, не позволяя забыться. Еще и эта опера, и эти выезды…

Но кто? Новая дива, в этом сезоне появилась новая дива. Брюнетка с яркой внешностью и красивым голосом. Неужели и вправду?

— Прекрати! — приказала я себе и спешно покинула кабинет.

За дверьми обнаружилась Тальма. Она явно не решалась постучать, памятуя о приказе, но зачем-то подошла к двери.

— Что такое? — устало спросила я.

— Его светлость просит вас выйти, — ответила камеристка.

Кивнув, я направилась к Ришему. Он войти в королевское крыло не мог, потому я сама вышла к нему. Нибо мрачноватый, с красным следом пощечины на лице, встретил меня встревоженным пытливым взглядом.

— Я пришел, чтобы извиниться, — заговорил его светлость. — И я еще раз прошу вас не слушать вздора, который несла моя жена.

Подняв на него взор, я задумалась. Ришему невыгодно, чтобы между нами с королем был скандал. Он рассчитывает на меня, а значит, хочет спасти положение.

— Это правда? — спросила я и сама поразилась, как хрипло прозвучал мой голос. — Она говорила правду?

— Нет, — ответил он, глядя мне в глаза. — Всё это вздор злобной су… женщины. Проклятье, — выругался герцог, — вы все-таки приняли ее слова близко к сердцу, вы задумались. Не надо…

— Это правда?

— Я уверяю вас…

— Скажите мне… Нибо.

— Боги, — сглотнул он и отступил. — Простите, ваше сиятельство. Мы сегодня уедем, моя супруга совершенно не умеет себя вести, а после ее выходки, думаю, нам лучше поскорей убраться отсюда…

Говоря это, он уже начал спуск по лестнице, кажется, пытаясь сбежать.

— Стойте! — выкрикнула я. — Вы сейчас лжете!

Ришем развернулся и, коротко вздохнув, взбежал обратно ко мне. Подойдя так близко, что могло бы считаться недопустимым, герцог нагнулся ко мне и произнес:

— Он ваш, Шанриз. Он любит вас и только вас. Это истинная правда. Я видел, как он смотрит на вас, когда вы не видите. Это любование в чистом виде, и гордость. А еще он никому не позволит отнять вас у него, я это тоже увидел и понял. Вы должны это помнить, а то, что сказала Селия, не имеет никакого значения.

— Это оперная певичка?

— Проклятье, Шанриз, зачем вы себя терзаете? Разве вы не слышали, что я вам сказал?

— Откуда вы это знаете? Я живу рядом и не знаю, а вы едва приехали, но уже собрали все сплетни…

— Вот именно! Подлые гнусные сплетни, которым нельзя верить. Да услышьте же вы меня…

— Я вас услышала, ваша светлость, — кивнула я. — Благодарю за откровенность. Это только поспособствует укреплению доверия между нами.

Теперь отвернулась я и направилась обратно к покоям. Но успела сделать лишь три шага.

— Ваше сиятельство! — я вернулась к герцогу. Он некоторое время смотрел на меня, наконец, покривился и произнес мягко, даже ласково: — Вы ведь были счастливы, зачем вы сами отравляете себя подозрениями?

— Так друзья или нет? — сухо спросила я. — Это правда?

Нибо снова выругался, но выдохнул и спросил в ответ:

— Какого ответа вы от меня ждете, Шанриз? Как я могу что-то утверждать, не будучи свидетелем ни измены, ни верности? Вы требуете подтвердить слухи, которые могут распространять те, кто не любят вас и завидуют вашему успеху. Я не стану этого делать.

— И что же говорят сплетники? — спросила я, вдруг ощутив себя натянутой, будто струна.

Ришем протяжно вздохнул и отвел взгляд:

— Вы понимаете, что я не хочу встревать между вами и королем? Понимаете, что этим я усложню себе жизнь и потому хочу избежать хрупкого льда, на который вы меня толкаете? — я не ответила, но продолжала сверлить его взглядом, и герцог сдался. — Ну, хорошо. Если вам это так необходимо… Слухи о неверности государя ходят среди придворных, и вы верно угадали предмет интереса. Но я прошу вас успокоиться. Вы еще молоды и не имеете опыта…

— Зато имею гордость, — невесело усмехнулась я. — Не волнуйтесь, я вас не выдам.

— Нас слышали, — герцог указал на гвардейцев. — Они все скажут. Но, как бы там ни было, я исполню всё, о чем мы говорили… ради вас.

Нибо еще на миг задержал на мне взгляд, после поклонился и зашагал по лестнице. А я добрела до перил, оперлась на них и закрыла глаза. Нет-нет, это всё слова, и у каждого говорящего своя цель. Да это же Ришем! Как можно быть уверенной в том, что он не выдумал эти сплетни с какой-то выгодой для себя? И тут же сама усмехнулась и покачала головой.

— Сама стребовала, — прошептала я, после откинула голову и издевательски расхохоталась. Но уже через мгновение оборвала смех и провела ладонью по сухим глазам.

Хендис знает, куда он поехал, секретарь знает точно. И, развернувшись, я направилась к кабинету бывшего начальника. Однако не дошла. Остановившись на половине пути, я медленно выдохнула и вернулась в покои. Надо было прийти с собой в согласие и понять, готова ли я разбираться в этой истории или же довериться своему мужчине, который был неравнодушен ко мне и доказал это множество раз. Надо было просто успокоиться и подумать.

Я стояла под укрытием деревьев и смотрела на очаровательный двухэтажный особнячок, похожий на пряничный домик, созданный умелым кондитером. За моим плечом переминалась с ноги на ногу Тальма, не понимавшая, что мы здесь делаем, и почему я сегодня взяла ее с собой на прогулку. Это был первый случай, когда камеристка сопровождала меня. Чуть дальше застыли гвардейцы. Один привалился спиной к дереву и обводил сквер ленивым взглядом. Второй смотрел в обратную сторону, оберегая меня от нападения со спины. Да кому я была нужна!

— Госпожа…

— Тихо, дорогая, всему свое время, — ответила я, не отрывая взгляда от особняка, и служанка замолчала.

Я была удивительно спокойна и собрана, даже знала, что буду делать дальше. Оставалось лишь дождаться знака, который мне даст сама Судьба. Ветер шуршал кронами, и мне казалось, что он волнуется и негодует больше, чем я.

— Как бы дождь не пошел, — опять не выдержала Тальма. — Промокнете, ваше сиятельство.

— Не переживай, — ответила я.

Этот адрес мне дал Фьер Гард. Мы не виделись лично, потому что мне не хотелось навлекать на его милость монарший гнев, но обменялись парой писем. Тальма стала моим почтальоном. Так что можно сказать, что я впервые вела тайную переписку. Но я должна была разобраться в том, что меня тревожило.

В тот день, когда Селия поселила в моей душе сомнения, а герцог почти подтвердил под нажимом, мне было тяжело и больно. И чтобы не предаться страданиям, и не устроить допрос любовнику, пока не была уверена в его вероломстве в точности, я сделала то единственное, что могло мне помочь прочистить голову. Я переоделась и отправилась в конюшню, откуда вскоре выехала на моем любимце, разумеется, в сопровождении гвардейцев. Но на последних я внимания не обращала.

Мы покинули дворец, после сам город и выехали в предместье. И вот тут я дала волю себе и Аметисту. Бешеная скачка продолжалась, пока ярость не перешла в удовольствие и азарт, а после и удовлетворение. Вот тогда я натянула поводья и спешилась. Мои телохранители последовали моему примеру. Ведя коней в поводу, мы прошлись по берегу речушки, где мы так часто когда-то устраивали пикник с родителями и Амберли.

Утки, как и прежде обитавшие в реке, заметив людей, подплыли ближе, но мне нечего было им дать. Присев на пень, я подперла щеку кулаком и поглядывала на птиц, которых успела разочаровать. Мысли, успокоенные скачкой, неспешно текли в моем сознании. Теперь я точно знала, что не подам вида о своих подозрениях, порожденных Селией Ришем. Эта женщина ненавидела меня, а потому делала больно, несмотря на то, правду она говорила или врала. Герцогиня умела быть хитрой, но хитрость ее всегда была примитивной, а потому ее выкрики – это лишь ревность и обида.

А вот с ее мужем всё было сложней. Я была склонна верить в то, что он был искренен со мной, когда говорил о союзе, результатом которого должно было стать утерянное благоволение государя. Он не искал личной выгоды, Нибо просил за свое герцогство. И потому его нежелание нашей ссоры с королем понятно. Но! Это ведь был герцог Ришемский! Его ум и склонность к интригам говорили за себя. Конечный результат его скрытой интриги, если таковая была, просчитать было практически невозможно. От банального – заполучить женщину, перед которой, как говорил сам Нибо, он преклоняется. До изменения завещания короля и собственному воцарению на престоле Камерата. Последнее, конечно, больше безумное предположение, потому что почти неосуществимо, однако смысл имелся. И потому в выкриках Селии, а после его уговорах не верить мог быть скрыт его замысел, итогом которого могло оказаться усиление моего расположения к нему. А вот чего я не собиралась делать, так это плясать под чью-то дудку. И я решила сама во всем разобраться.

Оставалось лишь надеяться на то, что гвардейцы не выдадут нашего разговора с герцогом. Все-таки они оставались на удалении и могли услышать только реплики, сказанные громко. Впрочем, опыт показывал, что они говорят только о том, о чем их спрашивают. Король знал о нашем выезде с Нибо, но не о том, что тот поднялся к королевским чертогам. А раз так, то и вопросы его будут только о прогулке. В любом случае, доносить до государя полной сути нашей беседы я не собиралась. А если он решит расспросить и меня, то сошлюсь на ревность герцогини и желание Ришема извиниться за свою жену. Это оправдает и их спешный отъезд, и скандал на лестнице и мое дурное расположение духа. Скандалов я не терпела.

По возвращении во дворец, я поняла, что не сумею сегодня делать вид, будто на моей душе легко и спокойно, как было еще утром. Сославшись на нездоровье, я попросила у магистра сонных капель и ушла в спальню. А проснувшись под утро, ощутила тяжесть мужской руки на своей талии. Осторожно развернувшись, я некоторое время смотрела на умиротворенное лицо спящего хищника, и в этот момент он виделся мне таким чистым и беззащитным, что все мои подозрения вздорными.

Однако перед отъездом к дядюшке я написала письмо Фьеру и попросила его навести справки о новой диве, на которую пало мое подозрение. Я ничего не сказала о причинах моего интереса, просто объяснила, что меня интересует ее частная жизнь с того момента, как она поселилась в столице.

Барон Гард был моим другом, потому лишних вопросов не задавал. Он исполнил мою просьбу, и через два дня я получила от него ответ, в котором говорилось, что у дивы есть тайный покровитель. Судя по всему, высокопоставленный, потому что его имя держалось в строжайшей тайне. Он купил любовнице особняк в тихом респектабельном квартале, где жили небогатые дворяне. Покровитель посещал певицу один-два раза в неделю, чаще один. Она получала от него подарки, и в театре начала вести себя вызывающе, чем снискала зависть и неприязнь других актеров.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Просчитав частоту визитов, я поняла, что они почти всегда совпадали с теми днями, когда просиживала у дядюшки до самого вечера, занимаясь делами своего фонда. Ив обычно спрашивал меня о планах на день, и это повелось с самого начала наших отношений, потому нет ничего удивительного в том, что он знал, когда, куда и насколько я отправляюсь. И всё равно всё это могло быть всего лишь совпадением.

Однако делать вид еще несколько дней, что между нами ничего не происходит, улыбаться и принимать его ласки, было выше моих сил. Я должна была лично увидеть этого таинственного покровителя. И если им окажется другой мужчина, я поклялась себе выбросить дурные мысли из головы и более никогда не сомневаться в моем мужчине. А потому, сообщив, что сегодня просижу до вечера у графа Доло, я отправилась по адресу, указанному Фьером.

Сначала покаталась по окрестностям, приводя мысли в порядок. Постепенно волнение улеглось, пришла холодная решимость, и я приказала проехаться по нужной мне улице. Тогда-то я приметила сквер. Коляска остановилась с другой его стороны, а я выбрала место, с которого смогу наблюдать и не буду приметна сама.

Погода и вправду портилась. Солнце скрылось еще час назад, но дождя всё еще не было, только ветер вдруг усилился, будто забирая у меня остатки переживаний. И к моменту, когда Тальма устала торчать за моей спиной без дела, казалось, что сейчас разразиться первая весенняя гроза. На моей душе было мрачно, но спокойно.

— Ваше сиятельство, да что это с вами? — спросила камеристка, встревоженная моей неподвижностью.

— Всё хорошо, дорогая, — ответила я. — Еще немного. Потерпи.

Я рассеянно следила за высоким человеком в неприметном сером плаще, он прогуливался неподалеку от «пряничного» особняка. Чем-то похожий на него мужчина остановился недалеко от сквера и поглядывал по сторонам. Потом я переместила взор на третьего «близнеца», который вроде бы с интересом читал газеты, расклеенные на тумбе. Нахмурившись, я опять осмотрела всех троих и ощутила, как сердце вдруг ухнуло куда-то вниз. Гвардейцы! Боги, это же гвардейцы!

Шагнув за завесу свежей зелени, я чуть сдвинула ветки и вдруг поняла, что не слышу ни звука, кроме глухого уханья в ушах. Судорожно вздохнув, я попыталась набрать в грудь больше воздуха. А потом, прикусив до боли губу, я смотрела, как к дому подъехал наемный экипаж, и из него вышли трое. Двое высоких мужчин и один пониже. На нем был плащ, но эту походку я знала столь хорошо, что скрыть ее под широким одеянием было невозможно.

— Пройди мимо, — прошептала я. — Умоляю…

Но он не прошел. Один из сопровождавших государя гвардейцев дернул шнур колокольчика, и дверь тут же распахнулась. Я даже увидела женские руки, накрывшие его плечи, и как мой неверный любовник, протянул руку, явно приобняв невидную мне женщину за талию, скрылся за дверью.

Рванув завязки плаща, я открыла рот и жадно вдохнула воздух, уже напитавшийся влагой. Правда… Всё правда! И я только сейчас поняла, что устроила эту слежку лишь с одной целью, чтобы убедиться – мне солгали. Но Селия не лгала. И мне вдруг открылось, что придворные знали об этой интрижке. Раз нашелся тот, кто принес сплетню герцогам Ришемским, значит, знали… И Дренг, конечно же, тоже знал. А Элькос? Мог он знать?

— Он бы тоже не сказал… — прошептала я, а потом с силой ударила по стволу сжатым кулаком и зло хохотнула: — Мои друзья!

Гвардеец, стоявший на моей стороне улицы, повернул голову на мой вскрик. Я отшатнулась и стремительно развернулась к Тальме.

— Мы уезжаем, — сказала я хрипло.

— Госпожа, — служанка понизила голос: — А там был не… государь?

Криво усмехнувшись, я сжала ее плечо и указала взглядом в сторону коляски. Но опомнилась и вновь отвернулась от Тальмы. В моем потайном кармане лежало письмо, которое я писала, пока пребывала в своем оцепенении, которое приняла за спокойную уверенность. Где-то в глубине души я была уверена, что не воспользуюсь им. Пойму, насколько были глупы мои сомнения, разорву и вернусь во дворец с легким сердцем. А пригодилось…

Покинув свое укрытие, я подошла к гвардейцу, ждавшему появления короля, он обернулся на мой голос, и по лицу верного телохранителя скользнуло изумление. Я увидела, как его взгляд метнулся к особняку, и усмехнулась. После протянула ему письмо и попросила, глядя в глаза:

— Передайте ему, когда выйдет. Не раньше. — Гвардеец нахмурился, и я взяла его за руку: — Пожалуйста.

— Как вам угодно, ваше сиятельство, — наконец, ответил он.

Вымученно улыбнувшись королевскому телохранителю, я вернулась к служанке. Она закрыла рот ладонью и взволнованно спросила:

— Что же это, ваше сиятельство?

— Это конец, дорогая, — ответила я и велела: — Идем.

Сейчас страдание, едва набиравшее силу, отступило. Я заставила себя думать лишь о том, как на время исчезнуть из столицы. Я понимала, что мне еще предстоит тяжелое и неприятное объяснение. Даже если его чувства ко мне угасли, то такой собственник и себялюбец, как Ивер Стренхетт, не позволит уйти от него, довольствуясь несколькими словами в послании. И потому не имело смысла далеко бежать – найдет. Но мне хотелось скрыться хоть ненадолго, чтобы обдумать, как мне жить дальше. Ни видеть его, ни разговаривать, ни тем более позволять прикасаться к себе я не желала.

— О, Хэлл, — воззвала я к своему покровителю. — Помоги, молю.

Я направилась к коляске, Тальма поспешила нагнать меня. Гвардейцы, разумеется, тоже. Они не отстанут, и тем выдадут мое местонахождение слишком быстро. И я знала, как это исправить. Пусть несколько часов, хотя бы сутки, но я должна была побыть наедине с собой.

— В мой городской особняк, — велела я.

Уже когда коляска отъезжала, я обернулась и увидела гвардейца с моим письмом в руке. Он покинул свой пост и глядел нам вслед.

— Лишь бы исполнил обещание, — тихо сказала я, ни к кому не обращаясь. Можно было оставить послание во дворце и тем самым оттянуть момент, когда начнутся поиски, но мне до безумия хотелось, чтобы в тот миг, когда монарх будет расслаблен и удовлетворен, он открыл мое послание и получил словесную пощечину. Мне хотелось верить, что ему будет хоть немного больно…

Отчий дом встретил меня тишиной. Сейчас отсутствие хозяев ощущалось особенно остро. Может потому, что мне хотелось, как то случалось в детстве, броситься на шею матушке, или же усесться на колени к батюшке и захлюпать носом ему в шею. Чувствовать, как большая теплая ладонь гладит меня по спине, и знать, что я скрыта от невзгод и несправедливости.

Но родители жили в Тибаде, а в особняке остались лишь слуги, смотревшие за порядком в доме. Я тоже заезжала, но нечасто и ненадолго. Без родителей в этих стенах мне было тоскливо. А сейчас и вовсе завыла бы волком, но дамам из высшего общества выть дозволялось только в лесу, где их никто не услышит. Так учила матушка, а она знала, о чем говорила…

— Боги, — всхлипнула я, но вновь взяла себя в руки и велела дворецкому, поспешившему навстречу: — Позаботьтесь о господах гвардейцах и о кучере. Накормите, меня не тревожить. Тальма.

Но в доме мы не задержались. Дождавшись, когда мои стражи будут заняты разговорами и едой, я взяла свою служанку за руку и вывела через черный ход. Она глядела на меня, широко распахнув глаза, но не спорила. Обойдя особняк с той стороны, где нас не могли заметить, я открыла калитку для прислуги и выбралась снова на улицу. Это был мой дом, и я знала здесь всё.

На улице Тальма быстро остановила извозчика, и мы направились в предместье. Иного места скрыться у меня не было, поэтому я знала, что найдут меня скоро, но не сейчас. Скорей всего будут проверены дома моих родных и друзей. Я как-то делилась с королем, что мне не заставить себя поехать в наш загородный особняк. Воспоминания, связанные с похищением, отвращали меня от дома, в котором я была когда-то счастлива. И я надеялась, что эти слова тоже задержат ищеек. А сейчас я готова была туда вернуться.

— Он вас найдет, — сказала Тальма, поглядывая назад, будто прямо сейчас ожидала погоню.

— Найдет, — ответила я. — Но у меня будет хотя бы немного времени на одиночество.

— А как же ваше дело, госпожа?

Болезненно поморщившись, я отвела взгляд:

— Не сейчас, дорогая. Мне нужно собраться с мыслями, надо подумать, а я пока не готова это сделать. Слишком больно и… противно.

— О-ох, — протяжно вздохнула служанка.

Загородный особняк показался мне покинутым жилищем, руинами, жизнь в которых кипела лет пятьсот назад. Он был в прекрасном состоянии, ухожен и сбережен заботливыми слугами, набранными назначенным управителем. И сам дом, и парк, и внутреннее убранство могло радовать глаз, но я кожей ощущала разруху и запустение. Впрочем, сейчас руинами была я, а особняк просто вызывал смешанные чувства.

— Подготовьте комнаты моих родителей, — велела я прислуге, спешно собравшейся для встречи хозяйки.

— Их милости возвращаются? — учтиво спросил дворецкий.

— А ее сиятельства вам недостаточно? — напустилась на него Тальма, желая оградить меня от неуместного любопытства. — Велено, исполняйте. Совсем распустились, — удрученно покачала головой моя камеристка. — Где это видано, чтобы прислуга вопросы глупые задавала?

Дальше я не слушала, как верная служанка, пользуясь своим фавором, с ходу начала пестовать других слуг. Скинув плащ, я поднялась наверх и направилась в комнату Амберли. В свою комнату мне входить не хотелось, в ней витали дурные воспоминания. А вот у сестрицы жили наше детство и отрочество. Здесь я надеялась найти отдохновение от переживаний и суеты предыдущих дней, когда приводила дела в порядок, насколько успею… Наверное, я всё же понимала, чем закончится мое расследование, хоть и хранила затаенную надежду на иной исход.

Войдя в комнату Амбер, я окинула ее взглядом и вымученно улыбнулась, глядя на хорошо знакомую обстановку. Ничего здесь не изменилось с того момента, как сестрица входила сюда в последний раз. Ее любимые куклы по-прежнему были рассажены на кушетке, а на столике осталась папка с набросками. В спальне, конечно же, стоит шкатулка с вышивками, среди которых найдутся и первые неумелые работы, а еще моток спутанных ниток – это уже была моя работа. Уж больно хотелось оторвать нашу послушную Амберли от задания матушки, которое я выполнять не желала.

Потерев подрагивающей рукой лоб, я подошла к столику, взяла папку и устроилась в кресле. Достав листы бумаги, изрисованные карандашом, я усмехнулась, глядя на свой портрет. Нам было тогда… по тринадцать лет, да, кажется так. Амбер упросила меня побыть ее моделью. Чтобы не скучать, я взяла книгу, которую стащила из отцовской библиотеки. Баронессе Мадести хотелось рисовать и разглагольствовать, а мне читать. И она в отместку за мое безмолвное позирование нарисовала карикатуру вместо портрета. Огромная толстая книга придавила меня, и я смотрю на зрителя выпученными глазами, волосы дыбом, рот похож на букву «о». Забавный детский рисунок, из-за которого мы привычно шуточно подрались…

— О, Амбер… — всхлипнула я и отложила папку.

Откинув голову на спинку кресла, я накрыла лицо ладонями и затихла так, пытаясь не поддаваться мыслям, которые несли в себе боль. Я не хотела осквернять эту комнату своими страданиями. Но вопросы, на которые некому было дать ответ, продолжали лезть в голову, и я всё глубже погружалась в пучину безысходности. Мне было себя жалко, и за это я злилась. Тоже на себя, за слабость.

— Боги, — выдохнула я и порывисто поднялась с кресла.

Папка упала на пол, рисунки разлетелись, и я поспешила их собрать. А потом мне на руку, в которой я держала один из набросков, упала капля. Шмыгнув носом, я подняла лицо к потолку, чтобы сдержать слезы. У меня получилось. И убрав альбомные листы обратно в папку, я перешла в спальню сестрицы, надеясь, что перемена места поможет справиться с эмоциями.

Мне не хотелось терзать себя, бесконечно вопрошая: почему он это сделал, за что выставил на посмешище, отчего так поступил и прочее, что, наверное, говорят все женщины, узнавшие об измене своего мужчины. Мне хотелось задавить в себе женщину, хотелось пробудить трезвый рассудок, чтобы обдумать свое дальнейшее существование. Но боль от предательства оказалась слишком сильна. Ни о чем ином думать не получалось, а перед глазами стояла всё та же картина, как Ив выходит из коляски, как направляется к дому, который купил своей любовнице, как ее руки ложатся ему на плечи, и он обнимает ее в ответ… как обнимал меня. Боги, да он делает с ней всё то же самое, что со мной! Может, и говорит те же слова…

— Зато она с радостью принимает все его подарки, — криво ухмыльнулась я. — Ты ведь так этого хотел, да, Ив? Тоже придумываешь ей неудобные платья и обвешиваешь тяжелыми драгоценностями? Играешь с новой куклой, большой мальчик? Ха-ха, — мой издевательский хохот оборвался на визгливой ноте, и я тяжело опустилась на кровать.

После и вовсе растянулась на ней. Я устремила взгляд в потолок, но он вдруг расплылся, и слезы, до сих пор сдерживаемые, наконец, прорвали платину и хлынули из глаз.

— Я знала, что так и будет, — прошептала я, — знала, а ты опоил…

И больше я не могла произнести ни слова, они захлебнулись в истерике, продолжавшейся не больше четверти часа. А потом я затихла и лежала, продолжая бездумно пялиться в потолок. Опустошив душу, я, наконец, смогла ни о чем не думать. Просто лежала и смотрела на лепной орнамент. И сколько прошло времени в этом отупении, я не знала. Оно просто исчезло за пеленой нового оцепенения.

На стук в дверь я не обратила внимания, и она осторожно приоткрылась. И когда надо мной склонилась Тальма, я перевела на нее взгляд и хрипло спросила:

— Что?

— Вы уже четвертый час тут, ваше сиятельство, может, изволите откушать?

— Не хочу, — ответила я и повернулась на бок.

— Может, настойки для успокоения?

— От головной боли найди что-нибудь, — тускло отозвалась я. — Голова болит.

— Я мигом, — ответила камеристка и покинула спальню.

Четвертый час… Меня, наверное, уже ищут. А может, он только вышел… Перед внутренним взором появилась новая картина – сытое и довольное лицо короля, каким оно бывает после утех…

— Тьфу, — скривилась я. — Мерзость какая.

Покинув кровать Амбер, я подошла к окну и, обняв себя за плечи, устремила взор на парк. Прикрыв глаза, я представила, как бегу по ухоженной лужайке, держа сестрицу за руку, и она замирает от смеси ужаса за наше поведение и предвкушения новой проделки. Мы смеемся, мы так счастливы и беззаботны. Какое же славное было время… И мне захотелось вновь окунуться в него.

Не дождавшись Тальмы, я направилась на выход. Сначала шла неспешно, но постепенно мой шаг ускорился, а вскоре и вовсе побежала, как когда-то в юности. Мне даже слышался возмущенный голос матушки, призывавший опомниться и не уподобляться бедняжке О, которая однажды добегалась до того, что упала с лестницы и свернула себе шею. Моя милая девица О…

— Госпожа! — воскликнула Тальма, едва не сбитая мной.

Но я лишь отмахнулась и бросилась на улицу. Уже на крыльце остановилась и закрыла глаза, подставив лицо ветру.

— Хэлл… — прошептала я, раскинула руки и позволила иллюзии на миг захватить меня, вообразив, что ветер подхватывает меня и несет далеко-далеко…

— Госпожа, хоть плащ наденьте, не дайте Боги, простудитесь, — моя заботливая Тальма вмешалась в мой недолгий воображаемый полет. — А ваша голова…

Обернувшись к ней, я бледно улыбнулась. Не желая огорчать женщину, я выпила снадобье, после забрала плащ и, накинув его на плечи, спустилась по лестнице вниз.

— Я прогуляюсь, — сказала я.

— Я с вами, можно?

Отрицательно покачав головой, я ответила:

— Хочу побыть одна.

Я брела по аллее, не обращая внимания, куда направляюсь. Моим разумом теперь владели воспоминания, гревшие душу. Они подарили мне недолгое забвение и легкую грусть, но притупили владевшую мною боль, и это было самым чудесным за последние несколько дней. Я шла, вслушиваясь в шорох листьев, и мне казалось, что я различаю нечто похожее на слова: «Я рядом, я с тобой». Должно быть, это Хэлл решил поддержать меня в моей печали, и я испытала прилив благодарности к моему покровителю, даже если всё это мне только чудилось.

А потом я остановилась и нахмурилась, вдруг осознав, что почти дошла до пруда. Оглядевшись, я усмехнулась, потому что стояла сейчас там, где впервые увидела его. Да, именно здесь. Он стоял всего в нескольких шагах, смотрел, а я замирала от ощущения силы, шедшей от него.

— Хищник, — прошептала я и зло усмехнулась: — Да просто проглот, жрущий без разбора.

Графиня, баронесса, оперная певичка, горничная, королева – какая разница. Ивер Стренхетт проглотит любое блюдо.

— Гадко, — поморщилась я. — Как же гадко!

И, сорвавшись с места, я бросилась прочь от места, где впервые была очарована мужчиной, в котором видела друга, советчика, соратника, но получила любовника, не знавшего меры и такого простого понятия, как верность. Боги! Он ревновал меня, подозревал, следил, охранял, а сам отвез в театр, чтобы любоваться на приглянувшуюся ему женщину! Он сидел рядом со мной, держал за руку и желал другую… Это даже не предательство, это какое-то извращение!

Накрыв лицо ладонями, я брела, покачиваясь, пока не задела ветку куста. Охнув от неожиданности, я отдернула руки и обнаружила, что вышла на берег пруда. И вновь мне вспомнился день моего совершеннолетия. Здесь я стояла между королем и моим отцом. Глаза государя лучились озорством и весельем. И он, нарушая этикет, поцеловал мне руку.

Облизав губы, я приблизилась к воде и, присев, опустила в нее пальцы. Конечно же, вода была холодной, и я распрямилась.

— Предатель, — простонала я, глядя себе под ноги, — каков предатель. Ивер Стренхетт, ты проклятый лжец!

— Шанни… — донеслось до меня.

Порывисто обернувшись, я обнаружила его позади себя. Король показался мне рассеянным, но глядел он прямо, и глаза его лихорадочно поблескивали. Сердце мое забилось птицей, пойманной в силок, и, сжав горло ладонью, к которому подкатил ком, я опустила взгляд и поспешила уйти. Ив поймал меня за руку. Я с силой дернула ее, но вместо свободы мне достались объятья лживого любовника.

— Отпусти, — негромко потребовала я.

— Нет, — хрипло ответил государь. — Не могу.

— Можешь, — звенящим голосом произнесла я. — Отпусти.

Теперь он не ответил. Жадный взгляд скользил по моему лицу, остановился на губах, и я отвернулась, лишь бы не позволить ему целовать себя.

— Шанни…

— Отпусти меня!!! — закричала я, что есть сил.

И король отступил. Развернувшись, я поспешила уйти. Меня трясло. Слезы, казалось, пролитые, вновь застилали взор, но менее всего мне хотелось, чтобы он видел их. Я не желала, чтобы монарх знал о моих страданиях. Хэлл, дай мне равнодушия, пошли в душу холод, чтобы я могла быть язвительной, расчетливой, едкой, какой угодно, только не умирающей от боли. Молю!

Далеко я не ушла. Путь мне преградили гвардейцы. И я вспыхнула. Стремительно развернувшись, я опалила короля взглядом, полным ярости.

— Вот как, — произнесла я, сумев удержать желание, броситься на мерзавца с кулаками. — Что дальше? Прикажешь меня связать?

Ив приблизился, но в этот раз не стал прикасаться.

— Нам нужно объясниться.

— Каков смысл, если и без того всё ясно? — я неприязненно передернула плечами.

И король вскинулся. Он все-таки шагнул ближе и сжал мои плечи.

— Ничего тебе неясно! —  воскликнул он. — Ничего! — затем выдохнул и постарался говорить спокойней: — Просто выслушай меня. Дай всё объяснить…

— Ты занимался с ней вокалом? — в фальшивом изумлении вопросила я. — Что вы разучивали? Арию лжеца, или оду слепой глупышке?

— Шанни…

— Проклятье! — прорычала я и отбила его руки. Сделав несколько стремительных шагов обратно к пруду, я развернулась и воскликнула:

— Боги, Ив, ты возил меня в оперу, чтобы пялиться на нее! Ты сидел рядом со мной и думал, как уложишь ее в постель!

— Шанриз…

— Ты превратил меня в посмешище для всего Двора! Они все знали, что ты катаешься к певичке, кланялись мне и смеялись в спину!

— Каждый, кто посмеет смеяться над тобой…

— Это ты позволил им смеяться! Ты! — выкрикнула я. — Ты сотворил из меня посмешище. Теперь будешь наказывать за то, что они по достоинству оценили шутку своего господина?

— Я не желал…

— Тогда бы не сделал, — ответила я и отвернулась.

— Проклятье, — выругался монарх. — Никто не должен был узнать… — я вновь обожгла его взглядом, и король поморщился: — Я не то хотел сказать. Шанни, я виноват… — теперь он сам оборвал себя и рывком расстегнул ворот сюртука, после жадно глотнул воздух и сделал шаг ко мне. — Душа моя, мои чувства к тебе неизменны. Я люблю тебя…

— Если цена твоей любви – унижение, то я ее не желаю, — глухо ответила я. — Отдай свою любовь певичке, она ведь именно такая, какой должна быть твоя женщина, верно? — Все-таки не удержав чувств, я болезненно покривилась. — Я ведь с самого начала говорила тебе, что так всё и закончится, а ты опоил, клялся… Я поверила тебе, Ивер Стренхетт, я ведь и вправду научилась доверять, а ты… Зачем ты вонзил нож мне в сердце?

Он вскинул на меня взгляд.

— Ничего не закончилось, Шанни, слышишь? Ничего не закончилось, — отчеканил монарх.

Не ответив, я побрела к беседке, король последовал за мной. Он не пытался заступить мне дорогу, просто шел по пятам и молчал, может, подыскивая слова, а может, ожидая, что я ему отвечу. Я не хотела отвечать. Хотела, чтобы монарх оставил меня в покое, хотя бы сейчас, но этого уже не желал он сам.

Усевшись на резную скамеечку в беседке, я устремила взгляд мимо венценосца, замершего на входе. Он некоторое время смотрел на меня, наконец, приблизился и, опустившись на корточки, упер одно колено в деревянный настил. — Лучик…

Я болезненно поморщилась и, встав, обошла его. Терпеть близость короля было тяжело. Однако из беседки так и не вышла. Обернувшись, я напомнила:

— У нас был договор, государь, и в нем имелось условие: я буду с вами, пока вы храните верность. Вы приняли это условие. Теперь вы это условие нарушили, может, и вовсе никогда не были верны…

Ив сжал мои плечи и рывком прижал к своей груди. Я дернулась, но, как всегда, без всякого успеха.

— Был, Шанни, я был тебе верен с первой минуты, — жарко заговорил он. — Я и сейчас тебе верен… — Я хохотнула, но король продолжил, не обратив внимания на мой сарказм: — Это всего лишь пустая интрижка без души и сердца. Так бывает, слышишь? Так случается, что мужчина кем-то увлекается, но продолжает любить свою женщину. Моя женщина ты, лучик. Она лишь тело для короткого мига отдохновения, но душа моя наполняется радостью, когда я вижу тебя…

— Хватит! — вскрикнула я. Голос подвел, и я надрывно всхлипнула. Все-таки вырвавшись, я отшатнулась и едва не полетела навзничь, оступившись, но монарх успел перехватить и вновь прижал к себе. Упершись ему в грудь кулаками, я вопросила: — Отдохновения? Стало быть, ты утомился со мной? Тогда о какой радости ты говоришь, если я тебе опостылела?

— Ты не слышишь меня, — мученически покривился государь. — Ты – моя жизнь, Шанриз, она лишь интрижка. Так бывает, пойми же! — воскликнул он, сражаясь с моим сопротивлением. — Я не от тебя устал, это иное… Да как же объяснить? Иногда нужно освежить эмоции… Проклятье, Шанни, что бы я сейчас не сказал, ты не уловишь смысла!

— Какой смысл в предательстве, Ив?! — воскликнула я в ответ. — Изменник всегда ищет выгоду, ради этого он отступает от клятв! Какова твоя выгода, Ивер Стренхетт? Какова выгода человека, у которого есть весь Камерат и женщина, которую он, как уверяет, любит? Чего тебе не хватало?! — выкрикнула я.

Я видела, что монарх начинает злиться. Мое ли неповиновение сердило его или же то, что его оправдания не достигали цели – я не знаю, но желваки на скулах задвигались, глаза сузились, и Его Величество ответил:

— Быть может, внимания? Быть может, мне хотелось, чтобы женщина ждала моего появления, радовалась и принимала с благодарностью всё, что я посчитаю нужным ей подарить?

— Разумеется, — криво усмехнулась я. — Виновна я. Прекрасное оправдание грязному предательству, лжи и лицемерию. Но если это так, то зачем ты стоишь и продолжаешь лгать? Ты нашел ту, кто приносит тебе радость. Ей достаточно денег, дома, золота, покровительства. Она не печется ни о ком, кроме себя. А я слишком увлечена чужим благом, я нарушаю дорогие тебе устои и не желаю выглядеть, как разряженная кукла. Так иди и будь счастлив! А  меня оставь в покое. Отныне я не принадлежу тебе, Ив. Ты сделал свой выбор, а я, получив свободу, сделаю свой. И не вздумай преследовать того, кого я полюблю, ты более не имеешь на это право. Ты меня потерял…

И он впился мне в губы поцелуем. Я вскрикнула от отвращения, вывернулась и с остервенением потерла рот, желая избавиться от скверны предательства, испачкавшей меня. Глаза короля полыхнули яростью. Он обхватил ладонью мой затылок, сжал в кулак волосы и вновь прижался к губам.

— Моей была, моей останешься, — отчеканил он, оторвавшись от моего рта.

А потом толкнул к скамейке. Отлетев, я вскрикнула, ударившись о бортик беседки. Ив перехватил, завалил меня на сиденье и полез под подол.

— Нет! — в ужасе закричала я. — Не смей!

Он не ответил, продолжая избавлять меня от нижнего белья. Взбешенная осознанием скорого насилия, я размахнулась, ударила его по лицу и услышала звук, более всего напоминавший рычание. Я продолжала сопротивляться и уже сама не осознавала, что кричу ему, какая отборная брань срывается с моего языка. В это мгновение я забыла все уроки моей матушки, забыла, что значит быть благородной женщиной. Я билась за свою честь с остервенелой яростью. Защищалась, нанося вновь и вновь удары, куда придется, мало думая, что избиваю государя Камерата, потому что сейчас передо мной был не человек, потому что человек не станет делать то, что намеревалось сделать животное, рвавшее мою одежду. А потом меня ослепила пощечина, и я ощутила вкус крови на своих губах.

— Я никогда тебе этого не прощу, — прохрипела я и перестала сопротивляться.

Ив навис надо мной. Дыхание его было тяжелым, и взор, еще миг назад затуманенный ответной яростью, начал проясняться. Он смотрел на мои окровавленные губы, на разорванное платье, всклокоченные волосы, и слепое бешенство уступало место осознанию. Король отшатнулся, накрыл лицо рукой и застыл так ненадолго.

— Боги, — донеслось до меня. — Боги…

Наконец, он снова посмотрел на меня и выдавил сиплое:

— Шанни…

— Уйди, — со слезами в голосе простонала я. — Я прошу тебя – уйди-и.

Монарх кивнул, однако уйти не спешил. Он, покачиваясь, добрел до другой скамейки, тяжело на нее опустился и, уперев локти в разведенные колени, скрыл лицо в ладонях. Так он просидел какое-то время, а когда распрямился и посмотрел на меня, я услышала:

— Ты должна знать, что я не оставлю тебя. Сейчас более не трону и не заберу с собой. Оставайся здесь, пока не приведешь мысли в порядок. Более того, я не стану чинить препятствий в твоих делах, занимайся ими и далее. Я не потревожу тебя какое-то время, мне тоже надо прийти в себя…

— Певичка тебе поможет, — издевательски усмехнулась я.

Король поднялся на ноги, поправил одежду и пригладил волосы, после произнес:

— Ее уже нет в столице и более никогда не будет. Никто не встанет между нами.

И я расхохоталась. Это была истерика в чистом виде. Я виновна в том, что он изменил, она виновна в том, что встала между нами, придворные виновны в том, что он дал им повод потешаться надо мной, и только король ни в чем не виновен. Как же хорошо быть королем! Чтобы вокруг не происходило, он всегда останется чистым, даже если сам развел грязь.

Король подошел ко мне, присел на корточки и, достав платок, осторожно стер уже подсыхающую кровь с лица.

— Я пришлю Элькоса, — сказал он. После провел по щеке тыльной стороной ладони, я покривилась, и монарх поднялся на ноги: — До скорой встречи, душа моя.

— Прощай.

— Нет, — Ив отошел к выходу из беседки, обернулся и отрицательно покачал головой: — Я не откажусь от тебя, Шанни, — и повторил: — До скорой встречи.

Он ушел, а я снова повалилась на скамью, ощущая бессилие.

— О, Хэлл, — прошептала я, — дай мне сил…

— И как нынче чувствует себя мой пациент? — преувеличенно бодрым голосом вопросил магистр Элькос, войдя в родительские комнаты, которые теперь занимала я. — Оу, — издал он восклицание и усмехнулся: — Щечки порозовели, в глазах решительный блеск, хороша, как вешняя заря, и уже вновь рвется в бой. Девочка моя, как вы себя чувствуете?

Он навещал меня уже третий день. После визита монарха, оставившего меня растерзанной в беседке у пруда, маг прибыл спустя час с небольшим, должно быть, король отправил кого-то из гвардейцев первым, чтобы призвать мага. Элькос был сильно взволнован, но когда увидел меня, помрачнел. Поняв, что я не желаю разговаривать, магистр сделал свое дело, дал рекомендации Тальме, и ушел. Камеристка отправилась проводить мага, думаю, тогда и рассказала ему обо всех моих злоключениях.

На второй день Элькос прибыл с раннего утра, но опять не стал вести беседы о том, что произошло между нами с королем. Вновь врачевал быстро желтевшие синяки и разбитую губу, припухлость которой за ночь заметно уменьшилась. Маг посетовал только на то, что не может, как древние целители, вылечить меня за один раз.

— Была бы магия, я бы справился быстро, а телесные раны… — прервав самого себя, он вздохнул, а потом, погладив меня по волосам, подобно заботливому отцу, присел на скамеечку у кровати и просидел так некоторое время, храня молчание.

Меня тяготил его визит. Я всё еще нуждалась в уединении, оно помогало мне собирать воедино осколки, в которые обратилось мое сердце. В тишине и умиротворении родного дома, я искала себя и размышляла о будущем, в котором не желала видеть лжеца и предателя. Понимала, что он не оставит меня в покое. И чем раньше вернусь к любимому мною делу, тем быстрей он может решить, что я готова к новой встрече. Можно было написать дядюшке и передать ему в руки полное управление, однако тут воспротивилась моя душа. Я не желала оставаться в стороне. Теперь у меня были только мои устремления. В них была моя суть и сила.

Монарх обещал не мешать мне. Впрочем, его обещания – пустой звук, если в них нет выгоды для него. А сейчас он хотел вернуть меня во дворец, значит, выгода есть, и помех и вправду не будет. Может быть новая взятка, которая для меня уже мало что изменит в отношении к нему. Но хуже всего, что он имел рычаги давления. Я зависела от него. Пока он готов был идти навстречу, чтобы загладить вину, но что если я стану упорствовать? Что он пустит в ход? Угроза моему делу или роду? А еще Тибад оставался под его властью, хоть и принадлежал мне, но лишь номинально.

— Нельзя выжидать, надо действовать, — сказала я себе вечером второго дня. — Нужно успеть себя обезопасить, насколько это возможно… Проклятье, — выругалась я, ощущая бессилие. И хоть сделано было уже немало за эти годы, но еще недостаточно, чтобы вынудить монарха считаться с нами. Похоже, настало время для сбора совета рода. — Да, завтра же отправлюсь к дядюшке.

В тот же вечер я окончательно вернулась. Запретила себе думать о том, что причиняло боль, и постаралась сосредоточиться на более приятных хлопотах. Для начала сожгла порванное платье и белье, которые ждали своей участи, и в этот костер полетело письмо монарха, которое доставили за день до этого. Я не хотела его даже вскрывать, однако подумала, что там может быть нечто важное, что нельзя упустить, иначе это пагубно скажется в будущем. Однако, пробежав чуть кривоватые строчки глазами, я увидела лишь клятвы, заверения и просьбу о прощении за то, что он сотворил со мной в беседке. Так что сожгла я всё это пустое словоблудие без всяких сожалений.

На следующий день, оглядев себя в зеркало, я решила, что мой внешний вид позволяет покинуть поместье и явиться к его сиятельству. Кликнув Тальму, я велела приготовить мне платье. Еще вечером того дня, когда мне открылась вся правда о моем любовнике, из дворца вместе со сгоревшим после письмом доставили мою одежду, драгоценности, экипаж и даже Аметиста. Последнему я обрадовалась всей душой. Он был для меня лучшим лекарем.

И когда я была уже готова к выезду, появился магистр Элькос, сегодня более оживленный и заметно обрадованный тем, что я больше не лежу в постели безмолвной куклой.

— Как ваше самочувствие, Шанни? — повторил он вопрос.

Окинув себя последним взглядом в зеркало, я обернулась и ответила ему:

— Прекрасно, господин Элькос, вашими стараниями, разумеется. Синяки на моем теле исчезли, на лице не осталось следов королевской ласки, а порванную одежду я сожгла своими собственными руками, как и его письмо. Да, мне определенно лучше. Можете возвращаться к нему и сказать, что в целителе я более не нуждаюсь.

Маг подошел ближе и испытующе заглянул в глаза:

— А в друге?

— А вы мне друг? — спросила я чуть удивленно. — Разве у меня вообще есть при Дворе друзья? Там верноподданные короля, его приближенные и придворные, но друзья… Я таких не знаю.

— Зачем вы сейчас обижаете меня, Шанни? — помрачнел магистр. — Я был вашим другом и остаюсь им. Если вас оскорбляет мое молчание об интрижке короля, то мне об этом было неведомо. Никто не станет говорить мне о вас гадости, потому что я этого терпеть не стану.

— А если бы знали, то сказали бы? — полюбопытствовала я.

Элькос прошел к креслу, устроился в нем и ответил мне долгим задумчивым взглядом. Наконец, поерзал и произнес, чуть растягивая слова:

— Знаете ли, Шанриз… — он на миг поджал губы, явно подыскивая слова, и я усмехнулась, но маг поднял руку, останавливая меня, и продолжил: — Я бы не сказал вам, ваше сиятельство, но не потому что, не являюсь вам другом, а потому что им являюсь. Попытаюсь объяснить. Во-первых, зачастую в парах, где жена ослеплена любовью к супругу, или же попросту опасается глядеть правде в глаза, чтобы не потерять свое видимое счастье, всякая неприглядная правда оборачивается против того, кто принес дурную весть. Проще оправдать неверного супруга и возложить вину на «сплетника», чем принять удар. Мне бы не хотелось рисковать и терять ваше доверие и симпатию. Во-вторых, дорогая моя девочка, как бы там ни было, но вы прожили счастливо с государем три с лишним года…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— В слепоте, — кивнула я.

— И в трудах, коих так желали, — парировал Элькос. — Разве же не ради этого вы пришли во дворец? Теперь ваше дело обрело плоть, и я не верю, что вы готовы отказаться от ваших идей и рискнуть всем. И вот чтобы не ставить вас перед выбором, я бы промолчал, но, — я подняла на него взгляд, — не промолчал бы, разговаривая с королем. И, судя по брани Дренга, именно этим он и занимался до того, как вам стало известно о похождениях государя. — Я подошла ближе к магистру и он усмехнулся: — У вас есть друзья при Дворе, Шанни. Я не могу говорить за кого-то еще, но я и оболтус Олив на вашей стороне. Да и ваша подруга – Айлид Энкетт. Думаю, она бы непременно проболталась вам, если бы знала, но нас сплетники обходили стороной, понимая, что кто-то может выдать вам тайну монарха. Что ж, ее выдала та, кому поспешили донести, желая порадовать, высмеивая вас. И я, признаться, рад, что находился в неведении. Мне было бы неловко и неприятно от своего молчания, но я бы не стал делать вам больно. Однажды, когда вы станете взрослей и опытней, вы поймете, что не во всякое дело стоит совать свой нос. Порой это наносит вреда гораздо больше, чем пользы.

Сцепив пальцы, я прошлась по спальне, в которой происходил разговор. Где-то в глубине души я понимала мага, но обида всё равно не прошла. Хотя, если уж быть откровенной, то от осознания того, что он оказался непричастен к королевской тайне, мне стало немного легче. А в следующую минуту, я порывисто развернулась к своему гостю и спросила:

— Он знает про Селию?

— Разумеется, — кивнул магистр. — Когда государь ищет виновного, что-то скрыть от него крайне сложно. Те, кто стал невольным свидетелем скандала на лестнице, или же услышал от другого, до того дня молчали потому, что опасались монаршего гнева. Он посещал певичку тайно, и об этом никто не должен был знать, кроме пары приближенных, а оказалось, половина дворца смаковала похождения короля. Предать доверие господина мог лишь тот, кто оказался посвящен в его частную жизнь. — Я не стала спрашивать имени сплетника, однако и перебивать тоже не спешила. — Сейчас Его Величество остался без камердинера.

— Морсом, — машинально констатировала я.

— Да, — кивнул маг. — Он не в первый раз подводит короля, но до этого случая умудрялся избегать жесткого наказания, а сейчас… — Элькос ненадолго замолчал, и я подошла ближе. Магистр усмехнулся и произнес короткую фразу, которая не требовала дальнейших пояснений: — Магический допрос.

— И что же теперь? — хмуро спросила я, понимая, что ничего хорошего далее быть не может.

— К чему эти подробности, Шанни? — мягко спросил Элькос. — Достаточно знать, что Двор изрядно опустел. Остались те, кто вам дорог, и кто не оказался замешан в этой грязной истории – их немного.

— Ришемы? — теперь я подошла к магу и присела перед ним на корточки. — Он собирается нанести им удар?

— Вы переживаете за Селию? — удивился маг. — За женщину, оскорбившую вас не единожды?

— Мне нет дела до Селии, — отмахнулась я. — Она – сестра короля, к тому же мать наследника. А вот герцога он щадить не станет. Но мне нужен Ришем, магистр! Я прошу вас донести это до него, прошу заступиться за его светлость. Он не должен «свернуть себе шею».

— Но как…

— Как угодно, но Нибо Ришем должен жить и исполнить обещанное, — отчеканила я и распрямилась. — Прошу вас, господин Элькос, сделайте это для меня.

Маг откинулся на спинку и посмотрел на меня с интересом, а после и вовсе хмыкнул и покачал головой:

— Ай да его светлость, — произнес магистр и коротко рассмеялся. — Вот же шельмец! — воскликнул он. — Нашел себе самую верную защиту! Впрочем, тут и личное исключать нельзя, но как же он ловко подсуетился… Вы теперь союзники?

Я вновь присела на корточки и ответила испытующим взглядом:

— Думаете, он не исполнит обещанного?

— Исполнит, еще как исполнит! — вновь воскликнул Элькос. — Девочка моя, каким бы интриганом Ришем ни был, но данное слово держать умеет. Сейчас вы ему единственный друг… союзник, и это лучший выбор, который он мог сделать. В вашем лице он получил защиту и поддержку, и за это отблагодарит с лихвой. Вы можете на него положиться, Шанриз. Однако я не могу им не восхищаться, не смотря на всю мою неприязнь прежде. Умнейший человек, осторожный и предусмотрительный, когда разум его чист, — маг мне подмигнул, разом дав понять, что намекает на чувства герцога ко мне в пору, когда в фаворе была его ставленница. Я фыркнула и поднялась на ноги. — Хорошо, я постараюсь донести до короля, что вам нужна жизнь герцога. Думаю, сейчас государь пойдет на многое, чтобы поскорей вернуть вас. Но куда вы собрались?

— К дядюшке, — ответила я. — Хочу вернуться к моим делам, это помогает не думать.

— Я провожу вас, дорогая, вы не против?

— Если вам угодно, — ответила я, пожав плечом, и маг немного грустно улыбнулся:

— Вы все-таки еще злитесь на меня, Шанни. Жаль, но я понимаю, вам сейчас больно…

— Мне противно, господин Элькос, — ответила я сухо. — Не хочу говорить об этом.

— Боги с вами, девочка моя, — не стал спорить маг. — Вы готовы?

— Как видите, — сказала я и призвала: — Тальма!

Вскоре мы уже сидели в моей коляске, не той, которую прислал король, а в старенькой с потертыми сиденьями, доживавшей свой век в каретном сарае в поместье. Правда, лошади были впряжены из моей конюшни во дворце, также присланные монархом, но тут я пошла с собой на компромисс, решив, что лошади не виноваты в том, кто их подарил. Любить их от этого меньше я не стану. Магистр, окинув быстрым взглядом коляску, улыбнулся и помог мне забраться внутрь. После устроился рядом и полюбопытствовал:

— Не развалится?

— Не знаю, — я беспечно пожала плечом. — Пока не случится, не узнаем.

— Вы совершенно правы, девочка моя, всему свое время, — усмехнулся маг. — А погода нынче хороша.

— Да, солнце радует теплом, — ответила я, и почти до самого города мы вели пустой светский разговор, не имевший какого-либо особого смысла, разве что скоротать дорогу.

Позади коляски пристроились гвардейцы, сопровождавшие меня даже сейчас. Разумеется, король не мог оставить меня без охраны и пригляда. Мои стражи менялись каждый день, а значит, он каждый день имел обо мне новости. Я новостей о государе Камерата не имела и не желала ничего знать.

Впрочем, на гвардейцев я не злилась, да и глупо было бы злиться на людей, служба которых состояла в подчинении приказам. Потому, увидев их, я поздоровалась с ними с прежней приветливостью, и, как мне показалось, один из телохранителей даже немного расслабился. Может мне и показалось, но все-таки стало приятно, что среди них есть те, кто относился ко мне с симпатией и сочувствием.

И пока мы ехали по предместью, у меня вдруг появилось чувство, что всё произошедшее было дурным сном. Погода и правда радовала. Казалось, что до лета уже рукой подать, хоть и оставалось чуть больше месяца. Рядом сидел магистр, а позади ехали гвардейцы, к которым я уже давно привыкла настолько, что перестала замечать. И если бы не старая коляска, то можно было действительно увериться, что ничего ужасного не произошло, а только мне привиделось. Что на душе моей не было тяжести, и что король так же предан мне, как и раньше. И эта мысль вернула меня к суровой действительности.

— Господин Элькос, — обратилась я к магу, — прошу сказать мне откровенно, сколько любовниц сменил король, пока делил со мной… покои? Если вам известно, конечно.

Магистр обернулся, некоторое время смотрел на меня, а после спросил:

— Вам и вправду нужно это знать? — я ощутила сомнения, но кивнула. Вопрос мага не был лишен смысла, но меня раздирали противоречия. С одной стороны мне хотелось поскорей забыть обо всей этой грязи, а с другой – наконец, узнать истину. — Хорошо, — ответил Элькос. — После того, как я вернулся от вас позавчера, я нагрянул к Дренгу и потребовал, рассказать мне обо всем, что могло тщательно скрываться в прошедшие годы. Во мне бурлили гнев и возмущение, и я сам хотел разобраться, насколько был слеп и глух. Я ведь, как и вы, изначально ожидал его интрижек, но потом, усыпленный вашими с ним отношениями, уверовал, что чистое чувство способно изменить даже взрослого человека, привычки и взгляд на жизнь которого уже обрели плотность очертаний и въелись в кровь.

— И что же сказал Дренг? — спросила я, глядя в спину кучера.

Маг сжал мою ладонь и ответил:

— Ни разу, Шанни. Олив поклялся, а ему я верю, что певичка стала первой интрижкой. До короля ей покровительствовал Морсом. Он имел неосторожность восторженно высказаться о своей пассии. Расхвалил ее голос, красоту, умение вести беседу… страстность, и это заинтересовало…

— Подробности излишни, — поспешно остановила я магистра.

— Как скажете, девочка моя, — согласно кивнул Элькос. — Я считаю, что вам и вовсе не стоит вникать во все эти подробности. Ни к чему терзать себя. К сожалению, я не могу лишить вас боли, не причинив вреда вашему светлому разуму. Но могу привезти настоек, которые дадут вам доброе расположение духа, бодрость и вернут жизнелюбие.

Я подняла руку и усмехнулась:

— Вот уж нет, господин Элькос, покорнейше благодарю. Бодрости и жизнелюбия мне не занимать. Они кипят во мне с рождения, и даже королю не под силу вытравить их из меня. Что до боли, то и она пройдет однажды, в этом я уверена. Чем дальше я от него, тем скорей затянутся мои раны.

Маг покивал, слушая меня, после вздохнул и снова взял за руку. Он мягко сжал мою ладонь, накрыл второй рукой и заговорил:

— Позвольте уж мне, вашему старому знакомцу и человеку, который искренне любит вас, высказаться начистоту. Вы горячи и судите…

— Не стоит, — холодно оборвала я Элькоса. — Сейчас вы скажете лишнего. Я не намереваюсь вновь слушать о своей молодости, неопытности и любви короля…

— О нет, дорогая, — удержав мою руку, прервал меня маг, — я вовсе не собирался уговаривать вас простить его и распахнуть свои объятья. Позвольте мне все-таки изложить свою мысль, даже если она вам покажется неприятной и неприемлемой, все-таки дослушайте до конца, а там, обдумав, поступайте, как посчитаете нужным. Я не буду ни уговаривать вас, ни советовать что-либо, но поделюсь своими соображениями. — Перестав вырываться, я устремила на магистра взгляд. Удовлетворенный тем, что я слушаю, он продолжил: — Так вот, Шанни, как бы там ни было, но он и вправду к вам неравнодушен, и не просто неравнодушен, государь к вам привязан. Вы – первая и единственная женщина, которая интересует его больше, чем тело на ложе… Вы негодуете, однако обещали меня выслушать, и я продолжу.

Вы дороги ему, но за три года ваша жизнь с ним устоялась, приобрела спокойствие и стабильность. Минуту! — воскликнул маг, видя, что я готова прервать его. — Терпение, дорогая, сейчас вы лишь подтверждаете мои слова о вашей горячности. Скоро вы поймете, к чему я говорю всё это. На чем… ах да, ваша жизнь превратилась в тихую запруду. Я не говорю о том, что вы скучны, или же что он остыл и ощутил неудовлетворение, напротив, и я повторю: вы – единственная, кто дает ему больше, чем утоление страсти. И под запрудой я умел в виду, что вы превратились в семью, пусть и не сочетавшуюся браком. Так вот в вашей семье установился свой ход вещей, который не нарушался ни разу. Ему было уютно, ему было хорошо, и он уверовал, что так будет всегда, а потому решил, что может позволить себе… шалость. Теперь, когда его мир разлетелся на осколки, король страдает. О-о, Шанриз, поверьте мне, он похож на зверя, запертого в клетке. А ему необходим воздух и свет, которыми вы стали для него.

— Мне…

— Дослушайте! — воскликнул магистр и покачал головой: — Экая вы вспыльчивая… Он и прежде, когда вы еще не были близки, тяжело переживал ваши отказы. Злился, был раздражительным, теперь же и вовсе то подавлен, то срывает свою ярость на тех, кто оказывается рядом…

— Он своими руками уничтожил свой… наш мир, — передернула я плечами.

— Несомненно, — кивнул маг. — Я, как не оправдывал его, так и не оправдываю. Однако могу сказать точно, что он не откажется от вас. Сейчас, когда его злость поутихнет, государь станет покладист и послушен вам. Он будет готов сделать многое, чтобы выпросить у вас прощение…

— Наступит время взяток? — усмехнулась я.

— Именно. Так вот, по моему скромному мнению, вам стоит их принять. Но нужно помнить, что это обяжет вас принимать и его самого, и его ухаживания, а после вынудит вернуться во дворец. — Я скривилась, но Элькос продолжил: — Шанни, дорогая моя девочка, послушайте старика, он не даст вам прохода. У вас есть два пути: одни в пропасть, другой на вершину. Вы можете вить из него веревки, можете управлять им… в разумных пределах, конечно. Наш государь – человек умный, а потому не позволит делать из себя дурака даже вам.

Отсюда следует, вы можете порвать с ним. Это желание понятно. С чего бы ни начались ваши отношения, и с какими бы чувствами вы ни входили в них, но за эти годы вы прикипели к нему, пропитались духом вашего совместного существования. Оттого вам больно, оттого вы оказались раздавлены открывшейся правдой, и оттого хотите бежать от него. Но, как я уже сказал, государь не позволит вам этого. Какое-то время вы сможете удерживать его на расстоянии, но когда он поймет, что и вправду потерял вас и всё, что он может сделать для вас в этот период, не вернуло ему вашего расположения, он придет в ярость. И тогда всякая милость сменится преследованием. Как любой Стренхетт, он мстителен.

Милая моя, это будет уже не игра с огнем, вы попросту сгорите в пожарище его гнева. Вы и ваш род, а всякие ваши начинания будут преданы забвению. Еще не пришла та пора, когда он не сможет вырвать с корнем едва проклюнувшиеся ростки. Если вы желаете именно этого, то лелейте свою гордость, но готовьтесь после этого стать пылью, которую развеет ветер. Уходить стоило еще до того, как был повержен Ришем. Только тогда всё могло пройти безболезненно. Сейчас уже поздно.

Я не желаю, чтобы с вами произошло именно это. И как ваш друг я говорю вам – возвращайтесь. Не сейчас, пусть он проварится в собственном вареве и будет готов идти на уступки. Король заслужил, чтобы вы получили с него с лихвой за его обман. Так получите! Дайте ему надежду, и он сотворит для вас то, что сейчас называет невозможным. Берите взятки, Шанни, берите и не брезгуйте. А потом возвращайтесь.

Уже какое-то время я слушала мага с мрачноватым вниманием. Сидела, глядя на дорогу, внимала каждому слову и внутренне соглашалась с ним. И насчет мести короля за обманутые надежды, и что Ив будет готов дать мне сейчас много больше, чем дал бы, пока мы существовали рядом в мире и дымке видимого счастья.

Разум был согласен с Элькосом, но душа…

— Я не смогу принять его, — наконец, сказала я, не глядя на магистра. — Как раньше уже не будет. Не хочу подпускать его к себе, а еще меньше желаю видеть в каждой смазливой мордашке соперницу и подозревать. Это разъест меня больше, чем то, что я чувствую сейчас.

— Не надо подпускать, — ответил маг, и я обернулась к нему. — Ваше возвращение вовсе не обязано должно означать, что вы уже всё забыли и готовы открыть ему объятья. Вы вольны ставить условия, и он примет их, уверяю вас. Дайте время вам обоим. А там, как знать… Поверьте, боль однажды притупится. Я достаточно пожил, Шанни, и испытывал разные чувства, потому могу судить о происходящем с высоты собственного опыта. В конце концов, когда-то вы уже начинали с расчета, почему бы и не выстроить ваши дальнейшие отношения с этой позиции? Ему будет достаточно того, что вы рядом и не отвергаете его, а вы продолжите строить новый мир. У вас это недурно получается. В любом случае, у вас есть время всё обдумать и прийти к определенному решению. А потому думайте, девочка моя.

— Предлагаете продавать себя? — невесело усмехнулась я.

Маг укоризненно покачал головой.

— Продавать, — фыркнул он. — То, что собиралась сделать баронесса Дарскейп на торжестве государя, вот это называется «продавать себя». Авансом стало ее непомерное декольте, расчетом она предлагала тело за королевские подарки. Продают для личной выгоды. И, выходит, что из вас двоих именно король готов продавать свои милости за возможность видеть вас рядом. Заметьте, не за тело. Если бы его интересовало только тело, он бы уже пару лет, а то и больше, как остался вашим воспоминанием. Страсть монарха проходит быстро, его же с вами связывает нечто более глубокое. А ему важно, чтобы вы были рядом – вся целиком, со своими заботами, интересами, увлечениями, мыслями. И, стало быть, вы покупатель, а не продавец. — Он улыбнулся и пожал плечами: — Мы все продавцы и покупатели. Пол тут роли не играет. И тело – не основной предмет торга. Каждый из нас чем-то и за что-то платит. Каждый ищет пользу: для себя, для других – какая разница? Это лишь вопрос формулировки и выгоды толкования.

Вновь отвернувшись от мага, я задумалась. Слова Элькоса были полны здравомыслия. Я пришла к королю не ради его любви или места на его ложе, а ради своей собственной цели. И ради этого играла роль, которую отвела мне герцогиня Аританская – кандидатка в любовницы. Я старалась завладеть его вниманием, изумить, приручить, позволяла притрагиваться к себе и целовать, не будучи влюбленной. Я делала это ради своей выгоды, впрочем, в тот момент мне казалось, что сумею вывернуть на дорогу дружбы. Наивность, присущая детям, у которых еще нет никакого опыта, руководила мной. Однако факт остается фактом – чувств у меня тогда не было, лишь желание добиться своей цели. Влюбленность пришла после... и почти угасла еще до того, как он сам привел меня во дворец после увольнения со службы герцогине.

И в первом моем появлении, и во втором Ив был не одинок, у него были женщины. И если графиня Хорнет стала кратковременной заменой мне, то Серпина Хальт провела рядом с ним два года, и это я разрушила их связь. Что до Хорнет, то я еще помнила свое внутреннее торжество, когда поняла, что, сидя рядом с ней, он продолжает искать меня взглядом. А еще не было негодования, когда она продолжала навещать его покои в то время, как я жила неподалеку и пользовалась первой взяткой – должностью помощника королевского секретаря. Даже сама старалась удержать его с той женщиной, пока она собственным языком не разрушила их хрупкие отношения…

Боги! Да ведь я-то и не собиралась занимать места этих женщин! И если от Серпины я пыталась избавиться, как от возможной помехи в моих будущих делах, и лишь в пору, когда пришла влюбленность, вместе с ней явилась и ревность. Маринетт же, напротив, прикрывала меня от страсти монарха. Меня не коробило то, что происходило у меня под боком, я была этому даже рада.

Всё так, но тогда он не был моим мужчиной. Не было нескольких лет совместной жизни, нежности, объятий и клятв, которые король так легко переступил. Не было доверия, а потому не было и боли, рвущей всё мое существо на части. Не так сложно было принять данность, когда он опоил меня, потому что убегать уже не имело смысла. И пусть во мне жила обида, что монарх присвоил себе право сотворить из девицы женщину, не спросив ее об этом, но и влияние мое на любовника заметно возросло. Я ведь не погнушалась им воспользоваться. И обида притупилась, я смогла его принять и ответить страстью на страсть, открыла душу навстречу и приняла, как своего мужчину. Но теперь он уничтожил всё это, и я не представляю, что однажды сумею вновь подпустить его к себе.

Как? Как, скажите мне на милость, забыть о предательстве?! Я была готова к появлению жены, но то была необходимость для Камерата, а тут еще одна любовница… Я не смогу вновь отдаваться ему, зная, что он может с легкостью вновь обойти все данные клятвы! И все-таки магистр прав – я не одна. За мной мой род, род Гендриков, три доверившиеся женщины, а еще есть те, кто ждет перемен…

— Проклятье, — простонала я. — Это же бег по кругу.

Маг сильней сжал мою руку, которую так и не выпустил, и я подняла на него взгляд. Элькос глядел на меня с сочувствием.

— Не терзайте себя сейчас мыслями о том, как сможете подпустить его к себе, — сказал магистр, верно поняв ход моих размышлений. — Для этого прошло слишком мало времени. Рана, нанесенная вам государем, еще сильно кровоточит. Чтобы она начала затягиваться, нужно время. Вам не надо готовить себя к возобновлению отношений, пусть это делает тот, кому они нужны. Слышите меня, Шанни?

Я кивнула и вновь отвела взгляд. Верно, не моя задача искать пути назад. Кто разрушил, тот пусть и строит заново. Прикусив губу, я страдальчески покривилась, а после выдохнула и велела кучеру:

— Везите, любезный, к королевскому дворцу.

Магистр удивленно приподнял брови, и я пояснила:

— Отвезу вас и вернусь в поместье. Я передумала ехать к дядюшке, он мудр, но сейчас я сама должна прийти с собой в согласие. Сколько бы мы не размышляли, но итог один – мы все зависим от короля, а потому ничего не сможем сделать. Не сейчас.

Да, не сейчас. Нужно укрепить позиции рода, тогда скинуть нас будет невозможно. Нужен политический вес, вот тогда король будет вынужден считаться с Доло и его сторонниками. И король сам поможет нам возвыситься. А еще новшества должны пройти на законодательном уровне, так мы обезопасим моих подопечных. Король хочет вернуть меня, пусть возвращает, а я начну укреплять тылы. Еще посмотрим, кто кого переиграет. Придет время, и я смогу сама управлять своей жизнью, а если кому он и станет мстить, то только мне, потому что остальные будут уже недосягаемы.

— И вновь глазки загорелись, — улыбнулся Элькос. — Обожаю видеть вас такой, моя дорогая. Я всегда испытывал к вам слабость. В детстве вы завораживали меня своим озорством, в юности – предприимчивостью, а сейчас я восхищаюсь силой вашего духа. И знаете, если Амбер я бы мог сравнить с нежным оранжерейным цветком, то вы мне видитесь диким плющом. — Я ответила изумлением во взгляде, не понимая, как воспринимать слова мага, и он рассмеялся: — Это комплимент, Шанни! Я хочу сказать, что вы из той породы людей, которых невозможно сломать, потому что они всегда найдут опору, по которой вновь поднимутся вверх. Я рад, если мои слова оказались полезны.

— Спасибо, — улыбнулась я в ответ. — Мне есть, над чем поразмышлять, и этим я как раз собираюсь заняться, когда мы попрощаемся.

Кони остановились перед дворцовыми воротами. Признаться, сердце мое затрепетало от волнения, но вернулся мрак разочарования, и мне стало не по себе. Магистр, заметив перемены, не стал тянуть и продолжать разговор. Он выбрался из коляски, поклонился и уже намеревался уйти, но вдруг шлепнул себя ладонью по лбу и произнес:

— Простите, Шанни, совсем запамятовал. Айлид велела мне просить у вас позволения навестить вас. Вы не ответили на ее записку, и ее сиятельство переживает, что вы более не желаете ее видеть. Что мне ей ответить?

— Я не читала ее записки, — призналась я. — Тальма приносила корреспонденцию, но я не стала просматривать. Передайте графине Энкетт, что я рада видеть ее, и что к ней у меня нет ни обиды, ни предубеждения. И не забудьте о герцоге.

— Передам и сделаю всё, что в моих силах, — маг вновь склонил голову. — До встречи, Шанриз.

— Д встречи, господин Элькос, — ответила я. А после велела кучера, снова переменив планы: — К госпоже Хандель.

Я хотела лишь заглянуть к вдове, чтобы удостовериться, что с ней всё хорошо, но задержалась на два часа. Стоило перешагнуть гостеприимный порог, и все прочие переживания отступили. Я будто глотнула благословенного нектара и, слушая Солиду, ощущала прежний подъем и желание действовать. А пока коммерсантша рассказывала мне о послании адвоката, в котором тот сообщил, что намеревается посетить господина Пьепа, появился и он сам.

Господин Раскал оказался невысоким подвижным человеком с умными хитрыми глазами. Фьер знал, кого выбрать, в этом я убедилась, пообщавшись с адвокатом. Этот человек был словоохотлив, остроумен и уверен в себе. Он немало повеселил нас с госпожой Хандель, живо описывая озадаченную физиономию вероломного компаньона. Но более всего впечатление произвело его признание:

— Это совершенно провальное дело. Ни единого шанса, потому что твердолобые судьи будут на стороне Пьепа. И в этом их сложно упрекнуть – они вынуждены опираться на законы. — И когда я, помрачнев, уже собиралась спросить, что же мы можем сделать, адвокат, ослепив меня улыбкой, объявил: — Я в восторге! Всегда мечтал взяться за что-нибудь этакое. И знаете, что я вам скажу, ваше сиятельство? Я собираюсь выиграть.

— Значит, все-таки шансы есть?

— Ни единого, — жизнерадостно ответил господин Раскал. — Но есть лазейки, которые я хочу использовать. К тому же барон Гард на вашей стороне, а он имеет некоторое влияние. И есть ваша заинтересованность этим делом, это тоже играет нам на руку. А главное, у нас есть свидетели Пьепа, и они станут нашими. Я умею задавать вопросы правильно. И всё это вкупе позволяет мне сказать со всей уверенностью, что мы вполне можем сделать невозможное и выиграть. Господин Пьеп вытряхнет карманы, в этом можете быть уверены.

— Пусть Боги благословят нас, — улыбнулась я.

После этого уезжала я от вдовы в приподнятом настроении. Сейчас моя голова была занята болтовней господина Раскала и размышлениями, как я могу посодействовать успеху. Полная воодушевления я решила заехать еще и к Фьеру, чтобы посоветоваться с ним, как с человеком, который имел непосредственное отношение к судейским разбирательствам, однако его милость куда отбыл, и мне пришлось смирить свой энтузиазм. После этого я приказала вести меня в поместье, дядюшку я решила не навещать, пока не приду к полному согласию с собой. Мне не хотелось ставить его перед выбором: я или весь род. Это было тяжело и неприятно. Он любил меня, к тому же долг велел защищать женщин рода от любого посягательства и оскорбления. Но был еще весь род, который стал нам с его сиятельством поддержкой и опорой. Они все зависели теперь от меня и моих отношений с королем. А еще были три женщины со своими семьями, доверившиеся мне. Они тоже зависели от меня, вся их дальнейшая жизнь зависела от удачи затеянного предприятия, а значит, от государя.

— Проклятье…

При воспоминании о короле настроение мое начало портиться, но тут в помощь пришли слова магистра, и я понемногу расслабилась, вновь переложив на плечи виновного старания к моему возвращению. А потом мне припомнилось и упоминание состояния государя, и в это мгновение я ощутила даже нечто сродни удовлетворению. Выходит, ему тоже было больно. Что ж, пусть познает глубину той пропасти, в которую упала я, узнав о его измене.

Мне хотелось верить, что он все-таки увидит вину в себе, а не в том, кто раскрыл обман. Иначе все эти терзания бесполезны. Иначе выходило, что король переживает из-за огласки, а не из-за своего предательства. В первом случае он был мне противен, как любой лицемер, готовый творить мерзости, прикрывшись кем-то другим. А вот во втором я еще могла надеяться, что он хоть что-то осознает, сделает вывод, и тогда… быть может… когда-нибудь я смогу ему вновь довериться. Хотя бы ради других.

Признаться, сейчас я не верила, что можно вернуть и четверть того, что было между нами. Да что там! Само возвращение во дворец продолжало вызывать во мне ярый протест. При мысли об этом меня охватывало негодование, и негодование мешало принять душой слова магистра Элькоса. Разум был склонен с ним согласиться, но сердце…

— Надо перестать бесконечно думать об одном и том же, — сказала я сама себе. — Пусть всё идет, как идет. Да, именно так, — я выдохнула, и равновесие вернулось.

К поместью я подъезжала уже совсем спокойная, размышляя над тем, что стоит сделать в ближайшее время, а что можно считать второстепенным. И этот привычный ход размышлений действовал на мою душу, как обещанный настой магистра Элькоса, рождал бодрость и желание действовать. А еще я ощутила голод, впервые за эти дни мне по-настоящему захотелось есть, потому первое, что я произнесла, войдя в двери особняка, было:

— Накройте на стол, и пусть он прогнется от количества блюд. Я голодна, как волк в зимнюю стужу.

— Вас дожидается посетитель, — с поклоном произнес дворецкий, едва я замолчала.

— Накрывайте на две персоны, — машинально ответила я и застыла, осознав, что у меня появился гость: — Кто?

— Его сиятельство граф Дренг, — сказал дворецкий, и я выдохнула, потому что готова была принять кого угодно, только не короля, но именно ему указать на двери я не имела ни права, ни возможности.

— На две персоны, — повторила я. — И поживей, иначе я за себя не ручаюсь. Вы весьма аппетитны, Валдер, вы это знаете? Ваш филей должен быть невероятно нежным и сочным, так что берегитесь, — я подмигнула опешившему дворецкому, и он, осознав, что я шучу, склонил голову:

— Одной ногой я уже на кухне, ваше сиятельство. Филей мне дорог, к тому же он совсем неблагороден.

— Предлагаете обглодать моего гостя? — задумчиво спросила я. — Его сиятельство пойдет лишь на закуску, вы же видели, насколько он худощав. А потому спешите, Валдер, спешите, — пропела я и устремилась к лестнице.

Однако успела подняться лишь на один пролет, потому что сверху донеслось:

— Прочь клыки от моих костей, ваше кровожадное сиятельство, они вам не сдались.

Подняв голову, я увидела Дренга, перегнувшегося через перила.

— Дичи не должно подслушивать охотников, — заметила я. — Но вам не о чем беспокоиться, вы даже на вид невкусный. Доброго дня, Олив.

— Я аппетитный, — не согласился болтун. — А под красным Мирано и вовсе становлюсь изысканным. Доброго дня, Шанриз, — улыбнулся он и направился мне навстречу.

Приблизившись, Дренг скользнул по моему лицу пытливым взглядом, а после поцеловал руку и сам уместил ее на сгибе своего локтя.

— Вы чудесно выглядите, — отметил фаворит. — Свежи и прелестны.

— Спасибо магистру Элькосу, — ответила я с прохладной улыбкой.

— Я не то, хотел сказать, — помрачнел граф. — Простите, ваше сиятельство.

— За что? — удивилась я. — Не вы же меня терзали. Но оставим неверного ревнивца, о нем я вовсе не желаю разговаривать. Но вам, Олив, я рада. Идемте, сейчас нас накормят, а то и ваши кости уже начинают казаться мне съедобными.

Дренг мазнул по мне взглядом и проворчал:

— Признаться, уже и не знаю, о чем спорить. Не далее пары минут назад я уверял в своей аппетитности, а сейчас, глядя на ваш оскал, каковой вы выдаете за улыбку, очень хочу уверить в своей несъедобности. Однако это будет лицемерием, но и попасть вам на зуб не желаю. Сойдемся на том, что я аппетитен, но совершенно несъедобен.

— У меня от вас уже в висках ломит, — пожаловалась я и остановилась перед гостиной: — Прошу, ваше сиятельство. — А когда мы вошли и устроились в креслах, я задала главный вопрос: — Что привело вас ко мне, господин граф?

Дренг закинул ногу на ногу, некоторое время смотрел на меня, а после улыбнулся и произнес:

— И все-таки вы красавица, Шанриз. — Я ответила ему ироничным хмыканьем, и королевский любимец надменно продолжил: — Я признал это давно, причем, прилюдно, а потому ваше «хм» совершенно неуместно. — Склонив голову к плечу, я продолжала с интересом наблюдать за фаворитом.

Коротко вздохнув, Дренг достал из потайного кармана запечатанный конверт и протянул мне. Я его не приняла, лишь демонстративно задержала взгляд и вновь подняла его на своего гостя. Олив улыбнулся и сказал уже без всяких игр:

— Возьмите, Шанриз, вам понравится содержимое. Обещаю.

Я ожидала, что это будет новым посланием от короля, которое его фаворит доставил лично с единственной целью, чтобы убедиться в том, что оно открыто и прочитано, но последняя фраза графа поколебала эту уверенность. Все-таки забрав конверт, я посмотрела на печать. Это был оттиск государственной печати, а не личной, как бывало с письмами монарха, и потому, бросив на Дренга любопытный взгляд, я вскрыла послание и достала документ. Пробежав его глазами, я вновь поглядела на Олива.

— Это же… — начала я, но замолчала и жадно вчиталась в содержание документа. — Дарственная?! Он отдает мне…

— Тибад, — улыбнулся фаворит. — Теперь это действительно ваше графство. Оно отдано вам в полное владение с правом передачи по наследству.

— Боги, — сглотнула я, опять посмотрела на Дренга и вдруг рассмеялась, громко и издевательски: — Хороша взятка! — воскликнула я, ощутив прилив негодования. — За что именно? За измену? За то, что собирался со мной сделать, или же за пощечину?!

Олив промолчал. Его взгляд вновь стал испытующим. Отложив послание на столик, я поднялась на ноги и отошла к окну. Глядеть в него мне не хотелось, но на глаза неожиданно для меня выступили слезы, и нужно было их спрятать. Кажется, о покое говорить было еще рано, я лишь сумела задавить обиду, но не пережила ее, не переварила. Сейчас мне вроде бы полагалось радоваться, но вновь стало мерзко и горько. Откупается… Он всего лишь откупается!

— Шанни, — голос Дренга прозвучал мягко.

Я почувствовала, как его руки легли мне на плечи. Порывисто развернувшись, я прижалась лбом к груди графа и до боли закусила губу, чтобы вновь подавить ненужные страдания. Олив помедлил, а затем обнял меня. Он ничего не говорил, не гладил и не успокаивал, просто был рядом и ждал, когда минута слабости минует. Я была благодарна этому мужчине за его чуткость и понимание, а еще за поддержку, потому что, как бы там ни было, но он оставался другом короля.

— Не говорите ему, что я плакала, — произнесла я глухо. — Скажите, что я была весела и ни разу не вспомнила о нем. Не хочу, чтобы он знал о моих переживаниях, они ему безразличны.

— Это не так, — ответил Дренг. — Ему плохо без вас, Шанриз. Он страдает…

— А мне без него хорошо, — вновь зло отчеканила я и отстранилась. — Мне без него восхитительно! Никто не следит за каждым моим шагом. Мне не приходится постоянно быть сдержанной, чтобы не навлечь гнев на кого-то лишь за то, что я ему улыбалась. Мной не руководят и не говорят, что мне надо делать. А главное, больше никто не дает лживых клятв и заверений. — Вернувшись в кресло, я закинула ногу на ногу, и усмехнулась: — Как же хорошо быть королем, не находите, Олив? Можно обижать, топтать, выкручивать в свою пользу и остаться тем, кому сочувствуют. Бедный Ив! Он так любил, что пришлось освежать эмоции! Так сожалел, что ударил, получив сопротивление на новую низость, которую едва не совершил. Теперь готов откупаться.

Дренг приблизился и уселся перед моим креслом прямо на пол. Он подтянул колено к груди и посмотрел на меня с сочувствием.

— В вас говорит обида, — по-прежнему мягко произнес граф.

— И сколько их скопилось за эти годы! — отмахнулась я. — Однако я каждую из них поборола и продолжала верить ему, была честна и открыта, я почитала его едва ли не за мужа! — воскликнула я и оборвала саму себя, но выдохнула и продолжила чуть хрипло: — Он был мне дорог, Олив, по-настоящему дорог. А теперь все его ласки кажутся мне всего лишь гадким враньем, и я не понимаю, зачем ему было мне лгать.

— Наверное, потому что не лгал, — немного грустно улыбнулся Дренг. — Иначе не страдал бы вместе с вами. Я не оправдываю государя, не думайте. Всего лишь говорю о данности. — Он чуть помолчал, а после продолжил: — Признаться, изначально я увидел в вас обычную искательницу королевских милостей, тем более вас вела герцогиня Аританская. Я не принимал вас всерьез и не мог понять, что же такое необычного увидел в вас Ивер. Миленькая, резвая, предприимчивая… странная. Помните облаву в лабиринте? — я скользнула по нему взглядом и кивнула. — Так вот тогда я не придал особого значениям играм, которые затеял король. Мне казалось, что он просто забавляется, но лишь до того момента, пока не увидел его после вашего разговора по окончании турнира.

Еще ни один отказ он не переживал так тяжело. В общем-то, и отказов почти никогда не было. Он брал любую женщину, они сами шли ему в объятья. Кто опасался сказать – нет, кто жаждал сказать – да. За всё время, что я его знаю близко, а это десять лет, монарху смели отказать всего лишь три женщины. И каждую из них он отпустил безболезненно. К чему упорство, когда его дворец полон дичи? Пытался отпустить и вас, но… Вы стали его наваждением, Шанриз.

Поняв это, я начал… изучать вас. Мне хотелось понять, кто же, наконец, смог приручить «камератского волка». И тогда я сделал вывод, что вы примечательнейшая личность, ваше сиятельство. Неординарная, способная заворожить не столько своей женственностью, но внутренней силой и тем светом, что исходит от вас. Кроме одного раза, вы не просили должностей для ваших родственников. Остались холодны к богатствам королевской сокровищницы, и вы не стремились подчеркнуть свое положение перед другими придворными. И когда Ив оказывается озарен вашим сиянием, темная душа монарха становится светлей и чище. Его гневливость снижается, он становится спокойным и уравновешенным. Тот, кто знает его близко, поймет меня, потому что видел короля без маски, в которой он обычно предстает перед подданными.

Это весьма сложный человек с жестким… жестоким норовом. Он подвластен вспышкам ярости, которую не может сдерживать и дает пламени пожрать свой разум. Но вы каким-то чудом умудряетесь сдерживать того зверя, которого мы так хорошо прежде знали. Даже когда вы покидали дворец, государь оставался умиротворенным и в добром расположении духа. И знаете еще что? — я ответила Оливу хмурым взглядом: — Будь на вашем месте другая, он бы не сумел остановиться. Я был в тот день рядом с беседкой и видел… простите, — Дренг покривился и отвернулся, избегая моего взгляда: — Ивер привез меня с собой, чтобы я сумел остановить его, если он перейдет грань. Я был уже рядом с беседкой, готовый вмешаться, когда он ударил вас, но так и не успел войти, потому что его разум вдруг посветлел. После этого я отступил…

— Ваше сиятельство, — сухо начала я, желая остановить поток его слов, но Олив мотнул головой и поднял руку, прервав меня.

— Я не оправдываю его, клянусь, — сказал фаворит. — Более того, с того момента, как он ушел от вас, я избегал его общества, потому что… потому что сам был полон негодования за то, чему стал свидетелем. Мне не хотелось разговаривать с ним, да и о чем говорить, когда я столько раз его предупреждал?! Я говорил, чем может кончиться дело, но… проклятье, — выругался граф, и я поняла, что последнего он говорить не собирался. Вздохнув, Олив продолжил: — Я пытаюсь сказать вам, что все эти годы был на вашей стороне. Не позволил ему упустить вас и сейчас делал всё возможное, чтобы удержать от глупости. Вы нужны ему, вы нужны всем нам…

Хмыкнув, я потянулась, забрала со столика дарственную и, снова пробежав ее глазами, уронила себе на колени.

— Вы… хотите отказаться? — спросил Олив.

— Отнюдь, — ответила я. — С чего бы? Я принимаю этот дар. Однако я не могу ответить на ваши чаяния, ваше сиятельство. И мне вовсе не польстило, что вы видите во мне склянку с успокоительным зельем для безумца. Похоже, и он видел во мне нечто подобное, раз так легко отправился покорять чужую любовницу… — Зло хохотнув, я воскликнула: — Он отбил ее у Морсома, Олив! О какой любви вы говорите, если же он сражался за другую женщину? А после содержал, купил дом…

— Нет! — воскликнул в ответ граф. — Неверно! Не совсем так, — уже тише продолжил он. — Содержал ее Морсом. Это он купил ей дом и посещал тайно от супруги. Но… его сиятельство имел неосторожность похвалиться своей любовницей, тем, что она влюблена в него без памяти и не променяет ни на кого другого. Морсом был слишком самоуверен, слишком громко хвастал. Результатом стал спор. Первым вызвался потягаться с камердинером виночерпий, но потерпел неудачу. После решились сыграть в эту игру приятели-пажи, однако и им было отказано. Даже я ввязался в глупую забаву. Не скажу, что усердствовал, мне было просто скучно и любопытно в равных долях. Государь, как судья и наблюдатель, ездил в оперу, чтобы проследить за ходом спора. — Я впилась взглядом в Дренга. — В антрактах мы отправлялись в ее гримерку с цветами и подношениями. На каждое представление один из спорщиков, разве что пажи, как обычно были оба за одного. Король наблюдал наше появление на представлении, после отсылал с нами переодетого гвардейца, чтобы он увидел итог и передал монарху, не исказив истину. Она отказала всем. Цветы приняла, подарки вернула, в визитах отказала. Морсом был счастлив, а король… Он поддался общему азарту и решил «стряхнуть пыль», как тогда выразился. Поверьте, он не намеревался вступать в связь, лишь показать, что дамочка ждет более выгодного покровителя.

— Но вступил, — усмехнулась я. — Выиграл и решил воспользоваться наградой в полной мере.

— Да, — чуть помедлив, кивнул Дренг. —  Король выиграл, Морсом остался ни с чем…

— И уязвленный, отомстил, как смог – пустил сплетню, — констатировал я. — Возможно, даже надеялся, что слухи долетят и до меня. А Ив Стренхетт увел у камердинера любовницу, посещал ее в доме, который купил камердинер, а потом превратил разум камердинера в кашу за то, что я узнала об измене. Браво! — взяв дарственную, я поднялась с кресла. — Закончим на этом. Довольно грязи, оставьте ее королю. Он в ней освежается. И если продолжите, то мы с вами разругаемся, ваше сиятельство. Желаете со мной отобедать? У меня сегодня появился аппетит, и мне не терпится его утолить, пока он вновь не исчез.

— С удовольствием задержусь у вас и клянусь более о короле не говорить, если вы этого не пожелаете, — поднявшись на ноги, улыбнулся граф. — Где вы пропадали?

— Навестила госпожу Хандель, — с готовностью ответила я, стремясь поскорей позабыть об очередных откровениях. — Знаете, мы затеяли тяжбу, разве я не рассказывала о низкой выходке компаньона почтенной вдовы? Адвокат говорит, что мы обречены, но намеревается потягаться с законом.

— Нет, я об этом еще не слышал, расскажите…

И мы отправились в столовую, где уже был накрыт стол. О короле в тот день более не было произнесено ни слова.

 — Фьер! Доброго дня, дорогой друг. Как же я рада вас видеть!

Господин королевский прокурор поцеловал мне руку и, на миг задержав ее в своей, накрыл второй ладонью. Внимательный взгляд прошелся по моему лицу, а затем губы Гарда тронула улыбка:

— Кажется, вы совсем ожили. Я этому безмерно рад.

— Оставьте, — отмахнулась я. — Меня, признаться, раздражают взгляды, в которых скрыта попытка отыскать во мне следы печали. Неужто всем так хочется видеть мои слезы вместо улыбки?

— Вовсе нет! — возмутился Фьер. — Мы всего лишь переживаем за вас, ваше сиятельство. Напротив, я счастлив вновь видеть свет в ваших глазах. Не так давно, хоть вы и бодрились, но взор вас был угасшим, и это причиняло боль.

— Фьер, вынуждена вам сообщить, что готова откусить голову вам и каждому, кто еще хоть раз будет говорить со мной о том, о чем я слушать не желаю. Вот тогда мне будет грустно от несварения и немного от чувства утраты. Не доводите меня до людоедства.

— Шанриз! — воскликнул Гард, вскинув руки. После хмыкнул и погрозил мне пальцем: — Голова королевского прокурора – достояние Камерата. И дабы ее сохранить, я более не произнесу ни слова.

— Нет уж, ваша милость, произнести, — потребовала я. — Уверьте нас, что всё пройдет замечательно, нам это необходимо.

— Всё, что пожелаете, — склонив голову, ответил Фьер. — Хэлл с вами, ваше сиятельство.

— И это самое лучшее, что вы могли сказать, — ответила я с улыбкой. — Благодарю, дорогой друг.

Мое негодование, пусть и высказанное в шутливой форме, было искренним. Признаться, за прошедший месяц я устала чувствовать себя так, будто нахожусь при смерти. Взгляды, полные сочувствия, тревоги или просто любопытные, – они выводили из себя. Я упорно гнала от себя мысли, причинявшие боль, и с каждым днем мне это удавалось всё лучше. Заботы, которые я себе придумывала даже тогда, когда дел не оставалось, крайне выручали меня. Так моя голова была занята, и в ней не оставалось места ни мучившим меня вопросам, ни вдруг явившейся тоске по тем дням, когда мы были счастливы с государем Камерата.

Последнего я вовсе не ожидала. Мне казалось, что монарх вытравил из моей души все доброе и светлое, что связывало нас. Первую неделю я чувствовала себя матросом на корабле, попавшем в шторм. То я впадала в уныние, вновь изнывая от боли, глодавшей меня. А то вдруг преисполнялась злости, дававшей мне бодрость, и тогда казалось, что, наконец, достигла согласия с собой. Но стоило вечеру заполнить мир сумраком, и силы, переполнявшие меня, уходили с тяжким вздохом.

А потом начала появляться эта необъяснимая для меня тоска… Это злило больше всего. Вот уж чего мне не хотелось, так это грустить о светлых моментах, которыми изобиловали годы, прожитые рядом с мужчиной, которого я почитала человеком близким, дорогим и, возможно, единственным мужчиной в моей жизни. То перед внутренним взором вставали картины нашего озорства, то минуты, наполненные уютом, то ночи, когда страсть сплетала наши тела в неразрывных объятьях, а то и короткие встречи между делами, когда мы обменивались шутливыми репликами и быстрыми поцелуями…

В такие минуты я против воли начинала думать о покинутом любовнике. Капала слезами на страницы книги, которую читала, жалела наше прошлое и постепенно закипала, осознавая, что едва ли ни готова взять перо и написать ему послание, пропитанное горечью. И как только я приходила в себя и выпутывалась из сентиментальных воспоминаний, книга захлопывалась, пряча следы преступной слабости, летела на стол, а я уходила на балкон, чтобы окончательно очистить разум от дымки.

И вот тогда я начала составлять себе списки дел на день, даже тех, какие меня никогда не интересовали. Я делала всё, чтобы не позволить себе горевать, злиться или тосковать. Теперь в одной из гостиных и в моих детских комнатах кипел ремонт, в парке устанавливали новый фонтан, а портной, должно быть, возненавидел меня, пока мы изобретали несколько новых нарядов.

Первым стал наряд для верховой езды. Совершенно неприличный по общепринятым меркам. Его мне сшили быстро, потому что в обычном костюме изменилась только нижняя часть. Теперь под юбкой прятались брюки. Да и сама юбка, став несколько шире, имела спереди разрез до пояса, что позволяло с легкостью забираться в седло по-мужски. Случайный порыв ветра или быстрая скачка не оголяли ноги – они были надежно скрыты штанинами и невысокими сапожками, которые я потребовала к наряду. Подол во время посадки верхом, укрывал круп лошади и ноги, но если полы разлетались, то ноги, опять же, были скрыты брюками. Зато, спускаясь на землю, юбка вновь становилась юбкой. Жакет и блузу я оставила без изменений, разве что решила отойти от моды на однотонность, и мой первый костюм имел зеленый верх и черный низ. Теперь на прогулку верхом я надевала только этот наряд.

А в остальное время я была занята моими проектами. Новый подрядчик споро заканчивал второй этаж будущего пансиона, и Иттер Доло с нескрываемым удовольствием вопрошал:

— И как вам, сестрица?

— Превосходно! — искренне отвечала я, потому что теперь и вправду всё было превосходно.

А еще был Тибад, наконец, окончательно и бесповоротно мой собственный. О нем я еще ничего не рассказывала, а теперь пришло время вспомнить и о том, каких успехов добились мои дорогие родители. Еще в пору своего появления в графстве они уверенно взялись за дело. Еще бы! Матушка до того истосковалась по какой-либо деятельности, что по приезду сразу же с головой погрузилась в заботы, которых жаждала так давно и так истово.

И пока батюшка вникал в дела графства, за которые отныне нес ответственность, моя обожаемая родительница занялась подготовкой первых школ. И вот какое письмо она мне тогда прислала:

«Дитя мое, мне предвидятся склоки между детьми из-за разницы не только в положении, но и по внешнему виду. Мне подумалось, что было бы недурно уравнять их в этом. Намедни переговорила с портным, и мы придумали очаровательные платьица для девочек, а для мальчиков штаны и жилеты единого цвета. И не вздумайте бранить вашу матушку за это самоуправство, иначе вы разобьете мое бедное сердце своей черной неблагодарностью. Раз уж вы не пожелали осчастливить ваших родителей замужеством и внуками, то я решила отдаться детям, которых вы поручили нашим с его милостью заботам.

P.S. Первые платья я пошью на собственные средства, а когда ваш фонд наберет достаточную сумму, заведу статью на одежду для школьников.

Ваша любящая матушка».

Бранить?! Да я пришла в неописуемый восторг! Это же была восхитительная идея, которую баронесса Тенерис воплотила со всем тщанием. Лишь разница в цвете отличала ученика из какого-нибудь Тилла от обитателя местечка Венстире. Впрочем, одежда была второстепенной заботой, прежде надо было заполнить школы.

 Учителей и учеников набрали быстро. Правда, крестьяне, несмотря на невероятную возможность отправить своих детей учиться господским премудростям, делать этого не спешили. «Лишние руки в хозяйстве» – стало популярнейшей причиной, по которой они предпочитали довольствоваться старой школой, где занятия были короткими, курс обучения недолгим, а знаний почти не давали. А про дочерей и вовсе говорили: «Девку учить, только портить». Однако матушка со свойственной ей менторской манерой все-таки сумела вырвать девочек у нескольких семей. Мальчиков отдали чуть охотней.

Кстати сказать, в Тибаде теперь было шесть образовательных учреждений. Три пансиона: два женских, разделенных на сословия, и один мужской. А также три школы, две из которых являлись «Школой первых знаний». Пока возраст учеников в первом классе разнился от семи до десяти лет. Мы брали всех желающих, но предел, разумеется, имелся. В третьей школе учились только мальчики, уже не считавшиеся детьми.

Помещики, разорившиеся дворяне, коммерсанты – быстро оценили пользу открывающихся учреждений. Простолюдины тоже заинтересовались, только крестьяне, как я уже говорила, приводили дочерей всего на год. Мы им не отказывали, но и не принуждали оставлять дочерей дольше, всему свое время.

Но кроме неожиданно живого отклика тибадцев на предложение отправить детей в открывшиеся школы, кроме форменной одежды для учеников, было и кое-что еще, что вызывало мою особую гордость. Учебники! Их для меня разработали профессор столичного университета с его братом – преподавателем и мой учитель грамматики, которого я запомнила по его добродушному нраву и умению объяснять так, что зевалось в разы меньше, чем на уроках преподавателя иностранных языков.

И если я ожидала, что мой учитель откликнется на зов о помощи, то университетский профессор изумил до невозможности. Я и поверить не могла, что он согласится так быстро и охотно на мою просьбу. Собиралась, как обычно доказывать, уговаривать и даже подготовила вознаграждение, но он, выслушав меня, ответил:

— А что? Это будет даже любопытно. Я и мое тщеславие от души благодарим вас, ваше сиятельство, — но от вознаграждения, разумеется, не отказался, как и все остальные, принимавшие участие в подготовке пособий. Труд должен быть оплачен.

Первые учебники были просты и достаточно примитивны. Но с каждым годом их дорабатывали и пополняли новыми заданиями, писали новые, необходимые для продолжения обучения. В последний год к моей ученой троице добавились преподаватели истории и географии – друзья брата профессора. По другим предметам, по которым учебников не было, учителя объясняли по книгам, с которыми работали прежде. Что до музыки, рисования и рукоделия, а для юных помещиц и дворянок еще и танцы, то тут учебников не требовалось, только мастерство преподавателей, а оно у них было. Матушка отбирала учителей придирчиво и со всем тщанием. Благо желающих получить работу хватало.

Что до остального, то батюшка мой был разумным и рачительным хозяином, он умело управлял делами и распоряжался средствами. Каждые три месяца отец присылал мне отчеты о делах графства, о пополнении моего фонда, о выводах инспекций, которые он отправлял с проверкой по учреждениям, принадлежавших государству. На это у него, как у моего управителя, полномочия имелись. И пусть я до недавнего времени была только номинальной хозяйкой Тибада, но ответственность на мне лежала такая же, как и на других властителях подчиненных герцогств и больших графств. Потому, получив доклад от батюшки, отчитывалась каждые полгода перед государем о состоянии земель, входивших в состав Камерата.

