Глеб Пиньжаков и я жили в одном дворе по улице Никольской, только я — в старом флигеле, а он — на первом этаже хозяйского дома. Второй этаж и маленькую башенку с балкончиком занимал наш домовладелец специалист по малярным делам Александр Данилович Оловянников.

Однажды в сентябрьский вечер 1927 года — а с него, пожалуй, и начали развиваться события, о которых мне хочется рассказать, — я отправился к Глебу. Еще утром в школе мы договорились, что будем сегодня мастерить бутафорские сабли для драматического кружка. Но стать оружейниками нам не удалось: у Глеба оказались гости, вернее, не у самого Глеба, а у его родителей. С Северного завода приехал Игнат Дмитриевич, и, как всегда, не один, а вместе со своим младшим братом Терентием Дмитриевичем. Игнат Дмитриевич, бывший слесарь, могучий семидесятилетний бородач с седыми кудрями, приходился Глебу родным дедом по материнской линии. Дедом считался и Терентий Дмитриевич, но он был чуть постарше Глебовой матери, поэтому в семье Пиньжаковых его именовали просто Терехой.

В боях под Перемышлем во время империалистической войны Тереха потерял правую ногу и ходил на деревянном протезе. Брата он почему-то стеснялся и в присутствии Игната Дмитриевича обычно молчал.

Вот и сейчас Тереха скромно пил из голубого блюдечка чай и изредка поддакивал Игнату Дмитриевичу, спорившему с отцом Глеба, Николаем Михайловичем.

Я поздоровался с Пиньжаковыми и их родственниками и, осторожно присев на лавку, стал слушать.

— Ты, друг Никола, не защищай концессию! — гудел Игнат Дмитриевич. — Понятно? Следовало своим умом выходить из разрухи. А тут, побей меня бог, на помощь капиталистов пригласили…

— Свою-то фабрику вы, городские, иностранцам не спихнули, — с иронией прошептал Тереха.

— Наша фабрика важнее, чем ваш завод, — возразил Николай Михайлович, делая ударение на слове «важнее». — Она требовалась Республике, как воздух. Поэтому все силы и направляли на ее реставрацию. Ведь вы знаете, как колчаковцы фабрику обчистили…

— А наше производство они, выходит, пожалели?!

Северный завод был сдан в концессию, когда я и Глеб учились еще в первой группе[1] и на мудреное слово «концессия» мы не обращали ровным счетом никакого внимания. Но в последнее время оно начало нас интересовать, и виноваты в этом были разговоры в доме Глеба.

Николай Михайлович, когда мы решились спросить его, что же все-таки представляет собой концессия, одобрительно произнес:

— Давайте разберемся! Пора изучать экономику. Как бы только понятней растолковать вам… Ну, это такое, что ли, разрешение, которое наша Республика выдает на известных условиях. Договор, понимаете, договор, заключаемый с капиталистическими фирмами на эксплуатацию заводов, рудников… Мудрено говорю?

Мы с Глебом, ничего не ответив, сосредоточенно нахмурили лбы, стараясь вникнуть в суть слов Николая Михайловича, затем переглянулись и чуть не разом гаркнули:

— А для чего договор-то с капиталистами?

— Для чего? — задумался Николай Михайлович. — Давайте и дальше разберемся. — Он заходил по комнате и, ероша кудрявые, как у Глеба, волосы, начал разъяснять. Говорил он так, будто выступал не перед двумя мальчишками, а на собрании в фабричном клубе. — Знаете, наверное, как все хозяйство России после мировой войны и после гражданской пострадало? Факт, что знаете! Восстанавливать его надо было? Надо! И очень быстро… Вот правительство наше и решило на взаимно выгодных условиях заключить ряд договоров, сдать некоторые заводы и рудники капиталистам во временное пользование. Во временное! А пора придет — их технику новую, которую они там установят, на социализм используем… Правда, лучшие-то рудники и фабрики Республика на концессии не собиралась списывать. Могли, конечно, и Северный собственными силами поднять, да там особые причины оказались…

Историю Северного завода мы хорошо знали сами. Да и как было не знать, если о ней часто напоминал Игнат Дмитриевич, а Тереха поддакивал.

В июле девятнадцатого года завод разграбили отступавшие интервенты и колчаковцы, почти все оборудование они забрали с собой, и недавно еще шумные цеха превратились в тихие, пустующие залы. А средств, чтобы наладить производство заново, у Уральского совета народного хозяйства в ближайшие годы не предвиделось, поэтому и было такое решение: временно поставить Северный завод на консервацию.

Сколько протянется это «временно», никто сказать не мог, а кормить себя и свои семьи требовалось, поэтому одни рабочие переехали с Северного в город, другие увлеклись кустарным промыслом: мастерили зажигалки, делали ложки, детские игрушки, кое-кто перешел на огородничество.

Но все надеялись на лучшее.

А «лучшее» в стране, кажется, наступало. Еще летом 1921 года в наш город с агитпоездом «Октябрьская революция» приезжал «Всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин. На митинге, проходившем на площади Коммуны, он говорил с балкона оперного театра о новой экономической политике. Сокращенно ее называли НЭП. По словам Михаила Ивановича, сейчас крестьяне, после того как выплатили продналог, могли все свои излишки везти на продажу. Продразверстка времен гражданской отменялась.

Михаил Иванович разъяснил, что только проведение в жизнь такой хозяйственной политики, предложенной Владимиром Ильичей Лениным, выведет молодую Советскую Республику из тяжелой разрухи.

Ну а городам, продолжал «Всесоюзный староста», надо будет думать о производстве нужных товаров. Смычка между селом и промышленностью должна закрепляться на деле, а не на словах…

Еще совсем недавно моя мать в дни получки приносила с фабрики так называемые совзнаки, на которых значились тысячные и миллионные рубли. Только купить на эти дикие деньги ничего было невозможно. Одна хлебная буханка стоила тогда чуть ли не сто миллионов, или, как шутили остряки, сто лимонов рублей.

Теперь же эти обесцененные совзнаки исчезли. Вместо них появились новенькие хрустящие рубли, тройки, пятерки, десятки. Бумажку в десять рублей почему-то официально звали червонцем.

Мы, ребятишки, особенно радовались звенящей мелочи: медным копейкам, двушникам, троякам, пятакам. Были даже очень маленькие монетки — полкопейки. На полкопейки, которой меня порой награждала мать, я покупал у лоточника с подвешенным на ремне через плечо лотком ириску-тянучку. Половину этой сладости оставлял себе, другую вручал Глебу. Так же делал и он, когда у него появлялся свой «капитал».

Ясно, после голодных лет жить, особенно рабочему люду, стало легче. Да и нам по карману многое было. Порой, скопив копеек десять, мы с Глебом бежали в колбасную лавку Соколова. Соколов с достоинством отпускал нам на эту сумму колбасных обрезков. Он искренне считал, что упадет в глазах покупателей, покроет себя неслыханным позором, если, взвешивая колбасу, приложит, коль вес окажется мал, еще кусочек. Вот будет лишний вес, кусочек обязательно аккуратно отрежет. Эти остатки от разных сортов колбас и назывались обрезками. Их-то Соколов и продавал по дешевке.

Конечно, в богатых магазинах, открывшихся в центре, мы ничего не приобретали. Ходили лишь поглазеть на роскошные деликатесы. А таких магазинов с богатыми товарами на центральных улицах было немало. Привлекали наши взоры и дорогие, сверкавшие чисто вымытыми стеклами рестораны, около которых дежурили лакированные экипажи с шикарными, покрытыми попонами тонконогими рысаками. Около Главной площади, словно грибы после дождя, теснились всевозможные частные конторы и склады с крикливыми вывесками.

Живописно смотрелись и торговые ряды трех городских базаров: Хлебного, Зеленого и Лузинского. Но многого там мы покупать, конечно, еще не могли. Чаще всего баловались доступными нам по цене семечками…

Понятно, что новая жизнь, новая хозяйственная политика привлекали и жителей Северного. Каждому северцу хотелось по воскресным дням иметь дома горячие пироги. И летом 1923 года объединенный поселковый Совет Северного послал в Москву письмо, где просил как можно скорее пустить завод. А осенью в столицу поехала специальная делегация, в числе которой были Игнат Дмитриевич и Тереха. Делегация побывала и во ВЦИКе, и в Центральном комитете профсоюза металлистов.

Юрий Михеевич был чуть постарше Игната Дмитриевича. С ранней юности он играл в театре и еще задолго до Октябрьской революции исколесил Россию вдоль и поперек. Прежде все ему было нипочем: и зной, и холод, и голод. Но в конце концов годы взяли свое, и Юрий Михеевич решил сменить бродячий образ жизни на оседлый. Своей родиной он считал Урал, поэтому и поселился в нашем городе. При фабрике, на которой работали родители Глеба и моя мать, был клуб. Вот в нем-то Юрий Михеевич и взялся руководить драматическим кружком, или, как говорил он сам, Студией революционного спектакля.

Об искусстве Юрий Михеевич мог рассуждать сколько угодно. Подвал, где он жил, можно было смело назвать музеем истории театрального Урала. Юрий Михеевич собирал портреты артистов и музыкантов, программки, входные билеты, афиши, вырезал из газет и журналов рецензии на спектакли и концерты, отыскивал и покупал книги, посвященные театру.

Если его спрашивали, почему он не сменит полутемный подвал на комнату получше, Юрий Михеевич неопределенно пожимал плечами и отвечал с гонором:

— Зато здесь просторно, а наверху подобного помещения для моих сокровищ и днем с огнем не найдешь. Где еще так расставишь ящики, стеллажи, коробки? И плата умеренная, хотя, если правду сказать, Оловянников мог бы немного и подешевле брать…

Все мальчишки и девчонки нашего квартала помогали Юрию Михеевичу пополнять музей. Мы с Глебом добровольно взяли на себя обязанность снабжать старого артиста новейшими театральными и концертными афишами. Мы даже пытались срывать их с заборов, но он, узнав про такие дела, не на шутку рассердился и строго-настрого запретил нам заниматься преступными — он так и сказал преступными — делами.

— Вы — варвары, вандалы, — в гневном пафосе кричал он, — а не дети рабочих! Афиша несет в массы культуру, а вы… Но глядите у меня: совершите преступление снова — из Студии революционного спектакля в момент исключу!

После такого внушения мы поклялись, что не будем варварами, и стали выпрашивать афиши у расклейщиков.

Нынешней весной мы с Глебом закончили школу первой ступени. Жаль, конечно, было покидать маленькое одноэтажное здание, куда мы ходили в течение четырех лет, жаль было расставаться и с учительницей Ниной Андреевной, научившей нас писать и читать. Она даже всплакнула чуточку на прощание, да и у всех наших мальчишек и девчонок глаза были на мокром месте.

— Улетаете, соколики, — говорила печально сторожиха бабушка Владимировна, когда мы в последний раз пришли в старую школу. — Счастливого пути вам! Сколько уже я ребятишек-то отсюда проводила… Счастливого пути!

Старшие пионеры уже несколько лет состояли в обществе «Долой неграмотность!» и вечерами помогали учителям вести специальные группы, набранные из людей пожилого возраста, не умеющих читать.

Правда, дворничиха Галина Львовна и сторож фабричного клуба Григорий Ефимович, высокий худой старик, буквы знали и могли по складам разбирать написанное. Но им хотелось осилить азбуку по-настоящему, и они явились «за наставлением» в школу второй ступени. Так вся наша четверка превратилась в «учителей». Глеба и Бориса прикрепили к Галине Львовне, а нас с Гертой — к Григорию Ефимовичу.

За дело мы взялись серьезно: уроки проводили строго по расписанию, через день, на квартирах у наших учеников в особые тетрадки ставили отметки — «уды» и «неуды»[2].

Дежурства у Григория Ефимовича бывали с пяти часов вечера, поэтому мы обычно заглядывали к нему сразу после школы.

В этот день мы читали с ним рассказ Мамина-Сибиряка. Григорий Ефимович шевелил губами и, водя пальцами по строчкам, улыбался, чеканя зычным голосом слова.

— Ой, тише, Григорий Ефимович! — пыталась сдержать разошедшегося ученика Герта. — Уши глохнут.

Но ученик упрямо махал руками и заявлял:

— Не сдерживай мою радость, Валериановна! Чувствую, как складно чтение пошло… Верно, Константинович? Ведь верно? А?

— Верно, верно! — поддержал я старика и сам радовался его успехам.

Когда урок закончился и седой ученик убрал тетрадки и книжки в небольшой расписной сундучок, стоящий около входной двери, Герта вдруг спросила:

— Вам, Григорий Ефимович, по-моему, нравятся произведения Мамина-Сибиряка?

— Ты, Валериановна, права, — серьезно ответил сторож, снимая с носа очки и пряча их в огромный футляр, склеенный из тонкой фанеры. — Шибко нравятся! Жизнь он уральскую славно знал. Жаль, что не дал ему, сердечному, господь до нынешних дней дожить… Величайший был писатель, величайший. Как богача Ляховского в «Приваловских миллионах» описал!

— Наверное, вы встречали заводчиков и богачей вроде этого? — задумчиво спросила Герта.

— Как же, встречал… Приходилось.

— Расскажите…

— Да чего рассказывать? Был я, к примеру, у Санникова Семена Потаповича перед революцией в сторожах, в цехах-то не робил после японской войны, как мне, выходит, на ней ноги покалечило. Самому-то Санникову тогда за восьмой десяток перевалило, но крепкий дуб был, хитрый. Перед октябрем месяцем понял, что власть к народу идет, и сбежал со всем семейством в чужие страны. Таинственно сбежал, никто и опомниться не успел, как не стало Санниковых в фамильном особняке… Да чего вы, ребятки, вскочили? Время до дежурства еще есть. Присаживайтесь! Разговорился, значит, с вами и одну интересную штуку вспомнил…

Мы уже стояли на пороге, но Григорий Ефимович картинным жестом указал нам на расписной сундучок. Герта посмотрела на меня, я — на нее, потом оба вместе — на Григория Ефимовича… и решили остаться, послушать «интересную штуку».

— Вот, вникайте, — доставая махорку из кожаного кисета, проговорил Григорий Ефимович и подмигнул по чему-то Герте, — что случилось…

И, пуская клубы едкого дыма, Григорий Ефимович начал рассказывать.

Оказывается, когда в городе была свергнута старая власть и провозглашены Советы, в двухэтажном доме Санникова разместился районный штаб Красной гвардии. Наш седой ученик тогда был сторожем при штабе и делал все, что требовалось для социалистической революции.

В конце июля 1918 года в город ворвались белые. Григорий Ефимович, не сумевший уйти с красными частями, прятался у кума Кичигина. Но белогвардейцы не интересовались судьбой сторожа красногвардейского штаба и даже не пытались разыскивать его. По всей вероятности, они даже и не подозревали об его существовании.

Так прошел год. Однажды в покосившемся домике на Крестовоздвиженской улице, где жил кум Кичигин, неожиданно появился закутанный в какой-то дырявый плед младший сын Санникова.

Григорий Ефимович в это время сидел на кухне и, загибая пальцы, считал разрывы снарядов, доносившиеся с Московского тракта, где наступали красные полки. Увидев Санникова, он чуть не выпрыгнул в окно, но тот успел схватить сторожа за воротник.