А сейчас, получив графство в свое полное владение, я могла развернуть свою деятельность много шире. Более того, мне не терпелось отправиться в Тибад, чтобы обнять моих дорогих родителей и лично посетить подопечных и поговорить с ним. Однако приходилось ждать. Во-первых, я не могла оставить вдову Хандель, пока не будет решено ее дело. А во-вторых, мне предстояло сообщить об отъезде королю и получить его одобрение. Как бы я в душе не противилась этому, но иначе было нельзя. Мне вовсе не хотелось, чтобы меня, будто какую-нибудь преступницу ловили полиция и гвардейцы, а то и сам монарх, чтобы после вернуть в столицу.

Потому, дабы избежать неприятной ситуации, необходимо было нарушить молчание, царившее с моей стороны, а на это у меня всё еще не было ни сил, ни желания. Впрочем, государь и сам, хвала Богам, не забрасывал меня письмами, иначе бы это означало, что терпение его на исходе, и он готов идти на штурм.

Нет, он присылал мне записки после того письма, которое я сожгла, однако о чувствах не говорил, только спрашивал о моем здоровье и желал доброго дня. Этакое осторожное прощупывание почвы, без всякого нажима и требований, но ясно дававшее понять, что обо мне не забыли. Он всё еще давал мне время, а потому не стоило рисковать и самой подталкивать на решительные действия, и я дала себе слово, что напишу ему о своем отъезде после окончания процесса по делу «Хандель против Пьепа», время которого как раз подошло.

Мы как раз находились возле Дворца юстиции, и Фьер Гард поспешил приветствовать меня, зная, что мы с госпожой Хандель уже должны были появиться.

— О-ох, ваше сиятельство, боязно мне… — Солида Хандель прижала к груди руки и протяжно вздохнула, однако вдруг охнула повторно, но уже иначе. После расправила плечи и, подняв глаза к небу, будто собираясь произнести заученный урок, сказала: — Приношу глубочайшие извинения, я желала сказать, что опасаюсь предстоящего дела. Ах, — последнее слово более всего напоминало точку в предложении или вбитый гвоздь, чем изящный вздох, призванный обозначить волнение.

Сдержав улыбку, я мягко сжала плечи вдовы и заверила:

— Не волнуйтесь, дорогая, всё непременно будет хорошо. Я верю в господина Раскала. Поглядите на него, разве же наш милый адвокат не образчик спокойствия и уверенности в успехе?

— Образ… тьфу, ваше сиятельство. Простите. Но мне эти ваши изящные словесности язык в узел вяжут, — пожаловалась госпожа коммерсантша. — Однажды и не развяжу совсем, — махнув рукой, она то ли вздохнула, то ли всхлипнула и закончила ворчливо: — Каков злодей этот его светлость, придумал тоже…

Я рассмеялась, глядя на мрачную женщину, и от души обняла ее. Солида в смущении засопела, а когда я отступила, потупилась. Волнение вдовы было понятно. Оставалось совсем немного до мгновения, когда часы пробьют полдень, и мы отправимся навстречу нашей участи. Пока мы были вчетвером: я, Солида, подошедший Фьер Гард и господин Раскал, мило болтавший с мужчиной с унылым постным лицом – адвокатом Пьепа. Наш вероломный компаньон топтался неподалеку и бросал в нашу сторону хмурые подозрительные взгляды.

Еще должны были подъехать граф Доло и его старший сын, а вместе с ними молодой барон Фристен-Доло. Последний желал посмотреть на процесс и поддержать нас. Квитт Доло тоже проявил любопытство, неожиданно обнаружив интерес к юриспруденции, чем удивил отца и порадовал. Дядюшка одобрял всякое стремление сыновей и родственников к государственной службе. Ну а сам глава рода не мог не присутствовать здесь в этот важный для всех нас момент.

— Доброго дня, дядюшка, — улыбнулась я его сиятельству и, привстав на цыпочки, поцеловала в щеку.

— Доброго дня, дитя мое, — ответил мне теплой улыбкой граф.

— Братец Квитт, братец Томмил, — приветствовала я оставшихся родственников. Их я целовать не стала, но улыбнулась со всей моей искренностью.

— Сестрица, — младший граф Доло поклонился, а барон Фристен поцеловал мне руку.

— Приятно видеть вас в добром расположении духа, — сказал Том. — Вы обворожительны, Шанни.

— Благодарю, — ответила я и обернулась на звук приближающихся шагов. — О Боги, ваше сиятельство, а вы что позабыли в чертогах Закона? — изумилась я, глядя на королевского фаворита.

— Не мог оставить вас… — он скользнул взглядом по моим родственникам и барону Гарду и поправился: — Всех вас наедине с судейскими. Доброго дня, Шанриз, доброго дня, господа, госпожа Хандель, — Дренг склонил голову, приветствуя мужчин моего рода, королевского прокурора и вдову, а после поцеловал мне руку: — Отрадно видеть вас в добром…

— Осторожно, — подступив к нему, вполголоса произнес Фьер. — Ее сиятельство кровожадна сверх всякой меры, я едва отбил свою голову.

— Понял, — также тихо ответил фаворит, я глядела на них с ироничной усмешкой, приятели сделали вид, что их никто не слышал. Олив мило улыбнулся и продолжил, мгновенно сменив направление мыслей: — Вредный старикан прислал вам пожелание удачи и свое благословление. Он был бы не прочь присоединиться к нам, но вновь всплыли следы того мага, и Элькос со своими гончими кинулся на поиски.

Гард нахмурился, а дядюшка шагнул ближе

— Тот самый маг? — спросил он, и Дренг кивнул.

— Какой маг? — спросил Томмил, а Квитт перевел с него заинтересованный взгляд на отца, ожидая ответ.

— Где он объявился? — спросила уже я, понимая, что речь идет о маге – пособнике герцогини Аританской в деле с похищением моим и герцога Ришема.

Он был подобен неуловимой тени. Люди Элькоса уже несколько раз почти настигали беглеца, но каждый раз он умудрялся отводить глаза своим собратьям, обладавшим немалой силой, по нынешним временам, конечно. Магистр бранился, плевался ядом и рвался лично заняться поисками, но служба при государе не позволяла ему надолго покидать столицу.

Возможно, хитрый и изворотливый негодяй был бы схвачен еще три года назад, но Элькос прибыл в мое поместье много позже, и время было упущено. С тех пор полиция и маги, служившие в отделе магического сыска при Департаменте юстиции, не прекращали свои поиски, но пока только находили следы, но не самого мага. И вот он опять объявился, и раз Элькос лично бросился в погоню, значит, это произошло где-то рядом.

— Наглец осмелился явиться в столицу. Был недолго и уже покинул ее пределы, но поисковая сеть успела его определить, — ответил мне Дренг.

— А в Аритане появлялся? — спросил Гард, явно думая о происках королевской тетки.

— Нет, там его не видели ни разу, — сказал Олив. — Да и ее письма по-прежнему не содержат никаких попыток найти новых или вернуть прежних союзников. Она направила свое очарование на местное общество, старается стать центром их внимания. И потом она не решится, потому… впрочем, неважно.

— Почему? — спросила я. — Олив, нельзя начать говорить что-то любопытное и тут же отступить.

Чуть помявшись, фаворит указал мне взглядом в сторону. Теперь уж и вовсе заинтригованная, я направилась следом за его сиятельством, и когда все прочие остались на расстоянии шагов в десять, прошептал:

— Вам об этом неизвестно, государь никогда бы не стал вас тревожить, но… — Дренг бросил взгляд себе за спину, но там никого не было, и он продолжил: — Тетка короля около года назад пыталась отправить письмо одному из придворных, где сетовала, что вы заморочили голову государю, что он совсем размяк и позволяет вам вытворять всякие непотребства вроде ваших школ, о которых начали расходиться слухи. Писала, что вы подрываете устои Камерата, и раз она не в силах помешать, то должен отыскаться спаситель королевства, который уничтожит угрозу в самом ее зародыше. Однако герцогиня не учла, что ее письма тщательно проверяются, и то послание отправилось не к адресату, а к королю. Так вот… — он опять оглянулся. — Так вот, Его Величество отправил тетушке недвусмысленный ответ, после которого она снова притихла и сменила политику на обустройство светской жизни.

— Что же он ей написал? Пригрозил? — полюбопытствовала я.

— В общем-то, да, — кивнул граф и кривовато усмехнулся: — Он отправил ей удавку.  — И добавил: — Разумеется, я прошу вас не распространяться и не выдавать мою болтливость. Дело касается королевской семьи.

— Упасите Боги влезать в семейные дела Стренхеттов, пусть варятся в своем котле сами, — вздохнув, я покачала головой и охнула, услышав бой часов. — Полдень, Олив. Поспешим, сейчас начнется заседание. — И, подняв взгляд к потолку, шепнула: — О Хэлл, пошли нам удачу.

— Всё будет хорошо, — улыбнулся Дренг. — Ваш покровитель не оставит вас, я уверен. Идемте.

Он подал мне руку, и мы вернулись к нашим спутникам. Солида, явно робевшая среди высокородных аристократов, выдохнула с нескрываемым облегчением и поспешила подойти ко мне, а там и вовсе нырнула за спину. Здесь было уютней. Я выпустила руку Олива и сменила ее на руку вдовы.

— Не волнуйтесь, дорогая, — сказала я с улыбкой. — Мы с вами, а вместе с нами Хэлл.

— Ах, — весомо рубанула коммерсантша, и я спрятала смешок за веером.

Гард, хорошо знакомый с устройством Дворца, шел впереди, рядом с ним пристроился Томмил. Мужчины о чем-то негромко переговаривались, кажется, продолжая разговор, начатый, когда мы с Дренгом отошли в сторону. Последний остался рядом со мной и госпожой Хандель. Отец и сын Доло замыкали наше шествие. Что до адвоката, то он успел уйти первым, не забыв послать издевательский воздушный поцелуй адвокату Пьепа.

Впрочем, господин Раскал ждал нас у открытых дверей зала, где должно было пройти заседания. Он склонил голову, приветствуя всех разом, а после подступил к вдове:

— Идемте, госпожа Хандель, — произнес он негромко. — Оставьте дрожь, моя дорогая. Не пристало льву трястись перед гиеной. Выше голову, мы идем побеждать, не забывайте.

— У меня душа в пятках, — призналась ему коммерсантша. — Я ж ни разу в суде не была. А ну как нас без портков оставят? Что я делать-то буду?

— Я сейчас обижусь, — заявил ей Раскал.

— Ох, господин адвокат, уж вы меня простите, — со вздохом ответила вдова. — Я же не привычная еще… Ой, не дайте Боги привыкать…

— Солида, возьмите себя в руки, — велел дядюшка. — Идите и оставьте без портков Пьепа. В конце концов, мы ожидаем зрелища, и голый зад мерзавца и пройдохи вполне подойдет.

— Мы с вами, Солида, — улыбнулась я. — Накажите Пьепа, он это заслужил.

— Верно! — вдруг расхрабрившись, воскликнула вдова, разом став похожей на саму на себя. Она передернула плечами и решительно вошла в раскрытые двери.

— Моя львица, — широко улыбнулся адвокат и последовал за своей подопечной.

Этот зал был небольшим, квадратной формы и с тремя дверями. Через первую высокую вошли мы. Рядом с ней и на противоположной стороне тянулись по два ряда деревянных скамеек, перед которыми стояли кафедры (по одной с каждой стороны). Здесь было только одно кресло, потертое с высокой спинкой и с гербом Камерата над ним. Оно располагалось по центру третьей стены. Перед креслом стоял широкий стол, на котором располагался небольшой гонг, часы и статуя Верстона – верховного Бога, нашего Отца и первого Судьи. А неподалеку находилась невысокая полукруглая узкая дверь.

— Это вход в зал для судьи, — пояснил Фьер. — А там, — он указал на пустую стену с единственной неприметной третьей дверью, — заходят свидетели.

— А кафедры? — спросила я.

— Там будут стоять адвокаты. Видите, Раскал уже занял свое место.

Я кивнула. Господин Раскал встал за кафедру, вдова устроилась за его спиной на скамейке, мы поднялись на второй ряд. Адвокат Пьепа встал напротив за свою кафедру, сам коммерсант, как и Солида, уселся позади него и протяжно вздохнул.

— Господин Пьеп, — послышался голос Раскала, заметившего вздох, — если вы желаете пойти на мировую и принять наши условия, мы готовы отказаться от тяжбы.

Бесчестный компаньон госпожи Хандель вскинул голову, с минуту смотрел на нашего адвоката, а после нахмурился и отвел взгляд.

— Ну, как пожелаете, — пожал плечами Раскал. — В итоге вы потеряете больше.

— Оставьте моего клиента в покое, — надменно ответил адвокат Пьепа. — Не стоит нас запугивать, это вам не поможет.

— Боги упасите, — вскинул руки наш адвокат. — Я пытался быть дружелюбным и… — он хмыкнул, — щедрым. Но дело ваше. Мы готовы к схватке.

— В которой вы проиграете, — ответил адвокат Пьепа.

— Приз в нашем противостоянии – штаны, мой дорогой Арогатт, — жизнерадостно объявил Раскал.

— Что вы несете… — начал было господин Арогатт, но появился судебный распорядитель и, ударив об пол витым деревянным посохом, объявил:

— Его благородие – судья Доммер. Да не оставят вас милостью Боги.

Дуэль адвокатов на этом прервалась. Дверь со стороны судейского места открылась, и в зал вошел невысокий коренастый мужчина в пурпурной судейской мантии. На груди его на широкой голубой ленте висел медальон с гербом Камерата. На голове была надета маленькая круглая шапочка с кисточкой того же пурпурного цвета.

Раскал что-то шепнул вдове, и она поднялась на ноги, ее примеру последовал и Пьеп. Я скосила глаза на Гарда, тот шепнул, поясняя:

— Судью приветствуют стоя те, кто пришел к нему за справедливостью. Мы сторонние наблюдатели, от нас требуется соблюдать тишину.

Кивнув в знак того, что поняла, я вновь устремила взгляд на его благородие Доммера, про себя отметив, что титул в данном случае не был назван, хоть судья и должен происходить из дворянской семьи. Должно быть, это было призвано показать беспристрастность его суждений для любого, кто обратиться к нему за помощью. Весьма верная традиция… И, отвлекшись на миг, я задумалась, что судьей мог бы быть и хорошо образованный простолюдин, отлично знающий законы. Почему обязательно аристократ?

Например, мальчики, которые сейчас учатся в моих школах, они ведь после смогут поступить в университет, а значит, им нужны места для службы… да и девочкам когда-нибудь позволят занимать подобные должности. Пусть не сейчас, даже не через десять лет, но однажды женщина сможет надеть мантию и сесть в кресло судьи, или встать за кафедру, как прокурор или адвокат. Обязательно смогут!

Однако это сейчас было неважным, а потому я вернула свое внимание происходящему. Но пока его благородие довольно монотонно зачитывал условия, которым должны были следовать истцы, и я опять отвлеклась. Теперь я бросила взгляд на Дренга, сидевшего по другую руку. В голове всплыло его недавние откровение.

Значит, ее светлости спокойно не живется… Ожидаемо. Она же тоже Стренхетт  и не может забыть, что проиграла собственной игрушке. Хотя… Я не изгоняла ее из дворца и не заводила против нее интриг. Была оскорблена, да. Не пожелала дать над собой власти, тоже да. Но всё остальное сделала сама герцогиня. Мы могли бы мирно существовать под одной крышей, если бы ее светлость повела себя мудро и решила подружиться без всякой попытки управлять мной и влиять на государя. Ей бы это принесло не меньше пользы, чем ее марионетка в постели монарха. Однако герцогиня Аританская мира не желала, не образумилась и после, и теперь родной племянник шлет ей удавки…

Я усмехнулась и снова бросила взгляд на королевского фаворита. Он это взгляд перехватил и вопросительно приподнял брови. Отрицательно покачав головой, я отвернулась. Коварный Олив! Он ведь не просто так выдал мне эту тайну, граф показал мне незримую заботу и защиту монарха. Каждую нашу встречу он так или иначе вворачивал нечто, что вынуждало меня думать о государе и вовсе не гадости. Словно капля, он исподволь точил камень моего упрямства. Даже то, что рассказал всю эту отвратительную историю со спором… Это ведь было не просто так, его сиятельство не оставил для меня вопросов, которые я могла бы домысливать, накручивая себя всё больше. Подал всю историю разом, чтобы обдумала ее и пережила.

Да, это вполне в духе Дренга. Когда-то он изводил короля, вынуждая того думать обо мне. Притащил портрет, заговорил о нашей женитьбе и прочее, что выводило монарха из равновесия. Теперь проделывал нечто подобное со мной, заставляя вспоминать о государе нечто хорошее. А сегодня рассказал, как Ив ответил на попытку создания заговора против меня его теткой. Мерзавец Дренг… И я вновь усмехнулась.

Медленно выдохнув, я устремила взор на судью. Тот уже закончил зачитывать, выслушал клятву истцов и адвокатов не нарушать установленного порядка и не вводить суд в заблуждение, уселся в кресло и ударил в гонг, оповестив о начале слушаний.

— Господин Раскал, выскажитесь, — молоточек указал на нашего адвоката.

— Извольте, ваше благородие, — склонил голову адвокат.

— Ваше благородие, отчего же не мы? — влез господин Арогатт, после этого поднял руку, явно сменив последовательность действий.

Судья устремил на него взгляд. Он некоторое время молчал, не нарушал тишины и Раскал, впрочем, Арогатт тоже более не подавал голос. Я смотрела на эту троицу, и мне отчего-то затянувшаяся немая сцена всё более напоминала фарс. Наконец, Доммер вновь поднял молоток и указал им на нашего адвоката.

— Но позвольте, ваше благородие! — возмутился адвокат Пьепа. — Они – сторона отвечающая, так отчего же именно они?

— Он не в своем уме? — спросил шепотом Дренг.

— В своем, — также шепотом ответил Гард. — Обычная практика в мировом суде. Адвокаты так давят на судью, чтобы показать, что они – сторона более обиженная, а потому снисхождения и внимания им нужно больше.

— Тогда почему молчит наш адвокат? — спросила я.

— Потому что Доммер пока на нашей стороне, — пояснил Фьер. — Если судья даст слово Арогатту, Раскал обрушит на его благородие всё свое красноречие.

Молоточек снова указал на Раскала.

— Ваше благородие…

— Вы собираетесь говорить, господин Раскал? — игнорируя Арогатта, спросил судья. — Если вам нечего сказать, то я буду вынужден услышать призывы противной стороны.

— Мне есть, что сказать, ваше благородие, — склонил голову наш адвокат. — Я ожидаю, когда господин Арогатт выдохнется и вспомнит о приличиях.

— Позвольте! — возмутился оппонент, и Раскал пошел в атаку:

— Не позволю, ибо вы невежа, господин Арогатт, — отчеканил он. — Мало того, что вы смеете подвергать сомнению мнение его благородия – судьи Доммера, так еще и желаете отпихнуть с дороги даму, совсем, как ваш клиент – человек бесчестный и беспринципный.

— По… — начал наш противник, потрясая пальцем, и его прервал удар в гонг.

— Господин Арогатт на вас и вашего клиента наложено взыскание за попытку препятствовать правосудию. — Молоточек снова ударил в гонг, а после нацелился на Пьепа и его адвоката: — Вы поклялись этого не делать. — И вновь переместился к Раскалу: — Говорите. Мое терпение было достаточно испытано.

— Он наш, — шепнул мне Гард и потер ладони. — Не зря я его третьего дня таскал к матушке… э-э. Слушаем дальше.

Я устремила взор на господина прокурора, но, услышав с другой стороны едва различимое хмыканье, обернулась к Дренгу.

— Это развлечения для мальчиков, — ответил он на мой немой вопрос. — Хорошим девочкам об этом думать не стоит. Слушаем дальше, — повторил он слова Гарда и устремил невозмутимый взгляд на судью, слушавшего нашего адвоката.

Я тоже попыталась сосредоточиться на процессе, но слова моего друга не выходили у меня из головы. Ткнув его пальцем в плечо, я спросила:

— Что означает – наш? То есть дело можно считать выигранным?

— Нет, — ответил Фьер. — Он всего лишь настроен к нам более благосклонно, чем это было бы в ином случае. Закон не на нашей стороне, однако у Раскала теперь больше шансов уверить Доммера в том, что найденные им лазейки могут быть использованы в принятии решения. Однако мы еще не знаем, что готовы предоставить суду наши противники. Давайте наблюдать.

Я согласно кивнула, однако уже через минуту заерзала и опять посмотрела на Гарда, теперь пытливо. Он, ощутив мой взгляд, ответил мне вопросительным взором. На миг поджав губы, я все-таки решилась снова спросить:

— Фьер, вы посещаете увеселительный заведения? Вы ходите к этой матушке при том, что ее милость…

— Нет, разумеется, — ответил он, глядя на меня с укором. — Я развлекал судью.

— Но вы недавно были там, а значит, вам знакомо это место, — сказала я, ощутив, как преисполняюсь праведным негодованием.

Менее всего мне хотелось разочаровываться в человеке, который стал мне родней любого из моих кузенов. Я бы поняла, если бы это происходило, когда супруга несколько лет находится вдалеке, но сейчас…

— Конечно, он знает, — невозмутимо произнес Дренг. — Как он может не знать злачных мест, если дружит со мной? Когда-то я водил туда его милость. И дабы вам было известно, в подобных заведениях можно весьма недурно провести время. А то, о чем думаете вы, маленькая негодница, там, конечно, возможно, но не обязательно. Так вот с Гардом было весело, пока вы всё не испортили и не вернули его супруге. Сейчас он пресен и скучен. Вы лишили меня собутыльника, и за это я буду на вас обижен до конца моих дней… Ну, может несколько меньше, но вот прямо сейчас я с вами прекращаю разговаривать.

Негодяй и в самом деле задрал нос и даже накрыл рот рукой. Фыркнув, я снова посмотрела на Фьера и встретилась с его улыбкой:

— Я верен своей жене, вы это знаете.

Кивнув ему, я было успокоилась, но следом осознала другое – Олив Дренг взял под свое крыло Томмила! Нагнувшись вперед, я посмотрела на барона Фристена, тот вопросительно приподнял брови, и я спросила:

— Том, этот испорченный человек и вас водит по домам всяких матушек?

— Какие еще матушки? — с искренним изумлением вопросил его милость. — Я без двух месяцев женатый человек.

Прищурившись, я изучила честные глаза Тома, усомнилась в его искренности и перевела взор на дядюшку. Граф Доло повернул ко мне голову, покачал головой и шепнул:

— Дитя мое, о чем вы? Вот уже тридцать восемь лет, а именно столько длится мое счастливое супружество, я не знаю иной женщины, кроме ее сиятельства.

— Шанни, вспомните о совести, мы в зале суда, — шепнул Квитт Доло, нарочито не глядя на меня, и я поняла, что он просто убежал от моего вопроса.

Они все бывали в подобных местах! В разное время, возможно, всего раз, что вряд ли, благородные дворяне посещали увеселительный дома разных матушек со всем набором развлечений, которые могли им предложить.

— Немыслимо, — возмущенно прошептала я. — Высокородные аристократы ходят по притонам, — покачав головой, я тихо объявила: — Господа, так и знайте, я вами разочарована. Всеми.

— Кроме меня, разумеется, — нарушил обет молчания королевский фаворит. — Чего-то подобного от меня стоило ожидать. — Он жизнерадостно улыбнулся, а я ответила:

— Теперь я с вами не разговариваю.

— Значит, мы не пропустим блистательной победы нашего полководца – господина Раскала, — парировал Дренг, мне осталось лишь в возмущении всплеснуть руками и вернуть свое внимание процессу под тихий смешок Олива.

Оказалось, пропустила я не так уж и много. Наш адвокат только что закончил излагать причины, которые привели в суд вдову Хандель. Молоточек судьи переместился к господин Арогатту, и тот произнес с поклоном:

— Благодарю, ваше благородие. — Затем расправил плечи и продолжил с ноткой трагизма и пафоса: — Всё это время я слушал, как поносили этого честнейшего человека, — перст адвоката указала на Пьепа. — А между тем, мой наниматель, как ему и было должно, заботился о благе вдовы Хандель. И вот какой неблагодарностью она ему ответила…

— Велика забота, присваивать ее деньги, — хмыкнул Раскал, ни к кому не обращаясь. — Выводы ревизии однозначны. Почтенная женщина недополучала добрую треть того, что ей причиталось. И это только со стороны компаньона, не считая управителя.

— Более того, — покосившись на него, продолжил Арогатт, — господин Пьеп честно исполнял свои обязательства и после, когда, нарушая все законы, почтенная, но неблагодарная вдова решилась влезть в мужское дело. И коли уж госпожа Хандель ощутила в себе силу к управлению, то мой наниматель принял решение о разделе компании. Он давно намеревался вести дело без компаньонов. Закон не запрещает коммерсантам прекращать совместную деятельность. Так в чем же можно упрекнуть господин Пьепа?

— Быть может, в том, что он воспользовался плодами чужого труда, присвоил их и ушел, оставив бедную женщину без средств, на которые она рассчитывала? — вопросил Раскал.

— Господин Пьеп вернул вашей нанимательнице всё, что ей причиталось, — парировал Арогатт.

— Так то был доход, удержанный господином Пьепом до того, как госпожа Хандель решила взять управление в свои руки, — отмахнулся наш адвокат. — Я же говорю о потере прибыли по сделкам, которые были заключены лично почтенной вдовой. А также об ущербе, понесенном в результате того, что госпожа Хандель вложила отвоеванные у вашего нанимателя деньги в новое предприятие. Выходит, что он вернул себе то, что пришлось отдать по закону, заодно забрал будущую прибыль от сделок, заключенных почтенной вдовой, и бросил их общую компанию, а также бедную женщину с детьми без средств к существованию. И мы требуем вернуть нам потерянные суммы, включая компенсацию за судебные издержки, а так же компенсацию за издержки моральные.

— Минуточку! — Арогатт потряс поднятым вверх указательным пальцем: — Вы обвиняете господина Пьепа в том, что партнеры компании «Хандель и Пьеп» решили продолжить сотрудничество с моим нанимателем? Человек волен выбирать свой путь, ни божеский, ни человеческий законы этого не запрещают.

— Но оба закона запрещают воровать, — возразил Раскал. — А в данном случае произошло именно воровство.

— Протестую!

— А как иначе назвать то, что господин Пьеп будет получать прибыль по документам, на которых стоит не только его подпись, но и подпись госпожи Хандель? — наш адвокат развел руками. — Неустойки выплачено не было, вложенные вдовой деньги не вернулись к своей владелице, и что это как не воровство?

— Хорошо идут прения, — шепнул Фьер. — Сейчас дойдут до свидетелей. Раскал подготовил для них целый список вопросов, которые можно выставить, как недобросовестное исполнение взятых на себя обязательств. А это новые иски с требованием компенсации. Если выгорит, то ваша подопечная может больше никаких предприятий не затевать, ей и ее дочерям до конца жизни хватит.

Арогатт вдруг вальяжно оперся о кафедру ладонью и с толикой высокомерия усмехнулся:

— Всё это замечательно, господин Раскал. И было бы справедливо, если бы не одно «но». Вы забываете, что по законам Камерата женщина не может самостоятельно вести коммерческую деятельность, а стало быть, не может ставить подписи на документах. Так что росчерк вашей нанимательницы в бумагах – не что иное, как… — он выдержал недолгую паузу, — досадная клякса. Вы не можете требовать никакой неустойки, возмещения и штрафных процентов. У вас попросту нет для этого повода. Все сделки были заключены господином Пьепом, а то, что почтенная вдова вложила туда свои деньги, не позаботившись о безопасности вложений, то это лишь доказывает, что женщины не способны вести дела, в которых требуется разумный подход и осторожность.

Я беспокойно заерзала. Первый порыв возмутиться, я подавила, но вот слова Арогатта вызвали волнение. Он был прав, и мы все об это знали. Можно было бесконечно кричать о бесчестной выходке Пьепа, чувствовавшего свою безнаказанность, но судья огласит свое решение на основании закона, и тут мы и вправду были бессильны.

— А вот и ошибаетесь, — с ироничной усмешкой парировал Раскал. — Сделки были заключены компанией «Хандель и Пьеп», а не компанией «Пьеп», а потому моя нанимательница, как наследница своего мужа, чье имя стоит уже в самом названии, имеет полное право на всё, что было перечислено выше. Клякса или нет, но сделки были заключены в пору, пока ваш наниматель не разорвал деловых отношений с почтенной вдовой, а стало быть, обязан выплатить неустойку и возместить убытки и прочее, что было ранее перечислено.

— Верно, но лишь при наличии законного управителя…

Удар в гонг прервал Арогатта на полуслове. Все взоры обратились к его благородию, и господин Доммер, откинувшись на спинку своего кресла, произнес:

— Я желаю видеть документы, — сказал судья. — Выводы ревизии, документы по заключенным сделкам, а также по суммам, вложенным в совместное предприятие. Господа адвокаты, предоставьте суду требуемое.

— Извольте, — в один голос произнесли адвокаты и направились к столу судьи.

Арогатт что-то зашептал его благородию, но нарочитый удар в гонг прервал его, и адвокаты вернулись на места. Я с тревогой посмотрела на Гарда.

— Спокойно, — шепнул тот. — Ждем.

В зале суда наступила тишина. Все ждали, что скажет Доммер, а он неспешно перебирал бумаги, читал их, возвращался к первым, снова перечитывал и просматривал бумаги дальше. Наконец, ударил в гонг и поднялся на ноги, а следом за ним поднялись и оба истца.

— Ознакомившись с предоставленными документами, а также действуя на основании законов Камерата и пользуясь правом, данным мне Его Величеством государем Камерата Ивером Вторым Стренхеттом, я объявляю свое решение. Коммерсант Бастьед Пьеп обязуется удовлетворить все законные требования коммерсанта Солиды Хандель в полном объеме, ибо действия его противоречат законам нашего великого государства, как и заповедям Вседержителей. Также на коммерсанта Бастьеда Пьепа возлагается выплата всех судебных издержек обеих сторон. Произвести выплаты вышеупомянутый Бастьед Пьеп обязуется в течение последующих трех месяцев. В случае нарушения решения суда, имущество коммерсанта будет описано приставами и отойдет в пользу государства, за исключением той части, которая полагается Солиде Хандель. Суд окончен, да не усомнится никто в его справедливости.

— Но закон… — выкрикнул потрясенный Арогатт, и Доммер, сухо ответил:

— Уже четыре дня, как вступили в силу поправки к упоминаемому закону, а вы, господин адвокат, даже не знаете об этом.

— К..какие поправки? — сглотнул Арогатт.

— Принятые нашим государем. И под эти поправки подпадают нарушения договоренностей, произошедшие за последние два года. Но чтобы у вас не осталось вопросов, довожу до вашего сведения – вдовы коммерсантов имеют право отказаться от опекунства и самостоятельно вести свои дела, если, конечно, сами того желают. — И его благородие направился на выход из зала, ознаменовав этим окончание слушаний.

Потрясенные услышанным, мы не двинулись с места. Даже господин Раскал пребывал в явной растерянности. Столь быстрая и сокрушительная победа обескуражила даже тех, кто надеялся на успех, хотя бы частично, то есть всех нас.

— Выходит, выгуливать судью было пустой тратой… — задумчиво произнес Гард, и я, посмотрев на него, очнулась.

Я порывисто обернулась к Дренгу и увидела, что губы его подрагивают в сдерживаемой улыбке. Он знал! Знал и пришел посмотреть, какое впечатление произведет на меня новость! Именно для этого, а не для того, чтобы поддержать. К чему поддерживать тех, кто выиграл, еще сам не зная об этом?!

— Вы… — начала я и осеклась, продолжая осмысливать новости.

Поправки к закону… То, ради чего я разбивала лоб весь последний год, от чего король отмахивался, уверяя, что еще не время, сейчас он выдал мне очередной взяткой. Негодование, едва зародившееся, разлетелось в пыль под напором восторга. Поправки!!! Мои дорогие подопечные теперь на законных основаниях управляют своим предприятиями! И те женщины, которые ожидали перемен, наконец, смогут опробовать свои силы! Плевать, что послужило толчком, главное, он это сделал!!!

— Боги, — выдохнула я.

После поднялась на ноги, развернулась лицом к Дренгу, уже не прятавшему хитроватую ухмылку, и нацелила на него палец:

— Вы – гадкий интриган, Дренг. Вы знали и не сказали ни слова. Вы знали еще до того, как поправки были приняты, верно? И вы приезжали ко мне не далее, как вчера, но даже не намекнули! Пусть за это вас пожрут псы Аденфора, — и, поддавшись порыву, склонилась и звонко поцеловала его в щеку.

Олив, готовый броситься в пикировку, опешил. А я, хохотнув, поспешила к Солиде, до сих пор сидевшей на прежнем месте с приоткрытым ртом. Раскал, услышав мои шаги, обернулся и воскликнул:

— Возмутительно! Я даже не успел толком ничего сказать, более того, меня тоже макнули носом в… невежество. Я чувствую себя дураком! Да даже не вызвали свидетелей…

— Обещаю, господин Раскал, мы найдем для вас дело, где вы сможете сверкнуть своим красноречием и коварством, — заверил адвоката дядюшка, покинувший свое место. — Думается, у нас тяжб будет еще немало. Поправки поправками, но человеческое сознание можно изменить лишь, увесистой затрещиной. Дураков и негодяев на наш век еще хватит.

И пока он всё это говорил, я потянула вдову за руку, и когда она встала, тепло обняла ее. Где-то за спиной слышались тяжелые шаги Пьепа, и голос его адвоката, что-то говорившего о протесте. Всё это было сейчас малозначимо. Душа моя ликовала, и строки письма к государю складывались в голове сами собой. Но писать его я буду позже, а сейчас нужно было отпраздновать нашу первую безусловную победу, подаренную нам с легкой руки неверного любовника, желавшего загладить свой грех тем, что было мне дороже всех прочих подарков.

— Повелеваю признать поправки и уточнения, внесенные в закон о коммерсантах, их деятельности и наследовании. Считать их действительными… Уже считают, — буркнула я, пропустив уже хорошо знакомый мне абзац в указе государя, который дал мне Дренг сразу по окончании судебных слушаний, когда мы вышли из Дворца юстиции.

В тот момент вникать в каждое слово я была не в силах, слишком велик был мой восторг. Но позже, когда вернулась в поместье и осталась в одиночестве, то достала указ и начала его подробное изучение. Впрочем, прежде я сделала другое важное дело – написала благодарственное письмо королю, в нем же уведомила о своем желании отправиться в Тибад. Письмо вышло суховатым, скорей официальным, чем личным посланием.

Во-первых, эмоции уже успели улечься, а во-вторых, как бы там ни было, но даже столь важное деяние было стратегическим ходом умного и расчетливого человека, умевшего оборачивать во благо даже неприглядные поступки. В данном случае, он подвел изменения в законодательстве под слушание дела «Хандель против Пьепа», зная, как важен для меня удачный исход. Более того, я была уверена, что судья Доммер получил личные указания от государя, а Дренг выстроил сценарий процесса, уж больно эффектна была развязка.

Когда казалось, что начинаются сложности, когда появилась тревога и сомнения в успехе, его благородие, выдержав мучительную паузу за изучением документов, одним ударом обрушил чаяния Пьепа. К тому же удовлетворил все требования Солиды, абсолютно все. Всё это было нарочитым и подозрительным. Потому, немного отойдя от щенячьего восторга, я устроила допрос Дренгу.

— О чем вы? — возмутился пройдоха.

— Откройте мне ваши тайны, — задушевно протянула я, глядя в глаза королевскому фавориту. Мы как раз сидели в ресторации, где праздновали победу, и я, склонившись к уху Дренга, добавила: — Будьте со мной откровенны, Олив, или я поделюсь с государем, что вы безропотно приняли мой поцелуй…

Он отстранился, округлил глаза и с фальшивым потрясением вопросил:

— Вы меня шантажируете?

— Именно, ваше сиятельство, шантажирую, бессовестно и беспринципно. Так что же?

— Моя вера в чистоту человеческой благодарности уничтожена навсегда, — фыркнул он, и я улыбнулась своей самой милой улыбкой. — Ну, хорошо, я вынужден покориться вам, маленькая негодница. Да, я успел переговорить с его благородием, и что с того? Мне хотелось, чтобы он верно построил процесс. И только!

— Я так и знала, — удовлетворенно ответила я. — Вашу руку не узнать сложно.

Слушание и вправду теперь выглядело узаконенным фарсом, однако итог был слишком знаменателен, чтобы не признать его важности. В иное время, еще до всей этой мерзкой истории, я бы висела на шее короля и покрывала его поцелуями. А сейчас, когда это было лишь тактическим ходом, а не признанием необходимости перемен, моя радость была велика, но не настолько, чтобы всё забыть и спешить во дворец с распростертыми объятьями. Потому я ограничилась письмом, написанном достаточно сдержанно.

А вот уже после того, как мой посланник повез письмо государю, я раскрыла указ и начала его изучение. К концу я уже не была столь воодушевлена, как прежде, потому что поправки оказались не безусловными и таили под собой оговорки. Они значительно умерили накал восторга и заставили недовольно поджать губы. И было от чего!

Бедным вдовам и женщинам, которые решили бы начать свое дело, прежде необходимо было встретиться с комиссией, которая должна была дать заключение о признании способности соискательницы заниматься коммерцией. Безусловно, я была согласна с тем, что не каждая дама сумеет быть коммерсантом, как, впрочем, и не каждый мужчина. Это тоже был своего рода талант. У кого-то есть сметка, у кого-то только фантазии. И кому-то, кто переоценит свои силы, управитель был необходим, чтобы не оказаться на грани нищеты, а то и вовсе в долговой тюрьме. Но!

Но в порядочности человеческой натуры я уже давно разуверилась, а потому понимала, что тот ушлый управитель, компаньон или родственник, сумеет повернуть дело выгодной ему стороной. Никто не даст гарантии, что в комиссии не окажется мздоимца, которого можно подкупить и не позволить женщине взять управление в свои руки. А отсюда следовало, что поправки, хоть и позволяют женщинам самим вести коммерческое дело, но тут же и ограничивают ее в возможности это сделать.

Постучав пальцами по столу, я ударила ладонью по указу и решительно объявила:

— Вот уж нет. Мы не оставим бедняжек наедине с корыстолюбцами и сомнительными выводами комиссии людей, которым безразлично будущее тех, кто к ним обращается. У нас будет комитет, куда эти женщины будут приходить прежде, чем обратиться в комиссию. И там будут люди, обращенные в нашу веру, ответственные, беспристрастные и честные. Именно так.

Откинувшись на спинку кресла, я умиротворенно вздохнула и, уместив локти на подлокотниках, соединила ладони. Настроение, едва помрачневшее, вновь улучшилось, и я улыбнулась своим мыслям. Но, уже спустя пару минут, поднялась из-за стола и, потянувшись, развернулась, и мой взгляд упал на коллекцию оружия, висевшего на стене отцовского кабинета. На уста мои скользнула ухмылка и, подойдя к оружию, я вытащила из ножен шпагу и обернулась к столу. А после сделала выпад, и острие клинка ткнулось в королевский указ:

— Туше, Ваше Величество, — объявила я и легко рассмеялась.

— Признаю поражение и сдаюсь на милость победителю.

Охнув, я стремительно обернулась к двери и едва не выронила из руки шпагу, потому что в открывшейся двери стол тот, кого я менее всего ожидала увидеть. Он короткое мгновение смотрел на меня, после галантно поклонился и произнес:

— Могу ли я просить о великой милости, госпожа воительница?

— Смотря, что вы желаете просить, — осторожно ответила я.

— Всего лишь составить мне компанию на конной прогулке, — ответил король, а после и вовсе опустился на одно колено и склонил голову. — Или же довершите дело и проткните мое сердце. Оно столь измучено, что более не в силах биться вдали от вас, моя госпожа.

Я некоторое время боролась с собой. Я разрывалась между желанием прогнать его прочь и сделать первый шаг навстречу. Слова о любви ранили меня, показавшись таким же фарсом, как сегодняшний суд. Но вместе с этим я поняла, что смотреть на него мне уже не так больно, как это было месяц назад. То невыносимое чувство обиды, хоть и не исчезло, но притупилось, и тоска, столько изматывавшая меня, кольнула сердце сожалением об утраченном.

И пока я смотрела на короля, не в силах решить, как поступить, он продолжал ждать, не спеша распрямиться, будто и вправду вверив мне сейчас свою жизнь и судьбу. На миг у меня мелькнула мысль о причине, которая привела его ко мне? Само письмо – первое за весь это месяц, или же то, что я собираюсь уехать в Тибад? Если второе, то, оттолкнув, я могу получить приказ оставаться в предместье… Впрочем, и новой ссоры мне сейчас вовсе не хотелось. Он старался порадовать меня, пусть, как всегда, в своих собственных целях, а у меня было хорошее настроение, а потому…

Я приблизилась к королю, не спеша что-либо произнести. Он поднял взгляд и вдруг, обхватив за ноги, прижался ко мне лбом. Острие шпаги, которую я так и не выпустила из руки, ткнулся государю в плечо.

— Мой неверный рыцарь, я всё еще не решила, как поступить с вами, — произнесла я. — Не искушайте меня исполнить вашу вторую просьбу.

— Неужели я не заслужил права дотронуться до повелительницы моего сердца? — спросил Ив.

Я изломила бровь, и острие недвусмысленно переместилось к груди государя. Он раскинул руки и ответил взглядом, в котором мелькнула искра веселья.

— Окажи благодеяние, — сказал монарх, глядя мне в глаза. — Жизнь без тебя всё равно подобна смерти.

Я поморщилась. Уж больно всё это отдавало театральщиной, и я, отойдя к стене с оружием, не сумела удержаться от шпильки:

— Слишком много пафоса, Ваше Величество. Вам стоит найти нового учителя по театральному искусству.

— Не надо, — негромко попросил монарх.

Лязгнув сталью, клинок скользнул в ножны, и я опять обернулась к королю.

— Аметист уже под седлом, я верно понимаю?

— Верно, — ответил он, и я усмехнулась:

— Свободы выбора у меня нет, но мечты вы научились исполнять превосходно.

— Тебе нужна свобода выбора? — спросил государь, наконец, поднявшись. — Разве же я лишал тебя воли?

— Моя жизнь полностью подчинена воле моего господина, — ответила я и вновь приблизилась к нему. — Даже сейчас, когда мы не вместе.

— Ужасная фраза, — произнес он, блуждая взглядом по моему лицу. — Я не хочу – не вместе.

— Идемте кататься, — ответила я, коротко вздохнув, — раз уж это дело решенное, и Аметист под седлом. Однако я прошу подождать, пока я переоденусь для верховой езды.

— Разумеется, — Ивер чуть склонил голову и отошел с моего пути. Но когда я уже прошла мимо, поймал меня за руку. Я приостановилась, но оборачиваться не стала, и моего слуха коснулось совсем тихое: — Мне плохо без тебя, лучик.

Я застыла, на короткое мгновение ощутив желание обернуться и посмотреть ему в глаза. А потом, будто и не было этого месяца, из глубины души поднялись притупившиеся чувства: ревность, обида, боль, разочарование. Так и не посмотрев на него, я потянула руку, освобождая ее от мягкой хватки, и король отпустил. Прикусив губу, я поспешила уйти от него, чтоб справиться с разбушевавшимися эмоциями.

— Шанни, — донесся до меня голос монарха с ноткой отчаяния.

Сбежав в родительские комнаты, в которых по-прежнему проживала, я прошла стремительным шагом на балкон и, встав там, подняла лицо к небу. После закрыла глаза и стояла так некоторое время, ожидая, когда кровь замедлит сумасшедший ток по венам, и сердце застучит в привычном ритме.

— Госпожа! — взволнованный оклик Тальмы заставил меня вздрогнуть.

— Приготовь костюм для верховой езды, — сказала я глухо.

Моя верная камеристка не спешила исполнить повеление. Она некоторое время еще стояла за моей спиной, и я поняла, что ее встревожило.

— Он не сделал ничего дурного, — произнесла я и открыла глаза. Солнце опустилось совсем низко, приближался закат, и небо налилось темной синевой, сквозь которую просачивался блеклый розовый цвет. — Приготовь костюм, Тальма, он мне сейчас понадобится, — повторила я устало.

— Ох, госпожа…

Она протяжно вздохнула, но отправилась выполнять распоряжение. Вытянув вперед руку, я ощутила прикосновение ветра к коже и попросила:

— Будь со мной рядом.

Вскоре я уже спускалась на улицу. Король ждал меня, сидя на каменной ступени парадного крыльца. Он меланхолично постукивал хлыстом по носку сапога, и когда услышал шорох ткани, поднялся и обернулся. Взгляд монарха скользнул по мне, и на губах появилась вежливая улыбка. Кажется, Ив успел принять для себя какое-то решение, потому что когда он заговорил, я услышала вполне светское:

— Вы очаровательны, ваше сиятельство.

— Благодарю, государь, — с такой же вежливой улыбкой ответила я.

Он предложил руку, и мы направились к лошадям. Разумеется, здесь были и гвардейцы. Он стояли поодаль, но, увидев меня, склонили головы, приветствуя. Я кивнула в ответ, и конюх подвел Аметиста.

— Здравствуй, мой милый мальчик, — улыбнулась я жеребцу и потрепала его по шее.

Государь подошел, чтобы помочь мне забраться в седло, но я, отрицательно покачав головой, села на скакуна самостоятельно и даже хмыкнула, заметив удивление в глазах короля, когда подол юбки распался, и его взору предстали штанины узких брюк, заправленные за голенища сапожек.

— У нас новые веяния в дамской моде? — полюбопытствовал Ив. — Практично, но очертания ног… — Заметив мой скептический взгляд, он коротко вздохнул и закончил: — Они полностью скрыты. Это приемлемо.

— Благодарю, — с иронией склонила я голову.

Дождавшись, когда король заберется в седло своего Бурана, я тронула поводья, и мой скакун направился к воротам. Монарх быстро поравнялся со мной, и за пределы имения мы выехали вместе. Жеребцы пока шли шагом, не понукаемые своими седоками. Каждый из нас был погружен в свои мысли. Признаться, я не знала, что сказать. Наверное, стоило еще раз поблагодарить за поправки и за помощь в деле Солиды, но мне казалось, если открою рот, то могу сорваться и наговорить колкостей. Хоть я и усмирила обуревавшие меня чувства, однако они были со мной, и чем дольше мы находились рядом, тем сильней горчила эта близость.

— Стало быть, ты хочешь уехать в Тибад?

Король первым нарушил молчание, и я даже ощутила благодарность за то, что он выбрал тему самую нейтральную из всех возможных.

— Да, — кивнула я. — Мне хочется повидать родителей, я скучаю по ним. И хочется пройтись по школам, посмотреть своими глазами на то, как идет обучение детей. Поговорить с преподавателями…

— Еще немного, и Двор отправится в Лакас, — прервал меня государь. — Тибад рядом, и ты сможешь съездить туда на несколько…

— Боги, Ив! — натянув поводья, воскликнула я. — Что это?! Это воля, которую ты мне даешь? Опять то же, что было всегда – ты жаждешь контролировать каждый мой шаг, хочешь управлять моим временем, моими устремлениями, мной! А между тем, — я тряхнула волосами и вновь пустила Аметиста шагом: — Между тем мы даже не пара. Ты утерял право указывать мне в тот день, когда взял приз в вашем низком и недостойном споре. И то, что я написала тебе о своем желании отправиться в Тибад, – это уведомление, а не просьба меня отпустить. Я не хочу, чтобы за мной была отправлена погоня.

— Мы – пара, — не глядя на меня, ровно произнес монарх. — Каких бы глупостей я не наделал, но мы по-прежнему пара.

— Оно того стоило? — я порывисто обернулась к нему. — Скажи мне, мой господин, оно того стоило? Что тебе дала та женщина, чего не давала я? И не смей вновь обвинять меня…

— Не посмею, — сказал Ивер, и я замолчала.

Отвернувшись, я послала Аметиста в галоп. Я злилась. На себя за то, что не смогла сдержаться и все-таки вспомнила причину, по которой мы были не вместе, на короля за то, что пробуждал воспоминания о своем предательстве, и за то, что я ощущала чувство бессилия. Он готов был подбрасывать мне сочные куски мяса, чтобы удовлетворить амбиции, но лишь для того, чтобы снова посадить на цепь. А я за этот месяц оценила возможность дышать полной грудью, когда не приходилось давать отчет за каждый шаг, следить за тем, чтобы даже фраза, оброненная вскользь, не смогла навредить кому-то. И возможность решать, когда уезжать, а когда возвращаться, тоже пришлась мне по душе. А теперь что? Снова в клетку? На поводок?!

Но противней всего было осознаваться, что по установленным правилам обязана жить только я. Король всегда мог отступить от них и сделать, что считает нужным. К примеру, забыв об обещаниях, увлечься другой женщиной!

— Проклятье! — гаркнула я, понимая, что от этих мыслей мне не убежать.

Никакой галоп не утолит ни обиды, ни ярости. Нужно было выговориться, высказать всё, что лежит на душе. Быть может, тогда и вправду станет хоть немного легче и без бесконечного списка дел… И я натянула поводья, немало возмутив разогнавшегося жеребца. И когда Аметист встал на дыбы, рядом забил копытами по воздуху Буран, также резко остановленный монархом. Мы посмотрели друг на друга, а после, не сговариваясь, спустились на землю. Подоспевший гвардеец, забрал поводья обоих скакунов.

— Шанни, — произнес король, но оборвал сам себя. Мы некоторое время шли во вновь воцарившемся молчании, однако оно продлилось совсем недолго. — Шанни, — опять позвал меня Ив. Я бросила на него взгляд, и он вдруг усмехнулся: — Надо же… Я так долго и тщательно подбирал слова для объяснения, а сейчас ни одно из них мне не кажется подходящим. Я не знаю, что сказать, Шанни, не знаю, как оправдаться и заслужить прощение. Остается лишь признать вину, и я ее признал, но… — Ив заступил мне дорогу, — мне так мерзко никогда еще не было.

— Мне тоже, — ответила я, впервые за это время пристально разглядывая его. — Зачем? Зачем ты это с нами сделал? Ради чего? Сколько я не думала об этом, но ответа нет. У меня нет. Но раз ты, будто вор, бегал к той женщине, значит, у тебя ответ есть. Знал о последствиях и всё равно шел к ней, Ив, почему?!

Он отвернулся с протяжным вздохом, некоторое время смотрел в сторону, а потом просто пожал плечами и невесело усмехнулся:

— У меня нет ответа, Шанриз. Она не была мне дорога, не скажу, что вызывала непреодолимое желание. Интерес, пробужденный азартом, только и всего. Это как… как взять прокатится на понравившейся тебе лошади. Ощутить силу ее мышц, выносливость, не больше, а потом спешиться и забыть.

— Мило, — ледяным тоном ответила я, и он опять посмотрел на меня.

Ив потер лоб ладонью, а после достал из потайного кармана листок бумаги. Сейчас он был аккуратно сложен, но было видно, что в какой-то момент его безжалостно сминали в кулаке. Король развернул его и прочел:

«Сегодня солнечный луч угас, более он не озарит ваш путь. Впрочем, счастливым можно быть и без солнца, и вы это доказали. Прощайте, государь, живите, как позволяет совесть, но уже не со мной.

Преданная вами, Шанриз Тенерис-Доло»

Замолчав, монарх снова сложил мое послание, переданное через гвардейца, убрал его и поднял на меня взгляд.

— Знаешь, что самое забавное? — спросил государь.

— В этой истории меня ничего не забавляет, — ответила я.

— Да, верно, — он согласно кивнул, — забавного в этой истории и вправду ничего нет. Разве что, выходя от певички, я думал, что уже насытился ею… — Встретившись с моим хмурым взглядом, Ив снова вздохнул и отвел взор: — Проклятье, — тихо выругался король. — Что бы я ни сказал, всё звучит мерзко.

— Неоспоримо, — не стала я возражать. — Всё мерзко, Ив. И ваш спор, и твое в нем участие, и твоя победа. Предсказуемая победа, не находишь? Неужели тебе было настолько скучно, что ты ухватился даже за такой пресный выигрыш? Ты же знал, что она выберет более выгодный вариант, так в чем азарт? Где погоня, где осада, где борьба и удовлетворение при взятии крепости? Всего лишь пришел и взял податливое тело…

Отвернувшись от него, я направилась дальше. За спиной слышался шорох травы под ногами государя, он не спешил покинуть меня, а я продолжала пылать в своем огне. Наконец, обернулась и едва не столкнулась с монархом. Он сжал мои плечи, удерживая от столкновения, и я отбила его руки. Ив покорно застыл на месте, не спеша вновь дотронуться до меня.

— Я… я не могу не думать обо всем этом, — вдруг выдохшись, призналась я. — Мне казалось, что уже пережила, что боль притупилась, но вот ты здесь, и мне снова гадко. Я ведь не поверила, когда мне сказали. Потом усомнилась, потому что оказалось, что у тебя появилась привычка покидать дворец слишком часто… Но я до последнего надеялась, что всё это окажется оговором, сказанным лишь с одной целью – задеть меня. Даже когда увидела, как ты вышел из коляски у дома певички, я молила, чтобы ты прошел мимо, а потом увидела, как вы обнялись…

Болезненно покривившись, я отвернулась и побрела дальше. Король пристроился рядом. Он покусывал губы, но, кажется, не злился. Впрочем, и заговорить не спешил, за что я была ему благодарна, потому что не готова была принимать оправдания и новые откровения.

— Я не тронул Ришема, — вдруг сказал монарх, и я посмотрела на него. — Твой новый подопечный в безопасности, пока ты в нем заинтересована. Что до моей сестрицы, то ее в моем дворце больше не будет.

— Она – мать наследника, — заметила я.

— Хвала Богам, у мальчишки есть отец. Он и будет привозить ко Двору моего племянника, пока я не обзаведусь собственными детьми. Ради этого я даже готов потерпеть его светлость, к тому же он нужен тебе.

— И когда же ты намереваешься…

— Еще пара лет, максимум, три года, и у меня будет собственный сын, — ответил Ив.

Мы снова замолчали. Я постаралась отогнать мысли о его скорой женитьбе. Сейчас думать еще и об этом было совершенно невозможно. Я еще не пережила измену, а тут уже и законная супруга на подходе…

— Боги, — выдохнула я.

В эту минуту мне захотелось окончательно разорвать наши отношения, которые и без того стали подобны призрачной дымке. Всего этого было для меня слишком много…

— Шанни.

Я повернула голову и не обнаружила короля рядом. Он остановился, и я, поглощенная своими переживаниями, ушла вперед. Ив сам приблизился. Он короткое мгновение смотрел на меня, а затем рывком притянул к себе и сжал в объятьях, не позволив отстраниться.

— Возвращайся, лучик, — негромко произнес он, глядя мне в глаза. — Я больше так не могу, Шанни. Я достаточно наказан, можешь мне поверить…

— Нет, — ответила я и уперлась ладонями ему в грудь.

Король удерживать не стал, и я отступила. Он с минуту молчал, буравя меня тяжелым взглядом, а потом глаза его полыхнули, и монарх воскликнул:

— Почему?! Шанни, почему – нет? Я не стану прикасаться к тебе, пока ты не будешь к этому готова. Я сделаю всё, чтобы эта история поскорей стерлась из твоей памяти. Просто будь рядом…

— Нет, — я мотнула головой: — Нет, Ив, я не вернусь.

— Да разве же я мало для тебя сделал?! — возмутился государь. — Разве этого недостаточно, чтобы заслужить твое прощение?

— Вот именно! — воскликнула я. — Ты всё это делал для себя, Ив! Не для меня, а ради моего возвращения. Я благодарна, что ты хотя бы ради этого внес поправки, пусть они всего лишь и видимость…

— Почему видимость? — изумился государь. — Твои женщины…

— Теперь будут зависеть не только от управителей и опекунов, но и от королевской комиссии. Нет, я не оспариваю, что не каждая из них сумеет преуспеть, и твое решение разумно, но и не исключаю подкупа. Ты облагодетельствовал Солиду Хандель, потому что я была в ней заинтересована, но другим женщинам добавил новых сложностей. Однако с этим мы справимся, будь уверен. Я не позволю чинушам жиреть за счет обманутых женщин. И потому я снова благодарю тебя, что хотя бы ради взятки за мое возвращение, ты сделал то, от чего отмахивался, пока я была рядом.

— Тогда чего ты хочешь? — мрачновато спросил государь. — Что я могу сделать именно для тебя?

Я в иронии приподняла брови и развела руками. Всё, чего я хотела, было уже оглашено, но он пока не спешил меня услышать.

— Свободы, — пояснила я, наконец. — Тот же Тибад. Я не хочу выжидать, когда Двор отправится в Лакас. Я намереваюсь выехать через пару дней и пробыть в моем графстве столько, сколько посчитаю нужным. Без оговоренного срока. Никаких указаний, Ив. Не надо решать за меня, что мне делать, я в силах сама разобраться в своих желаниях и возможностях. Ты знаешь, я достаточно разумна, чтобы не переходить грани. Но и быть твоей комнатной собачкой я устала. Ты ревнуешь, ты изменяешь, а свою верность и доверие доказываю я. Хватит! Если ты и вправду любишь меня, то сумеешь отпустить, когда это будет нужно, и не использовать мое отсутствие, как повод для очередной интрижки. Докажи теперь ты, что стоишь моего доверия. И еще… — мы обменялись упрямыми взглядами: — Если ты считаешь, что в силах принять какие-то новшества, то принимай их своевременно, не откладывая, как взятку за возможные прегрешения. Думаю, тебе известно, как говорят в народе: «Хлеб вкусен, пока свеж». Залежалый хлеб, конечно, съедобен, но горчит, а это отравляет удовольствие.

— Всё? — ровно спросил меня Ив.

— Нет, — также ровно ответила я, — но пока остановлюсь на это. Сейчас я сказала то, что волнует меня в первую очередь.

Монарх опустил взгляд, я невольно сделала то же самое и усмехнулась – государь Камерата увлеченно выбивал носком сапога из земли камешек, край которого заметно выступал среди свежей травы. Наконец, камень поддался, он выскочил из своей норки и откатился в сторону. Ив наступил на него каблуком, теперь вновь вдавив в землю, и поднял на меня взор.

— Ну, хорошо, — сказал он неожиданно. — Я согласен, что слишком давил на тебя. Наверное, я и вправду перегибал палку, требуя постоянных отчетов и пояснений, куда ты собираешься, и с кем будешь встречаться. Я устанавливал время для твоего возвращения во дворец и тянул за собой, даже когда мог обойтись без твоего общества. — Теперь я слушала короля с нескрываемым интересом и вниманием, однако в глубине души продолжала ждать подвоха. Да это же Ив Стренхетт! Он на другой бок не повернется, если не просчитает наиболее выгодные для себя последствия от сего действа! — Я отдаю себе отчет, что я привязал тебя к своим покоям и определенному кругу лиц, с которым ты вынужденно общалась ежедневно. Разумеется, тебя это должно было раздражать хотя бы время от времени. В конце концов, у тебя есть твоя Айлид с мужем, Гард с супругой, твои родственники и семья Амбер. Ты могла бы иной вечер проводить с кем-то из них, а не сидеть подле меня и слушать болтовню моих приближенных. — Он взял меня за руку, и в этот раз я не стала ее отнимать. Ив поднес ее к губам, поцеловал и снова опустил, но пальцев не разжал. Я никак на пожатие не ответила, ожидая, к чему государь подведет свою речь. — И еще я признаю, что вынудил тебя отдалиться от придворных. На протяжении этих лет ты могла разговаривать с тем, с кем хотела, только во время приемов, балов, охот… Да я даже заставил тебя ездить со мной на охоту, хоть ты и терпеть ее не можешь, — он усмехнулся, а я пожала плечом:

— Для меня охота – это прогулка по лесу, развлечения с дамами, возможность почитать. Нет, охота меня не тяготит, если только ты не отрываешь меня от важного дела. Вот, что дурно, Ив. Между моим делом и твоим развлечением всегда победит развлечение, как и между важными для нас делами. Я не нужна тебе, ты можешь обойтись без моего общества, но не желаешь этого допустить и тянешь за собой, невзирая на протесты и мольбы. Упрекаешь в себялюбии, но настоящий себялюбец – это ты, Ив. Ты порождаешь обиды, понимаешь это, но не желаешь останавливаться. А я глотаю их одну за другой, смиряюсь, удовлетворяюсь взятками и опять делаю то, что ты мне приказываешь. И в награду… — я не договорила и отвернулась, однако руку освободить не удалось, монарх накрыл ее второй.

Он подступил совсем близко и заглянул в глаза.

— Я больше тебя не обижу, обещаю, — ласково произнес король. — И сделаю всё, чтобы ты поскорей забыла о моей глупости. А еще не стану препятствовать твоей поездке. Поезжай и будь в Тибаде, сколько пожелаешь. Только… — я поджала губы, и Ив усмехнулся: — Это не приказ, скорей мольба. Когда насладишься своим графством, приезжай в Лакас. Я буду тебя ждать.

— Хорошо, — кивнула я. — Но в твоих покоях я жить не стану. Не уверена, что буду к этому готова.

— Покои наследного принца твои, — легко согласился государь. Похоже, это он предвидел и был готов.

— У них уже есть хозяин, — невольно улыбнулась я.

— Маленький Ришем никогда в них не войдет, — сказал Ив и, подняв руку, провел по моей щеке костяшками пальцев. После притянул к себе и, прижавшись щекой к волосам, прошептал: — Прости меня. За беседку… Не могу себе простить того, что сотворил. Страх того, что и вправду потерял тебя, свел меня с ума… Прости.

Я отстранилась, рассеянно улыбнулась, так и не дав ответа на последнюю фразу, и посмотрела вперед. Монарх верно понял меня, и мы возобновили нашу прогулку. В эту минуту меня вновь наполнили двойственные чувства. С одной стороны я добилась того, чего требовала, но… Я не доверяла ему и продолжала ждать подвоха. Ну не мог король просто безропотно принять мои требования и ослабить поводок настолько, чтобы я начала дышать полной грудью. Иначе рядом со мной шел бы не Ивер Стренхетт. У его согласия должно было иметься второе дно, потому что, утеряв одно, король должен был восполнить утрату чем-то иным.

И я не выдержала:

— Ив, что ты задумал?

Он ответил удивленным взглядом. Я бы даже сказала – искренне-удивленным взглядом, если бы не знала того, кто смотрит на меня.

— Ты дала мне надежду, — сказал король, глядя перед собой. — Ты больше не твердишь о расставании, значит, готова однажды вернуться. Мне проще дать тебе больше свободы, чем биться за сохранение прежнего порядка, хоть он и был мне более всего удобен. К тому же я принял справедливость упреков. Менее всего я хочу, чтобы ты тяготилась нашей жизнью. Однако… — я хмыкнула, и Ив укоризненно покачал головой: — Имейте терпение, ваше сиятельство. Вы, как обычно, спешите делать выводы, не выслушав до конца. Так вот, — монарх опять остановился, и я вместе с ним, — кое-что все-таки есть, из-за этого я и приехал, едва прочитав про Тибад.

— Что? — насторожилась я.

— Всего лишь твой день рождения, — улыбнулся король. — Он ведь был неделю назад, а ты не устроила себе даже небольшого торжества. Дренг сказал, что ты запретила присылать тебе даже цветы, не то что идти с поздравлениями и подарками. И мне бы хотелось, пусть и с опозданием, но устроить тебе праздник. Я готовил его еще до своего…

— Нет, — прервала я его. — Я не хочу бала, не хочу пристального внимания и любопытства в чужих глазах. Всё это будет напоминать мне о причине, а я не желаю в свой праздник страдать от неприятных воспоминаний. Пусть всё останется, как есть…

— Хотя бы вдвоем! — воскликнул Ив. — Прикажи накрыть у пруда, или на каком-нибудь балконе, где хочешь, и мы поднимем бокалы…

Мой смех прервал его. Наверное, вышло даже издевательски, потому что, утеряв красноречие, монарх нахмурился.

— Я уже однажды пила из рук Вашего Величества, — всё еще посмеиваясь, наконец, произнесла я. — Это закончилось вашей постелью. Не хочу вновь попасть в ту же ловушку. Простите великодушно, но я отказываюсь пить что-либо с вами наедине.

Монарх ответил непроницаемым взглядом, а после едко изрек:

— А вот это уже оскорбительно, ваше сиятельство. Или вы почитаете меня полным дураком? Думаете, я не понимаю, чем наутро закончится моя выходка? Я желаю сжимать вас в объятьях много больше, чем одну ночь. И, конечно, готов отдать многое за вашу страсть, но не жизнь, а вы непременно после перегрызете мне горло. Потому в этом предложении… или просьбе, как будет угодно, подвоха нет. Я лишь желаю поднять бокал за ваше здравие и преподнести свой дар. Не наспех и не на ходу. А еще… — он усмехнулся и закончил: — Я просто хочу задержаться рядом с тобой подольше. Подари мне еще немного своего внимания, лучик. Пожалуйста.

Ответить я не спешила. Признаться, я испытала любопытство. Упоминание о даре пробудило его. Не от того, что я так уж сильно ждала от короля подарка на свой день рождения, но понимала, что это будет что-то важное. Что-то от чего я, возможно, приду в восторг… или в бешенство. В любом случае, вряд ли это ожерелье или сережки. Нет, он мог, конечно, подарить мне что-то дорогое и малозначимое, чтобы не быть нарочитым. Но драгоценность можно было подарить еще в начале нашей прогулки, в крайнем случае, в конце. Но ему важно сделать это в иных обстоятельствах. Нет, это точно не побрякушка…

— Могу ли я пригласить вас разделить со мной вечернюю трапезу, Ваше Величество? — учтиво спросила я.

— Отчего бы и нет, — пожал плечами король. — Ваше общество мне неизменно приятно, графиня.

— Это великая честь, государь, — я присела в реверансе, а после указала взглядом на лошадей. — Позволите ли прервать прогулку сейчас, чтобы вернуться в мое имение?

— Да, не будем откладывать, — ответил монарх. — Я ужасно голоден.

С галантным поклоном он предложил мне руку, и я не стала отказываться. Вскоре наши скакуны уже несли нас назад к моему дому. Я не буду лгать и говорить, что доверилась возмущению короля, когда я высказала подозрения. Их я считала справедливыми по-прежнему. Кто знает, какое еще у него может быть зелье? Быть может, допив бокал, я забуду саму себя и приму его с распростертыми объятьями. Защита Элькоса при мне, но кто даст гарантию, что Ив не разжился чем-то более сильным и действенным? Доверять человеку, который обманом сотворил из меня любовницу, за что в уплату обещал верность и после предал? Нет уж. Более я такой глупости не сделаю.

По возвращении, я призвала Тальму и приказала ей накрыть стол на две персоны на открытой веранде. А после добавила:

— Вино в погребе выберешь сама, без всяких подсказок. Лучше выбери сильно запыленную, запечатанную бутылку, которая лежит не на виду. И прислуживать за столом будешь ты. Пока мы с королем ужинаем, ты останешься рядом и будешь наблюдать. Если даже покажется, что он что-то капнул или уронил мне в еду или в вино, дай знать.

— Глаз не спущу, госпожа, — кивнула моя камеристка и поспешила исполнить приказание.

С террасы, на которой должен был пройти поздний ужин, открывался чудесный вид. И если бы не одна деталь в пейзаже, то очарование быстро сгущающихся сумерек над прудом, могло бы навеять умиротворение и доброе расположение духа. Звезды, уже зажигавшиеся в небе, вскоре отразятся в почерневшей водной глади. Прислуга зажжет фонари, и картина станет и вовсе сказочной… стала бы, если бы не беседка, хорошо приметная отсюда. Из-за нее я и выбрала именно это место. Хотелось видеть напоминание о том, на что способен монарх, охваченный слепящей яростью. Во что может обернуться его любовь.

Понял ли он ход моих размышлений или нет, но вида не подал. Напротив, подойдя к каменным перилам, Ив поднял лицо к небу, прикрыл глаза и умиротворенно вздохнул. Впрочем, он мог попросту не запомнить в том состоянии, в какой именно беседке произошла отвратительная сцена, а может, ему было попросту всё равно. Главное, что я пошла навстречу его желанию.

Я хотела оставить его, чтобы переодеться, но передумала. Осторожного Боги любят. От этой мысли я усмехнулась, подумав, что скоро перестану доверять даже своей тени, когда рядом находится король, однако с места не сдвинулась. И пока накрывали на стол, я, устроившись в кресле, рассматривала своего гостя, стоявшего ко мне вполоборота.

Разумеется, он ничуть не изменился за прошедший месяц. Может, черты лица стали еще жестче… Да, пожалуй, он немного похудел. Ветер ворошил черные, как опускающаяся на землю ночь, волосы, и мне подумалось, что они немного отросли. Однако плечи его были по-прежнему расправлены, посадка головы осталась горделивой, и уверенности в себе не убавилось ни на малую толику.

— Ты ведь не раскаиваешься, Ив, — сказала я негромко.

Обернувшись, он облокотился о перила, но уже через короткое мгновение отлепился от своего места и подошел ко мне. Присев на корточки, монарх взял меня за руки и заглянул в глаза.

— Это не так, — сказал он и, подавшись вперед, уместил голову на моих коленях. — Мне просто хорошо от того, что ты рядом. Я безумно соскучился.

Скорей машинально, чем осознанно, я зарылась пальцами ему в волосы и протяжно вздохнула. Ив поцеловал мне колено, и я попросила:

— Сядь в кресло, пожалуйста.

— Хорошо, — немного хрипло откликнулся он и выполнил мою просьбу.

Хвала Богам к этому моменту пришла Тальма. Она на моих глазах обтерла бутыль с вином от пыли, а лакей вскрыл ее.

— Добрый вечер, Тальма, — сказал ей государь.

— Доброго вечера, Ваше Величество, — моя камеристка склонила голову в приветствии.

— Рад видеть тебя подле твоей хозяйки. Оберегай ее.

— Я душой предана ее сиятельству, — тон Тальмы был вежлив и несколько прохладен. Несколько лет нашей с ней жизни подле короля сделали свое дело, моя служанка более не чувствовала перед ним благоговения. А когда увидела меня после нашей предыдущей встречи с монархом, и вовсе чувствовала неприязнь, но, разумеется, подобного она показывать не собиралась. Моя Тальма была слишком умна для этого.

— Верность в наше время – великий дар, — улыбнулся Ив и тут же закатил глаза, осознав, что для меня эта фраза в его устах должна звучать, по крайней мере, лицемерием.

— Наполни наши бокалы, — велела я больше для того, чтобы избежать возникшей неловкости.

Выполнив приказание, Тальма поклонилась и отошла в тень. Я знала, что ее внимание отдано монарху, и с этой незримой защитой за спиной, наконец, расслабилась. Король взял бокал, посмотрел на меня и произнес:

— За твое сияние, лучик.

Не ответив, я подняла свой бокал и пригубила, затем бросила взгляд на перстень, но он остался чист. И я сделал второй глоток.

— С днем рождения, Шанриз, — добавил государь и опустошил разом половину бокала.

Беседа плохо клеилась. Мы немного поговорили о моих успехах, потом о жизни Двора в мое отсутствие. Ненадолго вернулись к поправкам, и король согласился, что дополнительный надзор за чиновниками будет не лишним. На этом темы иссякли, и мы замолчали. Молчание затягивалось, постепенно превращаясь из неловкого в гнетущее, и государь, отставив опустевший бокал, коротко вздохнул.

— Пожалуй, пришло время подарков, — сказал Ив. — Признаться, я иначе видел этот момент. Хотел торжественно… — Он вытащил из потайного кармана бумагу, протянул, но тут же отдернул руку. — Нет, не так.

Я с удивлением наблюдала за тем, как король отошел к перилам. Там он развернулся ко мне и велел:

— Ваше сиятельство, подойдите ко мне.

Тон государя неуловимо поменялся, он стал сухим и официальным. Я послушно поднялась из-за стола и приблизилась к монарху.

— Опуститесь на одно колено, графиня, — чуть более мягко произнес Ивер. Заинтригованная, я сделала и это. — Ваше сиятельство графиня Шанриз Тибад, урожденная баронесса Тенерис-Доло, я дарую вам в полное владение земли, входящие в состав Камерата, вверяю их вашей защите и опеке. Отныне повелеваю именовать вас полным титулом – ее светлость герцогиня Шанриз Канаторская графиня Тибад баронесса Тенерис-Доло. Возьмите меня за руку. — Потрясенная услышанным, я приняла на раскрытую ладонь правой руки протянутую королевскую длань, накрыла левой, и он продолжил: — Как властительница Канатора, вы должны присягнуть на верность мне, вашему государю и господину.

— Что ты делаешь, Ив? — потрясенно прошептала я.

— Дарую вам четверть Камерата, ваша светлость, как знак моего величайшего доверия, уважения и почитания вас за человека с искренним сердцем и светлым разумом. Произнести клятву, герцогиня. Это последнее, что вам осталось сделать.

— Это же королевские земли…

— Клянетесь ли вы, Шанриз, урожденная в семействе Тенерис в роду Доло, хранить верность Камерату и его королю?

— Я верна Камерату и его государю, — всё еще пребывая в великом ошеломлении, ответила я.

— Клянетесь ли защищать дарованную вам землю, как свою вотчину и величайшую ценность?

— Боги, — прошептала я.

— Клянетесь ли защищать дарованную вам землю, как свою вотчину и величайшую ценность? — он повторил вопрос, и я вдруг осознала – он отдает мне свое герцогство не только во владение, но и в управление! Как мужчине! Потому эта торжественность, потому клятва! О, Хэлл… — Ваша светлость, вы уже владелица Канатора. Бумаги подписаны. Клятва необходима и должна быть доведена до конца. Клянетесь?

— К… клянусь, — сглотнув, ответила я.

— Клянетесь ли защищать доверенные вам пределы от врагов, как внешних, так и внутренних?

— Клянусь, — с хрипотцой ответила я.

— Клятва принесена при свидетелях, услышана государем и Богами. — Монарх освободил руку из плена моих ладоней и подставил перстень с гербом Камерата. Я приложилась к нему губами, и король велел: — Поднимитесь.

Поднявшись, я оперлась ладонью на перила балкона и тяжело нависла над ними. Ив заботливо приобнял меня за плечи.

— Тебе дурно? Признаться, я ожидал несколько иного…

— Мне надо освоиться с этой новостью, — глухо ответила я. — Это же земли королевского рода…

— Я тебе доверяю.

— Как мне управлять ими, если я нахожусь в столице?

— А как я управляю? Через назначенного управителя. Теперь он будет давать отчет тебе, если, конечно, не решишь назначить кого-то другого. Но я бы советовал оставить прежнего, он недурно справляется. И у тебя появилась возможность насадить свои новшества и в Канаторе, а это почти четверть Камерата. Плюс, Тибад, плюс, Ришем.

Я порывисто развернулась и впилась взглядом в лицо короля.

— Что ты задумал? — едва ли не с ноткой истерики спросила я.

— Ты ведь хотела, чтобы женщины были допущены к управлению, — Ив пожал плечами. — Вот и покажи пример. Справишься, я изменю основной закон. Душа моя, я всего лишь исполнил твое желание. Теперь у тебя есть настоящая власть, моя поддержка и много-много земли. С днем рождения, любимая, — он улыбнулся и, на краткий миг прижав меня к себе, коснулся губ поцелуем. А отстранившись, продолжил: — Это никак не влияет на наши договоренности. Я их услышал и принял.

Я не ответила. Ощущение, будто ступила ногой в капкан, и он уже лязгнул, спеша поймать свою жертву, было столь сильным, что я болезненно покривилась. Тряхнув волосами, я попыталась сосредоточиться на своем новом титуле. Совсем не к месту вспомнился Малый Двор герцогини Аританской, и я спросила:

— Мне придется завести свой Двор? Мне он не нужен…

— Твое дело, я в это соваться не стану, — легко отмахнулся государь. — Двор тебе положен, но он может оставаться в твоем герцогстве. — Он передал мне новую дарственную и заглянул в глаза: — Ты совсем не рада?

— Я всё еще в ошеломлении, — честно призналась я. — Нужно немного прийти в себя.

— Разумно, — усмехнулся государь. — Когда ты намереваешься покинуть столицу?

— Послезавтра, — рассеянно ответила я.

— Я отправлю с тобой гвардейцев, и вот это не обсуждается, — отчеканил государь. — Твоя безопасность для меня первостепенна.

— Хорошо, — кивнула я.

Я сейчас вообще была склонна со многим согласиться, лишь бы он поскорей ушел и оставил меня наедине с собой. Желание разобраться с новой интригой короля было невероятным.

— Я навещу тебя до отъезда, — произнес Ив, и я опять кивнула. Он улыбнулся, после поцеловал мне руку и отступил: — Доброй ночи, душа моя.

— Доброй ночи, государь, — ответила я.

Он ушел, а я, добравшись до стола, упала в кресло и залпом допила вино в своем бокале, а затем велела:

— Тальма, налей.

Камеристка послушно налила вино, я снова выпила его почти залпом и в бессилии откинулась на спинку кресла.

— Что же это? — с тревогой спросила Тальма.

— Сбываются мечты, дорогая, — ответила я с нервной усмешкой. — Понять бы к добру или к худу.

— Пусть хранят нас Боги, — шепнула служанка и поцеловала свой оберег.

Шестерка белоснежный лошадей резво перебирала копытами, всё более приближая меня к вожделенной цели. Карета мерно покачивалась, навевая дремоту, но я гнала ее, занятая размышлениями. А вот Тальме мысли не мешали, она, свесив голову на грудь, громко посапывала напротив меня, порой даже всхрапывала. В такие моменты она вскидывала голову, бросала на меня немного шальной взгляд, после вздыхала и с деловитым выражением отворачивалась к окошку, но уже вскоре снова начинала сопеть.

В этот раз путешествие заняло вдвое меньше времени, чем обычно, я имею в виду путь до Лакаса, который преодолевал Двор. Сейчас я могла равняться на себя, а не на короля, который останавливался в городах и отдельных поместьях, чтобы поговорить с подданными, узнать, как у них дела, да и просто повидаться с добрыми знакомцами.  Мы тратили на это лишнюю неделю, а то и больше. Но мне, хвала Богам, делать этого было не нужно.

Мой же путь был рассчитан так, чтобы, не сильно утомляя лошадей, проезжать большие расстояния. К тому же меня сопровождал десяток гвардейцев, а уж они при надобности обеспечивали проезд моему экипажу без долгих проволочек. К ночи мы добирались до какого-нибудь города, и я останавливалась в гостинице, а кучер и гвардейцы, которые не вставали на караул возле моей двери, отправлялись на постоялый двор. Днем же я довольствовалась придорожными харчевнями, которыми изобиловали дороги. В них мы обедали, отдыхали и трогались дальше. И когда мы проехали границу Лакаса, я изумленно охнула и сказала Тальме:

— Дорогая, завтра мы будем в Тибаде.

— Да неужто! — округлила глаза камеристка, посмотрела в окно и сама себе ответила: — И верно – Лакас.

А еще была герцогская корона на гербе, сменившем на дверцах моей кареты герб графский. Она расчищала путь не хуже гвардейцев, впрочем, и привлекала ненужное внимание. В гербе был использован синий цвет, принадлежавший королевской династии, и в верхней левой четверти присутствовал символ рода Стренхетт – оглиф. Это было мифическое существо, верхняя часть которого принадлежала крылатому ящеру, нижняя льву. По моему скромному мнению оглиф прекрасно отражал суть этого рода, сильного и коварного. Однако этот легендарный хищник успел отправить мне жизнь во время поездки. Мне даже начало казаться, что король едет рядом со мной.

И всё дело в искателях королевских милостей. Ко мне пытались прорваться во время остановки на ночлег, перед отъездом утром и даже находились наглецы, которые умудрялись гнаться за моей каретой, чтобы представиться, пригласить, пожаловаться, попросить, в поисках справедливости и всё в таком духе. Если бы не гвардейцы, мой путь мог растянуться, наверное, до осени. Они умело отваживали от меня всех алчущих моего внимания.

Впрочем, однажды я сделала глупость и приняла милого пожилого мужчину. Поначалу он долго рассыпался в любезностях, пока у меня не заломило зубы от обилия сладкого нектара. После так же долго и пространно рассказывал мне о споре с соседом за какой-то кусок земли с забавным названием «Козьи рожки», потом упал на колени и облобызал подол моего платья, умоляя о защите и помощи в борьбе за «Рожки». И наконец, сообразив, что я не отправлюсь отбирать у его соседа спорный кусок земли, попытался… соблазнить. Соблазнить!

Закончилось дело тем, что гвардейцы отдирали посетителя от моих ног, в которые он вцепился мертвой хваткой. И даже то, что Тальма едва не сломала о спину безумца мой зонт, не ослабило его хватки. В результате моим телохранителям пришлось лишить наглеца сознания и вытащить его волоком из номера, в котором я остановилась. На этом история могла бы и закончиться, но…

Градоначальник, узнав о вопиющем случае, а узнал он невероятно быстро, будто стоял под окнами и слушал, так вот градоначальник пытался замолить грех сумасшедшего посетителя и затащить меня к себе в гости «дабы смягчить сердце и вымолить прощение». Мои заверения, что на город, в котором произошло досадное происшествие, я не сержусь, действия не возымели. Из этого я сделала вывод, что у господина градоначальника тоже имеются насущные нужды, которые он желает удовлетворить как можно быстрей.

— К вам пришлют королевскую комиссию, — пообещала я.

— Зачем же комиссию? — опешил градоначальник. — За что, ваша светлость?! Не надо комиссию! — И я поняла, что нужды у него личного характера.

— Если не оставите меня в покое, то комиссия найдет – за что, — вкрадчиво пообещала я, и от меня отстали. Более я никого не принимала. Всё чего я хотела – это в Тибад, в Тибад, в Тибад… И поскорей.

И вот мы его почти достигли. Тальма продолжала дремать, я поглядывала в окно, но особо пейзажей не видела. Меня терзали размышления, вызванные нашей последней встречей с дядюшкой. Воспоминания о ней всплывали, как только я оставалась наедине с собой. Слова графа Доло меня встревожили не на шутку, и было от чего. Но если по порядку…

Промучившись бессонницей после того, как получила от государя подарок на свой день рождения, утром я велела закладывать лошадей. Мне нужно было поговорить с человеком, которому я доверяла безмерно, наверное, даже больше, чем самой себе – с главой моего рода. Смотреть на этикет и правила, диктовавшие посещать чужие дома только после полудня, я не стала. Мы с этикетом вообще часто не ладили. Думаю, если бы у него были руки, то он уже махнул бы на меня и позволил делать, что вздумается.

Дядюшка был дома. Увидев меня, он изумился, а следом за этим и встревожился. Должно быть, вид у меня был совсем шальной, потому что его сиятельство, сжав мои плечи, спросил взволнованно:

— Что случилось, дитя мое?

— Вчера у меня был король.

— Что он с вами сделал? — теперь мрачно вопросил дядюшка.

— Вот это, — ответила я и припечатала к столу новую дарственную.

Граф взял документ, пробежал его глазами, а после, опустившись в кресло, потер лицо ладонью. Он поднял на меня взгляд и растерянно спросил:

— Что это?

— Подарок на день рождения, — нервно хохотнула я и, выдохнув, спросила: — Что вы об этом думаете?

— Что сказал государь?

— Что доверяет мне. Еще сказал, что теперь у меня есть много земли для экспериментов, но главное… — дядюшка ответил внимательным взглядом: — Я принесла ему клятву, какую приносят мужчины. Государь сказал, что готов позволить мне опробовать свои силы в мужском деле, и если я справлюсь, то он изменит основной закон. — Я прошлась по кабинету графа, нервно потирая руки, наконец, развернулась к нему и вскрикнула: — Что это может означать?! Я извелась, отыскивая то, что скрыто, но пока не могу обнаружить. Но и в его искренность я тоже поверить не могу. Это же Стренхетт! Он каждый свой шаг просчитывает, а значит, вот под этим, — я шагнула к дядюшке и постучала пальцем по дарственной, лежавшей на его колене, — под этим что-то непременно скрыто. Но что?!

Его сиятельство перехватил мою руку, мягко пожал и указал взглядом на кресло. И пока я следовала приглашению сесть, граф налил воды в стакан и подал его мне. Выпив воду, я посмотрела на главу моего рода. Он уже вернулся в свое кресло, снова взял дарственную и отложил ее на стол.

— Да не томите же вы меня, дядюшка! — возмутилась я.

— Спокойно, дитя мое, спокойно, — улыбнулся тот. — Давайте рассуждать вместе.

— Давайте, — кивнула я и подалась вперед.

Граф уместил ладони на подлокотниках и сложил губы бантиком. Я снова откинулась на спинку кресла и отвела взор к окну, чтобы не раздражать своим нетерпением ни себя, ни дядюшку. Его сиятельство прочистил горло и заговорил:

— Начнем с того, что герцогство Канаторское – исконно королевские земли, какая бы династия не была у власти. Его получает наследный принц и, став королем, передает младшему брату, пока у монарха не родится наследник. То есть, объявив младшего Ришема наследником, государь должен был дать ему титул герцога Канаторского, однако иных титулов, кроме – Его Высочество, сын Селии не получил. Отсюда следует, что король уже готовился передать это герцогство вам. К тому же данное герцогство занимает важное стратегическое положение, и передавать его в чужие руки опасно. Вывод?

— Уж точно не великая щедрость, — усмехнулась я.

— Полностью разделяю ваше мнение, Шанни, — кивнул дядюшка. — Итак, это не щедрость. Король слишком умен, чтобы раздаривать важные для Камерата земли. Значит, они не могут принадлежать вам полностью…

— Но его имя из моих титулов исчезло, — заметила я. — Герцогиня Канаторская графиня Тибад баронесса Тенерис-Доло. Так теперь звучит мое имя. Поминания королевской фамилии более нет.

— И тем не менее, — граф поерзал, устраиваясь удобней. После поставил локти на подлокотники и соединил кончики пальцев. — Замуж с таким приданым вы не выйдете. Это я могу сказать в точности. Соответственно, по наследству тоже не передадите. Если с вами что-то случится, не дайте Боги, герцогство вернется короне. Оно только ваше, дитя мое, иного хозяина монарх не допустит. Но знаете что? — я ответила вопросительным взглядом: — Меня не отпускает мысль – почему именно Канатор? Он мог бы дать вам во владение Лаворейю. Она немногим меньше, но не имеет столь важного значения. Подарить Лаворейское герцогство было бы разумно, и этот дар мог быть использован с теми же целями. Управление, развитие и распространение нашего дела. Для всего этого не нужно отдавать четверть королевства в чужие руки, даже если это руки любимой женщины. Если только…

— Что?

— Если только он не дал вам приданого, которое вы можете принести своему венценосному жениху.

— Нет! — возмущенно вскрикнула я. Вскочив с кресла, я стремительно прошлась по кабинету, вернулась назад и вновь села. — Нет, — уже тише повторила я. — Этого не может быть.

— Отчего же, — граф пожал плечами, — вполне. Судите сами, дорогая, он отдает вам в дар земли, которые может получить лишь наследник, обещает поддержку в вашем деле, но главное, он обещает вам поменять основной закон, если вы докажете, что способны управлять целым герцогством. Однако ему не надо, чтобы вы это делали на самом деле, потому что вы останетесь во дворце, а в Канаторе будет заниматься делами тот же человек, что и прежде. Одно это показывает, что его мало волнует, как вы могли бы справиться с такими обширными землями, но ему необходимо, чтобы герцогство было у вас.

Я устремила взгляд мимо дядюшки. После покивала и ответила:

— Верно, ваше сиятельство, вы ведь совершенно правы. Пусть он и согласился на то, что я могу время от времени покидать Двор, но ни за что не позволит время от времени появляться при Дворе. Король сказал, что я должна показать, что смогу управлять герцогством, однако сделать это возможно не иначе, как через управителя. Он так и сказал: «А как я управляю? Через назначенного управителя». И посоветовал не менять его, назвал дельным, что, конечно же, правда, иначе бы управители в Канаторе менялись. Таким образом, герцогство останется под прежним надзором, а я, как и в случае с Тибадом, буду давать отчет о делах в своих землях по докладам…

— Одним выстрелом он поразил несколько целей, — усмехнулся дядюшка. — Вас ошеломил невероятной по своим масштабам щедростью. Исполнил вашу мечту, позволив проложить путь к изменению основного закона. Дал нам возможность продвигать и развивать все наши задумки, охватив значительную часть Камерата, если добавить Ришем, ну и Тибад, разумеется. Вручил управление герцогством, ничем не рискуя, потому что по-настоящему у власти останется его ставленник…

— Угу, — мрачно промычала я. — Сказал, что доверяет мне, что у меня чистая душа и светлый разум.

— И в этом не солгал ни словом, моя дорогая Шанни, — улыбнулся его сиятельство. — Душа ваша чиста, а государь не раз показал, что ценит ваш ум. Иначе бы он попросту к вам не прислушивался. И… — я устремила на главу рода хмурый взгляд, — не выбрал бы в жены. Теперь я уверен, что он создает из вас свою королеву. Потому не мешает завоевывать популярность в народе.

Вы говорили, что он остался доволен выкриками из толпы в ваш адрес на своем торжестве. Однако два голоса – это еще не популярность. А вот когда большая часть Камерата заговорит о вас, когда к вам пойдут за помощью не только корыстолюбцы, но и простой народ, когда вас будут благословлять на каждом углу, тогда король окажется ближе к своей цели. Что мешало ему жениться на вас три года назад? Низкое, по сравнению с ним, происхождение. Для всего Камерата вы оставались его фавориткой и не больше. Знать бы не приняла этот союз, простой люд осудил. А наш король не терпит, когда его осуждают. Он честолюбив, любит быть в сиянии своей славы, но не ходить с мокрой от плевков спиной.

К тому же соседи. Он отвергал столько лет их дочерей, племянниц и сестер, что выбор какой-то баронессы государю бы не простили. Камерат силен, но не всесилен. Сейчас мы можем диктовать свои условия во внешней политике, но, растеряв союзников, утеряем и влияние. Этого он тоже не может допустить. Даже если его любовь к вам и вправду сильна, как монарх уверяет, вы никогда не сравняетесь со всем государством, что, несомненно, правильно, — я согласно кивнула. — И значит, чтобы заполучить ту, кого он пожелал не только на ложе, но в законные супруги, ему необходимо сотворить из вас персону, которая удовлетворит все стороны. Вас должен полюбить народ, вас должна признать знать, соседи должны понять причину, по которой король женится на вас.

— Как любопытно… — сказала я, ни к кому не обращаясь.

Передо мной, будто куски мозаики, складывались события прошедших лет, открывая то, что было столько времени скрыто от моего взора. Дядюшка был прав, теперь я соглашалась с его выводами, потому что завуалированный прежде мотив, стал, наконец, очевиден. Нужен был лишь толчок, и вот он – ответ на мои вопросы. Я столько раз спрашивала короля, отчего он переменил мнение о несвоевременности моих затей, а теперь видела – он творил из меня избранницу, которая удовлетворит всех.

Воплощение моих идей для него – это не назревшая необходимость, даже не желание побаловать любимую женщину, как кто-то думал. Он творил из меня кумира толпы моими же руками. Теперь было ясно, почему он выбрал путь скрытой поддержки и молчаливого согласия – попросту был готов всё развернуть вспять, если последуют протесты. Отсюда и изначальное дарение Тибада, который оставался в его владении. Государь мог отменить этот дар, как только поднимется волна возмущения. Без потрясений и фатальных последствий.

Однако вышло как нельзя лучше. Тибадом фактически управлял мой отец – мужчина, что не меняло устоявшегося положения вещей. Всё, что появилось там нового, – это школы и пансионы. А они охватывали разные сословия, не смешивая их. Тибадцы приняли эти нововведения. Для дворянских обнищавших семей и помещиков это стало возможностью дать детям образование не хуже, чем получали отроки высшей аристократии в столице и около нее. Для среднего класса и простолюдинов открылись новые перспективы, которые им обещали в будущем. Даже крестьяне. Они тоже увидели для своих сыновей пользу в открывающихся возможностях, не говоря уже о том, что пансионы забрали к себе лишние рты.

Далее мы вмешались в коммерческие дела. И вновь государь не стал чинить препятствий. Он остался в тени, придерживал мое рвение, но не мешал и не отказывал, к примеру, отправить ревизию или дать бумагу с одобрением действий графа Доло. И вновь действовал мужчина! А я оставалась знаменем… Нет, это не совсем верно. Все-таки просто знаменем я не была. Моих усилий было немало там, куда сейчас не доставал его сиятельство. Я добилась поддержки церкви, прибрала к рукам несколько высших сановников, в Совете у меня появились друзья. Но главное, я была в прямом взаимодействии с королем…

Придя к неожиданной мысли, я хохотнула и с недоверием взглянула на дядюшку:

— А взятка и не взятка? — с недоверием спросила я. — Только видимость?

— О чем вы, Шанриз?

— О недавно принятых поправках, — пояснила я. — Он бы и без того их внес, но успел замарать себя изменой, а потому хорошо продуманное деяние стало эффектным жестом и просьбой о прощении. До того момента попросту придерживал лишь потому, что не был уверен в реакции подданных. А потом эти женщины на торжественном шествии показали, что наши деяния не остались незамеченными. Хм-м… — я постучала пальцами по подлокотнику. — Уж не поэтому ли он был так задумчив после шествия? Да, скорей всего. Он тогда на мой вопрос ответил, что время еще не пришло для пояснений. Значит, обдумывал, возможно ли сделать следующий шаг, но понял, что рано. Отсюда и разговор о его дитя на моих руках, а после наш спор о супружестве…

— Думаю, вы правы, — кивнул граф. — Когда вы рассказали, я тогда еще изумился. Грешным делом подумал, что и наш государь способен расчувствоваться. А это само по себе показалось мне невероятным, потому что Стренхетт и грезы – это нечто несовместимое. Этот род не склонен к фантазиям. Значит, и вправду думал, можно ли делать следующий шаг. Но два голоса – это еще не популярность в народе, лишь ее начало. И разговор затеял, чтобы узнать ваши мысли о супружестве. Понял причины несогласия, и дал вам герцогство, чтобы использовать его, как повод внести некоторые поправки в основополагающий закон. Не изменить его, разумеется, это было бы слишком революционным действием.

— Да, он изначально говорил, что общество должно быть готово, и что это произойдет не в его правление, — ответила я.

— Однако некоторые изменения вполне возможны, — и дядюшка вдруг усмехнулся, а после протянул: — Кова-арный. Сначала окончательно отдал вам Тибад, чтобы показать свое доверие подданным, а следом вручил и Канатор.

— И опять под соусом взятки в копилку примирения, — усмехнулась я. — Как вы думаете, — я посмотрела на графа, — он не поспешил с Канатором?

— Из чего вы делаете этот вывод? — спросил его сиятельство. — Я пока этого не увидел, поделитесь.

Кивнув ему, я покинула кресло и прошлась по кабинету, стараясь более четко сформулировать то, что мелькнуло у меня в голове.

— Судите сами, дядюшка. Каждый его решительный шаг обусловлен каким-то потрясением. Должность помощника секретаря была дана мне после моего отказа вернуться во дворец, как его любовница. Тогда Дренг немало приложил усилий, чтобы вывести короля из равновесия. Он бил по ревности монарха, и вот он уже дает мне должность и начинает приручать. А потом было похищение, и подозрения в моей неверности толкнули его на подлость. Государь сам как-то признавал, что был взволнован тем, что пока я остаюсь свободной, могу и вправду предпочесть ему кого-либо другого. Он спешил закрепить на меня права, что и сделал, превратив меня в свою… фаворитку.

— А теперь он оступился, и вы вновь свободны, — задумчиво произнес его сиятельство. — Да, пожалуй, вы правы. Он едва отдал вам полностью Тибад, а уже штурмует бастион и вручает герцогство…

— Заведомо ничем не рискуя, — усмехнулась я.

— Что дает ему возможность жениться на вас, — продолжил свою мысль граф. — Кроме того, как владетель и управитель большого герцогства, вы становитесь прецедентом для некоторых поправок, которые дадут послабления королеве, а значит, обеспечат ваше согласие на брак.

— С чего бы? — искренне изумилась я. — Я вовсе не хочу за него замуж.

— Вам совсем не льстит его желание видеть вас своей женой, а не любовницей? — с нескрываемым любопытством спросил граф. — Кому еще могла выпасть такая честь?

Я ответила возмущенным взором. Вопрос показался мне нелепым, потому что ответ на него был очевиден.

— Как мне может льстить роль чрева? — сердито спросила я. — Король высказался однозначно, кем видит свою королеву…

— Но он же говорил не о вас, Шанни! — воскликнул дядюшка. — Речь шла о какой-нибудь принцессе, которую он готов взять в жены ради рождения наследника…

— А вы можете поручиться со всей уверенностью, что однажды Его Величество, успокоенный своим законным правом владения мной, не обратит милостивый взор на другую женщину? И если его озарит новая любовь, то этим чревом стану я, а любимой женщиной, на руках которой так приятно видеть свое дитя, окажется его новая фаворитка. Разве это может льстить?! Ивер Стренхетт никогда не был верным, не станет он и после женитьбы. У него уже была любимая жена, и где она ныне? В склепе! Он не простил ей измены, хоть и успел первым изменить. Он убил ее за рождение чужого ребенка, но его сын уже зрел в утробе фаворитки. — Граф удивленно приподнял брови, и я отмахнулась: — Мне известно о бастардах короля.

— Шанни…

— Ах, оставьте, ваше сиятельство, — горестно вздохнула я. — Мы прожили вместе три года, и он уже отправился стряхивать пыль к оперной певичке. А между тем эти годы казались мне счастливыми, однако наш дорогой монарх успел «запылиться». Боги! Он рассуждал о нашем супружестве, а за день до этого ласкал другую женщину! Неужто вы думаете, что я поверю, будто после свадьбы что-то переменится? Его едва хватило на три года, а впереди вся жизнь! И что же мне должно льстить?

— Он готов менять ради вас устои, — улыбнулся его сиятельство.

— И что же дальше? Соправителя он из меня не сделает, в любом случае. Возможно, я смогу заниматься тем, чем и прежде, смогу без опаски разговаривать с чиновниками и даже совать нос в какие-то государственные дела, но взамен получу жизнь, полную подозрений и недоверия. А будет повод, дядюшка, уверяю вас – будет! Это сейчас, я хоть и завишу от него, но еще могу как-то держать расстояние. А после свадьбы мой бастион падет окончательно. Я стану взятой крепостью, и что тогда удержит его от интрижки, а то и от новой влюбленности?

Граф протяжно вздохнул. Он кивнул, признавая мои слова правдивыми.

— Тут мне нечего возразить, дорогая. Его привычки устоялись уже давно. Наш государь давно не юноша, ему уже тридцать четыре года, и половину жизни он распыляет себя на несколько женщин разом. Даже с вами он не сумел удержаться. Ваши подозрения справедливы. Однако… — мы обменялись с его сиятельством мрачноватыми взглядами, — если он уже принял решение, то сделает, как намеревается. Вы не в силах что-либо изменить. Забросить свое дело вы не сможете, вам не позволят этого сделать ваши совесть и натура. Отказаться от Канатора тоже не выйдет, король не примет его обратно, пока герцогство не отыграет свою роль. Да и это станет подобно белому флагу в нашем деле. Женщина посчитала себя неспособной к управлению, и эта женщина – вы. Контор тоже своего рода силок, он вызов вам лично, вашим мечтам и устремлениям. К тому же у государя остается рычаг давления на вас – мы, ваш род. И ваши подопечные. Но им он воспользуется, если вы начнете бунтовать. А вы для этого слишком умны и благоразумны.

— Боги, — с отчаянием простонала я. — Но почему? Почему я?! Зачем я ему в жены?

Дядюшка подошел ко мне, взял за руки и притянул к себе. Уткнувшись лбом ему в грудь, я обняла графа в ответ и позволила себе ненадолго стать маленькой слабой девочкой. Даже всхлипнула от жалости к себе. Его сиятельство провел по моей спине своей теплой ладонью и отстранился. После поддел кончик моего носа и улыбнулся:

— Оставьте уныние, дитя мое, у вас в запасе несколько лет до того, как он сможет огласить свои намерения. Пока в глазах общества и соседей вы по-прежнему его фаворитка, которой позволено больше, чем другим. И пока отношение к вам не изменится…

— Он сказал, что через два, максимум, три года у него уже будет сын, — ответила я. — Значит, жениться он должен через год-два.

— Но это же невозможно! — воскликнул дядюшка. — Срок невероятно мал! Что мы успеем за два-три года? Открыть еще пару школ? Да даже для поправок в законе, который является одним из столпов законодательства Камерата, невозможно мало. Чтобы что-то менять, нужно или больше времени, или же нечто более весомое, чем управление герцогством. Да вы бы в дела Канатора вникали только год! Это же не просто поместье…

Я вскинула голову и с затаенной надеждой спросила:

— Так может он не намеревается делать из меня королеву? Может и вправду он вручил мне герцогство именно с той целью, которую огласил?

Граф пожал плечами:

— Теперь уж и у меня появились сомнения, — признался он. — За год он точно ничего не изменит, а вы не покажете. За два тоже. Три – минимум! Но это только для того, чтобы начать рассматривать возможность внесения поправок, чтобы это выглядело логичным и не вызвало раздражения среди подданных. Все мы воспитаны на старых взглядах, и о грядущих переменах можно говорить не раньше, чем в следующем поколении. А пока это всё подготовка к ним. И с вашей популярностью то же самое. Потому установленный срок – это великая поспешность, а наш король умеет просчитывать каждый шаг. Может, мы и вправду ошиблись. Остается только ждать. Или напрямую поговорить с королем.

— Если он пока не намерен раскрывать свои тайны, я добьюсь лишь тысячи отговорок, — отмахнулась я. — И, признаться, сейчас еще не хочу затевать с ним откровенных разговоров. Особенно, услышать утвердительный ответ на свой вопрос.

— Тогда наберитесь терпения и займитесь тем, чем и собирались, — улыбнулся дядюшка. — Тибад придаст вам сил и исцелит душу. Отправляйтесь туда и насладитесь обществом родителей и видом своих деяний.

На том мы и остановились. От дядюшки я уехала даже в приподнятом настроении. Мне до крика хотелось верить в то, что герцогство и женитьба короля не имеют ничего общего. Теперь я даже была бы рада, если бы государь объявил о своей скорой женитьбе на одной из претенденток, которые, должно быть, уже вновь скопились у Атленга. Мне же идти на заклание вовсе не хотелось.

Признаться, если бы этот дар и разговор с главой моего рода произошли еще месяц назад, когда я верила королю, наверное, я бы приняла будущее с большей благосклонностью. Он ведь и вправду обещал изменить один из главных законов, а это означало, что дверца клетки не будет заперта, и мне останется возможность вылетать из нее, чтобы продолжать свою деятельность. В остальном я и без того почитала Ива за мужа, а не любовника, пусть наш союз и не был благословлен Богами. Мы жили бок о бок и были вполне счастливы этим совместным существованием. Я сейчас не говорю о давлении государя, к нему я успела привыкнуть и принять, как неизбежность. Но ведь кроме того была нежность, взаимная забота и душевная близость.

И что же осталось? Из того, что я почитала за счастье? Ничего! Дом из тумана развеял ветер, и я увидела то, что и без того всегда знала. Тот, кто стал моим первым и единственным мужчиной никогда не будет моим полностью. Даже принеся мне брачную клятву, однажды он вновь найдет, с кем освежить эмоции.

Оставаясь всего лишь его фавориткой, я могла продолжать свое дело, укреплять позиции рода и верить, что однажды, когда он мною окончательно пресытиться, я получу свободу. Но как королева, я буду вынуждена терпеть измены, которые однажды даже не станут скрываться от меня. Какая-нибудь наглая фрейлина, прежде подававшая мне рубашку или выносившая горшок, однажды окажется в постели моего супруга и начнет задирать нос, потому что венценосный любовник будет на ее стороне… Почему нет? Когда-нибудь я ему наскучу, лишусь своей нынешней прелести, а мой ветреный супруг, заполучив вожделенного наследника, позабудет о том, что когда-то готов был на многое, чтобы ввести меня в храм…

— Но это ведь это всё домыслы, — едва вновь взволновавшись, успокоила я себя.

И повторив в голове весь наш разговор с дядюшкой, вновь успокоилась, найдя разумным его окончание. А после и вовсе углубилась в подготовку к отъезду. Необходимо было привести дела в порядок, навестить своих друзей и отдать последние распоряжения. А так как о дурном думать не хотелось, то я позволила себе некоторое легкомыслие и на время избавилась от угнетающих размышлений.

Вечер того дня я провела за изучением истории своих новых земель и имен знатных и славных родов, населявших Канатор. Я хотела знать о герцогстве всё! Найдя его карту в нашей библиотеке, я раскатала ее на столе в кабинете отца, обложилась книгами и просидела до утра. Лишь когда постучалась Тальма, я осознала, что так и не легла спать, а мои изыскания еще не закончились.

— Будет, чем заняться в дороге, — зевнув, решила я.

Король, обещавший навестить меня до отъезда, появился вместе с гвардейцами, которых отрядил сопровождать меня. Выглядел монарх гораздо лучше меня. Он был свеж и бодр, глаза лучились веселым лукавством, а на устах играла улыбка. Государь спешился и устремился ко мне. Я как раз подходила к карете, готовая тронуться в путь, чем вызвала возмущенное восклицание монарха:

— И как же понимать вашу светлость? Обещались не уезжать, не дождавшись меня, но уже готовы упорхнуть, не получив ни сопровождения, ни благословения. — Он подошел ко мне, взял за руку, и, поднеся к губам, добавил приглушенно: — Не дав полюбоваться собой перед разлукой. — А потом взгляд короля стал испытующим: — Что с тобой, душа моя? Ты плакала?

— Их сиятельство… — начала было Тальма, опередив меня, но опомнилась: — Ой, светлость. Простите, ваша светлость, не привыкла я еще.

— Так что там с ее светлостью? — спросил Ив, глядя на меня.

— Всю ночь за книгами просидела, — выдала меня камеристка. — Картами обложилась, книгами, писала всё чего-то. Ни на минуточку глаз не сомкнула. Вот они и красные.

— Вот как, — резюмировал государь. — Карты, книги, записи… Поход готовите, герцогиня?

— Знакомлюсь с новыми владениями, — ответила я.

— Похвальное стремление, — сказал монарх, — но не во вред же сну. И это перед дальней дорогой. Быть может, задержишься? Отдохнешь, а после и в путь? Или же заедем во дворец, Элькос даст снадобье…

— Снадобье мне не нужно, — прервала я его. — Благодарю за заботу, Ваше Величество. Ваше внимание – честь для меня.

Король поджал губы и отступил на шаг назад. Он некоторое время рассматривал меня, а после спросил настороженно:

— Отчего такой прохладный тон? Ты вовсе мне не рада? Или же причина в бессонной ночи?

— Каким же тоном должен говорить верный вассал со своим господином? — удивилась я в ответ. — Научите, Ваше Величество, я герцог всего два дня, потому могу быть несведуща в правилах.

— Герцог? — изломил бровь государь. — Вассал. Хм…

Он отступил еще на шаг, в задумчивости потер подбородок, а потом протянул мне руку. Поколебавшись, я вложила в его ладонь свою.

— Идемте, ваша светлость, — сказал монарх тоном, не терпящим возражений.

— Куда? — с подозрением спросила я.

— Лично выпровожу вас из моей столицы, вывезу на своем жеребце, — невозмутимо ответил он. — Вы против?

— Извольте, государь, — не стала я противиться. — Но спешу напомнить, у меня есть карета…

— Пусть пожрут ее псы Аденфора, — отмахнулся король. — Буран надежней.

— Надеюсь, вы и вправду меня выпроводите?

— Безусловно, ваша светлость.

— Полагаюсь на вас, государь.

— А на кого же еще вам полагаться, мой верный вассал?

— Это-то и настораживает, — пробурчала я себе под нос.

Услышал меня король или нет, сказать не берусь, вида он не подал. Уже сидя перед ним на Буране, я обернулась и махнула рукой Тальме, чтобы они с кучером и конюхом, ехавшем на Аметисте, следовали за мной. Государь тронул поводья, и его скакун зашагал прочь из поместья.

— Итак, госпожа герцог, я жду пояснений.

Рука короля лежала на моей талии, он поглаживал меня большим пальцем, и я прислушалась к своим ощущениям? Ярого протеста не было, скорей, усталость после бессонной ночи и некоторая доля равнодушия к тому, что он делает.

— Вы доверили мне управление вашими землями, — ответила я.

— Твоими землями, — поправил меня монарх.

Обернувшись к нему, я спросила:

— Почему именно Канатор? Почему не Лаворейя? К чему вообще герцогство?

Король изломил бровь. В глазах его мелькнула ирония, и он задал встречный вопрос:

— Почему не Канатор? Почему не герцогство? Ты ведь желала доказать…

— Что женщины способны находится на государственной службе, — закончила я за него. — Я говорила о службе, Ив, о должности, но не об управлении таким важным куском земли, как Канатор.

— Опасаешься не справиться? — прищурился государь.

Я фыркнула:

— Ничуть. Но мне и справляться-то особо не с чем, если я буду жить при Дворе. В Канаторе ничего не изменится, разве что появится несколько новых образовательных учреждений. Что я смогу доказать таким образом? Что твой управитель хорошо справляется со своим делом? Так он и прежде это делал хорошо.

— Выходит, тебе даже усилий не надо прилагать, — пожал плечами монарх. — Под твоим владением и управлением герцогство продолжит свое прежнее существование, даже улучшения появятся – школы.

Я с минуту смотрела на него широко раскрытыми глазами, силясь понять – шутит или действительно так думает? Взгляд короля оставался серьезным. Неужели и вправду он собрался что-то менять на основании мифа? Отвернувшись от него, я устремила взгляд на дорогу. Что ж, исходя из этого, можно и через год сказать, мол, молодец ее светлость, герцогство в ее руках процветает. А можно и пару лет подождать для закрепления успеха. Тогда уже и срок, указанный монархом, для появления наследника перестает быть невероятным. Но это же… это же невозможно! Так быть не должно.

— Ты издеваешься? — потрясенно спросила я.

— Отнюдь, — без тени улыбки ответил король.

— Уму непостижимо! — всплеснула я руками. — То есть я могу вовсе не появляться в своем герцогстве, но ты используешь мое имя на нескольких документах, чтобы внести поправки? — он с интересом наблюдал за мной. — Но это же чушь, Ив! Чтобы был прецедент, необходимо больше, чем мое имя на каких-то указах и распоряжениях… Да проклятье! Это недальновидно и неправильно! Оспорить слишком просто, я так не хочу!

— А как ты хочешь? — полюбопытствовал венценосец.

Выдохнув, я взяла себя в руки. Это всё паника и ощущение капкана, уже давившего на плечи, выводили из равновесия. Надо было призвать в помощь разум… и Хэлла. То, что сейчас открылось, мне вовсе не понравилось. Во-первых, король собирался сотворить мираж, который и вправду легко было развеять при желании. А во-вторых, он ведь и мог его развеять после того, как задуманное им дело будет обстряпано. И выходило, что все его поправки – это ничто! Приманка, уложенная в силках – не больше.

— Ив, — вновь посмотрев на него, спокойно произнесла я, — о каких вообще поправках идет речь? Закон ведь и вправду рано переписывать. Что ты хочешь изменить?

— Что тебя тревожит, душа моя? — спросил государь, не спеша ответить на мой вопрос. — Я же вижу, что тебя что-то угнетает. Поделись, я хочу знать.

— Меня тревожит ощущение аферы, цель которой мне пока неизвестна, — прямо ответила я. — Ты что-то задумал, но водишь меня за нос. А потому лучше уж ты сам открой мне свои мысли. Зачем нужен мой призрак на герцогском троне? И не лги, что ты уверовал в мои идеи. Открой мне правду, мой господин. — Он молчал. Смотрел на меня непроницаемым взглядом и молчал. Я чувствовала, как возрастает мое раздражение, потому что открываться король всё еще был не намерен, а значит, и прямые расспросы никуда меня не приведут. И тогда я решила зайти с другой стороны: — Если тебе нужны достижения, то они должны быть настоящими. Я должна отправиться в Канатор, вникнуть в дела и приступить к своим новым обязанностям. Пусть твой управитель остается подле меня, чтобы помочь и подсказать на первых порах…

— Нет, — сухо ответил монарх. — Это невозможно. Ты нужна мне во дворце.

Поджав губы я, некоторое время сверлила его взглядом исподлобья, а затем кивнула:

— Ну, хорошо. Тогда аннулируй дарение и дай мне должность, на которой я смогу доказать свою состоятельность, как чиновник. Тогда я буду подле тебя, но выполню то, что ты хочешь, и создам прецедент для внесения первой поправки.

Я замолчала и устремила на государя испытующий взгляд. Он некоторое время смотрел мимо меня, а после кивнул, на миг зародив в моей душе надежду:

— Ты права. Я подумаю над должностью. Что до герцогства, то это не тот дар, от которого можно отказаться. Ты – герцогиня Канаторская, так и останется…

— Как долго? — глухо спросила я. — Как долго я буду герцогиней Канаторской?

— Пока не придет время передать этот титул тому, кому он полагается по законному праву, — ответил Ив. — Моему наследнику.

Только выдохнув, я поняла, что не дышала, пока он говорил. И ощутила внутреннее ликование. Он сказал – наследнику! Значит, не мужу, значит, он не рассматривает меня, как жену. Так? И я задала следующий вопрос:

— То есть я герцогиня на ближайшие два-три года? Ты говорил, что через два-три года у тебя будет наследник.

Государь рассеянно пожал плечом.

— Это примерная цифра. Откуда мне знать, когда Боги, наконец, осчастливят меня долгожданным сыном, — усмехнувшись, он чуть крепче прижал меня к себе и уткнулся носом в шею.

Мне стало щекотно и, фыркнув, я отстранилась под тихий смешок монарха. Привычная шалость неожиданно меня расслабила. Также привычно я щелкнула короля по кончику носа. Он забавно поморщился и клацнул зубами, не напугал и получил по носу второй раз. Ив снова прижал меня к себе и шепнул:

— Не уезжай.

— Уеду, — ответила я. И вдруг подняла руку и провела по его щеке кончиками пальцев. Однако опомнилась и руку убрала: — Мне нужна эта поездка, Ив. Иначе моя голова взорвется от всего, что в ней бурлит.

— Ты хотя бы вспоминаешь обо мне? — спросил он с улыбкой.

— Да, — кивнула я и добавила насмешливо: — Особенно когда вижу кочергу или веревку.

— Душегубство – грех, ты об этом хоть что-нибудь слышала? — вкрадчиво спросил монарх.

— Угу, — промычала я. — А ты знал, что в древности блудников подвешивали за…

— Фу, — он передернул плечами. — Хорошо быть королем. Выше только Боги, а более вешать некому… — Встретившись с моим мрачным взглядом, король заверил: — Я не то хотел сказать…

— Кстати, о Богах, — прервала я монарха. — Всё же кроме благословения Всевышних нужна еще женщина, чтобы выносить твоего сына. И не просто женщина, а жена. Ты уже решил, кто станет твоей избранницей? Срок рождения наследника ты указал, значит, уже и кандидатка в королевы должна быть.

Теперь я внимательно следила за ним, с затаенным трепетом все-таки ожидая, что он сейчас назовет мое имя. Король ответить не спешил. Он глядел мимо меня на дорогу, и вид его был совершенно беззаботным. Это вызывало раздражение, и, не удержавшись, я в третий раз щелкнула его по носу. Клацнув зубами в ответ, монарх, наконец, обратил на меня свое внимание.

— Ты выбрал себе королеву? — повторила я вопрос.

— Придет время, выберу, — отмахнулся государь, и я чуть не заскрежетала зубами. — Это минутное дело, — по-прежнему беззаботно продолжил венценосец. — Когда буду готов, тогда и оглашу имя. Но если тебя интересует срок, то… ну, предположим… в сорок я уже точно буду женат и с наследником на руках.

— Ты так уверенно говоришь о наследнике, — усмехнулась я. — А если девочка?

— У меня есть Элькос, — многозначительно ответил Ив. — Он позаботится, чтобы родился сын.

— Ну, разумеется, — кивнула я, и разговор на время прекратился.

Не знаю, о чем думал король. Он лишь поглядывал на меня время от времени и молчал, а я обдумывала то, что он сказал. Как я и подозревала, прямого ответа он пока давать не собирается. Как там выразился Ив? «Минутное дело. Оглашу, когда буду готов». Мило… Если все-таки он хочет отвести в храм меня, то я узнаю об этом вместе со всеми, и предпринять что-либо будет поздно. И герцогство отказался забрать, зато что-то придумал с должностью, и это я ему подсказала. О, Хэлл, зачем ты дал мне язык?

Усмехнувшись, я тряхнула головой и решила пока перестать терзать себя безрадостными размышлениями. У меня оставалось еще несколько лет. А если мы с дядюшкой и вовсе ошиблись, то всё еще не так плохо… Но какова ирония! Когда-то я мечтала о дружбе с монархом, хотя бы иметь возможность с ним разговаривать, чтобы доказать необходимость перемен. Мне не надо было большего! Я не рвалась к нему на ложе, но оказалась там по прихоти короля. А теперь, кажется, могу подняться и до королевы. Беда лишь в том, что это конец пути. Тупик! Стоит мне выйти из храма, и мне останется лишь то, что одобрит мой венценосный супруг, а это явно будут крохи.

Между тем мы подъехали к перекрестку, от которого дороги расходились. Одна вела в столицу и в королевский дворец, вторая уводила прочь. Я обернулась к королю, ожидая, когда он остановит Бурана. Он смотрел на дорогу в сторону столицы. Усмехнувшись, государь перевел на меня взгляд и произнес:

— Как же велико искушение. Мне нужно лишь пришпорить коня и увезти тебя в свое логово. Скрыть  там от всех и показать, как сильно я по тебе скучаю.

— Вряд ли этот поступок можно назвать разумным, — заметила я.

— Ты рядом, какой разум? — усмехнулся Ив и… повернул Бурана на нужную мне дорогу. — Я провожу тебя еще немного. Не хочу еще расставаться.

— Скоро ты отправишься в Лакас, — ответила я и улыбнулась ему. — Тибад рядом.

— Значит, я могу навещать тебя?

— А тебе кто-то может запретить? — делано удивилась я.

Король усмехнулся:

— Хотел было сказать, что хозяин волен не пустить гостя в свой дом, да вспомнил, что я – хозяин всего Камерата, — подмигнув, закончил он.

Вместе мы ехали до маленького городка Гутта, расположившегося в часе пешей ходьбы от столицы. Здесь государь натянул поводья. Он помог мне выбраться из седла, но когда мои ноги коснулись земли, объятий не разжал. Чуть поколебавшись, я все-таки накрыла его плечи ладонями, и объятья стали тесней.

— Шанни, я хотел тебя просить кое о чем, — Ив на миг замолчал, а после продолжил: — Ни в кого не влюбляйся.

— Вот как, — усмехнулась я. — Я еду в Тибад не для поиска развлечений или приключений, Ваше Величество. Скорей, вам стоит адресовать это пожелание себе.

— Можешь быть во мне уверена.

— Время покажет, — уклончиво ответила я.

Государь согласно кивнул. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах, и Ив спросил:

— Я могу тебя поцеловать?

— Да, — ответила я.

Он склонился к моему лицу, чуть помедлил, а после накрыл мои губы своими губами. Я ответила, однако вскоре уперлась ладонями в грудь монарха и отстранилась. Перед внутренним взором появилась картина, на которой король обнимал оперную диву, и этого хватило, чтобы вернулась брезгливость. Все-таки к поцелуям я еще была не готова. Король не стал настаивать.

Он проводил меня до кареты, сам открыл дверь, но прежде, чем я забралась в нее, сказал:

— Верь мне, Шанни, я не огорчу тебя.

— До встречи, Ив, — рассеянно улыбнулась я.

— Доброго пути, душа моя, — и он, наконец, отпустил меня.

А теперь я прибыла в Тибад, и все думы, полнившие меня в дороге, разлетелись под натиском предвкушения встречи с родителями. И всё, чего я сейчас хотела слышать, это матушкино восклицание: «Мое дорогое дитя!». И увидеть добрую улыбку моего отца. Боги, как же я по ним истосковалась…

— Дитя мое! Ваша светлость, куда вы опять пропали? Шанриз!

— Я здесь, матушка, поднимайтесь ко мне, дорогая.

— Неугомонное дитя… Не успела появиться, а уже свела с ума свою бедную мать… А пыли-то сколько… Боги, дайте мне сил…

Я слушала приближающееся ворчание родительницы с улыбкой, но мало обращая на него внимания. Признаться, представить баронессу Тенерис без ее вечных жалоб, было вовсе невозможно. И пока ее милость шла ко мне, я оглядывала помещение на верхнем этаже старого особняка, неизвестно кому и когда принадлежавшего. Сейчас он был заброшен и пришел в упадок, да что там! Обветшал настолько, что было даже удивительно, что вообще еще сохранился и не был растащен целиком местными домовитыми крестьянами.

Заслышав шорох платья и негромкий перестук каблучков у себя за спиной, я спросила:

— И что вы об этом скажите, матушка?

— Признаться, подумываю упасть в обморок, — ответила ее милость, и я рассмеялась.

После обернулась и обняла родительницу, брезгливо отряхивавшую руки. В обморок она все-таки решила не падать, для этого вокруг нас было слишком грязно, а потом, поцеловав меня в щеку, баронесса вопросила:

— Зачем вам эти руины?

— Это пока вы видите руины, — ответила я с улыбкой. — Но через год – полтора это будет училище. Надо же нашим ученикам где-то продолжать свое образование. В столичный университет все не попадут, да и не хватит на них места. Но мы обеспечим им получение выбранной профессии. К примеру, здесь мы можем готовить будущих юристов, или учителей, или врачей, или же и вовсе мастеровых. Отчего нет? Мальчики приходят подмастерьями и получают знания через тумаки и услужение своим хозяевам. Мы же можем обучить их иначе, и они выйдут отсюда готовыми мастерами, которые смогут открыть свое дело. Более того, училище может зарабатывать на готовых работах, выставляя их в своей лавке по цене, которая покроет расходы на обучающий материал.

— Мечтательница вы моя, — улыбнулась родительница. — Это же сколько лет училищам придется ждать своих студентов. Наши ученики еще не скоро покинут стены своих школ…

Развернувшись к ней, я ответила:

— А вот и нет, моя родная. В мастеровые училища мы и сейчас найдем студентов, дело только за мастерами, которые будут готовы их обучать. Ну и за помещением, конечно…

— И за деньгами на ремонт здания, на оплату услуг учителей и материалы, — добавил из-за наших спин  барон Стирр – бывший управляющий поместьем Тибад.

Мой батюшка сдружился с его милостью, не гнушался советами урожденного тибадца, а барон Стирр, хоть и спорил со мной когда-то, но неожиданно втянулся в наше дело и даже взял на себя роль смотрителя за мужским пансионом и мужскими школами, оставив баронессе Тенерис женские. Впрочем, они часто работали сообща. И сегодня его милость отправился с нами, как представитель попечительского совета Тибада. Его учредил барон Тенерис с моего ведома и одобрения.

— Деньги будут, — уверенно ответила я. — Более того, в перспективе я желаю открыть в Тибаде университет, а после и в Канаторе.

— Там есть университет, — напомнил Стирр.

— А камератцев много, — отмахнулась я. — Каждый, кто желает получить образование, имеет на это право. Но всему свое время. Как всегда, начнем с малого. Кстати, в будущем выпускники мастеровых училищ воплне могут оставаться в них преподавателями. Лучшие ученики, разумеется. Однако пока надо предусмотреть все тонкости и нюансы, и просчитать убытки, конечно же, — закончила я, глядя с улыбкой на барона Стирра. Тот согласно кивнул.

— А сейчас давайте уйдем отсюда, — произнесла матушка, в который раз отряхнув руки. — Мне кажется, что у меня уже развивается чесотка.

— Идемте, — не стала я спорить, барон снова кивнул.

Вот уже третью неделю я существовала в совершенном благодушии и умиротворении. Именно столько прошло с момента, как я приехала в Тибад. Мой душевный покой совершенно восстановился, и тому немало способствовало отсутствие бесед о короле и его Дворе. Мы обсуждали успехи в нашем деле, вспоминали дядюшку и его семейство, говорили о Томмиле и его скорой женитьбе, об Амбер и ее супруге, об общих знакомых, но никогда о моей жизни во дворце государя.

Даже мой новый титул, он хоть и был замечен, но разговоров о причине великой щедрости монарха не велось. Батюшка быстро отметил, что обсуждать это я не имею желания, а матушка и вовсе сосредоточилась на опеке своего дитя. Напротив, она была счастлива уже тем, что я приехала не на день и не два, и без всякого высочайшего сопровождения. А я была рада просто насладиться родительской заботой и покоем здешних мест.

Даже гвардейцы быстро оценили прелести Тибада. Они, конечно, никуда не делись и сопровождали меня на выездах и прогулках, но не всем десятком, а по-прежнему по двое. Остальные же в это время отдыхали. Я позволила им покидать имение, понимая, что и этим верным служакам необходимо развеяться. Мои телохранители отказываться от предоставленной свободы не стали. Он разгуливали по окрестностям, притягивая взгляды женщин и повзрослевших девиц ростом, выправкой и статью, чем, мерзавцы, беззастенчиво пользовались.

Как-то обнаружив бравых вояк за флиртом, я призвала к себе их старшину и высказалась по волновавшему меня поводу. Выслушав меня, он щелкнул каблуками, а вскоре я услышала со двора громовой раскат его голоса:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Загуляли, паршивцы? Я вам… — что обещал сотворить со своими подчиненными старшина, я передавать не буду, ибо срамно говорить о таком в приличном обществе, но в окончании прозвучала вполне удовлетворившая меня фраза: — Девок не портить, байстрюков не плодить. С замужними не гулять, ее светлости выслушивать жалобы мужей без надобности. А коли загуляли… — голос его стал тише, однако, подойдя к окну, я все-таки расслышала, — то с умом. Драк не затевать, честь мундира не позорить. Коли же на попойку собрались, то ищите простую одежду. Если и мордой в грязь, то не в мундире и без признания, кто вы и с кем прибыли. Кому не понятно сказанное, могу дать в рыло для лучшего осознания.

— Поняли, — дружно гаркнули гвардейцы, и рамки приличий были установлены.

А более ничего не нарушало моего покоя и благоденствия. Королевский Двор еще только должен был покинуть столицу, и значит, впереди у них долгий путь, а у меня, стало быть, еще несколько недель не предвидеться никаких гостей. Сейчас, когда душа моя воспарила, а чувства пресыщения не наступило, я не было готова принимать кого-то, кроме, пожалуй, магистра Элькоса. Даже Дренг пока казался мне лишним человеком на моем маленьком празднике свободной жизни, когда надо мной не довлели чужие желания, указания и прихоти. Признаться, я даже удивлялась, как же столько времени могла прожить, не замечая, насколько тяжелая плита давит мне на грудь, до того свыклась с ней и воспринимала, как должное.

А теперь, когда отступили переживания, терзавшие меня в предместье, где я пребывала до отъезда, во мне вдруг проснулась прежняя резвость. В крови вновь забурлила сила, и за дела в Тибаде я взялась не из желания забыться, а потому что вернулся интерес и обычный мой энтузиазм. Немного ограничивала меня, пожалуй, только матушка. Ей было всё равно, кем стала ее дочь, потому что она по-прежнему оставалась ее обожаемым чадом. Потому «ваша светлость» и «несносное дитя» легко уживались в устах моей родительницы в одном предложении. Впрочем, подобную вольность она позволяла себе дома да еще в присутствии барона Стирра, ставшего ее компаньон и вечным оппонентом для споров. При других же ее милость хранила важность и границ не переступала, дабы не уронить честь моей светлости и главной устроительницы учреждений, которые мы успели посетить.

О-о, мои школы и пансионы привели меня в полнейший восторг! Прежде мне удавалось посетить их, когда детей отпускали на лето по домам, чтобы дать юному разуму отдых, но в этот раз я успела застать занятия. И когда я вошла в один из классов, мне предстала умилительнейшая картина! Малыши, сидевшие за своими столами, старательно выводили перьями то, что диктовал им их учитель.

Это была «Школа первых знаний», и потому в классе сидели дети обоего пола. Опрятность их внешнего вида, бывшая заслугой моей матушки, радовала глаза. Я не преминула похвалить ее, и баронесса зарделась от удовольствия, когда я шепнула:

— Дети прелестны, ваша идея с форменными платьями восхитительна.

В этой школе ученики были одеты в бордовый цвет. Волосы девочек были заплетены в косы, мальчики аккуратно причесаны, а от чернильных пятен их предохраняли нарукавники и салфетки, лежавшие на коленях каждого. Впрочем, одежда была хороша, но меня больше тронуло их старание и то тщание, с каким они обмакивали перья в чернильницы, стряхивали излишки и выводили буквы под диктовку учителя. Однако самым милым зрелищем были сами детские личики и широко распахнутые глаза, когда им представили важную гостью.

Услышав, что к ним пожаловала сама графиня Тибад, дети, и без того поднявшиеся из-за парт при нашем появлении, неспешно и даже важно склонили головы, приветствуя меня и баронессу Тенерис, которую знали много лучше. И в этом церемонном поклоне я углядела руку моей дорогой родительницы. Оставить воспитанных детей без ответа я не могла, потому склонила голову в ответ, а после приветствовала:

— Доброго дня, господа ученики.

— Доброго дня, ваше сиятельство, — нестройным хором ответили мне дети.

Это было мое желание не сбивать никого моим новым титулом, в конце концов, графский титул никуда не делся, а малышам эти тонкости ни к чему, не сейчас.

— Желаете ли присутствовать на уроке, ваше сиятельство? — спросил меня учитель.

— Мы вам не помешаем? — спросила я в ответ.

— Мы будем только рады показать вам свои успехи, госпожа графиня, — с поклоном ответил господин учитель.

— Тогда мы с удовольствием задержимся у вас немного, — сказала я. Вскоре нам принесли стулья, которые по моему распоряжению поставили за спинами детей, чтобы не смущать их своим вниманием. И урок возобновился.

Все-таки нет ничего прелестней детской непосредственности. Малыши, хоть и взялись за перья, но нет-нет да и поворачивалась то одна головка, то другая. На нас с матушкой бросали взгляды украдкой, иногда задерживались чуть дольше, а после спешно взоры учеников устремлялись в работу. Закончилось всё тем, что господин Анторис – учитель правописания подошел к стене, на которой висел небольшой колокольчик и дернул за шнурок. А когда на звук дети отвлеклись от работы и посмотрели на него, строгий преподаватель на их глазах сдвинул стрелку на стенных часах на пять минут назад.

— О-ох, — протяжно вздохнул забавный мальчуган с задорными веснушками на носу.

Другой мальчик, сидевший рядом, толкнул страдальца локтем в бок, но было уже поздно, и время растянулось еще на одну минуту.

— Экая строгость, — шепнула я матушке, сочувствуя юным непоседам.

—  Мы воспитываем в детях уважение к своему и чужому времени, — важно шепнула в ответ родительница. — К тому же телесные наказания недопустимы, с этим вашим требованием я была полностью согласна, но и вовсе оставлять дурное поведение безнаказанным невозможно. Мы выбрали несколько способов, которые не несут здоровью детей ущерба, но способствуют дисциплине и лучшему пониманию провинности.

Тем временем диктант закончился. Господин Анторис отошел к своему столу и, отложив тетрадь, из которой зачитывал текст, хлопнул в ладоши, и дети, закрыв чернильницы, отложили перья и сдвинули в сторону свои тетради. Наградой им стала улыбка учителя и легкий поклон.

— Пришло время повторить, что же мы с вами сегодня усвоили, — провозгласил Анторис.

Он взял указку и задал первый вопрос. Кончик указки устремился к милой светловолосой девочке. Он поднялась и ответила на его вопрос. Получив похвалу, ученица поклонилась, благодаря учителя, и вернулась на свое место, а очередь отвечать дошла до другого ребенка. Через некоторое время кончик указки ткнулся в мальчика с веснушками, отчего-то сразу мне приглянувшегося. Тот поднялся из-за стола и… не произнес ни слова.

Голова мальчика чуть приподнялась, и я поняла, что он смотрит в потолок. Брови господина Анториса поползли вверх, и мне стало жалко парнишку. Чуть склонившись вперед, я шепнула ответ. Едва слышно охнув, растяпа обернулся и, округлив глаза, посмотрел на меня. Я кивнула, показав, что это верный ответ, и мальчишка, наконец, ответил и шумно выдохнул.

— Ваше сиятельство, вам, разумеется, отметка – похвально. Господин Берк, вас я ожидаю завтра после занятий. Надеюсь, в этот раз вы займетесь не голубями, а своими знаниями, иначе видеться нам с вами придется до тех пор, пока я не услышу от вас ответы на все мои вопросы. Я был услышан, господин Берк?

Мальчишка кивнул, после шумно шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной ладони, за что тут же получил указкой по руке. Несильно, но этого хватило для нового оханья и четкого ответа:

— Я всё выучу, господин учитель.

— Рад это слышать от вас, господин Берк. Осталось и вправду выучить. Присаживайтесь. — Анторис отошел к своему месту и произнес уже для всех: — Мои дорогие ученики, вскоре вас ожидает отдых, а потому потрудитесь быть готовы к экзаменационным вопросам. Помните, что вам дарована великая честь, и за один этот год вы узнали много больше того, что ваши старшие братья, а тем более сестры в старой школе при храме. Встаньте и поблагодарите тех, кто открыл перед вами двери знаний, а главное, удивительную возможность их получить.

Учитель хлопнул в ладоши. Дети поднялись из-за столов, обернулись к нам с матушкой, а дальше я и вовсе умилилась едва ли не до слез. Мальчики склонили головы, а девочки, прихватив подолы своих платьев пальчиками, присели в неглубоком реверансе. Не скажу, что я желала чего-то этакого, подобные навыки могла привить им только старшая баронесса Тенерис в своей извечной любви к этикету. Однако выглядело это ничуть не комично, но весьма мило. И мне даже подумалось, если бы я решила познакомить детей с королем, то они бы с честью прошли через церемонию приветствия, не уронив достоинства ни своего, ни своих учителей, ни попечителей.

— Хм…

Мысль показалась мне вовсе недурной, даже весьма. Отчего бы лучшим ученикам не сделать такого подарка? Личное представление государю и его благословение. Когда Ив желал быть душкой, он справлялся с этой ролью вполне успешно. Сейчас он мне точно не откажет. Думаю, с его честолюбием даже согласится ввести в традицию такие приемы.

Подобный ритуал станет поводом для отстающих подтянуть знания, чтобы тоже увидеть монарха своими глазами и даже поговорить с ним. А еще можно устроить детям маленький праздник по окончании учебного года, где они смогут угоститься сладостями и получить какие-нибудь подарки, а лучших представить ко Двору… Вовсе недурная мысль.

Вскоре, похвалив детей и благословив их, мы покинули школу, всё остальное я успела осмотреть еще до появления в том классе, где нам выпала честь увидеть, как учатся наши дети.

— Вы сияете, дитя мое, — со сдерживаемой улыбкой заметила матушка.

— Я в восторге, — ответила я с улыбкой. — Более того, мне пришла в голову неплохая мысль, как пробудить в учениках тягу к знаниям, даже в господине Берке, — закончила я со смешком.

Выслушав меня, матушка задумалась, а после покачала головой и произнесла с сомнением:

— Вряд ли государь ради нескольких детей оторвется от своих дел.

— Уж лучше оторвать для детей, чем… — я едва не выпалила про интрижки, но вовремя спохватилась. Матушке об измене короля и моих переживаниях знать не стоило. Она, хоть давно уже и помалкивала, но была по-прежнему против моего нахождения во дворце, а монарха… не жаловала, что, конечно же, тоже не показывала. А потому, опомнившись раньше, чем сказала лишнего, я закончила: — Чем для болтовни со своими приближенными. Порой они все выглядят, как мальчишки-сорванцы и развлечения у них такие же. Впрочем, я, разумеется, прежде спрошу дозволения.

— Что ж, если государь согласится, Боги ему этого не забудут, — ответила ее милость.

Я хотела написать монарху в тот же день, чтобы подготовить детей и после того, как Двор пожалует в Лакас, представить лучших учеников Его Величеству. Однако подумала, что он будет ожидать и более теплых слов, а я всё еще не готова была их сказать, потому писать не стала. Решила попросить о чести принять моих детей лично. И раз он еще был далеко, я оставила мысли о монархе и вернулась к своему восхитительному существованию, которое продолжалось по сей день, когда мы побывали в развалинах особняка, и хотелось верить, что продолжится и еще какие-то время.

А потому вернемся к тому дню, с которого я повела рассказа о своем пребывании в Тибаде. Так вот из руин мы выбрались, покрытые пылью и местами паутиной. Матушка фыркала, барон Стирр молча отряхался, а я… я решила еще раз обойти особняк.

— Ваша светлость! — воскликнула моя родительница. — Куда вас опять Хэлл понес?

— С ним я готова лететь хоть за край света, — весело рассмеялась я и подняла руки, чтобы ощутить прикосновение моего покровителя. — Но сейчас я всего лишь огляжу особняк снаружи.

— Будто изнутри его было мало, — проворчала баронесса.

— Однако восстановление влетит нам в крупную сумму, — донесся до меня голос его милости.

— Боги нас не оставят своей милостью, — ответила я издали. — Не переживайте, господин барон, наш фонд собрал уже немало средств, а сейчас нам должен начать помогать еще и Ришем. Скоро присоединим и Канатор. Средства на восстановление одного особняка точно соберем.

— Лучше бы обучение сделали платным, ваша светлость, — произнес Стирр у меня за спиной.

— Непременно сделаем, — кивнула я, — но там, где нам могут платить. В крайнем случае, — я обернулась к барону с широкой улыбкой на устах, — продам пару лошадей и свои драгоценности.

— Полноте, ваша светлость, — махнул рукой его Стирр, — какая женщина расстанется с побрякушками?

— Я, — сказала я, хмыкнув, и продолжила свой осмотр.

— Ну, коли так, то, пожалуй, и я продам свои любимые запонки, — буркнул барон. Я обернулась к нему и встретилась с ироничной улыбкой. А потому ответила:

— Ловлю вас на слове, ваша милость. Готовьте запонки, и непременно любимые, вы обещали.

— А вам палец в рот не клади, да, ваша светлость?

— Теперь и вы об этом знаете, — многозначительно сказала я, а после легко рассмеялась.

В имение мы возвращались, слушая сказки барона Стирра, которые он пытался выдавать за истину, однако были они до того смешны и нереальны, что верить его милости никто не спешил. Барон надувал губы, многозначительно играл бровями, но, в конце концов, не выдержал и сам рассмеялся, все-таки признав, что истина оказалась чрезмерно приукрашена.

— А вы, оказывается, балагур, ваша милость, — отсмеявшись, заметила моя родительница. — Как вы умудрялись столько прятать свой дар?

— Как-то повода не было его открывать, — развел руками барон. — С вами мы вечно спорим, с вашим супругом говорим о делах, а когда собирается наше маленькое общество, так и вовсе дамы сбиваются в кружок. Куда же мне лезть со своими историями? Вы же первая обвинили бы меня в невежестве.

— Но наша дочь вас расшевелила, — заметила матушка.

— Так ее светлость, как лучик светится, — улыбнулся его милость. — Глядишь не герцогиню, и настроение поднимается, и пошутить хочется.

— Как верно вы подметили, — родительница взяла меня за руку. — Ее светлость еще в бытность ребенком способна была очаровать своим шаловливым нравом и любовью к проказам. Уж на что наша воспитанница была тихой девочкой, но сестрица и из нее егозу сотворила.

— Полноте, матушка, — улыбнулась я. — Амбер всегда оставалась нашей совестью…

— А вы ногами и разумом, — парировала баронесса. — Что вам в голову взбредет, туда ноги и понесли, а совесть следом…

— Так ведь всю дорогу и увещевала, — заверила я. — Бежала рядом, причитала, уговаривала, трусила…

— Но бежала, — закончила ее милость.

— А куда же ей было деваться? — искренне удивилась я, и барон рассмеялся.

Думаю, и без лишних заверений понятно, что к имению мы подъехали в благодушном и веселом расположении духа. Впрочем, барон Стирр покинул нас с матушкой несколько раньше. Заверив, что уходит с неохотой и сожалением, его милость отправился к супруге, а мы поехали дальше.

— Может, пройдемся, матушка? — предложила я, когда заметила в окошко ограду своего имения. — Прогуляемся еще немного.

— Неугомонное дитя, — улыбнулась родительница и дернула шнурок колокольчика. — Но мне нравится ваше предложение. Погода чудесна, было бы дурно не воспользоваться этим.

Карета остановилась. Я открыла дверцу, и лакей поспешил спрыгнуть с запяток. Он откинул подножку и помог нам с матушкой выбраться наружу. Заметив перемену в наших намерениях, гвардейцы, ехавшие за каретой, приблизились, но я отмахнулась:

— Мы всего лишь решили дойти пешком, вы можете ехать в имение.

Доблестные служаки склонили головы и… спешились. Они пристроились позади, ведя коней в поводу. Матушка бросила на них взгляд и, склонившись ко мне, шепнула:

— Вас не утомляют ваши тени, дитя?

— Я к ним давно уже привыкла, — ответила я, пожав плечами. — К тому же гвардейцы – милейшие люди.

— Благодарим, ваша светлость, — послышалось из-за спины.

Я обернулась и хмыкнула, увидев улыбки на лицах своих телохранителей. С королем они не улыбались. Всегда строгие, молчаливые, будто и вовсе не живые люди. Но со мной заметно расслабились. О нет! Они не забывали своих обязанностей, не бывали грубы и не совали нос, куда их не просят, и все-таки становились более раскованными и человечными. Впрочем, государь – это государь, с ним положено быть молчаливыми и суровыми. Да он бы и не позволил вести себя иначе.

Я же совсем иное дело. Со мной они чувствовали себя свободней. Могли и заговорить, не опасаясь, что я отвечу надменным взглядом или напомню, где их место. Вели себя гвардейцы уважительно, а потому я не видела причины отталкивать их пренебрежением. На приветствие я отвечала улыбкой и зачастую замечала улыбки на некоторых лицах, когда королевские телохранители видели меня. Это было приятно, даже давало чувство некой исключительности, потому что более никому они не улыбались. Может, потому и наш разговор с герцогом Ришемом, когда он зашел извиниться за жену и попрощаться перед отъездом, так и остался неведом королю. Да и мою просьбу передать прощальную записку монарху, когда он закончит предаваться утехам, тоже выполнили.

Мне даже думалось, что, пусть не все они, но некоторые скрыли бы от короля мои тайны, если бы они у меня имелись. Возможно, когда-нибудь это мне и пригодится. Впрочем, моя жизнь была открытой. В ней совершенно не было ничего, что нужно было бы прятать от взоров, окружавших меня людей, тем более от короля. Это у него имелись от меня тайны, я же оставалась открытой книгой.

Коротко вздохнув, я взяла матушку под руку и устроила голову на ее плече. Баронесса скосила на меня глаза, улыбнулась и сама прижалась щекой к моей макушке. Так мы брели неспешно, каждая думая о своем, а может и вовсе не думая, потому что на душе царила благодать и нарушать ее не хотелось. Мой взгляд следовал за бабочкой, порхавшей впереди нас, и улыбка сама собой скользнула на уста.

— Глядите, родная моя, какая прелесть, — сказала я, указав родительнице на бабочку.

— Я уже приметила ее, — ответила матушка. — Смотрю на нее и думаю об ужасных энтомологах с их сачкам и булавками. Вот так порхает бабочка, порхает, а после приходит какой-нибудь энтомолог, ловит бедняжку и прикалывает к стене. И вроде вот она всё та же красота, но уже давно не живая, и глаз более не радует ни игривостью, ни полетом души, ни звонким смехом…

— Смехом? — я подняла голову и с удивлением взглянула на родительницу, однако быстро поняла, что баронесса говорит иносказательно. — О ком вы толкуете, дорогая моя?

Родительница, полуобернувшись, покосилась на гвардейцев, а после вздохнула и ответила:

— Всего лишь о бабочках и энтомологах, Шанни. Знаете, есть люди, подобные и тем и другим. Одни легки и шаловливы. Они порхают, радуют глаз своей красотой и резвостью. На них хочется любоваться в их бесконечно прекрасном полете. Вторые же желают любоваться бабочкой в одиночестве. Они пришпиливают бедное создание булавкой и не понимают, что остановили полет, уничтожили то, что привлекло их взор. Бабочка еще может трепыхаться, но ей уже никуда не деться и постепенно она умирает. А если энтомологу наскучит любоваться на свою пленницу, и он выдернет из нее булавку, то бабочка уже не взлетит. Никогда… — Матушка оборвала саму себя, на миг подняла лицо к небу, а после выдохнула и посмотрела на меня с улыбкой. — Будем надеяться, что какому-нибудь энтомологу прискучит его бабочка прежде, чем она утеряет яркость своей натуры. Прибавим шаг, Шанни, я ужасно проголодалась, — баронесса столь резко сменила направление своих мыслей, что я, растерявшись, лишь кивнула в ответ.

Аналогию ее милости я поняла, однако, что сказать на это, не знала. Впрочем, баронесса, похоже, ответа и не ждала. Мы все прекрасно понимали, что бабочке от ее энтомолога упорхнуть без последствий не получится. И чтобы ей не оторвали крылышки и не выжгли луг, где обитали все ее сородичи, нужно было самой сесть на стену и подставить тельце под булавку. Иначе уже быть не могло…

— Там впереди чья-то карета?

Голос родительницы вырвал меня из размышлений. Мы уже вошли в ворота и теперь брели по алее, ведущей к парадному крыльцу. Перед ним и вправду стояла карета, и я поначалу хотела напомнить, что наш экипаж уехал вперед нас, но поняла, что это не он.

— Кто бы это мог быть? — спросила я саму себя.

Кто-то из придворных? Или же сам король? Но он был бы верхом, да и гвардейцы встали бы уже у ворот. Однако государь еще должен быть в пути… Нет, это точно не мог быть ни он, ни кто-то из его приближенных. Переглянувшись, мы с матушкой устремились вперед, но уже через мгновение нас опередил один из гвардейцев. Он вернулся в седло и первым поспешил к дворцу.

— Это уж и вовсе неприлично, — проворчала баронесса. — Как можно удовлетворить любопытство прежде женщины?

— Вы правы, дорогая матушка, — ответила я, пряча улыбку. — Это посягательство на исконно женское право, а у нас этих прав и без того мало, чтобы отдавать мужчинам еще и любопытство.

— Именно, дитя, — воинственно кивнула ее милость и скомандовала: — Вперед!

За спиной негромко рассмеялся оставшийся телохранитель, и я улыбнулась уже открыто. Мы прекрасно понимали, почему наш охранник обогнал нас. Он должен был удостовериться, что впереди не ждет неприятной неожиданности или опасности. И пусть еще восемь его собратьев находились во дворце, но очередь быть бдительным выпала сегодня тем, кто сопровождал нас.

Мы еще не успели пройти и половины дороги, а «любопытный» гвардеец уже ехал обратно. Он остановил коня, спешился и, посмотрев на меня, доложил:

— Прибыла чета графов Гендрик с детьми.

— Амбер, — охнула я.

— О-о, — протянула матушка. — Быстрее же, Шанни, быстрее!

Поддернув подол юбки, она перешла на быстрый шаг, а после и вовсе побежала. Хмыкнув, я перевела взгляд на гвардейца и протянула руку. Он понял меня без слов и передал повод своей лошади.

— Какая же вы медлительная, ваша милость! — крикнула я, обогнав родительницу.

— Шанриз, это бесчестно! — возмущенно воскликнула баронесса Тенерис.

— Зато быстро, — обернувшись, рассмеялась я.

Матушка остановилась. Она поправила волосы и далее шла уже неспешно, как и подобает благородной даме. Натянув поводья, я остановила лошадь и спешилась. Родительница поравнялась со мной, и покровительственно произнесла:

— Я рада, что разум и воспитание превозоблодали в вас, дитя мое. В конце концов, их сиятельствам от нас никуда не деться, а потому, поддавшись дурному порыву, мы обе повели себя, как взбалмошные особы. Однако мы вовремя одумались, и это не может не радовать. Верните лошадь ее владельцу, и мы продолжим путь вместе.

— Как скажете, матушка, — улыбнулась я и обернулась, чтобы исполнить повеление родительницы.

И первое, что я увидела, как один из гвардейцев указывает мне вперед рукой. Обернувшись, я только и открыла рот, глядя вслед сбегавшей баронессе.

— Это бесчестно! — крикнула я ее милости.

— На войне все средства хороши! — ответила матушка, не оборачиваясь, и помахала рукой.

Мне хотелось еще крикнуть, что лгать своей дочери дурно, однако махнула рукой и рассмеялась. Ни возвращаться в седло, ни бежать следом я не стала, дав родительнице первой обнять сестрицу и ее детей. Сама же я шла к дворцу степенно и с достоинство, в общем, как велели «возобладавшие разум и воспитание».

— Однако ее милость и вам в резвости не уступит, ваша светлость, — с улыбкой заметил гвардеец, уступивший мне свою лошадь.

— Матушка соскучилась, — ответила я. — Пусть насладится честью первой из нас двоих обнять свою названную дочь и внуков. К тому же ее милость неоспоримо права в том, что графам Гендрик уже деваться некуда, — и я широко улыбнулась.

Лето, восхитительно начавшееся, продолжало свое течение столь же приятно и почти беззаботно. Почти, потому что я своих дел не оставила, и за прошедшие два месяца с того момента, как я покинула столицу, успела пройтись не только по школам, но и посетить несколько городов графства. Мне хотелось увидеть их состояние, поговорить с градоначальниками, чтобы составить о них собственное мнение.

В этих поездках меня сопровождали батюшка и граф Гендрик, вручивший заботу о своем семействе моей матушке. Впрочем, тут более подходило слово – покорился. Если баронесса Тенерис желала о ком-то заботиться, остановить ее в этом стремлении было сложно. Элдеру оставалось лишь отступить и не путаться под ногами ее милости, что он и сделал, найдя самому себе занятие.

— От полотна и кисти тоже можно устать, — сказал его сиятельство, когда я заметила, что наш художник за то время, что находился в моем имении, почти не рисовал. — Монарх своим вниманием превратил меня в модного художника, а это, знаете ли, лишило мою размеренную жизнь покоя и вдохновения. Ранее я писал для души, теперь же занят тем, что старательно избегаю встреч со знакомыми и совершенно посторонними людьми, которые стремятся сблизиться со мной, чтобы заказать портрет или же какой-нибудь сюжет, который взбрел им в голову. Признаться, я вымотан почитателями своего таланта и потому, когда Амберли загрустила по вас, я сразу же предложил приехать в Тибад. Разумеется, толкнуло нас в эту поездку желание повидаться с вами и вашими родителями, — поспешил заверить меня Элдер, — но и отдохнуть от своей популярности входило в мои намерения.

— Вы нашли лучшее место, ваше сиятельство, — ответила я. — Здесь вы под защитой дома Тенерис, и под охраной моих гвардейцев. Мы к вам никого не подпустим.

— Это лучшее, что я слышал за последнее время, — улыбнулся граф.

И пока он отдыхал от творчества, а моя матушка хлопотала над Амбер и ее двумя сыновьями, Элдер взял на себя роль нашего с батюшкой сопровождения. Однако наши поездки занимали всё больше времени – Тибад был графством большим, а потому, чем дальше продвигалась наша инспекция, тем чаще случались задержки возвращения в имение. Минуты свободы, отпущенные мне государем, уходили всё стремительней, и я желала вычерпать их с пользой до последней секунды.

— Дорогой Элдер, — сказала я, готовясь к поездке, которая должна была занять несколько дней, — стоит ли оставлять вашу супругу надолго? Не обидится ли Амбер на нас с вами за то, что проведет это время вдали от вас?

— Пустое, — с улыбкой ответил граф Гендрик. — Моя жена и ваша сестрица – дама разумная и понимающая. Она любит нас обоих, а потому доверяет нашей с вами любви к ней. К тому же мы переговорили прежде, чем я сел в вашу коляску. Ее сиятельство, выслушав мое желание сопровождать вас и барона, ответила согласием без всяких уговоров и заверений с моей стороны. Вам не о чем переживать, ваша светлость. Однако, если вас гложут сомнения, спросите графиню о ее отношении к моему участию в ваших инспекциях.

Он понял меня верно. Супружеская жизнь моей дорогой Амбер была счастливой и спокойной. В ней не было места потрясениям и печалям. Сестрица получила именно то, о чем когда-то мечтала. У нее был мужчина, относившийся к ней с почитанием и уважением, даже больше – любивший ее. Были двое очаровательных малышей, в которых их мать не чаяла души. Графскую чету принимали в любом доме, их общества искали и отправляли приглашения на званые вечера, балы и семейные праздники.

Я была счастлива за Амберли и рада, что когда-то способствовала их сближению с Элдером. Однако помнила, что этому браку предшествовало его сватовство ко мне. О прежней влюбленности графа знала и его супруга. И пусть за прошедшие годы ни он, ни я не подавали повода для подозрений, однако сестрица когда-то сознавалась в своей ревности ко мне. Конечно же, это было еще до их свадьбы, и все-таки мне бы не хотелось, чтобы в головку графине Гендрик запала несправедливая и неприятная мысль о вероломстве близких ей людей.

Впрочем, причиной таким мыслям могла быть и жизнь с жутким ревнивцем, каким являлся король Камерата. Он приучил меня к осторожности в общении с другими людьми, чтобы избежать вспышек беспричинных подозрений. И если мне доставались вопросы, граничившие с допросом, то мужчине, привлекшего внимание государя грозило много больше. И чтобы избежать последствий, мне приходилось едва ли не просчитывать каждый свой шаг.

Ивер Стренхетт слишком мало знал о верности. Как показал опыт, ему даже не надо было влюбляться, чтобы нарушить данные клятвы. Всего лишь «стряхнуть пыль». А потому король ожидал того же и от тех, кто был им приближен. Он судил по собственным привычкам, примерял на других свою натуру, отсюда и произрастали корни его вечной подозрительности и ужасной в своем порыве ревности.

Амберли Гендрик, урожденная Мадести-Доло ни малой толикой не походила на Ивера Стренхетта, и всё же я переживала. А потому не стала откладывать важного для меня разговора. Мне вовсе не хотелось терять доверия моей любимой родственницы, в доме которой меня неизменно встречали с искренней радостью и распростертыми объятьями.

— Сестрица, ты не сердишься на мужа за то, что он оставляет тебя с детьми и едет с нами с батюшкой? — осторожно спросила я, разумеется, не став выдавать напрямую своих соображений.

— Если бы Элдер вздумал оставить меня с детьми в одиночестве в какой-нибудь придорожной гостинице, я была бы оскорблена до глубины души, — ответил Амбер. — Но я окружена заботой твоей матушки, со мной нянька и множество прислуги, а потому обижаться мне не на что. А если уж моему супругу хочется развеяться и принести пользу, то я не вижу повода чувствовать себя оскорбленной. Отчего ты спросила? Элдер мешает вам с его милостью? О, Шанни, пожалуйста, не отказывай его сиятельству в этой милости! Мужчинам нужно много больше, чем нам, женщинам, чтобы продолжать чувствовать себя сильными…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Если ты вовсе не против, то я, тем более, не возражаю, — поспешила я успокоить сестрицу. — Его сиятельство нисколько не мешает, напротив, он весьма полезен. Я всего лишь хотела узнать, не уязвлена ли ты тем, что супруг проводит с тобой мало времени.

— У нас вся наша жизнь, — легко отмахнулась Амберли. — Элдер ни разу не позволял мне чувствовать себя покинутой, и упрекнуть мне его за все эти годы не в чем. Между нами есть доверие и наша нежность. — На этом мои переживания окончились, мир в семье Гендриков наши поездки с графом не поколебали.

А польза от нашего художника и вправду была. Обычно он въезжал в город, который мы намеревались с батюшкой посетить, отдельно от нас. И пока градоначальник изо всех сил пылил перед нами, Элдер с одним из гвардейцев, которого я приставила к его сиятельству, осматривал рынки, городские окраины, просто проезжал по улицам. Он непременно останавливался и заводил разговоры с горожанами, а после рассказывал мне, что узнал и увидел, чем изрядно разгонял пылевые облака, собравшиеся вокруг нас с отцом.

Впрочем, наши посещения городов Тибада не были ревизией. Мы не выискивали грубых нарушений, просто проверяли их состояние. Барон Тенерис и без того время от времени производил такие инспекционные поездки, выбирая города и деревни наугад. О том, как живут тибадцы, я знала, но хотелось воочию посмотреть, как градоначальники блюдут вверенное им хозяйство. И только если вскрывалось какое-то грубое нарушение, батюшка делал пометку о необходимости полноценной ревизии. Однако скажу сразу, что особых замечаний у меня не возникло.

Улицы городов были чистыми, хорошо освещенными, некоторые вплоть до окраин. Преступность не захлестывала, жизнь горожан казалось спокойной и устоявшейся. Правда в Бланкте и Дире меня неприятно поразило известие о большом количестве беспризорных детей. И если в Дире хотя бы имелся маленький приют всего на десять человек, то в Бланкте подобные заведения отсутствовали вообще.

— Почему?! — изумилась я.

— Так ведь сбегают, — развел руками градоначальник – барон Мутт. — Вот и выходит, что из городской казны только впустую выделяли деньги обслуге, которой толком и смотреть не за кем. Да и обслуга эта… — он с усмешкой покачал головой: — Сплошное ворье, ваша светлость, как есть – ворье. Вот и разогнал их мой предшественник, а ненужный приют закрыл…

— Я вас разгоню, ваша милость, — ответила я, постукивая носком туфли по натертому паркету в гостиной дома градоначальника.

— Да за что же, ваша светлость?! — искренно изумился барон Мутт.

— Хотя бы уже за то, что вы не заботитесь о поданных нашего государя, — сказала я, глядя в округлившиеся глаза его милости. — А если добавлю, что вы присваиваете деньги, которые по законам Камерата выделяются в статью расходов каждого города на содержание богоугодных заведений, то и вовсе отдам под суд.

— К-как присваиваю? — с запинкой переспросил барон. — Помилуйте, ваша светлость! — опомнившись, воскликнул он. — Так ведь нет у нас такой статьи, еще мой предшественник присоединил эти деньги на содержание улиц…

— Что-то мы не заметили позолоты на тротуарах, — усмехнулся мой батюшка.

— Да и освещение у вас, любезный, хоть и недурно устроено, но только в респектабельных кварталах. Что до окраин, то там я приметил по фонарю шагов на сто, — добавил граф Гендрик, успевший к нам присоединиться.

— Так на что же расходуются деньги, положенные на содержание богоугодных заведений? — снова заговорила я. — Ответьте, ваша милость.

— Но вы не могли не отметить чистоту улиц…

— Отметили, — кивнула я. — Но, видите ли, ваша милость, во всех городах, где мы побывали, состояние улиц не уступает вашим. К тому же там нет такой вопиющей беспризорности среди детей, наличествуют приюты, столовые для нищих и даже имеются лечебницы, где принимают не только бедных, но и нищих. А у вас ничего этого нет, улицы убираются не хуже, но и не лучше, чем в других городах. И вы всё еще не дали мне ответа – куда уходят деньги, статью для которых прописал не градоначальник, а государь Камерата. Или же вы почитаете себя выше короля?

— Нет! — воскликнул Мутт. — Ни на одну минуту я не позволил себе подобного кощунства…

— Тогда по какому праву была упразднена вышеназванная статья расходов? — чеканно спросила я.

Градоначальник достал платок, протер лицо и шею, после прочистил горло и пробормотал:

— Так ведь еще мой предшественник…

— Но разговариваем мы именно с вами, — произнес барон Тенерис. — И вы, приняв на себя обязательства, решили оставить без изменений преступное нарушение вашего предшественника. Сколько вы в должности?

— Два с половиной года, — хмуро ответил Мутт.

— То есть два с половиной года вы присваиваете себе деньги, положенные на содержание богоугодных заведений…

— Я не присваиваю…

— Разумеется, — усмехнулся Элдер, — вы их списываете на содержание улиц. Однако даже ежегодное обновление мостовых не покроет всю сумму. Кстати, в идеальном состоянии у вас только центральная мостовая и площадь перед ратушей. Но покрытие многих улиц требует явного обновления, и за те года, которые прошли с момента изменения статей расходов, Бланкт должен был превзойти столицу по своему благополучию и внешнему виду.

— Можно подумать, там великие деньги… — проворчал градоначальник и опомнился. Он перевел на меня взгляд и бухнулся на колени: — Не губите, ваша светлость! Я сегодня же верну статью…

— Разумеется, вернете, — усмехнулась я. — И не только статью вернете, но и все заведения, которые должны присутствовать в любом городе Камерата.

— Клянусь!

— Можете не клясться, — отмахнулась я, поднимаясь с кресла. — Вы теперь под пристальным наблюдением. К моменту, когда к вам приедет проверка, у вас уже должно быть выделено здание на пятьдесят человек, куда будут принимать не только беспризорников и сирот, но и младенцев, брошенных матерями. Но не забывайте и о прочих заведениях. И не надейтесь пустить пыль в глаза. Во-первых, проверять вас будут без всякого предупреждения, а во-вторых, вы заслуживаете ревизии, и она непременно будет. А уж по итогам будет понятно, останетесь ли вы на вашей должности или же отправитесь замаливать грехи на каторгу.

— Помилуйте! — воскликнул барон Мутт.

— У вас есть время всё исправить, — ответила я и кивнула моему сопровождению. — Идемте, господа, здесь нам делать более нечего.

Но всё это было во время коротких поездок, теперь же мы собирались покинуть имение на четыре дня.  Разумеется, это не означало, что до следующего города надо было ехать столько времени. Но мне хотелось объехать, как можно больше мест, не возвращаясь в имение даже за полночь. Поэтому нас ожидал ночлег в дороге.

Я сожалела, что раньше не взялась за свою небольшую инспекцию, но вышло начать ее совсем недавно. Первую неделю я просто отдыхала душой и сердцем. После занималась своими учреждениями с перерывом на приезд четы Гендриков, когда нужно было уделить время гостям. Приемы, обязательные для главы графства и визиты, отняли еще две недели в общей сложности, между которыми я сидела с батюшкой над бумагами. И, наконец, настало время проверок. И подгоняло меня понимание того, что Двор уже должен прибыть в Лакас, а значит, мое время на исходе, если, конечно, Ив не подарит мне еще пару недель.

Но в последнем я сомневалась. Его письмо, полученное два дня назад, говорило, что государь исчерпал запас своего терпения.

«… Я не тревожил тебя письмами, не устанавливал рамок и не требовал встречать меня в Лакасе. Ты не можешь не оценить, насколько я мил и послушен. Поверь, душа моя, таким примерным мальчиком я не был даже в пору своего детства и отрочества. Надеюсь, я заслужил награду…»

Прочитав эти строки, я пофыркала, а после и вовсе рассмеялась, представив себе короля в коротких штанишках и с бантом, повязанным на шее, ибо таким мне виделся «примерный мальчик». Однако эти строки дали ясно понять, что свою награду он желает получить вскоре после того, как появится в Лакасе. Признаться, я даже думала, что он примчится много быстрей, не сильно задержавшись надолго на своих остановках. Но, судя по времени, монарх своим привычкам изменять не стал. Впрочем, я была этому только рада, иначе меня вернули бы в королевское крыло много раньше. А так у меня оставалось время на то, чтобы самой хоть немного заняться своим графством. А еще было герцогство, куда бы я тоже съездила, но на такую щедрость я уже не рассчитывала.

Однако это было не единственное послание, которое я получила за последние дни. Было еще письмо от герцога Ришема. Его светлость спешил поздравить меня с новым титулом, а значит, новости уже промчались по всему королевству. Пройдоха Нибо, должно быть, даже потер руки – он выбрал союзника, набиравшего силу. Зато его женушка, наверное, позеленела от злости, когда узнала, что сотворил ее братец. При мысли о Селии я испытала некое злорадство, обнажив этим свои чувства в отношении герцогини Ришемской. Простить ее за все мои злоключении я не смогла, да и не собиралась. Может, я и не была настолько мстительной, как Стренхетты, но и всепрощением не обладала.

Впрочем, Ришем написал мне не только ради того, чтобы поздравить, но и сообщил, что по возвращении учредил благотворительный фонд для сбора средств в помощь теперь нашему общему делу. Еще описал свои дальнейшие действия и намерения. Нибо и вправду держался данного слова. Из письма же я узнала, что поверенный герцога уже отбыл в столицу в помощь госпоже Хандель.

Единственное, что меня несколько смутило, – это то, что послание появилось в Тибаде, а не ожидало меня в Лакасе. Но подумав, я пришла к выводу, что посыльный прежде побывал в столице, а оттуда уже отправился в мое графство. Все-таки это не королевский Двор, и передвигался гонец герцога много быстрей. Хотя и не исключала, что среди придворных у Ришема остались добрые знакомцы, которые поспешили поделиться с ним новостями. Впрочем, всё это было не так уж и важно, главным оставалось то, что Нибо придерживается договоренностей, а значит, теперь пришла и моя очередь ответить любезностью на любезность. Но ожидания его светлости пока не могли быть удовлетворены, на это требовалось время и новое сближение с государем. Для меня Ив еще пошел бы на какие-то уступки, для своего зятя – нет.

Что до сближения… Признаться, эти два месяца свое дело сделали. А еще то, что у меня попросту не было ни времени, ни повода, чтобы предаваться унынию. Не скажу, что начала тосковать по своему ветреному любовнику, но вспоминала его уже без той острой боли, мучавшей меня в первое время после вскрытия его измены, и не было того тягостного состояния, в котором я пребывала первый месяц. Все-таки магистр Элькос был прав – время врачевало нанесенную мне рану. Да и прошло уже три месяца, первый и самый тяжелый из которых я прожила в нашем поместье, а последующие два в своем графстве. Так что, да, я была, пожалуй, готова к новой встрече с королем. Не к близости и не к поцелуям, но к общению. Разве что сожалела об ускользающей свободе – она была мне дорога. Обратно на стену под булавку я не хотела… только как избежать этого без последствий не знала. Но не будем о печальном.

Итак, мы с батюшкой и Элдером готовились к выезду. Лошади уже были впряжены в карету, гвардейцы – весь десяток, забрались в седла и ожидали, когда мы тронемся в путь. Матушка, неутомимая в своей заботе, хлопотала возле экипажа, по десятому разу поучая мою Тальму, лакеев и кучера, как надобно везти господ, как обслуживать и как оберегать. Заодно досталось и всем нам. Батюшке напомнили о его обязанностях родителя, мне о дочернем послушании и важности соблюдения этикета, графу Гендрику было велено присматривать за нами обоими, что он и обещался сделать.

 Батюшка, привычный к подобным монологам, имел непроницаемый вид. Я попросту расцеловала родительницу в щеки и поспешила скрыться в карете, заодно утянув за собой и мою камеристку. Кучер поцеловал оберег, поклявшись перед Богами везти мою светлость без всякого безрассудства, а лакеи заученно повторяли:

— Будет исполнено, ваша милость.

Наконец, батюшка, решив, что речей достаточно, прервал матушкины словоизлияния и напутствия кратким:

— Довольно. Мы не в другую страну едем.

— Все-таки вы совершенно бесчувственны, — пожаловалась баронесса Тенерис.

— Зато внимателен, драгоценная моя, — парировал родитель. — Вы были услышаны, можете не сомневаться. А теперь подойдите и обнимите вашего супруга, иначе все четыре дня мы проведем, продолжая слушать ваши напутствия.

— О-о, — всплеснула руками ее милость, но спорить не осмелилась и направилась к мужу.

А вскоре мы покинули имение, кажется, все вздохнув с облегчением. Уж слишком затянулось прощание, будто мы и вправду покидали родное королевство лет на десять. Чета Гендрик сделали это много быстрей. Элдер поцеловал жену, после сыновей, получил благословение Амберли и отошел к коню, на котором собирался выехать. Всё остальное время ее сиятельство ожидала, когда ее названная мать закончит терзать своими переживаниями семнадцать человек – именно столько нас выехало за ворота.

— Уф, — выдохнула Тальма. — Ну и неутомима же ваша матушка, госпожа.

— Ее милость обладает большой душой и неисчерпаемым запасом поучений, — улыбнулась я. — Но всё это от того, что она любит нас и беспокоится о благополучии дорогих ей людей.

— Это уж точно, — важно кивнула служанка.

Я усмехнулась и взглянула в окошко. Впрочем, сейчас мои мысли умчались на несколько дней назад. Это был вечер. Мы вернулись из Дира и, переодевшись с дороги и поужинав, перебрались на открытую веранду. Малышей Амберли уже уложили спать, и их матушка, получив передышку, присоединилась к нам, а с ней вместе и баронесса Тенерис.

Сестрица и матушка некоторое время слушали, как мы с батюшкой и Элдером обсуждаем нашу инспекцию, и, наконец, ее милость не выдержала и возмутилась:

— Сколько же можно говорить о делах? Днем мы вас не видим, потому что вы ими заняты, вечером – обсуждаете, а между тем мы с ее сиятельством скучаем по вас и желаем вашего внимания. Что скажете, дитя мое? — обратилась баронесса к Амбер.

— Совершенно с вами согласна, тетушка, — с улыбкой ответила графиня. — Мы с ее милостью требуем обратить на нас внимание и поговорить о чем-нибудь, в чем и мы сможем принять участие.

— К примеру? — спросил ее супруг.

— Да хотя бы о малышах, — ответила матушка. — Вот сегодня…

Постепенно разговор, начатый о детях четы Гендрик, перебрался на нас с Амбер. Матушка с удовольствием вспоминала наши проделки. Я с удивлением слушала заливистый смех родительницы, когда она сама говорила о наших проказах, будто это и не ее милость поучала нас, причитала, обвиняла и грозила немедленным разрывом сердца.

— Так вас забавляли наши выходки? — спросила я с любопытством, и сестрица согласно кивнула. Похоже, и для нее было открытием, что строгая воспитательница от души смеялась, говоря о наших проказах.

— Разумеется, они забавны, — ответила баронесса. — Спустя время. Но в первые минуты мне порой хотелось перестать быть благородной дамой хоть на часок.

— Почему?

— Как же – почему? — изумилась родительница. — Я бы с таким удовольствием оттаскала вас обеих за уши. А вам, Шанни, непременно всыпала ремнем по тому месту, на котором вы сидите, как это делают в семьях простолюдинов. Вот как я злилась. Но, заметьте, ни разу не поддалась искушению. Даже когда вы залезли на дерево, чтобы кого-то там спасти, упали и едва не разбились…

Матушка тогда вспомнила пустячную историю, когда я полезла на дерево спасать кошку. Однако смогла забраться только на первую ветку, с которой сразу же и упала. Ее милость, как на грех, прогуливалась неподалеку и это недоразумение увидела. Мое единственное «ох» утонуло в сонме причитаний и восклицаний. Лакей отнес меня с великой бережностью в особняк, хотя я и сама смогла бы дойти.

После мне назвали докторов, был и магистр Элькос. Весь консилиум объявил, что жить я непременно буду, но успокоить родительницу удалось лишь отцу, когда, устав от ее мельтешений, барон Тенерис велел супруге выпить успокоительного снадобья, и она заснула. Тогда в доме наступил долгожданный покой и тишина, а я умчалась к новым приключениям. Что до кошки, то она спрыгнула с дерева и дала деру, когда меня еще даже не унесли в дом.

— Я только пару синяков себе поставила, — напомнила я с улыбкой.

— А если бы разбились?

— Я упала с высоты батюшкиного роста на мягкий газон…

— А если бы там был камень, и вы бы ударились головой?! — возмутилась матушка. — Молчите, несносное дитя! Я вновь испытала прежний испуг и опять хочу таскать вас за уши.

Обняв родительницу, я поцеловала ее в щеку, и вулкан так и не излился лавой. Покипел, попыхтел и вновь уснул. Вот уж и вправду у страха глаза велики. Ее милость всегда была эмоциональна, порой даже излишне, но всегда искренна в проявлении своих чувств. Мне, хвала Богам, этой черты не досталось. Я была более сдержанна, как батюшка. На свою родительницу я походила желанием действовать, резвостью, как справедливо отметил один из гвардейцев, а также беззаветной любовью и верностью дорогим и близким мне людям. Впрочем, и батюшку сложно было упрекнуть в отсутствии последних чувств. Просто он в их проявлении был спокойней, но об этом я уже сказала.

— Ваша светлость, — Тальма вернула меня к настоящему.

— Что? — спросила я и обнаружила, что карета остановилась. — Что случилось?

— Не знаю, госпожа, — ответила служанка. Она приоткрыла дверь и охнула. — Гвардейцы спешились… И ваш батюшка. Склонились. Никак государь…

— Кто?! —  приподнявшись с сиденья, потрясенно воскликнула я.

И дверца распахнулась, едва не утянув за собой мою камеристку. Тальму придержали снаружи, но лишь для того, чтобы убрать ее с дороги.

— Брысь, — донесся до меня хорошо знакомый голос.

— Ой, — только и ответила служанка.

Она поспешила покинуть карету, а затем внутрь заглянул сам государь Камерата и полюбопытствовал:

— Сбегаете, ваша светлость? — а после многозначительно добавил: — Спешу вас уведомить – не вышло. Попались, душа моя.

Что я пережила в эту минуту? Целую гамму чувств! От неожиданного волнения до желания придушить Его Величество. А еще разочарование, что не успела воплотить своих намерений. Даже ощутила злость на родительницу за ее бесконечные нотации, укравшие у нас немало времени, за которое мы могли бы затеряться на дорогах Тибада… Впрочем, за последнее мне стало стыдно… немного. Да и не затерялись бы мы. Слишком приметна герцогская карета и ее сопровождение. К тому же я не скрывала, какие города хочу посетить, так что Иву не составило бы труда отыскать меня.

— Однако выражение вашего лица слишком красноречиво, ваша светлость, чтобы его не понять, — отметил король.

Он подал мне руку, и я со вздохом вложила в его ладонь свою. Выбравшись из кареты, я присела перед государем в глубоком реверансе.

— Оставьте нас, — глядя на меня, приказал монарх.

Моя свита и его сопровождение отошли в сторону. Ив обнял меня одной рукой за талию, вторую упер в стенку экипажа и спросил:

— Чем я успел тебя расстроить? Помешал твоей поездке?

— Не хочу в Лакас, — ответила я. — Сейчас не хочу.

— А куда хочешь?

— Продолжить свою инспекцию, — честно ответила я. — А что хочешь ты?

— Видеть тебя, — сказал король. — Я безумно соскучился. И что же нам делать?

— Едем со мной, — предложила я. — Моя поездка продлится четыре дня, и если твои дела…

— Подождут, — легко отмахнулся государь. — Куда едем?

— В Ситте, — сказала я, ощутив невероятное облегчение. — Это первая остановка. Дальше проедемся по восточной границе Тибада и повернем назад. Нигде надолго задерживаться не станем…

— Меня всё устраивает, — прервал меня Ив. — Я всё еще хороший мальчик? Заслужил поцелуй?

— Имейте совесть, Ваше Величество, — возмутилась я. — С нами рядом мой отец.

— Твои школы вошли в перечень учебных заведений Камерата, — как бы между прочим произнес король.

Я округлила глаза, осознавая сказанное, а после, взвизгнув, кинулась монарху на шею. Да Боги с ней с новой взяткой! Главное, что теперь мои дети учатся в учреждениях, признанных официально. Уже никто не посмеет отмахнуться от них, если они появятся пороге Королевского университета, объявив об их сомнительных знаниях, полученных в школе взбалмошной особы. А еще я теперь могу требовать финансовой поддержки из денег, выделяемых государем на обучение камератцев. А еще могла побороться за обучение талантливых, но бедных детей в том же университете за счет королевской казны. Да и распространить учебники, написанные для моих школ и изменить сам подход к обучению, как юношей, так и девушек. Восхитительно! И я звонко поцеловала короля в щеку, краем сознания отметив, что все-таки не так уж и далеко ушла от матушки с ее эмоциональностью.

— Батюшка! — воскликнула я, вывернувшись из объятий рассмеявшегося монарха. — Наши школы признали!

— Чудесная новость, — улыбнулся барон Тенерис и, посмотрев мне за спину, склонил голову: — Государь, позволите ли благодарить вас за новое благодеяние, оказанное роду Доло?

— Пустое, ваша милость, — отмахнулся Ив. — Это заслуженная награда. Ваша светлость, — позвал король, — вернитесь в карету. Кажется, вам не терпелось продолжить путешествие. — А затем объявил своему сопровождению, состоявшему из гвардейцев: — Мы едем с герцогиней. Господа, возвращайтесь в седла. Тальма, пока поедешь на козлах.

И дышать сразу стало чуть тяжелей. Вроде бы и не остановил, позволил продолжить путь, но уже забрал правила в свои руки и начал распоряжаться. У меня даже на миг появилось детское желание сделать хоть что-то наперекор, но его я задавила, как неразумное. К тому же мы все-таки делали то, что хотела я, и это примирило с первым витком пут. Да и известия изрядно подсластили пилюлю, и портить себе настроение пустым спором вовсе не хотелось, как и ругаться с королем. Пока он был душкой. И я вернулась в карету, а вместе со мной туда сел и монарх.

— А теперь я могу тебя поцеловать? — спросил он с улыбкой, когда дверца закрылась, и карета снова тронулась. — Позволь напомнить тебе о моем примерном поведении. Мне кажется, я заслужил совсем маленький поцелуй.

— Такой ты уже получил, — пожала я плечами. — Маленький.

— Это была благодарность…

— Награда, — не согласилась я. — Ты, наконец, принял верное решение, и получил за это награду. — Ив открыл рот, но я подняла руку, останавливая его, и продолжила: — Признал бы мои школы раньше, награда была бы больше. А ты тянул три года.  Подождал бы еще пару лет и вовсе заслужил бы только «спасибо». По заслугам и награда, — наставительно закончила я и застыла, глядя в глаза короля, загоревшиеся лихорадочным огоньком.

Он порывисто прижал меня.

— Как же мне не хватало тебя, моя дорогая язва, — и он завладел моими губами.

Я не ответила в первое мгновение. Просто закрыла глаза и прислушалась к своим ощущениям. Отвращения не было… А потом мне вспомнилось то чувство неясной грусти испытанное мной, когда я видела взгляды, которыми обменивались Элдер и Амберли, их касания и улыбки, дарованные друг другу со всей теплотой и искренностью царившей между супругами.

А еще мне вспомнились похожие моменты из нашей жизни с королем до его проклятого спора и лжи, разбившей мое сердце. И я вдруг поняла, что скучаю по этим моментам и, наверное, по мужчине, с которым пережила немало светлых минут, тоже. Кажется, я и вправду готова была сделать шаг навстречу… И я ответила на его поцелуй.

— Шанни, — отстранившись на миг, произнес с затаенным восторгом монарх.

Его объятья стали крепче, и возобновившийся поцелуй приобрел большую чувственность. И когда его дыхание участилось, и рука поползла по моему телу, я вспомнила совсем иное – объятья в дверях дома оперной дивы.

— Нет, — отпрянув, от короля, я отрицательно покачала головой. — Не могу.

Ив отвернулся, затем и вовсе отодвинулся. Ему потребовалось некоторое время, чтобы справиться с дыханием и успокоиться. Наконец, король обернулся и одарил меня немного натянутой улыбкой:

— Хорошо. Ты права. Я опять спешу, а обещал этого не делать.

В карете на некоторое время воцарилось молчание. Государь глядел в окошко, я тоже, но совсем недолго. Вскоре я скосила глаза на своего соседа и попутчика. Ив вдруг напомнил мне мальчишку-сорванца, получившего по рукам, как только он потянулся к конфете в надежде, что этого не заметят. И теперь этот сорванец нахохлился, став похожим на сердитого воробья. Вроде бы и клюнуть может, но забавный до невозможности.

Я снова отвернулась к окошку и так сидела некоторое время, чтобы справиться с приступом смеха.

— Со мной сегодня произошел презабавнейший казус, — немного сухо спросил Ив.

Он всё еще дулся, и я прикусила губу, чтобы не рассмеяться в голос, потому что перед внутренним взором всё еще стояло сравнение, пришедшее мне на ум. Поругаться из-за неуместного веселья мне не хотелось. Это могло закончиться тем, что уже мне пришлось бы заигрывать с королем, чтобы успокоить. Но могло быть и хуже. Разгневавшись, монарх мог перестать быть милым и уступчивым, а сворачивать в сторону Лакаса из-за его мстительности мне хотелось еще меньше. После этого общаться стало бы снова тяжело.

Не дождавшись от меня внимания, Ив молчал. Однако вскоре мне удалось справиться со смехом, и я, обернувшись, ответила вопросительным взглядом, показав, что слушаю его. Удовлетворенный этим государь продолжил:

— Я примчался в твое имение, как какой-нибудь герой-кавалерист, — напряжение из его черт постепенно уходило, и говорил Ив уже более живо: — Желал налететь, закружить, обескуражить…

— У тебя это вышло, — заметила я.

— Но позже, — парировал король. — Поначалу я ворвался в твое имение. Я был блистателен и великолепен, уж поверь мне. — Я хмыкнула и удостоилась высокомерного взгляда и упрямого: — И тем не менее, ваша светлость. А теперь уберите жало и дослушайте, если всё еще желаете удовлетворить свое любопытство. — Я прикрыла ухмылку ладонью, и меня облагодетельствовали важным кивком. — Так вот, я ворвался в ворота, промчался до дворца и там спросил у твоего дворецкого, поспешившего мне навстречу, где хозяйка. Меня отправили в парк. Я устремился туда, рисуя себе сцену, как захвачу тебя в объятья, потом упаду на одно колено и объявлю, что весь у твоих ног…

— И что же? — полюбопытствовала я. — Тебя выставили за ворота?

— Вовсе нет, туда я выставился сам, но чуть позже, — отмахнулся государь. — Я шел по парку и услышал женские голоса. Один из них показался мне твоим, и я поспешил. Вдруг увидел, как ты выбежала на дорожку за мячом, выкатившимся из-за кустов. На тебе было чудесное небесно-голубое платье и шляпка с широкими полями.

— О Боги…

— Нет, душа моя, они в это мгновение решили остаться в стороне, должно быть, хотели позабавиться над своим наместником на благословенных землях Камерата. Так вот пока Всевышние замерли в ожидании развития событий, я поспешил к моему видению. Схватил за руку, развернул в танцевальном па и, перехватив за талию, воззрился... на баронессу Тенерис.

И я расхохоталась, представив воочию описанную мне картину. Бедная матушка! Столь вероломного нападения на нее не совершали еще ни разу!

— Ты бы видела ее глаза! Могу поклясться, что руку, взметнувшуюся для пощечины, остановило лишь мое спешное отступление, — усмехнулся Ив.

— Ты ведь не обидел мою матушку? — забеспокоилась я, зная, каким резким и грубым он может быть, если считает, что к нему относятся без должного уважения.

— Разумеется, нет, — отмахнулся король. — Я был вежлив. Быть может, несколько суховат, но ведь стоит понять, насколько я оказался обескуражен промахом! Если бы не эта проклятая шляпка и моя спешка, я бы никогда вас не перепутал, но баронесса сохранила стройный стан, и в движениях была так же легка, как и ты. А между тем я привык видеть ее совсем иной. А тут будто юная девица, а не зрелая женщина, — несколько едко закончил он.

— Откуда этот тон? — усмехнулась я и напомнила: — Моя матушка старше тебя всего на четыре года…

— Ваша светлость, не смейте напоминать мне о нашей с вами разнице в летах, — надменно ответил монарх и вернулся к своему повествованию: — Далее ее милость справилась с оторопью и вела себя безукоризненно. Я тоже. Был мил и приветлив. Смутило лишь одно.

— Что же? — полюбопытствовала я.

— На мой вопрос, где тебя сыскать, ее милость не спешила дать ответ. Это было странно. Мне даже подумалось, что баронесса не хочет говорить. Пришлось напомнить, кто перед ней, и твоя матушка сдалась.

— Все-таки обидел, — почти утвердительно произнесла я.

Государь округлил глаза и возмутился:

— Кто?! Нет, конечно же! С моей стороны это было бы глупо. Это ведь твоя родительница, и вы близки. Впрочем, мне подумалось, что причина этого нежелания кроется в том, что я увидел в твоих глазах. Ее милость, должно быть, взволновалась, что я могу забрать тебя и испортить поездку.

Я согласно склонила голову и улыбнулась, пряча за этой улыбкой волнение. Мне хотелось надеяться, что государь не распознал истинных причин, руководивших ее милостью – неприязнь к сюзерену и нежелание подпускать его ко мне.

— Стало быть, ты решила показать, кто здесь хозяин, — король улыбнулся в ответ. — Решение верное. Власть не имеет возможности охватить всё и сразу, а ее представители на местах этим беззастенчиво пользуются. Тем более они же и являются подотчетными лицами, а каждый отчет не проверишь. И если уж невозможно сунуть нос абсолютно во всё, то стоит хотя бы напоминать зарвавшимся чиновникам о том, что их ожидает на примере соседа. И каковы результаты?

Я окончательно расслабилась и, откинувшись на спинку сиденья, произнесла:

— Пожалуй, свои инспекции я назову всего лишь желанием лично проверить, как живут тибадцы, и как на моих землях блюдут законы Камерата. Доказывать, что я здесь хозяйка, надобности нет. Жители моего графства знают об этом, а батюшка недурно заботится о моих владениях, чтобы люди уверились в отсутствии власти. — Король возражать не стал, и я охотно продолжила: — Что до результатов, то я довольна проверкой. Пока мало кто разочаровал меня настолько, чтобы просить о королевской ревизии и дознавателях.

— Но такие есть, — заметил Ив.

— Есть, — кивнула я в ответ. — Впрочем, дознаватели нужны только в Бланкте. Там градоначальники по собственному разумению переписывают статьи расходов.

— Вот как, — государь изломил бровь. — Любопытно… Теперь и мне хочется проверить поселения Тибада.

— Вот уж нет! — возмутилась я. Монарх вопросительно приподнял брови, и я пояснила: — Это мое графство, мои города и моя проверка. Не желаю, чтобы ты мешал мне. Я сама завершу начатое мной дело. Хочешь, оставайся в карете, переоденься гвардейцем или же гуляй инкогнито, пока я буду заниматься делом, только не…

— Не путаться у тебя под ногами? — с иронией спросил монарх. Я ответила упрямым взглядом, и он, закатив глаза, проворчал: — Дожил. Мне в моем собственном королевстве шагу нельзя ступить, чтобы не получить оплеуху. И от кого?! — патетично воскликнул Ив. — От женщины, за которой я тащился через половину Камерата.

— Ты тащился в свою резиденцию, — отмахнулась я. — К тому же вовсе не спешил. И разогнался лишь для того, чтобы напасть на безвинную женщину и перепугать ее в ту минуту, когда она играла с внуками. Как такое вообще могло прийти в голову?!

Король вновь округлил глаза, после всплеснул руками и спросил язвительно:

— Так я еще и виновен?! А зачем твоя мать так на тебя похожа?

— Быть может, потому что она моя мать? — усмехнулась я и мотнула головой: — Прекрати сбивать меня. Я высказала свои требования, и ты всё еще не дал на это ответа.

— Все-таки ты невыносима и ужасно меня раздражаешь, — то ли пожаловался, то ли констатировал монарх. — Самое нелепое, что мне этого не хватало. Даже Дренг, хоть и бесил изрядно, но не утолил моей жажды по твоему упрямству и совершенному равнодушию к моему титулу. В этом ты неподражаема.

— И-ив, — с нажимом протянула я, и он воскликнул:

— Хорошо! Это твоя проверка, а я лишь наслаждаюсь отдыхом и твоим обществом. И если бы можно было также перекладывать на чьи-то плечи свои дела хотя бы время от времени, я был бы счастливейшим человеком. — По моему взгляду он понял, что я всё еще не удовлетворена, и монарх вскинул руку с двумя перстнями. Один из них был его личной печатью, ко второму приложил руку верховный маг Камерата: — Надеюсь, ты помнишь, что это? Если нет, то напоминаю – это кольцо Элькоса, и оно отведет глаза каждому, кто не видел меня до того, как я нажму на камень. Меня не узнают. Но гулять по городу я не стану, а пойду с тобой. В конце концов, мне любопытно! — я открыла рот, и государь приложил к своим губам палец, призвав к молчанию: — Однако обещаю не вмешиваться и не потрясать своей властью. Буду тихим и неприметным, как мышонок. Довольна?

— Да, — снова расслабившись, ответила я и улыбнулась. — Так что там с Дренгом?

— Ненавижу его, — ответил король. — И если бы не любил его столь же сильно, то уже удавил бы собственными руками. Однако без мерзавца может стать грустно.

И дальше мы уже не спорили. Поделиться друг с другом нам было чем, и до первого города мы добрались в добром расположении духа, оба.

Братец мерцал в свете заходящего солнца. Я устроилась на его берегу прямо на траве, подтянула колено к груди и не сводила взгляда с бликов. За спиной фыркал и тряс головой Аметист. Мой любимец оставался в поместье, когда я поехала в Тибад, но Ив приказал забрать его, когда отправился в Лакас. Это было нашей договоренностью, и теперь, когда мои разъезды остались в прошлом, я могла вернуться к прогулкам верхом.

Да, я вернулась ко Двору. Это произошло после завершения четырехдневной инспекции. Государь не приказывал мне оставить Тибад, но так часто намекал на свое послушание и хорошее поведение, что мне не оставалось ничего иного, как отправиться в Лакас. Впрочем, за те дни, которые мы провели в поездке, наше общение и вправду не вызвало нареканий. Пока я разговаривала с градоначальниками и с горожанами, Ив, никем не узнанный, оставался человеком из моего сопровождения. Он не молчал, но вставлял не больше реплик, чем мой отец или граф Гендрик. На ночлеге никогда не требовал одной со мной комнаты, выдерживая расстояние. Меня это радовало. Вовсе не хотелось, чтобы монарх показывал свое особое отношение ко мне при моем отце.  А еще он был мил, разговорчив и остроумен. Как я уже говорила, если Ивер Стренхетт желал быть душкой, он успешно справлялся с этой ролью.

Так что по окончании инспекции я к его удовольствию объявила, что готова вернуться к придворной жизни. Признаться, я совершенно не хотела во дворец, но еще меньше желала, чтобы не получивший свою награду душка превратился в злобного и мстительного хищника. И вот уже неделю я вела жизнь праздную, размеренную и невероятно тягостную. О нет! Ив продолжал носить маску душки. Он не давил, не требовал и не торопил, как и обещал. Сейчас наши взаимоотношения напоминали те времена, когда король ухаживал за мной, и, как мне казалось, ему это даже нравилось. Монарх снова приручал меня, хотя верней будет сказать – заново приучал к своей близости.

Если уж быть до конца откровенной, мне нравилось, что между нами происходило то, что когда-то было упущено. В первый раз, когда он поспешил с первым выяснением отношений, а после сам отказался от нашего общения. А во второй раз, когда опоил и уложил в свою постель. Впрочем, в тот раз я уже приняла окончательное решение, что между нами не может быть иных чувств, кроме дружеских, и сдаваться не собиралась.

Однако сейчас, когда мы не только были близки прежде, но и сожительствовали несколько лет, я уже не выстраивала между нами стены. И хоть по-прежнему считала, а теперь особенно, что дружеская близость у нас вышла бы много лучше любовной, понимала – дружбы между нами не допустит сам король. Он желал всё или ничего. И пусть он мог иметь мое искреннее почитание, поддержку и помощь, если бы она ему понадобилась, плюс к этому все те качества моей натуры, привлекавшие его, однако монарху была нужна женщина, а не друг. Приятелей ему хватало среди приближенных мужчин.

Потому, как уже сказала, я не мешала ему играть в галантного кавалера и пылкого влюбленного. Это было необходимо, чтобы уничтожить еще существовавшую между нами преграду из лжи и предательства, о которых забыть никак не получалось. И сколько бы я не уговаривала себя, что надо наступить на горло своей гордости, иначе попросту невозможно, однако сделать это пока не выходило. Но Ив старался, и я тоже.

Еще мешало это безделье, в которое я окунулась, вернувшись в Лакас. Теперь от Тибада меня отделали сутки дороги, и отпускать меня король уже не спешил. Не запрещал, но попросил пока не покидать резиденции и дать ему возможность исправить допущенную ошибку. Я согласилась. Государь шел навстречу моим желаниям, стало быть, и мне не было повода отказывать в его просьбах. И я скучала.

Это в столице у меня было множество дел, в Тибаде, нашла бы себе занятие и в Канаторе, а в Лакасе мне делать было нечего. Впрочем, я хотела покататься по окрестным городам, посетить детские приюты и принять в их жизни участие, но и от этого Ив меня пока отговорил. Взамен мне предложили подготовку торжественного приема. Скажу по чести, этим я занялась с великой радостью, потому что прием был посвящен моим детям, которых ожидало представление Его Величеству. Да-да, король, как я думала, согласился принять лучших учеников и благословить их.

Беда была лишь в том, что прием я уже подготовила, детей должны были привезти уже завтра, а иных занятий так и не нашлось.

— Потерпи, душа моя, скоро тебе найдется занятие, — заверил меня Ив, глядя на то, как я блуждаю тенью в ожидании, когда государь освободится и уделит мне внимание.

Думаю, ему нынешнее положение дел очень даже нравилось. С его появлением мой день наполнялся красками, потому что на наших свиданиях всегда было какое-то развлечение, что оживляло вялое течение времени. И это не имело отношения к придворной жизни. К ней я, кажется, окончательно потеряла интерес.

Правда, за эту неделю не было ни пикников, ни малых охот, ни балов, однако теперь я понимала, что прежде они были для меня разнообразием в повседневном течении жизни. А сейчас я знала, каково это принадлежать себе и делать то, что вздумается, а не то, что велят. И эта резкое различие между жизнью в имении в Тибаде и существованием в королевском дворце угнетало, и привычные развлечения не могли заменить того, что я утеряла. Лишь обещание короля отпускать меня, когда я этого захочу, продолжало греть душу. Но пока о новой поездке говорить было рано.

Впрочем, грустила от своего возвращения только я. Придворные встретили меня с оживлением.

— Ваша светлость! Как же мы рады видеть вас в добром здравии…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Доброго дня, ваша светлость, вы прелестны, впрочем, как и всегда…

— Ваша светлость, без вас дворец казался пасмурным…

— Хвала Богам, вы вернулись! С тех пор, как вы покинули Двор, мы все вспомнили, каков бывает государь, когда у него дурное настроение…

Примерно так меня встретили придворные и сановники. И если первые рассыпались в комплиментах и заверениях, то последние, едва ли не прослезились от умиления. Для них я была громоотводом, о чем знала благодаря Оливу Дренгу. Последний вообще встречал меня с распростертыми объятьями и, наплевав на монарха, облобызал мне руки, объявив:

— Наконец-то солнце озарило эти стены. Теперь злобный оглиф угомонится и перестанет выползать на охоту из своего логова. Он пьет нашу кровь и наши души.

— Он лжет, — меланхолично произнес король. — Я кроток и мил. А если кому и откусил голову, стало быть, в той голове не было проку. А раз проку нет, то и говорить не о чем.

В любом случае, люди ожидали меня с надеждой на возвращение того состояния покоя, в котором обычно при мне пребывал наш сюзерен. Возможно, секрет моего влияния на короля состоял в том, что он тратил на меня половину своего яда, когда мы заводили свои споры. Раздражался, гневался и мирился. А так как меня всплески королевской язвительности не пронимали, то и выходило, что наши споры не обрывались на той ноте, когда государю требовалось на ком-нибудь отыграться.

Обычно мы проходили с ним весь путь до его логического завершения. И даже если победителем выходил Ив, то я находила компромисс, который был способен подсластить пилюлю. После чего, обменявшись поцелуями, расходились довольные каждый собой. Потому чиновникам и вельможам государь доставался уже умиротворенным и благожелательным. А если и гневался, то не доводил своих служащих до нервных припадков и сердцебиения.

Так что чиновники были искренно рады моему возвращению, придворные спешили заверить в своей преданности. После чистки, устроенной королем три месяца назад, люди всеми силами пытались показать мне свое дружеское расположение. И пока моему возвращению преувеличенно радовались, я сама впала в меланхолию. Единственная, кого я была по-настоящему, рада видеть, не считая Дренга и Элькоса, оставалась моя подруга – Айлид Энкетт:

— Моя дорогая! Наконец-то! Я извелась без вашего общества!

Порывистая и непосредственная в изъявлении своих чувств графиня налетела на меня, едва ли не вырвав из рук короля, который вел меня обратно в свои чертоги. Причина такого вопиющего поведения была мне понятна. Моя подруга знала по опыту, что после того, как я пересеку порог королевской части дворца, увидеться мы можем еще не скоро. К тому же, поступки графини Энкетт опережали ее разум, и потому ее поспешность меня нисколько не удивила. И чтобы поддержать ее сиятельство и заступиться за нее, я с улыбкой приняла подругу в свои объятья, оставив без внимания недовольство монарха.

— Айлид! — воскликнула я. — И я по вас скучала! Я рада вам, моя дорогая.

— Вы непременно должны рассказать мне, как прожили эти месяцы…

— Герцогиня непременно удовлетворит ваше любопытство, госпожа графиня, когда придет время, — не пожелавший мириться с потерей своей добычи государь вклинился между нами и, отодвинув так Айлид, снова подал мне руку. — Ваша светлость.

— О-ох, — ее сиятельство, опомнившись, прижала ладонь к груди и склонилась перед королем: — Ваше Величество, я так была неосмотрительна…

— Государь понимает тоску подруг друг по другу, — поспешила я заверить графиню — Мы вскоре увидимся и обо всем переговорим.

— Теперь мы можем продолжить путь? — с раздражением вопроси Ив.

— Как угодно моему господину, — почтительно ответила я.

Ему было угодно идти дальше, и мы пошли. А графиня осталась стоять в смятении, как обычно осознав позже, чем сотворила. Обернувшись, я подмигнула ей и весело улыбнулась. Сейчас было мое время, и я точно знала, что ее сиятельству ничего не угрожает – король смирится с невольной дерзостью, потому что Айлид Энкетт одна из немногих, кто мне дорог.

— Совершенно невозможная особа, — фыркнул Ив, когда мы отошли от расстроенной графини. — Такое ощущение, что эту женщину воспитывали в дремучей чаще.