— Стой! — зашипел незваный гость. — Куда тебя дьявол несет? Не бойся! Сядем и потолкуем… Только быстрее!

Все еще не пришедший в себя от испуга, Григорий Ефимович опустился на табурет. Заглянувшему на кухню Кичигину Санников пригрозил маленьким браунингом и приказал на пять минут уйти в комнату.

— Не бойся, ничего не произойдет, не бойся, — повторял он, задергивая за кумом Кичигиным ситцевую занавеску.

Григорий Ефимович дико смотрел на сына бывшего заводчика. Что ему понадобилось здесь в последний день белогвардейского правления? И откуда он взялся?

— Семен-то Потапыч как? — только и мог выговорить сторож.

— Умер, — коротко ответил младший Санников и перекрестился.

Григорий Ефимович перекрестился тоже и вздрогнул: разрывы снарядов все приближались. Но гость, казалось, не обращал на них внимания. Придвинувшись, он нервно зашептал:

— Без предисловий… Мне известно, что при Совдепе ты продолжал занимать в доме моего отца свою прежнюю должность… Да не бойся, не бойся! Плевать на все, что было! Мне одно надо знать: чего в то время у нас дома нашли?

— Чего нашли? Как чего нашли? Не ведаю, — развел руками Григорий Ефимович и отодвинулся от Санникова.

— Не валяй дурака, Григорий! Вспомни…

— Запамятовал.

— Мне нужно знать. Я же после смерти отца из Марселя, черт возьми, сюда на Урал специально вернулся. Через Владивосток добирался… И к шапочному разбору… Уходят войска адмирала Колчака, драпают. На Россию плюют! Вспоминай, Григорий! Приказываю!

— Мардарий Семеныч, о чем вспоминать-то?

Санников нагнулся к правому уху Григория Ефимовича и зашептал еще тише, дыша винным перегаром:

— Известно, что перед тем, как бежали совдеповцы, матрос…

— Ах! — облегченно вздохнул сторож. — Вот вы про чего… В гостиной, в стенке, тайник случайно вскрыли, а в нем иконки, крестики…

— В гостиной? Крестики? Иконки? Точно помнишь, не сочиняешь?

— Бог есть свидетель, правду чистую докладываю…

— В доме нашем сейчас интендантское управление Сибирской армии… Тьфу! Сейчас… Смешно даже произносить — сейчас. Последние минуты остаются. Я, Григорий, вчера приехал в город. С трудом попал: все лупят отсюда, а я, представляешь себе, наоборот. Так совдеповцы ничего не находили больше? Все было, выходит, в порядке?

— Ничего не находили… Не объявлялось. Может, после?

— Интенданты-казнокрады после тоже ни гроша не обнаружили. Совдеповцы хоть иконы нашли. Но мне дом перевернуть требуется. Впрочем, черт с тобой! Болтаю здесь всякую чушь! Берегись, Григорий, коли соврал! Ведь я узнал, что ты красным служил, узнаю и про вранье. — И, не попрощавшись, Санников выскочил в сени, громко хлопнув дверью.

— Кажись, пронесло беду, — вслух проговорил обрадованный сторож, все еще не веря, что сын его бывшего хозяина исчез. — Чего ему, окаянному, приспичило?

И только Григорий Ефимович это сказал, в доме заходили ходуном стены: недалеко на улице разорвался снаряд. Как он залетел сюда, никто не знал. Гость из Марселя в тот момент перебегал дорогу…

— И отдал Мардарий Семеныч богу душу, — закончил свой рассказ Григорий Ефимович и, подмигнув опять Герте, добавил: — Вот как я последний раз встречался, ну и наблюдал, вникайте, за хозяином, вернее, за сынком хозяина.

— Григорий Ефимович! — Герта даже соскочила с сундучка. — А зачем приезжал в город Мардарий Санников?

— Этого, Валериановна, мы никогда, поди, и не узнаем, — пряча потертый кожаный кисет, ответил сторож…

Если кто-нибудь вздумал бы забраться на Матренинское кладбище, встать на самое высокое место около старинной часовни и посмотреть вниз, то увидел бы весь наш город как на ладони.

Словно пышные маки, цвели купола соборов и церквей. За каменной плотиной, почти в центре, где редко просыхала грязь, — там было очень низкое место — зеленел Кафедральный собор.

Недалеко от него, вправо, высился розово-сиреневый Златоустовский. Чуть подальше — коричневый Екатерининский, а на остроконечной горке, рядом с дворцом золотопромышленника Харитонова, отданным нынче областным курсам профдвижения, — белый Богоявленский.

Правда, в Богоявленском соборе церковные службы давно не справлялись, там помещалась школа второй ступени, где теперь учился я. Собор прикрыли после того, как в его подвале по слухам работники ОГПУ обнаружили тайный склад огнестрельного оружия, который будто устроили настоятель и кое-кто из священников, связанные с контрреволюционной организацией…

А вокруг соборов все было разбито на строгие прямые кварталы (город заложили при Петре Первом). И вот за последнее время он стал менять свой облик.

Прошлой осенью в самом начале нашего квартала выкорчевали ветхие деревянные домишки и обнесли образовавшийся пустырь тесовым забором, а на воротах прибили вывеску, сделанную в мастерской Оловянникова: «Строительство новой городской гостиницы».

— Батя, — спросил Глеб у Николая Михайловича, — а зачем еще одна гостиница? Неужели не хватает?

— Вот то-то и оно, что скоро не станет хватать! — усмехнулся Николай Михайлович. — Это новая… пятиэтажной будет.

— Пятиэтажной! — воскликнули мы с Глебом.

— Пятиэтажной. Такая сейчас, друзья, пора в Республике начинается, что никому даже и во сне не снилось. В одном только нашем городе столько заводов и фабрик намечено построить, столько контор и столько людей станет прибывать к нам, что, думаю, и пятиэтажной гостиницы не хватит. Слыхали, за вокзалом уже точно запланирован машиностроительный гигантский завод.

Про гигантский машиностроительный завод мы прекрасно знали. В верхнем квартале Никольской улицы жил инженер, и за ним по утрам приезжал экипаж, а зимой — сани с пегой лошадкой. Инженер этот производил съемки местности для будущего завода.

Расширялся и старый металлургический завод на западной окраине города; рядом с ним возводились каменные дома для рабочих, а на Главном проспекте, около Екатерининского собора, начинали закладывать огромные жилые комбинаты, получившие название горсоветовских. Сам Главный проспект мостили заново, а многие проезжие улицы, не мощенные раньше, покрывались булыжником. На страницах окружной газеты писали о проектировании зданий со странными названиями: «Дом контор», «Дом промышленности», «Деловой дом».

Похоже было, что недалек тот день, когда в городе не нужна станет такая древнейшая профессия, как профессия водовозов. Наш двор обслуживал «потомственный почетный водовоз» Федор Поликарпович Завалихин.

В последнее время Федор Поликарпович продавал воду чуть ли не даром и обязательно был под хмельком.

— С горя, клиенты милые, градусы принимаю, с горя, — разъяснял он, смахивая с рыжих ресниц слезы. — Каюк мне, крышка… Канавы под водопроводные трубы уже копают. Куда я, несчастный, с моей кобылой Машкой денусь? Пропаду!

— Не горюй, Федор Поликарпович, — утешал водовоза Николай Михайлович. — В Республике сегодня работящие люди не пропадают. На строительство поступишь, на любое: доски, глину, кирпич, песок возить с Машкой станете.

Обижались на жизнь и городские извозчики: у них появились конкуренты — автобусы. Сначала конкурентов было, правда, немного — пять юрких «фордиков», и ходили они от вокзала до Цыганской площади. Потом у заграничной фирмы «Фомаг» было куплено восемь больших желто-коричневых автобусов.

Извозчики называли автобусы собачьими ящиками и утешали себя тем, что в городе еще достаточно грязных и топких улиц, по которым никакой «Фомаг» и метра не проедет. Как же обойтись на этих улицах без лошадиного транспорта?

Александр Данилович Оловянников, любивший ругать все новое, к автобусам, наоборот, относился положительно.

— Извозчику давай четвертак, а кондуктору лишь пятак, — разъяснял он Николаю Михайловичу. — Хоть здесь нам Советская власть навстречу идет… А то, окромя налогов, мы, деловики, ничего хорошего от нее не видим… Шутка сказать, вчерась фининспектор опять налоговый лист принес, хоть мастерскую закрывай.

— Ничего, выдержишь! — похлопал его по плечу Николай Михайлович. — Невыгодно было — давно бы сам привесил замок на свое заведение. Жаль, что Республике некогда сейчас в массовых масштабах заниматься устройством государственных предприятий по писанию вывесок…

Я уже упоминал, что до того, как стать пионерами, мы с Глебом частенько бегали в костел, чтобы послушать, как играет на органе Евгений Анатольевич. Костел находился в самом начале нашей улицы (сейчас напротив него как раз строили новую гостиницу). Даже Николай Михайлович, если проходил мимо, и то порой останавливался, когда из костела неслись звуки органа.

Из любопытства бывал я и в православном храме. Однажды случайно очутился около Лузиновской церкви. Из ее раскрытых дверей доносилось пение.

Сняв шапку, я осторожно поднялся по каменным ступенькам. В полутемном зале мигали огоньки свечей и разобрать что-нибудь сначала было невозможно. Но постепенно глаза привыкли к темноте, и я увидел… Оловянникова, стоящего на коленях перед какой-то мрачной иконой…

…Мимо Левкиного дома мы, к счастью, проскочили благополучно. Левка, хотя и глядел на нас в окно, на улицу не выскочил, лишь погрозил нам кулаком. Я ответил ему тем же, а Герта показала язык.

— А ты боялась, — снисходительно сказал я ей, когда мы дошли до угла и опасность миновала.

— Боялась? — удивленно подняла брови Герта, и в ее чуть раскосых глазах блеснули иронические искорки. — Фантастик ты, Гошка! Прямо как Жюль Верн. Жаль, что Глеба с нами нет. Глеб бы разобрался.

— «Глеб, Глеб»! — обиделся я. — Часто ты про него вспоминать стала…

Герта покраснела и замолчала.

Домик, где жил ксендз, находился рядом с малюсенькой речушкой Акулькой. Акулька брала свое начало в топком болоте за восточной окраиной, около железнодорожной линии, потом текла чуть ли не через весь город и впадала в реку Исеть, неподалеку от Сплавного моста. Пятилетним мальчишкой я пускал в Акульке бумажные кораблики, а моя мать ходила сюда полоскать белье. Вместе с ней теперь ходила и Герта: в доме Плавинских женские работы давно уже лежали на нашей подружке. Правда, о «женских работах» можно было говорить довольно условно. Оловянников, например, гнал с бельем на Акульку не свою жену, а Вальку Васильчикова.

Валька первое время стеснялся, но над ним никто не думал потешаться. Женщины-прачки, наоборот, встречали парня приветливо: понимали сердцем, что перебиваться на чужих хлебах, хотя и у дяди, не шибко сладко.

Левка однажды издевательски гаркнул ему издали:

— Поступай, Валентин, к нам в прислуги! Навык у тебя имеется!

Когда Валька повернулся, чтобы ответить обидчику, то увидел только Левкину спину.

Сейчас берега Акульки были пустынны, если не считать лохматого пса, который торчал на берегу и глупо смотрел в прозрачную воду. Мы поднялись к кирпичному домику ксендза, остановились, и Герта нерешительно дернула за ручку звонка.

Послышались шаги. Я, считая свою миссию оконченной, собирался проститься с Гертой, но в это время дверь распахнулась и перед нами предстала дородная дама с гладко зачесанными седыми волосами. Это была пани Эвелина — экономка. Как-то Герта поясняла мне, что католическим священникам по особому закону, который именуется целибат, строго-настрого запрещено жениться; они могут только нанимать для присмотра за хозяйством пожилых женщин. Вот пани Эвелина и вела хозяйство ксендза.

Увидев перед дверью мальчика и девочку в защитных гимнастерках с нарукавными знаками и красными галстуками, экономка изумленно раскрыла золотозубый рот.

— Добры вечур, пани Эвелина! — сказала Герта по-польски и поклонилась.

— А, Генриетта! — расцвела пани Эвелина, узнав внучку органиста. — Як мило же це спотыкам[3].

Евгений Анатольевич научил говорить Герту по-литовски и по-польски чуть ли еще не с пеленок. А как она пошла в школу, стал заниматься с ней литовской и польской грамматикой. Герта свободно могла и разговаривать, и писать на этих языках. В июне в Варшаве белогвардейские эмигранты застрелили советского полпреда Войкова. Узнав об этом, мы, пионеры, поручили Герте перевести на польский сочиненное нами обличительное письмо пану Пилсудскому. Не знаю, получил ли пан Пилсудский то письмо, но авторитет Герты на пионерской базе, во всяком случае, вырос, и все очень жалели, что не могли в середине августа послать письмо президенту Соединенных Штатов Кулиджу. Двадцать второго августа в Бостоне на электрическом стуле казнили двух рабочих — Николо Сакко и Бартоломео Ванцетти, а среди нас, к сожалению, никто не владел английским языком. Но и не отправив письма, мы вместе со всеми трудящимися Советского Союза гневно клеймили позором американских реакционеров, убивших простых невинных людей.

— Прошэ вейсьць![4] — предложила пани Эвелина, обращаясь к Герте и ко мне.

Я замотал головой, а Герта спросила:

— Мам до пани велко просьба. Гдзе ест дзядек?[5]

— Пан Евгенуш ту…[6]

— Обожди меня… — кивнула мне Герта.

Пани Эвелина, охая, всплеснула руками:

— Цо то есть?[7] Молодой человек, не стесняйтесь, входите! Генриетта плохо делает, что собирается вас бросить на улице.

— Пани Эвелина, не чшеба[8], — стала доказывать ей Герта.

Но меня вдруг как будто кто толкнул в бок, и я подумал: «Хитришь, Герточка! Окажись здесь Глеб, поди бы, вела себя по-иному…»

— Спасибо за приглашение! — согласился я.

Герта иронически пожала плечиками, тряхнула косами, затем сердито посмотрела в мою сторону. Я незаметно подмигнул ей.

— Ну, как хочешь, — равнодушно сказала она.

Пани Эвелина провела нас в большую, но низкую и полутемную комнату. В одном углу комнаты находилось огромное распятие и круглый столик, покрытый черной бархатной скатертью. На столике в беспорядке лежали толстые книги в темных переплетах. В другом углу, перед пустым камином в глубоком кресле, сидел Евгений Анатольевич Плавинский. Мне хорошо были знакомы его хмурые голубые глаза под насупленными бровями и широкий квадратный подбородок. Правда, эти хмурые глаза становились добрее, когда старый органист смотрел на Герту. Вот и теперь, увидев внучку, он чуть улыбнулся уголками рта, а глаза его стали ласковыми. У раскрытого окна, перебирая четки длинными тонкими пальцами, в темной сутане стоял новый ксендз Владислав. К моему удивлению, он был молод, высок: его голова почти касалась потолка, на бледный лоб спадали жидкие светлые волосы.