— А ты облапил мою матушку, но ведь не ставишь под сомнение свое воспитание, — заметила я.

— Быть может, хватит напоминать мне о моей оплошности?! — возмутился государь.

— Лучше уж об этой, чем о певичке, — пожала я плечами. — Или же о возбуждающем снадобье. Согласись, опоить девицу было верхом неприличия. Хуже только дать ей клятву верности, а после нарушить ее в угоду своей прихоти.

— Довольно, — ответил он сухо. — Я всё понял, твоя безумная подруга уже прощена, и я забыл об этом досадном казусе.

— Благодарю, Ваше Величество, — улыбнулась я. — Вы одарены Богами великой добротой.

— Поцелуй? — усмехнулся государь.

— И корыстолюбием сверх всякой меры.

— А в вас Боги вложили чрезмерно жадности и яда.

— Боги были милостивы ко мне, — не стала я спорить и ослепила монарха широкой ухмылкой. А с Айлид мы увиделись только на следующий день.

Мы не прекращали с ней общения, моя подруга даже навещала меня в предместье. Она сочувствовала мне, но в своей манере. Восклицала, порывисто обнимала, орошала слезами мое плечо и в ужасе представляла, как бы пережила измену мужа. От этих визитов мне становилось только хуже. Вздохи графини были тягостны.

И потому я объявила ей, что мне будет легче в одиночестве, а Дренга просила не говорить, что он навещает меня, чтобы не обидеть подругу. Впрочем, мы продолжали переписываться. В своих посланиях Айлид была более милосердна и предпочитала сплетничать, а не изводить меня своим сочувствием.

Даже в Тибаде я успела получить от нее три письма, отправленные из столицы и по дороге в Лакас. Ее сиятельство посчитала своим долгом рассказывать мне, что делает государь в мое отсутствие, потому я знала, что вел он себя безукоризненно. «И глаза государя говорят больше слов – Его Величество тоскует по вас, уж я-то вижу…».

Однако я не обманывалась. Ив был предприимчив, а Айлид достаточно наивна. Даже если графиню использовали, чтобы лишний раз показать мне «примерность» великовозрастного мальчика, она об этом никогда бы не догадалась. И все-таки я верила, что монарх сумеет сдержаться, по крайней мере, пока между нами не восстановятся прежние отношения.

А вот насчет вечной верности я лгать себе не спешила. В конце концов, нынешняя размолвка принесла ему немного тоски и огорчения, но, по сути, никакого урона. Деться от него мне было некуда, а значит, и урока из нашего расставания он не извлек, да и не извлечет. Разве что постарается лучше скрывать свои шалости, пока я буду ему дорога. И от этой мысли мне хотелось в ту же секунду развернуться и уйти, только вот сделать это было невозможно, как, впрочем, и мириться с его забавами.

— Ах, если бы можно было сделать так, чтобы он не мог изменить, — сказала я в беседе с магистром Элькосом. — Но ведь даже магия не сделает человека верным.

— Это верно, моя дорогая девочка, — печально улыбнулся маг. — Затуманить разум можно, но это лишит ясности мысли. Можно лишить мужской силы, но это скажется и на ваших отношениях, и на норове короля, а он и без того крут, да и прямой потомок Камерату нужней вынужденной подмены, какая существует сейчас. Более того, подобные вмешательства невозможны без согласия короля, иначе будут признаны государственной изменой. А потому вам стоит свыкнуться с мыслью, что иногда он может позволять себе развлечься на стороне.

— Если только он позволит мне делать то же самое, — криво усмехнулась я и покачала головой: — Мне не набраться столько мудрости, чтобы принимать его после других женщин и наблюдать флирт, который однажды даже не станет от меня скрываться. Или он охладеет ко мне, или же… — я посмотрела на мага, — или же мы с вами что-нибудь придумаем и поможем ему сдержать клятву. Без ущерба для Камерата. Сам он это сделать не в силах.

— Однако задачка… — усмехнулся Элькос. — Боюсь…

— Магистр, он подарил мне Канатор, — прервала я мага, — думаю, мы оба понимаем, что может стать следующим шагом. — Чуть помедлив, Элькос кивнул. — Если он и вправду намеревается жениться на мне, то я желаю иметь верного мужа. Даже если верность его будет вынужденной. А жить на половине королевы и знать, что рядом с моим супругом поселилась другая женщина… Нет, это невозможно. Или я при всем Дворе откажусь от оказанной мне чести и верну герцогство, чем навлеку на себя гнев государя и немилость.

— И погубите свое дело…

— Нет, — я отрицательно покачала головой. — Я сделаю всё, чтобы оно перестало зависеть от королевского одобрения и стало данностью. Если я сумею укрепить позиции моего рода, то даже моя опала не отразиться на нем. Я готова на многое, магистр. Но точно не готова стать несчастнейшей из женщин. Мой муж может быть только моим и ничьим больше. Иначе это не мой мужчина. А с чужим мужчиной я не желаю делить ложе, как и любить его.

— Вы немало успели обдумать, — улыбнулся Элькос. Он потер подбородок и кивнул: — Моя душа согласна с вами, Шанни, и я хочу, чтобы вы были счастливы. Я подумаю над этой задачкой. Но учтите, ее решение может занять даже не год.

— Думаю, год я смогу удержать его только подле себя. А может и дольше, но точно не вечность.

— Пусть Боги будут на нашей стороне, — вновь улыбнулся маг, и мы скрепили наш тайный договор дружескими объятьями.

В общем-то, на этом все значимые события прошедшей недели и закончились. Я вновь желала в покоях наследного принца, читала, гуляла, чаще в сопровождении государя, слушала болтовню его приближенных и продолжала отчаянно скучать в этом навязанном мне безделье. Душа жаждала действий, обстоятельства их лишали. И, устав от дворца, я приказала седлать Аметиста и уехала к озеру, на берегу которого король пробудил мое влечение к нему…

День клонился к закату, солнце опускалось всё ниже, и на душе моей царил вялый покой. Я откинулась назад, оперлась на руки и прикрыла глаза, слушая деловитое жужжание шмеля. Невольно улыбнулась, когда мой ненаглядный Аферист ткнулся мне в щеку мягкими губами.

— Отойди, животное, эта женщина для меня, — послышался знакомый голос, и рядом уселся монарх.

Аметист фыркнул, но отошел и опустил морду в траву. Я приоткрыла один глаз и обнаружила, что король навис надо мной, а еще через мгновение навалился сверху и, устроившись в совершенно возмутительной и неприличной позе, оперся на локти.

— Ив… — попыталась я возмутиться, и рот мой оказался заткнут поцелуем.

Впрочем, вскоре монарх отпустил меня и снова уселся рядом. Он помог сесть и мне, а после взял за руку и, поцеловав ее, опустил на траву, так и не отпустив.

— Почему ты не дождалась меня? — спросил Ив. — Я бы не отказался прокатиться верхом.

— Мне было скучно, — ответила я. — Я устала от безделья.

— Всего неделя…

— Целая неделя!

— Ты готовила прием…

— Это небольшое событие, важное только для меня и моих детей. Церемониал займет немного времени, угощение тоже. А после они отправятся обратно в Тибад. Чтобы подготовить такой прием, не нужно тратить месяц, хватает пары дней.

— Скоро у тебя будет дело, потрепи еще немного, — улыбнулся Ив.

— Терплю, — со вздохом ответила я. — Но хотелось бы знать, о чем идет речь.

— Узнаешь, — как обычно увильнул от ответа монарх, и я снова оказалась лежащей в траве.

Пальцы государя скользнули по моему виску, по щеке, нырнули в волосы, и он склонился к моему лицу.

— Мне не хватает тебя, лучик, — шепнул он, почти касаясь моих губ. — Вернись в нашу жизнь, без тебя в ней неуютно.

— Я рядом с тобой, — ответила я с улыбкой.

Он отрицательно покачал головой.

— Ты всё еще далека. Почти недостижима.

— Ты сам отдалил меня.

Ив со вздохом уткнулся лбом мне в грудь, и до меня донеслось:

— Не хочу без тебя. — Затем вновь поднял голову и посмотрел мне в глаза. — Однажды ты мне снова поверишь.

Закусив губу, я некоторое время смотрела ему в глаза, а после, обняв лицо ладонями, спросила:

— Что я для тебя, Ив Стренхетт?

— Моя душа, — ответил он, не отведя взгляда.

— Тогда больше не смей топтать меня, мой господин, иначе ты станешь совсем бездушным.

— Никогда, — сказал король. — Клянусь…

Я накрыла его рот кончиками пальцев и отрицательно покачала головой:

— Не клянись. Просто исполни.

Поцеловав мне пальцы, Ив отвел мою руку в сторону и кивнул:

— Хорошо. Я не стану клясться, ты сама всё увидишь.

— Не разбивай мне сердце, Ив, — вымученно улыбнувшись, шепнула я. — Оно у меня одно. Не погаси свой лучик. Без огня он станет всего лишь ледышкой.

— Ни за что, — не отводя серьезного взгляда, ответил монарх.

Я потянулась к нему, сама. Наверное, он сейчас верил тому, что говорил. Наверное, даже хотел сдержать обещание. Однако показать, что король способен исполнить то, о чем говорил, могло только время. Увы, с нашим окончательным примирением он получал успокоение. А покой становился пылью для государя. Но мне хотелось, чтобы он сумел совладать со своей натурой, правда, хотелось. Монарх Камерата был моим первым и единственным мужчиной, ставшим почти мужем. Только он сумел вызвать во мне пробуждение чувств. Да и, что бы между нами ни произошло, мне было с ним не только плохо, но и хорошо. И я, зарывшись пальцами в волосы на затылке короля, коснулась его губ.

Объятья Ива стали крепче настолько, что мне показалось, будто я слышу хруст своих ребер. Он ответил мне с жаром и жадностью, потому что понял – я готова сделать следующий шаг. Мое тело тоже изголодалось по ласке, а душа нуждалась в тепле. Я не знала иного мужчины, и потому мне нужен был мой… хотя бы пока он был моим. И потому, отстранившись, я шепнула:

— Я скучаю по тебе, мой дорогой хищник.

— Правда? — блуждая взглядом по моему лицу, спросил государь. Я прикрыла глаза, так ответив ему, и Ив снова завладел моими губами.

— Давай вернемся во дворец, — сказала я, вновь отстранившись. — Я нагулялась. И пусть никто не приходит, не хочу сегодня никого видеть. Пожалуйста.

— Убью каждого, кто осмелится помешать, — заверил меня король, и я усмехнулась в ответ.

Он поднялся на ноги сам и помог встать мне, а после, подхватив на руки, направился к своему Бурану. Во дворец мы возвращались на его жеребце, поручив заботу об Аметисте гвардейцам. И когда поднялись до двери покоев, телохранители государя закрыли собой проход для каждого, кто желал его внимания. Этот вечер и ночь принадлежали нам и только нам…

Утро я встретила на королевском ложе. Его хозяин еще спал. Осторожно высвободившись из объятий, я отодвинулась и некоторое время рассматривала своего любовника. Меня не захлестнула нежность, как это бывало раньше. Нет, равнодушия не было, но и прежних чувств тоже. Для их пробуждения время еще не пришло. Они были рождены доверием, однако доверие еще нужно было восстановить, и потому всё, что я ощущала – это удовлетворение и доброе расположение духа.

О том, что сделала этот шаг, я не сожалела. Он был предсказуем и понятен. Я желала того, что свершилось, как и мужчина, мирно спавший после жарких утех. Да и искушать его затянувшимся воздержанием было бы неосмотрительно. Голод, когда он становится слишком силен, толкает к насыщению, даже если после нутро сведет судорогой от куска, подхваченного наскоро. А государь Камерата был всеяден, и потому мог проглотить и не поперхнуться. Так что наша близость была не только желанна, но и необходима.

Вздохнув, я покинула постель. Ожидать пробуждения монарха я не стала. Впереди был приезд детей и королевский прием, к которому еще нужно было подготовиться. Вся моя одежда осталась там, где всё началось – в гостиной. Встретиться с прислугой или придворными я не опасалась, потому что король приказал никого не впускать, пока не велит обратного. А ему было вовсе не до отмены своих указаний, и потому я выскользнула из спальни, прикрывшись лишь волосами.

Моя одежда лежала там, где монарх снял ее с меня: на диване и рядом с ним. Рассудив, что идти мне близко, я надела лишь платье. Остальное же просто свернула и решила донести в руках. И, сунув ноги в туфельки, я на цыпочках направилась к выходу из покоев…

— И как это понимать, ваша светлость? — послышался из-за моей спины хрипловатый со сна голос.

Я обернулась и встретилась взглядом с государем. Он хмурил брови, но был взлохмачен, глаза не утратили поволоку сна, а еще он был совершенно наг. И я, на миг поджав губы, чтобы сдержать рвущийся смех, сдалась без долгого боя и расхохоталась в голос.

— Вот как, — отметил государь мое веселье и расправил плечи. — Я спрашиваю, куда ты уходишь?

Еще посмеиваясь, я смахнула с глаз набежавшие слезы и ответила:

— В свои покои, разумеется.

— Разве ты уже не в них?

— Нет, — ответила я, пожав плечом. — Здесь я провела ночь, теперь возвращаюсь к себе.

— Провела ночь? — брови монарха взлетели вверх.

Он уже успел приблизиться ко мне, и я улыбнулась:

— Да, чудесную ночь. Ты постарался на славу, благодарю, — и, поцеловав его в уголок губ, отступила. — А теперь мне надо успеть привести себя в порядок. Скоро прибудут дети.

Развернувшись, я направилась к двери, но меня остановил изумленное:

— Так ты использовала меня? Шанриз!

Вновь обернувшись, я спросила:

— Разве тебе не понравилось? По мне так всё было замечательно, и я вновь благодарю тебя за эту ночь.

— Стой, стой, стой! — король нагнал меня, когда я уже взялась за ручку двери. — То есть мы не помирились? Ты просто удовлетворила свои желания с моей помощью?

Моя улыбка из вежливой стала широкой и жизнерадостной, и Ив протянул:

— Мерза-авка-а, — и было в этом слове больше восхищения, чем гнева. Впрочем, голый и взлохмаченный король был вовсе не страшным, даже если бы и разгневался. Он сжал мою руку, лежавшую на ручке двери, переместил ее себе на плечо, и сам обнял за талию. — Быть может, попользуешься мной еще немного?

— Нет времени, милый, — ответила я и, поддев пальцем кончик его носа, все-таки приоткрыла дверь.

Государь тут же захлопнул ее и заступил дорогу. Его ладонь скользнула по моей спине, и сжалась чуть ниже нее.

— А если я хорошо попрошу?

— Нет, — осталась я неумолима, после убрала его длань и отступила на шаг, чтобы сохранить расстояние. — Времени осталось мало, а сделать еще надо много. И если ты будешь настаивать, то нарушишь свои обещания, а как мне тогда тебе доверять, если твоего терпения хватило ровно до первой близости?

— Проклятье, — проворчал король, но остановился. — Зачем Боги дали человеку язык, если он мелет столько всего лишнего? Хорошо, — объявил он, скрестив на груди руки. — Ты права, я дал обещание не давить, не неволить и терпеть, сколько нужно. Но я думал, что мы…

— Помирились, — кивнула я. — И это было не вчера. Однако я останусь в тех покоях, где живу сейчас, пока не пойму, что хочу вернуться в твои.

— Но я хотя бы могу надеяться, что ты мной еще… — Ив криво ухмыльнулся, —  попользуешься?

— Разумеется, — пожала я плечами. — Больше-то мне некем пользоваться…

— Еще бы было, — фыркнул ревнивец.

— И когда я решу это сделать, ты узнаешь первым, — оставив его реплику без внимания, закончила я. — А теперь доброго дня, Ваше Величество. Встретимся позже.

— Хоть поцелуй! — возмущенно воскликнул государь, и я, послав ему воздушный поцелуй, наконец, покинула королевские покои.

Настроение мое было восхитительным, а при воспоминании об изумленном: «Ты меня использовала?» – и вовсе губы кривила усмешка. А вскоре мне уже было не до ущемленного королевского самолюбия. Приведя в порядок, я оделась и села к зеркалу, чтобы Тальма причесала меня.

— У вас опять глаза светятся, — улыбнулась мне в зеркальное отражение камеристка. — С тех пор, как вы вернулись ко Двору, у вас пропали из глаз огоньки, а сейчас опять загорелись. Вы простили государя?

— Нет, конечно же, — ответила я. — Предательство простить нельзя. Сейчас я смирилась, однако вряд ли когда-нибудь забуду. Разве что он докажет, что стоит моего доверия. Тогда придет и прощение. Но мы помирились и снова сближаемся. А то, что глаза светятся… он позабавил меня. Но этого я тебе уже не расскажу.

Вскоре пришел лакей с приглашением на завтрак от монарха. От него я отказалась, сославшись на занятость. Тальма уже успела позаботиться об утренней трапезе, и я наскоро поела между умывальней и одеванием. Лакей ушел, но вернулся через несколько минут с запиской:

«Если я сегодня кого-нибудь придушу, в этом будет только твоя вина».

Усмехнувшись, я быстро написала ответ:

«Не стоит вешать на меня свои грехи, тем более душегубство. Богам известно, что я на него не способна».

После этого покинула покои, но на лестнице меня догнал тот же лакей с новой запиской:

«Ваша светлость, вы раздражаете меня до невозможности, потому задушить я хочу уже только вас».

Прочитав, я хмыкнула и посмотрела на лакея:

— Передайте Его Величеству, что я приняла к сведению и постараюсь более не оставаться с ним наедине.

— Слушаюсь, ваша светлость, — склонил голову лакей и отправился передавать мой ответ.

Умиротворенно вздохнув, я продолжила свой путь. Времени до приезда моих детей оставалось не так уж и много, а мне нужно было проверить готовность к их приему, и потому с королем в это утро мы более не увиделись. Разве что получила очередную записку с угрозой:

«Душа моя, если для встречи наедине понадобится пустой дворец, он таким станет. Придворным придется ожидать под воротами. Ты слишком добра, чтобы допустить изгнание».

— Он чересчур хорошо обо мне думает, — усмехнулась я и оставила послание даже без устного ответа.

А потом приехали дети, и мне стало не до короля. Два больших дорожных экипажа остановились перед воротами в резиденцию, и первой ступила на землю Лакаса баронесса Тенерис. Впрочем, в Лакас юные тибадцы приехали еще вчера вечером. Путь был тщательно рассчитан, чтобы они успели добраться до темноты в один из ближайших к резиденции городов. Там и заночевали. А сегодня отправились на встречу со своим государем. Кроме матушки их сопровождали лакеи и двое воспитателей, но они остались в гостинице, а во дворец прибыла только ее милость.

Я издалека наблюдала, как матушка, подобно наседке, собрала своих цыплят разных возрастов, построила парами и, взмахнув рукой, первой направилась на покорение королевского дворца. Ее милость теперь более всего напоминала полководца, за которой шли ошеломленные и притихшие солдаты.

— Какая прелесть, — шепнула графиня Энкетт, стоявшая рядом со мной. — Какая восхитительная прелесть.

— Да, — кивнула я с улыбкой и направилась навстречу баронессе и ее подопечным.

По цветам платьев я легко различала, откуда прибыли ученики. Были здесь и девочки, и мальчики, и юноши, и девушки, которым полагалось пока скрываться за высоким забором. Однако я решила, что мы не станем лишать девиц заслуженной награды из-за устаревших традиций. Быть может, патриарх после и отчитает меня, но это будет после, а пока балом правила я. А я считала, что традиции придумывают люди, а не Боги, и значит, даже такие старые правила могут быть однажды отменены. Почему бы мне и здесь не стать первой? И я сделала решительный шаг вперед. В нарушении традиций, я имею в виду.

Что до шагов навстречу моим детям и матушке, то их я и не думала останавливать. И когда приблизилась, ее милость, подняв руку, остановилась. Она шагнула в сторону, и дети поприветствовали меня. Девочки присели в реверансах, а мальчики, заложив левую руку за спину, почти слаженно сделав шаг назад левой ногой, склонились.

— Доброго дня, дорогие мои юные тибадцы, — произнесла я, ответив поклоном.

— Доброго дня, ваша светлость, — нестройным хором ответили мне дети.

— Доброго дня, ваша милость, — поздоровалась я с матушкой.

— Доброго дня, ваша светлость, — важно ответила родительница. — Ваше сиятельство.

— Ваша милость, — отозвалась Айлид, последовавшая за мной. Она улыбнулась и шепнула: — Ваши воспитанники просто чудесны.

— Дети, поприветствуйте ее сиятельство графиню Энкетт и поблагодарите за похвалу, — велела госпожа полководец, и школьники, послушно поклонившись, ответили:

— Благодарим, ваше сиятельство.

— Прелесть! — хлопнув в ладоши, воскликнула Айлид и продолжила: — А что еще…

— Довольно, — сухо одернула я подругу. — Мы не на ярмарке и не на представлении. Вы имеете честь, дорогая, видеть лучших учеников графства Тибад.

— Ох, я не то имела в виду, — растерялась графиня.

— И тем не менее, — поддержала меня матушка.

— Простите, — заметно расстроилась Айлид. — И вы, милые дети, простите меня. Я вовсе не желала вас обидеть.

Я с улыбкой пожала ей руку и развернулась к дворцу.

— Идемте, нас ожидают, — сказала я, и неловкая ситуация осталась в прошлом.

За нами наблюдали только стражи и слуги, но издалека и неприметно. Придворные уже находились в тронном зале. Я сознательно просила родительницу привезти детей так, чтобы на них не глазели, будто на диковинных зверушек. Пугать и унижать их праздным любопытством и глупыми расспросами я бы не позволила даже близким мне людям, не то что обитателям королевских чертогов. Юные тибадцы находились под защитой своей графини и ее матушки.

— Дитя мое, вы прелестно выглядите, — негромко отметила ее милость.

— Как и вы, моя родная, — улыбнулась я. — Я так рада видеть вас, матушка. Во дворце сплошная скука, я ужасно тоскую по Тибаду.

— И Тибад грустит по вас, — ответила родительница. — Что до ваших несчастных родителей, сестрицы, ее мужа и племянников, то нам без вас и вовсе тоскливо. Государь не собирается снова отпустить вас?

— Пф, — фыркнула я и отмахнулась, дав ответ на вопрос баронессы.

— Крайне жаль, — сказала ее милость, а далее разговоры прекратились, потому что мы вошли во дворец.

— О-ох, — послышалось из-за наших спин.

Я обернулась и скрыла улыбку, потому что изумление и восторг детей был непосредственным и искренним. Однако стоило ее милость кашлянуть, как все лучшие головы тибадских школ, принадлежавших мне, перестали поворачиваться, только глаза косили по сторонам, но вздохов и аханья больше не было.

— Теперь я опережу вас, — сказала Айлид. Она посмотрела не детей и улыбнулась: — Боги с вами, дорогие ученики.

Графиня поспешила занять свое место в тронном зале, и дальше путь мы продолжали без лишнего сопровождения. Недалеко от зала, я остановилась и обернулась к детям.

— Мои дорогие ученики, — сказала я, — сейчас вы войдете в тронный зал. Там много людей, и все они будут смотреть на вас. Я прошу вас не думать о них и не бояться. Тем, кто стоит в зале, лишь оказана честь присутствовать при вашем представлении государю. Вы прибыли ради встречи с Его Величеством, и только это имеет значение. Я, ее милость, ваши учителя, воспитатели, родители и весь Тибад уже гордимся вами, помните об этом. Сегодня вы – важные персоны, а не те, кто будут рассматривать вас. Потому оставьте волнение, помните о том, чему вас учили, и сохраните в сердцах этот день, потому что вам довелось пройти этим путем первыми. Это право вы заслужили своим старанием. Так войдемте же и покажем, кто такие тибадцы.

— Покажем, ваша светлость, — улыбнулся мне один из юношей.

— За Тибад, — провозгласила баронесса Тенерис, и я поняла, что она взволнована не меньше своих подопечных. Пожав руку матушке, я еще раз улыбнулась детям и первой шагнула к тронному залу.

Однако мне навстречу бросился распорядитель. Он поклонился, бросил мне за спину любопытный взгляд и оповестил:

— Государь изменил последовательность, ваша светлость. Он сказал, что будущему не дело ждать настоящее. А еще Его Величество добавил, что торжество посвящено не ему, а потому он не смеет отнимать почести у тех, кто их заслужил.

— Что это означает? — спросила матушка, и я ей ответила:

— Государь считает, что будущее Камерата не должно стоять в ожидании, пока появится настоящее, — баронесса нахмурилась, и я, хмыкнув, дала более понятный ответ: — Не дети будут ожидать его появления, а он их. Значит, останемся здесь, пока не явится король, а войдем, когда нас объявят. По сути, он рассудил верно. Мне изменения в ходе следования действий нравятся.

— Однако это еще больше взволнует наших ребят, — шепнула ее милость.

— Родная моя, это уроженцы Тибада, а в моем графстве живут настоящие герои.

Сказала я это намеренно громко, чтобы услышали дети. После обернулась к ним и увидела, что даже малыши приосанились. И я развела руками, глядя на матушку. Так-то. Распорядитель, исподволь рассматривавший старшую баронессу Тенерис, наконец, отмер и склонился:

— Рад приветствовать вас, ваша милость. Позвольте отметить ваше очарование.

— Благодарю, — с достоинством кивнула родительница.

А потом от дверей зашипели, и распорядитель убежал, потому что король был уже где-то рядом. И раз мы входили через парадную дверь, то он войдет через вторую дверь, которой пользовались во время аудиенций. Но это не отменяло того, что его следует объявить. А через пару минут до нас донеслось:

— Государь Камерата, герцог Лаворейский, граф Нордвейский, властитель Халландских предгорий и Тихого моря – Его Величество Ивер Второй Стренхетт!

Заиграли трубы, и перед внутренним взором появилось то, что я уже видела много раз. Ив следует к своему трону. Значит, наш час почти настал, и скоро распорядитель объявит наше появление. И вот тут мое сердце, до того не ускорившее своего бега, сорвалось с привязи. Руки начали подрагивать от охватившего меня волнения, и я потерла ладони. Рядом со мной медленно выдохнула матушка, вновь показав, что нервничает. Однако к детям она повернулась со строгим выражением лица:

— Плечи не сутулить, носом не клевать. Держать себя с достоинством, но без высокомерия…

— Матушка, — остановила я баронессу. Затем улыбнулась ученикам и произнесла: — Помните, вы уже наша гордость.

В это мгновение трубы смолкли, и к нам прилетел голос распорядителя:

— Ее светлость герцогиня Шанриз Канаторская, графиня Тибад, баронесса Тенерис из высокого рода Доло! Ее милость баронесса Элиен Тенерис из высокого рода Доло! И их воспитанники – уроженцы графства Тибад, лучшие из лучших учеников школ графства Тибад, коим покровительствует ее светлость!

— Боги, — тихо выдохнула матушка, а я машинально произнесла ее фразу:

— За Тибад.

Снова заиграли музыканты, и мы направились в тронный зал. Первой вошла я, следом за мной моя родительница, а за ней дети в том же построении парами, разделенные цветами своих ученических одежд и эмблемами на груди, на которых были гербы их городов. Скользнув взглядом в сторону, я увидела склоненные головы кавалеров, и неглубокий реверанс дам – все-таки я теперь стояла по положению всего на пару ступеней ниже короля, а потому меня не могли встречать, не оказав почтения.

Когда мы остановились у тронного возвышения, музыка смолкла. Наши подопечные развернулись к трону лицом. Баронесса продумала даже то, как они остановятся. Девочки остались в первом ряду, мальчики за ними. Я и матушка присели в глубоком реверансе. Это стало сигналом и для детей, и они повторили хорошо заученное приветствие. Юные дамы – реверанс, а кавалеры склонились, в это раз не только заложив левую руку за спину, но и приложив правую ладонь к груди. Выдержав положенное время, мы все вместе распрямились, и я произнесла:

— Ваше Величество, дозволено ли мне будет представить вам моих подопечных?

— Дозволяю, ваша светлость, — важно кивнул государь.

Был он при полном облачении, чего я не ожидала. Прием был вовсе неофициальным. Мы обговаривали с ним наличие мундира и короны, однако Ив решил предстать детям в официальном одеянии и со всеми регалиями. Но это уже было его делом, а потому я лишь едва заметно улыбнулась. Король моей ухмылки не заметил, он с явным любопытством смотрел на моих подопечных.

И пока он рассматривал их вместе со своими придворными, я называла местность, школу или пансион. А дети, кто прибыл из названного заведения, делали шаг вперед и произносили свои имена. Государь кивал в ответ, так знакомясь с юными тибадцами. Должно быть, придворные сейчас находились в великом недоумении, потому что в одном ряду оказались и представители дворянства, и дети из простого сословия.

К примеру, тот юноша, который обещал мне показать Двору, кто такие тибадцы, носил титул барона. А миловидный мальчик из школы первых знаний был крестьянином. Рядом с ним стояла девочка из той же деревни, что и он. А неподалеку от них находилась дочь помещиков, за ней сын коммерсанта. И пусть все они были из разных сословий, но объединяло их одно – прилежание и стремление получить знания, что и привело детей сегодня в королевский дворец.

Впрочем, раз уж король принимал такое смешение, то и придворным оставалось благожелательно улыбаться. А мне тем более не было дела до чужой спеси. Я была горда успехами моих детей, их преподавателей и нашего рода.

— Мне отрадно видеть, что благое дело принесло свои всходы, — прозвучал голос короля, как только закончил представление последний школьник. — И отрадно осознавать, что будущее Камерата в надежных руках. Ваша светлость, примите мои поздравления.

Он поднялся с трона и неспешно направился вниз. Пажи, стоявшие на ступенях возвышения, подхватили мантию, и вниз государь спустился, полный достоинства и важности. Ив мазнул по мне взглядом, затем ударил посохом об пол, и к нему устремился помощник министра образования с подносом в руках. И этого в моем сценарии приема не было. А потому теперь я наблюдала за развитием событий с нескрываемым любопытством. Даже слегка вытянула шею, чтобы увидеть, что лежит на подносе.

Это оказались… ордена. На красной ленте, не имевшей государственного значения, позолоченное перо, а под ним девиз «В знаниях будущее». И вновь к этой символической награде я не имела никакого отношения. Устремив на короля изумленный взгляд, я заметила, как дернулся в сдерживаемой улыбке уголок его губ. Стало быть, решил поразить меня, так вот отметив успехи моих школьников. Что ж, признаюсь, мне стало приятно.

Государь обошел всех юных тибадцев, лично приколов им ордена на грудь. И когда очередная головка склонялась в знак благодарности, Ив накрывал ее ладонью и произносил:

— Благословляю, дитя мое.

Достался орден и моей родительнице. Правда, на красной ленте было не перо, а миниатюрный герб Камерата. Надпись была простой и лаконичной «В признание заслуг». И вместо благословения Его Величество поцеловал руку баронессе и сказал:

— Ваша помощь в деле образования неоценима, ваша милость.

— Благодарю, государь, — ответила моя родительница и присела в реверансе.

— Ваша милость, отведите детей в сторону, — негромко произнес Ив. — Ваша светлость, вы останьтесь.

Распорядитель поспешил помочь баронессе и ее подопечным, указав, куда им встать. А мое любопытство вновь подняло голову. Похоже, теперь и меня ожидала какая-то награда… И я вдруг похолодела. Мысль, что король может посчитать нашу помолвку наградой, оказалась внезапной и сокрушительной. Я даже машинально отступила на шаг назад, готовая к малодушному бегству. Монарх, заметив этот маневр, изломил бровь, и я взяла себя в руки. Любопытство угасло, переживания остались, но уже скрытые от всех присутствующих.

Король вновь ударил посохом, и к нему направился Первый советник – граф Типс. В его руках был не поднос, он нес бархатную подушку…

— Ваша светлость, — произнес монарх. — Ваши старания во благо Камерата, служение государю и его подданным не могут остаться не вознагражденными. И лучшей наградой я считаю мое доверие. Я ценю ваш светлый разум, герцогиня, и ваша стремление принести королевству пользу, и с этого дня провозглашаю вас моим советником. Опуститесь на колено.

Облегчение от того, что наградой оказалась не помолвка, оказалось неимоверным. Я с готовностью встала на колено и склонила голову. Взяв с подушечки цепь, лежавшую на ней, государь надел ее на меня и велел:

— Поднимитесь, госпожа советник.

Госпожа советник… Я тихо хмыкнула, распрямилась и, наконец, осознала – это конец. Величайшая милость, неслыханная! И это исполнение моей мечты – должность. Женщина получила одну из важнейших должностей – советник короля. Невероятно! И ужасно в равных долях. Конечно, это благоволение, а еще крепчайшая привязь, разом отменившая обещание короля не препятствовать, когда я соберусь уехать. Советник покинуть Двор без высочайшего дозволения не может! Так вот, о каком деле говорил Ив, и вот, что он придумал, услышав от меня напоминание, что я просила не земли и титул, а возможность служить Камерату.

В этом был весь Ивер Стренхетт. Он был мастером давать обещания, которые умело обходил, не нарушая данного слова. Что я ощутила в этот момент? Жажду крови, дикую жажду королевской крови. Но на губах моих застыла счастливейшая из улыбок, и я склонила голову, благодаря за оказанную честь. Теперь я знала, чем мне заняться в ближайшем будущем. Нужно было разобраться в текущих политических и внутренних делах, чтобы понимать, о чем пойдет речь на Совете. И я очень сомневалась, что найду время даже для поцелуев. Так-то, Ваше Величество.

Волны налетали на каменную скалу с таким упорством, будто надеялись сдвинуть ее с места. Их упрямству мог бы позавидовать даже государь Камерата, самый непробиваемый из тех людей, с которыми мне довелось свести знакомство. Правда, он говорил обо мне то же самое, и каждый оставался при своем мнении. Однако и он, и я безоговорочно проигрывали Тихому морю. Его волны день за днем налетали на скалу, на которой стоял дворец Канаторской герцогини. Они вели свой непримиримый бой несколько тысяч лет, но так и не одолели исполина, взиравшего на своего противника с добродушной снисходительностью.

Я устроилась на подоконнике открытого окна в моем кабинете, прикрыла глаза и с улыбкой наслаждалась невесомой лаской моего Небесного покровителя. Он трепал мне волосы, целовал глаза и щеки, гладил плечи и нашептывал на ухо свое извечное: «Я с тобой».

— Ваша светлость, вы меня слушаете?

— Я не пропустила ни слова, — ответила я, не открыв глаз. — Продолжайте, ваше сиятельство.

— Мне показалось, что вы мечтаете…

— Ну что вы, мой дорогой граф Нестдер, мои мечты требуют вдумчивости, а не полета. И потому им я придаюсь в одиночестве, когда никто не отвлекает и не мешает размышлять. Продолжайте.

Коротко вздохнув, я открыла глаза и увидела одинокий парусник – рыбацкую лодку, уплывавшую в открытое море. Мысленно пожелав неизвестному мне рыбаку удачи, я, наконец, обернулась к моему наместнику и управителю. Он, удовлетворенный моим вниманием, кивнул и продолжил докладывать о последних событиях моего герцогства. И пока граф Нестдер говорил, я вернулась к столу, села в кресло с высокой спинкой и, уместив локти на подлокотниках, сложила ладони.

— Недавний шторм нанес немалые убытки. Два торговых корабля потерпели крушение, господа коммерсанты подали прошение о субсидии на восстановление своих судов и для поправки дела. Убыток немалый, ваша светлость.

— Что с прибрежными деревнями?

— Ураган порушил некоторые дома, погибла скотина. Есть жертвы, — с готовностью ответил его сиятельство. — Так что вы решите по прошению купцов?

— Насколько они нуждаются в субсидировании? — спросила я в ответ.

— Господин Каас имеет немалые вклады в банках, — едва заметно улыбнулся наместник. — Ему принадлежал один из кораблей полностью. Второй был нанят торговой компанией «Азур». По сведениям, которые мне собрали, компания эта совсем юная. Они и вправду могут быть разорены.

— Что с командами кораблей?

— Есть погибшие, ваша светлость, — скорбно вздохнул его сиятельство.

— Корабли принадлежали потерпевшим коммерсантам?

— Только корабль господина Кааса. Второй был зафрахтован, его владельцем являлся капитан. К сожалению, он погиб.

— Стало быть, семьям со второго корабля стоит выплатить компенсации. Особо тем, в которых покойный являлся кормильцем. Если такие семьи многодетны, предложить вдовам устроить детей подходящего возраста в пансионы, мы возьмем на себя их содержание. Матерям и детям старшего возраста предложите помощь в поиске работы или обучении в наших училищах. За наш счет, разумеется.

— Вы чрезвычайно щедры, ваша светлость, — немного укоризненно заметил наместник, и я отмахнулась:

— Боги с вами, ваше сиятельство, у нас на такие случаи заведена статья, которая исправно пополняется за счет налогов. Погибшие отцы уже оплатили содержание своим детям. К тому же мои пансионы существуют за счет пожертвований, составляющих немалую часть вложений. Государственные деньги идут на оплату работы учителей, воспитателей и прочей обслуги,  еще на учебные пособия. Продукты, белье, одежда и содержание зданий – это деньги меценатов. Что до казны герцогства, то из нее мы выделим пособие родителям и женам, если о них более некому позаботиться.

— Я вас понял, ваша светлость, — склонил голову граф. — Что прикажете далее?

— Далее надо помочь пострадавшим от шторма на берегу, — ответила я. — Обездоленным выделите материалы на восстановление их домов, назначьте пособие на время, пока люди не приведут свои дела в порядок. Пусть проведут ревизию и дадут заключение по нанесенным убыткам, отсюда и рассчитаете сумму.

— А коммерсанты?

— Господин Каас в силах пережить нанесенный ему ущерб. К тому же наведите справки о его состоянии. Если оно достаточно велико, чтобы не только покрыть убытки, то обяжите выплатить такую же компенсацию, какую мы выплатим семьям вольнонаемного корабля. В конце концов, эти люди работали на него, и он должен позаботиться не только о себе, но и о семьях погибших. Что до торговой компании, то мы им их субсидируем.

— Будет исполнено, ваша светлость, — снова поклонился наместник. — Продолжим?

— Разумеется, — кивнула я.

Граф Нестдер на миг прикрыл свою папку и улыбнулся. Я вопросительно приподняла брови, и его сиятельство пояснил:

— Не думал, что буду рад служить под началом женщины. Не в обиду вам, ваша светлость, но когда государь прислал мне письмо с уведомлением, кто ныне является хозяйкой герцогства, и что вы вступили в права управления Канатором, я был поражен и уязвлен. Мне виделись споры, капризы, надменность и, простите, глупость. Я даже хотел просить назначить на мое место кого-нибудь другого, но после того, как получил письмо от вас, мне подумалось, что стоит еще немного потерпеть. Теперь же я готов признать, что был несправедлив к вам, госпожа герцогиня. Скажу больше, я всегда бываю рад узнать, что вы уже выехали к нам. Жаль, что подобное случается так редко, и ваши визиты так недолги. Я в это время, хоть и продолжаю служение, но отдыхаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— И мне жаль, ваше сиятельство, но стребовать большего с государя невозможно, — улыбнулась я в ответ. — Зная нашего короля, уже и этот срок можно считать великой милостью.

А срок и вправду был мал. Мне было позволено два раза в год навещать свое герцогство и оставаться на его землях не больше месяца. Так продолжалось те три года, которые прошли с момента получения мною Канатора. В начале осени и в конце зимы я приказывала закладывать карету и отправлялась в путь под ворчание моего августейшего любовника. Однако деваться ему было некуда, потому что между нами был заключен договор и не на словах, а самый настоящий, скрепленный большой королевской печатью.

Добилась я этого еще в пору, когда получила должность королевского советника. Признаться, меня тогда захлестывали двоякие чувства. С одной стороны благодарность за это назначение. Для меня и моего дела открывались немыслимые перспективы. Во-первых, я, как и мечталось когда-то,  могла на своем примере показать, что женщина способна мыслить не только о нарядах и увеселениях, но и приносить пользу в служении своему государству. А во-вторых, теперь в Совете у меня был свой собственный голос и поддержка из голосов тех, с кем я успела сойтись близко. Я имела возможность лично выдвигать свои замыслы, отстаивать их и склонять советников к принятию нужного мне решения. И пусть последнее слово было за королем, но если мне удастся доказать разумность и необходимость очередной перемены, то и он охотней поддерживал реформы, заведомо видя согласие своих подданных. Мне уже не требовалось что-то выпрашивать у него, доказывать и вести долгие безрезультатные споры, но можно было смело поднимать вопрос о поправках в законодательстве там, где вершилась судьба Камерата. Так что, да, я была благодарна монарху.

Но с другой стороны эта милость доводила меня до неистовства, потому что все предшествующие договоренности были уничтожены одним махом. Нет, Ив не стал бы мне отказывать, раз уж обещал, но нашел бы тысячу причин, чтобы оставить под боком. Вплоть до того, что небо расколется над Камератом, если в нужный момент Совет не сможет собраться в полном составе. Я это прекрасно осознавала, а потому злилась до невозможности.

Однако ни ругаться с королем, ни показывать ему своего недовольства я не стала. День своего назначения я провела с улыбкой на устах. Сначала в резиденции находились мои дети, а после был бал, устроенный опять же не мной, но для меня. И там я развлекалась от души, танцевала с государем, шутила и смеялась с Дренгом, выслушивала льстивые речи придворных и поздравления сановников. От кого-то сдержанные, от кого-то искренние. В общем, день провела в добром расположении духа, а вечером закрыла двери своих покоев перед носом алчущего особой благодарности монарха. И никакие призывы, возмущенные послание и прямолинейные намеки на то, что Его Величество желает быть использованным для расслабления моей светлости, действия не возымели. Я слишком устала за этот насыщенный событиями день.

Так продолжалось с неделю. Днем я была занята тем, что вникала в те дела, в которые раньше не совала носа. Разговаривала с другими советниками, посещала кабинеты министров, читала газеты и доступные мне донесения и документы, выданные по моему требованию и с одобрения государя. Последний сверлил меня свирепым взглядом, кажется, мечтал забрать обратно цепь советника, но стоически терпел мое возмутительное пренебрежение его особой и всяческими поцелуями, кроме воздушных, не говоря уже о чем-то большем.

Вечерами я вновь стала посещать салоны. То слушала музыку, то участвовала в обсуждении нового творения какого-нибудь модного художника, композитора или писателя, а то играла в карты. С одной такой игры меня вынесли вместе со стулом два гвардейца под предводительством Дренга.

— Если он не сожрет нас живьем, то, клянусь, я буду изводить вас, бессердечная светлость, нытьем, жалобами и призывами защитить нас, ваших друзей от злобного чудовища, пьющего наши души.

— Это шантаж, — уведомила я Олива.

— Самый настоящий и беспринципный, — заверил меня его сиятельство. — Вот уже шестой день вы не обращаете на государя внимания, и он, собрав нас, начинает выплескивать нам на головы свою желчь. С меня довольно. Я доставлю вас к нему, и нас помилуют, хотя бы меня, что уже немаловажно.

И меня доставили в королевские покои вместе со стулом, с которого не позволили встать. Злобный оглиф, оглядев дар шантажиста Дренга, мило улыбнулся и объявил:

— Все вон. Кроме ее светлости.

— Хвала Богам, — буркнул королевский виночерпий – барон Скальд.

Менее, чем через минуту, в покоях остались только мы с Ивом. Он раскинул руки, уместив их на спинке дивана, и устремил на меня пристальный взгляд, я ответила взглядом, полным внимания, но молчания нарушить не спешила.

— Поговорим? — наконец спросил монарх.

— Как угодно Вашему Величеству, — ответила я.

— Любопытно, кого здесь, кроме моего величества, заботят мои желания? — проворчал государь, я не ответила, и он вопросил: — Что, в конце концов, происходит? Мне казалось, что ты будешь довольна…

— Я довольна, — заверила я.

— Тогда откуда эта холодность? Почему ты так упорно избегаешь наших встреч? Я уже не знаю, чем купить твое внимание! — сердито воскликнул Ив, и я произнесла:

— Я не продаюсь, мой дорогой хищник. Как твоя верноподданная и патриот своей родины, я благодарна тебе за всё, что ты сделал за последние несколько месяцев. Поправки к закону, признание школ с новым для нашего времени курсом обучения, возможности не только для знати, но и для тех твоих подданных, в ком нет благородной крови – это всё необходимо государству. И раз люди приняли, значит, я оказалась права. Герцогство – этот дар был нужен тебе, а не мне. Должность советника – великая милость. Она позволит показать, что женщины могут служить государству наравне с мужчинами, правда, я останусь единственной государственной служащей еще на многие годы. И это правильно, перемены не должны быть стихийными, чтобы не вызвать недовольство и бунт.

— Тибад, — напомнил король.

— Ты разрубил цепь, сковавшую нас, но прицепил к моему ошейнику новую. Я – советник, а стало быть, теперь в полном твоем подчинении.

— Сегодняшний прием.

— Ты оказал милость детям, Ив, — заметила я. — Они – будущее Камерата, как ты верно высказался, чем поддержал нововведения. И за это я тоже тебе благодарна. Надеюсь, ордена ты не станешь причислять к милостям, за которые требуешь благодарности.

— Не причисляю, — усмехнулся монарх.

— И вот мы можем сделать вывод, что все твои благодеяния были на пользу королевству и не несут в себе моей личной выгоды…

— К чему ты ведешь этот разговор? — прищурился Ив. — Хочешь что-то попросить для себя? Проси, я готов уже, кажется, даже насобирать тебе полный ларец звезд.

— Я хочу, чтобы ты понял – я вернулась не потому, что ты принял поправки, признал мои учебные заведения, дал мне должность советника или подарил земли. К тому же Канатор – весьма сомнительный дар. В нем нет смысла, если ты не имеешь своих тайных намерений, которые не желаешь огласить. — Король промолчал. Что ж, попытка поговорить начистоту снова провалилась. Значит, время еще не пришло. В общем-то, я не к этому и вела, а потому продолжила: — Что до Тибада, то меня устраивало и прежнее положение дел, однако, признаюсь, дышать стало несколько легче. Зависимость моих начинаний от твоих прихотей угнетает…

— Да разве же я мешал тебе? — возмутился Ив. — Ради твоих начинаний я и дал тебе это графство.

— И благодаря поддержке моего рода всё получилось, — со значением отметила я. — Иначе затея могла провалиться. Ты дал мне удаленное графство, и не думая отпускать от себя. В одиночку у меня ничего бы не вышло, попросту не было бы возможности лично заниматься тем, чего я желала. Все твои милости, мой дорогой, имеют под собой подоплеку. Ты внес поправки, но наставил столько условий, что практически ничего не изменил. Ты подарил графство, но не позволил заниматься им. То же самое с герцогством. К чему оно, если я даже не могу увидеть его…

— Как-нибудь мы выберемся…

— Ты дал мне позволение покидать Двор, если я посчитаю это необходимым, но накинул на шею цепь советника, тем самым отменив собственное слово, впрочем, не нарушив его.

— Я от данных обещаний не отказываюсь, — заверил меня государь. — И если государственные дела позволят, то я не стану препятствовать.

Усмехнувшись, я удовлетворенно кивнула, потому что получила подтверждение своим подозрениям. Никуда он меня не отпустит. А если и отпустит, то только летом в Тибад, когда в соседнем Лакасе будет находиться весь Двор. И отпустит на несколько дней, скорей всего, сам навязавшись в сопровождение. А чем такие поездки заканчивались, я прекрасно знала. Монарх будет ожидать внимания, а потом, устав бездельничать, объявит, что нас ждут важные государственные дела, и заберет с собой, не дав более ни единого дня. То же самое будет и с Канатором. А потому меня это не устраивало.

— Я желаю письменного подтверждения, — сказала я. — Мы составим с тобой договор на бумаге, который ты подпишешь и поставишь печать. Иначе с тобой дел иметь невозможно. Ты слишком коварен, мой дорогой хищник. И это именно то, что я прошу для себя. Только это.

Теперь усмехнулся монарх. Он вновь прищурился и покачал головой:

— Опасаюсь, что именно этого я сделать не могу.

— Как угодно моему господину, — ответила я и поднялась со стула. После присела в реверансе и спросила: — Позволено ли мне будет оставить вас, государь.

— Нет, — ответил король, и я улыбнулась:

— Благодарю.

А затем направилась к двери. Когда мне было семнадцать, я бы не осмелилась на подобную дерзость. Когда мне было девятнадцать, я бы осталась на месте и попыталась достучаться до монарха. Так бы я поступила еще три месяца назад, но сейчас условия изменились. Я знала, что он проглотит и это, потому что Ивер Стренхетт был охотником, и он сам любил загонять добычу. А значит, применив силу или добившись своего угрозой, он не испытает удовольствия от победы.

— Стоять! — прогромыхал мне вслед голос венценосца.

Я остановилась, затем неспешно развернулась к нему и застыла в ожидании. Государь поднялся на ноги и также неспешно направился ко мне. Он остановился в шаге от меня и некоторое время сверлил меня тяжелым взглядом.

— Не много ли себе позволяешь? — наконец спросил Ив.

— Ты волен найти кого-то более сговорчивого, — спокойно ответила я. — Нам обоим известно, сколько алчущих твоих милостей ожидают, когда ты охладеешь ко мне и обратишь взор на более податливых и послушных.

Он покусал губы, а после спросил:

— Чего ты добиваешься, Шанни? Разве же я не показал, что из всех выбираю тебя одну? Разве же не стараюсь искупить свою вину? К чему эта дерзость?

Я бы могла ему сказать, что легкие победы не оставляют следа в памяти, но не стала. Впрочем, сейчас я не наказывала его или пыталась проучить, но он должен был начать считаться не только со своими желаниями, но и с моими. До этого момента он шел мне навстречу, когда ему это было выгодно. Теперь я хотела, чтобы мы говорили на равных… почти. Оспаривать его главенство я не собиралась, но и сдавать позиции даже из опасения за мой род и мое дело не собиралась.

— А я разве не показала своей готовности вновь принять тебя? Разве же я не осталась верна? — спросила я в ответ. — К чему недоверие?

— Почему – недоверие? — изумился король.

— Если бы ты доверял мне, то не опасался выполнить мою просьбу, — заметила я. — Неужели ты думаешь, что я затребую больше того, что ты можешь мне дать? Всего лишь хочу, чтобы между нами было всё честно и открыто, без подвоха и лазеек, которыми ты будешь пользоваться, а я скрежетать зубами и копить обиды. Только и всего, — я улыбнулась и шагнула к нему. А затем, накрыв плечи монарха ладонями, поцеловала его в уголок губ и отступила. — Если ты хочешь, чтобы я верила тебе, то и ты верь мне.

— Хорошо, — спустя томительное мгновение, кивнул Ив. — Но я тоже буду ставить условия.

— Мы всё обговорим, — согласилась я и направилась к его личному кабинету. — Приступим.

А спустя полтора часа, после споров и небольшой ссоры, король поставил свой росчерк на новоявленном документе. Затем, опять же по моему требованию, скрепили большой королевской печатью, и я спрятала договор в потайной карман. После поцеловала монарха, благодаря его за сговорчивость, и отступила:

— Доброй ночи, Ив.

— И всё? — изумился он. — Но я думал, что благодарность будет более… значимой.

— Я не продаю свои ласки, милый, — напомнила я с улыбкой. — Я дарю их по своему желанию. А сегодня я слишком устала от нашего спора. Доброй ночи, Ваше Величество.

Сказав это, я направилась к выходу из его покоев, а вслед мне понеслось рычание:

— Зар-раза!

Скрыв смешок, я вышла в коридор. Может мне и хотелось остаться, но этого я делать не стала. Близость не могла быть благодарностью, он не должен был воспринимать наши отношения так. Так что душой я не покривила – в его объятьях я желала быть без всяких условий. На следующий день я уже не бегала от короля, но еще удерживала его на расстоянии, позволив только поцелуи.

Зато через день, устав от чтения документов, я посмотрела на миниатюру с портретом Ива, стоявшую в моем кабинете, после погладила ладонью поверхность стола и, хмыкнув, отправилась к нему. Монарх был на своем месте, но кабинет был пуст, и, велев гвардейцам никого не пускать, я вошла внутрь… В тот день к нему уже так никто и не смог прорваться.

Вот так я заполучила от него некоторые личные блага, рамки которым установил сам король, когда мы составляли уже известный вам договор. Я не возражала, главное, теперь я была защищена от его коварства в тех действиях, в которых не желала помех. И в Канатор я отправилась в тот же год, как только Двор начал свое обратное путешествие в столицу.

Еще перед выездом я отправила распоряжение подготовить большой торжественный прием и бал, с него я желала начать свое знакомство с родовитыми канаторцами. Наместник исполнил, но, хоть и не признался, однако я по его глазам видела, что ничего большего он от меня и не ожидал. А зря. Меня не интересовали увеселения, но они были необходимы, чтобы разом увидеть представителей всех высоких родов герцогства, вельмож и сановников, а главное, показать им себя. Мне вовсе не нужны были их визиты по отдельности, которые бы отвлекали меня от дел.

Празднества продолжались три дня – потратить больше времени на пустое времяпровождения я не могла. За эти три дня было представление мне аристократии, бал, выезд на охоту, в которой я, впрочем, особого участия не принимала. И пока мужчины гонялись по лесу, мы с дамами развлекались, ожидая их. Тут я воспользовалась традициями большой королевской охоты, которые ввела еще в пору своего воцарения на месте фаворитки. А третий день мы провели, глядя на представление, данное местным театром. После был тихий вечер с беседами, музицированием и игрой в карты – обычный званый вечер, в общем-то.

Канаторцев я приятно удивила знанием их предков и их деяний. Ввернула я и искреннее восхищение отвагой жителей герцогства, их самоотверженностью, ну и красотой этих земель. С дамами была мила, с мужчинами сдержана, но приветлива. С первыми обсудила новинки столичной моды, со вторыми политику и новшества в законодательстве.

— Но позвольте, ваша светлость, как же доверить женщине…

— Простите?

— Ох, это вы меня простите, я вовсе не желал вас задеть…

— Время не стоит на месте, ваша милость, новые времена требует новых веяний. Наш государь разумен и прозорлив, а потому готов к реформам. Некоторые себя уже оправдали. К примеру, я лично знаю госпожу Хандель – это вдова коммерсанта Ханделя. Так вот еще при жизни мужа она вела дела его компании, а супруг оставался лишь ширмой. К сожалению, после смерти мужа бедной женщине пришлось довольствоваться крохами, что ей давали партнер покойного и управитель-вор. Теперь же, благодаря поправкам, женщина сама взялась за дело и, поверьте мне, сумела нарастить капитал и заключить выгоднейшие сделки. Кстати, с ней даже партнерствуют «Виноградники Ришема». И что же вы теперь скажете о деяниях нашего великого правителя? Если Его Величество видит пользу от реформ, разве же стоит нам, его верным подданным, сомневаться в правильности его решений, особенно когда они получают подтверждения?

— Разумеется, нет. Мы все почитаем нашего правителя за его мудрость.

Вот такие небольшие споры возникали между мной и моими гостями мужеского пола. Я сознательно умалчивала о своей роли в появлении реформ и подчеркивала самостоятельность решений короля. В первом случае принять нововведения было проще – сказывалась привычка доверять монарху и подчиняться его приказам. Во втором возникало недоумение и протест, ибо толчок к нововведениям исходил от молоденькой любовницы короля, а это уже дамский каприз, бессмысленный и глупый. И в этом случае государь был принижен видимой слабостью, раз пошел на поводу у женщины. Это было излишне, ронять престиж Его Величества я не собиралась. Но ведь не станешь же доказывать каждому, что Ив Стренхетт и пальцем не шевельнет, даже валяйся я у него в ногах, если бы не увидит для себя определенной выгоды.

Сама я, конечно, была честолюбива, но не настолько, чтобы бить себя в грудь и кричать, что это всё моя заслуга. Но вот об участии моего рода в истории с реформами я умалчивать не собиралась. Чем сильней поддержка его деяний, чем громче имя, тем крепче его позиция. И я эти позиции укрепляла старательно и методично. Моя семья не должна была пострадать, даже если я попаду в опалу.

Разъезжались мои гости, заверяя меня в своей преданности. Наше знакомство им понравилось, а значит, моя цель была достигнута. Кто-то просил о разрешении вести со мной переписку, я отказывать не стала. Кто-то спешил сделать ответное приглашение в гости, однако в этих случаях я отвечала уклончиво, поясняя, что времени у меня не так много, а дел немало.

Пытались со мной и флиртовать. Я получила немало цветов и подношений после отъезда гостей. Прочитав вложенные записки, я хмыкнула, представив, как перекосилось бы лицо монарха, узнай Ив об их содержании. Цветы я приняла, подарки отослала их отправителям, сразу дав понять, что ухаживания меня не интересуют.

В общем, выпроводив гостей, я призвала графа Нестдера и объявила, что отдых окончен, и нас ожидает много работы. Не скажу, что поначалу нам было просто общаться. Его сиятельство даже осмелился предложить мне покататься верхом, а «не забивать прелестную головку всяким вздором». Коротко вздохнув, я ответила:

— Вы только что наполнили мою голову вздором, господин граф. Теперь извольте заместить вздор докладом, а после, если вам хочется конной прогулки, так и быть, я составлю вам компанию.

— Но я не имел в виду себя…

— Стало быть, о прогулках мы всё выяснили. Приступим к делу. Я вас слушаю.

После того дня  мой наместник стал относиться ко мне с большим доверием и уважением. И когда я уезжала, в его глазах не было затаенной радости и облегчения. Мы распрощались, если и не как добрые друзья, то как люди, оценившие друг друга по достоинству. Он заверил, что мои распоряжения будут исполнены, и что отчеты и доклады о делах, в которых потребуется мое решения, я буду получать своевременно. Я же обещала не затягивать с ответом и принимать живейшее участие в жизни своего герцогства даже издалека.

А за прошедшие три года у нас и вовсе установилась вполне дружеская переписка, в которой мы обсуждали не только дела Канатора, но и более личные вопросы, порой даже советуясь друг с другом. Я никогда не забывала отправлять подарки на дни рождения наместника и его родных, как не забывала поздравлять и тех, с кем успела свести знакомство. Канаторцы отвечали тем же, и в мой день рождения, да и на другие праздники моя маленькая канцелярия была заполнена письмами из герцогства и из Тибада, не считая писем от тех, с кем мне довелось иметь дела.

Да-да, теперь у меня была своя канцелярия, куда поступала почта, и откуда я отправляла распоряжения. У меня имелся секретарь, помощницей у которого служила одна из дочерей Солиды Хандель – девушка весьма старательная и серьезная. Впрочем, пока оставим разговоры о моих личных новшествах, их хватало, и вернемся в Канатор, где продолжался доклад моего наместника.

— С военного фрегата «Быстрый» поступило прошение, — произнес его сиятельство, и я в недоумении воззрилась на него. — Несколько матросов вздумали бунтовать, избили двух офицеров, пытавшихся их утихомирить. Впрочем, матросы были пьяны. Их все-таки скрутили и закрыли в трюме. Утром они повинились, однако следы их неуважения к своим командирам никуда не делись.

— Чего же хотят от меня? — высказала я свое удивление. — Разве не капитан решает судьбу своей команды?

— Всё так, ваша светлость, — склонил голову граф, — он и принял решение. Всего матросов было пятеро. Выпороли всех, однако зачинщика решено повесить в назидание остальным. Прошение от приговоренного. О помиловании. Его казнь назначена на завтра.

Я откинулась на спинку кресла и постучала кончиками пальцев по столешнице, после хлопнула ладонью и велела:

— Пусть прибудут капитан и приговоренный, я хочу выслушать их обоих, после этого вынесу решение. А пока они будут добираться до дворца, вы мне расскажите о причине бунта. Сейчас отдайте распоряжение и возвращайтесь.

— Как вам будет угодно, ваша светлость, — кивнул его сиятельство и ненадолго вышел из кабинета.

Протяжно вздохнув, я поднялась из-за стола и вернулась к открытому окну. Воздух был еще теплым, осень на побережье из-за его южного расположения наступала позже, чем в столице. Здесь еще не надевали плащей. Я сознательно выторговала у короля поездку в это время года, чтобы успеть полюбоваться на задержавшееся в этих краях лето. Да и в конце зимы, когда тоже приезжала сюда, здесь уже начинала проклевываться свежая травка, так что для меня весна наступала раньше, чем для обитателей королевских чертогов. И когда я возвращалась, пробуждение природы меня ожидало и в столице.

Кстати, если вы удивились, отчего я молчу о Тибаде, то не стоит переживаний, там я бывала летом. По нашему договору с монархом, я не могла оставаться в моем графстве на тот же месяц, мне были позволены всего несколько дней, но такие поездки туда и обратно я могла совершать на протяжении всего лета. Порой Ив сопровождал меня, но чаще я ездила одна, если, конечно, не считать гвардейцев. Они и сейчас были со мной.

Однако к ним добавились и солдаты герцогской гвардии – мои личные телохранители. Король пофыркал, королевские гвардейцы тоже. Они с неожиданной ревностью отнеслись к появлению моих собственных гвардейцев, даже пытались выказывать пренебрежение, и мне пришлось вмешаться. Однако прошло время, и доблестные служаки привыкли друг к другу. И теперь мое сопровождение пестрило мундирами разных цветов: голубого – королевской гвардии и красного – Канаторского герцогства.

Мой секретарь тоже был из Канатора, как и главный конюший с конюхами, которые присматривали за моими лошадьми. Я привезла еще несколько дворян для своей свиты. Выбирала тех, у кого были семьи, которые отправились вместе с ними. Были среди них и тибадцы.

А вот фрейлин я себе не завела. Они мне были не нужны. Дамы дули губы, однако ничего изменить не могли. Для моих нужд мне хватало проверенной годами Тальмы. Мое общество составляли приближенные короля и те придворные, кого я пустила в свой круг. Хвост за спиной меня раздражал. Да и не таскать же было двадцать женщин за собой по столице, по моим родственникам, по ведомствам и по дорогам Камерата. Они бы оставались во дворце, и что напридумали бы от скуки, одним Богам известно. Так что, да, фрейлины были лишними в моей устоявшейся жизни.

— Ваша светлость, за капитаном и приговоренным уже отправились, — доложил наместник, вырвав меня из размышлений.

— Хорошо, — кивнула я, обернувшись к нему. — Вернемся к пьяному бунту. Что послужило причиной?

Граф Нестдер присел на стул, повинуясь моему жесту, уложил папку на колени и втянул носом еще теплый воздух.

— Славный день, — улыбнулся его сиятельство, я согласно кивнула. День и вправду был хорошо. На этом минута лирического отступления была закончена, и мы вернулись к нашим делам. — Итак, причиной недовольства стали условия, в которых живут матросы, — заговорил наместник. — Приговоренный разжигал злость в своих товарищах, пока они выпивали. Говорил, что они не свиньи, чтобы жить в общем хлеву. Подвергал сомнению Устав морской службы, выражал недовольство офицерами…

— На «Быстром» дурные условия?

— Никак нет, ваша светлость, такие же, как и на всех прочих кораблях, и не только военных. Матросы проживают в кубрике, мичмана и офицеры в каютах на несколько коек, старшие офицеры и капитан в каютах на одного человека. Смею доложить, «Быстрый» считается одним из лучших кораблей королевского военного флота. Это современный корабль. Его команда уже успела отличиться в нескольких сражениях. Он участвовал в боевых действиях, как поддержка наших союзников. К тому же корабль не зря носит имя – Быстрый, поэтому часто выходит в море для борьбы с пиратством. Капитан и его команда имеют награды за отвагу и доблесть. А сей бунтовщик на борту фрегата всего полгода. Его привел лейтенант Декханд, также служащий на этом корабле. Кажется, была какая-то драка, из которой Декханд вытащил матроса Утткера, таково имя бунтовщика. Возможно, наоборот, не берусь сказать с точностью. Сведения для меня собирали быстро, чтобы я успел получить их до доклада вам.

— Ваше сиятельство, вы невероятны, — улыбнулась я. — Если бы вы не были столь необходимы здесь, я бы забрала вас с собой и сделала личным помощником. Вы неизменно меня восхищаете.

— Благодарю, ваша светлость, — он склонил голову. — Мне приятны ваши слова. Уже узнав вас, думаю, мне не пришлось бы скучать. Однако в Канаторе я все-таки полезней.

— Это неоспоримо, мой дорогой граф Нестдер, — согласилась я и мягко велела: — Продолжайте.

— Благодарю. Таким образом Утткер попал на «Быстрый» и начал службу матросом. По отзывам матросов с других кораблей, человек он вздорный, задиристый. И мнит о себе много. Говорил, будто является незаконнорожденным сыном какого-то аристократа, оттого высокомерен. Мне кажется, что привирает. Как бы там ни было, но Утткер кажется мне пронырливым малым, и наглым сверх всякой меры.

— Из того, что вы рассказали, ваше сиятельство, у меня создалось похожее впечатление, однако он ищет заступничества у светской власти, и я должна его выслушать.

— А как находите приговор капитана Стиренда?

Я видела в глазах наместника живейшее любопытство. Ему было интересно знать, кто победит во мне: женщина или правитель. Однако это был не первый приговор, который оказывался у меня в руках, если приговоренный просил моего заступничества или рассмотрения его дела заново главой герцогства. Случалось это чаще, когда меня не было в Канаторе, и потому мне приходилось равняться на те документы, которые мне присылали. Пару раз я велела отложить дело до моего появления, чтобы лучше разобраться в причинах преступления. Но случалось, когда оставляла приговор без изменения.

— Душа моя, ты – светлый лучик, — как-то сказал мне Ив, застав за прочтением очередного прошения о помиловании, — а для этой работы нужно ледяное сердце.

— Как у тебя? — с улыбкой спросила я.

— Да, — кивнул король. — Как у меня. Позволишь? — он забрал у меня бумаги и некоторое время читал написанное. После небрежно откинул на стол и спросил: — Что надумала?

— Ты сейчас скинул с рук человеческую жизнь, — отметила я.

— Да, — снова кивнул монарх. — Это не первый и не последний приговор, который я держал в руках. Тебя задело мое равнодушие?

— Нет, — ответила я. — Меня не задело. Я только отметила легкость, с которой ты отбросил в сторону смертный приговор.

— Я вижу описание преступления и не вижу повода для смягчения приговора, — пожал плечами Ив. — А что видишь ты? Что чувствует твое сердечко?

Усмехнувшись, я вновь взяла папку с документами, пробежалась глазами по ровным строчкам сухого изложения фактов, допросов, признания и приговора.

— Я тоже вижу преступление и не вижу повода для смягчения приговора, — ответила я.

— Так в чем дело?

— Тяжело быть вершителем судеб, — сказала я, аккуратно отложив в сторону папку. — Однако моя должность обязывает быть беспристрастной и руководствоваться разумом, а не чувствами. Мой разум говорит, что судья прав. И в этом случае я не стану изменять приговор.

Взяв в руки перо, я поставила резолюцию: «Обжалованию не подлежит». После закрыла папку и подняла взгляд на короля.

— Верное решение, душа моя, — он взял меня за руку, поцеловал ее и спросил с улыбкой: — Прогуляемся?

Для короля забрать жизнь было делом обыденным. Ив это делал даже «на всякий случай», желая предотвратить возможную огласку в деле, касавшегося его личной жизни, государственных интересов или королевской семьи. Я могла карать и миловать, только руководствуясь законом и здравым смыслом. Эта часть моих обязанностей мне не нравилась, но она была неизбежна. И доброта здесь была плохим советчиком. Власть подразумевает жесткость и решительность, и я стала такой.

Стоит признать, чем больше проходило времени, тем дальше была от меня ты юная мечтательница, которая, вооружившись чужим жизненным опытом, почерпнутым ею из толстых книг, была готова свернуть горы ради своей идеалистической идеи. Горы сворачивать я готова была по-прежнему, но давно уже не была идеалисткой. Теперь во мне было больше реализма с толикой здорового цинизма. Я продолжала взрослеть.

— Так что же вы думаете о приговоре капитана? — вырвал меня из размышлений наместник.

— Знаете, что меня изумляет, ваше сиятельство, — произнесла я. — Ваше любопытство. Оно мне непонятно. Вам известно, что вздохов и жалости не будет, если для них нет повода. Потому уже мне любопытно, что явилось причиной для вопроса? Что не так с этим Утткером?

— Мне хотелось услышать ваше мнение до того, как вы увидите приговоренного, — пояснил граф.

— Мое женское сердце должно затрепетать? — наконец, поняла я подвох.

— Говорят, он божественно прекрасен, — с улыбкой ответил его сиятельство. — Сам я не видел, да и не умею я ценить мужскую красоту, но по отзывам, дамы всех сословий легко теряют от него голову. Подозреваю, что приговоренный рассчитывает именно на то, что он хорош, а вы – женщина.

— Любопытно, — отметила я. — Крайне любопытно. Поглядим, как поведет себя. Что до моего мнения, то подстрекательство к бунту, оскорбление своих командиров, а тем более попытка подвергнуть сомнению Устав морской службы – всё это может быть расценено, как измена Камерату. Приговор капитана справедлив.

— Отчего же вы не отказали? — удивился граф.

— Так ведь этих обстоятельств я еще не знала, когда приказала привести ко мне бунтовщика, — напомнила я наместнику. — Однако я не могу оставить без внимания прошение военного моряка, обращенного к властителю земли, к которой приписан его корабль. И, стало быть, мы его выслушаем. К тому же четыре человека согласились с ним, а значит, может иметь место нечто происходящее на корабле, что скрыто от чужих взоров. Я хочу составить свое собственное мнение.

Вскоре доложили о прибытии капитана Стиренда и приговоренного матроса. Я велела первым пригласить капитана. Он оказался зрелым мужчиной с легкой сединой в коротко стриженых волосах. Лицо было хмурым, а кустистые брови только еще больше подчеркивали это впечатление. И смотрел капитан Стиренд мрачно. А когда, поклонившись, устремил взгляд мимо меня, я поняла, что мне не доверяют. Это не удивило и не рассердило, потому что было привычным. Первое впечатление я производила, как женщина – молодая, достаточно привлекательная, ну и опять же женщина. Много от меня не ожидали, пока не знакомились ближе.

— Доброго дня, господин капитан, — вежливо улыбнулась я. — Присаживайтесь.

— Я привык стоять перед вышестоящим чином, ваша светлость, — несколько сухо ответил Стиренд.

— Однако чин не военный, а потому присаживайтесь, — велела я более твердо. — Я ожидаю не доклада, а беседы. Прошу, — уже совсем коротко и жестко закончила я, указав на свободный стул.

Капитан поджал губы, наконец, поглядел на меня, а после, резко кивнув, прошел к предложенному стулу. Уселся он на самый краешек, держал спину прямо, плечи развернутыми и явно ощущал напряженность.

— Вы давно служите нашему великому королевству и его государю? — мягко и с улыбкой спросила я.

Брови Стиренда приподнялись в недоумении, однако, прочистив горло, он ответил:

— Без малого двадцать лет, ваша светлость.

— Почтенный срок, — заметила я. — И раз вы возглавляете одни из лучших кораблей Камерата, стало быть, заслужили эту честь своей доблестью и разумом. Мне приятно разговаривать с достойным человеком.

— Благодарю, — немного растеряно ответил капитан, и граф Нестдер отвернулся, скрыв улыбку.

— Часто ваша команда доставляет вам огорчение? — задала я новый вопрос.

— У меня служат отличные моряки, ваша светлость, — сказал капитан.

— А такие, как матрос Утткер?

— Эта мразь такая одна, — фыркнул Стиренд и опомнился: — Простите, ваша светлость, но как мразь не назови, таковой она быть не перестанет. Мне доводилось видеть много гнилья, но этот прощелыга превзошел всех. Не понимаю, зачем вам заступаться за негодяя.

— С чего вы взяли, что я собираюсь за него заступаться? — удивилась я. — Я рассматриваю прошение о помиловании, и чтобы принять решение, мне необходимо разобраться в этом деле. Расскажите о матросе Утткере, как его видите вы. Беспристрастно, будто говорите о человеке с соседнего корабля, о котором немало наслышаны и знали лично. Я вас слушаю.

Капитан Стиренд поерзал, устраиваясь удобней. Он опять прочистил горло, после снова поерзал, и мне подумалось, что мой визитер тянет время. Кажется, об этом же подумал и наместник, потому что брови его сиятельства чуть приподнялись, и он бросил на меня быстрый взгляд. Я не стала торопить капитана с ответом, однако это промедление было непонятным.

— Простите, ваша светлость, — с ноткой раздражения произнес Стиренд, — не могу я говорить об этом ничтожестве беспристрастно.

— Он сильно вас задел? — спросила я. — Чем же?

— Он… он мерзкий, отвратительный гаденыш! — неожиданно разгорячившись, воскликнул мужчина. — Неблагодарный, своенравный, самовлюбленный мерзавец, который считает, что ему обязан весь мир! Когда его привели на борт, я решил, что парню просто не повезло, и нужно дать ему шанс. О-о, Утткер умеет пускать пыль в глаза, — как-то даже издевательски произнес Стиренд. — Берегитесь его, ваша светлость, он способен втереться в доверие. На первых порах он казался мне отличным парнем, этакий очаровательный сорванец. Однако оказался беспутным и наглым…

— Остановитесь, господин капитан, — попросила я. — Вы сказали немало, но смысл вашей речи один – вы ненавидите этого матроса, я ведь верно вас поняла? — Стиренд метнул в меня сердитый взгляд и отвел его к окну. — Я ощущаю в этом какие-то личные мотивы. Поймите, за личную неприязнь людей не вешают…

— Это нелюдь! — воскликнул капитан. — А вы уже его оправдали, ваша светлость, но он не стоит этой милости…

— Довольно, — негромко, но резко произнесла я. — Господин капитан, отчего вы принимаете решения за меня? Вы опасаетесь, что Утткер выживет, когда вам нужна его смерть?

— Он заслужил веревки, — твердо ответил Стиренд. — К тому же он мой матрос, и, как его капитан, я имею право на вынесение приговора.

— В море, ваша милость, — негромко произнес граф Нестдер. — В море. Сейчас вы на берегу, и приговоренный имеет право обратиться к судейству ее светлости. Мы все это знаем. Более того, я напоминаю, что перед вами сидит хозяйка Канатора, и не стоит проявлять неуважения к ее светлости.

— Я глубоко уважаю ее светлость, — соврал капитан, — но я считаю свой приговор справедливым, а потому прошу оставить его без изменений.

— Почему? — спросила я. — Поясните, господин капитан. Пока вы только сыплете оскорблениями, но ничего вразумительного не сказали. Какую историю вам преподнесли, раз вы решили пожалеть Утткера и дать ему шанс? Давайте начнем сначала. Вы уже начали, так поясните более развернуто.

— К чему это? — Стиренд махнул рукой. — Он того не стоит.

— Хотя бы для того, чтобы мы понял справедливость вашего приговора, — прохладно заметил наместник. — Пока мы видим, что с вас выходит желчь, и что повесить вы его желаете из личной неприязни, а может быть, и мести. Вы не можете не понимать, что это показывает в дурном свете вас, а не матроса Утткера. Отвечайте прямо, так мы быстрей во всем разберемся, и ее светлость огласит свое решение.

— Итак… — я выжидающе посмотрела на Стиренда. — Как у вас на борту появился этот человек?

— Итак, — передразнил меня капитан, кажется, окончательно забывшись.

— Господин капитан, — ровно сказала я, — если вас вовсе не интересует, какая участь постигнет матроса Утткера, вы вольны встать и покинуть мой кабинет. Я выслушаю только его и буду опираться на то, что скажет этот человек. Возможно, тогда вы увидите, как он выйдет отсюда освобожденным от всех обвинений. Он будет смеяться вам в лицо, а вам останется пенять только на собственное упрямство и неразумную дерзость. Не желаете доказать справедливость вашего приговора, ступайте, и пусть Утткер раскрасит эту историю собственными красками, вывернет ее наизнанку и подаст под соусом лжи. И даже если у меня случится после этого несварение, мне придется принять его версию, так как не было иной. Довольно! — рявкнула я, ударив ладонью по столу. — Вы – взрослый мужчина, отважный моряк и гроза врагов Камерата, а ведете себя, как малое дитя. Прекратите глупить и отвечайте на мои вопросы. Как к вам попал матрос Утткер?

Капитан Стиренд ожег меня взглядом, но я осталась равнодушна. Я видела, что в нем происходит внутренняя борьба. И, исходя из этого, я сделала первый вывод. Похоже, барон Стиренд был человеком открытым, честным и прямолинейным. И у него действительно была личная неприязнь к бунтовщику, причина которой лежала в стороне от последних событий. Не умея лгать, и не будучи ни интриганом, ни политиком, его милость мучился. Он желал исполнения приговора, но не мог солгать или просто прикрыться учиненным Утткером безобразием, хотя этого вполне бы хватило. Но Стиренд горячился, выплескивая негодование и ненависть, не мог с ними справиться, а потому и спокойно ответить на мои вопросы.

Мне подумалось, что этот человек достоин участия, а потому ему надо было помочь открыться.

Я поднялась с кресла, налила воду в стакан и отошла к окну.

— Господин капитан, подойдите ко мне, — позвала я вновь мягко. — Прошу вас.

Не оборачиваясь, я слушала, как скрипнул стул, после раздался звук шагов и смолк у меня за спиной.

— Встаньте рядом со мной. — И когда Стиренд оказался напротив открытого оконного проема, я передала ему стакан с водой, не настаивая, чтобы он выпил, и произнесла: — Восхитительный вид, не находите? Знаете, когда я прибыла в Канатор впервые, то была поражена им до глубины души. Я никогда до того не видела моря, кроме как на картинах. Изображения этой стихии неизменно восхищали меня, но тогда я оценивала мастерство художника. А всю истинную мощь я ощутила, лишь когда увидела море воочию. Что скажете?

— Я – моряк, — пожал плечами капитан. — К тому же уроженец этих мест, потому море для меня – обыденность. Я не испытываю перед ним трепета, как и вы, когда идете по земной тверди.

— И все-таки оно могущественно и непредсказуемо, — возразила я, и Стиренд усмехнулся:

— Вполне предсказуемо, ваша светлость. Существует немало примет, чтобы определить, чего стоит ждать от него в ближайшем будущем.

Развернувшись к своему собеседнику, я с интересом всмотрелась в его профиль. Его черты, как и короля, были жесткими. Но в лице Ива всё же имелась некая утонченность, что делало его похожим на коварного хищника, этакую помесь лисы и волка. Хитрость одного, и хватка второго. А вот капитан Стиренд напоминал медведя, этакого увальня, но больше обликом. Наверное, в нем скрывалось и добродушие, однако сейчас для него не было повода. Зато барон подтвердил мое мнение о его простодушии и прямолинейности, высказав, что думает, а не то, что от него ожидают.

— Скажите, а есть что-то, что вы находите грандиозным? — спросила я с любопытством. — Восторг – это естественное человеческое чувство. Что вызывает в вас душевный трепет?

Стиренд ответил мне недоуменным взглядом, однако я продолжала ждать, и он, снова пожав плечами, неуверенно произнес:

— Небо.

— Небо? — переспросила я, и капитан повторил тверже:

— Да, небо. Оно таинственно. Мы не знаем, что там, не можем ни взглянуть, ни потрогать. — И вдруг признался: — Я восхищаюсь восходом. И закатом. В это время небо особенно красиво.

— Вы правы, — улыбнулась я. — Небо и впрямь восхитительно в эту пору.

Его милость кивнул, после машинально глотнул воды, а, ощутив на губах влагу, жадно выпил весь стакан. Выдохнул и посмотрел на меня.

— Я вел себя вызывающе, ваша светлость, прошу простить меня.

— Я не в обиде, — снова улыбнулась я. — Прошу, — указав ему на его стул, я, забрав у Стиренда стакан, вернулась в кресло.

Чуть замявшись, капитан склонил голову и прошел к стулу. Граф Нестдер, не вмешивавшийся в наш диалог, едва заметно улыбнулся мне и снова застыл, ожидая, что будет дальше. Ждала и я. Теперь Стиренд выглядел более спокойным. Он сразу принял удобную позу, медленно выдохнул и, устремив взгляд в окно, заговорил:

— Утткер появился месяцев пять назад. Его привел лейтенант Элсон Декханд. Он бесхитростный парень, из-за чего попал в переплет. Ввязался в игру, и его обобрали. Беда в том, что это произошло в дороге, он возвращался из отпуска, который я дал ему за примерную службу. Дурень позволил втянуть себя в эту аферу, ему дали выиграть, а потом обобрали до нитки. Это случилось на половине пути до Кейстби. Всё, что у него оставалось ценного, это кортик. Элсон поставил его на кон, надеясь отыграть хоть небольшую сумму денег на дорогу, и проиграл. Кортик именной, полученный в награду за отвагу, проявленную в рейде против пиратов. Лейтенант действительно его заслужил, но… проиграл.

Конечно, Декханд не сумел с этим смириться. Он попытался вернуть кортик. Сначала просил, потом начал угрожать, после и вовсе затеял драку. Ему сильно досталось. На этом злоключения лейтенанта не закончились. Хозяин трактира позвал стражу, и они взяли Элсона вместо разбойников, промышлявших нечестной игрой. Те успели убежать. И хвала Богам, иначе мой дуралей мог бы уже и не вернуться на «Быстрый».

Его оттащили в острог, и Декханд оказался в одной камере с Утткером. Стоит признать, что Утткер не оставил избитого Элсона и, как сумел, помог тому прийти в себя. Потом они разговорились. Утткер первым крикнул охране, что они схватили военного моряка. В общем, привлек внимание, начали разбираться. После этого Декханда отпустили, даже отвели к лекарю. А потом Элсон вернулся за своим сокамерником.

Во-первых, из благодарности. А во-вторых, Утткер пообещал ему найти негодяев, обманувших Декханда, и вернуть кортик, если Элсон его вытащит. Большего лейтенант и не желал. Он сумел ссудить немного денег в местном банке. Их хватило на то, чтобы выкупить сокамерника. Признаться, я понятия не имею, за что он был посажен в камеру, даже его версии не верю, а полицейские ничего объяснять не стали. Они взяли все ссуженные деньги и вручили Декханду арестанта.

Утткер сдержал слово. Оказалось, что он знает все разбойничьи морды в том городке. Кортик Декханд себе вернул, а Утткер раздобыл для них денег. Лейтенант говорил, что Лайсс захотел попробовать свои силы на флоте, вроде как пожелал изменить жизнь, потому и увязался за Элсоном.

Утткер в нашем первом разговоре рассказал мне слезливую историю, из которой следовало, что он незаконнорожденный сын какого-то аристократа. Якобы отец влюбился в мать, родился Лайсс. Дворянин был женат, но содержал любовницу с ребенком. Утткер уверял, что отец собирался признать его и оставить наследство, потому что он был единственным сыном.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Но потом отец умер, а его жена начала преследовать Утткера и его мать. Вдова вышвырнула любовницу покойного супруга и его ублюдка из дома, который им подарил дворянин. Мать Лайсса уехала к своей родне, а Лайсс, по его словам, был вынужден спасаться от ложного обвинения в краже. Какое-то время плутал по дорогам Камерата и так попал в тот городок, где с ним встретился Декханд.

Утткер рассказал, что был сильно истощен, и его подобрал кто-то из местного ворья, выходил и приставил к своему делу. Лайссу надо было выживать, и он стал помогать своему спасителю в его делишках. Потом была облава, и Утткера взяли. Так он оказался в камере, куда кинули простака Декханда.

Он выглядел искренним, ваша светлость. Я поверил и пожалел. Решил, что парню не повезло. Дети не выбирают, как и от кого родиться. Родители делают этот выбор. К тому же он вроде как стал жертвой мести оскорбленной женщины. Так я думал тогда.

— А сейчас? — спросила я.

— А сейчас думаю, что у нас он скрывался от своих преследователей или дружков. Кто его знает, кому мерзавец успел перейти дорогу. От него всякого можно ожидать.

— Как он показал себя в службе?

Стиренд усмехнулся и ответил:

— Никак. У него не было опыта в морском деле. Но поначалу пытался учиться. Побывал в одной схватке с пиратами, но особо себя не проявил. Он не из тех, что рвется в бой и действует открыто. Делает подлости исподтишка. Ему место на пиратском корабле подошло бы больше, чем у нас. В общем, после того рейда мы встали на якорь, надо было подлатать «Быстрый». Утткер начал часто сходить на берег, в основном, самовольно. Впервые проявил непослушание. Спорил с офицерами и мичманами. Задирал нос, намекал на то, что к нему нужно особое отношение. Зарвался в конец. Я уже собирался его гнать взашей с корабля. А потом случился этот пьяный бунт.

— Те четверо, которые пошли у него на поводу, что вы скажете о них? — задала я новый вопрос.

— Двое из них служат под моим началом лет шесть, двое других меньше. Разное бывало, но никогда они не опускались до такого вопиющего неуважения к командованию. Я могу объяснить то, что произошло, лишь красноречием Утткера и его умением убеждать. Должно быть, он давно уже вился вокруг них и подбивал, а потом хмель сделал свое дело. Утром, когда протрезвели, они показали раскаяние и порку приняли, как справедливое наказание. Кстати сказать, негодяй не участвовал в избиении офицеров. Он остался в стороне, но все четверо показали на него, как на подстрекателя. Лайсс пытался вывернуться, но не вышло. Я знаю, что он собой представляет, сам попал под его обаяние. Потому, собрав все прегрешения воедино, вынес ему приговор. Это всё, ваша светлость.

— Я услышала вас, господин капитан, — кивнула я. — Благодарю за то, что ответили на мои вопросы. Теперь выслушаем матроса.

— Зачем?! — неожиданно вновь разгорячился Стиренд. — Разве же мало того, что я сказал? Или же вы не поверили мне?

— Вы не желаете, чтобы я его выслушала? — полюбопытствовала я. — Почему?

— Я же говорю, он пустит вам пыль в глаза! Вы поверите ему и отпустите, а этот мерзавец…

— Ваша милость, — сухо произнес граф Нестдер, — возьмите себя в руки. Уверяю вас, что перед вами незаурядная женщина, которая способна трезво оценивать то, что видит и слышит. Вам стоит прекратить грубить ее светлости и, тем более, делать за нее выводы.

— Я должна его выслушать, господин капитан, — сказала я. — Матрос Утткер подал прошение о помиловании, именно поэтому он здесь. Я прошу вас выйти…

— Нет! — воскликнул капитан и тряхнул головой: — Простите, ваша светлость. Могу ли я остаться? Мне бы хотелось присутствовать при допросе. Так я буду иметь возможность указать на его ложь. Прошу вас.

Мы с наместником переглянулись. Не знаю, о чем подумал его сиятельство, а мне пришло в голову, что Стиренд опасается, что матрос может выдать нечто, о чем капитану говорить бы не хотелось. И мне стало интересно, что именно.

— Хорошо, — улыбнулась я. — Оставайтесь, ваша милость. — Граф обратил ко мне изумленный взор, но я сделала вид, что не замечаю его немого вопроса, и Нестдер, пожав плечом, более не пытался понять моего согласия.

Он поднялся с места, отошел к двери и отдал приказание привести приговоренного. Признаюсь, я ощутила любопытство. О простом матросе было уже сказано столько, что мне не терпелось воочию поглядеть на пожирателя дамских сердец, очаровательного подлеца, способного уговорить честных служак на бунт, и на причину того, что капитан Стиренд готов был лечь костьми, но не покинуть кабинета. Должно быть, мой наместник ощутил нечто подобное, потому что обернулся к двери, и мы с ним замерли в ожидании.

Капитан, напротив, как-то разом ссутулился, устремил взгляд себе под ноги, и вид его, и без того мрачный, стал и вовсе угрюмым. Скользнув по нему взглядом, я отметила сжавшиеся кулаки, будто Стиренд готовился к драке. Мне подумалось, что при невыгодном для него исходе, мужчина и вправду может кинуться на арестанта, чтобы расправиться с ним. И потому, когда вошел узник, сопровождаемый одним из моих гвардейцев, я показала ему взглядом остаться. Телохранитель понял меня верно и встал у стены. После этого я, наконец, посмотрела на матроса Лайсса Утткера.

Впрочем, оценить его внешность сейчас было сложно, потому что лицо матроса хранило свежие следы побоев. Затекший глаз, запекшаяся корка на брови, разбитые губы и синяки, расползшиеся под оба глаза. Так что если Утткер и рассчитывал на свою внешность, то сейчас она была пугающей, а не привлекательной. Я смогла разве что отметить хорошее сложение, его стройность и статность. Ну и волосы. Они у приговоренного имели рыжевато-каштановый цвет, были густы и волнисты. Правда, об этом я больше догадалась, потому что сейчас они были взъерошены.

По тому, как в глазах капитана мелькнуло злорадство, когда он мазнул взглядом по своему матросу, я подумала, что Стиренд постарался уменьшить шансы Утткера очаровать меня. А может избил за отправленное прошения… Хотя могла быть и иная причина. Одно было точно, терять голову мне было не от чего.

Матрос Утткер, однако, на такую досадную мелочь, как разбитая физиономия, внимания не обратил. И хоть на руках его были надеты кандалы, сумел отвесить мне изящный поклон, который больше подходил салонному завсегдатаю, чем вору из неведомого городка. Кто-то обучал его, или же Лайсс сам, подглядев за знатью, отточил это мастерство, но владел он им в совершенстве.

— Доброго дня, моя госпожа, — произнес матрос.

Голос его оказался низким, бархатистым и весьма приятным. Он располагал к желанию слушать, и мне с легкостью поверилось, что Утткер действительно мог очаровать в разговоре.

— Доброго дня, господин Утткер, — произнесла я неизменно вежливо и доброжелательно. — Я получила ваше прошение о помиловании и хочу разобраться в вашем деле. Насколько мне стало известно, вы совершили тяжкое преступление. Подстрекательство к бунту равняется государственной измене. Наказанием может быть только смертная казнь, и на данный момент я не вижу повода отменять приговор вашего капитана. Он справедлив. Впрочем, я все-таки желаю вас выслушать. Если уж вы просите о помиловании, значит, у вас должны быть смягчающие обстоятельства, и вам необходимо предъявить их. Я вас слушаю.

— Мне есть, что сказать в свою защиту, ваша светлость, — он вновь склонился и попытался улыбнуться, но покривился, явно ощутив боль. — Прошу меня простить, что вынуждаю вас смотреть на безобразие, учиненное подручными капитана Стиренда. — Я никак не отреагировала на первое обвинение, отправленное в адрес капитана, и арестант продолжил: — Мой вид отвратителен, я это понимаю. И тем более я чувствую его ущербность, когда вижу перед собой столь прекрасную даму, как ваша светлость. Простите, если оскорбил вас, но я не могу не восхититься тем, что вижу.

— Благодарю, — я чуть склонила голову. — Теперь, когда мы выяснили, что вы дурно выглядите, а я очаровательна, мы можем перейти к сути моего вопроса. Расскажите мне о том, что может послужить вам оправданием.

Матрос едва заметно нахмурился, но быстро взял себя в руки и повинно склонил голову.

— Прошу меня простить, ваша светлость. Я вовсе не желал вас оскорбить, всего лишь не сумел удержаться. Мы все наслышаны о хозяйке Канатора, о ее мудрости и добросердечии, но я и представить не мог, что вы настолько красивы.

Признаться, слушала я с интересом, но вовсе не с тем, на какой рассчитывал приговоренный. Мне было любопытно, как далеко он зайдет в своих восхвалениях. Да и свои выводы я продолжала делать. Уже сейчас я могла со всей уверенностью сказать, что матрос Лайсс Утткер, в отличие от своего капитана, является человеком хитроумным, и язык у него и действительно хорошо подвешен. Он всеми силами старался подобрать ключик к моему женскому сердцу, увы, не догадываясь, что все комплименты разбиваются об меня, как волны Тихого моря о скалу, на которой стоял мой дворец.

И если наместник больше наблюдал за мной, пытаясь понять, начала ли я уже таять или же еще держусь, то капитан постепенно закипал. Он вскинул голову и не сводил с матроса тяжелого взгляда. Его кулаки вновь сжались, и Стиренд даже подался вперед, но пока еще сдерживался. Он был уверен, что расшаркивания Утткера уже попали в цель. Чтобы избежать взрыва, я подняла руку, останавливая сладкоречивый поток, и напомнила:

— А теперь по существу, господин Утткер. Назовите причины, по которым я должна изменить приговор капитана Стиренда.

— Я опять увлекся, — удрученно вздохнул матрос. — Но сложно удержаться, когда…

— Кажется, вам вовсе нечего сказать в свое оправдание, — отметила я. — А раз нечего, то мы попросту теряем время. Я вынуждена отклонить ваше прошение, господин Утткер. Уведите приговоренного.

Стиренд откинулся на спинку стула и заметно расслабился, даже усмехнулся. А вот арестант не сумел сдержать своего изумления. Рот его приоткрылся, глаз, затекший меньше своего собрата, распахнулся, и, когда гвардеец накрыл ладонью плечо Утткера, тот вывернулся и бросился ко мне. Разумеется, до стола он даже не добрался, упал на колени, поверженный ударом моего телохранителя. Звякнула сталь, и к горлу матроса прижался нож.

— Нет, — коротко велела я гвардейцу, а затем обратилась к матросу: — Теперь, когда у моей доброты появились границы, а про красоту уже всё сказано, возможно, вы готовы перейти к делу, господин Утткер? Как видите, мой телохранитель ретив в исполнении своих обязанностей, в отличие от вас. Ни шутить, ни выжидать он не станет. Потому вернитесь на месте и воспользуйтесь последним шансом. Вы меня услышали?

— Да, ваша светлость, — хрипловато ответил арестант.

Гвардеец вернул нож в ножны, рывком поставил Утткера на ноги и оттащил на прежнее место. Теперь он не спешил отойти. Мой верный телохранитель остался за спиной матроса молчаливой, но опасной тенью. Кивнув ему, я обвела взглядом присутствующих.

Граф Нестдер едва заметно улыбнулся и отсалютовал мне, показав, что оценил маневр. Судя по всему, его любопытство было удовлетворено, я не вкусила мёда, лившегося с языка матроса Утткера. А вот Стиренд, едва выдохнув, вновь напрягся. Он метнул в меня взгляд из-под бровей, но пока сдержал восклицание, которое я угадала и без слов: «Зачем?!». Поджав губы, я несколько мгновений взирала на капитана, пытаясь понять, что он скрывает, а после вернула свое внимание приговоренному.

— Говорите, — велела я матросу.

— Я невиновен, — уверено произнес Утткер. — Я не делал ничего из того, в чем меня обвинили. Да, я пил вместе с теми четырьмя матросами, которые потом избили офицеров. Да, говорил, хотел бы жить не в кубрике, а в каюте. Но я никого не подговаривал нападать на офицеров. Те четверо матросов, с которыми я пил, сами высказали недовольство. Однако никто не собирался драться. Мы вернулись на корабль, и вахтенный офицер, сказал, что мы перепились, как свиньи и велел убираться в кубрик. С этого всё и началось. Матрос Рухс нагрубил в ответ, офицер его ударил. За Рухса заступился его приятель. Это он первым нанес удар вахтенному. Потом прибежал второй офицер, он ударил приятеля Рухса, тогда взвились остальные. Я не участвовал в этой драке, даже призывал успокоиться.

— Сама добродетель! — не выдержав, язвительно воскликнул Стиренд.

Утткер не обратил на него внимания, я тоже, лишь бросила короткий взгляд на наместника. Тот уже сжал плечо Стиренда, призывая его к молчанию.

— Продолжайте, — благожелательно произнесла я.

— После того, как завязалась драка, прибежала вся вахтенная смена. Нас скрутили и бросили в трюм.

— Взяли всех, кто участвовал в драке? — уточнила я.

— Да, — кивнул Утткер. — Всех, кто участвовал в драке. Потом бросили в трюм, и там мы находились до утра, а утром…

— Минуту, господин Утткер, — мягко остановила я. — Как вы попали в трюм?

Он в недоумении посмотрел на меня.

— Я же говорю, нас скрутили…

— Но ведь вы сказали, что взяли всех, кто участвовал в драке, так?

— Так, ваша светлость.

— Но вы в ней участвовали и даже призывали одуматься. Тогда почему вы оказались в трюме?

Матрос на миг нахмурился, а после расправил плечи и ответил:

— Я пытался оттащить одного из буянов. Парни просто не разобрались и схватили меня вместе со всеми.

— Это так, господин капитан? — я перевела взгляд на Стиренда.

— Нет, — ответил тот. — Он никого не оттаскивал. Стоял неподалеку и смеялся, глядя на происходящее.

— Но если матрос Утткер не участвовал в драке, то почему его схватили вместе с остальными? — задала я новый вопрос.

— Потому что он продолжал подстрекать, — сказал капитан. — Мне докладывали, что он смеялся и кричал что-то вроде: «Не сдавайтесь, парни, покажите, кто здесь настоящая сила».

— Это ложь, — уверенно произнес приговоренный. — Ничего подобного я не кричал. И не подстрекал.

— Тогда отчего четверо ваших товарищей указали на вас, как на зачинщика и подстрекателя?

— Ответ прост, ваша светлость. — Утткер усмехнулся и бросил взгляд на Стиренда: — Они хотели выслужиться перед капитаном, зная, что тот терпеть меня не может и только и ждет момента, чтобы разделаться со мной.

Я в задумчивости постучала кончиками пальцев по столу. Если опираться на слова матроса, то выходило, что он стал жертвой. В его изложении всё было вполне логично, да и свою неприязнь капитан уже показал. Могло быть и такое, что четыре драчуна и вправду могли пожелать загладить свою вину за счет человека, который был Стиренду неприятен. Они знали, что тот примет эту версию. Так могло быть, но…

Но. Было это «но», и я не стала от него отмахиваться – сведения Нестдера и рассказ капитана совпадали. Их оценка Утткера была схожа, как и мое впечатление. Начни он не с обильного потока комплиментов, а сразу с призыва разобраться и защитить, я бы могла допустить, что виной приговора является только личная неприязнь Стиренда, но матрос, сам того не осознавая, подтвердил то, что о нем говорили. Этот человек мог лгать и изворачиваться, не задумываясь и не теряясь. И от того, хоть его версия мне и казалась стройной и логичной, недоверие присутствовало.

— Какая книга произвела на вас самое сильное впечатление, господин Утткер? — спросила я с улыбкой.

— К-книга? — с запинкой переспросил арестант.

— Да, книга, — кивнула я.

С недоумением на меня посмотрел даже гвардеец. Вопрос был совершенно неуместен, и его смысл оставался ясен мне одной, однако я желала получить на него ответ.

— Какой неожиданный вопрос, ваша светлость, — Утткер нервно хмыкнул. — Книга… — Он нахмурился, потер подбородок, но вдруг расслабился и учтиво ответил: — «Средь горных пик», моя госпожа.

Теперь недоумение испытала я, но вида не показала, лишь с улыбкой кивнула:

— Книга недурна. А какое самое яркое ваше воспоминание?

— Право слово, ваша светлость, — матрос покачал головой, — ваши вопросы ставят меня в тупик. Так сразу и не скажешь. Разное было… — Он некоторое время стоял, подняв глаза к потолку, однако вскоре признался: — Я не могу ответить.

— Ну, хорошо, — кивнула я. — Оставим воспоминания. Расскажите, где вы родились, кто были ваши родители. Без утайки. Мне уже немного известна ваша история, внесите ясность.

Мои вопросы и вправду имели смысл, пусть и понимала его по-прежнему я одна. И пока Утткер отвечал, я наблюдала за тем, как он ведет себя. Сейчас он снова расслабился, и я удовлетворенно улыбнулась.

— Я родился в Лаворейском герцогстве, в местечке под названием Хэйм. Там находится имение баронов Хэйм-Утвид. Покойный барон Хэйм – мой отец. Мать работала в его доме горничной. После того, как матушка забеременела, его милость купил ей дом в предместье Нирхэйма. Там мы прожили до смерти моего отца. Он собирался признать меня, но не успел. Хотел сделать меня своим наследником, барон это сказал незадолго до того, как скончался…

— Как любопытно, — я подалась вперед. — Стало быть, вы получили благородное воспитание, верно?

— Да, ваша светлость, — кивнул арестант. — Отец нанял мне учителей еще в пору моего отрочества, хотел, чтобы я стал достойным своего имени. Но судьба распорядилась иначе, — он развел руками и попытался улыбнуться.

Сочувственно вздохнув, я снова откинулась на спинку кресла и спросила:

— Вы считаете себя честным человеком, господин Утткер?

— Вне всякого сомнения, моя госпожа, — с готовностью ответил тот, и я укоризненно покачала головой:

— Тогда почему вы лжете? — и, не дав ему возмутиться, продолжила: — Вы солгали о своем воспитании, и о прошлой жизни тоже. Видите ли, господин Утткер, юношам из благородных семейств, не дают читать книги, написанные для женщин. В мужчине принято взращивать мужественность, а не чувства. Вы вообще не любитель чтения, верно? Вы замялись. И дело не в том, что вам пришлось выбирать одну среди нескольких книг, которые вам полюбились. Вы вспоминали название хотя бы одной. И вам пришел на ум любовный роман. Прискорбно, но если вам и дали образование, то поверхностное. Вряд ли барон Хэйм желал, чтобы его место занял малообразованный человек. И я делаю вывод, что вы меня обманываете. Или барон не был заинтересован в вас, как в своем приемнике, или он совсем не принимал участия в вашем воспитании, или же… вы попросту выдумали эту историю.

— Я не лгал…

— Согласитесь, господин Утткер, человек, проживший большую часть своей жизни обласканным, в уютном доме, имея виды на будущее, при вопросе о самом ярком воспоминании, не станет слишком долго мешкать с ответом. Для того, кто прошел путь от преследуемой жертвы, через воровство на борт корабля, ярким воспоминанием становится его беззаботное и счастливое прошлое. Как отец учил ездить на лошади, или взял на охоту, или же матушкины сказки. А вы не смогли ответить. Мне думается, что воспоминания у вас имеются, но не те, которые вы могли бы предъявить в контексте своей истории. — Вздохнув, я накрыла подлокотники ладонями: — И если вы показали, что можете умело лгать, то как же мне верить в вашу версию о невиновности?

Утткер не ответил. Сейчас он был занят размышлениями, как повернуть сложившуюся ситуацию в свою пользу. Но у меня был еще вопрос, который напрашивался уже давно, однако я сознательно медлила с ним. Мне хотелось, чтобы Утткер отвлекся, а Стиренд потерял бдительность. И теперь, когда арестант пребывал в поисках выхода, я спросила:

— За что вас ненавидит капитан?

— Обрюхатил его дочурку, — машинально усмехнулся матрос и вскинул на меня взгляд. — Я не то хотел сказать! — воскликнул он… а дальше события понеслись.

Капитан Стиренд сорвался с места. Это было ожидаемо, но все-таки неожиданно. Его бросок был порывист и стремителен. Капитан сбил Утткера с ног, навалился на него и стиснул горло.

— Заткнись, мразь, заткнись! — заорал он в лицо побагровевшему матросу. — Закрой свою мерзкую пасть и сдохни!

Не сдох. Гвардеец обрушил удар на затылок Стиренда. Глаза того закатились, и он повалился на хрипящего арестанта. Мой телохранитель стащил бессознательного капитана с Утткера и поднял на меня взгляд.

— Пусть его милость вынесут и оставят под надзором неподалеку, — велела я. — Да, пришлите к нему кого-нибудь, пусть помогут прийти в себя. После я хочу с ним побеседовать, и мне нужен собеседник в добром здравии и трезвомыслящий.

— Слушаюсь, — кивнул гвардеец и направился к двери.

Успевший сесть Утткер, порывисто обернувшись, кинул взгляд вслед моему телохранителю, а после вскочил на ноги и бросился к моему столу. Он навалился на столешницу, обхватил мою голову ладонями и впился взглядом в глаза.

— Поверь мне, — произнес он, не выпуская меня из ловушки своего взгляда. Голос его прозвучал как-то особенно проникновенно. — Я невиновен. Поверь. Я неви…

Большего он сказать не успел. Повинуясь сильным рукам моего телохранителя, матрос отлетел в сторону, едва не сбив своим телом графа Нестдера, спешившего мне на помощь. Я в оцепенении смотрела на то, как Утткера перехватил второй гвардеец и снес его с ног ударом кулака в лицо.

— С вами всё хорошо, ваша светлость? — с тревогой спросил первый телохранитель.

— Да, — ответила я и, наконец, стряхнула оторопь. — Капитана вынести, арестанта поставить на ноги, мы еще не закончили, — приказала я.

Гвардейцы слаженно кивнули, а я откинулась на спинку кресла и покачала головой. С ума сойти! Что это вообще было? Жест отчаяния?

— Ваша светлость, — наместник приблизился к столу, — может, воды? Вы сильно испугались?

— Не успела испугаться, — немного нервно усмехнулась я. — Да, воды можно. Благодарю, — улыбнулась я и, пока Нестдер наливал воду в стакан, устремила взгляд на приговоренного.

Стало быть, матрос соблазнил дочь капитана, более того, она забеременела… Раз Стиренд бесится, значит, дочь не замужем, значит, была девицей, пока сладкоголосый красавец, не перешел ей дорогу. Честь семьи погублена, жизнь баронессы тоже. Это достойно ненависти и жажды мести. Однако закон не может опираться на такие доказательства вины…

И все-таки прецедент есть. Соблазнение девицы – деяние, имеющее наказание, но для этого нужна огласка. Капитан на это не пойдет, я тоже. Ни к чему уничтожать репутацию девушки из-за очередной порки блудника у позорного столба и его клеймения. Он отряхнется и пойдет дальше, а путь баронессы на этом будет окончен. Остается подстрекательство к бунту.

Я в задумчивости потерла подбородок. Стиренд сам показал, что Утткер прямого участия в избиении офицеров не принимал. Это – факт, потому что на нем сошлись и обвинитель, и обвиняемый. Остальное можно толковать двояко. Показания нескольких свидетелей, которые служат под началом барона Стиренда, а значит, заинтересованы в том, чтобы угодить ему… Любопытно, а они знают настоящую причину неприязни?

— Господин Утткер, ваши сослуживцы знают причину неприязни капитана к вам? — спросила я, снова поглядев на матроса.

Он задрал голову кверху, пытаясь остановить кровь из разбитого носа, меня новый урон здоровью арестанта оставил равнодушной. Услышав мой вопрос, приговоренный ответил пристальным взглядом, я продолжала ждать.

— Они знают, что я сватался к баронессе, — наконец, произнес Утткер. — Подняли на смех.

— Еще бы, — криво ухмыльнулся Нестдер и поставил передо мной стакан с водой.

— То есть вы собирались жениться на опороченной вами девушке? — уточнила я.

— Как честный человек, — сказал матрос, но издевательскую нотку я все-таки расслышала.

— Значит, соблазнили ее с целью войти в семью вашего капитана? Хотели получить титул и его состояние? Только не говорите, что собирались дать баронессе свою фамилию.

— Мы любим друг друга, — заявил арестант. — Ильма готова была бежать со мной, но я отговорил. Решил, что Стиренд примет мое предложение…

— Почему? — спросила я. — Почему дворянин должен принять предложение своего матроса с сомнительной родословной? Из вашей прошлой жизни правдой является только то, что вас забрали из камеры. Что до родовитого родителя, то в этом имеются большие сомнения. Смею предположить, что эту историю вы выдумали, чтобы вызвать у капитана больше доверия. Молодой человек с полублагородной кровью, несчастной судьбы и с хорошими манерами – вы ведь сознательно выбрали этот образ? Быть может, и на флот пришли только из-за дочери барона, точней, из собственного меркантильного интереса? Декханд простодушен, а вы умеете внушать доверие и развязывать языки, верно?

Утткер промолчал, но теперь смотрел на меня, чуть прищурив не заплывший глаз. Усмехнувшись, я поглядела на стакан с водой. Мысли вернулись к приговору, и я покачала головой. Все-таки показания команды не могут считаться неоспоримым доказательством, они и вправду в подчинении у Стиренда и знают о его неприязни. Четверо драчунов могли использовать эту неприязнь, чтобы выпросить прощение, как и сказал Утткер, а обвинение в подстрекательстве мог состряпать и сам капитан, чтобы отомстить за дочь и избавиться от негодяя раз и навсегда. Тогда почему не привел приговор к исполнению немедленно, а дал возможность обратиться ко мне? Но это вопрос уже к самому капитану.

Вздохнув, я протянула руку к стакану и замерла. Глаза мои расширились от изумления, и я вопросила саму себя:

— Маг? — после вскинула взор на Утткера и спросила уже его: — Так вы маг?

Он сглотнул, а я снова посмотрела на перстень – камень помутнел, стал сероватым, будто покрытым пылью. Очень слабое воздействие, но оно было… Так вот же оно! Тот отчаянный рывок, взгляд в глаза, тембр голоса…

— Вот оно что, — хмыкнула я и повторила в третий раз, но уже уверенно: — Вы – маг. И ваш дар – управление сознанием, а управляете голосом, не так ли? На большее вас не хватает, потому что вы слабы. В этом кроется секрет того, что к вам прислушиваются. Хорошо подвешенный язык, приятный голос, приправленный выплеском магии, и вот вам уже верят, сочувствуют, готовы помочь. Но вы не можете долго удерживать свое влияние, поэтому чары ваши быстро исчезают. Вы пытались воздействовать на меня вначале, но не вышло, и вы рискнули усилить влияние, когда бросились ко мне.

— Но как… — начал Утткер и осекся.

— Значит, скрываете свою маленькую тайну, — удовлетворенно кивнула я. — Когда просили у Стиренда руки его дочери, надеялись на свой дар? Или не так уж сильно на него рассчитывали, раз соблазнили баронессу и допустили беременность? Отвечайте, господин Утткер, сейчас уже скрывать нечего.

Он отвернулся и теперь смотрел в стену. Граф Нестдер, перехватив мой взгляд, постучал кончиками пальцев о раскрытую ладонь, аплодируя мне. Едва заметно улыбнувшись, я вернула свое внимание арестанту:

— Господин Утткер, если вы не желаете говорить о баронессе Стиренд, то, может быть, расскажите настоящую историю своей жизни?

— Я рассказал вам настоящую историю, моя госпожа, — ответил матрос, снова посмотрев на меня. — Мне нечего добавить. Наши чувства с Ильмой не относятся к обвинению в подстрекательстве к бунту, а обвиняют меня подчиненные капитана Стиренда, а капитан…

— Я всё это знаю, — остановила я Утткера. — Не стоит учить меня законам Камерата, я знаю их получше вашего, уж поверьте. А потому я согласна с вами в том, что касается обвинения в подстрекательстве, хотя и это возможно доказать, нужно лишь провести более тщательное расследование. Однако я уже не могу принимать решение о вашей участи, потому что вы, хоть и слабый, но маг. И вы оказывали воздействие на сознание неодаренных, на меня в том числе. А так как я являюсь властительницей Канатора и советником Его Величества, то воздействие на мое сознание превращается в государственное преступление. А потому я должна передать ваше дело верховному магу.  Теперь он будет разбираться с вашим прошлым, а мне оно, признаться, безразлично. Уведите господина Утткера и позаботьтесь, чтобы его охранял человек, защищенный от магического воздействия, пока не принесут противомагический наруч.

— Будет исполнено, ваша светлость, — кивнул гвардеец и накрыл плечо матроса ладонью.

Тот вывернулся и шагнул в мою сторону, но удар по ногам, повалил его на колени. Утткер протянул ко мне руки и надрывно воскликнул:

— Моя госпожа, я не сделал ничего дурного! Всего лишь полюбил девушку и хотел на ней жениться! Вы же женщина, вы не можете не понять нас с Ильмой! Прошу, пощадите! Когда я писал вам, я надеялся на вашу помощь, что вы защитите нас и повлияете на ее отца. Мы просто любим друг друга, а мне мстят за эту любовь!

Пока он говорил, камень замутнел еще больше – арестант не сдавался. Похоже, он усилил напор, насколько мог.

— Я не оставлю баронессу, — заверила я арестанта. — Уведите.

Он пытался сопротивляться, взывал ко мне, давил на жалость и сочувствие, которые должно испытать чувствительное сердце к бедам влюбленных, но я не слышала. Лайсс Утткер меня не обманул. Я не верила в его любовь. Достаточно было вспомнить фразу, сказанную в момент, когда арестант перестал следить за тем, что говорит – обрюхатил его дочурку. Как-то маловато было любви в этой фразе, одно сплошное пренебрежение. Всё, чего желал арестант, это избавиться от опасного обвинения.

Он ведь рассчитывал изначально именно на то, что обвиняют его сослуживцы с «Быстрого», то есть подчиненный Стиренда. После ухватился за любовь и свою «порядочность». И каждый раз прибегал к магии. Так что теперь матроса Утткера ожидал путь в столицу и знакомство с магистром Элькосом, а он вытащит всю подноготную из арестанта, даже если тот не раскроет рта. Мое разбирательство закончилось, но еще оставался капитан Стиренд, и надо было поговорить с ним.

— Капитан пришел в себя? — спросила я, ни к кому не обращаясь.

— Сейчас узнаю, — наместник, давно успевший вернуться на свое место, снова поднялся на ноги. Однако прежде посмотрел на меня и произнес: — Признаться, я вами окончательно покорен, ваша светлость.

Я отмахнулась, и граф направился к двери, а вернулся спустя пять минут. Капитан следовал за его сиятельством. Был он теперь не только хмур, но и подавлен. И это было понятно – позор его семьи был предан огласке.

— Он и вправду подстрекал экипаж, — произнес капитан, не глядя на меня. — Мерзавец угрожал мне неповиновением команды, что и продемонстрировал, поэтому я не стал тянуть дольше и вынес приговор.

— Шантажировал из-за отказа выдать за него вашу дочь? — спросила я.

— Да, — кивнул Стиренд. — Моя дочь… — он вздохнул, — посмотрите на меня, ваша светлость. Моя дочь похожа на меня. Я люблю свое дитя, но не стану лгать, она далеко не красавица, а я не настолько высокое положение занимаю, чтобы женихи выстраивались в очередь у нашего порога. Да и состояние… Мы не нищенствуем, ведем вполне достойную жизнь, однако излишков нет. Ильме уже двадцать, но за всё время она получила всего два предложения руки. Первое было сделано престарелым вдовцом, известного желчным нравом и скаредностью. Она у меня не красавица, но и не полный урод, чтобы отдавать за старика со вздорным характером. А второе предложение сделал Утткер. Я поначалу посмеялся и прогнал его взашей, а потом моя дочь вывалила на меня известие, что вскоре станет матерью, а отец эта мразь. Я чуть ума не лишился. Хотел в тот же миг удавить гаденыша. Ильма на колени, в слезы. Люблю – говорит, жить без него не буду. Поклялся ей, что не трону, если сам не вынудит.

— Поэтому терпели его? — спросил Нестдер.

— Месяц, — усмехнулся капитан, — месяц терпел мерзавца. Для меня этот месяц вечностью показался. Поначалу хотел просто выгнать со службы, он себя никак не показал. Утткер пригрозил, что ославит нас. Потом начал шантажировать, что поднимет бунт, если я не соглашусь отдать за него дочь и признать за ним титул и фамилию. Намекнул, что на многое способен. Я в это не поверил, и вот он позавчера доказал. Четыре дурака его наслушались и учинили драку с офицерами. Тут он сам дал мне повод закончить эту историю.

— Если приговор был вынесен вчера, почему отложили казнь на завтра? — снова полюбопытствовал наместник, и я согласно кивнула, мне это тоже было интересно.

— Такой порядок, — усмехнулся Стиренд. — Вы правы, это в море я бог и господин, а на берегу должен прежде доложить в адмиралтейство, и только после этого могу привести приговор в исполнение. Доклад я отправил еще вчера днем, ответ с подтверждением приговора должен прийти сегодня, завтра казнь. Мерзавец этим и воспользовался. Он подбил одного из тех, кто его охранял отнести прошение в вашу канцелярию. А… — капитан посмотрел на меня: — Вы его отпустили, ваша светлость?

— С чего вы взяли? — удивилась я. — Ваш матрос оказался магом, очень слабым, конечно, но все-таки магом, а потому он ждет отправки в столицу. Теперь это дело верховного мага. Сами понимаете, попытка влиять на мое сознание – это уже тяжкое преступление, а есть еще множество неодаренных, которые сталкивались с ним. Да и узнать надо, кто он на самом деле, и что скрывает. Возможно, вскроются еще какие-то преступления.

Стиренд некоторое время смотрел на меня, но вдруг откинул голову и расхохотался. Смех его больше напоминал истерику, и наместник направился к графину с водой. Наконец, капитан смахнул с глаз набежавшие слезы, произнес:

— Как же он так просчитался, змей… — и разразился новым приступом смеха.

Нестдер посмотрел на меня, я развела руками, и граф нашел выход. Он набрал в рот воды и брызнул в лицо Стиренду. Хохот оборвался, и капитан уставился на наместника ошалелым взглядом. Он с минуту просто моргал, а затем шумно выдохнул:

— У-уф… Благодарю.

— Господин капитан, — заговорила я, — сколько вашей дочери еще вынашивать дитя?

Стиренд, смотревший на меня, отвел взгляд и буркнул:

— Нет уже дитя… выкинула.

— Простите?

— Нянька Ильмы постаралась, она моей дочери мать заменила, — по-прежнему не глядя на меня, пояснил капитан. — Моя супруга в родах умерла, я тогда в море был. Мага не нашли, как мне сказывали, но доктора привели, а он не смог помочь. Так вместе с сыном и отправились к Богам. Остались мы с Ильмой вдвоем. Растил, как мог. Образование дал, одевал, обувал, а ласку нянька подарила. Я потому и оставил ее, чтобы девочка моя девочка не чувствовала себя одинокой. Они сроднились, Брана души в Ильме не чаяла, а проглядела, когда этот мерзавец к ней подобрался. Вот и помогла, чем смогла. Так хоть какая-то надежда на будущее есть, а с ублюдком – конец. Так что нет уже дитя, ваша светлость. Что хотите обо мне думайте, а я Бране благодарен. Теперь еще эту мразь отсюда отправите, может, и выпутаемся как-нибудь.

Мы с наместником переглянулись, он пожал плечами. Стиренда сложно было не понять и осудить. В любом случае, мне было жаль Ильму, хоть я и не знала ее. Некрасивая девушка, лишенная внимания молодых людей, без материнской ласки, без отца, потому что он должен служить Камерату, одинокая и несчастная. Слишком легкая добыча для любого подлеца.

— Я заберу вашу дочь с собой, господин капитан, — сказала я. — Возьму ее к себе помощницей. За делом ей будет некогда предаваться страданиям и печалям. Да и жениха я ей сыщу, это я вам обещаю.

— Но как же… — опешил Стиренд. — Вы ведь в столицу скоро отбудете, ваша светлость.

— И баронесса Стиренд со мной, — кивнула я.

— Право слово, я и не знаю…

— А что тут знать? — граф Нестдер пожал плечами. — Ее светлость вам милость оказывает. Позор будет скрыт, дочь ваша при деле, а там, дадут Боги, и жених сыщется. И вам спокойно будет, и баронессе хорошо. Могла ли она мечтать о королевском дворце? Не вздумайте отказываться, это будет величайшей глупостью, господин капитан.

Стиренд еще с минуту смотрел на меня, а после сполз на колени:

— Ваша светлость, Богов за вас молить буду до конца жизни моей. Скажите, что мне для вас сделать…

— Служите Камерату, господин капитан, — устало улыбнулась я. — А еще подготовьте дочери гардероб. Я пришлю вам портного. Если вы стеснены в средствах… — Капитан отрицательно мотнул головой, и я продолжила: — Значит, сами справитесь с оплатой. Портной поможет с подбором туалетов. И встаньте Богов ради с колен, — покривившись велела я. — Не должно герою морских сражений стоять на коленях. Поднимитесь и ступайте с миром. Ваша честь под моей защитой. Всего доброго, — закончила я, желая, наконец, покончить с этим делом.

Капитан Стиренд распрямился, расправил плечи и, щелкнув пятками сапог, прижал ладонь к сердцу. Это была почесть, какую отдавали высшим военным чинам и королю. Меня признали достойной ее. Признаться, приятно…

— Ваша светлость.

Я обернулась и посмотрела на гвардейца, стоявшего в дверях моего кабинета. Он склонил голову, и я спросила:

— Всё готово?

— Да, моя госпожа, — ответил канаторец.

— Иду, — ответила я, но с места не сдвинулась.

Мой взгляд снова скользнул в окно – я прощалась с Тихим морем до весны. Мне неизменно было грустно уезжать отсюда. Каждый раз хотелось задержаться подольше. Признаться, мое герцогство мне полюбилось не меньше Тибада. Что здесь, что в моем графстве я отдыхала душой, несмотря на заботы. Однако время моей свободы и самостоятельности вышло, и пора было возвращаться в лапы моего дорогого хищника. Но в эти последние минуты я старалась запомнить море таким, каким видела в это мгновение и сохранить это воспоминание до весны, когда снова приеду сюда и буду любоваться неизменным, но каждый раз новым пейзажем.

— Ваша светлость, я могу войти?

Отвернувшись от окна, я взглянула на девушку, стоявшую на пороге моего кабинета. Ильма Стиренд и вправду оказалась на редкость невзрачной особой. В ней не было ничего примечательного. Блеклые серые глаза с густыми, как у отца, бровями, бледная до желтизны кожа, невыразительные черты лица и волосы светло-русого цвета, не обладавшие густотой и блеском. Баронесса была хрупкой, но не стройной, а худой и нескладной. С подобной внешностью и без хорошего приданного, которое могло сгладить недостаток внешности, ей действительно было сложно отыскать жениха. Но это здесь, в Кейстби – столице Канатора, и пока она была всего лишь дочерью капитана Стиренда. Я собиралась данное обстоятельство исправить.

— Разумеется, ваша милость, входите, — приветливо улыбнулась я.

Девушка шагнула в кабинет и немного неуклюже присела в реверансе, но сейчас она была взволнована и растеряна. Это заметно сказывалось, и я поспешила подойти к ней, взяла за руку и, когда баронесса выпрямилась, снова улыбнулась ей.

— Вы растеряны, — сказала я, пожав девушке пальцы, — не стоит. Не бойтесь ни меня, ни столицы, ни Двора. Я расскажу вам обо всем, что ожидает вас в скором будущем…

— А… — начала она, невольно прервав меня, но смутилась и потупилась.

— Что вы хотели сказать, ваша милость?

— А Лайсс… Я смогу снова с ним увидеться? Его ведь отправили в столицу, так сказал батюшка. Он вовсе не так плох, как вы могли подумать… — и Ильма снова потупилась, так и не договорив.

На миг поджав губы, я некоторое время рассматривала баронессу и раздумывала, как строить с ней диалог. Конечно, она была искренне влюблена в мерзавца, видела с ним свое будущее, и, наверное, была счастлива, когда узнала о своей беременности. Матрос Утткер должен был убедить ее в том, что это поможет им соединиться, и девушка уповала на милость отца и чувства к ней возлюбленного корыстолюбца, которому от нее нужен был лишь титул и положение в обществе. И как объяснить всё это самой жертве чужой подлости? Пока никак. Ильма попросту не услышит разумных доводов, а значит, мы будет избегать подобных разговоров.

— Пока разбирательство не закончится, думаю, верховный маг не позволит посещать арестанта, — ответила я на ее вопрос и задала свой: — Портной успел к сроку?

— Да, ваша светлость, — сказала баронесса. — Платья чудесна, я никогда и не думала, что смогу надеть что-то подобное. Я ведь затворница, и, признаться, меня пугает сама мысль и светской жизни.

— О, — взмахнула я рукой, — скука смертная, но это по мне. Хотя многим нравится. Свое мнение вы составите, когда познакомитесь с высшим обществом ближе.

Ильма бросила на меня взгляд из-под ресниц, зарумянилась и со смущенной улыбкой ответила:

— Мне страшно, ваша светлость. Как представлю, что увижу королевский дворец, Двор и самого государя, меня берет такая оторопь, что, кажется, даже сердце перестает биться.

— Государь как государь, — пожала я плечами. — Как на портретах, только живой, ходит и разговаривает. А еще, — я заговорщицки понизила голос, — бывает сварлив и вреден.

Ее милость прикрыла рот кончиками пальцев и хихикнула. Взяв ее под руку, я развернула девушку к двери.

— Но вам его ворчание не угрожает, потому что вы под моей защитой, и я никому не позволю вас обидеть. Можете мне довериться, — закончила я с улыбкой. — Идемте, нас уже заждались.

Ильма кивнула. Мы успели выйти в двери, и баронесса Стиренд вдруг охнула и снова присела в реверансе. Я в недоумении приподняла брови, и ее милость пояснила свой поступок:

— Я такая глупая, — совсем растерянно произнесла  она. — Простите меня, ваша светлость, ради всех Богов простите. Я ведь не сказала главного. Благодарю за вашу милость ко мне и участие. Это великая честь и счастье, что вы обратили на меня свой взор. Благодарю, моя госпожа, я не опозорю вас и не подведу.

— Довольно, — отмахнулась я. — Из всего мне наиболее понравилось обещание не подводить меня. Его я запомнила и верю, что слово вы сдержите. А теперь идемте, нас ожидает дальняя дорога. Не станем утомлять наше сопровождение прежде времени.

— Простите, — пролепетала Ильма, и я ответила:

— Прощены, ваша милость.

Перед дворцом нас ожидали не только гвардейцы. Здесь стояли экипажи моей свиты, прибывшей к назначенному часу, чтобы отправиться со мной в столицу. Сейчас здесь были только канаторцы. Их я взяла для того, чтобы мои дворяне могли побывать дома, навестить близких и друзей, и отдохнуть от забот. В своем дворце я обходилась без свиты, попросту было не до нее. В разъездах меня сопровождали гвардейцы, а с делами помогал управиться граф Нестдер. Но пришла пора возвращаться в столицу Камерата, и свита застыла в ожидании своей госпожи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍А летом, когда Двор приезжал в Лакас, я отпускала тибадцев. Они были вольны остаться в своих имениях на всё лето, а могли покидать резиденцию на то время, какое им было необходимо, чтобы навестить родственников или отправиться в гости. Но когда Двор возвращался в столицу, уроженцы Тибада следовали с ним, а воссоединялись со мной, когда я приезжала из Канатора.

— Ты балуешь своих придворных, — как-то сказал Ив.

— Отнюдь, — не согласилась я. — Всем нужен глоток свободы и отдых от службы. Я бы и вовсе обошлась без всех них, но так обижу канаторцев и тибадцев пренебрежением, а этого мне делать не хочется. Однако делаю так, как мне удобно. К тому же это мой Двор, и устав для него пишу я. А вы, мой ненаглядный монарх, следите за своим Двором, а в чужой ваш венценосный нос не суйте. Иначе… — я щелкнула его по носу, — так-то, Ваше Величество, — и взвизгнула, когда королевские челюсти щелкнули в опасной близости от моих пальцев.

Так что мои люди обладали достаточной свободой и, кажется, их всё устраивало, а меня так и подавно. Но сейчас за моей каретой вытянулся небольшой хвост из нескольких экипажей и всадников. Гвардейцы охраняли только меня, а у придворных имелись лакеи с ружьями, да и сами благородные мужи ехали верхом, заботясь о своих женщинах, сидевших в каретах. Впрочем, случись нападение, и мои телохранители не оставили бы без помощи свиту. Да я сама бы не позволила остаться им в стороне. Однако мы жили в благословенном Камерате, где дороги были спокойны, а разбойники слишком разумны, чтобы нападать на кортеж, в составе которого находились не какие-нибудь наемники, а гвардейцы – одни из лучших воинов королевства.

Они стояли подле своих лошадей, готовые забраться в седла, как только я сяду в карету. Рядом со своими экипажами и скакунами стояли мои дворяне, и когда я появилась на высокой каменной лестнице, ведущей от входных дверей, моя свита склонилась в приветствии. Я спустилась вниз, чуть склонила голову в ответ, а затем произнесла:

— Благородные дамы и господа, мы отправляемся.

Это стало сигналом для всех. Женщины поспешили сесть в кареты, мужчины в седла, а передо мной распахнулась дверца моего экипажа. Лакей подал мне руку, помогая сесть. Мимолетно улыбнувшись ему, я устроилась на своем месте, а следом за мной забралась и баронесса Стиренд, всё это время прятавшаяся за моей спиной. Для нее происходящее было подобно сказке… или ночному кошмару. Нереально и невероятно. И, наверное, жутко, потому что девушку успели заметить.

На стоянках ей еще уделят внимание, конечно, успеют перемыть кости, хоть и останутся приветливы и благожелательны. Я не терпела всей этой салонной возни и интриг, о чем сразу было сказано всем, кто попал в мою свиту.

— Я не стану выслушивать сплетен и оговоров. Если вы считаете нужным о чем-то мне доложить, то это должен быть факт, а не попытка избавиться от того, кто вам не нравится, перешел дорогу, или же вы посчитаете, что этому кому-то достается больше милостей и внимания. Мне не нужны завистники, льстецы и злые языки. Прошу учесть, что за навет я буду увольнять со службы без всякой жалости и долгих разбирательств. Как человек искренний, я желаю видеть подле себя людей с тем же складом и душой. Я умею делать выводы и оценивать человека по его заслугам, потому водить меня за нос в целях личной выгоды не стоит, проиграете. Придерживайтесь этих правил, и наша дружба будет долгой и приятной.

Предупреждение было дано один раз, далее следовало обещанное наказание, но пока только один человек разочаровал меня и был спроважен со своей должности. Остальные оценили мою верность слову. Конечно, они оставались всего лишь людьми со всеми человеческими пороками, но своего места терять не желали и вели себя разумно. Потому я особо не опасалась, что мои придворные испугают или обидят Ильму Стиренд, впрочем, не оставят без внимания честь, оказанную никому неизвестной выскочке, – она получила мою опеку и ехала в моей карете. Однако меня мнение свиты касалось мало, а вскоре и баронесса привыкнет к придворной суете и перестанет смущаться и пугаться, в этом я была уверена.

А пока мы сели в карету, где нас ожидала Тальма. Она единственная, кто могла позволить себе эту вольность. Мою слабость к простой служанке знали, но осуждать не смели. За нападки на мою камеристку я могла разгневаться. Это заметно сказалось на Тальме, впрочем, наглости она не выказывала, хотя и особым ее почтением пользовались только я и мой род, и то только те представители, кого служанка знала лично, и к кому прониклась уважением. И сейчас, увидев мою подопечную, камеристка с нескрываемым любопытством посмотрела на баронессу Стиренд. Девушка в который уже раз смутилась.

— Прошу меня простить, я не знаю вашего имени, благородная дама, — с виноватой улыбкой произнесла ее милость.

— Это Тальма – моя камеристка, — сдержав смешок, пояснила я. — Из простого сословия. Эта женщина служит мне уже семь лет, и преданней человека я не знаю, а потому менять ее на женщину благородных кровей не собираюсь.

— Ох, — ее милость прижала ладонь к груди, не зная, как теперь вести себя.

Тальма промолчала, но я видела, что ее позабавила ошибка баронессы. Укоризненно покачав головой, я отвернулась к окошку, потому что и мои губы кривила улыбка, а обижать и еще больше смущать ее милость не хотелось. Причина оплошности была мне понятна. Тальма выглядела респектабельно. Добротная дорогая ткань, платье модного кроя, скромное, но все-таки мало походившее на форменную одежду прислуги. Да и уверенности в моей камеристке было в разы больше, чем в баронессе Стиренд.

— Боги с нами, — сказала я, справившись с весельем, и дернула шнурок колокольчика.

Карета тронулась, а вместе с ней и весь кортеж. Я снова взяла Ильму за руку и с ободряющей улыбкой пожала ее. Девушка потупилась. Скромность ее, конечно, была похвальной, но излишней. Признаться, я пока не знала, к какой должности ее приставить. Нужно было прежде лучше узнать баронессу, понять, на что способна. Какими качествами обладает, и как быстро сумеет освоиться с новой жизнью и обязанностями.

Пока это была подавленная стремительными переменами молодая женщина, успевшая пройти через многое за слишком короткий срок. Ничего, за время, которое мы проведем в пути, она попривыкнет ко мне и к окружению, а дальше я хотела ненадолго вручить мою подопечную Айлид Энкетт. Вот уж кто сумеет привести баронессу в надлежащий вид и быстрей всех познакомит с жизнью королевского Двора, его правилами и сплетнями. В этом моей подруге равных не было. А там и место для Ильмы определится.

— У вас такая большая охрана, ваша светлость, — заметила ее милость, разглядывая гвардейцев в окошко кареты.

— Государь ценит госпожу герцогиню, — важно произнесла Тальма, — и бережет.

— Ее светлость – удивительная женщина, — ответила ей баронесса, а я коротко вздохнула.

К восхвалениям и лести я относилась прохладно. Если комплимент был сделан искренне, мне, разумеется, было приятно. Однако когда комплиментов бывало сказано много, это  приводило в некоторое замешательство, а после и к раздражению. Впрочем, баронесса Стиренд не усердствовала, только высказала то, что думала, а потому я кивнула ей, благодаря, и некоторое время путь мы продолжали в молчании.

— Вы любите читать? — наконец спросила я, решив побольше узнать о своей подопечной.

— Люблю, ваша светлость, — ответила она. — Книги изрядно скрашивали мою жизнь. Я часто представляла себя героинями из романов, проживала их жизни… — Ильма улыбнулась: — У меня было много приключений, правда, только в голове.

— Вы совсем не выходили в общество?

— Меня некому было сопровождать, — пожала плечами ее милость. — Батюшка часто выходит в море. А когда был дома, и нас приглашали, то я обычно чувствовала себя лишней. Кавалеры на меня совсем не обращают внимания, а дамы держатся прохладно и отстраненно.

— Скоро всё изменится, дорогая, обещаю вам, — ответила я. — Я познакомлю вас с моей подругой. Ее сиятельство научит вас, как выгодно преподать себя, как навести лоск. Графиня Энкетт в этом мастерица.

— Вряд ли мне это поможет, — вздохнула Ильма. — Я совершенно некрасива. Мужчины на меня не смотрят, совсем не смотрят. Только Лайсс… — она оборвала саму себя, и я отмахнулась:

— Полноте, ваша милость. Нет некрасивых женщин, в каждой имеется свое очарование. И если один мужчина его не видит, то другой непременно разглядит.

— Госпожа верно говорит, — важно кивнула Тальма. — Этих мужиков не разберешь. Одному – кривая, другому – косая, а третьему – любовь на всю жизнь. Только Боги знают, что люди находят друг в друге.

— Ты права, дорогая, — улыбнулась я и вернулась к началу разговора: — Какие книги вы читали?

За беседой время потекло незаметно. Мы покинули Кейстби, затем проехали предместье, и карета неспешно покатила по тракту. Несколько гвардейцев сказали впереди, расчищая дорогу, и, выглянув в окошко, я видела одно и то же – склоненные головы и согнутые спины канаторцев, приветствовавших свою герцогиню.

— Вас почитают в Канаторе, — вдруг сказала Ильма, бросив взгляд в свое окошко. — Особенно средний класс и простолюдины. Мне нянюшка сказывала. Когда батюшка сообщил мне, что вы приняли во мне участие и забираете с собой, я расплакалась. Мне стало так страшно покидать отчий дом, так тоскливо. Тогда нянюшка обняла меня и сказала, что Боги не могли бы быть ко мне добрее, чем сейчас. Кому же еще довериться, как не нашей защитнице. Никто столько не сделал для женщин более, чем ее светлость – вот, что говорила Брана. Дочь ее племянницы приняли в пансион «Праматери Левит». У них за душой почти ничего нет, а теперь дочь живет и учится в пансионе, а старший сын пошел в ремесленное училище, по окончании его обещали взять в артель. Брана часто поминает ваше имя в молитвах.

— Мне приятно знать, что я смогла кому-то помочь, — улыбнулась я.

— Многим, ваша светлость, — отозвалась со своего места Тальма. — Уж можете мне поверить, я наслушалась всякое, и всё хорошее. А кто говорит иначе, то он дурак и пусть пожрут его псы Аденфора.

Я весело рассмеялась, и карета вдруг остановилась. Тальма и Ильма выглянули в окошки, я со своей стороны тоже. Гвардейцы окружили экипаж, закрыв его собой, и я нахмурилась.

— Что там происходит? — спросила я, пытаясь разобраться в происходящем.

— Не видать, госпожа, — ответила Тальма. — Но я слышу топот копыт, кто-то мчится во весь опор.

— Там не один всадник, топот нескольких лошадей, — внесла уточнение ее милость.

— Да, слышу, — кивнула я.

А еще спустя пару минут один из гвардейцев развернул коня к карете и, подъехав ближе, свесился с седла. Я приоткрыла дверцу:

— Что случилось?

— Это я случился, дорогая герцогиня, — донесся до меня знакомый голос, прежде чем телохранитель успел ответить. — Позволите ли присоединиться к вам?

— Вот уж не ожидала вас увидеть, — усмехнулась я. — Присоединяйтесь, ваша светлость. ­— И к дверце кареты приблизился, сияя жизнерадостной улыбкой, герцог Ришемский.

Он поклонился, приветствуя меня, а затем забрался внутрь и устроился рядом с Тальмой.

— Доброго дня, моя ворчливая, — весело произнес герцог.

— Вот уж не было печали, ваша светлость, — фыркнула моя камеристка и без всякого пиетета перекривляла: — Ваша…

Нибо рассмеялся и, приобняв служанку за плечи, на миг прижал ее к себе. Не оценив сей пассаж, Тальма вывернулась и возмутилась:

— Простите великодушно, ваша светлость, но вы – охальник.

— Я тебя обожаю! — воскликнул Ришем, а затем, наконец, перевел взгляд на меня: — Доброго дня, Шанриз. Безумно рад вас видеть, и рад, что успел нагнать вас. Всё пытался подгадать и присоединиться к вам на выезде, а все-таки пришлось нагонять. — Он потянулся и, заполучив мою руку, галантно поцеловал ее. А еще спустя мгновение вопросил: — Неужто вы не представите меня вашей очаровательной спутнице?

Ильма, во все глаза взиравшая на статного красавца с живым темпераментом, охнула и залилась краской. Эпитет, данный ей его светлостью, вонзился в грудь девушки острой стрелой.

— Разумеется, представлю, — сказала я с вежливой улыбкой. — Дорогая, позвольте познакомить вас с его светлостью герцогом Ришемским. Нибо, имею часть представить вам ее милость баронессу Ильму Стиренд-Кайст.

— Рад знакомству, — склонил голову герцог. — Друзья ее светлости – мои друзья.

— И мне п-приятно, — с запинкой пролепетала ее милость.

— И раз правила хорошего тона соблюдены, — заговорила я, — Нибо, покиньте нагретое вами место. — Он приподнял в изумлении брови, и я добавила: — Мы с вами прокатимся немного верхом.

— С превеликим удовольствием, ваша светлость, — улыбнулся Нибо.

Он первым выбрался из кареты, так еще и не сдвинувшейся с места, подал мне руку, помогая выйти, а затем, лукаво сверкнув глазами, уточнил:

— Могу ли я надеяться, что вы позволите прокатить вас на моем жеребце? Вы непременно оцените его мощь.

— Позволю, если вы поедете на моем, — ответила я.

— Какой же быть служанке, если ее хозяйка наделена непомерной вредностью? — делано удрученно покачал головой Нибо.

— Оставьте мою Тальму в покое, — велела я, а после обернулась к одному из гвардейцев: — Подведите Аметиста. Я поеду верхом.

И пока мое приказание исполнялось, Ришем обернулся к карете, увидел в окошке Тальму и послал ей воздушный поцелуй, и как только камеристка скрылась с глаз, вновь рассмеялся. Их перепалки начались, когда Нибо привез сына, которому исполнился год. День рождения наследника отмечали пышно, но без его матери. Селии сам король запретил покидать Ришем, его злость на сестру за то, что она стала причиной нашей ссоры, не прошла.

После празднеств герцог не уехал сразу, но перебрался из дворца в свой столичный особняк. И пока няньки, привезенные из Ришема, возились с принцем, его отец занимался делами, и нашими общими в том числе. Чтобы Ив не бесился, я всегда брала с собой кого-нибудь в сопровождение, чтобы мы с Нибо не оставались наедине. И хоть рядом были мои телохранители, но третье лицо в наших встречах несколько примирило Его Величество с обществом зятя рядом со мной. Тальма превратилась из камеристки в мою частую спутницу. Не сказать, что бы мы подолгу и каждый день проводили время с его светлостью, но и периодических встреч в течение двух недель нашего общения монарху хватило с лихвой.

Так вот в ту пору, когда камеристка сопровождала меня в моих деловых разъездах, и Нибо к нам присоединялся, Тальма вела себя в его присутствии подчеркнуто отстраненно и холодно. И это не задела бы его светлость, потому что нет ничего странного в том, что прислуга при беседе господ хранит непроницаемый вид и держится особняком, если бы однажды не произошел неприличный казус.

Ришем в тот день задержался, чем вынудил ожидать себя. И пока он отсутствовал,  мы с Тальмой вели непринужденный разговор. Камеристка пересказывала мне сплетни, ходившие среди дворцовой прислуги. Их тоже бывало полезно послушать, да и заняться было более нечем. Моя служанка, заполучив главную партию, заливалась соловьем, ведя свое повествование в лицах и с различной интонацией. Попутно она пускалась в рассуждения, выказывая собственное отношение к сплетне, и была до того увлечена, что пропустила момент, когда за ее спиной прозвучало бодрое:

— Доброго дня…

Договорить его светлость не успел, потому что Тальма, взвизгнув от неожиданности, порывисто обернулась и, прежде чем успело осознать и сдержаться, выругалась:

— Задери вас псы Аденфора, ваша светлость! Тьфу, чуть душа со страху не выскочила. Кто ж так к людям подкрадывается? Вьюр из чащобы, как есть – вьюр! Ой, — запоздало опомнилась камеристка, кого назвала мелкой зловредной нечистью, обитавшей по поверьям в лесных чащобах.

— Хм, — озадаченно хмыкнул Ришем. — Дорогая моя, я выше ростом и явно привлекательней вьюра.

— А повадки те же, — проворчала Тальма и добавила тем же тоном: — Простите великодушно, это я от испуга. Более такого не повторится.

— Вот уж нет, — запротестовал Нибо. — Можешь не сдерживаться. Это даже некое разнообразие. Обычно мне дают иные эпитеты: восхитительный, прекрасный, очаровательный, непревзойденный…

— Ой ли, — отвернувшись, усмехнулась себе под нос Тальма. — Хвастун непревзойденный, так уж точно.

— Что ты сказала, дорогая?

— Говорю, так и есть, как говорите, ваша светлость, — соврала камеристка.

— Но я слышал несколько иное.

— Вам послушалось, ваша светлость, — заверила его Тальма.

— То есть я еще и глухой? Глухой хвастливый вьюр? — уточнил герцог.

— Как вам угодно, ваша светлость, — важно кивнула моя служанка. — Как скажете, так и будет.

— Стало быть, продолжаешь оскорблять? — полюбопытствовал Ришем.

— Вот уж наговариваете вы на меня, ваша светлость, — не согласилась моя нахалка. — Как оскорбила, так и извинилась. Не со зла я, испугалась просто. В раз виноватая, так уж слова поперек не скажу. Вы о себе говорите, что сами желаете. Кто я, чтобы возражать вашей светлости?

И пока она говорила, брови герцога Ришемская приподнялись, и он протянул:

— Да-а-а… — после перевел взгляд на меня и спросил: — Скажите, Шанриз, часто вам достается от вашей камеристки?

— Я Тальму никогда не пугала, — пожала я плечами. — Так что у нее попросту не было повода наговорить мне гадостей.

— Да что б у меня язык отсох, если я своей госпоже дерзить стану, — истово заверила Тальма.

Нибо прищурился, окинул служанку непроницаемым взглядом с ног до головы, а после объявил:

— А мне даже понравилось. Тальма, сдается мне, что мы с тобой поладим.

— Чего? — опешила камеристка.

Герцог с таинственным видом уселся рядом со мной в коляску, поцеловал руку и велел кучеру:

— Трогай, любезный.

С того момента он поглядывал на Тальму с прежней таинственностью, время от времени ухмылялся и даже подмигивал, чем привел мою служанку в состояние крайней подозрительности и волнения в ожидании подвоха. Так его светлость щелкнул говорливую камеристку по носу, и с того дня Нибо не оставлял ее в покое, забавляясь сам и забавляя Тальму. Сколько бы она ни ворчала, сколько бы ни вздергивала подбородок, но и она получала удовольствие от пикировок с его светлостью, я это отлично видела, а потому не отчитывала герцога и не одергивала его.

Но вернемся на тракт, где нас нагнал его светлость. Нибо помог мне забраться в седло, после лихо запрыгнул на своего скакуна, явно красуясь мастерством, я лишь снисходительно усмехнулась. Ришем фыркнул и на этом закончил свои игрища. Я пустила Аметиста шагом, и герцог, быстро нагнав меня, пристроился рядом. А следом за нами возобновил свое движение и весь кортеж.

— Итак, — произнесла я, — что погнало вас в Канатор, Нибо?

— Как это что? — округлил глаза его светлость. — Я скучал по вас и по вашему жалу, Шанриз. Никто не умеет так искусно впрыскивать мне под кожу яд, как ваша светлость. Даже Тальма не сравнится в этом мастерстве со своей хозяйкой. Мы давно не виделись…

— Довольно, — прервала я поток словоблудия. — Вы уже исполнили все ваши обязательные упражнения и показали себя, теперь можете переходить к делу.

— Вы – гадкая женщина, — надулся герцог, и я ответила ему насмешливым взглядом. Он хмыкнул, а после улыбнулся уже без всякой театральности: — Можете не верить, но я и вправду скучал по вас. Мне приятно ваше общество, а этой радости в моей жизни не так уж и много. Но вы правы, я мчался за вами не из праздного желания увидеться. У меня есть дела в столице, и я подумал, отчего бы не скрасить путь вашим обществом?

— Стало быть, едете в столицу, — кивнула я. — К королю?

— Нет, дорогая, не все мои дела требуют появления в королевском дворце, вам это известно лучше других, — усмехнулся его светлость. — Так вот, раз уж мы почти соседи, а ваше общество мне неизменно приятно, я решил, что было бы недурно присоединиться к вам. Не прогоните?

— Оставайтесь, — милостиво позволила я, и Нибо с широкой улыбкой склонил голову.

Рассеянно улыбнувшись ему в ответ, я скользнула взглядом по своей карете, увидела в окошке личико баронессы Стиренд и живо обернулась к герцогу, мне было, что сказать его светлости.

— Раз уж вы будете сопровождать нас до конца путешествия, то у меня к вам просьба, — Ришем ответил внимательным взглядом. — Та девушка, которая едет в моей карете…

— Баронесса Стиренд-Кайст, — с пониманием кивнул герцог.

— Я прошу вас не заигрывать с ней.

— Помилуйте, ее милость не произвела на меня никакого впечатления, — возмутился его светлость.

— И этого ей тоже показывать не надо. Я прошу вас выбрать линию поведения, при которой вы будете с ней вежливы, но не холодны. Без флирта, но и не игнорируя намеренно.

Ришем устремил на меня изумленный взгляд, после тряхнул головой и возмутился:

— Вы меня в конец запутали, ваша светлость. Чего вы от меня хотите?!

— Я хочу, чтобы Ильма не влюбилась в вас к концу пути, — ответила я. — Она уязвима. Я не желаю, чтобы сердце девушки было разбито от безответной любви, но и не хочу, чтобы она лишний раз ощутила отчуждение. Ее милость и без того полна предрассудков в отношении себя. А потому не выделяйте ее среди остальных, но и не обходите вниманием вовсе. Надеюсь, вы понимаете, что я пытаюсь до вас донести.

— Стараюсь изо всех сил, — заверил меня Ришем. — Я буду с ней в общении осторожен.

— Благодарю, — я склонила голову, а затем сменила тему беседы: — Как поживают ваши очаровательные малыши?

Взгляд Нибо потеплел, и он улыбнулся:

— Вряд ли в этом возрасте и в их положении можно жить дурно. Его Высочество полон тяги к приключениям, няньки едва поспевают за ним. Незадолго до моего отъезда шалун ободрал себе нос, но даже не заплакал, представляете? Топал и бранился на корень, за который запнулся. Такой же отчаянный и отважный, как все ришемцы. А его сестрица делает первые шаги. Умилительнейшее зрелище. Наттель – прелестный цветок, я ее обожаю.

И это было истинной правдой. Да-да, у четы Ришем было уже двое детей: сын Арвин и дочь Наттель. Девочка очень сильно походила на своего отца, тот же светло-каштановый цвет волос, зеленые глаза, хорошенькое личико. Я видела ее летом, когда герцог приезжал в Лакас, разумеется, с детьми. Он пробыл в резиденции около месяца и покинул ее еще до окончания лета. Государь выдержал его соседство много легче, чем в столичном дворце, потому что мы в это время общались мало. В Лакасе дел у нас не было.

Правда, один раз Нибо на несколько дней съездил в Тибад и остановился в моем имении. Герцогу хотелось посмотреть на  устройство пансионов в графстве, поговорить с моими родителями, особенно с матушкой, что он и сделал. Однако я в этот момент находилась рядом с королем, а потому Ив к этому путешествию зятя отнесся спокойно. А вечерами государь приказывал привести к нему в покои племянников, и мы играли с ними вместе.

Не могу сказать, что Ив был привязан к своему наследнику, он не скучал по мальчику в течение  дня, да и не каждый вечер желал его видеть. Однако если приказывал привести к нему племянников, то не избегал общения. Да и принц Арвин охотно разговаривал с венценосным дядюшкой. А еще сидел на его коленях и рассматривал книгу с портретами своих предков, со стороны матери, конечно же. Государь с важностью пояснял, кто есть кто, а Его Высочество тыкал пальчиком в изображения Стренхеттов и спрашивал:

— А кто этот дядя? Он похож на таракана.

— Это твой прадедушка, Арвин, — пояснял ему монарх. — Он вовсе не похож на таракана, такова была мода.

— Что такое мода? Это когда растут усы таракана?

— Нет, Арвин, мода – это… Ваша светлость, объясните Его Высочеству, что такое мода, — воззвал ко мне государь.

— Простите, Ваше Величество, — ответила я из другого угла гостиной, — мы с ее светлостью заняты.

— Чем, позвольте узнать?

— Воспитанный кавалер не станет спрашивать даму, когда ответ может ее скомпрометировать, — сказала я и передала Наттель на руки няньки, чтобы та переодела ее светлость в сухие штанишки.

— Женщины! — патетично воскликнул Ив. — Всегда найдут предлог, лишь бы заставить мужчину ждать.

— Что такое пердлог? — тут же отозвался юный принц.

— Какой пердлог? — озадачился его дядюшка.

— У женщин.

— У женщин пердлогов уйма, мой мальчик, — со знанием дела пояснил государь.

— У меня тоже уйма много, — доверительно сообщил Арвин.

— Чего, прости, у тебя много?

— Уйма, — ответил Его Высочество и постучал ладошкой себя по голове. — Без уйма жить нельзя, батюшка сказывал.

— И не поспоришь, — усмехнулся Ив, и ее светлость  Наттель Ришемская согласно чихнула.

Что до поездки Нибо в Тибад, то он нашел устройство наших заведений любопытным, а кое-что решил ввести и в Ришеме. Моя матушка так отозвалась о его светлости в письме, присланном после его отъезда из имения:

«Герцог Ришемский приятно удивил строгостью манер и серьезностью...»

В этом месте я хмыкнула. Нибо умел выбирать правильную линию поведения и производил на людей то впечатление, которое считал нужным. Он прекрасно понимал, с кем и как стоит себя вести.

— Лис, — усмехнулась я и продолжила чтение послания:

«Он много и подробно расспрашивал меня о том, что прижилось в наших школах, а что себя не оправдало. А также поделился собственными нововведениями, и некоторые его идеи мне весьма пришлись по душе. Я думаю, нам стоит опробовать. И знаете ли, дитя мое, что еще пришло мне в голову? Отчего мы занимаемся только светским воспитанием? Не учредить ли нам в Тибаде военное училище? Так мы дадим необходимо воспитание и взрастим защиту Камерата. В Ришеме такие училища есть, а мы чем же хуже? Тибад полон отважных сердец, а королю не помешают подготовленные военные. Обговорите эту мысль с государем, думается мне, он оценит нашу новую затею…»

Военные училища имелись не только в Ришеме. К примеру, в Канаторе готовили мичманов и офицеров. Да и в столице нечто подобное имелось. В Тибаде военное училище вроде было ни к чему, но раз уж матушка придумала себе еще одно дело, я спросила мнение короля. Он пожал плечами и ответил:

— Почему нет? Отставников много, пусть обучают. Камерат всегда славился сильной армией. Но тут уж твоей родительнице особо нос совать не стоит. Она может подобрать место, где хочет открыть учебный корпус, остальным займутся те, кто в этом деле понимают больше.

Однако я вновь отвлеклась, а потому вернемся всё на тот же тракт, по которому продвигался мой кортеж. Мы с Нибо продолжали непринужденную беседу. Успев поговорить о его детях, мы перешли к делам двух герцогств, делились новостями, бедами и радостями. С каждым годом у нас с его светлостью появлялось всё более тем для разговоров. Порой в переписке он даже давал мне полезные советы по управлению, за что я была ему искренне благодарна.

Вообще за прошедшие годы мы все-таки сумели подружиться, и сейчас о той неприязни, которую я испытывала к нему семь лет назад, даже не вспоминалось.

— Шанриз, могу ли я тоже просить вас? — неожиданно спросил Ришем.

— Просите, Нибо, — разрешила я.

— Знаете ли, я никогда не видел Стормский водопад. Говорят, это незабываемое зрелище. И раз уж мы на вашей земле, то, как гостеприимная хозяйка, вы не можете отказать мне, вашему гостю, в такой малости, как проехать через Сторм.

Я ответила озадаченным взглядом. Дорога, предлагаемая его светлостью, закладывала немалый крюк, растягивая время пути на лишние сутки. Да и не было в Стормском водопаде ничего примечательного, его даже сложно было назвать водопадом: унылый поток вяло скользил по низкой каменной стене. Его название было шуткой и не более. Ничего величественного и занятного. Одним словом – пустая трата времени.

— Помилуйте, Нибо, зрелище более грандиозное открывается по нашему пути следования, — возразила я. — Мы проедем по дороге, ведущей по скале, нависшей над морем. Вот где захватывает дух. А Стормский водопад – это весьма сомнительное зрелище, как и сам Сторм, где нет ничего примечательного. Совершенно скучный пейзаж и бессмысленная трата времени.

— Но если гость просит, разве же не долг хозяина удовлетворить его любопытство? — несколько фальшиво возмутился Ришем.

— Долг хозяина поразить воображение гостя, — ответила я. — А в Сторме этого сделать невозможно.

Герцог состроил жалобно-просительное выражение лица и произнес:

— Пожа-алуйста. Не будьте такой упрямой, ваша светлость. Разве же я прошу вас о невозможном?

Натянув поводья, я остановила Аметиста и воззрилась на своего спутника. Он проехал немного вперед, но обернулся и, обнаружив меня позади, развернул коня.

— Что такое? — полюбопытствовал Ришем.

Прищурившись, я с минуту вглядывалась в него, а после ответила:

— Нибо, вы считаете меня наивным ребенком? Я знаю вас семь лет и видела в разных ипостасях: от беспринципного наглеца до доброго друга. И потому мне хорошо известно, что причуды без повода вам не свойственны. Раз вы уговариваете меня ехать через Сторм, стало быть, вам это зачем-то нужно. Говорите правду, ваша светлость.

Герцог делано возмутился, но я отрицательно покачала головой. Мне нужен был честный ответ. Нибо коротко вздохнул и подъехал ближе.

— Отчего это недоверие, ваша светлость? — всё еще продолжая куражиться, вопросил Ришем. — Разве же я не доказал на деле своей преданности вам и искренности?

— Ваша светлость, правду, — снова потребовала я.

— Вы заставляете меня позориться, Шанриз, — сварливо ответил Нибо. — Ну, хорошо, я отвечу вам по секрету, а вы обещайте молчать об этом до конца своей жизни, иначе обижусь и не стану с вами говорить, кроме как по делу.

— Говорите, я унесу вашу тайну в могилу, — с улыбкой заверила я.

Ришем склонился в мою сторону и, заговорщицки понизив голос, сказал:

— Я боюсь высоты, Шанриз, и потому прошу свернуть на дорогу через Сторм. Может она и длинней, но все-таки безопасней.

— Вы, — хмыкнула я, — боитесь. Высоты.

— Богами клянусь, — заверил меня Нибо, и я окинула его скептическим взглядом.

Помнится, семь лет назад герцог Ришемский прошел по карнизу немалое расстояние, чтобы забраться в мою опочивальню. И ушел также. И теперь он говорит, что боится высоты… Покачав головой я тронула поводья. Аметист с готовностью зашагал дальше, и его светлость поспешил за мной.

— Ваша светлость, — позвал он. — Вы послушаетесь моей просьбы? Мы едем через Сторм?

Тон Нибо неуловимо утратил ту игривую нотку, которая всё еще присутствовала в нем. И это утвердило меня в мысли, что он так и не сказал истинной причины, зачем пытается увести меня с дороги, по которой я ездила все прошедшие годы. Да, определенный ее участок был крут и даже опасен, если нестись сломя голову. Однако кучер у меня был умелым, вез неспешно и осторожно, а потому сердце мое замирало там только от открывавшегося вида и богатого воображения, но не из-за угрозы полета в бездну.

— Нет, мы едем по прежней дороге, — легкомысленно ответила я. — Что до вашей слабости, то держитесь со стороны скалы, и обрыв будет скрыт от вашего взора. Опасаться нечего, ваша светлость, доверьтесь мне.

Ришем на миг поджал губы, а после, заехав вперед, преградил дорогу. Я в изумлении приподняла брови, и Нибо объявил:

— За вами я готов идти на край света, Шанриз. Даже если путь проляжет над пропастью, через которую будет натянут только канат. Но я прошу сейчас отправиться через Сторм, хотя бы ради нашей дружбы. Да что там прошу, — он прижал ладонь к груди и склонил голову: — Умоляю.

Полюбовавшись на властителя Ришема еще немного, я усмехнулась. Поведение его светлости мне нравилось всё меньше. Нет, я не ожидала от него подвоха. Мы были союзниками и многие блага, полученные его герцогством, были моей заслугой. Что-то я выбивала для Ришема на Совете, чем-то помогала, используя свое герцогство, и лишь изредка обращалась к государю. Нибо не скупился в ответ, помогая мне в моих делах. Это было тесное, плодотворное и взаимовыгодное сотрудничество. И поэтому я знала, что он не станет мне вредить. И все-таки была какая-то причина, по которой Ришем желал изменить наш путь следования.

— Ваша светлость, если вы не отъедете в сторону, мы поругаемся, — предупредила я, глядя ему в глаза. — Я буду вынуждена приказать моим гвардейцам убрать вас с пути. Вам это будет неприятно, мне тем более, однако я отдам приказ.

Нибо не тронулся с места. Он не отводил глаз, и взгляд его стал пристальным и даже острым. В уме этому человеку отказать было сложно, но и я была далеко не глупа, чтобы  понять – герцог что-то таит и не желает говорить мне правды, а значит, нужно было ее вытянуть, пусть и насильно. И я подняла руку, подзывая к себе свою охрану. Двое гвардейцев, находившихся ближе к нам, развернули своих лошадей, готовые исполнить всё, что я им прикажу.

— Будь по-вашему, — сдался Ришем и отвел коня с моей дороги. — И все-таки я прошу вас поехать через Сторм…

Я не дослушала. Как только дорога оказалась свободна, я направила Аметиста в объезд гвардейцев, а там и вовсе подстегнула. Мой скакун послушно сорвался в галоп.

— Шанриз! — закричал мне вслед герцог Ришемский. — Остановитесь!

Усмехнувшись, я продолжила скачку, и вскоре за спиной послышался лошадиный топот – гвардейцы спешили за своей госпожой. И не только они.

— Шанриз! Шанриз!!! — снова выкрикнул Нибо. — Остановитесь, молю Богами!

Натянув поводья, я остановила скакуна и обернулась. Он скакал рядом с первым рядом гвардейцев.

— Почему, Нибо? Почему я должна остановиться? — воскликнула я.

— Мы ведь друзья, из сострада…

И я снова пустила Аметиста в галоп. Кавалькада неслась следом.

— Шанриз, я молю вас! Остановитесь! — снова закричал Нибо. — Нельзя туда! Шанриз! Нельзя!!!

— Почему?! — выкрикнула я, не обернувшись.

— Проклятье! — прорычал Ришем и гаркнул: — Там засада! Вас ждут!

Больше гнать было некуда. Остановив Аметиста, я развернула его навстречу герцогу. Нибо более ничем не напоминал весельчака-шалопая. Передо мной был тот мужчина, который когда-то в одиночку разделался с несколькими противниками, защищая нас обоих от уготованной участи жертвенных ягнят на алтаре герцогини Аританской.

— Говорите, — велела я, как только он подъехал ко мне.

Я и гвардейцы застыли в ожидании. Взгляды наши сошлись на Ришеме, он, протяжно вздохнув, наконец, произнес:

— На вас подготовлено покушение. Место засады на съезде с Вдовьего утеса. Мне удалось узнать об этом случайно. Поэтому несся в Канатор, как сумасшедший, боялся опоздать. Писать не стал, в таком деле у меня нет доверия посыльному, сам отправился.

— Почему же не сказали сразу? — удивилась я. — К чему были эти игры? — Он промолчал, и я поняла: — Вы кого-то прикрываете. Надеялись, что сумеете уговорить меня поехать через Сторм, и так сохраните тайну о покушении и имя того, кто его затеял. Но кто же это?

— Позвольте мне умолчать, — покривившись, ответил герцог. — Наказание найдет виновного. Пусть спустя некоторое время, но кара будет, уверяю вас.

Я спешилась, бросила поводья подоспевшему гвардейцу и, обернувшись, устремила взгляд вперед. Вдовий утес был еще далеко. Развилка, уводившая к Сторму, находилась много раньше.

— Шанриз, теперь вы готовы свернуть со своего пути? — спросил меня его светлость. Он уже стоял рядом со мной. — Вы ведь не поедете в лапы убийц? — Убийц… Мои ноги вдруг ослабели, и я ухватилась за плечи герцога, он поддержал. — Вам дурно? Я не хотел вас пугать. Понимаете? Я надеялся, что мы мирно минуем засаду, а когда я буду уверен в вашей безопасности, то вернусь и разберусь с каждым мерзавцем, кто взялся за это грязное дело. Шанни, я просто хотел вас защитить…

— Сколько их? — справившись со слабостью, спросила я и кашлянула, прочищая горло. Голос прозвучал глухо.

— Не знаю в точности. Мне известно, что заговорщики должны внести сумятицу, перетянуть на себя внимание вашей охраны, а после столкнуть вашу карету с обрыва, — ответил Нибо.

— Ваша светлость, — я обернулась на голос и посмотрела на капитана королевских гвардейцев. — Позволите ли разобраться с заговорщиками? Оставлять их за спиной нельзя.

Я покивала, но до конца его слова не осознала. Мысли мои метались в голове, никак не желая упорядочиться. Представить, что спустя всего каких-то два-три часа я могла умереть, оказалось не просто невозможно. Это было дико, невероятно и… безумно страшно. Словно чувствуя, что со мной происходит, Ришем заботливо обнял меня и привлек к себе, совсем как в загородном особняке, когда нас с ним похитили. Он провел ладонь по волосам и шепнул:

— Я никому не позволю причинить вам вред. С вашей головы не упадет ни один волос, клянусь вам.

— Но кто может желать мне зла в Ришеме? — в изумлении спросила я саму себя, продолжая гоняться за своими мыслями, а затем вскинула взгляд на герцога и уверенно произнесла: — Селия.

Нибо нахмурился, но не ответил. Этого было и не нужно, всё очевидно. Ревнивая, как и все Стренхетты, герцогиня ненавидела меня слишком долго. Наше союз с ее мужем, совместные дела, переписка, а еще я была причиной, по которой брат не желал видеть сестру, – всё это было отличным поводом, чтобы мечтать о моем исчезновении.

Но как она сумела организовать целый заговор? Ведь там же не пара человек, их должно быть много! Меня сопровождают двадцать гвардейцев, а есть еще мужчины из моей свиты, вооруженная прислуга.

— Как же они собираются воплотить свой замысел, когда рядом столько вооруженных людей? — удивилась я, опять ни к кому не обращаясь.

— Достаточно перегородить дорогу после того, как проедет ваша карета, моя госпожа, — ответил капитан. — Если они отрежут вас от остального сопровождения, то останемся только мы. Место там для ловушки удобное.

Отстранившись, я отошла от Ришема. После тряхнула головой, заставляя себя собраться, и произнесла:

— Мы возвращаемся в Кейстби.

— Что делать с заговорщиками, их нельзя там оставлять, — напомнил капитан, и я ответила:

— Возьмите людей, сколько посчитаете нужным, и разберитесь с засадой. Захватите, кого сможете, и доставьте ко мне во дворец. И, — я слабо улыбнулась, — прошу вас, будьте осторожны, я не хочу терять никого из вас.

— Слушаюсь, ваша светлость, — кивнул гвардеец.

Он отошел, чтобы отдать приказания моим телохранителям, а я опять посмотрела на Ришема. Герцог с улыбкой склонил голову, а затем направился к своей лошади.

— Куда вы? — удивилась я.

— Вашим гвардейцам пригодится помощь. Там ришемцы, а на моей земле живут умелые вояки, поэтому я и мои люди тоже едем к Вдовьему утесу.

— Боги, — сглотнула я.

А спустя несколько минут я уже глядела вслед удаляющимся всадникам, отряд которых пестрил цветами королевской гвардии, Канатора и Ришема. Оставшиеся гвардейцы теперь окружили меня, закрыв собой, но я их не замечала. Всё мое внимание было отдано тем, кто сейчас спешил к Вдовьему утесу, и мысли, что кого-то из них я, может быть, вижу в последний раз, заставила похолодеть от страха. Но уже не за себя.

— Хэлл, — призвала я своего Небесного покровителя, — помоги им…

— Возвращаются, ваша светлость.

Порывисто обернувшись, я замерла посреди зала для аудиенций, который мерила шагами с момента возвращения во дворец. На пороге стоял мой телохранитель, получивший доклад от стражников, следивших за дорогой.

— Все живы? — спросила я и сама, покривившись, отмахнулась. Он не мог этого знать. — Благодарю, — кивнула я на ходу и устремилась навстречу отряду, молясь Богам, чтобы дурных новостей было, как можно меньше, если уж нельзя вовсе обойтись без них.

На Канатор уже опускался вечер. Сумерки скрали краски яркого солнечного дня, еще более усилив тревогу. Поддернув подол платья, я прибавила шаг, едва покинув зал аудиенций, а спустя полминуты и вовсе побежала. Лишь у парадных дверей, ведущих на улицу, я приостановилась, прижала ладонь к груди и шумно выдохнула.

— Вам дурно, ваша светлость? — двое моих телохранителей, поспешивших следом за мной, остановились рядом.

— А как вы думаете? — нервно усмехнулась я. Затем, мотнув головой, заставила себя собраться и шагнула в открытые лакеями двери.

На подъездной дорожке показались первые всадники. Я жадно вглядывалась в их силуэты, пытаясь понять, кто едет, но воины были еще далеко, а волнение и сумерки мешали их опознать. Даже цвет мундиров разглядеть сейчас было сложно. Сбежав по лестнице, я замерла у нижней ступени и нервно потерла подрагивающие ладони. От неспешно двигавшейся кавалькады отделился всадник. Его конь перешел на быструю рысь.

— Нибо! — воскликнула я и бросилась навстречу.

Его светлость натянул поводья, спешился и устремился навстречу. Поддавшись эмоциям и пережитому страху за судьбу герцога и наших с ним людей, я, надрывно всхлипнув, кинулась ему на шею. Охнув, Ришем сжал меня в объятьях и несколько растерянно произнес:

— Ну что вы, Шанни… — объятья его стали на миг крепче, герцог прижался щекой к моей макушке, а затем отступил.

Медленно выдохнув, я слабо улыбнулась и устремила взгляд ему за спину. К нам приближались остальные воины. Я к великой радости увидела мундиры обеих гвардий и темные мундиры ришемцев, прибывших с его светлостью. А еще спустя минуту я заметила тело королевского гвардейца, лежавшее поперек лошади.

— Боги, — сдавленно выдохнула я.

— Шанриз, — ладони Нибо легли мне на плечи. Он развернул меня в сторону дворца и мягко подтолкнул вперед: — Идемте, нам надо поговорить.

— Сейчас? — я вывернулась назад, но Ришем закрыл собой прочих всадников и непреклонно повел меня к дворцу:

— Идемте, дорогая, идемте.

И я больше не сопротивлялась. Послушно вернулась во дворец, даже успела собраться с мыслями, пока мы поднимались по лестнице, потому смогла даже произнести светски:

— Прошу, ваша светлость.

Мы вошли в гостиную. Я остановилась, пропустив Нибо вперед. Он подошел к креслу, сел и, откинувшись на спинку, накрыл лицо ладонью. Приблизившись к нему, я встала рядом, совершенно не зная, что делать. Долг хозяйки велел спросить гостя о его пожеланиях, да только сейчас этикет был последним, о чем я могла думать. И, помявшись, я позвала:

— Нибо…

Он убрал ладонь от лица, посмотрел на меня, а после, подавшись вперед, обхватил руками и прижался лбом к моему животу. Окончательно растерявшись, я застыла на месте, успев приподнять руки, чтобы оттолкнуть его. Но этот жест был машинальным, а потому, постояв так немного, я медленно опустила ладонь на голову герцога и провела ею по волосам. Ришем прижался ко мне еще сильней, однако вскоре ослабил объятья и, отстранившись, просто взял за руку. На губах его появилась вымученная улыбка, и его светлость произнес:

— Благодарю.

— За что? — в растерянности спросила я.

— За то, что вы есть, — ответил Нибо. — За ваши переживания и за то, что не оттолкнули. За всё, Шанриз. — Он чуть помолчал, а после добавил: — Простите за мою вольность.

— Н-ничего, — с легкой запинкой ответила я. — Я не сержусь. Что приказать вам принести?

— Вина и что-нибудь поесть, — сказал герцог, а после поднялся на ноги. — И еще мне хотелось бы привести себя в порядок. Где я могу это сделать?

— Вас проводят, — ответила я, отступив на шаг – он был слишком близко. — Я прикажу накрыть на стол и буду ждать вас здесь.

— Мне бы хотелось на воздух, если вы не возражаете, — произнес его светлость.

— Да, разумеется, — кивнула я и позвала прислугу, чтобы отдать необходимые распоряжения. Но прежде, чем за Ришемом закрылась дверь, я спросила: — Сколько людей погибло?

— Заговорщики все, — ответил Нибо. — Из наших людей трое, по одному на каждого властителя. Есть раненые. Шанни, мне бы хотелось прежде освежиться…

— Да, простите, — снова кивнула я и более не задерживала.

Значит, трое. Один канаторец, один королевский гвардеец и один ришемец. Из семнадцати человек – трое. Наверное, это неплохо, только… Я попыталась сдержаться, но все-таки всхлипнула и закусила губу. Двоих из трех погибших я хорошо знала, пусть мне пока и неизвестны их имена, но это были мои люди, прожившие рядом несколько лет. Всегда были тенью, на которую не обращаешь внимания, и растворились в тени, не оставив следа…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Как же жаль, — прошептала я, скрыв лицо в ладонях, — как же безумно жаль…

— Ваша светлость, — послышалось от порога. Я вскинула голову, тряхнула руками и, медленно выдохнув, обернулась на призыв. Это был капитан королевских гвардейцев. — Мне доложить, или же вы будете ожидать рассказ его светлости?

— Подожду его рассказ, думаю, сейчас лгать уже не будет, — слабо улыбнулась я. — Кто погиб, господин капитан?

— Мершо и Линк, — ответил он, облекая в плоть призраков. — Имя ришемца я не знаю. Линк пал почти сразу, Мершо умер в дороге от ран.

— У них были семьи?

— Линка ждала невеста. Родители фермеры, не нищенствуют. С ними живет старший сын с семьей, вместе занимаются фермой. У Мершо никого нет, насколько я знаю. Он был сиротой.

— Раненые?

— Четверо, у одного из них совсем легкое ранение, быстро поправится. Остальным нужна помощь. Я уже приказал позвать мага.

— Да, правильно, маг быстрей справится с их ранами. Проводите меня к ним.

Капитан замялся, а после произнес:

— Ни к чему это, ваша светлость. Простите великодушно за то, что возражаю, но вид крови вас только еще больше расстроит. Лучше уж завтра, когда их полечат и перевяжут. — Я спорить не стала и просто кивнула. Капитан снова замялся, а после продолжил: — Спасибо, ваша светлость. Вы переживали за простых солдат – это честь для нас. Сама служба вам – честь. — Он щелкнул каблуками, развернулся и вышел, чеканя шаг.

Вскоре я прошла на открытую веранду, где слуги споро накрывали на стол. Отойдя к перилам, я посмотрела вниз. Там было несколько моих придворных, они негромко переговаривались, но до меня донеслись обрывки фраз:

— Покушение могло быть успешным…

— Какой ужас…

— Бедная герцогиня, за что так…

— Герцог… Хвала Богам…

Кашлянув, я привлекла к себе внимание. Придворные подняли головы, увидели меня и, склонившись в приветствии, поспешили покинуть место, на котором я их застала. Я осталась в одиночестве, если не считать слуг и охрану, а вскоре исчезли и лакеи, только верные гвардейцы уходить не собирались. А еще спустя некоторое время послышались шаги – ко мне присоединился его светлость. Он приблизился и встал рядом.

— Простите, что заставил ждать.

— Вам лучше? — спросила я, обернувшись к герцогу.

Волосы его были влажными, лицо даже в свете зажженных фонарей, казалось посвежевшим. Дорожная куртка была распахнута, и я увидела на белоснежной рубашке следы от капель воды. Нибо повернул голову, посмотрел на меня и произнес так тихо, что я едва его расслышала:

— Как же вы хороши, Шанни. Почему вы так хороши?

— Благодарю, — вдруг смутилась я и указала на стол: — Прошу.

— Да, пора подкрепиться, — согласился Нибо и направился к столу.

Я последовала за ним, устроилась напротив и вновь поглядела на моего спасителя. Уж не знаю, что заворожило меня в эту минуту: ощущение мужественности, шедшее от него, волнение и страх, пережитые сегодня, или же просто чудесный вечер, который для меня все-таки наступил стараниями герцога, – но я загляделась. Ришем, сам наполнявший свою тарелку, заметил мое внимание не сразу. Он поднял взор, собираясь что-то сказать, однако, встретившись со мной взглядом, замер и прерывисто вздохнул. А спустя томительно долгое мгновение отвернулся и прочистил горло:

— Приятый вечер, — сказал герцог, глядя перед собой.

— Да, — согласила я и тоже отвернулась. — Вечер хорош… если бы не все последние события.

И время, будто замедлившее бег, вернулось к своему обычному течению. Я вздохнула свободней и, покинув стул, вернулась к перилам. За спиной послышалось звяканье приборов – Нибо тоже не стал затягивать с вечерней трапезой. И пока он насыщался, я не оборачивалась, занятая созерцанием вечернего парка, вид на который открывался с этой террасы. Эмоции, пережитые за этот день, постепенно уходили, уступая место легкой апатии. Сейчас я уже не думала о павших гвардейцах и том, что моя жизнь могла оборваться на Вдовьем утесе, да и вообще особо ни о чем не размышляла. Разуму и сердцу нужен был отдых, и они отдыхали.

— Прогуляемся?

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась и встретилась с внимательным взглядом усталых глаз Нибо Ришема. Кивнув, я воспользовалась предложенной рукой, и мы направились прочь с террасы, а там и из дворца. Я понимала, зачем герцогу нужна эта прогулка. Он хотел поговорить, и мне было, о чем спросить его светлость. Там, где мы находились, подслушать было несложно. А в парке мы могли поговорить свободней, и чтобы избежать случайных ушей, я отправила охрану проследить за тем, чтобы нам с Нибо никто не помешал.

Вскоре мы уже брели по дорожкам большого дворцового парка. Герцог пока молчал, я тоже не спешила начать разговора, всё еще продолжая наслаждаться моментом покоя, заслуженного долгими переживаниями.

— Приятный вечер, — немного рассеянно повторил Нибо.

— Да, приятный, — согласилась я.

Мы еще немного помолчали, а затем его светлость, приостановился. Он поднял лицо к небу и, прикрыв глаза, вздохнул.

— Как же всё это… — сказал он, явно не обращаясь ко мне. После усмехнулся и спросил, посмотрев на меня: — Знаете ли вы, Шанриз, что принесли в мою жизнь покой, которого я не знал многие годы? Да-да, милая Шанни, покой, — Ришем улыбнулся: — Вам известно, в каком состоянии находилось мое герцогство, как известно обо всех моих попытках вправить положение. Ради этого я когда-то связался с Аританской стервой, подсунул королю свою свояченицу, очаровал Селию. И ничего из этого особо мне не помогло. Да, безусловно, Серпина и Селия принесли мне некие блага, но это мало сказалось на делах Ришема, ради которого всё было затеяно. Вес при дворе был, связи, толпа лизоблюдов… Но всего этого было недостаточно, чтобы моя земля начала вновь процветать, как это было когда-то в прошлом. А потом появились вы… — Едва отведя взгляд, я снова посмотрела на герцога. Его светлость поднял руку и коснулся моего лица кончиками пальцев, но сразу же отвел руку и продолжил: — По сути, выскочка, пусть и из известного рода. Умненькая, но наивная девочка, прелестная, как летнее утро. Одним своим появлением вы уничтожили то, что я создавал годами, а затем и меня свели с ума. — Ришем усмехнулся. — Знаете, если бы я мог вернуться на семь лет назад в день вашего представления свету, то не пропустил бы это событие. Я был бы там, и сделал всё, чтобы вы никогда не попали в королевский дворец. — Теперь я смотрела на него с изумлением, и его светлость кивнул: — Да, Шанриз, я бы не пустил вас во дворец, но не потому, что вы изгнали Серпину, а потому… — он на миг поджал губы, а затем продолжил: — Потому что достались человеку, который, может, и дал вам всё, что вы хотели, но никогда не сделает вас по-настоящему счастливой. Порой, когда я думаю об этом, мне кажется, что я бы сумел сделать для вас и то, и другое. Да, у вас был бы только мой Ришем, но вдвоем мы бы сумели добиться многого, однако, главное, мы могли бы быть счастливы. Вы не тот бриллиант, который надо прятать, а он спрячет, когда посчитает, что вы сделали достаточно, и в конечно итоге погубит…

— Ваша светлость…

— Подождите, Шанриз, не перебивайте, — мотнул головой герцог. — Сегодня я позволил себе говорить о том, что лежит у меня на душе. Обещаю, что более я не заведу этого разговора, но позвольте мне, наконец-то, открыться. Я ведь не прошу вас бросить его или откликнутся на мои чувства, только высказываюсь. — Чуть помедлив, я кивнула, и его светлость продолжил: — Так вот, я бы хотел вернуться в прошлое… Хотел бы не связываться с Селией и никогда не жениться на женщине, внутренние качества которой мне омерзительны… Но желал бы встретить вас, добиться вашего расположения, исполнить ваши мечты и подарить счастье. Я знаю, что сумел бы это сделать. Имея такую спутницу, как вы, я бы уже не видел иных женщин, потому что вы олицетворяете в себе всё, о чем бы я мог мечтать. Поверьте, если бы магия могла сотворить подобное чудо, как возвращение в прошлое, я бы не поскупился.

Однако это невозможно, и сейчас я имею то, что имею. Нелюбимая женщина рядом, а та, кого я боготворю, остается по-прежнему недосягаемой, как и положено богине. А вы – моя богиня, Шанриз, — он улыбнулся и взял меня за руку. — Правда. Вы сотворили истинное чудо, позволив мне стать вашим другом и соратником. Когда-то вы едва не погубили меня, впрочем, в этом был виноват я сам. Однако, несмотря на это, помогли возродиться и встать на путь, который ведет меня и мою землю к тому, о чем мне грезилось. И пусть Ришем еще в начале своего возрождения, но он идет вперед широким уверенным шагом.

Королевские войска помогли укрепить и защитить границы и торговые пути, идущие через Ришем. И после этого стали налаживаться взаимовыгодные отношения внутри Камерата и за его пределами. Теперь с нами не опасаются вести дела, потому что стало больше уверенности в партнерстве. А реформы, затеянные вами, стали благом для тех, кто не верил в иную жизнь. Мой народ почитает вас, ваша светлость. Вы любимы ришемцами и их господином. Не сестра короля дала нам надежду, а маленькая баронесса из славного рода, сверкнувшая ярким лучом в истории королевства и в жизни его обитателей. И мне так хочется, чтобы вы светили нам, светили мне, Шанриз… пусть и издалека. — Герцог на миг замолчал, переводя дыхание, а после произнес: — И потому я покарал и буду карать каждого, кто осмелится задумать против вас дурное. Простите, я не оставил вам никого из того сброда, кто ожидал вашего появления на Вдовьем утесе. Мне были известны имена тех, кто стоит во главе заговора, еще до того, как я нагнал вас, а в засаде находились лишь исполнители. Мой брат уже должен был арестовать всех причастных к покушению. Исполнители мертвы…

— Сколько их было? — спросила я, понимая, что Ришем перешел к делу.

— Двенадцать, — ответил его светлость. — Они собирались обстрелять гвардейцев, а после, пока одни добивали бы тех, кто остался в живых, другие должны были заняться вами. Это всё они рассказали, когда сложили оружие.

— Добровольно сдались? — изумилась я.

Нибо невесело усмехнулся и ответил:

— Так ведь это был заговор против вас, а не против меня. Как бы это ни прозвучало, но эти люди были верны своему герцогу, а потому сдались почти без боя. Королевского гвардейца подстрелили, когда мы еще только подъезжали, канаторца и моего ришемца, когда несколько человек пытались уйти. При их задержании пострадали остальные раненые. Я же говорил вам, что мои ришемцы закалены не в учениях, а в настоящих боях, а их нам выпало немало. Степняки злы, искусны и неутомимы, приходится оттачивать свое мастерство.

С этим я была согласна, потому что помнила, как Нибо в одиночку шел на наших похитителей, и проиграли они, а не герцог. Проиграли еще до появления короля и его гвардейцев.

— Я не стану рассказывать вам всех подробностей, как мы обнаружили место засады, как напали, и что делали до нашего возвращения. Достаточно и того, что уже знаете. Добавлю лишь, что посчитал нападение на вас изменой мне и Ришему, а измена карается смертью, и они умерли. К телам были привязаны камни, а после их сбросили в море. Предателям – бесславная смерть. Теперь их пожрут рыбы, а большего они не заслужили. С теми, кто остался в герцогстве, я разберусь по возвращении, что до моей жены… — Мы встретились взглядами, и его светлость сказал: — Она беременна, Шанни. Как бы я не относился к ней, но мне приходится навещать ее опочивальню. Если бы Наттель родилась мальчиком, я бы уже забыл о своей супруге, но мне нужен наследник. Когда наш король обзаведется собственным сыном, неизвестно, и пока Арвин остается претендентом на престол Камерата, у Ришема нет будущего правителя, потому я свято верю в то, что Боги будут милостивы, и Селия родит сына. И тогда наш союз с ней придет к своему завершению, даже если герцогиня и доживет до глубокой старости, но уже не рядом со мной. Однако до того, как она разрешится от бремени, я не могу рисковать ею. Я дорожу вами, Шанриз, не мыслю своей жизни без вашего в ней присутствия, и все-таки Ришему нужен наследный герцог. А потому я прошу сохранить происшествие в тайне.

Нахмурившись, я отвернулась и прошла немного вперед, но вскоре опять посмотрела на герцога. Он неспешно приблизился и замер напротив, ожидая, что я отвечу.

— Как же мы можем оставить это в тайне? — спросила я, нервно потерев ладони. — А если промолчим, то кто предугадает следующий шаг вашей жены? Как она вообще сумела организовать целый заговор?!

Нибо коротко вздохнул и вновь подал руку, я не стала отказываться. Мы продолжили нашу прогулку, но, увидев беседку, направились к ней. Герцог пропустил меня вперед, после шагнул внутрь сам и вдруг хмыкнул. Я ответила удивленным взглядом, и он пояснил:

— Помните, как вы, удирая от меня, перепрыгнули бортик беседки?

Невольно рассмеявшись, я кивнула. Наша первая встреча и знакомство. Наглый напористый незнакомец не понравился мне тогда с первого взгляда, несмотря на свою красоту и стать.

— Вы были ужасны, — с улыбкой ответила я.

— А вы упрямы и воинственны, — усмехнулся его светлость. — А я был ослом и дураком. Тогда мне думалось, что это герцогиня Аританская научила вас, как надо вести себя со мной, чтобы вскружить голову, — я в изумлении приподняла брови, и теперь рассмеялся Ришем. — Да-да, дорогая, поначалу я искренне полагал, что герцогиня пытается устранить меня, вынудив потерять голову от ее новой фрейлины. Забавно, правда? Вы были всегда настоящей, а я попросту сам влюбился в вас без памяти и лишь надеялся оправдать эти чувства чужой интригой. Мне даже кажется, что именно этот ваш прыжок через бортик беседки покорил меня. Еще ни одна дама так не выказывала мне своего отношения.

— Просто я не знала, как избавиться от наглеца, — улыбнулась я.

— Простите меня за мою тогдашнюю глупость.

— Полноте, Нибо, это было семь лет назад, я уже давно забыла свое прошлое отношение к вам.

— Семь лет… — эхом повторил герцог. — Вроде бы прошло столько много времени, а пролетело оно, как один краткий миг.

— Но за этот миг вы обзавелись двумя очаровательными детьми, — заметила я.

— А вы заложили начало нового государства, прогрессивного и постепенно отвергающего прежние предрассудки, — ответил Нибо и, присев рядом, сжал пальцами край скамейки. — Итак, моя драгоценная женушка, — со скрытым сарказмом произнес его светлость. — Она сама устроила заговор, как ни странно в это поверить. У хитрой гадины было немало времени поразмыслить и продумать свои действия. Она набралась опыта за эти семь лет. Селия использовала методы, которым нахваталась у меня, у тетки, у брата. Еще и моя холодность поспособствовали ей в этом.

Ее светлость сумела нажить союзников среди своего окружения. Об одних она позаботилась, другим поплакалась, третьих защитила. Я не отказывал ей, когда она что-то просила, особенно не для себя. Мне даже думалось, что перемены сказались на ней и сделали человечней, я ошибался. Ни щедрости, ни человечности в ней не прибавилось, лишь корысть для собственного блага.

Вы знаете, мы живем с ней под одной крышей, но в разных частях дворца и видимся крайне редко. Детьми занимаются няньки и воспитатели. Не то что бы я не подпускал Селию к нашим детям, но стараюсь оградить их от ее тлетворного влияния. Эта женщина полна злобы и яда, и весь он направлен на одного человека…

— На меня, — усмехнулась я.

— Да, Шанриз, на вас. В глазах моей жены именно вы стали разрушителем нашего счастья. Она не способна увидеть правды, ее светлости проще рисовать собственную картину мира, чем признать свои ошибки. А наше с вами тесное общение ни для кого не секрет, а потому герцогиня выдает свои вымыслы за истину, и вот уже те, кто близко связан с ней, глядят на мир глазами ревнивой, хитрой, но не слишком умной женщины.

Они видят в кривое зеркало распутную и коварную Шанриз Тенерис, которая сумела окрутить короля, его приближенных и меня, вашего покорного слугу. Для них вы корыстны, а Его Величество настолько ослеплен вами, что пустил даже в Совет, послушавшись вашего каприза. Реформы и нововведения – это деяния монарха. И это ради сестры он посылает нам помощь и усиливает герцогство. А вы лишь зарабатываете себе блага собственным телом. К тому же становитесь между государем и мной, а это может навредить Ришему и его жителям. Селия – сама доброта, а вы – зло в чистом виде. Вот так, милая Шанни.

Обо всем этом я узнал слишком поздно и понял, насколько заблуждался, позволив своей жене существовать без моего пристального внимания. Хвала Богам, что я, пусть и не сразу, но все-таки отправил к ней своего шпиона – горничную. Она и принесла мне известие о том, что Селия уже обстряпала дельце. Эта «благочестивая» дрянь вскружила голову начальнику своей стражи. Герцогиня подвела его к мысли о необходимости вашего устранения, и дурень затеял покушение.

Эти сведения добыла для меня та женщина, которую я приставил следить за моей женой. Она же назвала мне и доверенных лиц супруги, которые знали о готовящемся злодействе. Высокомерие, самоуверенность и спесь сыграли с герцогиней злую шутку, она была не слишком осторожна в высказываниях, считая свою цель уже достигнутой, и этим дала повод горничной присмотреться к происходящему вокруг пристальней.

Одного из заговорщиков я допросил. Он уверял, что между моей женой и начальником стражи не было отношений, но об этом я узнаю, когда родится дитя. И если маг не подтвердит нашего родства, у меня появится повод объявить о разводе и закрыть ее в доме дочерей Левит, если только король не решит забрать сестру во дворец, однако мне кажется, что он этого не сделает.

Что до допроса, то тогда я узнал об искажении вашего образа, который герцогиня так старательно преподносила своим приближенным. И о месте и времени нападения. Беседа была занимательной, — Нибо криво ухмыльнулся, и мне подумалось, что я не хочу знать подробностей «беседы». — Он выдал мне всё. Ну а после этого я отправился к Селии, чтобы вытрясти из нее душу.

Эта стерва на коленях клялась, что не понимает, о чем я говорю. Передо мной была невинная оклеветанная жертва. И если бы я не знал ее и не понимал, откуда в голове допрошенного могла взяться вся та ересь, что он нес, то мог бы, наверное, проникнуться заверениями матери моих детей. Но когда она поняла, что я не верю ни слову, настоящая натура прорвалась наружу. Даже не стану пересказывать, что она с остервенением бросала мне в лицо, наш разговор на этом, в общем-то, и закончился. Я ушел.

— Если вы настолько не можете выносить ее, как же делите ложе? — не удержалась я от вопроса.

— Долг перед Ришемом и возбуждающее снадобье, — ответил Ришем и зло хохотнул. — С чего началась наша близость, так она и продолжается.

Поддавшись сочувствую, я взяла его за руку, и Нибо посмотрел на меня. Глаза его лихорадочно заблестели, и герцог отвернулся, пряча то, что творилось в его душе.

— Вам не о чем беспокоиться, — произнес он немного хрипло. — Моя жена лишена своего Двора и закрыта в покоях. Ее охраняют люди, чей разум чист от той грязи, которая льется с уст Селии. Начальник стражей со своими людьми сегодня был казнен, и более в Ришеме вредить вам некому. Приближенные Селии арестованы, с ними я разберусь, когда буду убежден, что более вам ничего не угрожает, и вернусь в свое герцогство.

— Так вы не едете в столицу?

— Мне там нечего делать, — улыбнулся Нибо. — Я здесь только ради вас. — Он опять повернул голову и взглянул на меня. — Вы не представляете, что я пережил, пока мчался к вам. А когда я добрался до Кейстби и мне сказали, что вы уже выехали…

Ришем не договорил. Вместо этого он взял мою руку и приложил ладонью к своей груди. Мой взгляд остановился на собственной ладони. Прикусив губу, я ощущала, как стремительно бьется его сердце, после подняла глаза и замерла, завороженная горящим взором герцога.

— Шанни… — сорвалось с его уст, и я подалась навстречу, но уже через мгновение, испуганно охнув, отняла руку и порывисто поднялась со скамейки.

Нибо встал следом. Он перехватил мою руку, и я обернулась. Его светлость выпустил мою ладонь, но я не сдвинулась с места. Герцог тяжело сглотнул, а затем поднял руки и коснулся ладонями моего лица. Не в силах пошевелиться, я смотрела на него, не ощущая гнева. Взор зеленых глаз скользил по моему лицу, наконец, остановился на губах…

— Боги, — прошептал Нибо и склонился…

Поцелуй вышел трепетным и мучительно-нежным. Я закрыла глаза и на краткий миг позволила себе ощутить, как может целовать беззаветно влюбленный мужчина, знавший, что его надеждам не дано сбыться. Пугающе и терпко с горчащей ноткой обреченности – вот как это было. И меня затянуло в омут чужого чувства. Накрыв его плечи ладонями, я ответила. Тихий стон стал мне ответом и благодарностью.

И когда герцог отстранился, я всё еще стояла с закрытыми глазами, пораженная глубиной чувства, которое не могла разделить. Я чувствовала, как он ласкает мое лицо кончиками пальцев, слушала прерывистое дыхание, и мне верилось в то, что он сказал – мы, наверное, и вправду могли бы быть счастливы, если бы… Но изменить прошлого невозможно, как невозможно предугадать будущего, а значит, всё случилось так, как и должно было случиться. Я открыла глаза и отстранилась от не моего мужчины.

— Шанни, — с отчаянием позвал меня Ришем.

Я слабо улыбнулась и отрицательно покачала головой, и он, кивнув, отвернулся, принимая и без того известную ему данность. Однако вскоре снова посмотрел на меня.

— Я не буду просить прощения за этот поцелуй, — сказал его светлость. — Я желал его и солгу, если скажу, что просто поддался порыву.

— Я не жду извинений, — ответила я. — И я не оскорблена.

Он снова подступил ко мне, но уже не прикасался, только смотрел спокойным и немного печальным взглядом:

— Я люблю вас, Шанриз. И я всегда останусь вашим другом. Для меня бесценно то, что вы сделали для Ришема, но не является главным. Главное, это то, что я чувствовал к вам все эти годы, чувствую и буду чувствовать.

— Это всего лишь греза, Нибо, — ответила я.

Герцог отрицательно покачал головой:

— У моей грезы есть плоть. Я не могу надеяться на взаимность и давно научился жить со своей любовью к вам, не сходя с ума и не страдая, но бережно лелея то светлое и чистое, что вы поселили в моей душе. Я лишь надеюсь, что нас не лишат возможности общаться, а еще желаю, чтобы ваше сияние не угасало. Не позволяйте погасить ваш огонь, Шанриз. Если его не станет, не станет и вас, а я не хочу жить в мире, в котором больше не светит солнечный луч, заключенный в человеческом теле. Сберегите себя, вы сможете, я знаю.

И это завуалированное упоминание короля вернуло меня к реальности и оставшимся вопросам. Я зябко поежилась, обняла себя руками за плечи и сказала:

— Идемте, ваша светлость, становится прохладно.

— Да, вы правы, пора возвращаться, — согласился Нибо.

Он снял с себя дорожную куртку, накинул мне на плечи, и тепло его тела приятно окутало меня, будто заботливые объятья. Постаравшись отогнать ненужную аналогию, я первой покинула беседку и направилась в сторону дворца. Ришем пристроился рядом, но молчания уже не нарушал, его нарушила я.

— Как мы сможем утаить произошедшее? Мои придворные уже знают, королевские гвардейцы подчиняются королю и не смогут молчать. К тому же есть убитые и раненые.

— Королевские гвардейцы, приставленные к вам, уже давно ваши, — улыбнулся его светлость. — Я умею различать, когда люди готовы служить, а когда просто исполняют обязанности.

— Есть разница?

— Огромная, — усмехнулся герцог. — Исполнение обязанностей – это повинность, которую человек принимает на себя и отрабатывает, получая за это жалование. Готовность же служить – это совсем иное. Полная самоотдача, доверие и привязанность. И первое, и второе можно делать с честью, но второе охотней. Так вот королевские гвардейцы готовы вам служить, а с королем исполняют обязанности. А потому, если вы попросите, они промолчат, я уверен. А ваши гвардейцы – это ваши гвардейцы, им полагается исполнять ваши приказы неукоснительно.

— Ну, хорошо, — я повернула к нему голову. — Я попрошу королевских гвардейцев не докладывать государю о покушении, канаторцам прикажу молчать. Но как быть с убитыми и ранеными? Тело канаторца Мершо будет захоронено, и его заменит другой гвардеец, но Линк…

— Скажите, что позволили ему навестить родных, если, конечно, король вообще заметит его отсутствие. Если же не заметит отсутствие простого солдата, то остаются только его товарищи, а с ними разберутся ваши телохранители. Сначала отправился навестить родных, а после и вовсе подал в отставку. Я готов выплатить его родным компенсацию, раз вынуждаю лгать. Тело, разумеется, должно быть к ним оправлено. Славный воин заслуживает погребения и слез своих близких. Похороны пройдут вне поля зрения короля, ему до этого попросту нет дела. Что до раненых, то ими занимается маг, но даже и без него до столицы они доедут здоровыми. Нет никого, кто был бы тяжело ранен.

Выслушав его, я кивнула, но не могу сказать, что была согласна. И я задала следующий вопрос:

— Отчего вы думаете, что государь не даст сестре выносить ваше дитя, даже если узнает о покушении? Не понимаю, правда. Ив скрывает постыдные тайны своей семьи, и он не заточит сестру за покушение на меня в крепость и вряд ли вообще что-то с ней сделает. Поясните, я хочу понять.

Нибо коротко вздохнул, устало потер переносицу и остановился, я застыла напротив в ожидании ответа.

— Я имею некоторые опасения, — наконец заговорил Ришем. — Вы правы, король не станет придавать огласке покушение, даже если оно могло быть совершено на вас. И если бы его гнев пал только на сестру, меня бы это не опечалило. Но совсем оставить без внимания заговор он не сможет. И не оставит. Насчет крепости вы не правы, такой исход возможен, как и отправка к дочерям Левит.

В первом случае ничего особо трагичного нет, кроме того, что мое дитя родится в тюремных стенах. А вот во втором мне его могут не отдать дочери Левит, если Селия воспротивиться, и даже государь не сможет повлиять на них. Но хуже всего то, что король может не одобрить развода. То есть я буду связан с ней до конца жизни без возможности вступить в новый брак. И если она родит дочь или же ребенок окажется не от меня, а монарх так и не женится, то я останусь без наследника, потому что мой первенец уже является наследником Его Величества.

Я не хочу рисковать, Шанриз. И потому я прошу вас скрыть покушение. Поверьте, она под строгим надзором, под которым останется до самых родов. И когда дитя появится на свет, даже если это будет девочка, я лишу ее всего, включая моего имени, и отправлю в обитель. Это худшее наказание, какое только можно придумать для избалованной и самовлюбленной женщины. Как только она переступит порог дома дочерей Левит, никто уже не вспомнит, чья кровь в ней течет, потому что перед Богиней все ее дети равны. Впрочем, — его светлость предложил мне руку, и мы продолжили наш путь, — если вы откажетесь, то так тому и быть. Я не стану вас уговаривать. Менее всего мне хочется ссориться с вами из-за Селии.