На вытертом плюшевом диване развалился еще один человек. На него недоуменно посматривала Герта, и я понял, что она его не знает. Между тем наружность незнакомца сразу запоминалась. Ему можно было дать лет сорок пять, но, несмотря на возраст, он показался мне героем из заграничного фильма: блестящие волосы с боковым пробором, прямой острый нос, брови дугой и лучистые синие глаза. «Красивый!» — подумал я. Мне показалось, что то же самое подумала и Герта. Ксендз чуть повернул к нам голову. Он, по-видимому, нисколько не удивился нашему приходу. Мы поздоровались. Герта наклонилась к деду и что-то зашептала ему на ухо.

Красивый незнакомец привстал с дивана и, элегантно раскланявшись, громко произнес:

— Я замечаю, что советские пионеры слишком придирчиво оглядывают мою скромную личность. Разрешите представиться: Альберт Яковлевич…

«Альберт Яковлевич? Где я слышал это имя? — насторожился я. — Альберт Яковлевич…»

— В Советскую Россию приехал недавно, — пояснял между тем незнакомец.

И тут я вспомнил: конечно же, это про него рассказывал Игнат Дмитриевич. «Сам красивый, как картинка». «И по-русски шибко знает». «Но порядки-то на Северном не больно переменились».

— Вы — новый управляющий концессией Северного завода! — воскликнул я.

Все, кто находился в комнате, с удивлением уставились на меня. На некоторое время воцарилось молчание.

— Ты прав, пионер, — произнес наконец Альберт Яковлевич, растягивая слова. — И я глубоко ошибся, считая, что тебе я не известен. Оказывается, ты меня знаешь? Откуда?

— Знакомый старик про вас говорил, — сдержанно ответил я.

— Старик? А какой старик, пионер?

— На Северном живет… В город по делам приезжал.

— Что ж ты, пионер, про меня слышал?

— Да ничего особенного… Слышал, что вы сами из Франции… И все.

— Зачем человечеству радио! — рассмеялся Альберт Яковлевич. — И без радио, видите, слухи распространяются с небывалой быстротой.

— Простите, Альберт Яковлевич, — поднялся с кресла Евгений Анатольевич, — но нам надо двигаться: нас ждут дома.

Альберт Яковлевич понимающе улыбнулся и с сожалением развел руками. Разглядывая его, я отметил, что синие глаза француза не лучисты, как мне показалось вначале, а холодны. Острый нос его напомнил клюв хищной птицы.

— Бардзо ми пшикро жэ муси, пан Евгенуш, юш исьць, — тихо проговорил ксендз. — До рыхлэго зобачэня![9]

— Ну а пионеры куда торопятся? — подошел ко мне и к Герте Альберт Яковлевич. — Оставайтесь, я с удовольствием побеседую с юным поколением. Русский язык я учил в детстве: в нашем доме снимали комнату русские студенты… Интересно проверить себя, хорошо ли помню их добровольные уроки.

— Вы прекрасно знаете по-русски, — сказал Евгений Анатольевич. — Даже акцента не чувствуется.

— А пионерка как думает? — спросил француз Герту.

— Я согласна с дедушкой, — ответила Герта.

— Так снова повторяю, почему нам не побеседовать? Я расскажу тебе и твоему кавалеру о Франции, ты и он расскажете мне о Советской России. Обменяемся взаимными интересами.

— В другой раз… Мне нужно успеть прочитать свою роль. Завтра у нас в клубе репетиция.

— Репетиция? — воскликнул изумленно Альберт Яковлевич. — Ты и пионерка, и артистка! А какая пьеса, какая роль? Надеюсь, что не «Сильва» и не «Прекрасная Елена?»

Мне стало обидно за Герту: француз задавал ей глупейшие вопросы. Недавно Юрий Михеевич начал готовить с ними к наступающей десятилетней годовщине Октябрьской революции инсценировку повести Бляхина «Красные дьяволята». Ни о какой «Сильве» у нас не было и речи.

Все мои сверстники любили и повесть Бляхина, и, пожалуй, еще больше двухсерийный фильм, снятый по ее сюжету. И Мишка-Следопыт, и Дунюша-Овод волновали меня и моих друзей куда сильнее, чем герои иностранных трюковых фильмов «Черный жокей» или «Человек без нервов» с участием Гарри Пиля, упитанного в серой кепке красавца.

Прежде чем распределить роли в инсценировке, Юрий Михеевич, как я помню, долго сморкался в голубой платок, затем выкурил три папиросы своей любимой марки «Сафо» (мы сидели все это время не шелохнувшись), затем оглядел подозрительно каждого… и наконец решился. Роль Мишки-Следопыта получил Глеб (я в этом, конечно, был уверен с самого начала); роль Дуняши-Овода — Герта (и это я тоже предвидел); Борису досталась роль китайца Ю-ю, а мне… бессловесного махновского есаула…

…Альберт Яковлевич вопросительно смотрел на Герту. Но за нее ответил Евгений Анатольевич:

— Генриетта играет в пьесе «Красные дьяволята». В бывшем особняке богачей Санниковых Советская власть открыла рабочий клуб. И Генриетта, и Георгий — члены детского драматического кружка при этом клубе.

— Не драматического кружка, дедушка, — обиженно поправила Герта, — а Студии революционного спектакля. Юрий Михеевич требует от нас точности в наименовании.

— Согласен, — добродушно усмехнулся Евгений Анатольевич, — Студия так студия…

Пока мы вели разговоры, ксендз, стоя у окна, не проявлял к гостям никакого интереса. Ему, видимо, все было безразлично.

Но тут я заметил, как его бледное лицо покрылось румянцем. На берегу Акульки появилась стройная девушка в белой матроске и высоких зашнурованных ботинках. Рядом с ней шел рыжий парень в гимнастерке и рассказывал что-то веселое. Ксендз со вздохом отвернулся от окна.

— А можно, пионеры, побывать у вас на репетиции? — спросил Альберт Яковлевич. — Я в детстве увлекался драматическим искусством.

— Нет, нет! — Герта сделала страшное лицо. — Юрий Михеевич вас не пустит.

— Не пустит? — переспросил Альберт Яковлевич. — Отчего же, пионерка, не пустит? Кто он, всесильный Юрий Михеевич?

— Юрий Михеевич — наш руководитель, — с гордостью пояснила Герта и стала рассказывать, почему посторонние не могут посещать репетиции Студии революционного спектакля.

То, о чем говорила сейчас Герта, я помнил. Было это весной. Тогда на черновую репетицию к нам ввалилась комиссия из Москвы. Юрий Михеевич, не прерывая репетиции, гневным жестом указал комиссии на дверь. Руководителя Студии революционного спектакля без объяснений вызвал к себе в кабинет заведующий клубом Матвеев, человек с седеющей бородкой, носивший детскую курточку с блестящими медными пуговицами, но поле битвы осталось за старым актером. Он ушел победителем и унес в кармане брюк трофей: ключ от зрительного зала.

— Когда нужно, — разъяснил Юрий Михеевич Матвееву, — открою в любую минуту дня и ночи. Но открываться зал станет отныне лишь для дела… Посторонних бездельников не пускал и не пущу. Зарубите это на своем носу, Валентин Степанович!

Правда, в клубе имелся еще один ключ от зала, но он хранился у истопника Женьки Бугримова. Юрий Михеевич на тот ключ не покушался.

— Смешно! — произнес Альберт Яковлевич, когда Герта рассказала ему о законах, установленных Юрием Михеевичем. — Смешно и страшно! Но в чужой монастырь со своим уставом не суйся — так, кажется, говорится в знаменитой русской пословице. Жаль, очень жаль, что я не смогу посмотреть вашей репетиции… Жаль!

— Пойдемте, дети, пойдемте! — заторопил нас Евгений Анатольевич, надевая черную касторовую шляпу. — Я подозреваю, что Тимофеич меня заждался…

Мы попрощались и направились вслед за Евгением Анатольевичем.

— Приходите, молодой человек! — заулыбалась опять пани Эвелина. — Будем рады… Вместе с Генриеттой приходите.

Я промычал в ответ что-то неопределенное.

— Дедушка, — спросила с нескрываемым любопытством Герта, когда мы отошли немного от дома ксендза, — что надо здесь управляющему концессией?

Евгений Анатольевич чуть поморщил лоб и сказал:

— Управляющий договаривался с ксендзом, видимо, об исповеди. Во всяком случае, признавался, что давно не исповедовался.

— А наградные ксендз Владислав тебе заплатил?

— Заплатил… Он, по-моему, не такой жулик, как прежний ксендз Миткевич.

— Дедуся, дорогой! — Герта остановилась. — Умоляю, не ходи больше ни в костел, ни к ксендзу Владиславу. Тебя зимой приглашали тапером в кино «Колизей», сейчас зовут в оркестр театра.

— Пойдем, Генриетта, пойдем! — растерянно проговорил Евгений Анатольевич. — Я уже не раз доказывал. Костел — это последнее, что связывает меня с далекой родиной.

— А я пионерка! — прошептала сквозь слезы Герта. — Стыдно, что ты получаешь наградные. За что они?

Мне стало неудобно присутствовать при таком разговоре, хотя прекрасно понимал, что Герта права, и я решил тактично отойти в сторону, но Евгений Анатольевич положил руку на мое плечо.

— Послушай и ты, Георгий, — тихо произнес Плавинский. — А ты, Генриетта, вытри слезы. Я беру от ксендза наградные деньги… Мне известно, что их присылают из родного Вильно… Вильнюса. Да, да! Будьте уверены!.. Но валюту я не получаю, ее обменивают в нашем банке…

— В нашем, дедушка, в нашем! — прервала его Герта и радостно хлопнула меня по спине. — Он сам говорит: «В нашем банке»… Какое же ему нужно еще другое государство?.. Дедушка, как я подрасту, мы побываем с тобой и в Вильно, и на том месте, где была Грюнвальдская битва… Интересно, ксендз Владислав знает что-нибудь про эту битву?

Когда Герта снова упомянула о ксендзе, я неожиданно вспомнил, а может быть, мне просто померещилось, что на столике у него, за книгами, лежала газета «Правда». Но за точность я в тот момент поручиться не мог.

— Говори, дедушка! — Герта ждала ответа.

— Пойдемте, дети, — чуть слышно сказал Евгений Анатольевич. — Я поясню, поясню, Генриетта. Только не сейчас… Потерпи…

Из-за угла, обдавая нас пылью, неожиданно вывернул громоздкий фургон собачников. Что-то они сегодня поздно возвращались на свою базу. Их растрепанный рыжебородый кучер, нахлестывая пегую лошадь, испуганно оборачивался назад. Четыре небритых мужика, сидевших наверху, держали наготове длинные палки с крючками. За фургоном по ухабистой дороге в расстегнутой ватной жилетке и с утюгом в руках, ежесекундно поправляя сползающие на нос очки, мчался известный всей Никольской улице портной Рябинкин.

— Изверги! Душегубы! Я вам покажу! — воинственно орал он. — Опять сунулись сюда? Забыли, как вас отдубасили в прошлом месяце?

Портной, обожавший все живое на свете, ненавидел собачников и всегда вступал с ними в ссору, когда они проезжали мимо его дома. Мы, мальчишки и девчонки с Никольской улицы, поддерживали портного, всегда были готовы кинуться ему на помощь. Но сейчас она не потребовалась. Фургон с собачниками успел скрыться за поворотом. Грозя ему вслед утюгом, защитник собак продолжал выкрикивать:

— Подождите, гицели! Вот сошью Юрию Михеичу новое пальто, найду на вас управу. В Москву, в Совнарком напишу… И вас, Евгений Анатольевич, и тебя, Герта, и тебя, Гошка, в свидетели призываю, что так и поступлю…

Взъерошенный вид портного и искренность его угроз в адрес «гицелей» заставили нас забыть недавний серьезный разговор, и мы все трое неожиданно громко рассмеялись.

— Хохочите, хохочите! — обиженно говорил портной. — Я знаю, что делаю. Я за животный мир борюсь, за братьев меньших, и победа на моей стороне будет! Я этим чертовым гицелям всыплю еще по первое число!

Начали спускаться тусклые осенние сумерки, когда я вернулся домой. Глеб и Борис были во дворе и сражались на новеньких деревянных саблях.

— Нечестно, ребята! — обиделся я, становясь между ними. — Я ждал, ждал…

— Сам опоздал, а мы виноваты! — засмеялся Глеб, тряхнув каштановыми кудрями. — Вот пестерь!

Я надулся еще больше:

— Кто опоздал — вопрос. Кому пришлась за воротами полчаса торчать? Мне. «Опоздал! Опоздал!» Что в пионерских законах сказано? Пионер аккуратен и не запаздывает, приходит в назначенное время. Забыл?

— А в обычаях пионеров говорится, — перебил меня Глеб, — что пионер не стесняется предлагать свои услуги трудовым собратьям. Не доходит? Боба, объясни этому пестерю, почему мы задержались! — И тихо добавил: — Только айда за сарай, тут, чего доброго, Оловянников услышит.

— Успокойся, милый Гоша, и не кипятись, — начал Борис, лишь мы уселись на доски за сараем. — Понимаешь…

И пока Борис рассказывал, я уже понял, что сердился на друзей зря. Оказывается, после того как Глеб и Борис кончили занятия с Галиной Львовной, дворничиха, хитро улыбаясь, задержала их.

— Подождите, не бегите, — многозначительно сказала она. — Должен Валентин Васильчиков, приятель ваш, заглянуть.

— Валька? — удивились ребята. — Сюда? Зачем?

— Отгадайте, — интригующе ответила Галина Львовна. — Знать хорошо, а отгадывать — лучше того…

И сколько Глеб с Борисом ни упрашивали ее раскрыть секрет, она ничего больше не сообщила. Все стало известно с приходом самого Вальки.

Совсем недавно Валька повстречался с Галиной Львовной на речке Акульке, и та похвалилась успехами «в науках».

— Побольше грамотных, — назидательно заявила она, — поменьше дураков.

Валька не выдержал и признался ей в своей беде.

— Эх ты! — хлопнула его по плечу дворничиха. — Лоб широк, да мозгу мало! Приходи в мою хатку и занимайся с Глебом и с Парнем Семена Палыча сколько душе надобно. Они, пострелята, сознательные, не поленятся с тобой повторить науку, какую утром в школе учили! И дядька Оловянников, собственник недорезанный, знать не будет! Условились?

— Ой, трудно, поди, Галина Львовна? — почесал затылок Валька. — Да если дядя Саня застукает…

— Идти в науку — терпеть муку! — усмехнулась Галина Львовна. — Без муки нет и науки. Вашей покорной слуге пятьдесят минуло, голова седеет, а ничего… учусь.

И Валька, немного подумав, согласился.

— Здорово! — радостно воскликнул я, когда Борис кончил рассказывать. — Как мы сами раньше не догадались? Предлагаю: давайте по очереди с Валькой заниматься! Григорий Ефимович разрешит и к себе приходить. Уверен!

— Григорий Ефимович, конечно, разрешит, — задумчиво ответил Глеб, — да Валька к нему не пойдет: квартира-то Григория Ефимовича напротив. Оловянников разнюхает, скандал организует. Ведь, в конце концов, Валька мог и у каждого из нас бывать.

— Ясно, мог! — поддержал Борис Глеба. — Я, например, приглашаю с удовольствием. Однако Глебушка прав: узнает об уроках Александр Данилович, отправят Вальку назад в деревню.

— Хорошо! — смирился я. — Но все равно я буду забегать к Галине Львовне и помогать вам. И Герта не откажется.