— Вы сами говорите, что государь может не одобрить вашего развода с его сестрой. Ришем – не Аритан, ваше герцогство полностью подчинено королю Камерата и не имеет самостоятельных законов, — заметила я. — Так есть ли смысл лгать? Мне кажется, как раз сейчас у вас есть прекрасный повод договориться с государем о разводе и Доме дочерей Левит для Селии. Чтобы сохранить в тайне участие сестры, он согласится на ваши условия. Ив – человек разумный, он не станет противиться вашей новой свадьбе.

— Даже обрадуется, если я буду занят другой женщиной, — с издевкой ответил герцог. — Он не дурак и не слепец, всё видит, понимает и наблюдает, а потому не откажет, вы совершенно правы. Только… — он на миг оборвал себя, но все-таки закончил, уже менее горячась: — Только я готов отказаться от этой выгодной ситуации.

— Почему? — изумилась я.

— Вы решили вытащить из меня все мои тайны, да, Шанриз? — с иронией спросил его светлость. После устало потер лицо ладонями и ответил, глядя мне в глаза: — Из-за вас. — Прочитав в моем взоре недоумение, Ришем усмехнулся: — Не понимаете. Что ж, поясню и это. Я до зубовного скрежета мечтаю избавиться от змеи, данной мне в жены, но готов прикрыться чем угодно, лишь бы не лишиться возможности продолжать наше с вами общение.

— Но как же ваш развод…

— Вы не можете не понимать, что последует за докладом о покушении. Он закроет вас во дворце. Не будет поездок в Канатор, не будет свободного передвижения по столице, ничего не будет, ваша светлость. Ваших встреч с другими людьми тоже не будет, потому что каждый из них может нести в себе угрозу. Возможно, вам позволят принимать посетителей во дворце, но не больше. Дверца клетки захлопнется. Он не привык рисковать тем, что ему дорого, а вы дороги. Вы, Шанриз, удивительная женщина, и лучшее тому доказательство – годы, проведенные рядом с ним, да и мое непроходящее чувство тоже. — Выдохнув, герцог продолжил: — И как только ворота дворца закроются, я лишусь возможности наших встреч вне стен королевских чертогов, наших милых бесед и непринужденности, царящей между нами в эти минуты. И нашей переписки тоже придет конец, потому что вы уже не будете вести свои дела, а значит, нет повода принимать послания от постороннего мужчины. Всё, что мне останется, – это поздравления с днем рождения или иным праздником. А еще заговорщики, Шанриз, они из Ришема. Государь любитель превентивных мер, и я ему, как кость в горле. Ворота дворца могут закрыться и передо мной. Детей примут, меня – нет. А если и впустят, то не позволят к вам приблизиться, только в присутствии короля или его приближенных. А я не хочу, слышите, не хочу лишиться даже той малости, что у меня есть. И потому я готов держать под боком гадюку. Боги с ней, пусть живет и шипит за закрытыми дверями, но вас я терять не хочу, а потому снова прошу оставить покушение в тайне. — Он невесело усмехнулся и закончил: — Вот теперь я сказал всё, секретов не осталось.

Отвернувшись, я отошла в сторону, нервно потирая руки. Нибо был прав, во всем прав. Да, если Ив узнает о покушении, это станет концом моей свободы и отлаженного существования, в котором я чувствовала себя счастливой. Боги! Я обожала мою нынешнюю жизнь! Меня устраивало в ней всё. Абсолютно! Любая перемена несла в себе крах моего мира.

Мне не хотелось терять возможности посещать Канатор, но именно это скорей всего меня ожидало после того, как Ив услышит о заговоре. Ему не нравились мои поездки – это я знала прекрасно, но государь продолжал держать слово, вырванное у него силой и закрепленное на бумаге, которую большая королевская печать превратила в государственный документ. Но это не означало, что он не воспользуется лазейкой, которую оставил себе, и которая до покушения не имела силы: «В случае угрозы жизни и здоровью герцогини Канаторской мы, господин и повелитель королевства, именуемого Камерат, отменяем одобрение ее самостоятельных передвижений».

— Проклятье, — проворчала я. — Он и вправду может меня закрыть.

— Я в этом не сомневаюсь, — послышалось из-за спины. — И мне бесконечно жаль, что вы не согласились показать мне Стормский водопад. Тогда ни вам, ни кому бы то ни было не пришлось лгать, а я, сопроводив вас до безопасного места, вернулся бы и разобрался с заговорщиками, не привлекая внимания. Внутренние дела Ришема – это дела Ришема.

Обернувшись, я встретилась взглядом с Нибо и кивнула, соглашаясь. Только как нам удастся скрыть? В тайну вовлечено слишком много людей… Впрочем, попытаться стоило. И если Ив все-таки узнает, мне есть, чем объяснить наше общее молчание.

— Так вы согласны?

— Да, — твердо ответила я. — Я согласна.

— Хвала Богам, — улыбнулся герцог. — Я искренне рад.

Я улыбнулась в ответ, после сама взяла его под руку, и мы направились к дворцу. Более говорить было не о чем, зато поразмыслить имелся весомый повод, и этим я и собиралась заняться.

Карета мягко покачивалась на выбоинах. Тракт нуждался в ремонте, но это меня сейчас вовсе не занимало, да и скоро должна была начаться та часть, где он выровняется и станет еще шире, потому что впереди была столица Камерата. Напротив меня ерзала во всё возрастающем волнении Ильма Стиренд. Я же вовсе не замечала видов, открывавшихся за окошком экипажа. Их я знала, как свои пальцев, да и не было в них ничего интересного. Повозки, всадники, пешие – и все они склоняли головы, когда я проезжала мимо. Властительница Канатора – второе по важности лицо после короля, так-то.

Сколько мне парить на этой высоте? Что скинет меня в пропасть? Немилость короля, заговорщики, наемный убийца? Усмехнувшись, я зябко повела плечами. Несостоявшееся покушение произвело на меня сильное впечатление, впрочем, не неизгладимое. Признаться, больше меня волновала реакция короля, если он все-таки узнает, что я могла улететь с обрыва в море. Что предпримет? Да много чего мог предпринять, и всё это мне не нравилось.

— Проклятье, — тихо выругалась я.

— Моя госпожа?

Я посмотрела на Ильму, улыбнулась ей и, отрицательно покачав головой, вернулась к слепому созерцанию видов за окошком кареты и к прерванным размышлениям. Перед внутренним взором встал образ Нибо Ришемского, и я, уже в который раз отогнав его, запретила себе думать о его светлости. Это было лишним. Не скажу, что внезапно ощутила влюбленность, но последние события раскрасили герцога новыми оттенками, приятными моему глазу.

Если за годы нашего союза я привыкла воспринимать его без прежнего предубеждения и даже по-дружески, то сейчас я увидела в нем мужчину. Привлекательного мужчину, который мог бы меня заинтересовать. А его слова: «Мы могли бы быть счастливы», – после некоторых размышлений нашли отклик в моей душе. С Нибо мы и вправду были более созвучны, чем с королем Камерата. Однако я уже принадлежала последнему, а значит, думать о властителе Ришема было пагубно и глупо.

И я даже была рада, когда он покинул меня, проехав две трети пути вместе с моим кортежем. Его светлость не собирался в столицу, дел у него там не было. Он сопровождал меня до тех пор, пока не стал уверен, что более угрозы нет, и на оживленных дорогах, когда до сердца Камерата осталось не больше недели, откланялся и, забрав своих людей, уехал. Теперь ничего не наталкивало на мысль, что с нами был кто-то еще, а потому не возникало вопроса – зачем этот кто-то вообще появлялся.

Я невольно усмехнулась – в столицу возвращался целый кортеж заговорщиков вместо одного известия о неудавшемся покушении. Оставалось лишь надеяться, что никто из моих придворных и их слуг не проболтается. В гвардейцах я была больше уверена. Они мое доверие заслужили за годы, которые находились подле меня. Они умело скрывали мои небольшие тайны от монарха, а потому я не сомневалась, что о поцелуе Ив не узнает, а о молчании про заговор я успела договориться еще в тот же вечер, когда состоялась наша беседа с Ришемом.

Вернувшись в покои, я призвала к себе капитана королевских гвардейцев и спросила прямо:

— Вы присутствовали при разбирательстве над заговорщиками? Слышали приговор? Видели казнь? — мне нужно было это знать. Я верила Нибо, потому что не видела причин для лжи, мы были с ним крепко связаны. И, даже исключив чувства, оставался наш союз, в котором мы были полезны друг другу. И всё же я хотела знать в точности, что здесь не скрыто интриги.

— Да, ваша светлость, — ответил капитан. — Я был рядом с герцогом всё время.

— Что-нибудь вызвало ваши подозрения?

— Нет, госпожа. Злость его светлости была искренней и сильной. Прежде, чем приговор был приведен в исполнение, его светлость велел заговорщикам высказать о причинах их предательства. Я слышал ответы и не хотел бы их пересказывать, они оскорбительны и неприятны мне лично. Это заденет вашу честь и доброе имя. Позвольте умолчать, — я кивнула. — Потом заговорщики были казнены и сброшены в море. На этом всё.

— Хорошо, — улыбнулась я, окончательно расслабляясь, а затем перешла к сути того, зачем призвала главу отряда моих телохранителей: — Вам бы хотелось, чтобы прекратились наши разъезды, и вся ваша служба проходила в пределах королевского дворца?

— Мы чем-то вас прогневили, ваша светлость? — осторожно спросил капитан.

— Меня – нет, но государь, скорей всего, запретит мне вести прежнюю жизнь и лишит права на выезд, если узнает, что моя жизнь подвергалась опасности, — ответила я.

— Чего вы желаете, ваша светлость? — полюбопытствовал доблестный воин.

— Мы должны сохранить покушение в тайне, — пояснила я и поделилась своими соображениями по этому поводу.

Внимательно выслушав меня, капитан ответил:

— Я вас понял, ваша светлость. Кроме того хочу отметить, что нам всем нравится служба при вас, и потому мы готовы поддержать вас и скрыть последние события. О потере не извольте беспокоиться, мы найдем, что сказать об отсутствии Линка. Никто не заподозрит правды.

— Благодарю, — улыбнулась я.

А наутро перед выездом я призвала своих придворных. Им я сказала почти то же самое, правда, еще напомнила о том, насколько не люблю болтливых людей. Так как канаторцам тоже нравилось навещать своих родных и имения два раза в год, а еще хотелось продолжить служение не только на родной земле, но и в столице, придворные заверили меня в своей скромности и умении хранить тайны. Свою прислугу они, разумеется, взяли на себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Что до Канаторской гвардии, то тут было достаточно простого приказа, однако чтобы молчалось им более приятно, я приказала выплатить всем премию, включая и королевских гвардейцев. Воины остались благодарны, и уста их сомкнулись. Затем тело Мершо было предано земле на Кейстбитском кладбище, Линка отправили к родным. В сопровождение с телом поехал один из ришемцов, которому было приказано герцогом отдать родителям денежную компенсацию за погибшего сына. Раненые, подлеченные магом, чувствовали себя вполне сносно, и после обеда мы снова двинулись в путь, который благополучно довел нас до столицы.

— Ох, — восторженно выдохнула баронесса Стиренд.

Сосредоточившись на видах за окном, я улыбнулась – мы въезжали в главный город Камерата. Мне подумалось, что вскоре мы проедем через ворота королевского дворца, и я увижусь с его хозяином… Не буду лгать, я успела соскучиться по моему коварному оглифу.

Так всегда бывало. Уезжая из Канатора, я грустила, что не могу задержаться в моем герцогстве подольше,  но чем больше приближалась столица, тем ярче ощущалась предвкушение скорой встречи. И в эти минуты я думала только о том, что вскоре я войду в двери королевского кабинета, и государь произнесет удовлетворенное:

— Ну, наконец-то! Наконец-то в тебе проснулась совесть, душа моя! — а потом он добавлял: — Я безумно скучал, лучик. Даже хотел кого-нибудь казнить, чтобы развеяться, но негодяи попрятались, представляешь?

— Жестокие люди, — сочувственно вздыхала я. — Ну, иди ко мне, мой свирепый хищник, я почешу тебе за ушком.

Он обнимал меня и, понизив голос, мурлыкал:

— И не только за ушком.

— Если ты был хорошим мальчиком…

— Самым лучшим.

— Посмотрим, — и он накрывал мои губы своими губами.

Впрочем, придраться мне оказывалось не к чему. Пока Ив ни разу не дал мне повода усомниться в его верности. Это не означало, что он не изменял, но сплетен не ходило. Никто не спешил мне донести на королевские шалости, даже из желания уколоть. Айлид Энкетт, мои глаза и уши, после моего отсутствия в подробностях рассказывала, что происходило при Дворе за это время. Я не просила, она сама взяла на себя эту обязанность. Ее сиятельство осваивала ремесло сыщика и дознавателя.

— Моя дорогая, я глаз не спускала с государя, но так и не заметила ничего подозрительного, — в окончании всех сплетен докладывала она.

— Значит, подозревать его не в чем, благодарю, — отвечала я.

На самом деле я знала ум, хитрость и осторожность короля, а также некую бестолковость и наивность моей подруги. А еще понимала, что даже если кому-то что-то и известно, то он не рискнет открыть рта. Еще жива была память о чистке Двора после нашего разрыва. Его Величество с некоторых пор к сплетникам относился с острой неприязнью. Так что, пусть Ив и не был пойман на измене, это не означало, что ее не было, но! Я предпочитала не терзать себя подозрениями и недоверием.

Если никто не мог прямо сказать, что государь опять нарушил свои обещания, значит, так и было. Пока не пойман с поличным, стало быть, невиновен, иначе можно было бы сойти с ума, пытаясь отыскать подвох. В этом случае надо было бросить все свои дела и устремления, перестать покидать Двор и только и заниматься тем, чтобы следить за монархом. А это уже, согласитесь, форменное издевательство над собственными нервами и гордостью.

Нет, ничего подобного я делать не намеревалась. И если уж меня вдруг начинала покалывать мысль, что Ив может быть мне вновь неверен, то я приходила к выводу: «Раз уж об этом никому неизвестно, стало быть, ему важно сберечь меня от дурных вестей». Да и встречал он меня всегда с искренней радостью, доказывая на деле свою тоску и страсть, скопленную за время, пока мы не виделись. Я по-прежнему оставалась для него единственной из многих. И это успокаивало.

Впрочем, не скажу, что последние три года, прошедшие с нашего воссоединения, мы прожили тихо и мирно. Конечно же, мы спорили, даже бранились. Причиной скандалов являлось разное: его ревность, мое недовольство, его упрямство, моя настойчивость. Я уже давно себя не сдерживала в выражении эмоций. Причин тому было несколько.

Во-первых, подчинение вело к тому, что монарх начинал подавлять мою волю, а это возвращало нас на несколько лет назад и немало раздражало. Во-вторых, я, помнила, что передо мной король, но больше воспринимала это должностью, а не поводом для благоговения. А в-третьих, подобные всплески не давали «пыли» осесть на плечи государя.

С того дня, как мы воссоединились, наша жизнь, моими стараниями, уже не была, как прежде. Раньше между нами, если и случались размолвки, то я старалась либо доказать наглядным примером свою правоту, либо смирялась и давила в себе обиду, которая, разумеется, никуда не девалась. А теперь я жертвовать собой не желала. Говорила прямо и без обиняков. И если монарх не желал меня услышать, то могла и хлопнуть дверью.

Так несколько раз я переезжала в покои наследного принца. А был один раз, когда из королевских покоев был изгнан сам король. Он, конечно, пытался возмутиться:

— Это мои покои, ваша светлость!

— Это королевские покои, — возразила я.

— А я-то кто?! — вопросил Его Величество.

— Вы – король, — не стала я спорить. — Но если вы переедете в другие комнаты, то уже они станут королевскими, а эти, утеряв статус, превратятся в обычные покои, а значит, останутся моими. Так вот я прошу вас покинуть мои покои и отправиться в ваши, где бы они ни находились. Не жалю делить эти стены с бездушным упрямцем, для которого важней его прихоти, чем здравый смысл.

— А если откажусь?

— Значит, я сменю не только стены, но и крышу, и перееду в свой особняк. Если вам это угодно, то скажите, я уже ничему не удивлюсь.

— Боги знает что! — воскликнул Ив и вышел, хлопнув дверью.

 В случае таких размолвок, мы с королем становились подчеркнуто вежливыми. Обращались друг к другу только на «вы» и избегали всяких встреч, кроме как по делу. Впрочем, дела всегда находились, и слуги сбивали ноги, превращаясь в почтальонов. Они бегали от кабинета к кабинету и от покоев к покоям, спеша передать послания, наполненные поначалу холодом, после ядом и иронией. В конце концов, один из нас не выдерживал и шел, чтобы в лицо высказать всё, что думает. И после этого взрыва, когда изъязвив друг друга, мы выдыхались, наконец, начинался диалог, за которым следовало не менее бурное примирение, и дворец вздыхал с облегчением. Покой снова воцарялся в королевских чертогах.

Впрочем, не стоит думать, что мы жили с королем на пороховой бочке. Вовсе нет. Были у нас и развлечения, и шалости, и уютные вечера, когда никого кроме нас двоих в нашей гостиной не было. Ив в такие минуты мог вытянуться на диване, закинуть ноги на подлокотник и, уместив голову у меня на коленях, слушать мое чтение вслух. Бывало, что мы сбегали от всего Двора на день, и тогда отдыхали, как душе было угодно: от любимых нами скачек, до простых прогулок по лесу или же катания на лодке. Так что скандалы являлись лишь периодической, но неизбежной частью наших взаимоотношений, обусловленной складом наших характеров с государем. В упрямстве и целеустремленности мы друг другу не уступали.

Но сейчас у меня вовсе не было настроения спорить и ругаться. Даже наша общая тайна пока отошла на второй план, я предвкушала встречу с закоснелым ревнивцем, ожидавшим моего появления еще вчера. Представив, как будет ворчать недовольное величество, я хмыкнула. Пусть ворчит. Добрый Ив – подозрительный Ив. Если король приветлив, стало быть, стоит ждать подвоха.

— Это дворец? — с придыханием спросила Ильма. — Боги, он великолепен!

— Это вы еще не видели резиденцию в Лакасе, ваша милость, — со знанием дела произнесла Тальма. — Вот уж где краса необыкновенная. Краше только дворец ее светлости в Тибаде. С ним ничто не сравнится.

— Верно, дорогая, — улыбнулась я. — Но всему свое время. Летом ее милость полюбуется и этими красотами.

Ворота распахнулись и стражи склонились, приветствуя мою светлость. Я с улыбкой поглядывала на Ильму, сейчас более всего напоминавшую ребенка в магазине игрушек. Она едва не захлопала в ладоши, когда мы приблизились к дворцу, но стоило дверце открыться, и моя подопечная испуганно ойкнула, осознав, что сейчас мы покинем уютное нутро и войдем в чертоги самого государя Камерата.

— Идемте, дорогая, — сказала я, взяв баронессу под руку, когда мы уже выбрались из экипажа. — Вам сейчас предоставят покои. Тальма, позаботься.

— Слушаюсь, госпожа, — поклонилась моя камеристка и поспешила на поиски кастеляна.

Мы с Ильмой вошли во дворец. Я поручила девушку моему распорядителю и его супруге, следовавшим за нами, а после отправилась к королевской половине. Между покоем баронессы Стиренд и приветствием короля я выбирать не могла, да особо и не хотела. Ильма за время пути с моими придворными успела познакомиться, даже немного освоилась среди них, потому что абсолютно все были с ней милы и доброжелательны, как я и рассчитывала. Я знала, что ее милость не оставят, а вскоре она заселится в выделенные покои. Так что за свою подопечную я была спокойна.

Приветливо кивая встречным придворным, я поднялась наверх и умиротворенно вздохнула – дома. Удивительно, но королевский дворец и вправду стал мне домом. Впрочем, чего уж тут удивительного? Я прожила в этих стенах семь лет, а потому привыкла к ним, к обстановке, к людям, к запахам и порядку.

— С возвращением, ваша светлость, — склонились передо мной гвардейцы.

— Доброго дня, — улыбнулась я им. — Где государь?

— В своем кабинете, ваша светлость. Уже несколько раз присылал справиться, не прибыли ли вы еще.

— Прибыла, — хмыкнула я и поспешила к знакомым дверям.

Монарх был не один, но меня пропустили без доклада, как обычно. Я обладала этим правом с того момента, как получила герцогство и цепь советника. Ив знал, что я не стану злоупотреблять и бегать к нему, когда вздумается. У меня своих забот было немало, так что к королю я являлась нечасто и по делу, лишь изредка заглядывала просто проведать.

— Доброго дня, Ваше Величество, — произнесла я и присела в глубоком реверансе.

Король, сидевший над каким-то документом, поднял голову, посмотрел на меня и велел своему посетителю:

— Оставьте меня, я вас призову.

— Слушаюсь, государь, — ответил тот и поспешил на выход.

Проходя мимо меня, он поклонился, получил приветственный кивок и скрылся за дверями. Мы остались одни. Я приблизилась к столу и приподняла брови в ироничном недоумении, отметив, что монарх не спешит мне навстречу. Государь откинулся на спинку стула и взирал на меня суровым взглядом.

— И как это понимать? — вопросил он.

— Что именно? — уточнила я.

— Я ждал тебя еще вчера, — ответил монарх и поднялся из-за стола. Он приблизился, скрестил на груди руки и изломил бровь: — Что ответишь?

— Кажется, вся радость встречи осталась во вчерашнем дне, — отметила я. — Возможно, завтра ты снова будешь рад меня видеть. Но тогда сегодня мне лучше уйти и дождаться завтра.

Вновь присев в реверансе, я отступила на шаг назад. Ив, склонив голову к плечу, наблюдал. И раз меня не останавливали, я развернулась и направилась к двери.

— Сто-ять, — понеслось мне в спину.

Поджав губы, чтобы не улыбнуться, я остановилась, но не обернулась. Спустя мгновение послышались приближающиеся шаги. Король обошел меня по кругу и остановился напротив.

— Стало быть, нечего ответить? — полюбопытствовал Ив.

— Мне всегда есть, что ответить, — пожала я плечами. — Но всё зависит от желания делать это. К примеру, сейчас я обманута в своих надеждах. Я ожидала встречи с возлюбленным, а оказалась нос к носу с дознавателем. Моя светлость считает ниже своего достоинства отвечать какому-то дознавателю. Возлюбленному она бы объяснила причину, по которой не смогла прижаться к его груди еще вчера. А к дознавателю на шею я точно не кинусь и говорить с ним не желаю, пока не отдохну с дороги.

— У дознавателя есть корона, герцогиня, — напомнил король.

— Ну и что, у меня она тоже есть, — пожала я плечами.

— Моя больше, — усмехнулся Ив.

— А у меня есть флот.

— Мой флот.

— Но на моем побережье.

— И побережье мое.

— Было еще три года назад.

— Зараза, — хмыкнул государь и притянул меня к себе. — Вы меня безумно раздражаете, ваша светлость, но только с вашим появлением я понимаю, как же без вас было тихо и уныло в этих стенах. — Он прижался к моим губам, а когда отстранился, спросил: — Теперь возлюбленный?

— Вопросы задает дознаватель, — ответила я. — Возлюбленный просто любит.

— Люблю, — заверил монарх. — И скучал, а потому я негодую, отчего еще вчера я не сжимал тебя в объятьях.

— У меня было дело в Канаторе, которое нужно было закончить до отъезда, — ответила я.

— Что за дело?

— Был шторм, пострадали дома и люди. Я хотела лично убедиться в том, что выделенные деньги будут переданы пострадавшим. Пока проверяли, пока рассчитывали… Но вот все дела закончены, и я поспешила к тебе, мой дорогой хищник. И что же дальше?

— Что? — полюбопытствовал государь.

— Будем говорить и дальше о делах, или же, наконец, встретимся?

— Иди ко мне, — он снова притянул меня, и я ответила:

— Я с тобой, Ив.

— И это лучшее, что ты могла сказать…

Ночь пришла незаметно. Будто ласковая кошка, она прошагала по улицам на мягких лапах, после улеглась, и замурлыкала, навевая сладкие сны. Но не нам. Мы с королем не спали. Уставшие и пресыщенные, мы лежали на сбитых простынях, сплетясь в объятьях. Ив лениво поглаживал меня по плечу. Моя голова покоилась на его груди, и, ощущая его невинную сейчас ласку, я жмурилась от удовольствия и неги, разлившейся по телу. Мне было хорошо и уютно в этот момент.

— Шанни, — позвал меня государь.

— М? — отозвалась я, не спеша пошевелиться.

— Нам нужно поговорить.

— О чем?

— О нас, душа моя.

Вот теперь я приподнялась на локте и заглянула в лицо короля, освещенное оранжевыми отсветами огня, плясавшего в камине. Ив перевел на меня взгляд, улыбнулся и провел по моей щеке тыльной стороной ладони.

— Ты мне изменил? — спросила я с деланной суровостью.

— Не об этом, — усмехнулся государь. Он потянул меня, и я вновь устроилась на его груди. Ив чуть помолчал, а после произнес: — Я знаю, почему ты задержалась на день. На тебя было подготовлено покушение.

Вот всю мою негу смыло, будто волной Тихого моря. Я села и воззрилась на короля. Уверять его в обратном не было смысла, потому что это не было предположением. Ив говорил о том, что знал в точности. И я только и спросил:

— Откуда?

Он тоже сел и заглянул мне в глаза.

— Значит, не собиралась рассказывать, — сам себе кивнул монарх. — Что-то такое я и ожидал. Из-за условия договора? — Я кивнула, и государь усмехнулся: — То есть дела дороже жизни?

— Почему сразу не сказал, что знаешь? — спросила я в ответ. — И откуда знаешь? С той минуты, как я переступила порог твоего кабинета, ты всё время был рядом. Ни посетителей, ни посланий. И раз не сказал, то ждал, когда сама расскажу. И, стало быть, раз ждал, значит, понимал, что могу утаить. Выходит, ты получил сведения еще до моего приезда. С этим разобрались. Теперь мне нужно только имя доносчика.

Ив рассмеялся и покачал головой.

— Да ты бы и Гарда за пояс заткнула, душа моя. Всё так. Я получил доклад еще четыре дня назад. Едва не кинулся тебе навстречу, но позавчера я узнал, что ты едешь без новых происшествий. Я места себе не находил, извелся, пока дождался твоего приезда, а потом ты заходишь, и будто ничего не случилось, слепишь меня улыбкой.

— Выходит, кто-то из моей свиты… — задумчиво произнесла я.

— У свиты есть прислуга, а в эту братию легко устроить своего шпиона, — ответил государь. — Милая моя, неужели ты считала, что я могу отпустить тебя, доверив только гвардейцам? Эти мерзавцы твои с потрохами, и я не меняю их на других, потому что точно знаю – они будут защищать тебя до последнего вздоха. Но всегда где-то рядом есть мои люди. На тракте, в гостиницах, в твоих дворцах…

Я поджала губы. Конечно, я понимала, что соглядатаи должны следовать за мной, и потому гвардейцы проверяли отсутствие лишних глаз и ушей, когда мне это было нужно. И все-таки это прямое признание было неприятно и обидно. У меня был повод сомневаться в короле, однако кроме самопровозглашенного шпиона – Айлид Энкетт, никто за ним не следил. А Ив так до конца и не научился мне доверять.

— Не злись, — примирительно улыбнулся монарх. — Я должен знать о тебе всё.

— Нестдер?

— Нет, его сиятельство лепечет о тебе с придыханием, потому я не стал бы просить его приглядывать за тобой. Удивительно дело, Шанриз, те, с кем ты сходишься близко, непременно переходят на твою сторону. Даже старый пень – наш патриарх, и он твой верный поклонник. Дренг из-за тебя может сожрать мне мозг и душу. Элькос, когда мы с тобой в разладе, ходит с видом оскорбленной добродетели, даже подлецы-гвардейцы взирают с укором. Такое ощущение, будто у них не господин, а госпожа. Это бесит, но, признаться, и забавляет. — Я рассеянно улыбнулась, и король продолжил: — Ты невероятна, душа моя. За что бы ты ни взялась, всё делаешь с честью. Даже управление большим герцогством оказалось тебе по плечу. И в Совете к тебе прислушиваются зрелые мужи и убеленные сединами старцы. Да что там, я не гнушаюсь твоим мнение и советом. Ты достигла той вершины, после которой следует только еще одна ступень, и пора сделать этот шаг, лучик. Пришло время надеть корону и встать подле меня, как моя жена, а не фаворитка. Шанриз Тенерис, я собираюсь не тебе жениться.

— Когда? — в ошеломлении спросила я.

— В первый день весны, — ответил король.

— Боги, — сдавленно выдохнула я и, освободив руки, поднялась с кровати. После обернулась и, слабо отдавая себе отчет, спросила: — За что? — мотнула головой и задала новый вопрос: — Зачем?!

— За что? — изломив бровь, переспросил монарх. — Что ты хочешь этим сказать, душа моя? Что выйти за меня замуж для тебя наказание?

Я накинула халат и прошлась перед кроватью, зябко ежась в жарко натопленной спальне. Ив последовал моему примеру. Он покинул ложе, накинул халат и прошел к креслу. Усевшись в него, монарх взял с туалетного столика недопитый бокал с вином и, пригубив, продолжил наблюдать за моими хождениями.

— В чем дело, Шанни? — спросил государь, так и не дождавшись ответа. — Разве для тебя это новость? Разве ты не понимала, к чему ведут мои дары? Ты столько раз пыталась вытянуть из меня ответ на свои подозрения, что я ни за что не поверю, будто удивил тебя.

— Удивил? — я порывисто развернулась к нему. — Сразил! — воскликнула я. — Конечно, я понимала, к чему ты меня готовишь! Но за три года не последовало и намека на женитьбу, и я успокоилась. Понадеялась, что ты увидишь пользу, которую я могу принести, и выберешь себе в супруги более подходящую женщину, а мне оставишь службу тебе и Камерату.

— А быть королевой – это ли не истинная служба во благо своей страны? — прищурился монарх. — Ты станешь матерью моих детей и самой почитаемой женщиной Камерата. — Он коротко вздохнул, сделал еще глоток из бокала, а после, отставив его обратно на столик, приблизился ко мне. Притянув меня к себе за талию, король улыбнулся: — Ты станешь прекрасной матерью, душа моя. Ты любишь детей и восхищаешься ими, я это видел много раз: и во время приемов твоих учеников, и во время игр с моими и твоими племянниками. Может, пора уже умиляться не с чужих, а со своих малышей? Я вовсе не против, если на свет народится рыжий Стренхетт, он будет в нашем роду первым, кому достанутся не темные волосы. К тому же я не собираюсь лишать тебя возможности воспитывать нашего сына. Мое королевство сменило курс, и кто, как не человек, проложивший его, сможет лучше донести свои идеи наследнику Камерата? — я невольно улыбнулась, представив то, о чем говорил государь.

Картина была прелестной. Однако быстро сообразив, что сейчас передо мной напускают тумана, чтобы добиться смирения, я прищурилась и спросила:

— Дальше?

— Что – дальше? — удивился король.

— Еще выгоды нашей женитьбы, — потребовала я. — Ив, я – человек, не живущий романтическими грезами, к тому же знаю тебя. Возможно, ты и оставишь мне сына, пока он не достигнет лет пяти-семи, а после вручишь его воспитателям. И в чем же тебя упрекнуть? Ты дашь мне целых лет пять-семь на рассказ наследнику о взглядах его матери, а после и близко не подпустишь. И потому я спрашиваю еще раз, чем еще ты готов подсластить пилюлю? Расскажи мне сразу, что ты заберешь, а что оставишь. Я исполнила всё, что ты пожелал, а значит, могу надеяться на перемены в касательстве уклада жизни королевы. Расскажи.

Коротко вздохнув, он выпустил меня из объятий, вернулся в кресло и снова взял бокал. Я устроилась напротив и не спускала с него глаз, ожидая, что скажет мой… будущий муж.

— Я оставлю тебе управление Канатором, — наконец, заговорил король. Я приоткрыла рот, но обрадоваться не успела, потому что Ив продолжил: — Разумеется, ты не сможешь уже ездить туда. Во-первых, я не желаю новых покушений, а потому и так бы уже не отпустил тебя. И раз ты сама не желаешь думать о своей безопасности, то о ней позабочусь я. А во-вторых, место жены подле мужа. Но тебе остается переписка с Нестдером и решение вопросов, которые могут у него возникнуть. Правосудие на своих землях ты можешь вершить, пока мы не войдем в храм, после ты уже не должна принимать прошения о помиловании, вести разбирательства и продолжать личное управление герцогством.

— Столица? — хмуро спросила я.

— До свадьбы я оставлю тебе право покидать дворец, чтобы навестить своих родственников, но ведомства ты уже не можешь посещать, как и вести какие-либо дела самолично. Для этого у тебя есть представители. Соответственно и переписка с людьми, не являющимися твоими родными и подданными, должна быть прекращена.

Усмехнувшись, я покачала головой. Ришем был и в этом прав, король одним словом отсек всякую возможность встреч и общения с ним и не только с ним…

— Тибад?

— Он остается под управлением твоих родителей. Это твои земли и пусть ими остаются. Более того, ты можешь передать графский титул отцу, чтобы закрепить его права. И твоей матушке будет проще заниматься твоими школами, когда она станет супругой главы графства.

— Совет?

— Вот тут мало что изменится, — покрутив в пальцах пустой бокал, ответил государь и отставил его. — До свадьбы у тебя сохраняется право голоса, после – право посещать Совет. Свое мнение об услышанном ты сможешь высказать лично мне, когда останемся только я и ты.

— Щедро, — криво ухмыльнулась я.

— На самом деле – да, — невозмутимо ответил монарх. — Посещение Совета оставляет за тобой право следить за политической жизнью королевства. Ты сможешь продолжать вести свою деятельность через родных и доверенных лиц. Еще есть, пусть и не личное, но все-таки управление твоим герцогством до момента, пока не родится наш сын. Тогда ты передашь ему титул и отойдешь от дел, касаемых Канатора.

— Я могу передать титул, но до его совершеннолетия продолжать вести дела, — с отчаянной надеждой предложила я. — Ив, прошу, оставь мне Канатор, пока наш сын не повзрослеет!

Он посмотрел на меня в задумчивости, а после кивнул:

— Хорошо, я подумаю над этим.

— Отчего не принять решение прямо сейчас?

— Оттого, душа моя, что это будет называться регентством, а королева не может быть регентом. Это нарушит основной закон, а я и без того даю тебе право управления до рождения наследника. Цени, Шанни, я много дал тебе прежде, немало оставляю и сейчас.

— Немало?! — воскликнула я. — Это – ничто, Ив! Ты забрал почти всё! Я могу прийти на Совет, но не имею права высказаться. Я могу следить за политикой, но не имею права вмешиваться в нее. Я могу продолжать управлять Канатором, но не имею права делать это лично. Я могу заниматься начатыми реформами, но вновь не имею права сделать это иначе как через моих родных и представителей. Ив, ты даешь, тут же отбирая! Это же просто фальшивка! Только видимость, за которой нет ничего. Ничего!!!

— Умей быть благодарной, Шанриз Тенерис, — сухо произнес монарх. — Никто из женщин прежде не получал столько благ, сколько было дано тебе.

Это был предел. Я порывисто поднялась с кресла и устремилась прочь из спальни. Выскочив в гостиную, я завертела головой, не зная, на что выплеснуть свою ярость. Взгляд упал на приоткрытую дверь кабинета, и я помчалась туда. Слабо отдавая себе отчет в том, что делаю, я схватила нож для бумаг и бросилась к своему портрету, висевшему напротив стола. Я размахнулась, собираясь вонзить самой себе нож между глаз, чтобы хоть так выразить протест и в чем-то досадить монарху, но руку мою сжали пальцы короля. Он отнял нож, отбросил его в сторону и развернул меня к себе лицом.

— Шанни…

— Пошел прочь, Ив! — закричала я. — Пошел прочь, благодетель!

Вывернувшись, я выскочила вновь в гостиную, однако тут же развернулась и зло воскликнула:

— Стало быть, ты облагодетельствовал меня, да? Так, Ваше Величество?!

— Разве нет? — спокойно полюбопытствовал он.

— Канатор ты дал мне лишь с одной целью, чтобы жениться на герцогине! И выбрал именно это герцогство с той же целью. Кто же не поймет твое желание вернуть короне побережье Тихого моря?! Как только ты подписал дарственную, я тут же превратилась в выгодную невесту, женитьба на которой важна и необходима. Но ты оставил меня куклой, только ширмой, за которой ничего, кроме титула не должно было остаться. Я! Я вырвала себе право настоящего управления! — выдохнув, я продолжила: — В Совет ты меня пустил лишь потому, что иной должности не было, которая могла бы привязать меня к дворцу. Это не было благодеянием, только очередным поводком. И если бы я не заставила тебя подписать договор, то так бы и было. Ты не дал бы мне выехать из дворца ни разу!

— Тибад?

— Тебе нужна была моя популярность в народе, чтобы камератцы приняли меня, как свою королеву, — ответила я. — Ты дал мне большую лабораторию, которую готов был забрать, если что-то пойдет не так. Это не было даже поддержкой, потому что ты затаился и ждал, к чему приведут наши изыскания. Поэтому ты и не подарил мне его сразу, лишь титул и возможность экспериментировать. Даже выбрал ты Тибад не просто так. Я могла попасть туда только летом, но не могла окунуться с головой в то, о чем столько мечтала. За меня мои грезы воплощали родители. А подарил ты мне его окончательно только потому, что нужно было всучить Канатор. Баронессе Тенерис, носивший титул – графиня Тибад-Стренхетт, ты не мог отдать один из важнейших кусков земли Камерата. Чином не вышла. Зато владелице большого графства, уже набирающей популярность и известность своими нововведениями, очень даже мог.

Ты и поправки в закон вносил поначалу только ради моей популярности у простонародья и среднего класса, иначе не перегрузил бы их обилием уточнений, которые лишали изменения всякого смысла. И это я и мой род сделали так, что всё начало работать! Ты никогда и ничего не дал мне просто так и ради меня. Ты всё это делал для себя, а пустоту, скрывавшуюся за красивым фасадом, заполняла я сама, вечно преодолевая твое сопротивление. Так за что же я, Ивер Стренхетт, должна быть тебе благодарна?

Лишь за то, что не мешал воплощать то, что считал ненужным и несвоевременным. Однако камератцы приняли реформы и нововведения, и это примирило тебя с моей деятельностью. Я ведь выполняла для тебя главную работу – укладывала фундамент для нашей женитьбы. Так оставь мне возможность продолжись возводить стены, в твою славу и на пользу Камерату. Не лишай этого права, молю!

Монарх с минуту сверлил меня взглядом исподлобья. Я следила за ним в напряжении и ждала, что ответит. Король не спешил. Он подошел к графину с водой, налил в стакан и поднес мне. Я опустошила его почти махом и вернула государю. Поставив стакан на место, Ив прошел к дивану, уселся и похлопал рядом, предлагая присоединиться к нему. Я осталась стоять на месте, и он не стал настаивать.

 — Это единственное, что вызывает у тебя нежелание идти со мной в храм? — наконец, спросил монарх.

— Да, — ответила я. — Я не хочу стать бесправной тенью, удел которой рожать детей. Чрево ты мог бы найти и не у меня. — Чуть помолчав, чтобы смирить всё еще бушевавший гнев, я произнесла почти спокойно и мягко. — Ив, послушай, если ты хочешь иметь от меня детей, то я вовсе не против родить нашего ребенка. Пусть это будет бастард, которого ты признаешь. Тогда мне не придется выходить замуж, и я останусь по-прежнему только твоей. Но это позволило бы мне продолжать нынешнюю жизнь и передать титул графа Тибадского нашему сыну, а Канатор вернуть законному наследнику в дар на его рождение, который родится от твоей жены. Почему нет, Ив?

Это была последняя надежда. Подобные мысли иногда у меня появлялись, и я лелеяла себя мечтами, что короля такой исход устроит.

— Почему нет? — повторила я свой вопрос.

— Потому что я выбрал тебя, Шанриз, — отчеканил он. — Тебе неведомо, но я собирался жениться в тридцать лет. Когда ты появилась, я как раз подбирал будущую жену. Негласно. Я перебрал немало кандидатур, но одни мне казались бесполезными для Камерата, другие неинтересными мне. А потом ты вскружила мне голову. Не скажу, что идея жениться на тебе сразу пришла мне в голову. Поначалу я и вправду думал просто развлечься с забавной и необычной девицей. Однако прошло еще немного времени, и я понял, что влюбился. Я окончательно охладел к Серпине и желал уже только одного – видеть тебя в своих покоях. Но ты меня отвергла. — Я бросила на него хмурый взгляд, и Ив усмехнулся: — Нет, и тогда я тоже еще не думал о женитьбе. После твоего отказа я пытался выкинуть тебя из головы… не вышло. А когда моя тетка выпроводила тебя за ворота, я решил, что сейчас-то уж ты точно не откажешь.

Я видел, как ты переживаешь из-за нашей размолвки, чувствовал, что сумел увлечь тебя. И когда писал тебе то письмо, я вовсе не рисовал будущего, лишь пытался тебя успокоить. Хотел сказать, что даже если мы расстанемся, я позабочусь о тебе и не оставлю на поругание. Однако… Опять отказ. Я был в бешенстве. Никто и никогда не смел пренебрегать мной так откровенно и с таким постоянством. Еще эта твоя блажь с должностью… — Он усмехнулся. — Я был безумно зол и выместил свою ярость на графе Доло, убрав его от Двора.

Мне хотелось, чтобы ты почувствовала всю глубину падения с вершины, на которой остался я – мужчина, которого ты презрела дважды. Чтобы ты поняла, что могла иметь, и что получила. Поверь, я ожидал, что пройдет немного времени, и ты начнешь искать со мной встречи. И ты это сделала, но… вовсе не так, как я видел.

Кстати, Дренг мог тогда и не изводить меня упоминанием твоего имени и портретом, я и без того думал о тебе каждый день. Он лишь бесил меня тем, что не давал возможности выдохнуть хоть немного. — Государь закинул руки за голову и поглядел на меня из-под ресниц: — Так вот, душа моя, ты заявилась во дворец вовсе не ради того, чтобы вымолить прощение и рассказать, как была неправа, отвергая мою любовь. Ты потребовала должность для своего родственника!

Стало быть, я низвергаю тебя в пучину отчаяния, а ты являешься, отчитываешь меня и требуешь возвышения рода! Признаться, я был сражен окончательно и бесповоротно. И когда стоял в храме Сотворения в День Верстона и глядел на тебя сверху, я понял, что Боги на всё имеют свой замысел. Я искал жену, и они послали тебя, а значит, у меня нет права отказаться от дара Высших сил.

— И ты пришел в мой дом, чтобы забрать свой дар, — произнесла я. — Заманил придуманной наскоро должностью, поселил подле себя и начал приручать.

— Верно, душа моя, — кивнул Ив.

— Но ты понимал, что никто не примет и не одобрит такой королевы.

— И это верно, — не стал возражать король. — И когда твой дядюшка, лишенный должности, но еще полный сил и энтузиазма, решил взяться за твои мечты, я даже вздохнул с облегчением, потому что у моей юной мечтательницы появился вектор, который подскажет, поможет и направит в нужное русло. И в этом я увидел шанс на достижение своей цели. Мне уже не надо было давать тебе настоящую должность и продвигать на ней, преодолевая недовольство подданных. — Я в удивлении приподняла брови, и король усмехнулся: — Да, лучик, я был готов пойти по пути, который предложила ты. Мне надо было выделить тебя, привлечь внимание и показать, что ты приносишь пользу людям. Расчет на простой народ был совершенно верным, и я рад, что вы с дядюшкой сделали на него ставку. Знать видит пользу в собственной выгоде, и потому они поддержат того, от кого могут получить протекцию, дружбу, доходную должность. А значит, заручившись признанием народа, ты могла бы стать и любимицей знати. И потому меня раздражало, что вы сосредоточились на своем роде. Хотя идея с фондами и меценатством стала отличным ходом, она привлекла к вам дворян. Я даже с готовностью отдал тебе свой дворец на растерзание и позволил наполнить мой дом посторонними людьми в дни торжеств и праздников. Так ты стала известной среди столичной аристократии, которая очень любит похвастаться перед дальними и менее удачливыми родственниками своими знакомствами и достижениями. Они понесли твое имя дальше. Лучшего и желать было нельзя. Кстати, учителей я дал тебе не ради взятки, просто пришлось к случаю.

— Как и всё у тебя, — усмехнулась я. — Ты многое готовишь, но пускаешь в ход, когда это более выгодно.

— Каков есть, — усмехнулся в ответ государь. — Но, в общем, ты права. Мне не нужно было твоего активного участия, лишь молва. И только твое упрямство и упорство вынудили меня позволить тебе самой заниматься своими свершениями. Впрочем, я не жалею. Всё это дало возможность тебе засверкать разными гранями, я любовался. — Он снова поманил меня, и я не стала сопротивляться. Ив накрыл мои плечи рукой, как только я присела рядом, и продолжил: — Так вот, душа моя, я говорил тебе, что сорок лет – это крайний срок, когда я собираюсь держать на руках моего наследника. Время пришло. Мы поженимся в первый день весны, во время новогодних празднеств. О своем решении я объявлю на балу через две недели. Вчера я отдал распоряжение о подготовке наряда для тебя. — Потрепав меня по плечу, он продолжил: — Я не хочу, чтобы дорога до Лакаса стала для тебя пыткой, потому лето мы проведем, как обычно. Однако из резиденции я хочу увести тебя уже в тягости…

Я повернула голову и некоторое время рассматривала короля, он ответил изломленной бровью.

— Отдал распоряжение вчера? О наряде, — уточнила я. Государь согласно кивнул, и я спросила: — То есть решение ты принял совсем недавно, верно? Иначе платье бы уже было сшито и ожидало меня для примерки. Ты еще не собирался жениться, так? — он промолчал, но с интересом следил за ходом моих мыслей. — Ты поспешил из-за покушения?

— Возможно, — уклончиво ответил государь. — Я не желаю тобой рисковать, но ты бы душу из меня вынула, а отправилась весной в Канатор. Мы ведь уже не первый год вместе, и ты одна умеешь стребовать с меня то, чего я делать не желаю. Да, я решил, что откладывать не стоит. Следующее покушение может быть удачней предыдущего. А я и так слишком долго ждал, пока смогу объявить о своем намерении жениться. Годы идут, Шанни, и я не имею права так щедро ими разбрасываться.

— Поганка Селия, — вырвалось у меня, и в гостиной воцарилась тишина…

— Поганка Селия, — вырвалось у меня, и в гостиной воцарилась тишина…

Мученически вздохнув, я отвесила себе мысленную оплеуху. Несомненно покушение будет разбираться, и дознаватели короля уже спешат в Канатор и Ришем, потому что о засаде стало известно после появления герцога. Шпион короля об этом, разумеется, донес, а значит, след всё равно уведет к герцогству Нибо, но Селию он вряд ли выдаст. Скорей, успеет казнить всех причастных, чтобы скрыть имя главной заговорщицы. Не из любви, но по уже оглашенным причинам. Однако я в запале указала на нее… Простите меня, ваша светлость, однако скоро вы получите вашего первенца, и вопрос о наследнике исчезнет сам собой. А стало быть, я не стану вилять и покрывать гадину, пока она снова не вонзила мне жало в спину.

Все эти мысли пронеслись в моей голове за долю секунду, и когда Ив отстранился и, устремив на меня пристальный взгляд, спросил:

— О чем ты? Причем тут моя сестра? — Я ответила заинтересованным взглядом. Сам вопрос подтвердил, он не знал имени вдохновителя заговора. Шпион и вправду не так близок ко мне, хорошо. Однако что-то говорить я пока не спешила и вопросительно приподняла брови. Король продолжил сам: — Пойдем твоим путем рассуждений. Ты уточнила, не зависело ли мое решение ускорить женитьбу от покушения на тебя. И, услышав подтверждение, назвала ее светлость поганкой. Оставим непочтительность, порой Селия заслуживает этого эпитета, однако в остальном я требую пояснений. Рассказывай. Теперь всё рассказывай.

Развернувшись к нему, я с минуту молча изучала взглядом лицо венценосного любовника… жениха, пытаясь понять, что может последовать за моим рассказом. Стоит ли рассказать всё, или же только выборочно? Однако окончательно решила не таиться. Ив сверлил меня в ответ подозрительным взглядом, ожидая, когда мои уста разомкнуться, и я перестала томить его.

— Твоя сестрица организовала этот заговор, — сказала я. — Она ненавидит меня, тебе это известно. Поддержку она нашла в своем окружении. Извратила правду, завоевала доверие и сочувствие, и вот уже она – невинная жертва интриг коварной стервы – королевской фаворитки. Ей поверили и поспешили спасти Ришем, герцогиню и ее «великую» любовь.

— Откуда известно? — сухо спросил монарх, одарив меня колючим взглядом. — Ришем рассказал? Я знаю, что он нагнал тебя и сам отправился в засаду. Стало быть, наговаривал на жену? Обвинил ее в организации заговора… — Ив хмыкнул, — забавно.

Я прищурилась:

— Что тебе забавно, милый? Что твоя сестрица желала мне смерти? Так ведь она не просто выкрикивала проклятья, но почти довела дело до завершения. Если бы не Ришем, я бы сейчас покоилась на дне Тихого моря. Тебе всё еще забавно?

— Так утверждает Ришем, — отмахнулся король, и я уже не сводила с него напряженного взгляда. — Селия, конечно, не образец чистоты, доброты и невинности, однако ей бы ума не хватило сотворить целый заговор. Она моя сестра, и я, хоть и зол на нее за все ее выходки, но всё же продолжаю любить. Но, несмотря на мою любовь, я со всей ответственностью заверяю – герцогиня Ришемская – дура. Зато ее муженек чересчур умен и изворотлив. Тебе ли этого не знать? Когда-то он подвел вас с графо под обвинение в применении черной магии…

— Чтобы прикрыть твою сестрицу, — прервала я. — Если тебе изменяет память, то я напомню, что это Селия воспользовалась черной магией, чтобы через Аметиста нанести удар мне…

— Но не тебе напрямую, — теперь оборвал меня Ив. — Всего лишь лошади, зато Ришем подставил вас под смертную казнь.

— Но угрожала она лично мне, что расправится со мной. И кто знает, какой бы шаг был следующим, если бы вся история не вскрылась? — парировала я. — Что до самого герцога, то на тот момент он спасал от смертной казни твою сестру и тех, кто мог на нее показать. Хотя, конечно же, даже если бы она обсыпала меня отравой, ты бы нашел, как вывернуть ее «шалость» в нужную тебе сторону и обвинить Ришема, меня и весь свет, но прикрыть подлую сущность Ее Высочества.

— И все-таки он сотворил преступников из вас, — не сдался король.

— Из Гарда, — отмахнулась я. — Но в первую очередь – из твоей тетки. Нам с дядюшкой грозило изгнание из дворца и опала. В любом случае, пострадали лишь слуги. И сейчас ты снова готов прикрывать ее грех, хоть он и возрос до покушения на убийство.

Я поднялась с дивана и отошла к окну. Во мне клокотала злость. Это же надо! Вот уж воистину родная кровь! Все Стренхетты выворачивают истину наизнанку, предпочитая обвинить невиновного, лишь бы скрыть подлость, сотворенную родственниками.

— Шанни, милая, — позвал меня король. — Зря ты злишься, я сужу трезво. Я знаю, кто в этой семье настоящий интриган и хитрец. Ришем способен устроить спектакль, чтобы добиться своей цели.

— И какой же? — не обернувшись, полюбопытствовала я.

— Избавиться от Селии, — ответил Ив. — Теперь он может выдвигать мне условия и шантажировать оглаской. Его люди подтвердят его слова и укажут на герцогиню, как на главную подстрекательницу…

И я расхохоталась. Нибо! Ли-ис! Он ведь знает короля не хуже меня. Но, в отличие от меня, его взор не затуманен совместной жизнью с монархом и чувством привязанности, а потому он прекрасно понимал, на кого истинный Стренхетт постарается скинуть обвинение и наказать за несуществующий грех. Разумеется, он предвидел этот ход мыслей монарха, а потому и не спешил поначалу подтвердить, что Селия причастна к заговору.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пытаясь не предавать заговор огласке, Ришем вовсе не защищал жену, и ему не был дорог ее ребенок, потому что отцовство оказалось сомнительно, но понимал, что разбирательство всё равно приведет дознавателей в герцогский дворец. А как король предпочтет толковать покушение, было вполне понятно.

О нет! Я не сомневалась в том, что он мне говорил. Ришем был искренен в том, что говорил мне в вечер после покушения, но все-таки не открылся до самого конца. Возможно, не хотел казаться слабым. В любом случае, у него и без признаний в чувствах была моя поддержка, тем более против Селии. А потому ему не нужно было просить о ней. Однако о выводах рассудил верно, и потому отказался от наилучшей возможности развестись, когда мог выставить условия. Умница Нибо! Но лисом был, лисом и остался. Хмыкнув в последний раз, я посмотрела на монарха.

— Не-а, Ив, — я покачала указательным пальцем. — Вы промахнулись, господин охотник.

— В чем же? — полюбопытствовал государь.

— Уже в том, что Ришем желает развода, а потому затеял спектакль. Начнем с того, что он извивался, как змей, но пытался отправить меня на дорогу через Сторм. Это мне пришлось устроить представление, чтобы вытащить из него признание. Вот тогда, когда понял, что я мчусь прямиком в засаду, он и выкрикнул об убийцах.

— Что значит – ты мчалась прямиком к убийцам?

— Натурально, Ив, верхом на Аметисте. Отправила его в галоп и неслась до тех пор, пока после нескольких отчаянных призывов остановиться Ришем не выкрикнул о засаде. Согласись, тебе тут сложно извернуться, потому что я могла откликнуться на его просьбу и проехать по стормской дороге. И если бы я это сделала, то ни я, ни ты сейчас бы не знали, что придумала твоя сестрица. А знаешь почему? Потому что она снова в тягости. Его светлости нужен наследник вместо того, которого ты забрал. Так вот именно по причине беременности супруги он пытался скрыть покушение и разобраться с заговорщиками, не привлекая внимания. Однако я вытянула из него правду.

— И что же было после этого? — ровно спросил монарх.

— Ты не можешь этого не знать, — усмехнулась я. — Я вернулась в Кейстби…

— А Ришем со своими людьми отправился к засаде, верно? И по возвращении рассказал тебе сказку…

— И вновь мимо, Ив, — насмешливо произнесла я. Далее не поясняя ничего, я подошла к двери, выглянула и велела: — Призовите капитана Мейтта. Скажите, что государь, наконец, готов выслушать его доклад о канаторских событиях. Так и передайте, — с нажимом произнесла я, желая, чтобы доблестный капитан понял, что королю всё известно и таиться больше не за чем.

Когда я прошла мимо короля в гардеробную, чтобы надеть домашнее платье, он последовал за мной. Не глядя на него, я скинула халат, мало заботясь о своей наготе – это было бы странно после шести лет совместной жизни. Лишь когда платье надежно скрыло мое тело, я обернулась и воззрилась на монарха. Он стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и наблюдал за мной.

— Может, тоже оденешься? — спросила я.

— Я одет, — ответил Ив.

— Как знаешь, — я пожала плечами, — но в халате ты какой-то совсем не величественный.

— Но королем от того быть не перестал, — парировал монарх, и я не стала настаивать.

Капитан пришел быстро. По лицу было видно, что его подняли с постели, но мундир был застегнут на все пуговицы, волосы аккуратно причесаны. Совершенно не величественный государь в халате, распахнутом на груди, устроился снова на диване в вальяжной позе.  Я вернулась к окну, и когда Мейтт вошел, я приветливо ему улыбнулась.

— Господин капитан, — произнесла я. — Расскажите государю то, чему вы были свидетелем, и чего не видела я. Начните с появления его светлости.

— Говори, — кивнул Ив.

— Слушаюсь, государь, — склонил голову гвардеец. — Его светлость нагнал нас, когда мы были уже в часе пути от Кейстби. Он и его ришемцы мчались в бешеном галопе, и мы заняли оборонительную позицию вокруг кареты ее светлости, решив, что это нападение. Когда герцог Ришемский приблизился, мы узнали его. Его светлость спешился, после этого один из моих гвардейцев доложил госпоже герцогине о прибытии господина герцога. Ее светлость покинула карету и приказала подвести Аметиста.

— Почему ты так поступила, душа моя? — обернулся ко мне король.

Я отметила, что капитан избежал упоминания о том, что Ришем садился в мою карету, и мысленно поблагодарила воина за это. Сейчас было бы лишним упоминать какую-либо вольность. И пусть Нибо прежде попросил разрешения сесть, а в карете сидели Тальма и баронесса Стиренд, король мог истолковать даже это невинное действо, как ему будет выгодно.

— Я говорила тебе, что привезла с собой девушку, в судьбе которой приняла участие, — ответила я на вопрос монарха. — Девушка несчастная, обделенная вниманием, а потому подвластная страстям, о которых мечтала, но была лишена. Его светлость хорош собой, тебе известно, как легко женщины попадают под его очарование. И пусть герцог не имел намерений увлекать мою подопечную, но это не мешало ей влюбиться. Я пожелала уберечь Ильму от неприятностей, а потому постаралась избежать их общения с герцогом. А чтобы предостеречь его светлость и велеть не расточать свое обаяние на бедняжку, я пересела на Аметиста, и пока ехала верхом, мы переговорили. Да и к чему этот вопрос, государь? Мы были у всех на виду, ехали среди гвардейцев.

— Истинно так, — кивнул капитан и вернулся к изложению известных событий. Он передал и про нашу беседу с герцогом, и про его желание, чтобы мы свернули на стормскую дорогу, и про скачку, и про признание Ришема, что на Вдовьем утесе меня ждет засада, и даже про то, что мои подозрения пали на герцогиню Ришемскую, а Нибо не спешил их подтвердить. В этом месте я вовсе мысленно поаплодировала капитану. Это был верный ход. А после он перешел к рассказу о том, что я знала лишь вкратце: — Мы приблизились к Вдовьему утесу. Посланный мной канаторец, лучше нас знавший эти места, вернулся и сообщил, где залегли заговорщики. Мы объехали их, но не смогли приблизиться совсем незамеченными. Они успели выстрелить раньше и убили Линка. — Повернув голову к королю, я отметила, что он остался к этой новости безучастным. Его мало интересовала судьба гвардейца, да и вряд ли он даже знал, кто в его личной  гвардии носит эту фамилию. Наглядно знал, конечно, но именами простых солдат интересовался мало. Они служили для его охраны и защиты, а потому изначально должны быть готовы умирать во имя короля. — Часть заговорщиков отделилась, они пытались сбежать, — между тем продолжал Мейтт. — Я отправил за ними погоню, его светлость приказал своим людям присоединиться к преследованию. Остальные заговорщики сдались, когда увидели, кто с нами приехал.

— Они были не удивлены, — утвердительно произнес монарх, и мне захотелось его стукнуть чем-нибудь тяжелым и непременно по голове, чтобы выбить эту уверенность, противоречившую тому, что он слышал.

— Нет, государь, они были очень удивлены. Один так и вовсе рот открыл и даже глаза протер.

— Вы их взяли, и Ришем выторговал мерзавцев себе, будто на суд?

— Никак нет, Ваше Величество, — ответил капитан Мейтт. — Его светлость учинил над ними суд прямо на месте. Он потребовал, чтобы заговорщики высказались и объяснили причину, которая заставила их покинуть Ришем и засесть в засаде на пути следования кортежа герцогине Канаторской. Его светлость не позволил негодяям пребывать в заблуждении, что не понимает, почему они здесь.

— Любопытно, — усмехнулся король. — И что же они сказали?

Капитан бросил на меня взгляд, после посмотрел на государя и попросил:

— Ваше Величество, нижайше прошу вас велеть ее светлости выйти или закрыть уши, ей будет неприятно это слышать, а мне повторять при ней весь этот срам.

— Говори, — холодно приказал монарх. — Всё говори и правду.

— Как изволите, государь, — склонил голову гвардеец. Он снова посмотрел на меня и, произнеся: — Простите великодушно, ваша светлость, — продолжил: — Тот, кто был их главарем, сказал, что они пришли за жизнью королевской… шлюхи, чтобы освободить Ришем и Камерат от ее подлого и тлетворного влияния. Еще сказал, что вы, государь, за бабьим сладким место не видите истины, что вас, простите великодушно, окрутила мерзкая потаскуха, и вы забыли о своей сестре, а его светлость о своей жене. И если более некому освободить королевство, то это готовы сделать они, верные слуги своего господина и подданные короля. А еще сказал, что только благодаря герцогине Ришемской герцогство ее мужа процветает, а ваша, простите, распутная баба, может всё испортить, и тогда не будет защиты Ришема. Призывал его светлость вспомнить о супруге и прекратить шашни с… простите, тут и вовсе не могу повторить, не при ее светлости, — сделав это отступление, Мейтт вернулся к причине покушения: — Потому что вы, государь известны своей ревностью и оставите детей без отца, а жену без мужа. А когда приближенный герцога ударил главаря этой шайки, тот выкрикнул еще кое-что.

— Что же? — ровно спросил монарх. Я перевела на него взгляд и отметила желваки, задвигавшиеся на скулах. Проняло…

— Простите великодушно, государь, не могу сказать.

— Говори, — рублено велел Ив.

— Сказал, что герцогиня Ришемская – лучшая из женщин, которых ему доводилось знать, что любит ее больше жизни, и что пошел бы ради нее и не на такое. И еще… — капитан вздохнул и устремил взгляд в окно, но вскоре снова смотрел на короля: — Когда приближенный его светлости приставил к его горлу нож, смутьян посмотрел в глаза герцога и прошипел негромко, но я все-таки услышал, хоть и стоял чуть дальше его светлости…

— Ну!

— Сказал: «Убивай, я всё равно буду жить с ней рядом». Бессмыслица, в общем, но его светлость побагровел и отдал своим людям, приказав наказать блудника по законам Ришема. Так и сказал, что господин о дерьмо, простите, руки не марает, для этого есть палачи. Нехорошо умер тот человек. Остальные поддакивали главарю и очень были удивлены, когда его светлость объявил их предателями и приговорил к смерти. А когда поняли, что казнить их будут немедля, взбеленились. Они призывали герцога опомниться, отказаться от дружбы, простите, с королевской подстилкой, иначе он погубит Ришем.  Один так и вовсе прокричал славу герцогине Ришемской и ее детям. Их связали и расстреляли. Потом мы все натаскали камней и сбросили тела в море. И уже после этого вернулись в Кейстби к ее светлости.

— Были еще убитые? — скорей, машинально спросил король.

— Один канаторец и один ришемец были убиты во время погони за сбежавшими.

— Нагнали?

— Всех. Вернули назад, расстреляли и утопили тела. Это всё, государь, — склонил голову гвардеец.

— Стало быть, концы в воду, — задумчиво произнес монарх, и я с трудом сдержалась, чтобы не высказаться при Мейтте. Но все-таки возразила:

— Отчего же? Есть еще верхушка этого заговора, и они под стражей в Ришеме, как и их предводитель и вдохновитель.

Монарх, пропустив мимо ушей, мою реплику, снова обратился к капитану:

— И что же герцог? Как он вел себя после?

— Его светлость был мрачен и заметно зол. А еще сильно вымотан, — ответил Мейтт. — Я слышал, как ришемцы шептались, что наконец-то отдохнут. Они мчались от Ришема до Канатора, загнали несколько лошадей, брали на постоялых дворах, спали два-три часа и снова в дорогу. Они все выглядели уставшими. И лошади их тоже. Одежда была сильно запыленной, волосы грязными, на лицах щетина.

А я за бравадой Нибо при встрече даже не особо заметила ничего из этого, да и он сам выглядел вполне прилично. Лицо точно было выбрито, должно быть привел себя в порядок на последней стоянке… Надо же. Я настолько углубилась в свои подозрения и была занята только тем, чтобы вывести его на чистую воду, что пропустила очевидное, еще и эту скачку устроила… Наверное, ришемцы даже ненавидели меня и своего господина в эту минуту. Меня за галоп, его за молчание.

— Потом мы искали засаду, короткая стычка, а затем суд и вся та грязь, которая лилась с языка главаря заговорщика и того отребья, что были с ним, дальше казнь. Все ришемцы были сильно уставшими, — закончил капитан.

— И что же, никто не проехал мимо за всё это время?

— На съезде с Вдовьего утеса заговорщики завалили дорогу, чтобы закрыть ловушку, а со стороны Кейстби мы сразу выставили четверых, чтобы не пропустить путников. Мундиры канаторской гвардии местным хорошо известно, потому никто не вздумал спорить. Мы всё это время оставались одни.

— Герцог пытался уединиться с ее светлостью?

— Боги, Ив! — не выдержала я.

— Нет, государь, — спокойно ответил Мейтт. — Они прошлись по парку, но мы были рядом. Потом разошлись и встретились только днем следующего дня.

— Ступай, — приказал капитану король.

Тот мазнул по мне взглядом, поклонился и ушел, а я осталась, уже зная, о чем пойдет речь дальше. И вовсе не о Селии и ее подлости, хотя все доказательства уже были получены, даже доказательства ее измены и сомнительной беременности. Королю эта ситуация должна быть знакома по собственному браку, но явно волновала меньше, чем выкрики заговорщиков, которые можно было толковать двояко, и как нашу близкую связь с Ришемом тоже. И это меня взъярило. Однако я всё еще пыталась сдержаться. Сейчас был не тот момент, когда стоило злить монарха.

— Вечер, звезды, безлюдные аллеи… Как романтично, — произнес Ив, не глядя на меня. — Должно быть, было приятно пройтись под руку с красивым мужчиной…

— Тебя именно это беспокоит? — полюбопытствовала я. — Не то, что твоя сестра поносит будущую королеву, не то, что она организовала заговор, который едва не оставил тебя без жены, которую ты выбрал и ждал семь лет? И даже не то, что она поставила под сомнение саму твою власть? Ты желаешь знать, насколько мне было приятно гулять с его светлостью по вечернему парку после того, как я едва не отправилась на морское дно вместо заговорщиков?

Король склонил голову к плечу, осмотрел меня с явным интересом, а после поднялся с дивана и направился ко мне. На губах его играла дружелюбная улыбка, но взгляд был холодным, и мне захотелось попятиться. Хищник пробудился. Но я осталась стоять на месте. Я смотрела на него исподлобья – короткое смятение уступило место упрямству и злости.

Ив остановился напротив меня. Подняв руку, мягко сжал подбородок, но когда я мотнула головой, хватка стала жестче.

— Что-то скрываешь, любовь моя? — обманчиво ласково спросил монарх.

— Что-то пытаешься раскопать, дорогой хищник? — спросила я в ответ.

— Почему ты уходишь от ответа? — уже жестче спросил король.

— Чтобы уйти от ответа, надо сначала услышать вопрос, — отчеканила я. — Вопроса не было, только романтические фантазии. Задай его, тогда услышишь ответ.

— Что ты делала в парке с Ришемом?

— Разговаривала, — ответила я, глядя на него с вызовом.

— О чем?

Я сжала кулаки. Происходящее было выше моего понимания. Он только что узнал, что и без того испорченный образец добродетели опустился до оскорблений, очернения имени его невесты, распутства и убийства. Понимал, что покушались на женщину, которую он называл любимой и собирался на ней жениться. Где гнев? Где возмущение? Где его любовь, в конце концов?! Заведомо приговорив спасителя, он терзает меня подозрениями! И всё, что собрался сделать, это закрыть меня во дворце. Приковать женитьбой и отнять всё, что дал прежде, потому что я сделала то, чего от меня ожидали и пора вернуть дары, которые оказались всего лишь ссудой! Немыслимо!

— Убери руку, — прошипела я сквозь стиснутые губы. — Сейчас же.

Брови монарха приподнялись в насмешливом изумлении, однако руку от моего лица он все-таки убрал. Я сделала шаг, намереваясь отойти от него, до того было сильным желание надавать ему пощечин, но Ив перехватил меня за локоть и дернул на себя. И я взорвалась. Размахнувшись, я ударила кулаками его в грудь. Король от неожиданности пошатнулся и выпустил меня, однако теперь не ушла я. Нацелив на него палец, я воскликнула:

— Да что же ты за человек, Ивер Стренхетт?! Тебе вовсе безразлично, что ты собираешься брать в жены потаскуху и развратницу? Тебя совсем не злит, что в глазах подданных ты превратился в тряпку, о которую твоя любовница вытирает ноги? Тебе плевать, что тебя назвали безвольным ничтожеством?! Ты когда-то говорил, что мои фантазии способны вызвать бунт, а что тогда сказать о той пакости, что изрыгает герцогиня Ришемская? Или ты скажешь, что это сговор против твоей сестрицы, безусловно, честнейшего создания на свете?!

— Тебе есть, что скрывать, — только и ответил на мою тираду король, и я зарычала, потрясая кулаками над головой.

— Проклятье, Ив! — выдохнув, снова воскликнула я. — Всё, что я могу скрывать, живет в твоей голове.

— Тогда ответь.

— Мы обсуждали, что делать дальше, — чеканно ответила я. — Оставить покушение в тайне или же рассказать о нем. Вот о чем мы говорили. И твой зять опять просил защитить свою жену, потому что она беременна. Ах, как же хорошо быть беспринципной злобной дрянью! — снова взвилась я. — Муж защищает, брат защищает – твори, что хочешь! Трави ядом, дурмань магией, оскорбляй, втаптывай в грязь, подсылай убийц – всё с рук сойдет!

Развернувшись, я все-таки направилась прочь от монарха. Однако вновь обернулась и спросила:

— Что за жизнь ты мне готовишь, государь? Бесправной бессловесной твари? К чему мне это? Зачем мне корона и это супружество, если всё, что ты можешь придумать для моей защиты – это отнять то, что мне было дорого и посадить на цепь? Зачем мне выходить замуж за человека, которому я безразлична?

— Шанриз Тенерис! — прогрохотал мне в спину голос монарха. — Немедленно остановись и посмотри на меня!

— Насмотрелась, — буркнула я. — С меня довольно.

— Не выпускать! — гаркнул король, едва я открыла дверь, чтобы покинуть покои.

Конечно же, гвардейцы послушались, не могли не послушаться. Они закрыли мне выход своими телами. Вздохнув, я снова закрыла дверь и обернулась к монарху. Он стоял рядом и сверлил меня тяжелым взглядом. Наконец, молча взяв за руку, подвел к дивану и негромко приказал:

— Сядь.

— Как вам угодно, Ваше Величество, — ровно ответила я и выполнила приказание.

Ив несколько минут стоял напротив и гневно сверкал глазами. Не испугал. Сейчас меня вообще ничего не пугало, до того я была возмущена и оскорблена. Ответив королю прямым взглядом, я отвернулась. Шумно втянув носом воздух, монарх резко выдохнул и сел рядом со мной. Он взял меня за руку, я дернула ее, но не преуспела и смирилась.

— Шанни, — начал Ив. Он на миг замолчал, вздохнул уже коротко и продолжил: — Ты мне не безразлична и знаешь это. Я не глухой, а потому всё услышал, и услышанное меня взбесило, можешь мне поверить. Ты не должна принимать близко к сердцу…

— Что кто-то считает меня твоей шлюхой? — усмехнулась я. — Ив, я не могу не принимать это близко к сердцу. Ты уложил меня в постель, ты. А теперь что? Я должна глотать оскорбления, когда стою на пороге храма?

— Да что же ты хочешь от меня?! — не сдержался монарх.

— Я хочу знать, что мой мужчина способен защитить мою честь и достоинство, а не просить не принимать оскорбления близко к сердцу лишь потому, что мое имя втаптывает в грязь Стренхетт.

— Да с чего ты взяла, что я оставлю произошедшее без внимания? — возмутился король.

— Да хотя бы с того, что вместо того, чтобы хоть как-то выказать свое негодование, ты терзаешь меня ревностью и ищешь измену…

— Не в тебе же, душа моя…

— А в ком?! Должно быть, было приятно пройтись под руку с красивым мужчиной, —  перекривляла я его. — Между мной и его светлостью ничего нет, не было и не будет, — сухо продолжила я. — Мы с ним партнеры, союзники, друзья в некоторой степени, которых соединили общие интересы, и не больше…

— Я не слепец, — оборвал меня государь. — Я вижу, как он смотрит на тебя, когда ты отворачиваешься…

— А как и на кого смотришь ты, когда отворачиваюсь я?! — с возмущением воскликнула я. Монарх открыл рот, но я опередила: — Вот что важно, Ив! Не то, как смотрят на нас, а как мы смотрим на кого-то другого. Если бы было иначе, я бы уже должна была придушить тебя, потому что дамы не оставляют попыток соблазнить тебя. Я тоже вижу, как они на тебя смотрят, но не спешу выискивать следы твоего предательства, так от чего же ты ищешь их? Уезжая, я оставляю тебя на долгое время, и то, что не знаю о новой интрижке, не означает, что ты не согрешил. Но ты же прицепился к невинной прогулке и изо всех сил стараешься уличить меня в грехе, которого я не совершала. Более того, творишь мерзавца из человека, принявшего в моей судьбе живейшее участие. Так что же? Чтобы остаться вне твоих подозрений, его светлость не должен спасать меня, узнав о готовящемся убийстве? Тебя бы больше удовлетворило мое хладное тело? Мертвая, зато вне подозрений, восхитительно!

Государь покривился. Он поднялся на ноги и прошелся по гостиной. Наконец, остановился, развернулся ко мне и произнес:

— Я не оставлю без внимания произошедшее, не стоит во мне сомневаться. Ты права, она подвергла сомнению мою власть – это простить невозможно. — Я скрестила руки на груди, ожидая продолжения. — И тебя больше никто не посмеет поносить грязными словами. Но как бы ты не защищала Ришема, он виновен. Долг мужа следить за тем, что делает его жена. И раз он позволил заговору появиться и окрепнуть, стало быть, плохо исполнял свои обязанности. А потому виновен в равной степени с заговорщиками.

— Безумие какое-то, — пробормотала я. — Что будет с Селией?

— Мы с ней пообщаемся, — заверил меня венценосец, и мои глаза округлились.— Ты сама сказала, что она беременна. Пока я не могу применить ничего из того, что следовало бы. Посидит до родов у дочерей Левит, подумает. Потом позволю ей вернуться…

— То есть Ришему за спасение моей жизни топор плача или удавку, а заговорщице и убийце – нравоучительная беседа и несколько месяцев в обители, где она будет гостьей? — в ошеломлении спросила я.

— Если бы он ограничился только твоим спасением и сразу убрался, я был бы более благодарен, — произнес король и отвернулся, а я поняла – вот она истинная причина, по которой он хочет избавиться от Ришема. Ревность! Проклятая ревность Стренхеттов.

Про поцелуй он не знал, иначе начал бы с него еще при встрече. Ревнивец не сумел бы сдержаться. И значит, его шпион точно не из гвардейцев. Это всего лишь пустые подозрения. Ив подослал бы убийц к герцогу раньше, но сначала дал родиться наследнику, который на необходимое время заменил законного первенца монарха. Потом не трогал, из-за нашего союза, который нес выгоду мне, а, стало быть, в первую очередь самому государю. Нибо внес свой вклад в мое признание знатью и в развитие популярности.

А теперь, когда король решил отстранить меня от всех дел и отвести в храм, Ришем превратился в соперника, которого далее терпеть не имеет смысла. Арвин станет герцогом Ришемским, его дядя регентом при племяннике. «Он не дурак и не слепец, всё видит, понимает и наблюдает», — так сказал Нибо. Да, верно. «Я видел, как он смотрит, когда ты отворачиваешься». Ришем монарху и вправду, как кость в горле. И тут такой повод от него избавиться, еще и наказав меня за наши переписки и встречи, которые к флирту не имели никакого отношения. Наказывал знанием участи, которая постигнет Нибо за его безответное чувство. Изменник опять мерил по себе.

И в это мгновение я окончательно поняла желание Ришема оставить в тайне покушение. Он знал, что король вывернет истину наизнанку, чтобы, наконец, избавиться от человека, чей счет рос год от года. Начиная от дурости Селии, уложившей в постель красавца, которого пожелала видеть своим мужем, до наших деловых взаимоотношений, не имевших ничего общего с чувствами и страстью. А еще герцог понимал, если заговорит о разводе, монарх придет в ярость, потому что свободный Ришем – опасный Ришем. Соперник… Кажется, в этот раз его светлость дошел до края, и привело его туда желание спасти мне жизнь от убийц, подосланных его женой.

Ну, уж нет. Не выйдет… И, не ответив ни слова, я снова направилась к двери.

— Шанриз, — позвал король.

— Одну минуту, — ответила я.

Выглянув за дверь, я попросила одного из гвардейцев:

— Зайдите к нам. — Королевский телохранитель послушно вошел в покои, и я протянула руку: — Будьте добры дать мне ваш нож.

Привыкший повиноваться, гвардеец отцепил от пояса ножны и подал мне. Я вернулась к государю, наблюдавшему за мной. Вытащив нож из ножен, я приставила его острие к своей груди и обратилась к монарху:

— Сделай это, Ив, окажи милость.

— Что за дурость? — с подозрением спросил государь.

— Лучше уж от твоей руки, чем от рук убийц, которые придут за моей жизнью в следующий раз, — пояснила я. — Сделай это, не продляй ожидания смерти, это может стать мучительным. Мы оба знаем, что твои речи и угрозы не произведут на Селию впечатления, только еще больше озлобят против меня. А потому вонзи мне в грудь нож, мой дорогой хищник. Так ты будешь уверен в том, что я не изменю тебе, а заодно избавишь от какой-нибудь унизительной смерти, которую подготовит для меня твоя сестрица. Или лучше к горлу? Прости, я не сильна в душегубстве. — Переместив нож к горлу, я выкрикнула: — Убей!

Отобрав у меня клинок, король с яростью отбросил его к гвардейцу, и когда то, подобрав нож, скрылся за дверью, Ив схватил меня за плечи и встряхнул:

— Что ты творишь?! — сердито воскликнул он.

— Исполняю твое желание, — спокойно ответила я. — Если я умру, ты, наконец, уверишься в том, что я не взгляну на другого мужчину. К тому же обрадуешь обеих гадюк, твоих родственниц. Селия будет счастлива, тетушка тоже, и в их жизни, наконец, всё будет восхитительно. Это ведь мы с Ришемом отравляем ваше общее мирное существование, а значит, без нас всё непременно будет хорошо.

— Дурость какая, — в сердцах повторил Ив и отошел от меня. Однако вскоре обернулся и спросил едко: — А что ты предлагаешь мне сделать? Казнить сестру?

— За шлюху? Конечно, нет…

— Прекрати! — рявкнул Ив. — Прекрати повторять эту гнусность!

— Мне отвечать? — Он метнул в меня непроницаемый взгляд, и я заговорила: — Потеря всяких благ станет высокомерной и избалованной принцессе лучшим наказанием. Всё верно, отправь к дочерям Левит, но не до родов, и не как гостью, когда ей будут прислуживать и обхаживать. Ты не можешь не понимать, что это ничего не изменит, она только еще больше яда скопит. Совсем отправь, пусть войдет в обитель, как дочь Левит…

— И почему же сразу не в каземат? — едко спросил король.

— Хотя бы потому, что в крепости она снова может очаровать какого-нибудь начальника стражи. Задурит голову сказками и отправит совершать новое покушение. Дочери Левит заговоров устраивать не станут уже потому, что мы в их глазах все равны, и судить нас могут только Боги. Они вне политики. Всё, что их заботит – это культ Праматери. Более того, отблагодари Ришема за мое спасение, одобри развод с Селией.

— Защищаешь, — удовлетворенно кивнул монарх.

— Да, — твердо ответила я. — Защищаю. И не потому, что он красив и статен, или как-то особо смотрит на меня, а потому что он отличный хозяин своей земли, и ты это знаешь не хуже меня. Все его интриги имеют лишь одну цель – благополучие Ришема и ришемцев. И его появление у тебя во дворце, и Серпина, и надежда на помощь Селии, — государь фыркнул, но я продолжила, не желая уточнять, что дальше сладких речей пошла сама принцесса, это было лишним, а потому продолжила: — И наше с ним сотрудничество – всё это ради Ришема. Сейчас герцог получил то, чего так долго добивался – твою помощь и поддержку. Так дай же ему возможность иметь рядом женщину, которая, может, и не станет помощницей, но хотя бы не будет мешать и вредить, сводя к нулю все старания своего мужа. И он отблагодарит тебя. Ив, это ведь твои южные рубежи! Никто лучше Нибо Ришемского не сможет их защитить. Ты всегда ценил умных и полезных людей, так не изменяй себе ради пустой ревности и мстительности. Освободи его, отправь сестру туда, где о ней позаботятся, а ее ребенка, если подтвердится, что его светлость – отец, пусть не удерживают в обители. Вот то, что я предлагаю. Это будет справедливо.

— Справедливо? — изломил бровь монарх. — Соблазнитель будет предаваться радостям жизни в объятьях новой жены, а старая, опороченная им, отправится в заточение?

Откинув голову, я издевательски и зло хохотнула. Ив глядел на меня исподлобья, и я не стала молчать:

— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — насмешливо произнесла я.

— Почему это? — прищурился государь.

— А потому, мой дорогой хищник, — говорила я, неспешно приближаясь к нему, — что герцогиня Ришемская, — криво ухмыльнувшись, я повторила то, что сказал король, — дура. — Ив сверкнул глазами, но снова не напугал, и, обойдя его, я подошла к креслу и уселась, закинув ногу на ногу. — Как ты справедливо заметил, Ришем умен, более того, он дальновиден. Так вот соблазнение принцессы не похоже на поступок умного человека, верно? Очаровать, поиграть, чтобы заставить петь со своего голоса – да, но уложить в постель… — Я развела руками. — Для такого опрометчивого и опасного шага его светлость слишком разумен. Зато Селия – любимая сестра короля, обласканная и избалованная им, вряд ли могла отказаться от мечты заполучить Ришема в мужья. Вспомни, как она с высокомерием тебе заявила, что не зачем было препятствовать любви, дарованной богами. Нет, мой дорогой, она сама себя опорочила. Тут Ришем, скорей, жертва целеустремленной принцессы…

Хохот прервал меня на половине фразы. Король упер ладони в колени и сотрясался от смеха. Я ждала, когда он успокоится. Понимала, что его развеселила формулировка, но и не думала негодовать и что-то доказывать, мне и без всякой горячности было что ответить. Наконец, монарх смахнул слезы, набежавшие на глаза, выдохнул и развернулся ко мне.

— Бедный Нибо! — воскликнул Ив. — Как он, наверное, страдал, когда эта опытная распутница Селии насиловала его, — он снова хохотнул, а я пожала плечами:

— Возбуждающее средство лишает страданий и осознания происходящего, — заметила я спокойно. — В вашей семье, похоже, это снадобье сродни нектару Левит, коим поят младенцев для крепкого здоровья.

Очередной смешок замер на губах монарха. Он приблизился ко мне и, склонившись, опять обхватил подбородок, вынудив смотреть ему в глаза.

— Опять сказки Ришема?

— Ну, конечно, — усмехнулась я. — А как иначе? У тебя на любую подлость Селии найдется виновник. Нет, дорогой, герцог о таком мне не рассказывал, — солгала я, глядя в глаза короля, — но я умней твоей сестры, а потому умею делать выводы. — И вот это уже было правдой. Даже без откровенности его светлости, я видела то, что собиралась сказать: — Вернемся к складу характера герцогини и ее мужа? Признай уже, Ришему не зачем было соблазнять Селию. Он осторожный человек. Насчет возбуждающего средства – это предположение жертвы, лично познавшей его действие. Думаю, если бы тебе вздумалось допросить ее прежних фрейлин, то кто-нибудь из них смог бы подтвердить мое предположение. А теперь давай соберем воедино, что мы знаем о твоей любимой сестре и ее деяниях. — Государь уселся в кресло напротив меня и, закинув руки за голову, с усмешкой кивнул. Он не собирался уступать, это я понимала, но и сдаваться не собиралась. Не сейчас: — Она беспринципна, далеко не умна, но хитрая и целеустремленная. На пути к достижению своей цели Селия не гнушается самыми грязными методами. Имя правящего брата для нее пустой звук, и это так, мой дорогой. Интересы Камерата ей тоже безразличны, и единственное, что имеет ценность – это ее собственные желания. А теперь поглядим, что она успела сотворить. Мы не станем говорить о соблазнении Ришема уже потому, что он сам сунул нос в эту ловушку, решив сотворить из девицы орудие ради собственных интересов. Впрочем, тут его извиняет цель. Его интересы – это его герцогство и всегда было лишь оно.

Но оставим Ришема в покое и вернемся к Селии. Итак, в угоду своим желаниям она легла в постель с мужчиной, надеясь так заполучить его, но совершенно не думая о последствиях своего поступка. Сам возлюбленный, ее правящий брат, заключенные договоренности – всё это она презрела. Результат тебе известен лучше, чем мне. Лишь благодаря моей выдумке нам удалось уладить конфликт с обманутым женихом и его государством. Хвала мне, не стану скромничать. — Ив, хмыкнув, согласно кивнул. — Я сейчас не говорю о тех выходках, которые были подлыми и отвратительными, но все-таки не несшими в себе ущерба государственным интересам. Я имею в виду ее выпады в отношении меня в мою бытность фрейлиной, историю с черной магией и совершенно не извлеченный из этого урок.

Вспомним наше расставание. В чем-то я даже благодарна ей, потому что узнала – верным ты быть не умеешь. Однако это был выпад против брата. И в то время, как ты желаешь прикрыть ее выходки, твоя сестрица тебя предала. Но перейдем к дню сегодняшнему. — Прочистив горло, я продолжила: — Я просто перечислю сухим языком закона, что сотворила герцогиня Ришемская. Покушение на убийство, подстрекательство к бунту, унижение королевского достоинства, к тому же она подвергла сомнению саму твою власть и верность решений, что ведет к разжиганию смуты и беспорядков. А если учесть, что ты собираешься жениться на мне, то и заведомо опорочила имя королевы. — Подавшись вперед, я спросила: — Скажи мне, мой господин, ты всё еще готов принести в жертву людей верных тебе и Камерату на алтарь Селии Ришем-Стренхетт? Она о тебе не задумалась ни на единую минуту, но тот же Ришем много лет продолжал хранить покой камератцев ценой жизни своих людей. Именно ришемцам выпала незавидная доля стать щитом между степными народами и твоими подданными, именно их земли подвержены набегам и разорению, однако они всё еще верны тебе, хотя ты, мой король, долгое время считал, что их сил вполне достаточно для защиты южных рубежей. А теперь, выслушав меня, скажи, что твоя сестра достойна твоей жалости и попустительства.

Пока я говорила, Ив уместил локоть на подлокотнике и постукивал костяшкой большого пальца по подбородку. И я посчитала это добрым знаком. Мне хотелось верить, что я смогла хотя бы заставить его броню треснуть.

— И все-таки муж ответственен за свою жену, — сказал монарх.

— Хорошо, — ответила я. — Тогда в будущем не вздумай винить меня в чем-либо. — Он поднял на меня взгляд, и я пояснила: — Ты уготовил мне довольно тоскливое существование, а значит, как натура деятельная и целеустремленная, я буду искать лазейки и нарушать твои запреты. В отличие от твоей сестры, это принесет Камерату пользу, но будет противоречить твоему решению. И не вздумай упрекать меня, потому что вина будет лежать только на тебе – муж ответственен за проступки жены. А если ты остынешь ко мне и оставишь своим вниманием, то ведь могу и вовсе изменить, чтобы ощутить себя кому-то нужной.

— Это ты сказала зря, — ледяным тоном произнес монарх.

Я улыбнулась и поцокала языком:

— Нет уж, мой дорогой жених, не зря. Селия спуталась с начальником стражи, возможно, беременна от него, но виновен ее муж. Ты изменял своей второй жене, а когда она изменила тебе, в склеп почему-то попала она, потому что она виновна. — Теперь я могла говорить об этом, король за прошедшие годы сам приоткрыл мне некоторые свои тайны. — Но ведь мужем был ты, стало быть, виновен ты. И это может быть правдой. Она ведь могла и узнать о твоей интрижке, а потому изменила в ответ. Однако ты вины не признаешь, тогда в чем виноват Ришем? Я сейчас не защищаю его, но ищу логику в твоем обвинении. И если тогда ты попросту мыслил иначе, то сейчас я расслышала, как думаешь ныне. Отсюда следует, что бы я после не сделала, в этом будет только твоя вина. Не вздумай говорить, что король не какой-то герцог, мы говорим не о титулах, а о браке. В нем все равны, что король, что золотарь. А потому я благодарю тебя, что поделился своей точкой зрения. В будущем мне это, несомненно, пригодится. А еще, пожалуй, стоит закрепить эти слова твоей подписью и большой королевской печатью. Да, именно так. — Умиротворенно вздохнув, я закончила: — Это будет еще одним из условий, не удовлетворение которых позволяет мне не принять твоего предложения.

— Ну, хватит, — произнес король. Он поднялся с кресла, приблизился ко мне и, присев передо мной на корточки, заглянул в глаза: — У тебя нет права отказать мне. Если потребуется, я отнесу тебя в храм на плече, связанную по рукам и ногам. Это предложение не то, которое можно не принять.

— Но дать клятву уже не заставишь, — спокойно ответила я. — Даже шантажом. Ив, я ведь не прошу многого, только справедливости. Ну и оставить мне хоть что-то, что примирит меня с тоской будущего существования. — Я потянулась к нему, обняла лицо ладонями и заглянула в глаза: — Оставь Ришему жизнь и защиту, дай ему свободу и уверенность в завтрашнем дне, и он погрузится в заботу о своем герцогстве, о новой жене, о благе Камерата и его государя. Интриги ему будут попросту не нужны. И не ищи в моих словах подвох, его нет. Я ратую не за мужчину, но за властителя и рачительного хозяина ришемских земель. А еще прошу подумать о том, чтобы позволить мне негласно заниматься тем, чем и прежде, пусть и с некоторыми ограничениями. Не превращай мою жизнь в унылый омут, умоляю. И не позволяй разувериться в том, что мой мужчина – разумный и сильный человек. Иначе мое сердце разобьется.

Ив смотрел на меня, я не выпускала его взгляда из ловушки, зная, что так он слышит меня много лучше.

— Милый, Ришем тебе не соперник, — шепнула я, склонившись еще больше. — У тебя вообще нет соперников. Ты – мой первый и единственный мужчина. И так будет впредь. Я только твоя.

— Повтори, — чуть хрипловато велел король.

— Я только твоя. Так было изначально, так будет и впредь.

Наши губы встретились. Я накрыла плечи монарха ладонями и чувствовала, как под моими пальцами расслабляются его мышцы. И когда я отстранилась, Ив открыл глаза и устало улыбнулся:

— Идем спать, душа моя. Обещаю, что обдумаю еще раз всё, что ты сказала. Возможно, ты и права. Селия и вправду перешла все мыслимые границы, а я слишком долго боролся за сохранение тайн моего рода, что перестал различать, когда эти тайны начинают угрожать мне и моей власти. Идем, душа моя, это был очень долгий день.

— Да, милый, — улыбнулась я.

Поднявшись на ноги, он подал мне руку и так и не выпустил, пока мы шли в опочивальню. И уже лежа в постели, я закрыла глаза и подумала, что Нибо и вправду пора на меня молиться. Кажется, я сумела отстоять его жизнь и вернуть свободу. Он промчался, не жалея себя и своих людей от Ришема до Канатора, чтобы не позволить мне попасть в лапы убийц, подосланных его женой. Я выдержала тяжелое сражение с королем. Похоже, это уже судьба – спасать друг друга от Стренхеттов.

  Усмехнувшись, я накрыла ладонью руку монарха, лежавшую на моей талии, и, наконец, с чувством выполненного долга провалилась в сон.

Я проснулась уже за полдень. Непозволительно долгий сон стал следствием утомительной дороги и тяжелого ночного разговора, измотавшего больше тряски в карете. Короля рядом уже не было, но на столике с моей стороны кровати стоял букет цветов из оранжереи, и к вазе была прислонена записка. Сев, я взяла ее и пробежала написанное взглядом:

— Доброе утро, дорогая невеста… пф, — фыркнула я и тряхнула колокольчиком, призывая Тальму.

Камеристка, как заправский генерал, ввела в покои свою армию горничных и, привычно раздавая указания, устремилась ко мне. Она склонила голову и улыбнулась:

— Доброго дня, ваша светлость. Как вам почивалось?

— Благодарю, — ответила я ей, и служанка, знавшая меня, как никто другой, охнула:

— Никак…

— Позже, — строго ответила я и направилась к умывальной комнате, где для меня уже подготовили горячую воду.

Когда я вышла, в покоях осталась только Тальма. Она помогла мне одеться, пока не задавая вопросов. Я видела, что ее гложет любопытство, но упорно молчала. Лишь когда мы сели к туалетному столику, камеристка не выдержала и прошептала:

— Он знает про покушение?

— Да, — кивнула я.

— И что… Буйствовал? Простите, госпожа, — опомнилась Тальма, и я улыбнулась.

— Скандала не было, — ответила я. — Не по этому поводу. Но покушение заставило его торопиться. Впрочем, его всегда подстегивала угроза его намерениям. Когда-то из-за этого он сделал из меня свою любовницу, потом всучил герцогство, теперь… жену.

— Чего?! — округлила глаза камеристка.

— Да, дорогая, ты имеешь честь причесывать будущую королеву Камерата, — криво усмехнулась я.

— Ужас-то какой, — прошептала служанка, прикрыв рот кончиками пальцев. — А что вы, госпожа?

Я посмотрела на нее через зеркальное отражение и невесело улыбнулась:

— У меня разве есть выход? Всё, что я могу, это только трепыхаться и постараться выбить для себя сносные условия существования. Возможно, сейчас он пойдет мне навстречу, но когда я исполню свое предназначение, и он потеряет ко мне интерес, всякие уступки могут исчезнуть. Он дает и забирает так же легко, как ты переделываешь мне прическу.

Тальма протяжно вздохнула, но через секунду снова спросила:

— А Канатор?

— Могу совать нос в управление до рождения сына, и только в переписке с Нестдером. После рождения я должна утратить и это, если король не передумает. Тибад предложил отдать моему отцу, что я сделаю вполне охотно. Мне оставлено право наблюдать и иногда вмешиваться в дело нашего рода через представителей и посредников. Всё печально.

«Вы не тот бриллиант, который надо прятать, а он спрячет, когда посчитает, что вы сделали достаточно, и в конечно итоге погубит». Как же жаль, Нибо, что вы не ошибаетесь. Ваши предсказания сбываются слишком быстро, и самое ужасное, что я знаю, насколько вы правы. Мне даже нечего возразить…

«Не позволяйте погасить ваш огонь, Шанриз. Если его не станет, не станет и вас, а я не хочу жить в мире, в котором больше не светит солнечный луч, заключенный в человеческом теле. Сберегите себя, вы сможете, я знаю». Как же легко это сказать, но как сложно сделать. А главное, я уже понимаю, что всё, что государь мне позволит выторговать сейчас, он заберет после, и предлогов у него будет немало.

— Довольно, — велела я сама себе. — Прическа готова?

— Да, ваша светлость, — кивнула Тальма.

После завтрака я направилась к королевскому кабинету. Не скажу, что мне хотелось видеть моего жениха после пережитого ночью скандала, но также не хотелось его разозлить и позволить принять неверное решение. Потому, приветливо улыбнувшись гвардейцам, я вошла к монарху. Он стоял у окна и в задумчивости смотрел на улицу, постукивая по губам кончиком пера.

— Доброго дня, мой дорогой хищник, — с улыбкой произнесла я и направилась к венценосцу.

— Здравствуй, душа моя, — устало улыбнулся он мне в ответ.

Мы встретились на середине кабинета, и государь, обняв меня, коротко прижался к губам. Я всмотрелась в его лицо.

— Ты выглядишь измученным, — отметила я. — Совсем не уснул?

— Поспал, но не долго, — сказал Ив.

— Идем, — улыбнулась я.

Взяв монарха за руку, я подвела его к первому от нас стулу, стянула с плеч сюртук, и когда она сел, запустила пальцы в волосы. Ив прикрыл глаза и тихо застонал.

— Обожаю тебя, — сказал он, не открыв глаз.

— Ты не оглиф, ты просто кот, — хмыкнула я, опустив ладони ему на плечи, чтобы размять их.

— Пш, — усмехнулся король. После перехватил мою руку и, потянув, усадил на стол перед собой. А затем, сложив руки на моих коленях, уместил на них голову и умиротворенно вздохнул: — Спасибо, мой милый лучик. — Однако вскоре откинулся на спинку стула и заговорил уже иным тоном: — Я обдумал всё, что ты мне сказала ночью, и решил последовать твоему совету. Селия и вправду опасна. Раз не желает жить с мужчиной, которого сама выбрала, я лишу ее герцога. — Я насторожилась, и монарх усмехнулся: — Да не трону я твоего Ришема. Тут ты тоже права – он идеален, как властитель. И я одобрю его развод, но обяжу подыскать новую жену, как можно быстрее. На нашу свадьбу он должен приехать вновь женатым и светящимся от счастья. Он мне свободным не нужен. Что до беременности Селии, то дождемся рождения младенца, а после маг проверит, чья в нем кровь. Если родство с герцогом подтвердится, то я отдам ребенка отцу. В противном случае дитя отправится к родне своего родителя, а что уж они будут с ним делать, меня не касается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— А Селия? — осторожно спросила я. — Как поступишь с ней?

— Отправлю к дочерям Левит, — ответил король и добавил: — Но до тех пор, пока она не разрешится от бремени и не придет в себя после родов. За это время найду ей жениха и снова выдам замуж, но за пределы Камерата. Ты вновь права, она пока приносила своему государству только вред, пора сделать что-то хорошее. В конце концов, она – дочь короля, и мы извлечем выгоду, даже против ее воли.

— Ив, это неразумно. Она действительно опасна…

— Она моя сестра, — отчеканил государь и поднялся со стула. Вышло резко, и стул с грохотом упал на пол. — Я выберу ей мужа, при котором она не сможет открыть рта. Нет никакой опасности, Шанриз. Селия выйдет замуж, за кого прикажу, иного выхода у нее нет. Если что-то выкинет, отправится в крепость на вечное заточение. Тебя устраивает такое решение?

Я слезла со стола, подняла стул и аккуратно поставила его на место. Затем приблизилась к королю и заглянула в глаза.

— Ив, я не жажду ее крови, — негромко произнесла я. — Да, я зла на нее, наверное, даже больше. Селия доставила мне немало тяжелых минут, под конец и вовсе желала смерти жуткой и жестокой, однако я не требовала от тебя принести мне ее сердце. Да, негодовала, что ты оставляешь преступление без наказания, а казнить собираешься того, кто позволил нам снова встретиться. Еще была в ярости от того, что ревность оказалась в тебе сильней голосов разума и справедливости. Однако предлагала обитель дочерей Левит, а не крепость. Эти миролюбивые женщины сумели бы удержать в узде норов принцессы и помогли научиться жить в ладу с сердцем и заповедями Праматери. Я когда-то была с матушкой в одной из обителей, мы подносили дары Богине. И я видела, как устроен их быт. Это вовсе не крепость. Дочери Левит живут в простых, но не суровых условиях…

— И она отправится к дочерям Левит, но не до конца своих дней, а лишь до поры, когда я подберу ей полезного мужа, — уже спокойней ответил монарх. — И хватит о Селии. Она не заслужила, чтобы ее судьбу обсуждали бесконечно. Я настолько зол на сестру, что мог бы придушить, если бы она оказалась рядом. А потому пусть будет благодарна, что нас разделяет две трети Камерата.