— Добро! — по-взрослому отчеканил Глеб. — Договорились. А теперь топаем к нам на кухню. И опять за сабли. Меня сегодня уже Леня спрашивал, когда мы их принесем.

Леня Диковских, слесарь с фабрики, где работали и моя мать и Николай Михайлович, был нашим отрядным вожатым. Прежняя вожатая Валерия Арсеньевна, строгая девушка с цыганскими глазами, вышла в конце августа замуж за учителя из села Корозниково и уехала из города. А Леня в этот момент оказался свободным, его прежний отряд почти весь приняли в комсомол. Вожатый базы Сережа Неустроев обрадовался, что не надо ломать голову, кем заменить Валерию Арсеньевну, и закрепил нас за Леней.

Первый пионерский отряд организовался в городе еще в 1923 году при Коммунистическом клубе — в здании бывшего общественного собрания, и чуть ли не самым первым пионером стал Леня Диковских. Но губком РКСМ понимал, что один отряд — капля в море. Для создания же новых отрядов требовались руководители-вожатые, и летом на берегу речки Ясной, верстах в пятнадцати от города, возник пионерский лагерь. Лагерь и должен был подготовить из старших ребят вожатых.

Леня рассказывал нам, что по ночам вокруг брезентовых палаток, полученных в подарок от саперного батальона, приходилось выставлять часовых с винтовками и с боевыми патронами. Кулаки из соседних сел не раз грозились поджечь палатки, где живут нехристи с красными галстуками, в трусиках и в широкополых шляпах (широкополые шляпы пионеры отыскали на складе отдела народного образования).

Однажды Леня дежурил вместе с маленькой девчушкой Риммой Хапугиной. Ночь выдалась особенно темная, небо заволокли тучи, ни луны, ни звезд, да к тому же накрапывал мелкий дождик и костер у штабной палатки чуть тлел. Неожиданно в крайних кустах послышался шорох.

— Кто идет? — Леня быстро сорвал с плеча винтовку.

Римма взвизгнула. В кустах никто не отвечал.

— Ошиблись! — обрадованно прошептала Римма, но кусты зашевелились снова.

Не раздумывая Леня выпустил вверх всю обойму. Лагерь поднялся по тревоге… и оказалось, что в кустах сидел всеобщий любимец — пушистый котенок Спирька с полевой мышью в зубах.

— Однако товарищи не смеялись над нами, — рассказывал Леня. — Понимали обстановку. Всякое в ту пору могло быть. Ну а ребятня со всей деревенской округи к нам бегала: помогали и шалаши строить, и спортивные площадки, и погреба для хранения продуктов рыть, а мы учили их из луков стрелять, следы распознавать, вместе купались, загорали, играли, песню «Картошку» пели. Вот мироеды-старорежимники и злились, анонимки подбрасывали, запугивали. Да ленинцев разве запугаешь?

В первом пионерском лагере жило восемьдесят ребят — почти все пионеры нашего города. А осенью, когда возвратились домой, пионерами стали чуть ли не четыреста ребят. Для тех времен, как пояснял Леня, эта цифра была порядочной.

Я сам случайно вычитал весной в каком-то старом журнале за 1923 год похвальную статью о росте пионерских отрядов на Урале. В статье говорилось:

Вечером мы вновь встретились на одной из скамеек Козьего бульвара и, перебивая друг друга, стали вспоминать весь порядок недавнего сбора.

Козий бульвар с его высокими ветвистыми тополями был нашим любимым местом. Почему бульвар называли Козьим, не знали, по-моему, даже старожилы; а известный всему городу козел Ванька из второй пожарной части явно не имел к бульвару никакого отношения, хотя частенько прогуливался по нему с важным видом.

Вторая пожарная часть помещалась по правую сторону бульвара. Напротив, на левой стороне, белел ресторан «Чудесный отдых», который содержал отчим Левки Гринева — Юрков.

Однажды я спросил Леню, почему «Синяя блуза» не пытается давать концерты у Юркова. Леня дружески похлопал меня по плечу, улыбнулся и ответил:

— А потому, товарищ Гоша, что не наша там публика, не пролетарская. Нам за всяких нэпманов и типов с набитыми бумажниками нечего бороться, пусть пропивают свои деньги в ресторанах.

Правда, из рабочих с фабрики в ресторан Юркова никто не заглядывал: цены в «Чудесном отдыхе» были им не по карману. Да и мощный швейцар, или, как его запросто называли, вышибала, вряд ли бы распахнул дверь перед не очень-то модно одетым человеком. Левка Гринев даже хвалился:

— Наш ресторан высшего класса, для избранной публики.

Нас, ребят, эта «избранная» публика особенно не интересовала. Нам нравились пожарные. Вот из-за пожарных мы и ходили на Козий бульвар. Конечно, сейчас, повзрослев, мы бывали здесь по привычке, а раньше…

Город в противопожарном отношении делился на четыре района. За каждым районом закреплялись свои пожарные части. Наша вторая часть с самой высокой каланчой находилась недалеко от Никольской улицы. Когда в городе вспыхивал пожар, дозорный на каланче бил в колокол и поднимал на мачту шары. По количеству шаров, а ночью — фонарей, жители узнавали, в каком районе «горит». Если на каланче появлялся еще и красный флаг, то это означало: «пожар сильный» и должны выезжать все пожарные команды.

Обычно, чуть только на каланче взвивались шары, мы бежали на Козий бульвар и ждали возвращения пожарных. Иногда они возвращались быстро, иногда нам приходилось ждать их очень долго, не один час. Для нас эти люди были настоящими богатырями: нам нравилось видеть их после борьбы с огнем — усталых, мокрых, вымазанных копотью, но гордых от своей недавней победы.

Мы все хотели быть пожарными.

Герта жалела, что она девочка и что поэтому никогда не станет пожарным. Но Глеб утешал ее:

— Не горюй! В пожарные телефонистки пойдешь. Телефонная связь так, знаешь, развивается, что когда повзрослеем, то и с каланчи смотреть не потребуется. В каждой квартире, батя рассказывал, телефон будет. Чуть где загорелось, сразу звонят в пожарную часть. А там уж от тебя зависит, от телефонистки.

Еще года два назад мы верили, что, став пожарными, со временем дослужимся до брандмейстера.

Сейчас брандмейстер второй части Николай Сергеевич Латышев, пожилой человек, ездил на головной красивой пожарной машине, которая называлась «Полундрой». На ней так и было написано золотыми буквами. В серебристой каске с большим загнутым гребнем брандмейстер сидел вместе с усатым шофером. Рядом с ним на подножке стоял трубач и трубил в блестящую трубу, чтобы давали дорогу. Помощник брандмейстера, а это был совсем еще молодой парень Михаил Босяков, находился на второй машине. Эта машина именовалась «Уралец». Трубача здесь не полагалось: трубу заменял небольшой колокол. И, наконец, третья машина — «Магирус» — выезжала на пожары совсем редко. «Магирус» только недавно появился в городе. Это была раздвижная механическая лестница, при ее помощи можно было забираться на крыши пятиэтажных зданий. Но у нас такие здания пока лишь строились.

От прежних времен во второй пожарной части остался конный обоз: в городе пока были улицы, по которым даже зимой, когда все подстывает, автомашинам не проехать. Поэтому и приходилось в некоторых частях до поры до времени сохранять конные обозы. Раньше каждая пожарная команда подбирала себе лошадей по мастям, и во второй части и сейчас по традиции все лошади были белые.

В конном обозе тоже имелся свой трубач. Автомобили сразу же при выезде из ворот обгоняли лошадей и оставляли их далеко позади. Но и конный обоз старался: с таким оглушительным грохотом несся на пожар, а его трубач, несмотря на бешеную скачку, трубил так, что в оконных рамах начинали дребезжать и прыгать стекла. При ночных вызовах на машинах и повозках зажигались факелы.

Став пионерами, мы по-прежнему продолжали любить пожарных, хотя начинали задумываться и о других профессиях. Борис, например, недавно заявил, что он решил стать врачом, как Семен Петрович. Герта почему-то звонко рассмеялась и тут же придумала четверостишие:

Рассмеялись вместе с ней и мы. Видимо, вспомнили, как собирались поступать в пожарные. Сейчас, сидя с друзьями на Козьем бульваре, я все еще не мог отказаться от старого увлечения. Хоть и изредка, но поглядывал на верх каланчи. Мне казалось, что там в любую минуту могут взвиться зловещие черные шары и из моментально распахнувшихся ворот с ревом вылетят красные автомобили, а вслед за ними — белые, с колокольчиками под дугой лошади, запряженные в красные дроги.

В нынешнем году стояла на редкость теплая и мягкая погода. Даже не верилось, что на дворе осень. В школу мы до сих пор бегали без пальто, в классах занимались с открытыми окнами. Вот и сейчас в ресторане Юркова окна распахнуты настежь и до нас доносится модная песенка «Кирпичики». Нам с Борисом эти «Кирпичики» памятны.

Однажды перед началом репетиции, когда Юрий Михеевич еще не пришел, Борис проиграл подряд на пианино давно знакомые мелодии, а затем решил грянуть «Кирпичики». Я же ради озорства запел песенку, выученную во времена концертов Виктора Сергеевича:

— Прекратить! — раздался вдруг над нашими спинами гневный старческий голос.

Мы и не заметили, как руководитель Студии революционного спектакля появился в зале.

— Прекратить! — еще резче повторил он.

Борис испуганно соскочил с тумбочки. Я замер с полуоткрытым ртом, да и все остальные студийцы опешили.

Однако Юрий Михеевич больше ничего не сказал, лишь распорядился приготовиться к репетиции второго действия.

От начала и до конца все мизансцены[12] прошли у нас в тот день без повторов. Старый актер был доволен, на прощание поблагодарил участников, и я подумал, что он, наверное, забыл о песенке. Но я ошибся: Юрий Михеевич отыскал нас с Борисом глазами.

— Георгия и Бориса жду сегодня в девять часов вечера! Поняли? — сказал он жестким голосом.

— Ребята, — участливо спросила Герта, когда мы шли домой, — почему Юрий Михеевич на вас обиделся? Может, по-настоящему в чем провинились?

— Не скрывайте, пестери! — поддержал ее Глеб. — Кайтесь… Свои ведь кругом.

Но мы действительно не знали и не могли вразумительно ничего ответить, а к девяти часам отправились к нашему режиссеру.

Юрий Михеевич, в вязаной голубой кофте, стоял за конторкой и наклеивал в альбом фотографии артистов, певших в нынешнем сезоне на сцене городского оперного театра. Увидев нас, он небрежно кивнул, затем показал на низенькую кушетку. Из антикварных часов, висевших рядом с портретом знаменитого артиста Качалова, высунулась голубая кукушка и прокричала девять раз.

— Ну, ну! — сказал Юрий Михеевич, когда кукушка скрылась, и, закурив папироску, посмотрел на меня и на Бориса так, как будто никогда раньше не встречал нас. — Пожаловали?

— Да, — чуть слышно прошептал я.

— Не думал, друзья, не думал! — произнес старый актер, выпуская из носа клубы серого дыма, и укоризненно вздохнул. — До чего докатились! До чего докатились, я вас спрашиваю… Пошлость, самую настоящую госпожу пошлость пропагандируете! Не понимаете? Поясню. «Цыпленок жареный» — отвратная песня, но мы ее в «Красных дьяволятах» поем. Почему? Махновщину, анархию сией песней характеризуем. Но ведь не будут же пионеры исполнять «Цыпленка» на своих сборах? Это покажется дико, некультурно, гадко! Если бы Студия революционного спектакля ставила пьесу из жизни обывателей, то следовало, конечно, в той пьесе пропеть какие-нибудь сентиментально-банальные романсики… Скажем, те же «Кирпичики». Мещане, обыватели «Кирпичики» обожают: они написаны в их вкусе. Но истинного-то искусства в «Кирпичиках» нет: музыка примитивная, текст — пошлость, пародия на жизнь пролетариата… А вам… вам, моим ученикам, халтура «Кирпичиков» импонирует… Позор, позор! Все уроки, все наставления мимо ваших ушей проскочили! Не сумел истинную любовь к прекрасному привить… «Кирпичики» публично в клубе распеваются! Ох, ох!..

Мы с Борисом так растерялись от его обвинительной речи, что не знали, как и оправдаться. Сказать старому актеру, что «Кирпичики» исполнялись нами просто так, без всякой задней мысли и злых побуждений, значило бы подлить масла в огонь.

Поэтому мы ничего не отвечали. Минут пять в подвале стояла тишина, только раздавалось тиканье часов.

Вдруг руководитель Студии революционного спектакля с какой-то дрожью в голосе воскликнул:

— Эх, вы! Темные люди!

И, сняв со стены гитару с шелковым голубым бантом, заявил уже более примирительно:

— Послушайте лучше великолепную русскую песню на текст Михаила Юрьевича Лермонтова. Может быть, и излечитесь от пошлятины.

Закрыв глаза, Юрий Михеевич уселся поудобнее и запел «Выхожу один я на дорогу».

Мы с Борисом удивленно смотрели на старого актера и, честно говоря, опять ничего не понимали. Дело в том, что Юрий Михеевич три года тому назад дал страшную клятву никогда в жизни не петь. А в этот вечер клятва нарушилась. Он пел, да еще как пел!

На другой день я тоже ничего не сказал ни Герте, ни Глебу, ни Борису о Бугримове и Альберте Яковлевиче. Произошли события, оттеснившие на задний план все увиденное в ресторане.

В понедельник в школе до начала уроков председатель форпоста Сергей Гущин созвал в актовом зале пионеров и коротко рассказал о вчерашнем сборе нашего отряда. Тут же, не дожидаясь общешкольного собрания и выборов санкома, мы назначили временные санитарные посты, поручив им следить за чистотой здания. Это было как раз вовремя. Погода неожиданно переменилась. С утра хлестал холодный дождь, на улицах образовалась непролазная грязь. К сожалению, нашлись среди нас несознательные ученики, явившиеся в классы в грязной обуви.

— Заставьте нерях помыть ботинки, — говорил Сергей Гущин. — Откажутся — информируйте меня.

— И чтобы никакой жожки, — крикнул Глеб. — Понятно или нет?

— С жожкой уже решено, — ответил Гущин. — Заклеймим позором ребят, играющих в антисанитарные игры. Пионеры, показывайте пример!

В числе санитаров оказалась и Герта. После первого урока, ни с кем не посоветовавшись, она спустилась в подвал под лестницу, где обычно собиралась компания Левки Гринева. Там всегда шла самая отчаянная игра в жожку.

И на этот раз Левка с папироской в зубах лихо «гонял» какого-то ученика из третьей группы.

— Чего тебе надо? — накинулся он на Герту.

— Хочу передать решение форпоста, — спокойно ответила Герта: — Кончайте жожку и курение!

— Уходи туда, откуда пришла! — цыкнул на нее Левка и повернулся к друзьям: — Робя, продолжаем…

Но Герта ловко вырвала у него жожку и, перепрыгивая через две ступеньки, побежала вверх. Левка выругался, бросил папироску и помчался за Гертой. Поймав девочку уже на площадке, он схватил ее за косы. Герта вскрикнула.

— Ага! — обрадовался Левка. — Больно? Отдай жожку!

— Не отдам!

— Врешь, отдашь! — нагло засмеялся Левка и стал накручивать Гертины косы на руку. — Проси пощады!