— На всё твоя воля, мой господин, — с улыбкой склонила я голову. Однако, раз уж мы заговорили о ночи… — Позволь узнать, это всё, над чем ты раздумывал?

Усмехнувшись, Ив потрепал меня по щеке и вернулся в свое кресло за столом. Я последовала за ним и остановилась рядом, ожидая ответа. Взгляд монарха стал колючим, и он едко вопросил:

— Желаете выжать из меня всю возможную для себя выгоду, ваша светлость?

— Желаю, — не стала я лгать.

Король протяжно вздохнул, после протянул руку и сжал мою ладонь.

— Душа моя, мы об этом еще поговорим, обещаю, — сказал он с улыбкой. — Не сейчас, но сегодня. В три после полудня назначен Совет, так что до трех у тебя есть время, которое ты можешь провести с пользой. Займись своими делами, которые у тебя есть во дворце, выезжать пока не стоит.

— Хорошо, — кивнула я. — Тогда оставлю тебя.

Я склонилась к нему, поцеловала в подставленные губы и отошла.

— Пообедаем вместе, — больше приказал, чем сказал государь, и я вновь кивнула.

Вышла я из кабинета со смешенными чувствами. Ощущение, что стоит ждать сюрприза, было неимоверно сильным. Постучав пальцами по стене, я шлепнула по ней ладонью и пока отогнала подозрительность. Скоро всё узнаю, терзать себя догадками – занятие пустое и глупое. А потому я поспешила к изначальной своей цели – к двери покоев магистра Элькоса.

Он оказался на месте, что было не удивительно, и даже не занят в своей лаборатории. Я как-то попала в его святилище, походила между шкафчиками, полюбовалась на всякие склянки и вышла, не найдя ничего интересного и завораживающего. Отчего-то мне казалось, что в лаборатории мага должно жить волшебство в чистом виде, но если оно там и было, то от меня спряталось. И после этого я нос за закрытую дверь не совала. Неинтересно.

— Моя дорогая девочка! — отложив книгу, которую читал, магистр поднялся мне навстречу. — Наконец-то вы добрались до меня. Безмерно рад вас видеть.

Он обнял меня, я расцеловала доброго друга в щеки, и меня усадили на диван. Гостеприимный хозяин, отдав распоряжение об угощении, устроился напротив. Элькос открыл рот, но прежде, чем успел что-то сказать, я выпалила:

— Он женится на мне в первый день весны!

Наконец-то мне было перед кем выговориться, не пряча настоящих эмоций. Тальма, хоть и была мне близка, но перед ней я не желала открываться полностью. Вовсе не потому, что не доверяла. Напротив, моя камеристка отрезала бы себе язык, но не выдала моих тайн, однако она не могла дать мне дельного совета, а магистр, как и дядюшка, был на это способен. Однако граф Доло находился вне дворца, а выезжать мне уже запретили, по крайней мере, сегодня. И это сегодня могло растянуться надолго. Ждать, когда монарх снизойдет до моих желаний, было выше моих сил. Но у меня оставался магистр, и потому я поспешила к нему, тем более, у меня было до него не только это дело.

Вторым делом являлась помощь государю в его верности, раз уж собрался клясться в этом перед Богами. А так как Его Величество был слаб по этой части, то и надеяться на то, что после храма он вдруг сумеет обуздать свою вольную натуру, я не видела никакого смысла. Скоро его многолетнее ожидание закончится, и крепость падет. И что же будет после? Пойманная дичь становится трофеем, ее голова на стене, и охотнику вновь становится скучно.

Впрочем, я была склонна верить, что какое-то время наша жизнь будет течь привычно. Мы будем по-прежнему делить покои, проводить вместе вечера, гулять вне дворца, держась за руки. Будем спорить, обсуждать… Но когда я забеременею, меня, скорей всего, переселят в отдельные покои, и у нас всё еще сохранится некая душевная близость, он ведь так ждет рождения наследника. Но я могу сказать в точности, что с момента, как беременность подтвердится, наша близость телесная прекратится, чтобы благополучному исходу ничего не угрожало.

Мне будет велено отдыхать, гулять, не волноваться, а значит, исключить из жизни и все оставшиеся после свадьбы крохи, которые я еще буду дожевывать. И вот тогда, когда я утеряю некоторую привлекательность внешне, совершенно растеряю те блики граней, которые радуют взор короля, благодаря моей деятельности, ибо ее уже не будет, мой супруг отдалится от меня. И пусть он будет продолжать опекать меня и баловать, разумеется, так, как видит он, а не я, государь ощутит потребность стряхнуть пыль и развеяться.

С рождением наследника ничего не изменится. Мне будет велено полностью посвятить себя ребенку. И пусть я могу спокойно находиться подле своего дитя и заниматься делами нашего рода или благотворительностью, монарха это будет мало интересовать. Его уже успеет занять кто-то более свежий, более свободный. Мои просьбы начнут раздражать его, я буду злиться на невнимание и отказ меня выслушать.

Впрочем, он хочет нескольких детей, а значит, я буду беременеть каждый год. И пока я буду вынашивать его детей и ожидать хоть какого-то проблеска в моей беспросветно однообразной жизни, он успеет завести сотню любовниц. А я превращусь в несушку, которая даже не сможет взять на себя воспитание своих детей. Что бы сейчас ни говорил король, но сыновей заберут от меня, как только они будут готовы постигать науки. Но и дочерей не оставят, потому что я могу вложить им в головы свои взгляды, а Их Высочествам предстоит выйти замуж за менее прогрессивных правителей, и значит, моя мораль только испортит «товар», который их отец использует во благо Камерата. Так что ни детей, ни мужа, ни любимого дела. Хоть в петлю лезь, право слово…

— А… н-да, — маловразумительно ответил магистр. Он потер подбородок и спросил: — Это точно?

— Точнее не бывает, — усмехнулась я. — Что делать?

Маг заметно растерялся. Он неопределенно пожал плечами, затем и вовсе развел руками, и лишь после этого вопросил:

— Какого ответа вы от меня ожидаете, Шанни? Если он огласил вам свое решение, то сделать уже ничего нельзя, да и раньше вряд ли было можно…

— Я это прекрасно понимаю, — отмахнулась я. — С той минуты, как он сказал мне о своем намерении прямо, я уже практически королева.

— Тогда что…

— Что мне делать, чтобы не превратиться в унылую тень при муже, который скоро охладеет ко мне?

— Девочка моя, с чего вы взяли, что он охладеет? — я ответила скептическим взглядом, и маг вздохнул: — Вы правы, Шанриз, он охладеет и очень быстро.

— Еще бы не права, — фыркнула я. — Я вот-вот войду в клетку. От безысходности я наложу на себя руки, клянусь вам! К тому же он уже закрыл меня во дворце, из всего прочего оставляет крохи, но я опасаюсь, что после свадьбы могу лишиться и их. Пока ему надо, чтобы я безропотно вошла в храм и принесла клятву. Государь готов заткнуть мне рот некоторыми уступками, но после… Как легко он отобрал у меня мои привычные дела, так же заберет и то, что уступает. Боги, магистр, это же тупик! Не будет ничего, что сможет хоть как-то примирить меня с действительностью. — Протяжно вздохнув, я вновь поглядела на мага: — А потому порадуйте хотя бы вы. Есть ли успех в нашем деле? Помниться, вы говорили, что амулет имеет погрешности. Скажите, что вы их исправили, умоляю!

Элькос пересел ко мне, сжал руки и улыбнулся:

— Тише-тише, дорогая, — произнес магистр. — Не стоит предаваться панике прежде времени. Верность короля я вам обеспечу, как и обещал. — Я вскинула на него взгляд, и Элькос самодовольно улыбнулся: — У меня получилось, Шанни. Наш с вами амулет готов, хвала Богам, я справился, и, как мы видим, вовремя.

— Расскажите мне про него подробней, — попросила я. — Когда мы говорили с вами в последний раз, ваша подвеска…

— Перстень, — прервал меня маг. — Это будет перстень. Амулет в этой форме дает наилучший эффект. Но вы просили подробности, и я расскажу вам о своей работе. Это амулет направленного действия. По сути, он лишает мужской силы, а соответственно и интереса к женщинам, кроме той, на чьей крови сделан. Я провел несколько испытаний, учел ошибки, и теперь амулет совершенен. Отъявленные изменники стали вернейшими из мужей, более того, их интерес к женам вернулся. Амулет усилил угасшее влечение. И если вы уговорите короля принять амулет, вопрос с его верностью и угасающим интересом будет решен.

Я поднялась с кресла и прошлась перед магистром. Амулет – это замечательно, хуже, что надо просить короля дать на его ношение согласие. К тому же снять побрякушку несложно…

— Его можно снять? — спросила я, бросив взгляд на мага.

— Можно, — кивнул Элькос, — но он сам не захочет с ним расстаться. Влечение, Шанни. Амулет заключает в себе часть вас самой, и потребность быть ближе к вам окажется так сильна, что перстень станет его постоянным спутником. Если снимет, он не ощутит свободу, только тревогу и беспокойство. Чтобы очиститься от воздействия потребуется много времени, больше часа или дня, гораздо больше. Даже не неделю. Поверьте, король поспешит вернуть перстень на палец.

Покивав, я уселась на диван и ощутила прилив злости.

— Проклятье, — выругалась я. — Неужели я не заслуживаю искреннего отношения ко мне и верности без всяких амулетов? Я всегда была верна ему, не позволила себе увлечься. Почему же я должна просить надеть амулет, чтобы не делить его с сотней других женщин? Однажды он даже не станет скрываться…

— И всё же это лучше, чем наблюдать поначалу его отчужденность, а после узнать, что покои фаворитки более не пустуют. А потому придется предложить ему верность, взращенную искусственно.

— Такое ощущение, что мне осталось пару шагов до пропасти, и ничто уже не может вырвать меня из ее хищной пасти, — с тоской произнесла я и тряхнула волосами. — Довольно. У меня еще есть время прийти с ним к соглашению. Не стоит сдаваться прежде времени.

— Верно, — улыбнулся маг, и я перешла к следующему вопросу.

— Скажите, магистр, что дал допрос матроса Утткера?

— Кого? — изумился Элькос. — Девочка моя, о ком вы говорите?

Я нахмурилась. Утткера отправили в столицу сразу после того, как на него надели браслеты, которые лишили мага возможности пользоваться своим даром. Но магистр искренне не понимает, о ком я говорю, а значит, матрос не доехал, и доклада о побеге не было…

— Как интересно… — пробормотала я. После вскинула взгляд на мага и пояснила: — Вам должны были доставить арестованного мага Утткера. Маг он очень слабый, но его дар – управление сознанием. Пытался воздействовать и на меня. К тому же его история мутная, на борт фрегата, на котором служил, попал из тюремной камеры. Возможно, на его счету есть еще преступления, кроме тех, из-за которых мы с ним познакомились. Его отправили за неделю с небольшим до моего выезда из Кейстби, а вы о нем не слышали.

— Не слышал, — кивнул Элькос. — Расскажите-ка мне про этого матроса, дорогая.

Рассказ о не доехавшем арестанте не занял много времени. Я уложилась в несколько минут, избежав подробностей о том, какую роль сыграл Утткер в судьбе Ильмы Стиренд, хватало и остального. Магистр выслушал не перебивая, после потер подбородок и произнес:

— Я сейчас заберу из вашего накопителя скопленную энергию. Если кроме магии этого матроса нет иных примесей, попытаюсь обнаружить его через поисковую сеть. В любом случае, сыскарей отправлю, однако найти слабого мага-менталиста будет сложно. Но по его следам мы пройдемся и соберем информацию, какая будет обнаружена. Отсутствие подозреваемого расследованию не помешает. Хвала Богам, тут у нас есть, от чего отталкиваться. Его внешность, имя, город. Это вам не проклятый невидимка, — проворчал Элькос, явно поминая помощника герцогини Аританской.

Впрочем, тот маг не давал о себе знать уже несколько лет, и магистр сделал вывод, что он покинул Камерат, потому что королевство было прочесано за эти годы столь плотно, что укрыться негодяю не было никакой возможности. Ну и пусть его пожрут псы Аденфора, лично мне и без магов хватало переживаний.

— Я тоже отправлю Нестдеру приказ о проведении расследования, — сказала я. — Надо узнать, вернулся в Кейстби конвой. Однако я думаю о худшем, потому что мы вряд ли могли разминуться.

— Верно, моя дорогая, пусть расследование идет несколькими путями. Будет недурно, если вы попросите короля о помощи, иначе потеряете еще больше времени. Пока ваш посланец доберется до Канатора, пока наместник отправит сыщиков. — Коротко вздохнув, я кивнула. Элькос был прав. — Но это не мешает вам подключить и канаторцев. В конце концов, дело касается ваших подданных.

И вновь я кивнула, а после, усмехнувшись, полюбопытствовала:

— У вас более не осталось для меня советов, магистр?

Маг удивленно приподнял брови, и я, вновь невесело усмехнувшись, пояснила:

— Что мне делать, господин Элькос?

— Моя дорогая девочка, простите вашего старого друга, — печально улыбнулся маг, снова взяв меня за руки, — но мне совершенно нечего вам посоветовать. Мы оба знаем, что-либо изменить уже невозможно. Отказать ему вы не можете, противопоставить его воле вам нечего. Он – король, и его слово всегда будет последним. А еще мы оба знаем, что управлять им почти невозможно, потому что наш монарх всегда в точности знает, чего он хочет. Лишь когда цели совпадают, он пойдет с вами в ногу, и это создаст иллюзию, будто он готов прислушаться. Однако… — магистр пожал мои пальцы, — вы пока были единственной, кому удавалось направлять его. Он ведь прислушивается к вам, ценит ваш разум…

— Но убирает от всяких дел, — заметила я.

— Ивер Стренхетт не терпит соперников, дорогая. Вам ли не знать, насколько он ревнив? Ко всему. Наш король ужасный себялюбец, ему важно быть над всеми, а вы, Шанни, показали свою самостоятельность во всем, даже в решении тех вопросах, которые касаются управления. Вы слишком сильны для него, и духом, и разумом. Вы – его соперник, моя дорогая девочка, и потому он никогда не позволит вам возвыситься над собой. Я могу сказать в точности, что он восторгается вами, но предпочтет сломать, но не дать подняться еще выше, а потому вам его не перебороть, не в этот раз. И если вы хотите, чтобы между вами сохранились добрые отношения, чтобы приучить его искать в вашем обществе отдохновение и совет, ступайте той дорогой, на которую мечтали встать изначально – станьте ему другом. Не смотрите на других женщин, не упрекайте, встречайте с улыбкой, и тогда он останется вашим душой…

— Но тело мне придется делить с другими, потому что от супружеского ложа он откажется еще не скоро, — усмехнулась я. — Нет, господин Элькос, я не настолько терпелива… или мудра. Мой мужчина может быть только моим, или это чужой мужчина. А потому я предложу ему перстень.

Элькос кивнул, но добавил:

— И все-таки подумайте на досуге. Вы дадите ему то, чего он хочет, а за это получите его в свое владение. Смирив гордость, вы станете для короля отдушиной.

Я не удержалась и хохотнула. Не такой совет я ожидала. Не знаю, какой, но точно не этот. Хотя, признаться, и понимала, что подобный исход будет действительно самым разумным. Все эти годы я ложилась в постель короля, потому что он был моим мужчиной, я чувствовала нас семьей, и вот, что самое забавное – за вратами храма наша семья закончит свое существование. И чтобы остаться в добрых отношениях, нам и вправду лучше стать друзьями, как мечталось когда-то... Парадокс!

А главное, магистр прав во всем. Иву была нужна моя популярность в народе, и он получил ее, но вместе с ней и соперника на власть. И пусть я никогда бы не стала оспаривать его первенство, и была бы счастлива просто остаться при деле, но монарх этого не допустит. Из опасений, из ревности. А потому я вряд ли добьюсь многого в своих требованиях. Наверное, согласись я быть тем мыльным пузырем, каким он хотел меня видеть, то сейчас получила бы больших поблажек. Однако я настояла на своем управлении, и преуспела в этом, и потому сейчас Ив будет держать меня от всяких дел, как можно дальше. Да, именно так. Занимайся я только школами и благотворительностью, то он не видел бы во мне той угрозы, какую я представляю сейчас, когда пользовалась не только титулом, но и властью.

— Если бы в семнадцать лет у меня были мой опыт и знания, которыми обладаю сегодня, я бы никогда не приблизилась к королевскому дворцу, — произнесла я, глядя мимо Элькоса. — Пусть тяжелей, пусть медленней, но мы могли бы идти выбранным путем. Его сиятельство, утеряв свое место, взялся бы за мое дело, я в этом уверена. Он и без того тогда жаловался, что кресло под ним раскачали. И мы бы всё равно достигли успеха…

Магистр обнял меня за плечи, притянул к себе, и я уместила голову на его плече.

— Какой бы путь вы не выбрали, Шанни, но однажды он всё равно привел бы вас на порог королевской опочивальни, — негромко ответил маг. — Лишь замужество и обычное существование позволили бы вам миновать его внимания, но именно этого существования вы никогда и не желали. А значит, однажды король бы заинтересовался девушкой, которая посмела бросить вызов обществу. Он бы не устоял перед вами, признайте. Когда-то вы покорили его именно своей незаурядностью, и продержались рядом благодаря ей…

— Просто подвернулась не вовремя, — усмехнулась я. — Попади я во дворец на год-два позже, и он был бы уже женат…

— Но место фаворитки всё равно бы досталось вам. Так или иначе, однажды вы бы взошли к нему на ложе. Он бы вас не упустил, будь бы свободной или чье-то женой. Всё дело в вас, Шанни, в вашей сущности. Потому он не мог забыть вас тогда и все-таки уступал вашим желаниям после, которые шли вразрез с его желаниями. И потому Ришем не смог или не пожелал противостоять вам семь лет назад и все эти годы провожает вашу спину тоскливым взглядом. Вы – приворотное зелье для сильных мужчин, девочка моя. Беда лишь в том, что не каждый способен принять вас такой, какая вы есть.

— Ришем бы принял, — усмехнулась я.

— Безусловно, — кивнул магистр. — Нибо Ришемский не страдает столь болезненным самолюбием, как Ивер Стренхетт, более того, способен оценить сокровище, которое попало к нему в руки и использовать его по назначению. Но ваш жених не его светлость, а Его Величество, а потому подумайте над моими словами. В вашем браке – это самый разумный выход, если вы желаете оказаться при деле, а не в гостиной ваших покоев в окружении фрейлин. Время любви скоро подойдет к концу, теперь можно и дружить.

Я фыркнула, но все-таки кивнула, пообещав поразмышлять над словами мага. Они мне по-прежнему не нравились, хоть и были разумны. И не нравились уже потому, что дружба вела к одиночеству без всяких чувств, но не отменяла постель с мужем-блудником. Он будет стряхивать пыль, освежаться и идти ко мне за беседой, а я сидеть в своих покоях и ожидать, пока супруг пожелает посетить меня и отдохнуть душевно от забот и своих любовниц. Или же идти в его крыло и встречать в его покоях других женщин… Мерзость.

— И всё же я буду настаивать на его верности, — произнесла я. — Тогда мне будет проще стать его отдушиной.

— Дело ваше, Шанни, я всего лишь высказал свое мнение, — улыбнулся Элькос.

Поднявшись с дивана, я улыбнулась в ответ и поспешила попрощаться. Делать мне здесь было уже нечего. Пищу для размышлений я получила, а сейчас меня ожидали другие дела. Надо было поговорить с королем и отправить сыщиков на поиски пропавшего конвоя, еще отправить в Канатор посланца с письмом к наместнику, ну и навестить баронессу Стиренд и препоручить ее Айлид Энкетт. А после Совет. Худо-бедно, но день обещал быть заполненным заботами, а это не могло не радовать.

За своей суетой я едва не пропустила обед. Напомнил мне о нем Олив Дренг. Он нашел меня в покоях моей подруги, где мы сидели с Ильмой. Лакей ее сиятельства, открывший на стук, впустил Дренга, или верней сказать, Дренг оттеснил лакея и вошел, не ожидая доклада.

— Прочь, наглец! — возмущенно воскликнула Айлид.

— Только с ее светлостью, — объявил граф и устремил на меня многозначительный взгляд: — Шанриз, у вас нет совести, а у меня не осталось ни нервов, ни сил.

— Что опять взбудоражило вас, Олив? — полюбопытствовала я.

— Взгляните на время, и у вас отпадут все вопросы, — ответствовал его сиятельство. — Или же вы сейчас следуете в известном вам направлении, или злобный оглиф откусит мне голову вместо главного блюда.

— Ох, — опомнилась я. — Но почему меня разыскиваете вы?

— Вот и мне это любопытно, — проворчал королевский фаворит. — Я всего лишь сунул нос в покои государя, чтобы приветствовать вас. В конце концов, я скучал и честно выдержал  вчерашний день, зная о правилах. Но сегодня пожелал выразить вам свою радость, а нашел лишь короля. И стоило мне задать вопрос о вас, как мне велели отправиться на ваши поиски и доставить, простите, хоть на плече. Он зол, как пес Аденфора.

— Полчаса уже ждет как-никак, — философски ответила я и поднялась со своего места. — Простите, дамы, вынуждена вас покинуть. Айлид, полагаюсь на вас.

— О, дорогая, не переживайте, — отмахнулась моя подруга. — Ее милость в надежных руках.

— Ох, простите Богов ради, — опомнился возмущенный и оскорбленный в лучших чувствах Дренг. Он склонился перед Ильмой: — Не имел чести быть представленным…

— Ее милость баронесса Стиренд-Кайст, — представила я свою подопечную. — Дорогая, позвольте познакомить вас с его сиятельством графом Дренгом.

— Мне приятно, — потупив взор, тихо ответила Ильма.

— Как и мне, ваша милость, — склонив голову, учтиво ответил Олив, а после посмотрел на меня: — Поспешите же, ваша светлость, и я за вами.

— Да, более нельзя медлить, — согласилась я и, улыбнувшись моим дамам, направилась прочь из покоев графини Энкетт.

Впрочем, в моей задержке был виноват сам государь. Я заходила к нему после магистра Элькоса, чтобы просить отправить сыщиков на поиски беглеца и его конвоя. Минутное дело, но Ива не устроил краткий рассказ о преступнике, и он решил узнать его историю во всех подробностях. А когда услышал фамилию капитана и вовсе учинил допрос о личности моей подопечной и причине, по которой я привезла ее с собой. Из-за того, что я пыталась избежать огласки печального прошлого ее милости, мы проговорили много дольше, чем я рассчитывала. В конце концов, он все-таки вытянул из меня и это преступление Утткера, а затем мы едва не рассорились, потому что Его Величество изрек:

— Должно быть, ты в детстве обожала подбирать всякую обездоленную живность.

— Что желает этим сказать мой господин?

— Ничего, душа моя, всего лишь, что ты слишком добра, но заполнять мой дворец опороченными девицами не слишком разумно. Вскоре ты станешь хозяйкой Двора, и я рассчитываю на то, что ты подберешь более достойных дам, чем ее милость. В любом случае, пусть она останется единственной. Двор моей королевы должен быть под стать ей.

— Если учесть, что прежде ты сам опорочил свою королеву, когда она была девицей…

— Довольно, — сухо велел монарх. — Я опорочил, я и искупаю свой грех женитьбой…

— Так вот истинная причина? — усмехнулась я.

В общем, расстались мы раздраженными, но история Ильмы осталась только между нами, и король заверил меня, что предвзятого отношения к девушке не будет.

— Я и вовсе не собираюсь ее замечать, — надменно произнес он, и я склонила голову:

— Но игнорировать будет лишним. В остальном, благодарю.

А теперь еще было мое опоздание на совместный обед уже более чем на полчаса, так что настроение монарха представить было не сложно.

— Не говорите, что нашли меня в покоях ее сиятельства в компании ее милости, — попросила я Дренга. — Лучше уж скажите, что обнаружили меня в Большой библиотеке. Я попросту зачиталась.

— Как вам угодно, ваша светлость, — не стал спорить Дренг, но посмотрел на меня с любопытством. — Где вы подобрали эту мышку, Шанриз? Удивительно непривлекательная девушка.

— Так и вы далеко не красавец, ваше сиятельство, — невозмутимо отметила я. — И фигура ваша нескладная. Вы высокий, Олив, худой и с длинными ногами, оттого похожи на цаплю. И еще…

— Пощадите! — воскликнул Дренг, вскинув руки. — Я осознал свою грубость и прошу прощения. Более дурного слова о баронессе не скажу. А вы признайте, что я хорош, непременно признайте! Я ведь признал вас первой красавицей Камерата, — напомнил граф, и я отмахнулась:

— Вы всего лишь огласили истину. Но, так и быть, в вас тоже есть что-то этакое… привлекательное.

— Искренне недоумеваю, отчего я так скучал по вашему обществу, — сварливо произнес Дренг, и я ответила ему широкой улыбкой.

Короля мы в покоях не нашли, он успел переместиться в малую столовую. Я хмыкнула. Небольшая вредность от Его Величества. Он был вынужден ждать, теперь мне предлагалось побегать за ним. Впрочем, даже не побегать, а поискать. Где находится государь, я узнала от лакея, шепнувшего мне на ухо, куда отправилось голодное и злое величество.

— Вредничает, — усмехнулась я.

— Ага, — согласно кивнул Дренг. — Мне зайти с вами?

— Как вам будет угодно, друг мой, — улыбнулась я.

— Пожалуй, просто провожу, — чуть подумав, решил Олив. — Не хочу, чтобы меня заплевали ядом, пусть он весь достанется той, кто вызвал высочайшее неудовольствие. По крайней мере, вы можете ужалить в ответ, я же беззащитен и раним, а по сему…

И он предусмотрительно оставил меня у дверей столовой, внутрь я вошла одна. Государь сидел за столом. Лакей как раз наполнял его тарелку. Я подошла к накрытому для меня месту с невозмутимым выражением на лице, присела и пожелала со светской улыбкой:

— Приятного насыщения, государь.

— Благодарю, ваша светлость, — также светски ответил он. После взялся за приборы и, не глядя на меня, спросил: — Какова причина задержки?

— Лишившись своих привычных дел, я ищу, чем заменить их. Это занимает некоторое время, — кивнув расторопному лакею, ответила я. — К тому же наш предыдущий разговор сильно затянулся, и это тоже стало причиной того, что мне пришлось задержаться. Но вот я здесь.

— Мило с вашей стороны, герцогиня, — кивнул монарх. Он сделал глоток воды из бокала и вдруг с силой швырнул его на пол. Я вздрогнула от неожиданности, но только чуть приподняла брови, обозначив толику удивления. Ив выплескивал раздражение, я ему в этом не мешала. — Прошу прощения, выскользнул из рук, — произнес он, как ни в чем не бывало.

— Да, такое случается, — пожала я плечом и продолжила насыщаться.

Так продолжалось некоторое время. Мы ели в молчании, лакеи убирали битое стекло и меняли бокалы. Все были заняты делом. Я поглядывала на короля, пытаясь понять, что у того в голове. Подобные всплески случались. Ива выводило из себя, когда я задерживалась, впрочем, не только я. Не то что бы он был сама пунктуальность, но заставлять короля ждать было неприемлемо. По сути, верно, даже справедливо, но… случалось. Чаще всего со мной, остальным на подобное не хватало ни духа, ни наглости. Однако именно мне мои опоздания обходились без особого ущерба. Я не рассыпалась в извинениях и не имела несчастного вида, и этим бесила государя и смыкала уста одновременно. Чем сильней раскаяние, тем больше у него возникало желание «вонзить клыки» в жертву и довести до полного изнеможения. На меня его выпады не действовали. Как справедливо заметил Дренг, я могла жалить в ответ.

— Так чем ты занималась? — сделав глоток воды, Ив поставил новый бокал на стол, после обратил ко мне взор.

— Засела в библиотеке, — ответила я. — В Большой дворцовой. Зачиталась, прости. Ты отправил сыщиков?

— Да, — кивнул монарх. Он промокнул рот салфеткой, достал свой брегет и сдвинул его в мою сторону. — Держи, с этой вещицей проще следить за временем. Впредь прошу не заставлять себя ждать. Из-за твоей задержки мы опоздаем на Совет.

— Я принесу свои извинения советникам, — ровно ответила я.

— Но лучше не опаздывать, ты согласна?

— Да, ты совершенно прав, лучше не опаздывать. — Промокнув рот, я отложила салфетку и сообщила: — Если мой король насытился, я готова следовать за ним. — Я открыла крышку подаренного мне брегета, посмотрела на время и снова устремила взор на монарха: — До начала Совета осталось пятнадцать минут. Мы не опаздываем.

— Хвала Богам, — усмехнулся монарх и поднялся на ноги. — Идем и покончим со всем этим.

— С чем?

— С насущными делами, — ответил король и подал мне руку.

— Какое восхитительное слово – дело, — усмехнулась я, и мы покинули столовую.

Нас уже ждали. В коридоре перед дверью королевского кабинета стоял малый состав Совета. Желчность и придирчивость государя заставляли его приближенных и сановников являться заведомо до назначенного срока. Подождать было проще, чем прийти вовремя, потому что заседание могло начаться и раньше, и тогда пунктуальность оказывалась наказуема.

Кивнув советникам, склонившим головы при нашем появлении, я вошла следом за монархом в его кабинет. Не оглядываясь, государь прошел к своему креслу и бросил:

— Присаживайтесь.

Мое место было напротив короля, на противоположном конце длинного стола. Усевшись, я приветливо улыбнулась тем, кто приветствовал меня, пока Его Величество не заговорил. Но стоило ему хлопнуть ладонью по столу, и внимание всех сосредоточилось на властителе Камерата.

— Ваша светлость, господа советники, — ровно произнес Ив, — сегодня я собрал вас по особо важному случаю. Я собираюсь жениться, и имя моей избранницы вам всем хорошо известно. Мой выбор не подлежит сомнению или обсуждению, ибо был сделан много лет назад, и я лишь ожидал особых условий, чтобы этот брак стал возможен. Итак, время пришло. — Взгляды всех советников обратились ко мне, и король произнес: — Вы верно поняли, господа, перед вами сидит ваша королева и будущая мать истинного наследника трона. О предстоящей свадьбе я объявлю на балу, который состоится через две недели, а до того времени наш разговор является тайной. — Советники согласно кивнули. — А теперь к главной сути Совета. Ее светлость всем вам хорошо известна, как женщина незаурядная и деятельная. Герцогиня и ее род совершили немало добрых дел во славу и на пользу Камерата. Памятуя о заслугах ее светлости и учитывая ее характер, нам стоит отойти от старых правил, которым подчинялись королевы прежде, и прописать новые. И по этой причине вы здесь. Я готов выслушать вас. Говорите.

Я ощутила, как кровь бросилась мне в голову. Так вот, что задумал мой господин! Прекрасный ход, Ив, великолепный! Ты решил связать мне руки и заткнуть рот, не позволив в будущем настаивать на чем-то, что превысит прописанный сегодня Кодекс поведения и разрешенных дел. Умница, Ив! Мой взгляд уперся в короля, он, кажется, вовсе не замечал моего молчаливого негодования. Государь переводил взор с одного советника на другого, наконец, добрался до меня и приподнял брови, обозначив вопрос и недоумение.

Хорошо… хорошо-хорошо, пусть так. Еще ничего не потеряно. Возможно, король сам себя загоняет в ловушку. Советники – не государь, они не подвержены его порокам и норову. Часть из них искренне симпатизировали мне, поддерживали выводы и решения. Всё еще может быть весьма недурно. Надо просто успокоиться и взять себя в руки. Кто знает, чем закончится этот Совет? Результат пока непредсказуем, но будет записан и станет документом государственной важности. Сначала пусть выскажутся. Хорошо.

Расслабившись, я откинулась на спинку стула, уместила ладони на столешнице и превратилась в слух. Мне сейчас высказываться не полагалось.

— Добрая новость, — прочистив горло, произнес новый глава Тайного кабинета – граф Муннмур. — Мы все ожидали этого дня и, смею заметить, выбор Вашего Величество примечателен. Нашей госпожой станет наша соотечественница, успевшая завоевать уважение и почитание камератцев. Да, у Камерата будет превосходная королева.

— Благодарю, — приподняв уголки губ в улыбке, кивнул монарх. — Мы с вами одного мнения. Но что же вы можете сказать по существу заданного вопроса?

— Пока мне сложно высказаться, — осторожно произнес его сиятельство. — Дело касается супруги монарха, и прежние правила были идеальны, однако ее светлость и впрямь необычная женщина. Я полагаю, что ей будет сложно следовать известному закону, и это приведет нас к… простите, к возможному устранению Ее Величества, чего бы вовсе не хотелось.

— Очень бы не хотелось, — кивнул король. — Третий брак должен стать более удачливым и счастливым, чем два предыдущих. А потому выскажетесь.

— Я полагаю, что нам предстоит несколько изменить, но не переписать известный Кодекс, — заговорил министр по внутренним делам королевства – граф Лоф.

— Да, это было бы недальновидно, — согласился Муннмур. — Ее светлость показала себя, как особа здравомыслящая, чьи суждения трезвы и обоснованны, но следующая королева будет иной, в этом нет сомнения. Я не говорю, что она окажется глупой, но будет воспитана по всем известным правилам, а стало быть, неспособная к управлению. А если ей будет присуще честолюбие, то измененный Кодекс может нанести вред королевству. И пусть герцогиня Канаторская показала мудрость в управлении своим герцогством, но она не может стать соправителем Вашего Величества.

— Согласен, — кивнул Лоф. — Властитель должен остаться один.

— Кто еще считает также? — спросил Ив, и все советники, включая меня, подняли руки.

Я была согласна, что следующая королева может использовать изменения во зло, а так как ее мужем станет мой сын, то мне вовсе не хотелось, чтобы ему что-то угрожало, тем более, его супруга. Отмена основного закона открывала королеве путь к власти, а значит, порождала возможность заговора и покушения. Нет, такого допустить было нельзя, потому пусть король остается на своем троне в одиночестве, к равной ему власти я не рвалась.

— И всё-таки, — заговорил граф Атленг, — по моему мнению, за ее светлостью стоит оставить место в Совете.

— В каком качестве? — полюбопытствовал монарх.

— В прежнем, государь, в качестве вашего советника. Вряд ли кто-то оспорит мое утверждение, что разум герцогини светел и удивительно трезв для женщины. Простите, ваша светлость, я вовсе не оспариваю женский ум. Однако вы мыслите иначе, а потому я и выделяю вас.

— Не могу не согласиться, — кивнул Муннмур. — Должность советника может остаться за королевой. Это не противоречит основному закону, потому что дается не в обязательном порядке, а по желанию государя. Герцогиня Канаторская заслужила право голоса в Совете. И если нужно обосновать, то ее управление Канатором подтверждает справедливость местонахождение здесь с сохранением права голоса. Королева не станет соправителем, ее голос не будет решающим, однако она сможет принимать участие в обсуждении важных вопросов и высказывать собственное мнение.

— Да, это будет справедливым, — поддержал Лоф.

— И я не имею возражений, — отозвался министр Юстиции – барон Коод.

Я едва заметно выдохнула. Большинство голосов прозвучало. Четверо против двух промолчавших, и одним из этих двух молчунов была я сама. Мой взгляд переместился к королю. Он постукивал пальцами по столешнице, чем выдавал свое недовольство.

— И как же вы, господа, видите участие королевы в Совете, если она будет в тягости? — спросил Ив. — Беременные женщины уязвимы и подвластны чувствам. Не думаю, что переживания пойдут на пользу моим детям. К тому же, вряд ли моя супруга сможет посещать Совет в это время, как и тогда, когда младенцу требуется внимание матери. Что это за советник, которого не будет на его месте год, а то и больше? Я собираюсь иметь не менее пятерых детей, двое-трое из которых должны быть мальчиками. А учитывая мой возраст, с деторождением я медлить не собираюсь. Не жалю более находиться в том состоянии, в каком пребываю сейчас, когда от моего рода из мужчин остался я, да мой двоюродный дед, чей возраст не позволяет покидать пределы его дворца.

Советники переглянулись, воля короля стала им понятна, а я вновь ощутила прилив злости. Покусав губы, я несильно ударила ладонью по столу, и общие взгляды устремились в мою сторону.

— Государь, — заговорила я, — позволено ли мне задавать вам вопрос?

— Разумеется, ваша светлость, — благожелательно улыбнулся монарх, но позу изменил, став настороженным и собранным. Верно, мой дорогой хищник, сдаваться без боя я не намерена.

— Могу ли я сделать вывод, что беременность от Вашего Величества несет угрозу моей жизни и здоровью?

Коод закашлялся, остальные сдержались, Атленг и вовсе сделал вид, что ничего не слышал. Он увлеченно пересматривал документы, принесенные с собой. Ив изобразил вежливое удивление, и я пояснила:

— Вы предрекаете мне немощность, а то и вовсе полное истощение и нервную болезнь. По моим наблюдениям, беременные женщины полны сил и здоровья. Если же случаются недомогания, то у магов есть немало зелий, чтобы избавиться от них. Вам служит сам верховный маг, он, полагаю, в силах обеспечить королеве легкую беременность.

— Иногда даже маги не в силах помочь, — ровно ответил король и на миг отвернулся.

— Только Боги решают, кому и когда из нас приходит время покинуть этот мир, — сказала я, не став молчать на болезненную для монарха тему. — Если мне суждено не выносить ваше дитя, то даже кандалы, которыми вы прикуете меня к постели, не помогут.

— Шанриз, — рявкнул монарх, — не забывайся.

— Прошу уточнить, в чем я перешла грань, — спокойно ответила я. — Мне нужно понять, что же так прогневило моего господина. Пока мы говорим о несуществующей угрозе, не так ли? Вы помянули случай, которому предваряли три удачные беременности и роды. А если верить вашим опасениям, то вы и вовсе собираетесь довести меня до изнеможения, вынуждая ближайшие лет шесть или семь пребывать в определенном состоянии. Однако в моем присутствии на Совете вы видите угрозу, а в бесконечных беременностях – нет. Ах, простите, — я улыбнулась, — о моем здоровье мы не говорим, иначе бы стало очевидно, что бездействие приведет к более печальным последствиям, чем какая-либо деятельность. Нервничать и переживать я, безусловно, буду, но этому поспособствует замкнутое пространство моих покоев и бесконечное однообразие лиц, которые будут окружать меня…

— Отчего же покои? — несколько нервно усмехнулся король. — Есть прогулки, балы, приемы…

— То есть танцы моему положению угрожать не будут? А как же переезд до резиденции? Оставите меня в столице, где я буду забыта вами на всё лето? И в то время, когда я буду в муках рожать очередного ребенка в столице, мой супруг будет отплясывать на балу в Лакасе с менее обремененной дамой, так?

— Ваша светлость, — сквозь зубы сцедил монарх, — я еще раз настоятельно прошу вас взять себя в руки и подумать, что вы говорите.

— А что я говорю? Лишь по существу вопроса. Рассматриваю его более углубленно. Совет – это малая толика времени среди череды многих лет. Однако здесь дитя будет в опасности, а за пределами вашего кабинета – нет? Как мне вообще исполнять обязанности хозяйки Двора, если я могу расстроиться из-за непонятливости слуг или оплошности распорядителя? Вокруг столько скрытой угрозы для вашего дитя, если рассуждать с вашей точки зрения, что меня и вправду остается приковать к постели и все девять месяцев вливать сонное зелье, чтобы ни разу не проснулась и не осознала всей плачевности своего положения.

— Ваша светлость...

Я отмахнулась:

— Простите великодушно, государь, но всё это чушь. Беременные фрейлины и придворные дамы продолжают исполнять свои обязанности, пока не приходит срок родов, и лишь тогда они удаляются в свои поместья, а спустя месяц уже вновь возвращаются ко Двору. Господа советники! — воскликнула я, и они вздрогнули от неожиданности. — Вы ведь все женаты, и у каждого из вас имеются дети, у кого-то и вовсе пятеро. Вы больше знаете о беременности, так скажите же мне, неужто ваши жены становились на это время немощными калеками? Ответьте!

Заговорить никто не спешил. Советники настороженно посматривали на короля, опасаясь сказать то, что можно вызвать его негодование.

— Я могу судить по своей сестрице, — не дождавшись ответа, снова заговорила я. — Так вот ее сиятельство стала матерью уже четырех очаровательных малышей. И ни одна из беременностей не стала препятствием для того, чтобы не заниматься нашим Фондом или же помогать супругу в его делах. И сколько бы раз я не навещала ее, графиня Гендрик встречала меня цветущим видом и улыбкой. То же могу сказать о графине Энкетт. За те семь лет, что я знакома с ее сиятельством, она дважды отправлялась в поместье своего супруга для того, чтобы разрешиться от беремени. Ее обязанности при Дворе не были ей в тягость, и Двор она покидала за месяц до назначенного срока, и возвращалась назад, препоручив своих детей родителям графа Энкетта, кормилицам и нянькам. И так происходит с каждой замужней придворной дамой. Что до меня, то мне не придется куда-то уезжать, а оставлять дитя с няньками я буду вынуждена в любом случае: приемы, балы, торжества, благотворительные выезды. Никто из королев не просиживал над колыбелью безотлучно. Иначе я вовсе не смогу исполнять даже те обязанности, которые были издревле предписаны супруге монарха. И потому я требую пояснить мне, чем моя беременность будет отличаться от всех прочих, кроме того, что я буду вынашивать королевское дитя? Я молода, моему здоровью позавидует любой из вас. Так почему же высиживать на балах я смогу, а присутствие на Совете превратится для меня в пытку?

Мне никто не ответил. Ив постукивал по столу кончиками пальцев. Его рассеянный взгляд был устремлен в сторону, и казалось, что монарх вовсе отключился от происходящего. Я глядела на советников. Они избегали моего взгляда, но сами смотрели на короля, ожидая его реакции. Не сдержавшись, я усмехнулась и поднялась со своего места. Я понимала сановников, но не могла снести этого трусливого молчания. Впрочем, они – не я, с ними король не будет вести долгих споров. Хотя и меня он уже начал слышать много хуже, чем было раньше. Пройдет не так много времени, и его слух для меня закроется.

— Проклятье, — тихо выругалась я и отошла к окну. — Будто в лабиринте блуждаю. О, Хэлл…

Никто не призвал меня к порядку и не потребовал вернуться на место. Я стояла спиной к советникам и королю и продолжала слушать тишину. Мои губы вновь скривила усмешка. Покачав головой, я подумала, что мне и вовсе не зачем присутствовать на Совете. Этот фарс не предназначался для принятия каких-то изменений, лишь помогал Иву еще сильней затянуть тиски.

— Нижайше прошу прощения, Ваше Величество, — негромко произнес молчавший до того граф Бескитт – советник, не имевший иной государственной должности, но служивший еще отцу Ивера, — однако выскажусь. Если вы желаете, чтобы ваша супруга была счастлива и полна сил, то не стоит ее лишать того, что приносит герцогине радость. Мы все знаем ее светлость еще с тех пор, как она появилась в вашем дворце. Еще будучи семнадцатилетней девушкой, ее светлость не скрывала своих взглядов. Мы посмеивались над взбалмошной и самоуверенной девочкой, однако, получив возможность перейти от фантазий к делу, герцогиня окунулась в непредназначенную для дам деятельность с головой, и ни разу за эти годы мы не слышали от нее слов об усталости. Она не выказала ни недовольства, ни разочарования. Шанриз Тенерис нужно принимать такой, какая она есть, или же… выбрать иную особу на уготовленную роль. — Я порывисто обернулась и уже не сводила взгляда с советника. Ив тоже глядел на него, играл желваками, но пока не прерывал. — Эта птица поет только на свободе, в клетке же она утеряет голос, яркость оперения и сам смысл своего существования. Ее светлость права, убрав Совет, как причину, угрожающую беременности, стоит лишить ее и всего прочего. В конечном итоге, заседания происходят не каждый день, да и мы не всегда имеем возможность принять в нем участие. Помнится, я два года был вынужден находиться при посольстве в другом государстве, но по возвращении вновь занял прежнюю должность. От Совета угрозы беременности будет не больше, чем от прогулки в коляске по дурной дороге. Я хочу, чтобы королева радовала взор своего супруга, как и в пору, когда они были связаны лишь узами взаимной привязанности. Вы ведь и сами говорили об этом, государь, что желаете того же самого.

— Я… — Муннмур на миг замолчал, но продолжил: — Я согласен с его сиятельством. Ее светлость – натура кипучая и, лишая ее того, что дорого сердцу герцогини, мы гасим свет ее души.

— Гасим свет ее души! — с пафосом воскликнул король и поднялся из-за стола. — Да у меня не советники, а поэты!

— Простите, государь, но ведь это так, — осторожно произнес Атленг. — Огонь пылает, пока у него есть подпитка, однако лиши пламя поленьев, и оно угаснет. Останется лишь холодный очаг.

— Ваше Величество, — заговорил Коод, — если вы скажете нам, чего желаете, мы примем и поддержим это, как ваши верноподданные… даже если в душе будем не согласны. Но раз уж нам дано право высказаться, то мы говорим, разве не это долг ваших советников?

Монарх промолчал. Он приблизился ко мне и остановился напротив, не спуская пристального взгляда. Я глаз не отвела. Это было похоже на поединок, где ни один из противников не желал отступать. Мы и были противниками в эту самую минуту. Должно быть, Ив видел то, чего опасался – его советники приняли мою сторону. И я поняла, почему он желал лишить меня права голоса. Именно поэтому, чтобы мое мнение не перевесило его мнение. Снова ревность, снова борьба за главенство, на которое я не претендовала.

— Я не враг тебе, Ив, и никогда им не была. Всё, что я делала, было во имя твое и во славу Камерата. Для меня ничего не изменилось. А для тебя?

Он, наконец, отвел взгляд, но через мгновение снова посмотрел на меня и протянул руку. Провел по моей щеке костяшками пальцев и ответил:

— Ничего не изменилось, кроме условий. Ты больше не будешь моей любовницей, ты станешь женой.

— Тогда почему недоверия жене больше, чем любовнице?

Король ответил недоуменным взглядом, затем нахмурился и спросил в ответ:

— В чем ты видишь недоверие, когда я предлагаю тебе венец? И я искренне не понимаю, почему вместо ожидаемой радости, я вижу в твоих глазах воинственность и непримиримое упрямство.

— Быть может, потому что ты забыл о своем старом обещании?

— О каком же?

— Не позволить солнечному лучу угаснуть, — ответила я и, обойдя короля, собралась вернуться на свое место. Но монарх перехватил меня за руку.

— Почему ты не хочешь принять мои желания?

— Я их принимаю, Ив, — ответила я. — Я пойду с тобой в храм и буду рожать тебе детей, сколько ты пожелаешь. И в этом различие между нами, моих желаний ты слышать не намерен.

— Хорошо! — громко воскликнул монарх. — Королева останется моим советником, — произнес он, глядя мне в глаза. — И будет иметь право голоса. В Кодексе должно быть прописано условие, при котором королева может быть допущена в Совет. Это не привилегия, это должность, полученная ранее и оставленная после свадьбы по усмотрению короля, или же особое доверие при условии, что Ее Величество была властителем до вступления в брак с монархом. В последнем случае право голоса королеве не дается.

— Спасибо, — шепнула я. — Что с остальным?

— Ненасытное пламя, — усмехнулся государь. Он подал мне руку, проводил на мое место, а когда вернулся на свое, произнес: — Что скажете об управлении Канатором?

Здесь я многого не ожидала, но надежда, вспыхнувшая после слов советников, сказанных в мою защиту и поддержку, еще теплилась. Я посмотрела на Бескитта, однако он вновь замолчал, дав возможность высказаться остальным.

— Канатор должен вернуться короне, — произнес Лоф. — Насколько понимаю, так подразумевалось изначально. И если ее светлость передаст супругу свои земли, как приданное, то и управление ими переходит королю до совершеннолетия наследника. В ином случае, мы нарушим уже принятое положение Кодекса об отказе в совместном правлении.

— К тому же сохранение права управления Канатором за Ее Величеством открывает королеве путь к регентству, — добавил Коод. — Это было бы ошибкой.

Меня так и подмывало спросить – почему? Даже регентство можно назначить с оговоркой на волю короля и усмотрение Совета, если монарх не успел назначить регента. Но пока я решила промолчать. Мне и без того предстояло убедить Ива, что место в Совете мне необходимо не ради вмешательства в политику и его указания, а для дела моего рода, потому что он в скором времени мог воспользоваться оговоркой, которую продиктовал. Лишить меня должности советника он мог уже завтра – только королю решать, кто будет входить в его Совет. Так что бой еще вовсе не был выигран.

— Если говорить по правде, то ее светлость – не худший вариант регента, — ни к кому не обращаясь, произнес Бескитт. — Герцогиня вовсе беспрецедентный случай, к которому стоило бы подходить особо. Канатор стал бы прекрасной причиной для поправки и уточнения, однако… Однако эта история может послужить во зло, уж простите старика, ваша светлость, — он посмотрел на меня. — Менее сильный духом и разумом государь, чем Его Величество, может стать жертвой корыстной и честолюбивой особы, которой будут важны только собственные нужды, и как она распорядится полученной властью в дальнейшем… — советник развел руками и закончил: — После свадьбы управление Канатором для королевы невозможно, как и регентство. Мне, признаться, жаль.

— Вынужден согласиться, — отозвался Атленг и бросил на меня взгляд, в котором я прочла извинения.

Ив, сидевший с каменным выражением на лице, заметно расслабился. В этом вопросе Совет сказал то, что желал услышать король.

— Итак, подведем итог, — произнес монарх. — Королева не может принимать участие…

— Принимать участие в управлении или управлять? — прервав его, спросила я. — Прошу пояснить, ибо решение вопроса не однозначно.

Король устремил на меня взгляд:

— Что же вам неясно, ваша светлость? — спросил он. — На мой взгляд, здесь нет недосказанности. Ни управлять, ни принимать участия в управлении Канатором вы не сможете с того момента, как…

— Передам герцогство нашему первенцу, — закончила я за него. — Насколько помню, именно так звучала ваша фраза в приватном разговоре. Я не могу управлять с момента нашей с вами свадьбы, государь, но могу принимать участие в управлении до рождения наследника. Выходит, вы забираете свое слово, я верно понимаю?

В кабинете вновь воцарилось молчание. Знаю, я уже второй раз преступила грань, но вновь не стала отступать.

— Мой господин, — воззвала я, — как мне толковать происходящее?

— Прошу прощения, — вмешался Коод, — но если государь озвучивал подобное решение, то оно вполне приемлемо. Герцогиня и вправду может продолжать управлять герцогством до свадьбы, а после, до рождения наследника, принимать участие в делах Канатора, а затем полностью отойти от дел, потому что передаст герцогство сыну…

— Но тогда Канатор уже не будет толковаться, как приданное, — заметил Лоф.

— Но, как земли, присоединенные к Камерату, вполне, — заметил Атленг. — Если толковать об отчуждении с последующим присоединением, то ее светлость может остаться властительницей своих земель, пока не передаст их своему сыну, который наследует и земли отца, вновь становясь единоправным властителем двух территорий.

— Но без регентства до совершеннолетия, — вставил Муннмур. — Как верно было сказано – в таком случае, Канатор должен быть передан наследному принцу после его рождения, как дар матери.

— В этом случае, ее светлость может править герцогством до рождения наследника, — сказал Бескитт.

— Вы понимаете, что сейчас говорите? — сухо спросил монарх. — Вы осознаете, что несете, господа советники?! — голос короля набрал мощь, и сам он, упершись кулаками в столешницу, поднялся на ноги. — Какое отчуждение?! Помимо того, что вы только что переделали карту Камерата, так еще и предлагает обвинить герцогиню Канаторскую в шпионаже в пользу своего государства?! Она три года заседала в Совете, знала тайны моего королевства, а после покидала пределы дворца, для чего?! Быть может, чтобы поделиться этими тайнами с врагами Камерата?! Как правитель, ее светлость имела возможность сама решать, какому курсу следовать ее герцогству, и где искать союзников! Вы хотите лишить меня жены еще до свадьбы?! — прогрохотал монарх, обводя собрание гневным взором. — И что тогда делать с Нестдером? Он – мой ставленник! Но эти годы, обладая тайными сведениями, служил чужому правителю. И все эти три года мой дворец был заполнен канаторцами – подданными своей герцогини, так?!

И вновь в кабинете повисла тишина. Советники, обменявшись взглядами, теперь смотрели куда угодно, только не на короля, и не на меня. Коротко вздохнув, я произнесла:

— Не так, Ваше Величество. Говорить об отчуждении земель возможно лишь, как о номинальном факте, ибо дарственная гласит ясно о том, что я, получая в дар часть королевских земель, беру на себя право и ответственность управления герцогством, но не имею власти передать его кому бы то ни было, кроме их законного владельца – наследного принца королевства, именуемого – Камерат. Соответственно, господа советники толкуют о номинальном отчуждении. К тому же я принесла вам вассальную клятву, чему имелся свидетель. Стало быть, находясь в вашем дворце и на Совете, я оставалась вашей подданной, и тайны королевства остались скрыты от ваших врагов. Ту же клятву приносил вам и наместник Нестдер. Да что там, если рассуждать вашим языком, то мои земли наводнены войсками Камерата, и ваш флот стоит у моих берегов. Толковать, как оккупацию или вашу экспансию? Но тогда мое герцогство вновь попадает под ваше влияние и не может рассматриваться, как полноценно-самостоятельное государство.

— Выучил на свою голову, — криво усмехнулся король, а я отсалютовала ему.

— А посему, я бы нижайше просила Ваше Величество перейти от запугивания верных вам советников к ответу на мой вопрос, — закончила я.

Государь снова опустился в кресло, откинулся на спинку и, вольготно устроившись, ответил:

— Душа моя, ты, как всегда, не желала обойтись только моим словом, тебе требуется документ, скрепленный моей подписью и большой королевской печатью. Я даю тебе то, что ты хочешь, чем ты вновь недовольна?

Я подалась вперед, подперла подбородок кулаком и доверительно сообщила:

— Лишь тем, мой дорогой хищник, как ловко ты жонглируешь данными обещаниями и искажаешь их смысл, когда твои намерения меняются. Потому я требую записать и закрепить, но не использовать Совет, как средство ускользнуть из сетей, которые сам расставил.

— Но, Шанни, — теперь он зеркально отобразил мою позу, — документы пишутся не в спальне, а в кабинете.

Советники теперь и вовсе смотрели в стол перед собой. Государь ударил из нового орудия, надеясь, привести меня в смятение и растерянность прямым поминанием наших близких отношений. Я ощутила, как кровь прилила к щекам, но сузила глаза и усмехнулась:

— В гостиной, милый, разговор проходил в гостиной. Именно там ты сообщил мне о своих намерениях и дал некие обещания, которые нарушаешь прямо сейчас.

— Ты права, в спальне нам бывает не до разговоров, — искушающе улыбнулся монарх, но вновь промахнулся. Я только в насмешливом недоумении приподняла брови. — В любом случае, душа моя, спальня или гостиная – это не место для составления важных государственных документов, согласна? Такие вещи, как Кодекс, должны писаться на Совете, а потому мы здесь и обсуждаем твое будущее.

— Именно, мой господин, обсуждаем, — согласно кивнула я. — А в обсуждениях нет места запугиванию и давлению на людей, которые вынуждены нести ответственность за те решения, которые будут утверждены сегодня. Но довольно извиваться, государь, выскажитесь прямо – отчего вы не желаете уступить мне переписку с Нестдером и обсуждение дел моего герцогства хотя бы до момента, когда наш сын огласит стены дворца своим криком. Впрочем, я бы и в будущем просила дозволить мне переписку с людьми, с которыми общалась прежде. Многие из них мне интересны, как собеседники, и наместник Канатора в том числе.

— А герцог Ришемский? — полюбопытствовал монарх.

— Вы всё еще ищете подвох, мой дорогой? Напрасно, его нет, — ответила я. — Но вы по-прежнему не ответили на мой вопрос, государь. Почему вы меняете свое решение?

Ив снова откинулся на спинку кресла и устало потер переносицу. Я подумала, что бессонная ночь добавляет ему вредности и раздражения, однако он сознательно выбрал этот день для Совета, а значит, и завтра было бы всё то же самое. Он знал, чего хочет, а потому было неважно, когда довести дело до конца, главное, сделать это.

— Я не отменял своего решения, — наконец, произнес Ив. — Но изменились условия. Теперь Совет решает, что разрешить королеве, а в чем отказать. Советники пришли к выводу, что ваше управление Канатором нанесет ущерб Камерату в будущем, а потому я оглашаю вывод, сделанный на основании рассуждений. А он таков, что после свадьбы герцогиня Канаторская передает бразды правления своему супругу, то есть мне. А раз вновь правителем этих земель стану я, то и моей королеве переживать и заботиться о ее приданом уже не стоит.

Теперь и я откинулась на спинку стула, скрестила на груди руки и полюбопытствовала:

— Так ведь речь шла об управлении, — заметила я, — и после свадьбы я перестану быть властителем Канатора, однако разве же я не могу заботиться о землях, которые перейдут моему сыну и принимать участие в управление, как и говорилось прежде? Мы не станем соправителями в Камерате, но я могу быть вашим помощником на землях Канатора до тех пор, пока не появится наследник. А появится он достаточно скоро…

— Совет принял решение, — отчеканил монарх. — Ваше правление герцогством продлится до нашей свадьбы, а после земли герцогства вернутся своему законному владельцу.

Советники возражать не решились. А я всё пыталась понять причину перемены в его намерениях. Или же он задумал это изначально и попросту забрал бы обещание после свадьбы? Подняв на короля взгляд, я встретилась с его взором и спросила одними губами:

— Почему?

— Ты слишком долго раздавала себя всем вокруг, теперь я хочу, чтобы ты отдавала себя только мне, — ответил он чуть хрипловато.

Подняв на его голос головы, советники перевели на меня взгляды. А я смотрела только на своего жениха, и в груди моей разрасталась пропасть, на дне которой огненной рекой полыхали обида и боль. Коварный змей желал окончательно подчинить меня и подавить волю, как и лишить любой возможности сопротивления в будущем. Ив Стренхетт вырубал на корню древо, которое растил несколько лет, потому что оно более не было ему нужно. Он всё быстрей раскручивал стрелки циферблата назад, возвращая меня к началу. Боги! Да он даже платье мне заказал для бала, где будет оглашена помолвка! Сделал то, что клялся больше никогда не делать, однако…

— Всего лишь кукла, — прошептала я, вдруг ощутив, как слезы застилают взор.

— Ваша светлость, вам дурно? — с тревогой спросил Коод, сидевший ко мне ближе остальных. — Воды?

Я растянула губы в улыбке и отрицательно покачала головой:

— Со мной всё хорошо, ваша милость, благодарю за заботу.

— Но у вас на глазах слезы…

— Это всего лишь крушение моего мира, ваша милость, ничего больше. — После поднялась с места и отошла к окну, чтобы справиться с эмоциями, захлестнувшими меня.

— Оставьте нас, — услышала я негромкий приказ короля. — Не расходитесь, мы еще не закончили, я призову.

Порывисто обернувшись, я остановила советников, уже поднимавшихся со своих мест:

— Не стоит, со мной всё хорошо, я готова продолжать.

Но монарх махнул рукой, и сановники направились к выходу. Я снова отвернулась и устремила взор в окно. Листья уже наполовину покинули деревья, а те, что остались, пожухли. На стекле появились росчерки дождевых капель, будто осень оплакивала со мной мою свободу и уходящую жизнь. Прикусив губу, я смотрела на ветви деревьев, которые со злостью гнул ветер. Хэлл, ты негодуешь вместе со мной…

— Шанни, — ладони короля накрыли мне плечи, — милая, ты злишься, я понимаю. Наверное, ты имеешь на это право, потому что я позволил тебе ощутить власть и силу, а теперь…

— Власть? — я развернулась к нему и впилась взглядом в глаза. — Власть?! Кто я, по-твоему, Ивер Стренхетт? Твоя тетка? Искательница благ и полезных знакомств? Или же ты вновь меришь по себе? Мне не нужна власть! Я теряю не власть, я теряю себя, Ив, услышь меня. Себя! Мне нужны мои обязанности, мне нужна работа, мне нужно движение, возможность думать и воплощать свои мысли. Мне нужно действовать! Только так я ощущаю себя полной жизни, только так я могу пылать дальше. А ты гасишь мой огонь, ты уничтожаешь свой луч, Ив, опомнись!

— Шанни, ты не можешь управлять…

— И не надо! — жарко воскликнула я. — Обойдусь. — После обхватила лицо монарха ладонями и взмолилась: — Оставь мне дело моего рода. Дай возможность вести переписки, отдай благотворительность, совсем отдай. Не этот выезд королевы для раздачи милостыни, а полноценное дело. Позволь и дальше вести фонды. Не изгоняй из Совета, я здесь тебе не соперник и не враг, но так мне останется возможность продолжать работать на благо твоих подданных. Это не совместное правление, и нет намеков на регентство, но остается деятельность. Иначе я умру, Ив, не выдержу тоски того существования, которое ты мне навязываешь. Прошу… умоляю, Ив!

Он перехватил мои руки, сжал их в своих ладонях, а затем поцеловал по очереди и с улыбкой заглянул в глаза:

— Душа моя, тебе только кажется, что у королевы мало дел, на самом деле…

— Проклятье, Ив! — воскликнула я и вырвалась из его рук. — Я знаю эти обязанности. Не лезь к мужу, не ударь в грязь лицом, храни на лице постное выражение и никогда не веди иных разговоров, кроме светских.

— Ты слишком упрощаешь, — покривился король. — В твои обязанности входит следить за моралью и поведением придворных, устройство приемов и торжеств. Ты – мое лицо и хранительница чести. Да, будут выезды для раздачи милостыни и для благословления страждущих. Вдобавок тебе отдано покровительство дочерям Левит.

— И в чем я была не права, дав собственное определение? — язвительно усмехнулась я.

Король отошел от меня, но вскоре развернулся и произнес с раздражением:

— Я устал от твоего щебетания со всеми этими чиновниками, наместниками, герцогами… гвардейцами и прочими. Я устал делить тебя с кем-то. Меня бесит, что все, кого я приставляю к тебе, начинают петь с твоего голоса. Даже советники, и эти вдруг начали поддакивать тебе. И из-за этого у меня нет уверенности в точности сведений. Меня уверяют, что ты ведешь себя безукоризненно, что не допускаешь сближения с мужчинами, но откуда мне знать это в точности, если ты очаровываешь любого, кто сталкивается с тобой?!

— Бо-оги, — накрыв лицо ладонями, протянула я. — Какое лицемерие, какая наглость! За семь лет я не изменила тебе ни разу, но сколько раз ты был мне неверен? Сколько раз предавал, Ив?! Ты ищешь соперника даже в патриархе! А Нестдер?! Это мужчина, равный по возрасту Элькосу!

— И эта ваша дружба с Элькосом…

— Он мне как отец!

— Твои кузены!

— Мой род!

— Гендрик!

— Муж моей сестры, любящий муж, Ив!

— Но кого он любит?! Еще Гард и даже Дренг! Меня бесит, когда ты смеешься с ними, когда позволяешь прикасаться к себе, когда целуешь в щеки! А Ришем…

— И никто из них не тронул моего сердца, никто не посягал на него. И мое тело осталось неприкосновенно, кого бы я ни целовала в щеки, — холодно ответила я. — Зато перед тобой кто только не тряс грудью. А сколько из этих… округлостей ты облапил за моей спиной? Сколько завел интрижек, помимо той певички? И была ли она твоей первой изменой? Откуда мне знать, мой дорогой хищник?! И теперь, когда ты засадишь меня под замок и ощутишь умиротворение, к кому направишь свои стопы? Или уже есть готовая любовница?

— Что за чушь?! — возмутился монарх. — Разумеется, я был и остаюсь тебе верен. И тот промах уже можно было бы и забыть.

Я некоторое время рассматривала его, потом хмыкнула, а там и вовсе расхохоталась, не в силах сдержаться. Вот, стало быть, как. Я должна забыть об измене в то время, когда он, не имея ни доказательств, ни намеков, не перестает подозревать меня в коварстве. Ив фыркнул. Он прошелся по кабинету и вернулся ко мне. Затем обнял и привлек к себе:

 — Я люблю тебя, Шанни, и собираюсь быть хорошим мужем.

— Верным? — отстранившись, уточнила я.

— Разумеется, — ответил король.

— Как бы мне хотелось тебе верить, — со вздохом произнесла я. — Будь я уверена в том, что у меня и вправду будет верный и любящий муж, то не стала бы настаивать на прежних всех делах и обошлась бы малым. Как ты и предлагал, мне бы хватило встреч с дядюшкой здесь, во дворце. И Совет, чтобы поддержать наше общее дело. А так я хочу получить хоть что-то, что могло бы примерить меня с жизнью затворницы, чей муж однажды поселит рядом с собой новую фавориту.

Ив снова привлек меня к себе, скользнул по виску губами, спустился к уху, прикусил губами мочку, а после шепнул:

— Только ты, любовь моя.

— Тогда помоги мне верить тебе, — ответила я и вновь отстранилась, и, поймав взгляд короля, произнесла: — Согласись принять от меня в дар одну вещицу. Она станет залогом твоей верности и моей покорности.

— Что за вещица? — спросил Ив.

— Перстень. Амулет, — улыбнулась я. — Он даст мне уверенность в тебе, а тебя лишит соблазнов. Не уверяй, что их не будет. Мы оба знаем, что это не так. — Я заключила лицо монарха в ладони и попросила: — Сделай меня счастливой, Ив, как обещаешь, и я стану той, кем ты желаешь меня видеть – женой, матерью и хранительницей нашего очага. Прошу, — и прижалась к его губам.

Монарх сжал меня в объятьях, с жаром ответил на поцелуй, а когда отстранился, глаза его лихорадочно сияли.

— Хорошо, — с хрипотцой произнес Ив. — Я согласен.

— Ты готов принять мой подарок прямо сейчас? — затаив дыхание, спросила я.

Он отрицательно покачал головой, сжал мои руки в ладонях и улыбнулся:

— После того, как нас соединят, ты сложишь с себя полномочия властителя, а я приму твой дар. Это будет символично. Если тебе так будет спокойней, то я сделаю, как просишь.

— Хвала Богам, — улыбнулась я в ответ.

Мы вновь обнялись. Не скажу, что ощутила облегчение. Мне было бы проще, если бы он сразу и надел перстень, пока сила момента владела им. Однако пришлось довольствоваться одним согласием, по крайней мере, оно у меня было.

— У меня совсем нет ни сил, ни желания продолжать Совет, — усмехнулся король. — Пойдем в покои, я чувствую себя выжатым.

— Да, милый, тебе нужно отдохнуть, — улыбнулась я, и мы покинули кабинет.

Советники и гвардейцы склонили головы, когда мы вышли. Я вымученно улыбнулась Атленгу, заметив в его глазах вопрос.

— Боги с вами, — шепнул министр.

Я кивнула и подумала, что их поддержка мне жизненно необходима. Хэлл, не оставь…

— Государь Камерата, герцог Лаворейский, граф Нордвейский, властитель Халландских предгорий и Тихого моря – Его Величество Ивер Второй Стренхетт! Герцогиня Канаторская, графиня Тибадская, баронесса из рода Доло – ее светлость Шанриз Тенерис! Мы выступали с ним рука об руку, как пара, как равные… почти, — усмехнувшись, я перевела взгляд на Фьера Гарда. Я удобно устроилась на краю его стола и рассказывала о бале, где произошло оглашение намерений короля. — По правилам оглашения помолвки вести меня должен был глава рода, как вам известно, дорогой друг…

— Но не графу вручать королю герцогиню, — закончил за меня Гард.

— Именно, — хмыкнула я ему в ответ, — а потому государь сам вел свою невесту.

И все-таки граф Доло был на том балу, но как почетный гость. И его семейство тоже присутствовало. Признаться, тетушка вызвала во мне смесь добродушной иронии и раздражения, до того гордо она выглядела. И впервые за много лет графиня Доло улыбалась мне столь широко, что затмевала свет люстр. «Вот теперь всё верно», — с умилением вздыхала она, намекая на то, что моя порочная связь с монархом заканчивается браком, да еще каким браком! Разумеется, был и Томмил Фристен с супругой, но он такое событие пропустить не имел права, служба и высокое положение обязывали. И моя сестрица с мужем, разумеется, не могли не прийти.

А вот мои родители даже не успели получить приглашение, не то что добраться из Тибада на бал в столицу. Однако на свадьбе они должны были появиться, письмо о назначенном событии давно было отправлено им, и ответ стал эхом моих собственных мыслей. Батюшка поздравил меня, но несколько сдержано, зато матушка эмоций скрывать не стала. Она негодовала, страдала, однако в конце написала: «Раз уж деваться вам некуда, то отправляю вам свое благословение. Надеюсь, вы сумеете быть счастливой назло всем обстоятельствам».

И не было Гардов. Его милость долгое время отсутствовал в Камерате по делам службы, его супруга в одиночестве, конечно же, во дворец не пошла. И потому, как только нам удалось увидеться, Фьер стребовал с меня рассказ о минувшем событии.

— Король был в полном облачении, — продолжала я. — В правой руке он держал посох власти, на тыльной стороне левой ладони покоилась моя ладонь. Его мантию несли четверо пажей, мою – двое.

— Разумеется, вы тоже были в церемониальном облачении, — улыбнулся Гард. — Как бы мне хотелось посмотреть на вас в этот момент.

— Сможете увидеть на картине, — ответила я. — Элдер запечатлел момент, когда мы с государем стояли посреди тронного возвышения, и он оглашал свои намерения. Эта картина уже висит во дворце, в королевской галерее, а вот в доме Гендриков есть мой портрет в полный рост. Его граф Гендрик написал втайне от короля, чтобы не лишиться картины, написанной по желанию Амбер. Вы с ними дружны, потому сможете увидеть и оценить.

Да, я тоже была в полном облачении. И голову мою украшала герцогская корона – невысокая, достаточно изящная и украшенная жемчугом, а на челе сверкал сапфир глубокого синего цвета. И моя мантия тоже была синего цвета, в отличие, от пурпурного королевского цвета. Мое герцогство было связано с морем, отсюда и цвета. Кстати, об облачении. Платье, которое заказал мне монарх, оказалось весьма приятным. Всё же мои пристрастия он учел, от себя, разумеется, тоже добавил, однако отразилось это в богатой россыпи камней в отделке, но грудь моя была целомудренно скрыта, крой был удобен и выгодно подчеркивал мои достоинства, не став оковами. В общем, за это платье я государя искренно поблагодарила.

— И все-таки мне жаль, что не смог стать сопричастным к этой вехе вашей жизни, — коротко вздохнул барон.

— Ах, Фьер, оставьте, — отмахнулась я. — Эта веха ведет к тому, что через месяц с небольшим мы с вами сможем видеться только на приемах, и я уж точно не обниму вас и не смогу вот так запросто водрузить седалище на ваш рабочий стол.

Вы не ослышались, а я не ошиблась, время не стоит на месте, и вот уже почти три месяца я пребывала в статусе королевской невесты. И за эти месяцы я трудилась так, будто хотела насладиться любимым делом на всю оставшуюся жизнь. Выезд из дворца я с государя все-таки стребовала. Еще один спор, оказавшийся менее ожесточенным, чем я предполагала, но он пошел мне навстречу, и передо мной вновь открылись ворота.

Теперь во дворце меня видели только утром и вечером после возвращения, если моего присутствия не требовали обстоятельства. И по возвращении я закрывалась в своем кабинете, пересматривала почту и до ночи отвечала на послания, раздавала указания и составляла предписания для Нестдера. Мне хотелось позаботиться о моих землях, которым я была хозяйкой всего три года, но успела полюбить их настолько, словно была рождена на них.

Наместник и сам сейчас вел со мной оживленную переписку. Посланцы мчались друг за другом, от герцогства к столице и обратно. Они везли отчеты, доклады, прошения, депеши, сметы на мое утверждение, проекты и просто личные письма, среди которых находились и послания от Нибо Ришемского. После того, как его светлость получил от короля согласие на развод и требование почти о немедленной новой женитьбе, герцог, как человек умный и предусмотрительный, прекратил со мной переписку… из Ришема, но, опять же как человек сообразительный и предприимчивый, он продолжал общаться со мной через наместника, с которым успел найти общий язык по делам герцогств еще до печально известных событий. Он мог бы передавать письма и через моего дядюшку, но не желал навлечь на того гнев, если вскроется наша маленькая тайна. А конверты из Канатора, на которых стояло «Лично в руки ее светлости» попадали ко мне, минуя канцелярию, а значит, никто не мог сунуть в них нос. Чем и воспользовался наш шельмец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Безмерно жаль, что он все-таки сделал этот шаг, — произнес Гард, имея в виду короля. — Я надеялся, что он осознает вашу истинную ценность для Камерата.

— Не вы один, Фьер, — усмехнулась я. — На это надеялись даже мои недруги, не то что друзья. Однако государь решил всех нас оставить с носом.

— Вы не выглядите удрученной, — заметил барон.

— Мой дорогой господин королевский прокурор, это для вас свежая новость из-за долгого отсутствия, а для меня уже данность. У меня было достаточно времени, чтобы пенять на судьбу и упрямство короля, однако я уже свыклась. К тому же мне все-таки удалось выбить для себя право не оставлять своей заботой учебные заведения Камерата, поддерживать прочие дела моего рода, а главное, стребовала с государя бумагу, где он подтвердил мое прижизненное участие в Совете с сохранением права голоса. Даже рассказывать не стану, чего мне это стоило, но итог достигнут. В новый Кодекс эта уступка не вошла, но стала соглашением, заверенным печатью и подписью монарха.

Невероятно, но факт остается фактом – я сумела добиться соглашения уже после того, как Кодекс был закончен и подписан королем, а случилось это через неделю после моего возвращения из Канатора. Ив спешил, чтобы закрепить свои позиции, и успел, разумеется. В соответствии с обновленными правилами, королеве запрещалось заниматься какой-либо деятельностью, кроме благотворительности – это мне все-таки отдали, чтобы смягчить отказ в участии в будущих реформах, которые могли быть спровоцированы родом Доло. Я могла покровительствовать, но лишь номинально. Дядюшке позволили и дальше пользоваться моим именем, но никого влияния я не имела. Мне досталась роль стяга, который понесут в руках мои родственники.

После того, как последняя статья Кодекса, оставшегося почти без изменений, была дописана и подтверждена резолюцией короля, я медленно выдохнула и… лучезарно улыбнулась, согласившись с желаниями государя. Но уже на следующий день я начала свою осаду. О нет, я не рыдала, не заламывала руки и более не уговаривала. Этого мне хватило вдоволь. Напротив, я была мила и ласкова, сверх всякой меры мила и ласкова. Я дала монарху то, чего он так страстно желал. Свое безраздельное внимание, а еще присутствие. О да! После подписания Кодекса он получил всё, чего желал!

Но по порядку. Проснувшись в первый день исполнения желаний Его Величества, я блаженно потянулась, улыбнулась пасмурному дню и призвала Тальму.

— Подготовь одно из платьев, которое мне дарил государь, — распорядилась я. — И прическу сегодня сделай по той моде, которая была семь лет назад.

— Вы же терпеть не можете высокие прически, — напомнила мне заботливая камеристка. — И эти платья… они же, — служанка бросила вороватый взгляд на дверь, после склонилась к моему уху и шепнула: — Вульгарные.

— Подготовь, — велела я, и Тальме оставалось приступить к исполнению.

Оглядев себя в зеркале, когда была облачена и причесана, я растянула губы в счастливом оскале. На меня из отражения смотрела придворная дама в несколько устаревшем наряде, но ведь это я. Сегодня устаревший, а завтра вновь будет в моде. Раз уж моя светлость решила так облачиться, то и придворным дамам не стоило пренебрегать новыми веяниями.

Дальше я отправила королю записку с пожеланием доброго утра и уселась читать книгу. Ответ мне принесли быстро, мой жених посылал мне поцелуй и пожелание приятного дня.

— Он таким и будет, мой дорогой, — хмыкнула я. — Для меня так уж точно.

Я уделила государю всё свое внимание. Писала записки, являлась в кабинет, соблазняла, флиртовала, требовала поцелуев, даже смела со стола документы и заняла их место. Это стало пределом терпения, и Его Величество, мягко выпроводив меня, велел найти себе дело.

После этого я ушла к своим канаторцам и весьма весело проводила время. Комплименты сыпались на меня со всех сторон, и я отвечала чуть лукавой улыбкой и благоволением. В общем, вела себя примерно, как герцогиня Аританская в пору, когда желала быть в центре всеобщего внимания. И когда король пожелал меня видеть, то получил известие, что я со своим Двором и вполне счастливо обхожусь без него.

Ив явился за мной лично. Возможно, желал полюбоваться на то, как чинно я провожу свое время, но обнаружил меня в окружении моих и своих придворных, привлеченных смехом. Был здесь и Дренг, пустивший в ход свое остроумие. И надо же было такому случиться, что именно в этот момент кто-то громко произнес мне комплимент, и я приняла его с улыбкой. Это окончательно привело монарха в крайнюю степень раздражения, и я была возвращена в королевское крыло. Дренгу же, напротив, было велено не показываться на глаза, пока о нем не вспомнят.

В покоях я выслушала целую речь, закончившуюся возгласом:

— И сними это ужасное платье! Тальма! — камеристка явилась на зов, и монарх приказал: — Всю непотребщину сжечь!

— Милый, но это ты дарил мне эти платья, я дорожу ими, — попыталась возразить я.

— С каких пор? — ядовито вопросил король.

— С этих самых, — ответила я. — Это в разъездах мне требовалась более удобная и простая одежда, а теперь я могу носить то, что ты мне подарил. Я хочу быть такой, какой ты желаешь меня видеть.

— Я желаю видеть тебя обычной! — рявкнул Ив.

— Как тебе угодно, милый, — пожала я плечами.

После обеда я была в своей одежде, но не в разуме. Я вновь ходила кругами вокруг короля, изводя его своими желаниями и просьбами. А вечером, когда собрался его привычный круг приближенных, включая Дренга, без которого было бы скучно, я опять вела себя не так, как обычно. Смеялась, кокетничала и ощущала себя восхитительной пустышкой.

— Я вовсе не этого желал! — отчитывал меня государь, когда изгнал всех своих гостей. — Не вздумай повторять этого завтра.

— Как тебе угодно, милый, — ответила я.

А на следующий день вовсе не выходила из покоев. Так и провела весь день в домашнем платье, валялась на кушетке с любовным романом в руках и поглощала сладости. Когда монарх зашел, чтобы проведать меня и похвалить за то, что не мешаю ему, то обнаружил унылую картину моей лени. И это тоже ему не понравилось. Однако так мне никто не говорил комплиментов, и сама я не смеялась над чужими шутками, а потому король рычать не стал. А еще через день я вовсе не поднялась с постели до полудня, и после полудня бродила по покоям взлохмаченным призраком в халате.

— Что происходит?! — вопросил Его Величество, обнаружив меня развалившейся в кресле. — Вчера ты хотя бы переоделась и причесалась.

— Зачем? — спросила я. — Всё равно никуда не выхожу.

— Но я-то тебя вижу!

— А ты меня всякой любишь, — ответила я. — Разве нет? Два дня назад ты именно так и говорил.

— Да, я люблю тебя всякой, но хочу видеть мою Шанни.

— Твоя Шанни была полна забот, — отмахнулась я. — Ей не приходилось изыскивать способы развлечь себя и занять время, пока ее дорогой хищник решит обратить на нее внимание. Я попыталась получить твое внимание сама, но получила в ответ только раздражение. Ты велел не мешать и велел не выходить из покоев. Я послушно сижу здесь, как ты и желал. Однако я не комнатная собачка, чтобы наряжаться и ждать хозяина, а после кидаться к нему с радостным лаем, а потому веду предложенный образ жизни. Я стала тенью, и ты всегда можешь отыскать меня там, где оставил. Так чем же ты недоволен?

— Не переупрямишь, — отчеканил король, и я ответила:

— Как тебе угодно, милый.

На четвертый день я была нарядна и сидела на кресле, не сводя взгляда с двери. И когда Ив явился, я бросилась ему навстречу, повисла на шее и целовала в щеки, глаза, губы, шею, перемежая всё это с восклицаниями, радуясь, что он пришел ко мне. А вечером, когда приближенные вновь были созваны, я сидела, не произнося ни звука. Не обращала внимания на шутки и на слова, обращенные ко мне, и только после раздраженного восклицания государя:

— Быть может, ты соизволишь ответить?

Я кивнула и ответила на заданный вопрос, а после снова замолчала, до нового указания подать голос. А когда монарх протянул руку и коснулся моей щеки тыльной стороной ладони, я вывалила язык и даже поерзала, раз уж хвоста у меня не было.

— Боги знает что! — рявкнул Ив, осознав, кого я целый день изображаю. — Надеюсь, ты хотя бы не уляжешься на коврике у кровати?! Чтобы завтра этой дури не было!

— Как тебе угодно, милый.

На пятый день выдалась чудесная погода, и я снова отправилась к моим придворным. Мы гуляли по парку, играли в жмурки, смеялись и вновь собрали вокруг себя большое общество. Монарх наблюдал за нашим праздником жизни из окна и стоически терпел. Но когда один из молодых мужчина, чья очередь выпала водить, поймал меня и ощупывал, желая опознать свой улов, терпение короля лопнуло, и меня вновь вернули в покои. После этого я переоделась в халат, распустила волосы и ушла в спальню. И когда пришел государь, я сладко посапывала в подушку. А вечером заняла кушетку в гостиной, и обычное общество не собралось, потому что я не желала переодеваться, и показать меня  в таком виде было невозможно. Монарх сам попытался уйти, но я, оторвавшись от любовного романа, объявила:

— Уйдешь, и в своей спальне можешь меня не искать, — и он остался.

А на шестой день я валялась в его кабинете на столе, за которым обычно сидели советники. Лежала я на животе, подперев щеки кулаками, болтала ногами и мычала одну из известных арий. Слух, как не прискорбно это признавать, у меня так и не появился, зато душевности и стараний хватало. Государь меня не гнал, он упрямо читал какой-то документ по десятому разу, я продолжала мычать.

— М-м-м, дыж! — на драматической ноте я ударила кулаком по столу. — Ба-ба-бах, бах!

— Проклятье! — взвился Ив. — Чудовище! Ты просто чудовище, пожирающее души!

— М-м-м а-а, бах!

— Ар-р-р, — отчетливо зарычал король.

— Дыж! М-м-м а-а-а м-м, бах!

— Довольно!!!

Он сорвался с места, уронив попутно собственное кресло, налетел не меня и, стянув со стола, затряс:

— Ты – порождение ночного кошмара! Ты – горячечный бред! Ты не женщина, ты – живое воплощение ужаса!

— Ты-ды-ды бах! — торжественно закончила я свою арию.

— Чего ты от меня хочешь, кровожадное чудовище?!

— Дополнительное соглашение к Кодексу, — ответила я. — У меня уже готов текст.

— Неси! — гаркнул монарх.

Я достала из рукава подготовленный документ, свернутый в свиток и протянула его королю:

— Уже.

Ив протянул к моей шее руки со скрюченными пальцами, пару мгновений «душил», а после, вскинув руки к потолку, надрывно выкрикнул:

— А! — и, наконец, забрал у меня свиток.

Мой свиток был «упитан». Я не стеснялась выдумывать себе новые должности, обязанности и обязательства. Король поднял на меня ошеломленный моей наглостью взгляд, но пока промолчал. Он вернулся за стол и разложил перед собой несколько листов, исписанных мелким почерком.

— Однако ты превзошла саму себя, — пробормотал он. — Ну, почитаем...

Впрочем, все эти листы были лишь мишурой. За ними скрывались те нескольких главных пунктов, одобрение которых я рассчитывала получить. На фоне всего прочего они выглядели безобидными и необременительными, а потому Ив не мог отвергнуть их или урезать. В сравнении с тем, что я затребовала, эти пожелания были невероятно скромны. И монарх ожидаемо вымарывал позицию за позицией, едва ознакомившись с ними.

Поглядев на второй лист и вовсе перечеркнутый крестом, я, удрученно вздохнув, проворчала:

— Какой же ты все-таки жадный и вредный.

— Моя жена не станет разъезжать с инспекциями по дорогам Камерата, — отчеканил Ив. — И учреждать административные заведения, как и набирать в них служащих. Это противоречит Кодексу.

— Ты совсем ничего мне не оставил, — «помрачнела» я, с удовлетворением разглядывая необходимые мне строки, которые остались нетронутыми королевским пером.

— Отчего же? — монарх еще раз пробежал глазами оставленные в перечне позиции, вычеркнул очередную строчку и ткнул пальцем почти в конечный пункт: — Вот, к примеру, с этим я, так и быть, соглашусь. Можешь, как и прежде принимать письма от страждущих, отвечать и решать их вопросы, через его сиятельство, разумеется. И вот еще, пожалуйста, я оставляю твою канцелярию и даже позволяю учредить Кабинет, в котором раздавать должности будешь ты сама, как и контролировать его работу.

— А Совет?

— Пожизненное право голоса в Совете? — король насмешливо изломил бровь. — Ты мне совсем не доверяешь?

Я прошлась пальчиками по его предплечью, заглянула в глаза и пропела строчку из очередной арии:

— Ах, мой милый, я тебя прошу…

— Довольно, — поспешил остановить меня монарх. — Будь по-твоему, душа моя. Но с оговоркой, — я ответила вопросительным взглядом: — Тебе будет запрещено вмешиваться в обсуждение дел государственной важности. Если только я сам не спрошу твоего мнения.

— Слишком размыто, — покачала я головой. — На Совете любое дело обладает государственной важностью. Потому предлагаю такой вариант: я имею право поднимать вопросы, которые касаются одобренных дел, могу отдавать свой голос, как посчитаю правильным, но не вмешиваюсь в обсуждения иных тем, если ты сам не обратишься ко мне. Однако наедине я смогу сказать, что думаю, если буду не согласна, или увижу иной путь решения, как ты и желал.

— Хорошо, — чуть подумав, кивнул государь. — Меня устраивает.

— И ты не препятствуешь мне говорить на разрешенные темы, — дополнила я.

— Так и быть, — усмехнулся Ив, и мы составили наше соглашение начисто, после чего оно было подписано и скреплено большой королевской печатью, а на следующий день приложено к Кодексу с припиской: «Соглашение заключено с ее светлостью Шанриз Канаторской, дабы воздать должное ее заслугам, и не может быть использовано в ином случае и для другой особы».

Так что при своем интересе я все-таки осталась. К  тому же теперь я могла заправлять благотворительностью Камерата, и тут мне было, в чем развернуться. И это было вовсе не мало! А после бала я подступила и с просьбой вновь выпускать меня на волю. Ею мне хотелось насладиться всласть, потому что после свадьбы, несмотря на соглашение, я все-таки буду заперта во дворце, и на каждый выезд мне придется выпрашивать разрешение. Мы повздорили, конечно, но, как я уже говорила выше, не так сильно, как мне виделось, и ворота передо мной открылись.

— Как поживает ваш приятель? — чуть едко спросил меня Гард, вернув назад в свой кабинет.

О ком спрашивал меня Фьер, понять было несложно. Нибо Ришем так и остался для королевского прокурора персоной неприятной, однако Гард видел пользу от нашего союза с герцогом, потому свою неприязнь сдерживал, но не мог хоть как-то не уколоть его светлость.

— Вы так много пропустили, друг мой, — я удрученно покачала головой: — Его светлость снова женится через пять дней. На нашу свадьбу с королем он привезет наследника и его сестру в сопровождении новой супруги. Очаровательная девушка. Внешне, конечно, с иной стороны я ее не знаю, однако надеюсь, что в этот раз ему повезет больше.

Именно так, Нибо вот-вот должен был вступить в новый брак с дочерью одного из своих приближенных. В одном из своих писем он делился со мной, что девица произвела на него хорошее впечатление, что она скромна, неглупа и приятна в беседе, к тому же неплохо образована. Но с Ивом я, конечно же, делиться подобными знаниями не стала, но портрет будущей герцогини Ришемской оценить сумела.

Умница герцог, получив радостную для него весть, заверил короля, что готов исполнить его указание и жениться снова в ближайшее время. Даже прислал миниатюру девушки, чтобы подтвердить существование юной графини, как неоспоримый факт. Эту миниатюру монарх и показал мне, а пока я рассматривала миленькую блондиночку, пристально следил за выражением моего лица, но ничего подозрительно так и не заметил.

— Весьма недурна. — Произнесла я, вернув потрет государю. — Создает впечатление нежной и спокойной девушки. Неплохой выбор. Пусть будут счастливы.

— Да, пусть будут счастливы, — согласился король и, кажется, расслабился.

А вот для Фьера новость стала сногсшибательной. Он не знал ни о покушении, ни о разводе с Селией – да вообще ни о чем. И я не спешила посвящать его во все подробности, однако, увидев, как округлились глаза моего друга, пояснила:

— Селия сотворила опасную глупость. В этот раз она превзошла саму себя, и мужу опять пришлось исправлять ее ошибки, но оставить их без внимания уже было невозможно. Итогом стало согласие монарха на их развод и требование поскорей вступить в новый брак. Так что в Ришеме вскоре воцариться новая хозяйка, и, признаться, я за Нибо рада.

Гард фыркнул, и я рассмеялась. Я была действительно рада за герцога, а еще довольна тем, что он не успел разобраться с верхушкой заговора до появления королевских дознавателей, потому что после этого у короля исчезли все вопросы. Впрочем, медлил Нибо по одной причине – решал, какие законные основания использовать, чтобы покарать виновных, избежав суда и огласки их деяний. Речь в данном случае шла о высокородной аристократии, к тому же не об одном человеке, а потому они не могли просто исчезнуть.

И вот, пока герцог искал выход, явились дознаватели, отправленные королем в Ришем и Канатор после того, как он получил письмо от своего шпиона. Как мне писал его светлость: «Признаться, я даже ощутил облегчение, когда они явились…». И когда допросы арестованных заговорщиков закончились, их увезли в столицу, и дальнейшая их судьба осталась неизвестной, но можно было сказать в точности, что король не пощадил никого, потому что они не только участвовали в деле покушения на меня, но и знали имя главной зачинщицы. А потому и я, и герцог одинаково полагали, что никого из них уже нет в живых.

Если вам любопытно, то открою личности тех, кто сошелся с герцогиней Ришемской и участвовал в этом деле. Во-первых, анд-фрейлина Селии. Они сошлись с принцессой на почве обиды и ревности к более удачливым соперницам. Нибо вскользь упомянул, что некогда с этой женщиной сходился довольно близко, вывод сделать было несложно. Так что я стала и для нее костью в горле, особенно после того, как ее светлость сообщила о тайной склонности своего супруга.

В свою очередь анд-фрейлина привлекла к делу своего супруга, человека податливого и готового слушаться жены. Еще участвовала в заговоре сестра анд-фрейлины, которая состояла в любовной связи с человеком, которого Нибо назвал бывшим другом. Когда-то они вместе выезжали в степь, и этот человек не раз прикрывал спину своему властителю. За что был приближен и поставлен над ришемской гвардией. А вместе с собой он привел в гвардию и те одиннадцать человек, которые были казнены на Вдовьем утесе вместе с начальником стражи. Последний был давно влюблен в Селию, и к сближению их подтолкнули всё та же анд-фрейлина и ее супруг.

«Анд-фрейлина подсказала моей жене быть с ним поласковей, – писал герцог. — Как уверяла меня эта женщина, просто предложила очаровать, но не сходиться близко. Однако я уверен в обратном, так она мстила мне, уложив в нашу супружескую постель постороннего мужчину.

Впрочем, я могу понять Селию. Ей и вправду было одиноко, душу терзали разочарование и ревность, а этот мужчина дал ей некоторое тепло и внимание, которого лишил я, если не считать тех визитов в ее спальню, которых требовал долг властителя перед его землей. Я могу понять эту измену и даже простить, ибо сам не был ей верен. Однако не могу простить глупости, что не сумела согрешить без последствий. Хочется верить, что дитя в ее чреве все-таки мое, хотя…

Признаться, я вовсе не огорчусь, если это ребенок ее любовника. Хвала Богам и вам, моя дорогая покровительница, я отныне свободен от этой женщины. Я ни минуты не сомневаюсь, что автором счастливого конца этой истории стали вы. Иначе финал мог бы стать плачевным…».

В общем, после появления дознавателей всё произошло достаточно быстро. Прошли допросы участников заговора, после беседовали с самой Селией. Она, разумеется, заявила, что на нее клевещут. Анд-фрейлина тоже пыталась отказаться от того, в чем уже успела признаться герцогу на допросе после его возвращения. Ее муж пытался взять вину на себя. Глава ришемской гвардии искренне верил, что спасал Ришем и своего господина, потому был во всем откровенен. Его любовница рыдала и указывала на сестру, как указал и ее любовник.

А потом прибыл посыльный, который передал высочайшие указания дознавателям, а заодно письмо для Селии от брата.

«После его прочтения, герцогиня сделалась белей снега, руки ее задрожали, и письмо упало на пол. Горничная подобрала, пока госпожа рыдала и плевалась ядом, и передала мне. Я не стану открывать вам содержание этого письма, я и сам не должен был бы его читать. Однако скажу, что могу сравнить тон, каким оно было написано с ударами плетью. Государь был весьма резок, даже жесток...».

А после того, как дознаватели усадили арестованных заговорщиков в черные кареты без окон и под конвоем повезли их в столицу, его светлость отправил уже бывшую супругу к дочерям Левит.

«Своим видом она напоминала мученика, несправедливо пострадавшего от людского вероломства. Правда, зрителей у нее почти не было, если не считать меня и моих гвардейцев, оставшихся верными своему господину. Я лично сопроводил Селию до Дома дочерей Левит, где и оставил, прежде переговорив со старшей дочерью Богини.

Эта женщина приходится мне двоюродной тетушкой, когда-то державшей меня на своих коленях. Она искренне любит меня, я же не оставляю ее без своей помощи и внимания, а потому не сомневаюсь, что баловства и потворства моей бывшей жене не будет. К тому же мое родство с ее ребенком, которого она сейчас вынашивает, вызывает большие сомнения, а это возмущает даже дочь Левит, особенно если она является моей родственницей…».

Вот так вот завершилась история с покушением на мою жизнь. Бывшая герцогиня Ришемская ожидала разрешения от бремени среди служительниц культа Праматери, ее помощники бесследно исчезли, а его светлость, приняв пожелания государя к сведению, быстро сыскал себе новую невесту и уже почти был вновь женат. Так что здесь можно было поставить точку.

— Надо же, — усмехнулся Гард, — даже не верится, что государь мог не прикрыть «шалости» своей сестрицы, что бы она там ни натворила.

— Ах, оставьте, — отмахнулась я. — По правде сказать, ее «шалость» заслуживает самого сурового наказания. И лишь потому, что виновница в родстве с нашим сюзереном, она пойдет снова замуж, а не туда, куда отправились те, кто знает ее тайну. Атленг уже ищет ей нового мужа.

— Меня гложет любопытство, — усмехнулся Фьер.

— Мой дорогой, все эти тайны вредны для здоровья, — я улыбнулась ему в ответ. — А вы слишком хороши для того, чтобы стать обладателем опасных секретов. Я бы и этого вам не сказала, но знаю, что могу на вас положиться.

— Без всяких сомнений, — серьезно кивнул Гард. — Вашего доверия я не предавал и не предам. Вы мне дороги, и знаете это, Шанни.

— Как и вы мне, мой любезный друг, — я протянула руку, и барон мягко пожал мне ладонь.

— Кстати, я тут слышал, что лучших сыскарей отправили на поиски какого-то мага, которого должны были доставить из Канатора, — вновь заговорил Фьер. — А так как мы с вами дружны, то мне об этом нашептали в надежде, что я знаю об этой истории, что-то любопытное. Однако я ничего не знаю, но мне, если уж быть откровенным, тоже стало любопытно. Расскажете? Или же этого мне тоже лучше не знать?

— Об этом расскажу, но я удовлетворяю только ваше любопытство, до чужого мне дела нет, — ответила я, и Гард кивнул, соглашаясь.

— Скажите мне сразу, это ведь не тот маг, который участвовал в вашем похищении? — спросил Фьер прежде, чем я успела начать свое повествование. — Меня, признаться, заставляет нервничать любое упоминание неизвестного мага, если дело касается вас. А тут Канатор, арест, побег…

Я улыбнулась и отрицательно покачала головой. Нет, матрос Утткер не имел отношения к тому магу, след которого потерялся уже давно. Арестант недолго оставался загадкой. Его жизненный путь оказался вполне приметен, и оба сыска: магический и королевский – быстро его проследили. К сожалению, только это, сам бывший матрос затерялся на просторах Камерата. Его дар был слишком  слаб, чтобы уловить его поисковой сетью, так что надежда была лишь на обычную полицию.

Однако я вернусь к личности матроса Утткера, мне есть, что рассказать о нем. И в первую очередь приходится подтвердить, что его отец и вправду был аристократом. Впрочем, тут реальность расходится с выдумками мага – связь его родителей была короткой и закончилась, как только горничная забеременела. После этого ее выставили из особняка. Никто ей дом не покупал, никто не заботился и, тем более, не собирался оставлять наследство незаконному отпрыску. Да и родитель беглеца здравствовал по сей день и о своей любовнице и ее отпрыске не вспоминал. А потому оставим недостойного сластолюбца и проследим за бывшей горничной.

Девушка, оказавшаяся в весьма затруднительном положении, поспешила покинуть места, где о ее падении знали и относились соответственно. И домой не вернулась, понимая, что в ее положении родные ей вряд ли обрадуются. К сожалению, даром она не обладала, как говорил Утткер, но вот ее дед и брат очень даже. Тоже слабые маги, но их способность передалась Утткеру. Как сказал Элькос – дар в этом роду вырождается и еще проявляется в мужчинах, но женщины уже могут быть только носителями.

— Скажу честно, оно и к лучшему. Не люблю менталистов, они опасны даже для собратьев. Умение управлять чужим сознанием вселяет самоуверенность и чувство вседозволенности, — подвел итог магистр.

В общем, помочь себе опороченной девушке было нечем, а потому, собрав всё, что успела скопить за службу, она отправилась прочь от родных и знакомых. Часть своих сбережений бедняжка потратила на подложный документ, утверждавший, что она является женой некоего Салвина Утткера. Бывшая горничная хотела выправить и второй документ, где бы говорилось, что ее муж скончался, однако передумала, потому что денег у нее было мало, и потому появилась история о муже-мерзаце, который бросил свою беременную жену и бежал с любовницей в неизвестном направлении. Это объясняло, почему господин Утткер так и не явился за супругой и собственным сыном. Зато вызвало сочувствие людей, слышавших эту печальную историю. Похоже, слагать сказки в роду матушки Лайсса умели много лучше, чем управлять чужим сознанием.