Вдруг на лестничной площадке показался Глеб. В одну секунду он подскочил к Левке и, позабыв, что тот его сильнее, размахнувшись, ударил обидчика в скулу. Левка выпустил Гертины косы и завизжал. Глеб ударил его второй раз, третий.

— Караул! — завопил Левка и, прикрывшись рукой, побежал по коридору.

Левкина компания оцепенела.

— Но-но! — сказал кто-то из них нерешительно.

— Что? — угрожающе повернулся к нему Глеб.

— Ничего-ничего! — отступая назад, испуганно ответил парень.

На урок Левка не пришел. А по расписанию у нас была география, которую вела наш групповод[13] Галина Михайловна, белокурая женщина средних лет с серыми глазами. Конечно, Галина Михайловна сразу обнаружила пустое место — Левкино.

— Дежурный, — спросила она, — где Гринев? Ведь я видела его.

Из-за парты поднялась худенькая Эля Филиппова и растерянно посмотрела по сторонам.

— Не знаю, Галина Михайловна… Я… Гринева тоже видела.

— Дорогая Филиппова, — Галина Михайловна сверкнула стальным взглядом (когда групповод сердилась, то обычно прибавляла к фамилиям учащихся эпитеты), — ты дежурная, ты должна знать.

— У Гринева, поди, брюхо заболело! — сострил кто-то на последней парте.

— Перестаньте говорить глупости! — вспыхнула Галина Михайловна. — В перемену староста и дежурный выяснят и сообщат. А теперь вспомним предыдущую тему и приступим к новой.

Рассказывала Галина Михайловна всегда увлекательно, и мы не заметили, как прошел урок. Даже и звонка не услышали. Но в класс заглянул заведующий школой Александр Егорович.

— Галина Михайловна! Прошу ко мне в кабинет вместе с Плавинской, Пиньжаковым и Сизых.

Мы уже знали о столкновении Глеба и Левки и сразу догадались, что Левка пожаловался. Только почему Александр Егорович упомянул и мою фамилию?

Кабинет заведующего помещался в бывшей ризнице. Когда мы вошли, там уже сидели Левка и Ганна Авдеевна. При нашем появлении Левка сразу захныкал.

«Эх, — подумал я, — ябеда ты разнесчастная!»

— Успокойся, Левушка, успокойся, — ласково сказала Ганна Авдеевна и тряхнула огромными позолоченными серьгами. — Правда будет на твоей стороне.

Александр Егорович пригладил остатки волос на лысине, сел за письменный стол, а нам указал на узкую скамейку напротив окна. Галина Михайловна устроилась рядом.

— Это безобразие, граждане работники просвещения, — затараторила Ганна Авдеевна, когда Александр Егорович повернулся к ней. — Отъявленное безобразие! Я вынуждена забрать сына из вашей школы и написать о бандитах и бандитках, которые здесь учатся, самому народному комиссару просвещения… Разрешите, гражданин заведующий, рассказать групповоду, что я рассказывала вам? — И, не дожидаясь ответа, Левкина мать, тряхнув второй раз серьгами, обрушилась на Галину Михайловну.

По ее словам, получалось, что Герта и Глеб напали в перемену на «бедного Леву», отняли у него кусочек меха и жестоко избили мальчика. «Бедный мальчик» без пальто прибежал домой, лег на ковер и целых десять минут рыдал, как младенчик. Главная вина падает, конечно, на девчонку Плавинскую, собравшую вокруг себя бандитствующих мальчишек.

— Вы еще не знаете, гражданка групповод, — простирая вперед длани, вопила Левкина мать, — что Плавинская водит мальчишек к ксендзу Владиславу.

— Дорогая и любимая родительница! — взорвалась Галина Михайловна.

— Зря серчаете, гражданка групповод! — перебила ее, опять потряхивая серьгами, Ганна Авдеевна. — Плохо учеников-то своих знаете!

— Я на той неделе выследил, — радостно объявил Левка (он давно уже не хныкал, а с интересом прислушивался к разговору), — Сизых и Плавинскую, как они к ксендзу бегали. А еще пионерские галстуки носят!

— Пионерам, получается, все можно! — снова взвизгнула Ганна Авдеевна. — Хочешь, борись с религией и песни антирелигиозные распевай. Хочешь, с ксендзом дружбу води, хочешь, бей мальчика лишь за то, что он кусочком меха забавляется. Все, все напишу народному комиссару просвещения!

Теперь мне стали понятны Левкины ужимки и ухмылки, которые он строил при встрече со мной. Вот оно что! Шпионил, значит, когда мы с Гертой ходили к ксендзу за Евгением Анатольевичем! До поры до времени молчал, сейчас надумал высказаться, чтобы не отвечать за издевательство над Гертой.

— Гражданка Юркова! — прервал Александр Егорович Левкину мать. — Ваше право писать жалобы народному комиссару просвещения, но давайте сначала выслушаем Плавинскую и Пиньжакова.

— Что их слушать! Издеваются над бедным мальчиком!

— Я долго слушал, гражданка Юркова, и вашего сына, и вас. Будет несправедливо, если мы лишим слова Пиньжакова и Плавинскую. Генриетта, как было дело?

Сначала Герта, а после и Глеб рассказали, как обстояло дело. Левкина мать, пока они говорили, возмущенно пожимала плечами и отпускала всякие замечания вроде: «по себе людей не судят», «нечего верить нахальной девчонке», «ложь!», «клевета на Леву».

— Вот видите, гражданка Юркова, — сказал Александр Егорович, выслушав Герту и Глеба, — чья первоначальная вина. Хотя я и Пиньжакова не защищаю: он превысил свои полномочия.

— Меня это не касается! — надменно заявила Ганна Авдеевна. — Важно то, что Леву избили, а Лева пальцем никого не тронул.

— Левка таскал Герту за косы! — воскликнул Глеб.

— И меня мальчишки в детстве таскали за косы, — ответила Левкина мать. — И, как видишь, жива. А ты хулиган! Я еще с твоим отцом разговаривать буду. Примите меры, гражданин заведующий, оградите хороших детей от плохих! Не сделаете — заберу сына из вашей бандитской школы. Пошли, Лева! И напоминаю вам, граждане работники народного просвещения, как бы у вас Плавинская всех мальчишек в католичество не обратила! Лева, ты от Плавинской подальше держись!

И, опять тряхнув серьгами, Ганна Авдеевна, даже не попрощавшись, величественно поплыла из кабинета. Левка, оглядываясь то на заведующего, то на Галину Михайловну, засеменил вслед за матерью.

— Учти, Гринев, — спокойно сказал Александр Егорович, поглаживая лысину, — не будет тебя сегодня на уроках, запишем прогул и попадет твоя фамилия на черную доску прогульщиков. И на общешкольной линейке объявим.

— Не пугайте, гражданин заведующий! — ответила Ганна Авдеевна.

Но, мне показалось, голос ее при этом прозвучал не совсем уверенно. Видимо, черная доска и общешкольная линейка подействовали.

Как только за Левкой и его матерью захлопнулась дверь, Галина Михайловна поднялась со своего места.

— Дорогие и любимые ученики! Компрометируете вы меня на всю школу! Что это за история, Александр Егорович, с ксендзом?

— Я сам узнал про ксендза лишь от Юрковой, — пожал плечами заведующий. — Зачем ты, Сизых, был у ксендза?

— Герту провожал, — смущенно сказал я. — Защищать хотел на улице от Гринева. Вдруг Гринев нападет…

— Я, Глеб, понимаю твой порыв, — Александр Егорович, встав из-за стола, подсел к нам на скамейку: — Ты заступился за девочку, за товарища. Но, может, мы наведем в школе порядок и без применения физической силы?

— Получается, — с горечью усмехнулся Глеб, — что тебя могут бить, а ты…

— Нет, — ответил Александр Егорович. — Так не получается. Разве пионерский форпост терпит в школе прогулы, нарушение дисциплины? Санитарные посты сразу мобилизовали всех на борьбу за чистоту. Мы воюем с недостатками, не остаемся к ним равнодушными. За Герту ты правильно ударил Гринева! Говорю тебе по-мужски.

— Александр Егорович! — испугалась Галина Михайловна. — Чему вы учите учеников! Вы же педагог?

— Да, Галина Михайловна, педагог! Глеб поступил так, как подсказывала обстановка. Но не думай, Глеб, что я целиком оправдываю твои действия: Гринев — трус, ты сам в этом убедился, можно было и остановиться.

— Можно, Александр Егорович, можно, — согласился Глеб. — Но не стерпел я.

— Вот то-то, что не стерпел! А Гринева сейчас по-настоящему и пробрать нельзя: как-никак он жертва твоих кулаков. А ты, Георгий, — тут заведующий тронул меня за плечо, — о чем думал, когда ходил в дом ксендза? Вы же с Гертой даете повод для дурных разговоров. Слышали, надеюсь, как фантазировала Юркова?

Когда Левкина мать только заговорила «о дружбе с ксендзом», мне сразу стало ясно, что я зря не послушал тогда Герты. Теперь Ганна Авдеевна разнесет по всей Никольской улице сплетню: Плавинская обращает мальчишек в католичество. А сплетничать Левкина мать умела классически!

Для Глеба мой визит к ксендзу был, конечно, новостью. Он удивленно посматривал то на меня, то на Герту, то на Александра Егоровича. Ни я, ни Герта ничего об этом ни ему, ни Борису не сказали — постеснялись. Действительно, нелепо: два пионера в красных галстуках явились к католическому священнику. А нынче все выплыло наружу. Целых тридцать минут — всю большую перемену — мы просидели у заведующего в кабинете, отняли столько времени и у него, и у нашего групповода. Я чувствовал, как Александр Егорович старается раскрыть нам глаза на истинную сущность служителей культа, хотя мы и раньше знали многое из того, что он сказал сейчас. И мне просто стало неудобно за свой глупый поступок.

— Придется, Галина Михайловна, серьезно заняться антирелигиозной пропагандой, — сказал Александр Егорович, когда зазвенел звонок, извещая о конце перемены. — Путаница еще у многих учеников, недопонимание этого вопроса.

— Мало наши дорогие и любимые ученики антирелигиозной литературы читают, — сердито буркнула Галина Михайловна. — Но я сама завтра такие книги в класс принесу!..

Оказалось, что Левка никуда не сбежал, а сидел за своей партой.

— Католики пожаловали! — захихикали его друзья, увидя нас.

— Сизых! — крикнул Левка, опасливо кося глаза на Глеба. — Тебе папа римский индульгенцию прислал, все земные грехи прощает, даже в пионерах разрешает состоять.

Глеб повернулся в мою сторону:

— Видишь?

Но я ничего не успел ответить, в класс вошла преподавательница естествознания Руфина Алексеевна, держа в руках клетку с белыми мышами. Шум моментально смолк: мыши заинтересовали учеников больше, чем Левкины выдумки.

После занятий пионеры собрались в актовом зале и пропесочили меня как положено. Герте досталось меньше. В конце концов, как высказался Глеб, она была не шибко виновата, зашла к ксендзу за своим дедушкой. Правда, Петя Петрин насмешливо процедил:

— Могла бы деда просто вызвать на улицу. До чего же все-таки девчонки тугодумки!

По дороге домой Глеб и Борис продолжали возмущаться моим поступком, и я из-за этого опять забыл рассказать им про Бугримова и Альберта Яковлевича.

Ганна Авдеевна зря нападала на Герту. Герта и не собиралась подражать деду. И музыкальный слух и голос у нее отсутствовали, но зато, как говорили те, кто хорошо знал семью Плавинских, взяла все от отца. Отец ее, Валериан Плавинский, был замечательной личностью. С детства дружил он с фабричными ребятами, был близко знаком с жизнью рабочих окраин и уже в четвертом классе гимназии стал членом нелегального революционного кружка…

В октябре 1905 года, когда на центральной площади города, Кафедральной, большевики созвали митинг, Валериан вместе с товарищами в рядах боевой дружины должен был охранять ораторов и поддерживать революционный порядок.

Как только первый оратор поднялся на импровизированную трибуну, сооруженную из старых ящиков, со стороны Уктусской улицы показались погромщики-черносотенцы, вооруженные дубинками, бутылками, ножами. К ним присоединились и их соучастники, рассеянные в толпе. Все они, оглашая воздух руганью, стремились пробиться к оратору.

Дружинников, сгрудившихся вокруг трибуны, было мало, но Валериан, не растерявшись, крикнул:

— Огонь!

На какое-то короткое время натиск черной сотни удалось задержать. Но и этого момента хватило, чтобы оратор сумел скрыться.

На помощь опешившим погромщикам прискакали чубатые казаки, появилась полиция. Началась расправа с участниками митинга. Его организаторы и активисты под охраной дружинников, отстреливаясь из револьверов, отступали в сторону Заводского поселка…

Валериана Плавинского вскоре исключили из гимназии, и директор Голубев лично выдал ему на руки «волчий билет».

А однажды ночью в домик органиста пришли жандармы во главе с самим ротмистром Гусевым. Но Валериана уже не было: он успел скрыться.

— Смотрите, пан Евгенуш! — многозначительно говорил ксендз Миткевич, — И себе, и костелу неприятности наживете, если станете покрывать непутевого сына. Вас я глубоко уважаю, только помните: государственная власть на земле — то же, что бог на небе… Подчиняться ей необходимо! Не утаивайте от власти никаких преступных дел…

Только через полгода Валериан прислал отцу коротенькое письмо, где сообщал, что жив и здоров, но адрес не указывал. Потом уже стало известно, что в это время губернский военно-боевой комитет направил молодого Плавинского в Австрию. Там, в маленьком горном поселке, готовились инструкторы для уральских боевых дружин.

Но на обратном пути, при переходе через границу, Валериан был арестован, правда, чемоданы, в которых хранилось оружие и бомбы, ему удалось утопить в реке. Тем не менее его судили и отправили на поселение в Нарым.

Однажды поздней ночью в квартиру Евгения Анатольевича тихонько постучали. Органист накинул на плечи халат и, не зажигая лампы, пошел в сени.

— Это ко мне? — осторожно спросил он и неожиданно услышал:

— К тебе, отец, к тебе!

Встреча была радостной. И Евгений Анатольевич, и бежавший из ссылки Валериан не могли наговориться и просидели всю ночь не смыкая глаз!

После этого Евгений Анатольевич долго не видел сына. Знал, однако, что через три года Валериана арестовали снова и сослали еще дальше Нарыма, откуда вести приходили совсем редко. Старый органист ждал и грустил. И лишь книги и музыка помогали ему иногда забывать об одиночестве.

В 1914 году началась война с Германией, и царские власти решили расправляться с революционерами новыми методами. Вместо Сибири многих революционеров отправляли теперь в действующую армию, на передовые позиции. Не избежал этой участи и Валериан. Он поехал на фронт с особой «сопроводительной бумагой», в которой говорилось о «политической неблагонадежности прапорщика Плавинского».

На два дня Валериану разрешили остановиться в родном городе. Евгений Анатольевич со слезами на глазах раскрыл объятия навстречу сыну, раскрыл… и так и остался стоять. Рядом с Валерианой, затянутым в военную форму, он увидел белокурую женщину небольшого роста, а на руках у нее — годовалую девочку.

— Извини, отец, — смущенно сказал Валериан, — что я тебя не известил. Это моя жена и дочь… Они поживут пока здесь…

Примерно в это же время взяли в армию и моего отца, и Николая Михайловича. Хотя городской завод Семена Потаповича Санникова начал выпускать в те годы военную продукцию и квалифицированные рабочие руки на заводе требовались, хозяин под всякими предлогами старался избавиться от «смутьянов-забастовщиков». А отец и Николай Михайлович числились у него именно под такой кличкой. Поэтому он охотно спровадил их в солдаты.

Отца я знал по немногим сохранившимся фотографиям и по рассказам. В июне 1916 года его убили на Юго-Западном фронте, когда он ходил в разведку под городом Луцком. А вскоре во время атаки был тяжело ранен Николай Михайлович. Санитары вынесли его из боя, и полгода он пролежал в каком-то госпитале на Украине. Затем, уже после февральской революции, попал в родной город, в запасной полк, где готовили маршевые роты для отправки на фронт.

И так случилось, что принимать одну из рот, а затем сопровождать ее на передовые позиции, в полк, прислали подпоручика Валериана Плавинского. Хотя царя и свергли, Временное правительство мечтало продолжать войну. Но солдаты, да и не только в нашем городе, а по всей России, думали иначе: их лозунг был — долой братоубийственную войну! В находившихся за Конной площадью Оровайских казармах, где стоял запасной полк, каждый день проходили антивоенные митинги. И на митингах этих обязательно выступал Валериан Плавинский.

Николай Михайлович не раз вспоминал. Плавинский говорил то, что у него шло от сердца, что было близко и понятно солдатам. Слова подпоручика-большевика глубоко западали в их душу. Он бичевал буржуазное Временное правительство. И дело кончилось тем, что маршевики отказались ехать на фронт.

Николай Михайлович, имеющий на погонах рядом с пулеметными эмблемами ефрейторские лычки, был большевиком. Это никого не удивляло. А вот то, что членом той же партии оказался и офицер, некоторых людей приводило в ярость.

Особенно ненавидел Плавинского командир запасного полка полковник Семин, угрюмый лысый старик, ходивший даже жарким летом в теплых сапогах, на которые еще надевал и глубокие кожаные галоши. Николай Михайлович как-то рассказывал нам, что Семин однажды задержал его на улице: придрался, почему ефрейтор не лихо отдал ему честь.

— Где тебя учили? — хмуро сопел полковник. — А ну-ка, становись!.. Распустила вас революция… Я лично покажу, как приветствуют старших по чину! Ты это на всю жизнь запомнишь…

Николай Михайлович молча вытянулся по стойке «смирно», а полковник Семин завернул за угол, чтобы оттуда молодецки, приложив руку к фуражке, промаршировать перед провинившимся. Дескать, набирайся уму-разуму! А для дальнейшей науки получай еще и внеочередные наряды!

Но лишь полковник, тяжело пыхтя, как паровоз, скрылся, Николай Михайлович моментально юркнул в соседний двор, который был проходным. Одураченный Семин метал гром и молнии, а на другой день, выстроив весь полк на плацу, подходил к каждому солдату, кто имел на плечах ефрейторские погоны, и чуть ли не обнюхивал их лица. Однако безрезультатно. Старик плохо видел, очки носить не желал, считал, что военного человека они не украшают, и потому обнаружить вчерашнего нарушителя дисциплины не смог…

Так вот этот самый полковник Семин вызвал к себе офицеров, на которых особенно надеялся и которых считал «верными слугами Отечества», и приказал им арестовать подпоручика Плавинского, нарушителя присяги.

— Втолкуйте, господа, нижним чинам, — строго наказывал он, — что подпоручик — большевик! А большевики — агенты кайзера Вильгельма…

Но солдаты обезоружили и прогнали из казармы офицеров, пришедших «растолковывать» и выполнять поручение Семина. Полковник, как стало известно от его ординарца, в гневе стучал по столу кулаками, правда, ничего поделать не мог. Полк явно был на стороне большевистского офицера. С этим приходилось считаться.

Осенью на общем собрании гарнизона солдаты избрали Валериана Плавинского депутатом в Совет, где он возглавил военный отдел. Когда из Петрограда пришли телеграммы, что Зимний дворец взят, а министры Временного правительства арестованы, исполнительный комитет местного Совета созвал в оперном театре экстренное заседание. И с этого дня в городе установилась новая власть.

— Ну, теперь-то ты утихомиришься? — спрашивал старый органист сына. — Своего добился? Пора и семьей заняться. А то Генриетта совсем тебя не видит.

— К сожалению, отец, не утихомирился, — отвечал Валериан. — Враги не дают нам такой возможности. На днях отбываю.

— Иисус Мария! — всплеснул руками Евгений Анатольевич. — Куда, если не секрет?

— Под Оренбург…

В ту пору в южноуральских степях атаман Дутов сколачивал по станицам добровольческие дружины из богатых казаков, бывших царских офицеров, воспитанников юнкерских училищ и кадетских корпусов. Поэтому Центральный штаб в нашем городе начал экстренно формировать специальные отряды против Дутова. С одним из таких отрядов и уехали вскоре Валериан Плавинский и Николай Михайлович…

Назад они возвратились лишь в самом конце двадцатого года, после того как Крым был занят красными войсками и генерал Врангель бежал со своим штабом в Турцию. Но если Николая Михайловича из армии демобилизовали, сказалось старое ранение, то Плавинский снова отправился на фронт, на этот раз против махновских банд.

Евгений Анатольевич даже рассердился на сына и в присутствии Николая Михайловича долго ему выговаривал:

— Когда ты перестанешь воевать?.. Люди сегодня точно обезумели… Война за войной! То Врангель, то недавно пан Пилсудский бился против России… Теперь Польша у Литвы забрала Вильно… смута какая-то! Неужели невозможно договориться? Неужели законы и охранные грамоты потеряли силу?.. Ведь когда-то русские, литовцы, поляки были едины в Грюнвальдской битве! К их ногам пал орден германских крестоносцев… И что это еще за Махно объявился?..

Через месяц или через полтора, точно Николай Михайлович не помнил, старый органист получил извещение, что Валериан погиб, бросившись на выручку начальника четырнадцатой дивизии Пархоменко, окруженного махновцами. В той страшной сече банды Махно были разгромлены. Сам атаман едва не попал в плен. Но его сумела выручить личная сотня охраны. С ней Махно удрал потом в Румынию…

Евгений Анатольевич, взяв последнюю фотографию Валериана, ушел в костел и долго в молчании стоял там около любимого музыкального инструмента. Вечером он прижал к себе маленькую Герту и тихо сказал:

— Твой отец, Генриетта, погиб… Когда ты вырастешь, то должна быть достойной его…

В голодный двадцать первый год у Герты от тифа умерла мать, и единственным близким человеком остался дед. Все это, конечно, было хорошо известно Ганне Авдеевне, как старой жительнице нашей улицы. Но она по какому-то непонятному, злому упрямству всегда чернила Герту.

Вечером ко мне заявился Глеб и торжественно вручил письмо.

— Только что заходил почтальон, — сказал он.

Я быстро разорвал конверт и стал читать. В письме было написано:

Письмо точно такого же содержания держал в руках и Глеб. А если получили мы с ним, значит, письма имелись и у Бориса, и у Герты.

Автор этих писем Вадим Почуткин жил напротив нашего дома и мог бы, конечно, не прибегать к помощи почты. Но он ужасно любил писать: хоть пять слов, да чтобы на бумаге. В мечтах у Вадима Почуткина каждый день рождались планы многотомных романов, повестей, рассказов, однако до реального осуществления этих замыслов дело пока не доходило.

— Образования мало, — говорил он, — а без образования писателя из меня не получится.

Мы знали Вадима Почуткина давно, еще до его службы в Красной Армии. Вадим работал тогда на фабрике и считался выучеником Николая Михайловича. Был он чуть повыше среднего роста, плечист, с густой шапкой волос. Вся получка у Вадима уходила на книги. В магазине букиниста Сергеева его иначе не называли, как Самый Почетный Покупатель. Читал Вадим запоем и без всякого разбора: попадутся избранные письма Пушкина к жене — читает письма, попадутся листки от отрывного календаря с советами огороднику — читает советы огороднику.

На следующий день в школе на переменах все разговоры вертелись вокруг фабричного клуба. Но никто не мог толком объяснить, зачем туда ночью забрался управляющий концессией Северного завода. Непонятна была роль и Женьки Бугримова. А в самом начале последнего урока в наш класс осторожно заглянул Александр Егорович и смущенно произнес:

— Плавинская и Сизых, пойдемте со мной… Вам, Руфина Алексеевна, придется их отпустить. Сумки можете захватить.

Ничего не понимая, под удивленные взгляды ребят мы с Гертой вышли из класса и направились вслед за заведующим в бывшую ризницу. Там на хорошо знакомой нам узенькой скамейке сидел… Вадим.

— Здорово живем! — весело приветствовал он нас.

— Вадим? — опешили мы. — В школе?

— Принимайте, товарищ милиционер, и Плавинскую, и Сизых, — сказал Александр Егорович, показывая на Герту и на меня.

— Есть принять! — отчеканил Вадим и повернулся в нашу сторону: — Ваши пальто в раздевалке? Идите одевайтесь быстрее и тронемся в путь.

— Куда? — полюбопытствовала Герта.

— Узнаете.

Около школы нас ждала тачанка, правда, без пулемета, запряженная четверкой вороных коней. На козлах красовался сам Литературный гость.

— Ага! — подмигнул он нам. — Попались, которые кусались! А ну-ка, ответьте, что есть тачанка?

— Залезайте! — сказал Вадим, отвязывая от тополя Сирену.

Мы забрались на тачанку, а Вадим, ловко вскочив в седло, скомандовал:

— Трогай!

Григорьев щелкнул языком, шевельнул чуть-чуть вожжами, и тачанка лихо помчалась по мостовой. Мы с Гертой замерли от восторга. Как здорово!

— Герта! — радостно шепнул я. — Чем мы не красные дьяволята?

— Ага! — утвердительно ответила она, подставляя лицо навстречу свежему осеннему ветру.

Дождь, ливший всю ночь, к утру прекратился, погода разгулялась, и на тротуарах было много пешеходов.

«Хоть бы знакомые какие попались, — думал я с надеждой, — увидели бы нас…»

Только я так подумал, как заметил на правой стороне улицы Оловянникова и Вальку Васильчикова. Оловянников вышагивал в ярко начищенных сапогах, в новой коричневой кепке с пуговицей, с тоненькой бамбуковой тросточкой в руках. Валька в выцветшем старом кафтане плелся позади и тащил на плече две огромные вывески. Наверно, дядя и племянник направились к заказчику.

Я замахал школьной сумкой и крикнул:

— Валентин!

Валька остановился, остановился и Оловянников, пытаясь рассмотреть, кто едет. Но, видимо, они ничего не разобрали, так как и наша тачанка и Вадим верхом на Сирене лихо пронеслись мимо них и свернули на Главный проспект.

Григорий Ефимович выздоровел быстро. Через три дня он уже приковылял в клуб.

Мы с Гертой стали заниматься со сторожем по-прежнему. Григорий Ефимович при чтении не водил больше пальцами по строкам и не шевелил губами. Слоги и слова рождались у него теперь без особых усилий, и он сам даже не верил, как складно все получается.

— Эх, разлюбезная Валериановна! Эх, разлюбезный Константинович! — воскликнул седой ученик, когда мы однажды предложили ему написать изложение одного из рассказов Мамина-Сибиряка. — Сбросить бы мне с плеч лет этак с десяточек, я бы, наверное, сочинителем заделался. А нынче? Хотя давайте рискнем!

В тот день, после изложения, за которое мы поставили Григорию Ефимовичу отметку «вуд»[16], я спросил Герту:

— А почему у твоего дедушки так много книг Мамина-Сибиряка? Ведь этот писатель не из поляков?

— Мамин-Сибиряк, — ответила Герта поучающим тоном, — летописец нашего края. Помнишь, Юрий Михеевич говорил? Мамин-Сибиряк все затронул, что есть на Урале. Писал он и про живущих здесь поляков: и про ссыльных, и не про ссыльных. Потому дедушка и любит его произведения читать.

Я решил сострить:

— А пани Эвелина к вам вчера случайно не за книгами Мамина-Сибиряка заходила? Я видел…

Услышав про пани Эвелину, Герта остановилась, схватила меня за руку и почему-то посмотрела по сторонам. Убедившись, что вблизи на улице никого нет, она таинственно зашептала:

— Ой, Гошка! Знаешь, зачем пани Эвелине понадобился дедушка?

— Не знаю! — откровенно признался я и хмуро добавил: — Да, пожалуй, и знать не хочу. Достаточно с меня знакомства и с пани Эвелиной, и с ксендзом Владиславом.

— Ой, Гошка! — продолжала Герта, не обращая внимания на мои слова. — Если бы ты догадался! Умора! Пани Эвелина жаловалась дедушке на ксендза.

— Да ну?

— Вот тебе и ну!

— Послушай, Герта! — сказал я. — Ты хочешь рассказать что-то интересное, а я дал честное пионерское Глебу не иметь от него никаких тайн. Айда к Галине Львовне! Глеб и Борис там с Валькой занимаются. Всем нам и расскажешь.

В небольшой, аккуратно убранной комнатке Галины Львовны, с цветочными горшками на подоконнике, за низеньким столиком склонились над учебником арифметики наши друзья. Самой хозяйки дома не было.

— Кончай, артель, работу! — громогласно заявил я, входя в комнату.

— Правда, ребята! — забеспокоился Валька, взглянув на будильник, стоящий на маленьком комоде. — Может, кончим? Дядя Саня к отцу Виталию по каким-то церковным делам пошел. Вдруг вернулся, а меня нет… Продолжим завтра? А?

— Как хочешь! — протянул Глеб. — Но я бы на твоем месте все давно дядьке выложил.

— Что ты! Что ты! — отмахнулся Валька. — Это тебе хорошо… У тебя тятька родной и вполне сознательный, а дядя Саня, учти, как мыслит. Прощайте, огольцы, покеда! Ключ ведь помните, где спрятать.

Когда Валька убежал, Глеб сердито стукнул кулаком по столу:

— И он трусит, и мы, пестери, хороши!

— А куда ему, Глебушка, деться от дяди, — неуверенно проговорил Борис.

— При Советской власти живем, — ответил Глеб, — а вы «куда деться?» Я сегодня с Леней поговорю.

— А Леня чего сможет? — спросила Герта, поправляя косы.

— Леня чего сможет? — Глеб осуждающе посмотрел на Герту. — Плохо ты о Лене думаешь!

— Попросим Вадима определить Вальку в детский дом, — вставил я.

Ответом на мое предложение был дружный смех.

— Помните, — сказал Глеб, — как Вальку в школе Женихом дразнили, а Гошка его в детдом рекомендует! Давайте все же посоветуемся с Леней. Ладно?

— Ладно, — согласился Борис, — посоветуемся.

— А теперь! — Глеб кивнул в нашу сторону. — Спорю, Боба, на книжку «Тайна Ани Гай», что у этих двух пестерей имеется в запасе что-то хитрое. По их глазам видно.

— Не хочу спорить, — ответил Борис, складывая в ранец, с которым еще в начале века ходил в гимназию Семен Павлович, тетради и учебники. — Проспорю.

— Конечно, проспоришь! — усмехнулся Глеб и шутливо рявкнул на нас: — Ну, не томите! Выдайте, что знаете.