Таким образом она обосновалась в местечке под названием Смади. Поначалу девушка работала в харчевне уборщицей и мойщицей посуды за кров, еду и весьма маленькое жалование. Но когда родила, хозяева сочувственно покачали головами, однако выставили вместе с кричащим свертком на улицу. И пришлось бы ей совсем худо, но бедняжку приютили дочери Левит. В Доме Богини мать и дитя прожили три года, а потом бывшей горничной помогли устроиться прачкой в дом местной аристократки – вдовствующей баронессы, где она получила комнату и стол, а также жалование, значительно превышавшее то, что получала в харчевне. И с этого момента жизнь начала налаживаться.

Прелестный и живой мальчик вызывал симпатию. Лайсс Утткер полюбился дворне, да и детей в усадьбе хватало, а потому ему было с кем играть. А когда ему исполнилось восемь, баронесса, приметившая мальчика, взялась сама обучать его грамоте, математике и иным наукам, кои постигала в пору своего взросления. А так как она была женщиной, то и обучала музыке, рисованию, этикету, изящной словесности. Но мужских наук не преподала, и это стало ответом на мои вопросы, на которые сам Лайсс Утткер не смог ответить.

А еще чуть позже, когда юноше исполнилось шестнадцать, благодетельница преподала ему и науку любви. Назвав Лайсса своим воспитанником, ее милость уехала с ним путешествовать. К тому времени дар Утткера пробудился, и баронесса использовала его ради забавы, иногда жестокой, если желала кому-то отомстить или наказать. Воспитанник набирался опыта, послушно исполняя всё, чего от него хотела ее милость.

После возвращения в усадьбу Лайсс сожительствовал с баронессой еще пару лет, а потом она начала охладевать к молодому любовнику. С его помощью она увеличила свои земли – Утткер внушил соседу продать свое поместье почти за бесценок. Прорвалась в тот круг, где раньше не была принята из-за сплетен о легкости своего нрава, кстати, совершенно оправданных. Неизвестно, кем бы мог стать юноша, если бы его не развратила непорядочная женщина. Хотя, если он шел на поводу у своей покровительницы, то склонность к аферам и мерзости уже имел. Так что они попросту нашли друг друга.

Так вот, когда баронесса начала охладевать к своему любовнику, Утткер понял, что вскоре снова переедет из богатых покоев в комнатку своей матери. И тогда он взялся за ее милость. Попытался внушить, что та должна составить на его имя завещание – решился избавиться от покровительницы, однако она была умней и предусмотрительней, и потому давно обзавелась амулетом, защищавшим ее от собственного воспитанника.

Услышав, о чем толкует Лайсс, баронесса сразу поняла, что задумал вскормленный ею щенок. Женщина улыбнулась, попросила подождать немного, а после призвала своих охранников. Они избили несостоявшегося душегуба и наследника и вышвырнули за ворота.

Мать, которой Утткер пренебрегал слишком долго, считая общение с прачкой ниже своего достоинства, за сына не заступилась и не последовала за ним. К тому времени ее собственная жизнь достаточно наладилась, и она сошлась с одним из лакеев и вполне счастливо сожительствовала. И если бы не злосчастный документ о браке, который невозможно было расторгнуть за неимением супруга, готового подтвердить согласие, то и замуж могла бы выйти.

Так Лайсс Утткер оказался предоставлен сам себе. Без средств, без знакомств, без ремесла, которым мог бы зарабатывать себе на жизнь, но с привычкой к роскошной жизни. К тому же мать однажды все-таки проболталась о высокородном отце, чем поселила в душе сына уверенность, что в особняке покровительницы он на своем месте, и жить должен только так. Правда, родительница запретила говорить кому-то о своем полублагородном происхождении, иначе отношение к ним могло совершенно поменяться. Одно дело – брошенные мужем и отцом, а другое – девица, отдавшаяся хозяину.

И вот он оказался на улице. А в дополнение к этому самоуверенный и самовлюбленный дурень едва не попал на каторгу, потому что баронесса обвинила его в краже, и уйти от полиции Утткеру удалось только благодаря собственному дару. Так что история с преследованием и ложным обвинением тоже оказалась правдой, но с искаженным смыслом.

Далее след беглеца начал путаться. Ему действительно пришлось покинуть Смади, чтобы избежать новой попытки ареста и какое-то время скрываться от преследователей. Потому он забрался подальше, где его оставили в покое. Свой дар менталист теперь скрывал, потому что он стал его тайным оружием. Пытался обзавестись новой покровительницей, но подобраться к одиноким благородным дамам оказалось не так-то просто. А еще нужны были деньги.

Не умевший работать, да и не желавший этого, Утткер связался с отребьем. В домах увеселений он стал желанным гостем. Дамы были не против угостить его, приютить и приласкать. Еще бы! Лайсс исправно помогал им, направляя клиентов. Матушки даже начали грызться и перебивать цену соперницы на услуги «зазывалы». Впрочем, сдружился Утткер не только с матушками, но и с шайками, а главное, с их главарями.

Не стану утомлять вас пересказом всех «подвигов» беглеца. Их хватало. И в камере, где он познакомился с лейтенантом Декхандом, Лайсс оказался не случайно. Должно быть, он до этого усердно использовал свой дар и поисчерпался, поэтому не смог избежать ареста, но в тюрьме набрался сил и смог вернуть кортик новому знакомому. А так как в том городе Утткер успел нажить себе неприятностей, то и терять ему оказалось нечего, зато он узнал, что у капитана есть дочь, и дочь эта совершенно не имеет успеха у мужчин, а оттого должна стать легкой добычей. На горизонте замаячила та жизнь, о которой грезил сын прачки.

Далее вы знаете, и осталось только рассказать о том, что сыщики сумели выяснить о побеге. А вот тут рассказать особо-то и не о чем. Удалось установить, что карета остановилась на ночлег в придорожном постоялом дворе. Грубейшее нарушение! Конвой должен был довезти арестанта до ближайшего острога и, предъявив предписание, оставить его в камере, а утром забрать и продолжить путь. Однако тут вины конвоиров не было.

Случайность! Когда они проезжали Дерб – городок в трех днях пути от Канатора, на тракте случился затор. Несколько повозок перекрыли дорогу – возницы не желали уступать друг другу. Разразился скандал, подъехали еще повозки и несколько экипажей, сгрудились пешие зеваки. Ни объехать, ни растолкать это скопище возможности не было, и конвой был вынужден потерять несколько часов, ожидая, когда городская стража, выскочившая на шум, сумеет навести порядок. В результате, ночь застала моих канаторцев еще в пути к Бэйтсу,  где должны были заночевать.

Арестанта оставили в карете, лошадей выпрягли, часовые заняли пост, остальные ушли отдыхать, предварительно распределив время охраны. Потом отдохнувшие конвоиры сменили тех, что первыми сторожили Утткера. А утром открыли карету, чтобы вывести матроса по нужде, заодно передать ему завтрак, но… клетка оказалась пуста.

— Подкуп? — спросил Гард.

— Они все клянутся, что арестант за ночь не издал ни звука, и к карете никто не подходил, — ответила я. — Уверяют, что после последней остановки Утткер находился в карете. И когда выпрягали лошадей, он попросил вывести его, после снова сел, дверь закрыли снаружи. Вам лучше, чем мне известно, что изнутри арестантскую карету не открыть.

— Может, сумел за время пути ослабить или открыть браслеты? — Фьер в задумчивости потер подбородок. — Потом внушил часовым выпустить себя и велел забыть, что они это делали?

Я пожала плечами, слезла со стола и прошлась по кабинету.

— Браслеты невозможно ослабить или вскрыть, ни одна отмычка такой замок не возьмет, а у Утткера под рукой даже шпильки не было, — произнесла я. — Элькос пояснял мне по этим браслетам. Он уверяет, что снять можно только имея ключ, а у конвоиров его не было. Не для того его магию блокировали, чтобы позволить ею пользоваться. То есть, выпустить арестанта из его узилища можно было только по доброй воле. Однако конвоиры клянутся, что подобного не было, даже согласились на магический допрос, чтобы доказать свою невиновность. После обнаружения пропажи они начали прочесывать окрестности, даже попросили помощи у местных полицейских, потому и не попались мне навстречу, когда я возвращалась в столицу – продолжали искать хотя бы следы беглеца.

— Маг допросил?

— Да, но это был не совсем магический допрос, скорей гипноз. Каждый повторил свои показания. Так что, возможно, всё так и было, но ведь чудес не бывает, — я развела руками. — Испариться Утткер не мог, его выпустили, но кто и как, пока остается неизвестным. Его конвоиры сидят сейчас в заточении, беглеца ищут, но вряд ли найдут. Ментальный дар, тем более слабый, не оставляет следа, по которому могли бы пройти маги.

— Боги знает что, — выругался Гард. — Мне всё это совершенно не нравится.

У меня возражений не нашлось.

— Я полностью с вами согласна, Фьер, — произнесла я, задумчиво глядя перед собой. — Маг, хоть и слабый, но все-таки опасный, оказался на свободе. Как и почему неизвестно, куда направился – тоже. Это человек низких моральных качеств, беспринципный и наглый. Сколько бед он еще может принести? И все-таки главное…

— Кто помог ему бежать.

— Верно.

— А еще это второй маг, который ставит в тупик магический сыск, — добавил его милость. — И второй раз дело касается вас…

— Косвенно, друг мой, второй раз так уж точно, — заметила я. — Слишком много подтвержденных стечений обстоятельств, чтобы наша встреча была спланирована. К тому же, если его кто-то и подослал ко мне, то он не знал о подарках Элькоса, а они всегда со мной. Да и подсылать в такой обстановке нет смысла. Мы были не одни, в кабинете присутствовали наместник, капитан Стиренд и один из моих гвардейцев. А всё, что пытался внушить мне Утткер, так это веру в его невиновность. Нет, Фьер, этот маг удобен для того, чтобы подобраться ко мне – к примеру, зачаровать кого-то из моего окружения, но! Дар его слаб, чары быстро развеиваются. Или его использовать в момент злодеяния, или же он должен сойтись с кем-то из моего окружения и долгое время работать с его сознанием.

— И? — Гард подался вперед. — У ваших приближенных появились новые знакомцы? Может, кто-то новый из обслуги во дворце?

— Фьер, вы и вправду думаете, что…

— Я думаю, что освободить мага-менталиста мог тот, кто знал о нем и видел в нем пользу, — прервал мое изумление королевский прокурор. — Если бы наниматель, назовем его так, собирался связаться с Утткером, он бы сделал это. Однако его освободили после того, как вы отправили арестанта к верховному магу, а потому я делаю вывод, что о нем узнали в ту пору, когда матрос побывал у вас. И если это так, то в вашем окружении шпион, и этот человек доносит вовсе не королю. — Я открыла рот, чтобы ответить, но барон жестом остановил меня: — Шанриз, послушайте. Вы – чистая душа, и ваши мысли витают в иных сферах, в то время как я погружен в мир людских пороков и преступлений вот уже шесть лет. И мой взгляд видит то, что скрыто от вас. Так вот я вижу несколько вех, за которые цепляется мой взор. Итак, — я уселась на стул, сложила на коленях руки и приготовилась слушать: — Итак, исчез незначительный по своей сути человек, мелкая сошка, но обладающий даром внушения и управления чужим сознанием. Его побег происходит после того, как маг был отправлен для разбирательств в столицу. И я вам в точности говорю, что о его даре узнали только после того, как вы обнаружили его. До того времени, Утткер вполне удачно пользовался им, не открыв никому своей тайны. А вот после того, как он предстал перед вами, дар менталиста был вами опознан и оглашен. Об этом на улицах не кричали, и отправлен он был достаточно быстро, верно? — Я задумчиво кивнула. — То есть о нем мог узнать только тот, кто находится в вашем окружении…

— Или в окружении капитана Стиренда, если он рассказал кому-то на корабле о том, что открылось на допросе, и почему какого-то матроса отправили в столицу, — возразила я.

— Через сколько после ареста произошла отправка?

— Через день, как только были надеты браслеты…

— Выстроим цепочку, дорогая моя, — улыбнулся Гард, и я кивнула: — У нас сутки до отправки. Если враг рядом с вами, то, узнав неожиданную правду об арестанте, он понимает, что менталист может быть ему полезен, и начинает действовать. Ему известно, что произойдет дальше: принесут браслеты, пленника закуют и отправят без промедления в столицу. Пытаться выкрасть арестанта из дворца – глупость и самоубийство. Потому некто отправляется вперед, чтобы подготовить ловушку.

— Затор на дороге? — в изумлении спросила я.

— Затор, — кивнул Фьер. — Именно это обстоятельство вынудило конвоиров медлить, а потому ночь застала их в неподходящем месте, и путь для побега был открыт. Устроить его несложно. Дать денег тому, кто станет причиной склоки, к примеру, дальше всё сделают путники, даже не подозревая, что становятся орудием в руках манипулятора. Ну и как следствие – побег. Конвоиров могли опоить, одурманить, подкупить – вариантов хватает. В первых двух случаях они и вправду могут оставаться в неведении того, что сами открыли дверь и выпустили преступника. В последнем… Язык развязать можно и без магического допроса.

— Вполне логично, — согласилась я.

— А теперь проследим другую цепь, — продолжил Гард. — Капитан возвращается на корабль и рассказывает, что его матрос оказался магом, что он остался во дворце герцогини, и его должны отправить в столицу для разбирательств к верховному магу. Что дальше? Кто-то из команды решает воспользоваться неожиданным открытием? Или сам капитан?

— Капитан не покидал Кейстби до моего отъезда. Он готовил дочь к появлению в столице, я привезла баронессу Стиренд с собой. Насчет его команды мне ничего неизвестно.

— Я продолжу, — Фьер вернул меня на путь своих рассуждений. — Итак, некто, узнав о способностях Утткера, вдруг понимает, что ему определенно нужен менталист, жизненно необходим. Он спешно собирается в дорогу, или же нанимает кого-то, и его люди спешат освободить арестанта, проделав уже известные нам действия. Но учтем то, что им неизвестно в точности, когда вывезут мага, в отличие от тех, кто находится рядом с вами. И вот в чем разница, Шанриз, между этими версиями – вторая более сумбурна. Первая же создает четкую логическую цепочку, где каждое звено цепляется за следующее. За вами наблюдают, пристально наблюдают. А потому шпион должен быть в вашем ближнем окружении. Это умный человек, способный быстро мыслить…

— Нестдер? — с недоверием произнесла я и тут же протянула: — Не-ет. Мы видимся с ним всего два раза в год, остальное время переписываемся. Для наблюдателя он слишком ненадежен…

— Гвардейцы! — неожиданно воскликнул Гард, и я вздрогнула от громкости его голоса. — Они всегда рядом с вами. С некоторых пор даже состав десятки не меняется. Эти десять человек постоянно сопровождают вас, они в курсе всех событий, которые происходят в вашей жизни…

— Этак мы и до Тальмы дойдем, — нервно усмехнулась я. — Но это будет полная чушь, потому что она – человек дядюшки.

— Тальма тоже человек и подвержена человеческим порокам, — отмахнулся Гард. — Однако она не сопровождает вас, не находится рядом неотлучно и знает только то, чем вы с ней поделитесь. А вот гвардейцы ходят за вами, стоят под дверями, слушают разговоры с теми, кто вам встречается. Ваши телохранители знают о вас практически всё. И даже если никто из них не является вдохновителем побега, то вот передавать новости вполне возможно. И скорее всего так и есть, потому что в вашем ближнем кругу только родственники и друзья, но нет людей, с кем бы вы проводили вечера, как государь. Даже Айлид Энкетт имеет возможность видеться с вами время от времени. — Он нахмурился и замолчал на некоторое время. — Кто еще неизменно путешествует с вами, кроме гвардейцев? Канаторцы и тибадцы покидают вас, после присоединяются, а значит, и их прислуга. Но ведь есть те, кто следуют за вами всюду, куда бы вы ни отправились. Тальма, гвардейцы… Кто еще?

— Два кучера, шесть лакеев, две горничные и мой секретарь, — ответила я. — Это мое обычное сопровождение, которое остается, когда я отпускаю свиту. Еще канаторские гвардейцы.

Гард отрицательно покачал головой:

— Канаторцы не причем, я уверен. Как и свита, как и обслуга в ваших дворцах. Ваши враги всегда с вами рядом, точней, те, кто служит вашему врагу. Это логично, согласитесь. Чтобы знать всё о ваших передвижениях и действиях необходимо быть рядом. И потому кто-то из тех людей, кому вы доверяете, и есть шпион или шпионы. Кто-то из королевских гвардейцев и среди обслуги, или же секретарь. Горничных я бы отмел сразу. Если исходить из побега Утткера, то шпион должен быть стратегом, чтобы составить план и просчитать все ходы. Уж простите, милая Шанни, но я не верю, что девушки из простонародья способны на это. А уж переодетую аристократку, думаю, вы бы распознали. А не вы, так ваша Тальма. Она – женщина смышленая и наблюдательная. И поэтому я делаю ставку на мужчин.

Я вновь поднялась на ноги и прошлась по кабинету, однако вскоре обернулась и посмотрела на его милость.

— Но все мои люди были при мне, — произнесла я. — Что же выходит, за мной кто-то хвостом таскается? Не слишком ли сложно?

Гард приблизился ко мне, некоторое время глядел в глаза, но я могла поклясться, что меня он в эту минуту не видел.

— Не обязательно, — чуть растянув слова, произнес господин прокурор. — До вашего отъезда оставалось больше недели, побег произошел, вы сказали, на третий день после того, как они покинули Канатор… После того, как увезли арестанта вы видели тех, кого перечислили?

Пожав плечом, я вернулась к облюбованному мною ранее столу и присела на его край. Гард приблизился. Он сдвинул в сторону папку и устроился рядом. После накрыл мою руку своей ладонью и пожал.

— Вспомните, Шанни, это может быть важно.

— Хм… Тальма, горничные, секретарь и гвардейцы точно были у меня на глазах и никуда не отпрашивались. Впрочем, как раз о гвардейцах не могу сказать с той же уверенностью, как о моей Тальме. Их двадцать человек, если считать канаторцев. Меняются ежедневно, лица все знакомые, но кто из них был подле меня… Если бы кто-то отлучился, я бы не заметила. Но об этом можно спросить капитана, без его ведома никто не смеет покинуть дворца. Что до кучеров и лакеев… Если бы кто-то из них исчез, я бы этого тем более не заметила. Даже мажордом, эконом и кастелян могли потерять их из виду, потому что во дворце полно собственной обслуги, и мои люди больше отдыхали, чем работали. Так что, да, кто-то из них воплне мог отлучиться и вернуться к моему отъезду.

— Я бы поставил под сомнение секретаря, — задумчиво произнес Фьер. — Он образованный и явно сообразительный человек, раз уж вы взяли его к себе на службу. Кого-то из гвардейцев, как доносчика, и лакея, как исполнителя. Ну, или кучера. А вообще прошу вас назвать мне имена всех, кого вы перечислили, я займусь ими.

— Ну, хорошо, — несколько рассеянно ответила я. — Записывайте.

Вскоре я покинула Дворец юстиции, где обычно проходили наши встречи с Фьером, чтобы не досаждать его супруге нашей дружбой. С баронессой Гард мы уже давно отдалились и не поддерживали иного общения, кроме вежливого светского обращения при встречах на приемах, куда я приглашала черту Гардов. Могла бы и вовсе перестать ее замечать, но Фьер был мне по-прежнему дорог, а потому игнорировать его жену я не имела права.

В общем-то, был момент, когда мы и с ним почти перестали встречаться. Мне не хотелось быть причиной ссор между супругами, и казалось, что этого желает и его милость. Однако после того, как за всю зиму мы не встретились ни разу, господин прокурор написал мне послание с просьбой принять его. Вместо ответа я явилась сама, взволнованная подозрениями, что у барона неприятности.

— У вас что-то случилось, Фьер? — спросила я, едва войдя в кабинет. — Я могу вам помочь?

— Случилось, ваша светлость, — улыбнулся Гард. — Я по вас скучаю. Мне не хватает наших встреч и бесед, Шанни. И я хотел доказать, что вам не нужно отказываться от нашей дружбы. А если вы потеряли интерес к нашему общению, то желал просить дать мне еще один шанс. — Он на миг замолчал, а после добавил тоном, более всего напоминавшим извинения: — Я чувствую в вас потребность, Шанриз.

Признаться, я растерялась. Слова его милости можно было толковать двояко. И хоть я сама грустила, вспоминая моего друга, но не нашлась, что ответить. Фьер, как обычно, понял меня верно.

— О нет, Шанни, вы, кажется, поняли меня превратно. Я не имел в виду ничего дурного. Попросту прикипел к вам за прошедшие годы. Мы всегда были близки душевно, и подобную близость я встретил только в вас. Ни с одним из своих приятелей я не чувствую себя так приятно, как с вами. И мне до зубовного скрежета не хочется терять ни этого уютного чувства, ни вас, ни вашей дружбы.

— Я опасалась, что вам наша дружба становится в тягость, — улыбнулась я. — Поэтому оставила вас, не желая быть обузой и причиной ссор с ее милостью. Однако мне вас тоже не хватало, и я рада, что вы написали мне и дали повод прийти. — А после протянула руки: — Обнимите же меня, Фьер!

— С превеликим удовольствием, — ответил Гард и принял меня в объятья.

С тех пор мы более не расставались надолго. И если не могли встречаться, когда я отбывала в Лакас или свое герцогство, то обменивались письмами. И потому я не усомнилась в переживаниях Фьера. Более того, теперь я и сама задумалась над тем, о чем мы говорили. К сожалению, государь не желал обсуждать со мной своих действий и результатов расследования. Возможно, он уже пришел к тем же выводам, что и Гард, может быть, моих людей даже проверили, раз все они оставались при мне. Однако… Однако теперь меня саму занимало – есть ли в моем окружении предатели, служившие тому, кто желал мне зла.

В этих размышлениях я и вернулась во дворец и первым делом направилась в канцелярию, где сидели секретарь и его помощница. Мне хотелось приглядеться к человеку, которому я всецело доверяла прежде. Хотелось посмотреть по-новому, беспристрастно. Я не представляла, как это у меня выйдет, потому что в бароне Штойтте я никогда не сомневалась, и при мысли, что ошиблась в нем, что он – предатель, меня охватывало негодование и обида.

Рой беспорядочных мыслей в голове  жалил сомнениями и тысячью вопросов. Я вновь и вновь прокручивала в голове наш разговор с Гардом, и чем больше размышляла, тем больше соглашалась с ним. Я искала подвох в тех, кто оставались моими верными спутниками на протяжении нескольких лет. Нескольких! Не месяц, не год – годы! Я не поменяла никого из них с тех пор, как начались мои поездки по просторам королевства. И если лакеи появились относительно недавно, то гвардейцы и секретарь были со мной неотлучно много дольше.

— Боги, — прошептала я. — Гвардейцы… Не может этого быть, никак не может.

Или может? Я остановилась, так и не дойдя до конца лестницы, и привалилась к перилам бедром. На допросе присутствовали мои телохранители, потому что Стиренд, а после и Утткер проявили буйный нрав. Да и после… Именно гвардейцы охраняли бывшего матроса, пока не принесли браслеты, потому что они не подвластны магии стараниями верховного мага. Ничто не должно угрожать жизни и здоровью короля, а они служат именно королю и только по его желанию охраняют меня.

Так что Гард рассудил верно, именно гвардейцы знали, что Утткер – менталист. Кто еще? Придворные не знали, их и во дворце тогда не было. Прислуга… Если только долетели сплетни, но гвардейцы не болтают, значит, нет. Тальма тоже не знала, я ей об этом не говорила. Выходит… Выходит, о том, что арестант является магом-менталистом знали: я, Нестдер, Стиренд, придворный маг и гвардейцы.

Себя я вычеркиваю сразу. Нестдер… В чем его корысть? Кроме того ненавязчивого сопротивления в самом начале нашего личного знакомства, наместник противоречий со мной не имел. Мы с ним быстро поладили. Он не оспаривал моих решений, исполнял указания в точности. Если бы его сиятельство был недоволен моим главенством и интриговал против меня, то кляузничал бы государю, стопорил мои приказы и исполнял их так, что создавало бы видимость моей никчемности. Однако этого не было, и тому доказательством могут служить слова Ива, о том, что очередной его слуга сменил господина на госпожу. И говорил государь о наместнике Канатора. Нет, Нестдер не тот, кого я ищу.

Придворный маг. Что я о нем знаю? Добродушный человек, даже где-то забавный. Он был отобран Элькосом, проверен им и отправлен в Канатор, когда я приступила к своим обязанностям. В нем силен целительский дар, и это стало основной причиной выбора. Верховный маг заботился о своей названной дочери, и потому выбрал мне простого и приятного служителя. Магистр говорил, что они обучались вместе и продолжали дружить после. А еще он отзывался о своем приятеле, как о человеке, который не умеет лгать, а потому легко понять, когда его что-то гложет. Но маг не менялся за всё время, что служил мне.

Про Утткера он узнал не сразу. Ожидать браслетов пришлось потому, что почтенный мастер находился в море, куда вышел с рыбаками. Он заядлый рыбак, а потому свое назначение в Канатор принял с энтузиазмом. И об арестанте услышал, когда вернулся, тогда же надел на него браслеты и ушел. Ни интереса, ни желания поговорить с матросом, как и желания узнать его историю и заступиться – не проявил. Нет, и придворный маг в этом деле лицо случайное.

Все-таки гвардейцы… Протяжно вздохнув, я потерла пальцами переносицу и вздрогнула, когда рядом раздался голос:

— Вам дурно, ваша светлость?

Это был один из стражников, стоявших на лестнице. Гвардейцы, сопровождавшие меня сегодня, терпеливо ждали, по опыту зная, что в пору задумчивости я могла бы и присесть на ступеньку. Я рассеянно улыбнулась внимательному мужчине и отрицательно покачала головой:

— Всё хорошо, благодарю за заботу. Я просто задумалась.

— Прошу прощения, — он склонил голову и отошел на свое место.

Проводив его взглядом, я передернула плечами и продолжила подъем, продолжая размышлять. Гвардейцы… Они давно стали мне едва ли не родными. Сопровождали меня повсюду, берегли, охраняли. Между нами установились доверительные и достаточно теплые отношения. Они хранили мои секреты, я не подавляла их. Наверное, Нибо был прав, когда сказал, что мне они служат с охотой, а не просто исполняют обязанности, как с монархом, как раз по причине доверия, царившего в наших взаимоотношениях.

Даже их состав сложился как-то сам собой. Поначалу мне выделяли тех, кто был свободен от службы королю, а потом мой десяток стал уже постоянным. Когда это произошло? Года четыре назад, может, чуть больше. В любом случае, еще до Канатора. И в столице, и в Тибад со мной ездили если и не все они, то люди из этого десятка. А если Фьер прав в своих подозрениях, то недруг затесался в их ряды уже давно.

— Проклятье, — буркнула я и вновь остановилась, теперь перед дверью кабинета моей канцелярии.

Она располагалась на этаже с кабинетами, принадлежавшими разным ведомствам. Да и где еще было устраивать мою канцелярию? Это когда король переселит меня из своих покоев в крыло, которое занимает королева, туда переедет и мой Двор, и канцелярия. Там будут находиться и прочие Кабинеты, необходимые мне для ведения дел, которые удалось для себя отвоевать. Но это в будущем, а пока мои служащие находились рядом с королевскими.

Выдохнув, я заставила себя успокоиться и вошла в кабинет. Секретаря на месте не было, только его помощница перебирала какие-то документы. Она подняла голову на звук моих шагов и поспешно поднялась на ноги.

— Доброго вечера, ваша светлость, — приветствовала меня дочь Солиды Хандель.

— Доброго вечера, Диса, — улыбнулась я. — Мне нужен его милость.

— Так он ушел уже, ваша светлость, — заметно растерялась девушка. — Это я задержалась, хотела собрать вам на завтра бумаги…

Я достала брегет, который мне вручил король, посмотрела на время и хмыкнула. И вправду день подошел к концу, и кабинеты должны были опустеть. Мы с Фьером в этот раз засиделись дольше обычного, а потом еще моя задумчивость…

— Ну что ж, — я присела на стул для посетителей, — значит, я его не застала.

Диса осталась стоять, ожидая моих распоряжений, и я кивнула, позволив девушке сесть. Она послушно вернулась на свое место и устремила на меня выжидающий взгляд. Я не спешила заговорить. Обводила кабинет неспешным взглядом и размышляла. О капитане Стиранде. Ведь и вправду это он мог проболтаться, и кто-то из его окружения…

Нет. Гард прав, слишком сумбурно. Да и простым наемникам вызволить арестанта так, чтобы конвой не заметил или не запомнил, невозможно. Тут скорей чувствуется рука мага… Тьфу, опять маг. Хотя почему маг?

Быть может и вправду подкуп? Нагнали, предложили хорошую сумму, и часовые открыли карету. А то и вовсе у Утткера могла быть какая-нибудь вещица, которой он купил свою свободу, его же не обыскивали. Наверное. Я не отдавала такой приказ… И снова нет. Он уже был арестантом, и на матросе не было ни ремней, ни оберегов на шнурке. Обыскать должны были еще на корабле, а значит, подкупить он конвоиров не мог.

А если браслеты оказались простой бутафорией? Тогда дар менталиста был ничем не скован. А тут и ситуация подходящая. Он остался в карете, рядом всего двое часовых. Мог воздействовать, и тогда они выпустили арестанта и послушно забыли. Возможно ведь такое? Отчего нет? Почему сразу враг в моем окружении? Никто из моих людей ни разу не вызывал нареканий или подозрений.

— Безумие какое-то, — пробормотала я и, поднявшись на ноги, направилась к столу секретаря.

 Здесь лежала только одна папка, в которой находились незначительные документы, всё важное было убрано, как и полагалось. Барон Штойтт был серьезным и дотошным человеком, он неукоснительно соблюдал правила, распоряжения выполнял точно и в срок, был предусмотрительным и сметливым. За это я его ценила и платила весьма недурное жалование. И как же он, мое доверенное лицо, через кого проходили документы разной степени важности, мог оказаться шпионом? Невозможно!

— Диса! — обращение вышло вскриком, и девушка, охнув, подскочила на ноги. Медленно выдохнув, я обернулась к ней и улыбнулась: — Всё хорошо, дорогая, — сказала я уже обычным тоном. У меня есть к вам пара вопросов, но я хочу, чтобы этот разговор остался между нами.

— Разумеется, ваша светлость, — серьезно ответила госпожа Хандель. — Что вы желаете узнать?

— Как поживает ваша матушка, — неожиданно для себя спросила я.

— Благодарю, ваша светлость, — Диса улыбнулась: — Матушка здорова и полна сил. Она просила кланяться вам и передать, что ежедневно возносит Богам молитву за ваше здоровье.

— Как идут ее дела?

На самом деле о делах Солиды я знала всё. Мы виделись с ней с неделю назад, и вряд ли с того времени что-то изменилось. Наша коммерсантша уже давно покорила вершину изящной словесности и была вхожа в ресторации, которые посещала аристократия, как и в дома дворян. Она даже во дворец поставляла вина из Ришема, и тем снискала популярность. Впрочем, винами дела госпожи Хандель не заканчивались. Она набрала вес не только среди клиентов, но и в кругу коммерсантов-мужчин пользовалась уважением и доверием. Еще бы! Более дураков не было. Печальная судьба господина Пьепа, поддержка рода Доло и покровительство самой герцогини Канаторской – подняли почтенную вдову на недосягаемую высоту в глазах окружавших ее людей.

— Матушка держит прави́ла своего дела уверенной рукой, — ответила Диса.

— И это замечательно, — улыбнулась я. После вздохнула и задала новый вопрос: — Скажите, дорогая, его милость… не замечали ли вы за ним какие-нибудь странности?

Девушка вдруг округлила глаза, после потупилась, и щеки ее полыхнули багрянцем.

— Он все-таки сказал вам? — пролепетала она. — Я ведь говорила его милости, что сейчас не стоит, у вас и без того хлопот немало, все-таки свадьба…

Признаться, я опешила. Недоуменно моргнув, я осторожно спросила:

— О чем вы толкуете, Диса?

— Вы ведь спрашиваете о странностях, ваша светлость, — она еще ниже опустила голову, — а что же еще более странного может быть, как не женитьба барона на дочери коммерсантши?

— Э… Хм, — произнеслась я, не сразу найдясь, что ответить. Затем прочистила горло и уточнила: — Барон Штойтт сделал вам предложение?

— Вы не знали? — Диса вскинула на меня изумленный взгляд. — Ох… — А спустя миг прикрыла рот кончиками пальцами, глаза ее вдруг наполнились слезами, и девушка кинулась передо мной на колени. — Ваша светлость, прошу вас не гневаться на нас! Мы вовсе не жалели рассердить вас. Так уж вышло… Я знаю, что не ровня его милости и сопротивлялась его ухаживаниями долгое время, но… но его милость такой чуткий, такой заботливый…

— Тише, дорогая, тише, — остановила я взволнованную девушку. — Нет ничего дурного в том, что его милость полюбил вас и желает жениться. Вспомните барона Гарда, он женат на дочери коммерсанта, и я была бы последней, кто вздумал порицать его милость. Встаньте, дорогая, довольно протирать пол.

— Правда? — глаза Дисы вновь распахнулись, однако с колен она встать не спешила. Девушка накрыла лицо ладонями, и до меня донеслось: — Боги, какое же облегчение… — А затем она вновь вскинула на меня взгляд: — Я так боялась, ваша светлость, что вы разгневаетесь. Бруд говорил, что я зря опасаюсь, что вы, напротив, одобрите брак. Он говорил, что только в вас нам и стоит искать поддержки. А еще говорил, что так мы поможем вашему делу, потому что станем первой супружеской парой, в которой муж позволяет своей супруге исполнять мужскую работу…  Ох…

Она снова смутилась, а я вздохнула с облегчением. Барон Штойтт не был мне врагом. Наоборот, он нуждался в моей защите и поддержке в желании жениться на девушке, бывшей ниже его по положению. Нет, он не желал зла, служил только мне и собирался служить дальше вместе со своей супругой. Улыбнувшись, я провела ладонью по щеке Дисы и поднялась на ноги.

— Вы можете обрадовать вашего жениха, — сказала я. — У вас есть мое одобрение и благословение.

— Боги, — выдохнула девушка и, поймав мою руку, прижалась к ней губами. — Бруд будет в восторге. Он должен встречать меня у ворот, чтобы проводить домой… — Она явно пришла в сильное волнение, и чтобы закончить этот разговор, я сама мягко отняла у нее свою руку и направилась к двери, здесь мне делать было уже нечего.

Я слышала по шороху платья, что будущая баронесса Штойтт встала с колен. Поддавшись тому внутреннему чувству ликования, что с моего секретаря сняты подозрения я широко улыбнулась и взялась за ручку двери, намереваясь выйти, но меня остановил вопрос Дисы.

— Ваша светлость, но если вы спрашивали не о намерениях его милости, то какие же странности имели в виду? Прошу простить меня за…

Я обернулась и подняла руку, прервав девушку на полуслове.

— Всё хорошо, дорогая, — сказала я. — Я услышала, что хотела и более никакие странности меня не волнуют. Поспешите к своему жениху и обрадуйте новостью. Доброго вечера.

— Доброго вечера, — растерянно ответила Диса, и дверь за моей спиной закрылась.

Что ж барона можно было смело вычеркнуть из списка подозреваемых, но оставались гвардейцы. Сейчас я не думала о прислуге, потому что их падение меня не трогало столь сильно, как предательство кого-то из телохранителей, обладавших моим доверием. И я поспешила вернуться в королевское крыло. Впрочем, в покои сразу не пошла, я свернула к библиотеке и приказала позвать капитана Мейтта.

Когда он пришел, я находилась на втором ярусе и в рассеянности рассматривала корешки книг. Заметив знакомое название, я усмехнулась и достала книгу, которую хвалил герцог Ришемский еще в мою бытность фрейлиной королевской тетки. Раскрыв ее на первой странице, я пробежала глазами строки и поймала себя на мысли, что хочу чего-то такого, легкого, живого и необременительного.

Звук шагов на лестнице привлек мое внимание, и я, захлопнув книгу, обернулась к гвардейцу, уже почти поднявшемуся ко мне.

— Доброго вечера, ваша светлость, — склонил голову капитан. — Вы желали меня видеть.

— Да, желала, — ответила я и ненадолго замолчала, вдруг впившись взглядом в лицо Мейтта.

На нем отражалось вежливое внимание, и, пожалуй, толика любопытства. Все-таки место нашей встречи было несколько необычным, да и причин призвать его к себе у меня вроде бы не было. Так что заинтригован Мейтт был не без оснований. А пауза затягивалась. В моей голове неслись мысли о самом капитане. Что я о нем знаю, кроме того, что он сам о себе рассказывал в одном из наших переездов, когда я ехала верхом? Могу ли верить? Быть может, это именно он шпионит за мной?!

— Боги знает что, — проворчала я себе под нос.

— Ваша светлость?

Зябко поведя плечами, я растянула губы в вежливой улыбке. Иного выбора у меня всё равно не было, и потому я произнесла:

— Ваше благородие, я хочу поговорить с вами, и наш разговор носит… приватный характер.

— Разумеется, ваша светлость, — понятливо кивнул Мейтт, — чем могу служить вам?

— Я хочу кое-что узнать, — ответила я и вновь замолчала, но в этот раз медлила всего пару мгновений. — Скажите, ваше благородие, пока мы были в Канаторе, кто-то из ваших гвардейцев покидал дворец на продолжительное время?

Капитан чуть нахмурился, он пытался понять причину моего вопроса. Однако не стал спрашивать в ответ, но сказал:

— Нет, ваша светлость, никто из моих ребят дворца не покидал, — я вновь ощутила облегчение и улыбнулась. — Один из канаторцев просился по срочному делу отпустить его домой. — Улыбка моя померкла, и пальцы с силой сжали лакированные перила. — Ему пришло письмо, где говорилось о необходимости его присутствия. Вроде отец сильно занемог и просил сына навестить его. Я письма не читал, но бумагу в руках видел. Отказывать я не стал, все-таки отец, а до вашего отъезда еще оставалось время. Правда, он едва успел к выезду, но все-таки успел.

— Минуту, — оборвала я Мейтта. — Когда отпросился канаторец, мне нужна точность.

Капитан снова нахмурился, но теперь он явно вспоминал.

— За неделю до выезда, — наконец, ответил его благородие. — Даже чуть больше… Ах да, в тот день, как раз к вам привели того матроса, который оказался магом. А вечером пришло письмо от родителей Трикеса, и он просил дать ему отпуск на несколько дней. Клялся, что успеет до выезда. С ним еще подошел Скурк, просил за приятеля…

— За приятеля? — машинально переспросила я.

— Да, эти двое сошлись достаточно близко, — кивнул  Мейтт. — Так вот Трикес мялся, не зная, как подойти ко мне, и Скурк первым замолвил за него словечко, ну а дальше канаторец уже сам говорил.

Я отвернулась. Сердце мое ускорило бег. Неужто нашла? Неужто всё так, как сказал Фьер? Откинув голову, я  зло хохотнула. Слепая доверчивая Шанни! Ты так и не растеряла свою веру в людей, осталось той же наивной девочкой, какой спешила по аллеям родительского парка, желая поразить короля и привлечь внимание, чтобы он выслушал твои теории, проникся и переписал законы.

— Ваша светлость, могу я узнать, что произошло…

Стремительно обернувшись, я вновь впилась взглядом в капитана моих гвардейцев, подступила к нему и потребовала:

— Расскажите мне о Скурке. Когда он появился, что о нем известно, откуда родом. Мне нужно знать всё это.

— Слушаюсь, ваша светлость, — проницательный взгляд Мейтта стал пытливым, ему хотелось знать, зачем я задаю свои вопросы, но выучка не позволила капитану пренебречь моими требованиями, и он произнес: — Скурк с нами относительно недавно, года четыре как. Он пришел на смену Тенсу, который неожиданно подал в отставку. Я много об этом не расскажу, потому что не я набираю солдат в королевскую гвардию, — я кивнула, соглашаясь. Капитан Мейтт был старшим в объеденной двадцатке, но не в королевской гвардии. — Скурк оказался простым и общительным, быстро сошелся с остальными, стал своим как-то незаметно. Говорил, что уроженец графства Гренс, из какой-то небольшой деревушки. История обычная для таких парней. Много детей в семье, приходится искать лучшую долю. А так как выдался ростом, то пошел в рекруты. Сначала служил в гренской кавалерии, как-то там отличился. Его заметил сам граф Гренс, ну и пообещал рекомендовать нашему командиру – его высокоблагородию полковнику Геттибуку. Так, должно быть, и совпало, что Скурк пришел на место Тенса.

— Как оказался в моей десятке?

— Да почти сразу, — капитан потер подбородок. — Тенс был из вашего сопровождения, Скурк и занял его место на службе и подле вас. Простите, ваша светлость, но могу ли я задать вопрос?

— Скурк присутствовал при допросе менталиста? — спросила я прежде, чем ответить на невысказанный, но понятный вопрос Мейтта.

— Нет, — чуть подумав, ответил гвардеец. — Но там был Трикес. Он же сопроводил мага до каземата, а после вернулся к кабинету вашей светлости, потому что второй гвардеец остался охранять арестанта.

Я припомнила лица тех, кто был тогда в кабинете и усмехнулась. Да, Трикес появился вторым, и он знал о том, что ко мне явился менталист. А потом рассказал Скурку, и они вполне могли разработать план по освобождению Утткера. Срок отсутствия Трикеса вполне совпадает со временем, которое было необходимо, чтобы забрать арестанта за пределами Канатора и быстро вернуться назад, чтобы успеть к моему выезду.

Перед моим внутренним взором встали оба названных гвардейца. Рит Скурк – светловолосый мужчина, располагавший к себе открытой улыбкой. Иногда он заговоравал со мной, веселил. Такой и вправду мог быстро сойтись с новыми сослуживцами. Трикес тоже был улыбчивым, но со мной в разговоры не вступал, вел себя почтительно, был всегда услужлив.

— Проклятье, — выругалась я. — Вполне вероятно…

— Ваша светлость…

Я снова посмотрела на Мейтта и приказала:

— Обоих задержать и под замок. Я подозреваю, что это они причастны к побегу менталиста. А если так, то мне они не друзья.

Капитан открыл рот, чтобы ответить, но закрыл его и щелкнул каблуками:

— Будет исполнено, ваша светлость. Разрешите идти?

— Идите, — устало вздохнув, я махнула рукой и отвернулась. Горечь заполняла душу, и найти какие-то еще слова оказалось не под силу.

Однако Мейтт не ушел. Он сделал ко мне шаг и произнес негромко:

— Мы не дадим вас в обиду, ваша светлость, те, кто вам верен. И я один из них.

После развернулся и ушел, не дожидаясь моего ответа. Я проводила его растерянным взглядом, но вдруг ощутила волну благодарности, поднявшуюся к самому сердцу. У меня есть люди, верные мне, не могут не быть! Барон Штойтт и Диса Хандель, Фьер Гард, дядюшка, Томмил Фристен, Тальма, капитан Мейтт. Да я совершеннейшая богачка! Улыбнувшись этой мысли, я направилась вниз, продолжая прижимать к груди книгу, когда-то рекомендованную Нибо Ришемским.

Однако уже через минуту мои мысли вернулись к двум гвардейцам, за которыми пошел капитан, а следом и к Утткеру. Если Трикес и вправду освободил его (вопрос еще – как?), то куда он отправил менталиста? Как его собираются использовать? На меня его внушение не подействует, на короля тоже. А что если подошлют к кому-то из тех людей, кто близок ко мне? К примеру, уберут руками невинной жертвы и останутся в тени… Тогда уже могли убрать, однако я жива, здорова и готовлюсь выйти замуж на короля…

— Душа моя.

Вздрогнув от неожиданности, я остановилась и обнаружила, что в своей задумчивости прошла мимо государя, стоявшего посреди коридора.

— Как любопытно, — протянул король, глядя на меня. — Вздрогнула, явно испугалась, и сейчас взгляд растерянный. Поговорим?

— Да, конечно, — кивнула я, не понимая причину его тона.

Мы вошли в покои, и монарх заступил мне дорогу. Его взгляд остановился на книге, и губы скривила усмешка:

— И предлог не забыла прихватить, — как-то удовлетворенно произнес государь.

— О чем ты? — нахмурившись, спросила я.

— Я о твоем свидании в библиотеке, — ответил король, и мои глаза расширились в изумлении.

— Боги, Ив, о чем ты? — я хмыкнула и сделала шаг, чтобы обойти его. Но монарх ухватил меня за локоть и рывком вернул на место. — Ты что?! — воскликнула я. — Ты сделал мне больно…

— Прошу прощения, — сухо ответил он, кажется, вовсе не раскаиваясь. — Мне кажется ваша светлость позабыла, кем теперь является. Мало того, что сегодня ты вернулась с наступлением темноты, так еще и заперлась в библиотеке с мужчиной.

— Ив, это же капитан…

— А мне плевать, хоть сам Верстон! — рявкнул Ив. — Ты – моя невеста! Еще немного и станешь женой, и ты не смеешь оставаться наедине с другими мужчинами! Однако ты являешься с темнотой и запираешься с Мейттом в библиотеке. Не спешишь навстречу со мной, а идешь в проклятую библиотеку и ждешь там постороннего мужчину! И не вздумай говорить, что заходила туда за книгой…

— Ив, послушай! — воскликнула я. — Ты ведь всё перевернул! Мне нужно было поговорить с капитаном по спешному делу, а книгу я прихватила машинально…

— Разумеется, машинально, — усмехнулся король. — Какой смысл лгать, что заходила за книгой, когда уже понимаешь, что попалась.

— Да послушай же, милый, ты во всем ошибся. Я должна была расспросить Мейтта о его людях. Сегодня я была у Гарда, и мы с ним…

— Вы с ним? — неожиданно дружелюбно переспросил монарх, и глаза его, только что полыхавшие гневом, заледенели. — Так-так, стало быть, вы с Гардом. И опять вдвоем в его кабинете? Да еще так долго…

— Ив, перестань! — возмутилась я. — Ты унижаешь меня недоверием. Но дело…

— Довольно, — чеканно велел государь. — Мне вовсе неинтересно, о чем вы там разговаривали, но вот то, что ты, будучи мой невестой, сидишь с ним наедине…

— Да дай же мне объяснить, и ты сам поспешишь призвать…

— Не стоит, душа моя, не стоит отравлять мой слух ложью, — отмахнулся монарх.

— Вот как, — ответила я. Мой тон стал ледяным. Он даже не желает выслушать, что я скажу, но готов упиваться своей ревностью. И я разозлилась. Рассказывать о своих подозрениях и открытиях мне уже не хотелось.

— Именно так, ваша светлость, — не менее холодно произнес Ив.

Поджав губы, я заглянула в глаза короля и спросила:

— Стало быть, вы упрекаете меня, государь? Вы видите во мне вероломство? — он криво усмехнулся, и я кивнула, принимая ответ: — Просто восхитительно. Ваше недоверие не может не радовать, особенно за месяц до свадьбы. Думаете, я спешу сотворить, что не делала на протяжении семи лет, которые мы делим с вами ложе?

— Это еще неизвестно, делала или нет, — заметил король, и я взвилась:

— Пожри тебя псы Аденфора, Ив! Для чего ты женишься на женщине, которой не доверяешь?!

— Можно подумать, что ты мне доверяешь, — парировал монарх.

— Так у меня хотя бы есть повод, а не одни домыслы! Но почему-то я предпочитаю не терзать себя подозрениями, хоть и понимаю, что ты не упустишь возможности залезть под юбке очередной искательнице твоих милостей, а ты пеняешь мне несуществующими преступлениями.

— Библиотека – не домыслы. И даже если там ничего не произошло, ты не смела оставаться наедине с мужчиной…

Я с минуту сверлила его взглядом, а после усмехнулась в ответ:

— Пожалуй, я проведу расследование, кому за последние три года перепало твоих милостей, и каким образом они были получены.

— Излишне, — сухо произнес монарх. — Слежка за мной недопустима.

— Есть, что скрывать? — прищурилась я.

Он отошел, но вскоре обернулся и ответил:

— Мне нечего скрывать, я не делал ничего предосудительного. Не вздумай устраивать никаких расследований. Это унизит и обидит меня. И более того, я требую, чтобы ты отныне выезжала из дворца в сопровождении тех, кого я назначу…

— Конвоировать меня?

— А хоть и так, — ровно ответил Ив. — И даже не думай, что это будут мужчины. Они слишком быстро падают к твоим ногам. Я отберу женщин, которые станут следить за твоей нравственностью. И уж они точно не прикроют твоих делишек и в точности доложат, с кем ты встречалась.  А еще, пожалуй, я наделю их полномочиями, которые позволят отказать тебе в визитах к тем, кого я назову. И даже в доме графа Доло они будут стоять у тебя за плечом и следить за тем, что вы обсуждаете.

Пока он говорил, глаза мои расширялись всё больше. Что я сейчас ощутила? Недоверие. Разве же это могло быть правдой?! А спустя миг поняла со всей отчетливостью – может. Он не угрожал, а сообщал о том, что сделает. Должно быть, сразу задумал этот ход, просто придерживал, пока мы не поженимся, чтобы не взбрыкнула. Но сейчас был слишком зол, чтобы следить за тем, что говорит. Король действительно приставит ко мне надзирательниц, которые будут блюсти меня, а точней руководить мной, как им укажет государь. Однако конвоя я не испугалась, знала, что не позволю им помыкать мной, но сам замысел! Ив позволил мне деятельность, но собирается ограничить возможности заниматься ею!

— Ну ты и… — покачав головой, произнесла я со злой усмешкой. — Вот, стало быть, что ты задумал. — Монарх насмешливо изломил бровь, и я успокоилась. — А знаешь что, я не желаю ждать свадьбы. Я хочу, чтобы ты надел амулет прямо сейчас. Раз уж я буду ходить под приглядом цепных псов, то и ты должен быть скован. Ив, ты должен надеть амулет…

— Нет, — ответил монарх, и во мне заклокотало от охватившей меня ярости. — Не сейчас, — более мягко продолжил он. — И даже не после храма. Я не желаю, чтобы это как-то сказалось на рождении наследника. Что если я стену бессилен? Потому я готов принять амулет, когда ты родишь мне трех сыновей и хотя бы одну дочь. Только так.

Я направилась к нему. Шла, неспешно ступая, не сводя взгляда с самодовольной физиономии. Книга в моих руках в этот миг показалась мне оружием, которым я хотела стереть с лица монарха издевку и торжество. Он ведь уже мнил себя победителем! И как? Скажите мне на милость, как можно было столько лет говорить о любви и сейчас смотреть на меня таким взглядом?!

— Шанни…

— Надень перстень, — почти прошипела я.

— Я тебе объяснил…

— Надень перстень, и мы будем жить спокойно, иначе…

— Иначе? — полюбопытствовал монарх, но взгляд его снова стал колючим.

— Иначе я сведу тебя с ума, — ровно ответила я, глядя ему в глаза. — У тебя не останется времени глазеть по сторонам, потому что ты будешь глядеть только на меня. И ни один надсмотрщик не сумеет справиться со мной. Я заставлю тебя узнать, что такое настоящая ревность. Целыми днями ты будешь думать только обо мне, бежать ко мне, следить и терзаться подозрениями. Я тебе это обещаю. Не наденешь перстень, я заменю его тебе иначе. И я более не позволю ни одной женщине приблизиться к тебе. Для тебя останусь только я и никто более. Я клянусь тебе в этом.

— Будешь сидеть под замком…

— А камератцы заговорят, что их обожаемую королеву терзает ее собственный муж, — мои губы скривила ухмылка. — Ты ведь так хотел моей популярности, а я в стремлении принести Камерату и камератцам пользу изрядно преуспела в этом. Сейчас они ликуют, зная, кто станет их госпожой, но что скажут, если Шанриз Добросердечная вдруг исчезнет или будет иметь на выездах несчастный вид? А она вряд ли будет улыбаться, если муж унизит ее, дав власть над собственной женой женщинам, которые должны склонять перед ней голову. И уж тем более она будет несчастна, если муж запрет ее в покоях и начнет заводить фавориток. Камератцы такого не простят и не забудут. Ты желал, чтобы меня полюбили, так пожинай плоды и не ропщи – я дар Богов! — последняя фраза вышла злой издевкой.

Пощечина ослепила меня на мгновение, но рот не закрыла. Я расхохоталась. Смотрела на короля и заходилась в истерическом смехе. Боги! До чего мы дошли?! До угроз и шантажа! Счастливейшая из пар!

— Шанни! — схватив меня за плечи, гаркнул монарх. — Шанни, остановись! Зачем ты заставляешь меня говорить всё это, зачем ты заставляешь меня быть грубым? Я не хочу причинять тебе боль, прошу!

— Я виновата? — спросила я и вновь расхохоталась. — И где же твоя любовь, Ивер Стренхетт? Где обещанное счастье?!

— И я не солгал ни словом, — отчеканил он. — Тебе нужно следить за тем, что ты делаешь и говоришь, тогда…

— Наденешь кольцо? — всё еще посмеиваясь, спросила я.

Ответить он не успел, потому что истерика вернулась.

— Ты не в себе, — буркнул король. — Я призову к тебе Элькоса, а после мы снова поговорим.

Государь стремительно покинул покои, а я в бессилии опустилась прямо на пол. Закрыла лицо руками и устало протянула:

— Бо-оги… Что же это? Как жить дальше?..

В гостиную выглянула Тальма. Я не увидела ее, но услышала острожные шаги, а вскоре они ускорились, и камеристка опустилась рядом со мной.

— Ваша светлость, — дрогнувшим голосом позвала она. — Чем мне вам помочь? Что сделать? — А после протянула руку и осторожно коснулась моих волос. — Бедная вы моя…

Стук в дверь прервал Тальму, и я посмотрела на нее:

— Это, наверное, Элькос. Открой.

— Магистр бы и сам вошел после стука, — ответила камеристка. — Это кто-то другой. Пойду узнаю.

Я кивнула и заставила себя подняться на ноги. Впрочем, почти сразу же перебралась на кресло и бросила равнодушный взгляд на книгу, оставшуюся лежать на полу. На меня вдруг навалилось безразличие, сменившее ярость и истерику. Хотелось, чтобы никто меня не трогал, не разговаривал и вообще не приближался. Побыть в одиночестве – вот чего я сейчас желала.

Тем временем Тальма открыла дверь, что-то выслушала и вернулась ко мне:

— Гвардейцы говорят, что к вам пришла баронесса Стиренд. Она ждет на лестнице.

Протяжно вздохнув, я поднялась с кресла. Приглашать суда Ильму не имело смысла, король не давал разрешения на то, чтобы девушку ко мне пропускали. Сюда приходили только его приближенные, иногда чета Энкетт, если Ив решал их пригласить для меня, но такое случалось нечасто.

— Может, передать ей, что вы занедужили? — спросила Тальма. — На вас лица нет, ваша светлость. Дождались бы Элькоса, отдохнули…

— Я хочу хоть ненадолго уйти отсюда, — ответила я. — Ильма дала мне предлог. Я выйду к ней.

— Как вам угодно, госпожа, — проворчала моя камеристка.

— Скажи магистру, что я скоро сама навещу его, — дала я последнее распоряжение и направилась к Ильме.

Она стояла на лестнице, опустив голову на руки, сложенные на перилах. Кажется, девушка была сильно удручена, быть может, ей нездоровилось, но, увидев ее в таком состоянии, я поспешила.

— Дорогая, что случилось?

Ее милость подняла на меня взгляд, как-то вымученно улыбнулась и ответила:

— Мне нужно сказать вам нечто важное, ваша светлость. Только я не могу говорить здесь. Мы можем пройти ко мне?

— Разумеется, — кивнула я. — Идемте. Но, кажется, вам дурно.

— Немного болит голова, — сказала Ильма.

— Я прикажу принести снадобье…

— Мне нужно сказать вам нечто важное, ваша светлость, — повторила баронесса и первая начала спуск по лестнице.

— Ну, хорошо, — я пожала плечами и последовала за ней.

До покоев моей придворной дамы мы молчали. Я поглядывала на Ильму, и в который раз поражалась ее преображением. Все-таки Айлид знала, куда стоит отвести ее милость. В лавке госпожи Ваккер – магини, торговавшей красотой, если можно так выразиться, найти можно было всё, что угодно. И, оглядев новую клиентку, госпожа Ваккер выставили на прилавок снадобья, которыми теперь пользовалась баронесса Стиренд.

Ее волосы стали пышней, у них появился здоровый блеск, засияла чистотой и гладкостью кожа. Другое снадобье позволило сделать брови тоньше, а еще одно придало губам пикантную припухлость. Даже глаза ее милости стали ярче. Красавицей Ильма не стала, но вот привлекательной назвать ее можно было смело. Это добавило девушке уверенности, и теперь она, хоть и оставалось скромной, но взгляд уже не опускала и не краснела по каждому поводу. И я видела в мужских взглядах заинтересованность, когда они глядели на баронессу. Это не могло не радовать.

— Прошу, — произнесла Ильма, пропуская меня в дверь своих покоев.

И когда я сделала шаг, уже намереваясь пересечь порог, девушка вдруг вцепилась мне в руку, удержав на месте.

— Что такое, дорогая? — спросила я, и баронесса повторила в третий раз:

— Мне нужно сказать вам нечто важное, ваша светлость.

— Хорошо, — ощутив недоумение, кивнула я. — Тогда, быть может, вы меня отпустите, и мы войдем?

Она опустила взгляд на свою руку и мучительно покривилась.

— Да что такое? — изумилась я и…

Меня втянули внутрь покоев. Я вскрикнула от неожиданности, и рот мне тут же закрыли ладонью. В отражении зеркала, висевшего напротив, я увидела, что держит меня молодой человек в мундире дворцовой стражи. Он был миловиден, и на устах его играла чуть издевательская усмешка.

— Доброго дня, ваша светлость, — произнес молодой человек. — Вот и свиделись, хотя вряд ли вы меня узнали. В прошлую нашу встречу я был несколько обезображен.

Утткер? Я дернулась, почти вывернулась, но хватка менталиста стала крепче.

— Зайди и закрой дверь, — велел он Ильме. Она осталась стоять в раскрытых дверях, продолжая морщиться и трясти головой.

— Сними с герцогини все украшения, — велел еще один мужской голос, показавшийся мне знакомым.

Скосив глаза, я увидела гвардейца, прошедшего в сторону двери. Разумеется, я его узнала – Скурк. Он втянул баронессу Стиренд внутрь покоев, закрыл дверь и обернулся ко мне.

— Мое почтение, — дружелюбно улыбнулся Скурк. По крайней мере, иного имени я не знала. — Могу сказать вам то же самое, что и мой юный собрат. Меня вы тоже не узнаете, хотя я имел честь даже видеть вас без одежды, и, позвольте заметить, вы прелестны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Маг? Тот самый маг?! Во дворце! Под носом Элькоса!!! Так вот куда он исчез, превратился в гвардейца! Но как?! Я была столь сильно изумлена, что даже не шевельнулась, когда он подошел ко мне и сам стянут с руки перстень. Но когда дотронулся до сережки, я все-таки мотнула головой, насколько мне это позволила рука Утткера. Однако это не помешало снять с меня обе серьги и тонкое ожерелье, в котором не было накопителей. Они были в шпильках, но предусмотрительный маг повыдергивал и их. Затем отошел к окну, приоткрыл его и выкинул мою защиту на улицу.

Я замычала, вновь задергалась, а после с силой наступила на ногу менталисту. Он взвыл и выпустил меня. Медлить я не стала, бросилась к Ильме, так и не сошедшей с места. Я с силой толкнула девушку на дверь, и та, вскрикнув, вылетела в коридор. Глаза ее прояснились, и я успела увидеть в них изумление, а затем испуг. Я и сама была уже одной ногой за порогом, когда меня схватили  за плечо и дернули назад.

— Зови помо… — успела произнести я, и дверь вновь закрылась, отрезав меня от ошеломленной Ильмы.

— Всё хорошо, — услышала я мягкий обволакивающий голос. — Не о чем волноваться. — И я расслабилась, вдруг поверив, что и вправду зря дергаюсь. — Идемте, ваша светлость. Вы можете мне доверять.

— Хорошо, — послушно кивнула я, и меня развернули в сторону гвардейца, положившего на пол кристалл.

— Ему тоже можно доверять. Мы вас не обидим.

А потом кристалл засветился, сияние разрослось, и воздух перед нами начал плавиться, будто в знойный день. Менталист подвел меня к кристаллу.

— Шевелись, — произнес гвардеец. — Сейчас Элькос поймет, что во дворце пользовались магией.

— Входите, ваша светлость, вы можете мне верить, — я кивнула и шагнула в окно перехода…

Каблучки цокнули о каменные плиты, и я огляделась. Похоже, это был внутренний двор какого-то замка. Он темной махиной нависал над головой, подавляя и вселяя в душу тревогу. В это мгновение Утткер убрал от меня руки, и в голове немного прочистилось.

— Куда вы меня привели? — нервно спросила я.

Скурк подставил мне локоть и улыбнулся с прежней дружелюбностью, я предложенную руку проигнорировала, и маг вздохнул.

— Признаться, ваша светлость, вы мне симпатичны, — произнес он и сделал приглашающий жест: — Прошу.

— Где мы? — с зарождающейся паникой спросила я.

Лже-гвардеец снова вздохнул и велел:

— Лайсс, за дело.

Менталист сжал мои плечи:

— Идемте, ваша светлость, идемте.

Я послушно шагнула, успокоенная мягкой интонацией и теплом рук Утткера. Скурк пристроился рядом, сам устроил мою руку на сгибе своего локтя и продолжил:

— Вы мне и вправду симпатичны, и как женщина, и как человек большого ума и души. Поверьте, мы вовсе не желали пугать вас, но вы сами вынудили нас к решительным действиям. Зачем вы стали разбираться с побегом господина Утткера? К чему было ворошить эту историю, когда до того были поглощены своими заботами? Разве вам не хватало дел? Мне, как человеку, который был подле вас столько лет, лучше многих известно, насколько вы бываете поглощены работой. Удивительное трудолюбие, не могу этого не отметить. Знаете, мне когда-то казалось, что вы попросту пустая взбалмошная особа, и фантазии ваши такие же, однако за эти голы я успел даже проникнуться вашими идеями. А ваше дружелюбие и легкий нрав, когда вы позволяете себе расслабиться, завораживают. Всегда было приятно слушать ваш смех, когда я шутил. Вы были прекрасной госпожой, Шанриз.

— Какое лицемерие, — ответила я, впрочем, вовсе не испытывая неприязни стараниями менталиста, державшего меня за вторую руку.

— Вы неправы, — возразил Скурк. — Я говорю искренне. За четыре года я узнал вас много лучше и избавился от прежнего предубеждения. Если бы я был себе хозяин, то стал бы вашим верным псом, как и остальные гвардейцы. Они вас обожают.

— Не все, — сказала я, разглядывая высокие тяжелые двери с чеканкой, которые вели внутрь замка. — Трикес был связан с вами.

— Еще бы, — усмехнулся маг. — Он мой младший брат, и я несколько зол, что он попался. Да, он не канаторец, если вам от этого станет легче, и в гвардию попал почти перед вашим первым приездом в герцогство. Ему пришлось извернуться, чтобы стать вашим телохранителем. Хвала Богам, я успел увидеть, как его взяли. Меня не заметили, но мне хватило шипения Мейтта и его парней, когда они прижали брата к стенке. Я едва сумел сбежать.

— Ильма…

— О, она вас не предавала, — отмахнулся маг. — Но девчонка увидела Лайсса. Разумеется, она узнала его и собиралась донести вам. От прежней любви в похорошевшей мышке не осталось и следа, зато благодарность вам оказалась сильна. Парню пришлось спешно вмешаться. Он стал для баронессы Стиренд невидимкой. Власть Лайсса над ней сильна, благодаря тому, что она долгое время была под его воздействием. Это же стало причиной того, что мы отправили ее милость за вами. Для вас не секрет, что господин Утткер достаточно слаб, и без усилителя дара не может удержать влияние, а усилитель использовать невозможно, потому что Элькос уткнется носом в землю, как охотничий пес и примчится на запах. Поэтому нам оставалась только баронесса Стиренд. И то она стала сопротивляться. Как она вцепилась вам в руку, желая не пустить в покои! Я уже думал, сейчас всё сорвется.

Я посмотрела на Утткера, затем перевела взгляд на Скурка и нахмурилась, вспоминая мысль, мучившую меня перед переходом. Мы уже вошли в замок и теперь поднимались по простой узкой лестнице, где недавнему гвардейцу пришлось уйти вперед, чтобы менталист мог удерживать мое сознание под контролем. Впрочем, это не вызывало протеста, по поводу того, что Лайсс прикасается ко мне, я не испытывала никакого раздражения. Мне было спокойно, и даже любопытство было притуплено. Если бы Скурк сам не делился откровениями, я бы, наверное, не стала задавать вопросов.

— Вам, должно быть, любопытно, почему Элькос не замечал меня, — вновь заговорил маг, когда добрался до верхней ступени. Он вновь предложил мне руку, и я не отказалась от поддержки, но это была привычка, а не желание воспользоваться услужливостью моего недруга. Однако он сам невольно подсказал то, над чем я мучительно размышляла, а потому мой похититель получил согласный кивок в ответ. — Всё до невозможного просто, моя дорогая. — Я покривилась, услышав его обращение, но маг предпочел этого не заметить. — Я не позволял своей силе скапливаться. Сливал ее в накопители и был совершенно пуст. Мой братец делал то же самое, и потому мы, как и Лайсс, оставались невидимками. Впрочем, менталисты – вообще особый случай. Их дар и без того имеет иную природу, он скрыт внутри разума и переходит в чужой разум, поглощая его, а потому не является активным и не оставляет следа. Я, если будет понятней, оставляю что-то вроде шлейфа силы, и это делает меня уязвимым. А менталист, особенно слабый, если не использует дар, даже по ауре может быть не отличим от неодаренного.

— Но мой накопитель уловил его, — заметила я.

— Разумеется, — кивнул Скурк. — Магистр сотворил не просто накопители – это ловушка для любого выплеска магии. Как только магический поток касается вас, кристалл улавливает изменение вашего состояния и, как гончая, ухватывает след и вытягивает поток. Жаль, что я выкинул ваши накопители, мне бы хотелось изучить их. Верховный маг – великий затейник и по праву занимает свое место, хотя я бы сумел, наверное, даже превзойти его. Быть может, однажды… кто знает, — он лукаво подмигнул, а я покачала головой.

Стало быть, он метит в верховные маги. Любопытно, что его могло связать с герцогиней Аританской, уж не пообещала ли она честолюбивому магу место Элькоса? И я остановилась.

— Что случилось? — спросил меня Скурк.

— Это… Аритан? — спросила я с изумлением. — Вы привели меня в Аритан?

— Вы совершенно правы, ваша светлость, — улыбнулся маг. — Это Аритан, и вы будете иметь честь предстать перед хозяйкой этого герцогства.

— Сомнительная честь, — усмехнулась я. Тревоги не было. Утткер продолжал удерживать меня в состоянии покоя. — Да и вряд ли убийца становится законным хозяином имущества убитого. Она здесь всего лишь вынужденная гостья, которую терпят потому, что она Стренхетт. Кстати, что вас связывает с ней? Вам посулили место верховного мага? Так ее светлость не имеет ни веса, ни силы, и никогда их не имела. Герцогиня Аританская – последний человек, кто может утолить даже собственные честолюбивые потребности, не то что чужие. Всего лишь непомерное самомнение и аппетиты.

Маг усмехнулся и покачал головой. Теперь мы шли по длинному серому коридору, и я поняла, что это путь прислуги. Скурк не спешил себя обнаружить.

— Скажем так, — вновь заговорил бывший гвардеец, — я в силах помочь ее светлости, а она может помочь мне. Когда-то герцогиня выручила меня, я не остался в долгу. Мы подружились, а дружба способна рождать взаимовыгодное сотрудничество. Уж вам-то это известно получше многих. Стоит только вспомнить герцога Ришемского. Когда-то вы его терпеть не могли, однако прошло время, и вот вы уже мирно бредете под руку по парковым аллейкам, даже целуетесь.

Если бы не Утткер, я бы вспыхнула от негодования, но сейчас я лишь приподняла брови:

— Вы целуетесь с герцогиней? — полюбопытствовала я и хмыкнула, насмешка все-таки пробилась и через наведенное состояние покоя.

— Я не об этом, — несколько досадливо отмахнулся маг и вдруг негромко рассмеялся. — Поразительно, — произнес он с улыбкой, — меня раздражает, что не могу разговаривать с вами обычной. Думаю, беседа вышла бы острей и интересней. Но иначе никак. В своем разуме вы переполошите половину замка, а здесь есть не только верные слуги герцогини. У вас еще остались вопросы? Вскоре мы дойдем на нашей цели, и я уже не смогу удовлетворить ваше любопытство.

Вновь поглядев на Утткера, я спросила:

— Как вы устроили побег?

— Ну, разумеется, — маг снова улыбнулся. — Вам это должно быть интересно. Отвечу. Разгадка проста – фрис, вы с ним знакомы. Правда, на вас он не произвел должного эффекта, благодаря защите магистра Элькоса. Так вот Хейм, это мой брат, скажем так, заморозил конвоиров, открыл карету и выпустил арестанта. После снял браслеты… Я вижу в ваших глазах недоумение. Он ведь мой брат, а значит, тоже маг, и он знал, как открыть замок. Ну а после этого Хейм снял чары, и часовые продолжили нести службу, уверенные в том, что всё время были в сознании, а узник продолжает томиться под замком. Вот и вся тайна, дорогая.

— Не называйте меня так, — сказала я и задала новый вопрос: — Что вы намереваетесь делать со мной?

— А вот это мы сейчас и узнаем, — усмехнулся Скурк и вывернул к новой лестнице. — Лайсс, ее светлости пришло время помолчать.

— Вы не откроете рта, пока я не позволю вам это, — произнес менталист.

Я повернула к нему голову. По виску Утткера ползла капля пота, он был заметно напряжен, значит, работал на пределе. Впрочем, мне от этого легче не стало, потому что с этой минуты я не произнесла ни слова. Однако, чем дольше мы шли, тем ясней работали мои мысли. Похоже, бывший матрос почти исчерпал себя. И мне подумалось, что у дверей герцогини должна стоять стража. А если это аританцы, верные младшему герцогу, то я могу замычать, раз уста мои сомкнулись, и так привлеку их внимание. А если Утткер отстанет от меня хоть ненадолго, то и позову на помощь.

— Лайсс, — негромко произнес Скурк, — Ты почти пуст. Я пойду вперед и отведу страже глаза. Когда дам знак, приведешь ее светлость. Боюсь, она может освободиться от твоего влияния в любой момент.

Возмущение оказалось сильным. Оно прорвалось сквозь вату, застилавшую сознание, и я дернулась. Менталист перехватил меня и накрыл рот ладонью – меня переиграли раньше, чем я попыталась привести свой план в исполнение.

— Тише, дорогая, — шепнул мне Скурк. — Не вынуждайте лишать вас сознания. Нам придется это сделать, если вы станете слишком… оживлены. Герцогиня Аританская не должна пострадать. Сами понимаете, от нее зависит и наше благополучие, а потому мы пойдем на многое, чтобы не выдать ее светлость.

— Спокойно, — велел мне Утткер, и я обмякла в его руках. — Боюсь, надолго меня не хватит, — уже иным тоном сказал он второму магу.

— Я поспешу, — ответил тот и устремился вперед.

А во мне всё сильней разрасталась злость. Моя голова всё более прояснялась, и послушание начало оставлять меня. Мысли, отпущенные на свободу, помчались бурным потоком, сметя плотину внушения. Я искала выход и понимала, что действовать надо сейчас, пока стражники еще не пали под магическими чарами, пока меня могут услышать и поднять тревогу. Тогда я смогу быть обнаружена, назову себя, и заговор будет раскрыт.

— М-м-м, — замычала я, что есть сил, но ладонь Утткера заглушила и без того невнятный звук. — М-м-м…

А потом я топнула, надеясь наступить менталисту на ногу, однако наученный опытом, тот отставил ногу, и я громко стукнула каблуком по полу. Расширив глаза от короткого ликования, я затопала… И взмыла над полом, поднятая бывшим матросом. Задергавшись, я забила ногами и попала по коленям Утткера. Он охнул и выпустил меня из захвата. Издав победоносный клич, я бросилась туда, куда ушел Скурк.

— По…мо…гите, — с трудом выговорила я, надеясь, что это прозвучало достаточно громко. — По…

Менталист, нагнавший меня, ухватил за шкирку и рванул на себя. Издав сиплый крякающий  звук, я вновь оказалась сжата в руках бывшего матроса. Он рывком откинул меня к стенке и навалился всем телом, вновь закрыв рот.

— Придуш-шу, — прошипел он.

А вскоре вернулся Скурк. Он оценил представшую ему картину и удрученно покачал головой.

— Ну, зачем, ваша светлость? Я ведь предупреждал. А теперь и вовсе нет смысла сопротивляться. Хвала Богам здесь я могу пользоваться своей силой, а потому нас никто не увидит и не услышит. Впрочем, можете попробовать если уж вам так хочется. Идемте.

Оттолкнув от меня взбешенного менталиста, бывший гвардеец потянул меня за собой. Я вырвала руку и сама ускорила шаг. За поворот я уже бежала, и как только увидела стражу, кинулась к первому же и схватила его за руку:

— Я – герцогиня Канаторская, меня похитили…

— Я же говорил – бесполезно, — усмехнулся за моей спиной Скурк.

Стражник с удивлением взглянул на свою руку, махнул ею, будто отгоняя муху, и зевнул, явив мою взору крепкие желтоватые зубы.

— Он вас не видит и не слышит. И если вы не желаете, чтобы бедолага решил, что обезумел, то оставьте его в покое.

— Эй! — крикнула я в самое ухо стражника, он только вздохнул и повернул голову к своему товарищу, стоявшему у двойных лакированных дверей:

— Скоро ли смена? Я пасть порву, как спать хочется.

— Да уже скоро, — ответил тот и тоже зевнул. — Да, уже хочется и вздремнуть.

Значит, скоро смена, и тогда придут те, кого не коснулись чары. Я смогу позвать на помощь, надо лишь подождать… Проклятье! Это же надо было попасть в ловушку во дворце! И от неожиданной мысли я рассмеялась. А Ив уверял, что только в его дворце я в безопасности! Говорил, что я не должна покидать надежных стен, а именно там и была угроза!

— Ха-ха, — хохотала я, опершись на плечо стражника. — Ха-ха-ха!

Истерика всё набирала обороты. Стражник накрыл мою руку ладонью и потер.

— Что за чепуха, — проворчал он. — Будто на плечо что-то давит. Как занемело. Тру, а не чувствую… — Утткер перехватил меня поперек живота и оттащил от стража. — Отпустило вроде.

— Лекарю покажись, — посоветовал молчавший до этого стражник. — Вечно ноешь, там болит, здесь зудит. Как еще не развалился.

Меня протащили до дверей, за которыми скрывались покои герцогини Аританской, Скурк открыл их, впрочем, не потревожив этим стражников, и Утткер скинул меня с рук на пол. Он был всё еще зол. Мелочный злопамятный мерзавец. Я мазнула по нему взглядом и скривила губы в издевательской ухмылке. После поднялась на ноги и расправила плечи. Терять лицо или показывать панику королевской тетке я не собиралась. Не дождется.

Я одернула платье, пригладила волосы и прошла к небольшому дивану, там устроилась, как можно удобней и вновь посмотрела на Утткера. Он буравил меня взглядом исподлобья, и я вопросительно приподняла брови.

— Зря ты не отпустила меня в Кейстби, — сказал бывший матрос.

— Не сыну прачки тыкать герцогине, — ответила я. — Умерьте тон.

Краска бросилась менталисту в лицо, однако он сумел взять себя в руки и ответил усмешкой:

— Герцогиней надо родиться, а ты всего лишь баронесса.

— Заметьте, законнорожденная, — сказала я, глядя ему в глаза. — Не стоит мучить ваш разум, господин Утткер, вам меня не задеть. Баронесса, графиня, герцогиня – все титулы получены мной законно.

— Через постель, — фыркнул Лайсс. — Королевская подстилка.

— Не-а, — я усмехнулась. — Невеста. И если уж исходить из ваших критериев, то вам и постель не помогла задержаться в доме вашей покровительницы, даже, как ее подстилке.

— Сука! — рявкнул Утткер и направился ко мне, но возглас Скурка, вернувшегося из внутренних покоев:

— Хватит! — остановил ничтожество в двух шагах от меня. — Держи себя в руках, Лайсс. Ее светлость должна остаться в том виде, в котором находится сейчас. А вы, госпожа герцогиня, могли бы вести себя и более разумно. Ни к чему…

— Говорить правду? — уточнила я.

— Дерзить, — покривился маг.

— Да, я тоже думаю, что вам стоило бы меньше мне дерзить, — несколько надменно ответила я. — Ни вы, ни тем более человек, который носит выдуманную фамилию, не смеете грубить мне и указывать, как себя вести.

— Что здесь происходит?! — сердито спросил голос, который я не слышала уже много лет.

В гостиную вышла хозяйка покоев. На ней был надет халат, из-под которого виднелась ночная рубашка. Волосы ее светлости были по-прежнему черными, явно стараниями магических снадобий, потому что седина должна была уже серебрить голову герцогини. Она стремительно приблизилась к нам и остановилась, устремив на меня взор. В нем я увидела узнавание, изумление, а затем явный испуг. Наше появление стало неожиданным не только для меня.

Я позы не сменила, и уж тем более не подскочила, чтобы приветствовать тетку моего жениха реверансом. Вместо этого я растянула губы в нагловато-вежливой улыбке:

— Доброй ночи, ваша светлость. Как вам почивалось? Уж простите нас за столь позднее вторжение, моей вины тут уж точно нет.

Герцогиня перевела взор на Скурка и спросила в ошеломление:

— Что это?

— Скорей, кто, — поправила я.

— Что она здесь делает?! — воскликнула герцогиня. — Зачем вы притащили ее сюда, дурак?! — последнее слово вышло и вовсе визгливо. Ее светлость была в панике не меньше, чем я. — Если станет известно…

— Не станет, — сухо ответил Скурк. — Кристалл я забрал, входя в переход, а Элькосу не хватит сил пройти по нашему следу. Это ныне никому не подвластно. Иного выхода не было, нам пришлось действовать не по плану. И прошу обойтись без оскорблений, ваша светлость. Мы с вами в одной упряжке…

— И я вовсе не хочу, чтобы вы утащили меня за собой в пропасть! — рявкнула герцогиня Аританская и прошла к креслу, стоявшему напротив меня. Усевшись, ее светлость устремила на меня взор. — Проклятье, — выругалась она, ни к кому не обращаясь. — Если Ив узнает, что я замешана в ее похищении, он удавит меня собственными руками и не вспомнит, кто держал его на коленях. По его приказу удавка постоянно лежит на моем туалетном столике, как напоминание. За эту тварь он готов порвать глотку даже родным ему людям.

Я проигнорировала оскорбление и перевела взор на Скурка, ожидая, чем он будет парировать.

— У нас не было иного выхода, — по-прежнему сухо повторил маг. — Ее светлость…

— Она не герцогиня! — гаркнула королевская тетка. — Я – герцогиня, а она – просто шваль, которая слишком усердно ублажала моего племянника. Король всегда думал тем, что у него в штанах, иначе давно бы выкинул эту дрянь из дворца, и уж тем более не поступил бы так с родными ему женщинами. Однако на ней он собрался жениться, а мы с Селией стали изгнанницами.

И вновь я ограничилась только коротким вздохом и посмотрела на Скурка. Маг поджал губы, однако, почувствовав мой взгляд, повернул в мою сторону голову и развел руками.

— Уж простите, ваша светлость, — произнес он, — но у ее светлости своя правда, и она имеет право на жизнь.

— А как же ваша восхищение мной? — полюбопытствовала я.

— Не стоит ярить врага, когда вы в его логове, — ответил мне Скурк. — Ваша судьба и без того незавидна. К тому же это ее светлости решать, что делать с вами.

— Удавите стерву и выкиньте тело к порогу дворца, — зло усмехнулась герцогиня. — Пусть король получит свою невесту в лучшем ее состоянии – мертвом. А лучше, Лайсс… это ведь он? — спросила ее светлость Скурка, тот кивнул, и она продолжила: — Внушите отдаться какому-нибудь лакею или стражнику прямо на клумбе перед окнами королевского кабинета, и мой племянник сам сделает всю грязную работу. Чем мучительней умрет эта змея, тем слаще я буду спать.

— Никакой фантазии, — покачала я головой, ни к кому не обращаясь. — Этот сценарий уже был.

— Мы и до гаденыша Ришема доберемся, — ответила герцогиня Аританская. — Пока его сын был младенцем, я позволила подлецу наслаждаться жизнью. Надеялась, что Ив прикончит его после рождения первенца, или же взбесится, как обычно, и накажет за шашни со своей любовницей. Но нет! Ришем жив-здоров, да еще и от жены избавился. И Селия – дура! — снова зло рявкнула она. — Я велела ей только распространить порочащие фаворитку слухи, чтобы сбить накал этого народного обожания, а она решила провернуть собственную интригу. Не умеешь, не берись! Теперь сидит под надзором в Доме Левит, дура, — ее светлость выплюнула повторное оскорбление и неприязненно передернула плечами.

— О, не злитесь на принцессу, — усмехнулась я. — Она – настоящая Стренхетт. Мстительная, злопамятная, и без умения признавать собственные промахи. А потому уцепилась за возможность избавиться от меня, которую ей подсказали. Не вы одна руководили Селией. Рядом оказалась такая же мстительная, злопамятная и недалекая женщина, как она.

Герцогиня впилась в меня взглядом, но вдруг криво ухмыльнулась и произнесла:

— А ты, девочка, была бы неплохой помощницей, если бы не оказалась чересчур своевольной дрянью.

Теперь я с усмешкой покачала головой:

— Нет, ваша светлость, ничего бы у нас не вышло, даже если бы я была послушной. Вы, как и ваш племянник, стремитесь контролировать, навязать свою волю. И даже если выбранный путь ошибочен и фатален, вы оба будете упрямо идти по нему лишь потому, что не желаете признавать, что ошиблись. И тому доказательство – ваша месть мне. Я не трогала вас и не враждовала, попросту игнорировала после того, как вы использовали меня и выкинули за ворота, как старую тряпку. Это вы не сумели смириться с моей самостоятельностью. Вы затеяли то похищение, которое привело к изгнанию, но ни за что не признаете этого, потому что Стренхетт не может быть неправ. А для того, чтобы доказать себе самой, что всё было сделано правильно, вы продолжите свой путь по краю пропасти. Однако в падении виноватой останусь я, или же кто-то из магов, а может, и вовсе кто-то третий, но не ваше упрямство и нежелание видеть очевидное.

В гостиной воцарилась недолгая тишина, наконец, герцогиня поднялась на ноги и велела:

— Идея с утехами с лакеем на клумбе мне нравится всё больше, но проще убрать. Пусть исчезнет, и конец истории. Никто ведь не знает, что она здесь, верно?

Королевская тетка сделала пару шагов к двери, из которой появилась, но тут ожил Скурк. Он заступил ей дорогу:

— Ваша светлость, — проникновенно произнес маг: — Это неразумно. Вы желали иного, и мы теперь можем устроить это, более не медля и не откладывая. К чему разбрасываться полезными ресурсами, когда можно использовать их?

И вот тут, едва зародившееся беспокойство, вновь сменилось любопытством. Похоже, убивать меня не собирались. Но что тогда? Что можно было сотворить в этой безумной ситуации, когда маг уже показал свое наличие во дворце? И как можно было отпустить меня после того, как они открылись мне? Теперь я была по-настоящему опасна, и убийство и вправду казалось лучшим выходом, однако Скурк, похоже, думал иначе.

— И как вы собираетесь это сделать? — нервно спросила герцогиня, и мы все, включая даже Утткера, устремили на бывшего гвардейца внимательный и пытливый взгляд.

Тот улыбнулся и изящным жестом указал на менталиста:

— С помощью Лайсса, разумеется. Здесь он может использовать усилитель дара, а значит, внушение будет носить постоянный характер. Мы можем вложить в голову ее светлости все необходимые вам мысли.

— Но мы выкрали ее из дворца, а Ильма осталась там, и она очистилась от внушения, которому и без того сопротивлялась. Она выдаст нас, — осторожно заметил Утткер.

Скурк отмахнулся:

— Всё, что знает баронесса Стиренд – это личность похитителей, и что они увели герцогиню через портал. Впрочем, это даже не закрывает нам обратный путь во дворец, просто в иных должностях и с иной внешностью. Что до ее светлости, то мы выкинем ее на окраине города с историей о том, как портал вывел ее в предместье, но ей удалось ударить одного из похитителей по голове, пока второй отлучился, и сбежать. А потом она вернется во дворец. Чтобы король и ее окружение не заметили подвоха, мы оставим герцогине ее привычные помыслы и устремления, но вложим и новые. Она пожелает, чтобы тетушка ее жениха приехала на свадьбу. А там помирится и станет едва ли не лучшей ее подругой. У нас будет марионетка, которая сможет влиять на короля и сделает всё, что ей прикажут…

И я расхохоталась. Кажется, они и вправду думали, что король ест с моих рук. Даже Скурк, проживший рядом со мной четыре года, не понимал очевидного – Ивер Стренхетт идет у меня на поводу до тех пор, пока ему по пути в предложенном направлении. Однако переубеждать своих похитителей я не стала, решив, что магистр Элькос быстро обнаружит, что в мое сознание вмешались и всё исправит. Или же заподозрит это, когда я вдруг воспылаю любовью к женщине, которую презирала. Он знал меня лучше самого короля, а потому перемены не оставит без внимания, впрочем, как и само похищение. И я решила не сопротивляться. Так меня вернут назад, а дальше мне помогут и избавят от внушения. Главное, вырваться…

— А Элькос? — спросила герцогиня Аританская, и я повернула к ней голову.

— Он не увидит, потому что это не чары. Менталист меняет само сознание. И если вдруг у верховного возникнут подозрения, сам он не решится влезть в голову королеве. Для этого нужен сильный и умелый менталист, а этот дар – редкость. То, что нам попался Лайсс – большая удача. Иначе мы бы так и ждали момент и повод подчинить ее светлость. А так как мне это сделать почти невозможно из-за поисковой сети, то продолжали бы ждать, когда герцогиня оступится сама, чтобы повязать ее шантажом.

— Так вы поэтому медлили? — спросила я то, что крутилась у меня в голове.

— Убивать мы вас не собирались, — улыбнулся маг. — Это слишком жирный след, который непременно привел бы ищеек к ее светлости. Пользоваться магией я опасался по той же причине. И лишь угроза разоблачения и поимки вынудили меня использовать один из моих накопителей.

— Не понимаю, — я подалась вперед. — Просто сидели и ждали моего промаха? Но это как-то… глупо, не находите? Семь лет…

— Три с половиной, дорогая, — остановил меня Скурк. — Неужто вы думаете, что прорваться в гвардию было легко? Да мне даже к столице толком не удавалось приблизиться, как ищейки выходили на мой след. Хвала Богам, что полковник Геттибук был недоволен тем, что десять гвардейцев почти вышли из его подчинения, хоть и числились в полку, и перешли в ваше личное ведение. Признаться, он недалекий человек и не сумел по достоинству оценить то, что вы и ваш род проделали…

— Хикклер, — оборвала его герцогиня Аританская, выдав настоящую фамилию мага, — хотя бы вы не превозносите той чуши, что сотворил род Доло в угоду глупой и вздорной девчонке.

— Добрая половина Камерата с вами не согласится, ваша светлость, уж простите меня за эти слова, но они правдивы, — склонил голову маг. — Так вот, ваша светлость, — продолжил он, обратившись уже ко мне: — Полковник Геттибук, сколько бы он вам ни улыбался, но относится к вам предвзято и с неприязнью. Нам стало об этом известно, и ее светлость написала письме его высокоблагородию и нашла живейший отклик. Вы представить себе не можете, сколько человек ведут с герцогиней переписку и ждут вашего падения. Но это не столь интересно. Наличие у вас недоброжелателей не является для вас тайной.

— Хикклер, хватит болтать, — покривилась герцогиня. — Сделайте дело и уберите ее отсюда. Видеть эту… женщину мне не доставляет никакого удовольствия, по крайней мере, до тех пор, пока я не вернусь в королевский дворец.

— Еще минуту, ваша светлость, — вновь склонил голову маг. — Герцогиня Канаторская имеет право знать, что творилось за ее спиной. Она, конечно, не вспомнит об этом, но мне не хотелось бы отказывать ее светлости в этом праве.

Признаться, я сейчас была согласна с королевской теткой. Чем быстрей они закончат, тем быстрей я вернусь, и Элькос найдет выход. В этом я была уверена, потому что своему старинному другу доверяла больше, чем какому-то выскочке с завышенным самомнением.

— После я начал сливать магию в накопители, — продолжил свой рассказ Хикклер – Скурк. — Сами понимаете, я стал почти обычным смертным. Зато скопил за это время столько силы, что сам Элькос мог бы мне позавидовать, — он самодовольно хмыкнул, а я осталась равнодушна к похвальбе. — К тому же я не всегда мог наблюдать за вами, охрана меняется, как вы знаете. Поэтому я призвал брата, чтобы мы сменяли друг друга и не теряли вас из виду. А ее светлость вела в это время собственную деятельность, подрывая ваш авторитет среди высокородной знати и сановников. На всё нужно время, по щелчку пальцев ничего не меняется, вы это хорошо знаете. К сожалению, вы не оступались. Даже герцог Ришем, всегда неравнодушный к вам, оказался слишком умен и выдержан, чтобы довольствоваться дружбой, из которой вы оба извлекали пользу. Но это не было поводом для шантажа, пришлось ожидать. И когда появился Утткер, и брат поспешил мне рассказать о нем, я понял, что нам больше не за чем ждать. Только удалиться от дворца, где за вами нет такого пристального наблюдения. Я рассчитывал на новую поездку в Канатор, где Лайсс смог бы воспользоваться усилителем, и в столицу вы вернулись бы иной, но тут…

— Селия устроила на меня покушение, и король, как всегда, когда его намерениям появлялась угроза, поспешил объявить меня невестой и назначить дату свадьбы, — с пониманием кивнула я.

— Дура, — буркнула королевская тетка, вновь адресуя этот эпитет своей племяннице.

— Именно, — кивнул Хикклер. — Пришлось снова затаиться и ждать подходящего момента. Но тут баронесса Стиренд узнала Лайсса, а после и вы сунули нос в расследование и попали в цель. Пришлось спешить, но это и к лучшему. Наконец, наше дело дошло до логической развязки, и вскоре ее светлость вернется домой, а там и я… сменю верховного мага. И вот теперь можно приступать. Лайсс, приготовься. А вас, ваша светлость, я попрошу… — он хмыкнул и закончил, — раздеться.

Мои глаза расширились, удивилась и герцогиня Аританская, даже Утткер перевел взгляд с Хикклера на меня, но в его глазах мелькнуло любопытство.

— Боги, ваша светлость, — ответил на мое изумление и зарождающееся негодование маг, — вы явно подумали о чем-то неприличном. Вы чересчур спокойны для человека, которому собираются влезть в голову. И я всего лишь хочу быть уверенным, что под одеждой у вас не скрывается еще пара накопителей. Сейчас всякая помеха нашему юному другу будет излишня. Снимите платье, большего я не прошу.

— И не подумаю, — ответила я.

— Я буду вынужден вам помочь…

— Нет!

Вскочив с дивана, я отступила за него, оставив предмет мебели своей защитой. В это время Утткер достал из внутреннего кармана черный камень в серебряной оправе, висевший на обычном шнурке. Он надел шнурок на шею и позвал:

— Ваша светлость, посмотрите на меня.

Ощущение, что невидимые руки сжали мою голову и повернули ее в сторону менталиста, было столь сильным, что я вскрикнула и схватилась на виски.

— Да, обойдемся без лишних препирательств и борьбы, — одобрил Хикклер.

Поймав мой взгляд, Утткер уже не выпускал меня из ловушки. Он приблизился и произнес:

— Сними платье.

Руки мои сами собой потянулись к верхнему крючку, но расстегнуть всё самостоятельно у меня не вышло, и Хикклер подошел, чтобы помочь. Он отвел в сторону мои волосы, умело пробежался пальцами по оставшимся крючкам, и платье скользнуло к моим ногам. Маг присел, он снял с меня туфли, после его ладони скользнули под подол сорочки, неприлично короткой по правилам, которые диктовала мораль, но Иву нравилась именно такая длина, и я не стала ему отказывать в его капризе.

Хикклер спустил вниз чулки, и я послушно подняла одну ногу, затем вторую, позволив ему снять их. Маг распрямился, его горячие ладони легли мне на бедра, и, склонившись к моему уху, он шепнул:

— Не сейчас, но однажды… — фраза, наполненная понятным смыслом, осталась недосказанной.

Я вяло дернулась, и он отступил, произнеся уже иным тоном:

— Лайсс, приступай. Помни, что я тебе говорил. Не спеши, не усиливай воздействие. Ее светлость нужна нам в своем уме.

— Я всё помню, — ответил Утткер с ноткой раздражения, а затем велел мне: — Садись на диван.

Послушно вернувшись на диван, я села и замерла, уместив руки на коленях. Внутри всколыхнулось раздражение и противление происходящему, но сил как-то выразить это не было. Однако я еще успела ухватить мысль, что надо думать обо всем случившемся, чтобы сохранить в памяти, а потом мир сузился до мягкого обволакивающего голоса, звучавшего прямо в моей голове, потому что его слушать хотелось всё больше…

— Что там за шум? — вопрос герцогини Аританской нарушил спокойное течение моей реальности, подобно камню, брошенному в воду.

— Тихо, — зашипел Хикклер.

А потому дверь распахнулась, и новый мужской голос произнес:

— Его Величество с гвардейцами и верховный маг вышли из перехода во внутреннем дворе. Они направляются сюда…

— Что?! — вскрикнули разом несколько человек.

Кто это вскрикнул, я уже не поняла, потому что на мой разум вдруг навалился камень, он давил всё сильней, причиняя боль, и я застонала.

— Проклятье, он увидит ее здесь, это конец! — с паникой воскликнул женщина.

— Элькос-с… — прошипел мужчина. — Все-таки прошел по остаточному следу. Недооценил… Нам надо от нее избавиться…

— Как?!

— Как и привели. Если ее не найдут, то и обвинить нас не в чем.

— Мундиры, Хикклер, на вас обоих мундиры!

— Проклятье! Уйдем вместе с ней, там доделаем дело и вернемся.

— А я?! — возопила женщина.

— Вы умеете лгать, ваша светлость, извернетесь, — отмахнулся мужчина.

— Мерзавец! Хоть куда вы…

— Не знаю! — выкрикнул мужчина, в его голосе тоже была паника. — Куда выведет!

Пресс продолжал давить мой мозг, и всё услышанное осталось где-то за краем понимания. Вспышки боли сменяли одна другую, и я уже давно перестала узнавать голоса. Даже не осознавала происходящего. Наконец, в голове полыхнуло, и мир, на миг потемнев, вернулся видом плавящегося воздуха посреди того места, где я находилась.

Меня рывком подняли на ноги и подтолкнули к кристаллу, над которым реяло марево. Дверь за спиной распахнулась, и новый голос обрушился на мою многострадальную голову:

— Именем короля, остановитесь!

А затем что-то оглушительно грохнуло, и человек, который вел меня к плывущему воздуху, за которым раскрывалась чернота, вскрикнул и упал навзничь. Белая рубашка окрасилась кровью. Я потрясла головой, но так и не смогла понять, кто этот человек, где я нахожусь, и что происходит.

— Тварь!

Вскинув голову на голос, я увидела невысокого черноволосого человека. Лицо его перекосило яростью, когда он остановился рядом с женщиной, закрывшей лицо ладонями.

— Это не я! — выкрикнула она. — Ив, клянусь! Они притащили ее сюда, они хотели моей гибели! Это враги, государь, наши с вами!

— Молись, — зло бросил он. — Час пришел, тетушка. Ты достала меня до печенок.

— Ив!

— Взять! — рявкнул мужчина, и те, кто пришел с ним, схватили женщину и вынудили встать на колени.

Черноволосый был страшен в эту минуту, и я попятилась, потому что он перевел взгляд на меня. Мужчина осмотрел меня с ног до головы, и выражение лица стало каменным.

— Душа моя, это были последние дни твоей свободы, — отчеканил он. — С меня довольно. Ты меня поняла?

Он обращался ко мне, но я совершенно не понимала, почему незнакомец злится на меня.

— Кто вы? — спросила я, зябко обняв себя за плечи.

И мне вдруг стало страшно до тошноты. Я не знала, кто все эти люди, как попала сюда, даже своего имени не смогла вспомнить.

— Что? — он изломил бровь.

— Проклятье, — выругался седоволосый человек. — Что вы с ней сделали?!

До этой минуты он стоял, вытянув руку в сторону светловолосого мужчины, находившегося от меня по правую руку. Светловолосый хрипел. Он судорожно скреб себя руками по одежде, будто хотел что-то достать, но у него это не получалось.

— Вы влезли в ее сознание?! — с гневом спросил седоволосый.

— Да… — прохрипел мужчина рядом со мной.

— Государь, она вас действительно не узнает, — произнес седой. — Они влезли ей в сознание.

— Проклятье! — теперь выругался черноволосый.

Он направился ко мне, а я снова попятилась, потому что он пугал меня до дрожи. Его острый злой взгляд, его решительные чеканные шаги. Что-то внутри меня говорило, что он мне не друг, этого человека стоило опасаться.

— Шанни, стойте! — вскрикнул седой. — Стойте!

Я не послушалась, потому что черноволосый был совсем близко. Он протянул ко мне руку и произнес более мягко:

— Душа моя…

— Кто вы?! — в панике вскрикнула я.

— Совсем ничего не помнишь? — озадаченно спросил незнакомец, а затем губы его дрогнули в кривоватой ухмылке: — А ведь это даже неплохо. Тетушка, — повысил он голос, — благодарю. Я вас не прощаю, но благодарю. Напоследок вы все-таки сделали доброе дело. Теперь у нас с моей дорогой невестой всё будет так, как я желаю. Восхитительно, — хмыкнул он и позвал с вернувшейся мягкостью: — Любовь моя, всё хорошо. Подойди ко мне, и я расскажу тебе обо всем, о чем ты забыла. Ты вспомнишь, какой ты была покорной, нежной и терпеливой. Иди ко мне.

— Государь… — в голосе седого послышалось недовольство.

— Молчать! — рявкнул черноволосый, и я отступила еще на шаг.

Мне лгали, я это знала в точности. Не помнила – почему, но была уверена, что мужчина меня обманывает. Я не доверяла ему. Его взгляд, его коварная ухмылка мне совсем не нравились. И я сделала еще один шаг назад. В спину повеяло прохладой…

— Кристалл, государь, пните кристалл! — крикнул седой.

— Шанни! — рявкнул черноволосый. — Стой!

— Кристалл!!!

Незнакомец бросился вперед. Он поймал меня, дернул на себя, но я в испуге сделала единственное, чем могла себя защитить – впилась зубами в его руку, поднявшуюся к моему лицу. Мужчина вскрикнул, выругался и оттолкнул меня…. Я отлетела назад, зацепила ногой крисстал, и пол под ногами неожиданно исчез. Я ощутила стремительное падение. Спину обжег ледяной холод, и я закричала. Мой крик слился с последним звуком, который я еще успела услышать:

— Шанни, нет!!! — надрывно заорал черноволосого незнакомец, и тьма поглотила мое измученное сознание…

Конец третьей книги…