— А я ничего, Глеб, не знаю, — сказал я. — Знает Герта.

— Герта?

— Да.

— Так чего она молчит?

— Герточка, дорогая! — Борис скорчил жалобное лицо. — Чего же ты молчишь?

Герта победно оглядела комнату, показала Глебу язык и начала рассказывать про визит пани Эвелины.

Золотозубая пани Эвелина пришла вчера к Евгению Анатольевичу явно неспроста. Утром, когда она торопилась на базар, ей повстречалась Ганна Авдеевна и, ухмыляясь, доложила, что видела на днях в оперном театре «самого пана ксендза в пиджаке с чужого плеча и в серой косоворотке» и был ксендз не один, а с какой-то барышней с завитой челкой. От такой новости пани Эвелина на целых полчаса потеряла дар речи, а затем купила в расстроенных чувствах вместо свинины баранину. С ксендзом на эту скользкую тему она беседовать не стала, а, дождавшись вечера, направилась к Плавинскому.

— Пан Евгенуш, — говорила, всхлипывая, экономка, — вы у нас в костеле самый старый и самый уважаемый человек. Посоветуйте, что делать. Посоветуйте… Я ничего не разумею.

Перебирая четки, Евгений Анатольевич молча ходил из угла в угол.

— Я-то считала молодого пана ксендза великим аскетом, — продолжала пани Эвелина, — ученым, мудрецом. Он ведь читал много, писал. Даже советские газеты проглядывал со вниманием. Я, пан Евгенуш, мыслила, что пан ксендз хочет познать про ту страну, в которую приехал. Ведь ему с верующими католиками приходилось на животрепещущие темы беседовать, на различные вопросы отвечать. Хотя чего я вам, пан Евгенуш, про то болтаю? Вы же сами все прекрасно представляете. Ой, пан ксендз, пан ксендз! В чужой мирской одежде, да еще с неизвестной паненкой! Его же моментально назад в Польшу отзовут. Что делать, пан Евгенуш, что делать? Я целый день молитвы шепчу, придумать ничего не могу.

— Пани Эвелина, — мягко сказал Евгений Анатольевич, — вы добрая католичка. А я… чем я могу вам помочь? Ведь у меня советское удостоверение личности, я не подданный Польского государства. Вы можете, конечно, написать о поведении ксендза в высшую иерархию римско-католической церкви в СССР, в мою родную Польшу, которая продолжает томиться под панским игом. А что там ждет нашего ксендза? Монастырь.

— Но если жене пана Юркова, — прервала Евгения Анатольевича пани Эвелина, — известно, что пан ксендз был в оперном театре, то о том скоро станет известно и всему костелу.

— Юркова не посещает костел, пани Эвелина.

— Не посещает, но насплетничает прихожанам, пан Евгенуш. За то я ручаюсь.

— На чужой рот, пани Эвелина, замок не привесишь.

— Что же делать, пан Евгенуш?

— Ничего. Ждать.

— Но как мы можем допустить…

— По-моему, ксендз Владислав не преступник. Подумаешь, посетил один раз оперу…

— С ним, пан Евгенуш, была молодая паненка…

— Слушайте, уважаемая пани Эвелина, — засмеялся Евгений Анатольевич, — я на днях видел, как вы около колбасной Соколова душевно беседовали с Диановым, компаньоном фотографа Ивана Николаевича. Ну и что из этого?

Пани Эвелина стала горячо защищаться:

— Мы ведь с паном Диановым в преклонных летах… У нас никакой любви быть не может.

— Может, может, пани Эвелина, — с иронией успокоил ее Евгений Анатольевич. — И почему вы так заинтересованы возвышенными чувствами нашего ксендза? Человек он молодой. И ему, как и вам, хотя вы и ссылаетесь на преклонные года, ничего человеческое не чуждо. Было бы странно, если бы он вдруг стал холоден к девушкам. И прекрасно, что ксендз Владислав не считается с догмами католической церкви… А на ваше знакомство с Диановым ксендз, думаю, смотрит спустя рукава своей сутаны…

— Пресвятая дева Мария! — с дрожью в голосе воскликнула пани Эвелина. — Что вы говорите, пан Евгенуш! Уповайте вы на бога…

Евгений Анатольевич прервал ее:

— Александр Сергеевич Пушкин писал, что «любви все возрасты покорны…».

В этот момент Герта уронила на пол с громом поднос. Евгений Анатольевич быстро подошел к кухонной двери и плотно ее прикрыл. И больше Герта ничего не слышала, а спрашивать деда после не решилась: постеснялась. Еще скажет, что она, как и пани Эвелина, возвышенными чувствами ксендза заинтересована.

— И все? — разочарованно произнес Глеб, когда Герта кончила.

— Все! — развела руками Герта и удивленно добавила: — А разве не интересно?

Глеб ударил себя по коленкам:

— Не понимаю, чего тебе и Гошке дался ксендз Владислав? То вы к нему в гости попадаете, то в его личную жизнь влезаете. Ну хорошо! Если католическим попам не положено со знакомыми девушками в оперу ходить, а ксендз Владислав ходит, то он этим свою религию компрометирует. Нам на пользу.

— Нарисуем карикатуру на ксендза в школьной стенгазете, — предложил Борис, — как он собирается на свидание.

Глеб покачал головой:

— Если нарисуем карикатуру, будем ослами! Получится, что мы правила католической религии защищаем. Нападаем на ксендза Владислава за то, что ксендз Владислав эти правила нарушает. А он пусть их чаще нарушает, пусть открывает польским верующим глаза своим поведением, пусть они видят, что самому ксендзу не шибко-то нравятся установленные обычаи. Другое дело, когда отец Егор из Лузиновской церкви, знаете, такой длинный, худой поп, насобирал на пасху с прихожан столько яиц, что не мог употребить их сам. И старуха трапезница по его приказанию продавала те яйца на Лузиновском рынке. Ну, денежки, понятно, попу в карман. Даже Александр Данилович Оловянников ругался. Вот на такие факты надо рисовать забавные карикатуры и разоблачать людскую жадность, вымогательство и спекуляцию.

— Ой, Глеб! — воскликнула Герта, захлопав в ладоши. — Как ты хорошо все объясняешь.

А я про себя отметил: «У своего бати научился Глеб по-ученому говорить».

— Самим надо до всего додумываться, — улыбнулся Глеб, — самим, чтобы во всякие глупые истории не попадать. Ну, пестери, бегу до Лени. Кто со мной?

Решили пойти все. Нам тоже хотелось замолвить слово за Вальку, и мы боялись, как бы Глеб чего-нибудь не забыл рассказать.

Спрятав ключ от квартиры под крылечко, как это делала сама Галина Львовна, мы направились к Лене. Жил он недалеко в общежитии, которое перед Первым маем фабрика выстроила для молодых рабочих. Это был небольшой деревянный дом барачного типа, но довольно уютный. Верхние комнаты занимали девчата, нижние — ребята.

Самая просторная комната была отведена под красный уголок. Из вывешенных там лозунгов мне больше всего нравились два: «Кто не моется, тот первый кандидат в больницу!» и

В Лениной комнате все мы бывали не раз. Леня жил вместе с токарем Сорокиным и электромонтером Максимовым: у них стояли три железные кровати, покрытые одинаковыми темными одеялами, квадратный стол, на котором ежедневно менялась самодельная бумажная скатерть, в левом углу тумбочка с детекторным радиоприемником, высокая этажерка с книгами, объемистый гардероб и портреты Карла Маркса и Владимира Ильича Ленина.

А недавно Леня, Сорокин и Максимов достали «по случаю» старую кушетку, перетянули ее заново, втиснули рядом с гардеробом — и комната сразу стала уютной.

Когда мы пришли в общежитие, Леня был дома. Он сидел у окна и брился опасной бритвой.

— Берите, товарищи, табуретки, — сказал наш вожатый после взаимных приветствий, — и устраивайтесь. Вечером репетиция. Позавчера я небритым сунулся в клуб, так Юрий Михеевич набросился на меня: ты, говорит, в храме искусства. Ясно, что стыд и срам. Вы счастливые: бриться не надо. А с моей брюнетистой щетиной хоть десять раз в сутки скоблись. Вот почитайте пока свежую газетку.

На столе лежал последний номер областной комсомольской газеты. Почти вся ее первая полоса была занята сообщением о том, как идет подготовка к празднику десятилетия Октября. Об этом сейчас стали много говорить и в нашей школе. Александр Егорович вчера пообещал организовать к славной дате горячие завтраки для первой и второй смен. Учком готовил конкурс на лучшую карнавальную фигуру, редколлегия общешкольной стенгазеты «Перо» утвердила макет праздничного номера, старшие ученики решили создать военный уголок, на уроках шла борьба против «неудов» и против Левки Гринева и его дружков, которые грозились, что станут нарочно получать плохие отметки. Однако грозились они только на словах, так как знали, что мы не дадим им позорить честь школы. Правда, Петя Петрин предложил не принимать во внимание «неуды» «нэпмановских деток», но Сергей Гущин одернул Петю и строго сказал:

— Ты, Петро, невозможного желаешь. Школа-то общая, не раздельная…

В магазинах продавались большие красные значки «X лет Октября». А моя мать на днях купила железную чайную кружку, на которой тоже был выгравирован этот значок.

Комсомольцы фабрики аккуратно два раза в неделю в клубе разучивали к празднику новые песни…

— Ну, как, товарищ Герта, — произнес Леня, кончив бриться, — хорош я стал теперь или нет?

— Ты, Леня, всегда хороший! — ответил я за Герту. — И бритый и небритый.

— Но бритый лучше, — лукаво добавила Герта.

— Правильно! — поддержал Леня. — Сам знаю… Выкладывайте, однако, товарищи, зачем явились?

Глеб, шмыгнув носом, стал подробно рассказывать про Вальку.

— Понятно и ясно! — коротко сказал Леня, когда Глеб кончил, и задумался.

Задумались и мы и минут пять сидели молча.

— Понятно и ясно! — повторил снова вожатый и посмотрел в свои записи. — Конечно, товарищи, помочь вашему Вальке во как нужно… Нужно!

— Если Валька уйдет от Александра Даниловича, — тихо произнес Борис, — где он будет жить?

— Где жить? Ерунда! — ответил Леня. — Здесь, у нас, может жить. Кушетка свободна. Вместо трио появится в комнате квартет. Но куда его устроить работать, чтобы он вечерами мог учиться? Без биржи труда, товарищи, подростков на государственные предприятия запрещено оформлять. А есть ли требования на бирже на подростков? Наверное, нет. Ваш Валька, говорите, хорошо рисует?

— Да! — сказали мы хором.

— И дядюшки-маляра боится?

— Боится! — вновь дружно сказали мы.

— Ладно! — проговорил Леня. — Посоветуюсь с Сорокиным и с Максимовым. Чего-нибудь придумаем. Мастерская маляра Оловянникова на Лузинском рынке? Так?

— Так, — подтвердил Глеб и с надеждой спросил: — Значит, поможешь Вальке?

— Постараюсь! — улыбнулся Леня.

К Пиньжаковым опять приехали Игнат Дмитриевич и Тереха, да приехали не одни, а с самим председателем Северного заводского комитета Самсоном Николаевичем. Когда после очередной репетиции «Красных дьяволят» я заскочил к Глебу за последним выпуском приключенческой повести «Большевики по Чемберлену», то застал и Пиньжакова-старшего, и гостей с Северного за обычным спором. Правда, Самсон Николаевич — о нем мне рассказал по дороге из клуба Глеб — в спор не вступал. Он лишь молча пыхтел трубкой, сидя на почетном месте под увеличенной фотографией Николая Михайловича. На той фотографии Николай Михайлович был изображен в полный рост, в военной форме, в огромной черной папахе со звездочкой. В одной руке он держал обнаженную саблю, в другой — наган.

— Эх, Никола, Никола! — смеялся довольный Игнат Дмитриевич, видимо уевший в чем-то своего зятя. — Грехов-то сколько с концессией сейчас! Альбертка-красавчик один чего стоит…

— Не в Альберте Яковлевиче дело, — подал голос Самсон Николаевич и спрятал трубку в карман гимнастерки. — Не будь его, прислали бы другого, третьего. Дело тут в грабительской сущности капитализма. Договор к концу приближается, акционерное общество прекрасно чует, что Советский Союз новый не заключит, концессионеры и рвут всеми силами прибыль. Хотят как можно больше ее взять, ни с чем и ни с кем не считаясь. Чего после на заводе случится, им наплевать. Надо выдавать спецодежду — шиш, понимаете! Это для них — лишний расход. Переоборудовать станок — зачем? Все равно договор кончается, так стоит ли его соблюдать. А обсчитывать как попытались при получке.

— Но рабочие Северного сами с усами! — вмешался Игнат Дмитриевич и доверительно сообщил: — Забастовку думают объявить. Выполняйте, капиталисты, кошкины дети, договорные условия и не финтите, а не то… Приехали вот мы в город посоветоваться кое с кем…

Мы с Глебом чуть не ахнули, услышав про забастовку. Бастовать в Советской стране на десятом году Октябрьской революции? Это до нас не доходило. О забастовках мы слышали от старших, читали в книгах, в учебниках по обществоведению, видели даже в фильмах, но чтобы в наше время… сейчас…

«Нет, — подумали мы, — тут Игнат Дмитриевич чего-то перепутал».

Но, оказывается, Игнат Дмитриевич и не думал ничего «перепутывать».

На другой день в школе я мучился: мне не терпелось рассказать Глебу о планах Лени и Уфимцева, но я был связан словом и поэтому молчал. Однако по глазам моим, наверно, было видно, что я знаю что-то очень интересное, и Глеб в первую же перемену попытался выудить из меня все секреты, но я был тверд и неприступен. Но Глеб продолжал настаивать, и я наконец, не выдержав, сказал:

— Сходи к Лене и выспроси. А я чок-чок, зубы на крючок! Дал честное пионерское.

— Опять у тебя тайны, — обиделся Глеб.

— Не обижайся! Честное пионерское есть честное пионерское.

Третьим уроком по расписанию у нас значилось музо[17]. Вел этот предмет в нашей школе пожилой учитель с печальными глазами Яков Яковлевич. На уроки он неизменно приходил со старенькой скрипкой, под которую мы хором пели. Музо все любили: песни с нами Яков Яковлевич разучивал нетрудные и после математики или физики посидеть спокойно за партой и попеть было одно удовольствие. Правда, Левка Гринев со своими дружками иногда умудрялись портить нам настроение. Вдруг в самом чувствительном месте, когда Яков Яковлевич брал верхнюю ноту, раздавалось мяуканье или завывание. Учитель мрачнел, переставал водить смычком по струнам и, обиженно тряхнув длинными седыми волосами, тихо говорил:

— Я же культурную революцию пропагандирую, а мне саботаж организовывают… Ай-яй-яй, как неприятно! А я, старый музыкант, искренне думал, что в этой группе дети сознательные.

В таких случаях кто-нибудь из нас цыкал на Левкину компанию, а потом, когда в субботу устраивалось групповое собрание, нарушителей прорабатывали, и каждый раз они слезно клялись, что больше не будут.

В нашей группе лишь один Борис умел играть на солидном музыкальном инструменте; то, что Петя Петрин пиликал на гармошке, а Эля Филиппова тренькала на балалайке, в счет не шло. Поэтому Яков Яковлевич относился к Борису с большим уважением и обращался к нему всегда на «вы». Борис от подобной почести не знал куда деваться и не один раз просил Якова Яковлевича не выделять его из коллектива, но учитель оставался непреклонным:

— Вы, Боря, мой собрат по музыке, — разъяснял он. — У меня просто язык не поворачивается сказать вам «ты».

Кое-кто из ребят стал в шутку говорить Борису «вы», на что Парень Семена Палыча искренне сердился.

…Сегодня утром, перед первым уроком, Галина Михайловна, придя в класс, строго, без всяких вступлений заявила:

— Дорогой и любимый Гринев, хватит! Да-да-да! Хватит выслушивать жалобы о твоем поведении. Ты и Денисов все время разговариваете: и учителям мешаете, и товарищам. Я посоветовалась с Александром Егоровичем, и мы решили вас рассадить. Бери, Гринев, свою сумку и устраивайся, пожалуйста, с Зислиным, а Петрин переходи на старое место Гринева.

Левка и его сосед Денисов, сын владельца галантерейного магазина, что-то заворчали себе под нос.

— И не думайте возражать! — нахмурилась Галина Михайловна. — Кроме того, учтите: я два раза повторять одно и то же не люблю.

Галина Михайловна удалилась, стуча каблучками, а Денисов с сожалением посмотрел ей вслед, почесал стриженую голову и со вздохом проговорил:

— Прощай, Лева! В минуты расставания целую твои грязные пятки.

Борису с Петей Петриным не хотелось, конечно, иметь новых соседей, да еще таких, как Левка и Денисов. Но тот и другой прекрасно знали, что, если с ними рядом будут эти молодцы, с дисциплиной на уроках сразу станет лучше. Не начнут же они поддерживать Левку и Денисова во всяких пакостях?

Вскоре вся школа знала о поступке Левки Гринева. Галина Михайловна, как только он на другой день появился в классе, отправила его домой и велела немедленно привести мать.

Не все одобряли поступок Глеба и Герты, хотя Левку открыто никто под защиту не брал, даже и его компания. Кое-кто считал, что не стоило ходить к Александру Егоровичу и выносить сор из избы. Левку можно было проучить и самим, а теперь плохая слава о группе пойдет гулять по всем школам.

— Ну и пусть говорят о нас плохо! — горячо доказывал Глеб. — Сами виноваты, что позволяем всяким Левкам распоясываться как угодно. Наука всем нам: и пионерам, и непионерам. Пора по-настоящему браться за дисциплину!

В середине первого урока Бориса вызвали к заведующему школой.

Значит, мелькнула у всех одна и та же мысль, Левка привел мать.

В кабинете Александра Егоровича действительно находилась сама Ганна Авдеевна. Как только Борис появился на пороге, она, глотая слова, завопила:

— Клеветник! Поганец! А еще отпрыск врача. Сегодня же пишу в народный комиссариат здравоохранения, чтобы Семена Зислина немедленно выгнали с работы за плохое воспитание сына!

Бедный Борис чуть не упал в обморок от такой встречи. Спас его Александр Егорович.

— Гражданка Юркова! — покачал он головой. — Вы находитесь в советской школе. Не забывайтесь!

— Вам, гражданин заведующий, хорошо, — слезливо заявила Ганна Авдеевна, вынимая из сумочки надушенный шелковый платочек и прикладывая его к глазам, — ваших детей никто не обижает. А моего единственного сына оклеветали! И оклеветал-то кто? Докторский змееныш! Сам воткнул в учительский стул иголку, а на бедного Леву сваливает. Лева, повтори еще раз, что ты не виноват.

— Ничего я не знаю, ничего не видел, — торжественно проговорил Левка. — Зислин увидел и предупредил Якова Яковлевича, а после по злобе, что меня Галина Михайловна к нему на парту перевела, сочинил напраслину.

— Вот, гражданин заведующий, как дело произошло! — воскликнула Ганна Авдеевна. — Верьте моему Леве. Мой Лева всегда говорит одну правду.

— Как же это, Зислин, получается? — спросил Александр Егорович, нервно поглаживая свою лысину.

Борис, чуть слышно, боясь расплакаться, прошептал:

— Записка…

— Какая записка? — спросил заведующий.

— Мамочка! — Левка обнял Галину Авдеевну. — Я не сержусь на Борю. Боря чего-то путает. Все ясно, я не виноват, но и Боря не виноват. Пойдем.

— Какая записка? — переспросил Александр Егорович. — Не понимаю.

— Гринев мне на уроке… написал, — еле выдавил из себя Борис.

— Мамочка, идем! — Левка стал подталкивать Ганну Авдеевну к двери, но она тоже заинтересовалась словами Бориса.

— Да подожди ты! — отмахнулась она от сына.

— Вот… записка. — Борис достал из кармана брюк клочок измятой бумаги и положил его на стол заведующего.

Александр Егорович, оседлав нос очками, взял записку и медленно вслух прочел:

— Он… он на уроке это мне сунул, когда Якова Яковлевича я предупредил, — уже более смело пояснил Борис.

Ганна Авдеевна безмолвно глотала воздух.

— Как же, гражданка Юркова? — спросил заведующий, пряча очки в футляр. — Кто виноват во вчерашнем безобразном поступке?

Ганна Авдеевна не стала больше вступать в объяснения с заведующим, а жеманничая, заявила:

— Мы с мужем вчера решили: пора уезжать отсюда. В Сибирь тронемся, ресторан продадим. Невыгодно здесь ресторан в последние времена содержать. Прошу, гражданин заведующий, выдать мне Левины документы…

Когда мы возвращались домой с группового собрания, где говорилось о дисциплине, Глеб и Герта всю дорогу смеялись надо мной и Борисом и величали нас «адвокатами господина Гринева». А мы даже отшутиться не могли. Действительно, оба мы вели себя в этой некрасивой истории по-дурацки, не по-пионерски.

— Эх, Гошка, Гошка! — иронизировал Глеб. — Умеешь ты только знакомиться с ксендзами да с управляющими концессией, а на большее тебя не хватает. Нашли с Бобкой кого защищать? Левку. Пусть он, тип, спасибо скажет, что я теперь сознательный! А то бы набил ему морду… Вот увидите, Левка еще не один пакостный номер отколет. Будьте осторожны.

Глеб был, как всегда, прав. Левка на самом деле отколол номер, да такой, какой нам и во сне не снился.

Случилось это через неделю, когда Юрков продал ресторан и дом.

От Вальки мы знали, что Александр Данилович Оловянников одобрил отъезд старого владельца «Чудесного отдыха» в Сибирь и говорил, что он бы и сам с превеликим удовольствием поехал вслед за ним.

— Там, — мечтательно рассуждал Валькин дядя, — пока, пожалуй, можно жить…

Только нам казалось странной и смешной искренняя вера Юрковых и Оловянниковых в какие-то «особые сибирские условия». Разве там не Советская власть, как, скажем, в Москве или у нас на Урале? Ведь даже двухэтажное торговое здание, выстроенное недавно в городе, неподалеку от центральной площади, называлось Уралсибгум, что означало Урало-Сибирский государственный универсальный магазин, имело самое прямое отношение и к Сибири.

Открытие этого ГУМа наша бригада «Синей блузы» приветствовала агитационными стихами. Сочинил стихи Сорокин, правда, кое-какие строки ему подсказала Герта, а декламировал в концертной программе Леня. Те стихи мне очень нравились, и я переписал их себе на память в особую тетрадку.

К сожалению, во время Лениной декламации главная мысль сорокинских стихов пропадала. Раскрыть ее можно было лишь в том случае, если внимательно просмотреть написанный текст. Сорокин так подобрал начальные буквы всех строф, в этом ему и помогала Герта, что, если читать их сверху вниз, получалось: «Уралсибгум все для всех».

Когда ГУМ строили, неизвестные личности пытались темной ночью поджечь магазин, но примчавшиеся пожарные потушили огонь: пострадала лишь часть первого этажа. С тех пор стройку охраняли вооруженные дружинники. В городе говорили, что пожар — дело рук нэпачей, испугавшихся конкуренции государственной торговли. Милиция пыталась найти поджигателей, но безрезультатно. Так это дело и осталось нераскрытым…

…Однажды Борис в сумерках возвращался с урока музыки. Тускло мерцали на столбах электрические фонари, накрапывал холодный осенний дождик, изредка попадались прохожие. Борис продрог и мечтал скорее попасть домой. Дойдя до польского костела, он свернул в темный проулок, куда выходили сады и огороды. Так было ближе до квартиры Зислиных.

— Стой! — раздался позади приглушенный крик.

Борис вздрогнул и испуганно обернулся. К нему подбегал Левка Гринев.

— Ну, чего тебе? — стараясь казаться равнодушным, проговорил Парень Семена Палыча.

— Хочу попрощаться! — тяжело дыша, ответил Левка и схватил Бориса за плечо. — Последние суточки ведь гуляю по здешней земле.

— Пусти, Гринев! — произнес Борис решительным голосом, пытаясь оттолкнуть Левку.

— Не торопись! — захихикал тот. — Понял! Я с тобой, легавый, еще не рассчитался. Ты думаешь, докторский сынок, я забыл твою продажу? Не забыл. И решил на память у тебя пионерский галстучек выпросить… Расстегивай пальто! Снимай галстук!

— Как бы не так, — отступая от Левки, сказал Борис. — Галстука тебе не получить.

— Получу.

Левка размахнулся и ударил Бориса в грудь. Борис пошатнулся, папка с нотами выскользнула из его рук прямо в грязь.

Левка радостно оскалился и размахнулся второй раз… Ни он, ни Борис не заметили в пылу перепалки, как около них очутился Валька. В этот вечер Валька поздно возвращался от заказчика, жившего рядом с вокзалом.

— Чего это ты, Лев, развоевался? — голосом, не предвещающим ничего хорошего, спросил Валька, становясь между Борисом и Левкой. — Бежать не вздумай — достигну.

На какую-то долю секунды Левка оторопел.

— Так? — осуждающе покачал головой Валька и, нахмурившись, грозно цыкнул на Левку: — Собери бумаги!

— Сейчас, Валя, сейчас! — заторопился Левка и, нагнувшись, стал складывать ноты в папку, приговаривая: — Извини, друг Боря. Нечаянно задел… Темень кромешная.

— Так! — процедил Валька, когда Левка, гримасничая, передал папку Борису. — Нечаянно, выходит, задел?

— Нечаянно… Боря подтвердит! Подтверди, Боря. Ведь мы в школе с тобой даже за одной партой сидели. Чего молчишь?

— Обманываешь, — не обращая внимания на Левкины увертки, продолжал Валька, поднимая руку. — Глаза у меня кошачьи. Сам все видел!

— Не надо, Валюша, не надо! — испуганно закричал Борис, пытаясь удержать Вальку. — Чего с ним связываться.

— Ладно! Бес с тобой, — презрительно плюнул Валька, вытирая ладони о полу длинного кафтана, который ему пожертвовал дядя. — Благодарность скажи, что уезжаешь, не то… Пошли, Боба.

До празднования десятилетия Октября оставались считанные дни. На фасадах государственных учреждений, заводов, фабрик, школ начали появляться лозунги, плакаты, картины, портреты Владимира Ильича Ленина, Якова Михайловича Свердлова, Михаила Ивановича Калинина, Алексея Ивановича Рыкова и других деятелей Советского государства. Более солидные здания украшали цветными электрическими лампочками. Домовладельцы, кое-кто с радостью, а кое-кто и с неохотой, прибивали над воротами кумачовые флаги. На центральных улицах становилось с каждым днем все оживленнее. Магазины — и кооперативные и частные — торговали до позднего вечера. В нашей группе почти все ребята приобрели себе юбилейные нагрудные значки и носили их на красных бантах. Маленький Петя Петрин приколол на курточку сразу три значка и воображал себя командиром.

Мне Петя по секрету признался, что недоволен отцом и матерью: ведь могли они родить его лет на пятнадцать раньше! А то ни в Октябрьской революции, ни в борьбе с белогвардейцами Пете не пришлось участвовать.

— Я бы, Гошка, обязательно заслужил настоящий орден Красного Знамени, — доказывал Петя. — Ты ведь мой отчаянный характер знаешь… Хоть бы познакомиться с каким-нибудь живым краснознаменцем, посмотреть бы на орден…

Скоро такой случай нам всем представился.

Валька Васильчиков, уйдя от дяди, поселился в молодежном общежитии. На окружную биржу труда он пошел вместе с Леней и со мной. Без Лени у Вальки ничего бы, конечно, не получилось, а я увязался за ними ради любопытства. Помещалась биржа на Главном проспекте, у плотины, в большом старинном белокаменном здании со строгим красивым фасадом. Коридоры биржи были заполнены людьми различного возраста. Одни получали здесь работу быстро, как, например, группа молодых ребят с Украины, сразу согласившихся поехать на лесозаготовки, другие ходили сюда, наверное, неделями.

Пока Валька и Леня оформляли анкету, я пристроился на подоконнике в коридоре и рассматривал посетителей. В основном, как я заключил, на учете тут состояли люди так называемых чистых канцелярских должностей. Безработных же иных профессий на бирже труда сейчас было сравнительно мало. Слесари, каменщики, плотники и землекопы получали работу немедленно.

Ждать пришлось долго.

Наконец, когда я уже совсем отчаялся увидеть своих друзей, в коридоре показались Леня и сияющий Валька.

— Все в порядке! — весело доложил наш вожатый. — Теперь плывем прямо в редакцию областной комсомольской газеты. Поздравляю тебя, товарищ Валентин, с началом настоящей трудовой жизни!

И, размахивая официальным Валькиным направлением на работу, мы поспешили к выходу.

Было бы неверно думать, что Александр Данилович Оловянников так просто отступился от своего племянника. В тот момент, когда он отлетел от Валькиного удара в угол и испуганно заорал, ни Глеб, ни Борис не пришли ему на помощь. Обиженный Оловянников, кряхтя, сам поднялся с пола, вытер нос и зло прохрипел:

— Еще пионерами называетесь! При вас на человека покушались, а вы хоть бы хны! Один из пионеров даже сыном врача считается. Срам! Ладно, дома с тем паршивцем побеседую…

Дома и во дворе Вальки не оказалось. Жена ничего вразумительного сказать Александру Даниловичу не могла, сообщила только, что племянник заскочил на минуту за сундучком. Оловянников струхнул: уж, чего доброго, не направился ли Валька с жалобой к прокурору или в общество «Друг детей». А иметь дела с представителями власти Оловянникову не очень-то хотелось. С досады он пнул попавшегося под ноги кота Мазепу, цыкнул на плачущую жену и начал нервно барабанить пальцами по оконному стеклу.

В этот вечер Александр Данилович заглянул и к Пиньжаковым, и к Зислиным, и к Павлинским, и к нам и везде спрашивал:

— Нет ли у вас моего Валечки?

Через два дня Оловянников все же отыскал Валькин след и, подкрепившись для храбрости стопкой водки, явился в молодежное общежитие. Ввалившись без стука в комнату, он грозно зашипел:

— Валентин, собирайся!

Валька, надев наушники, слушал через детекторный приемник радиопередачу. В первый момент при виде дяди парень испуганно вскочил, но, опомнившись, сел на свое место и спокойно ответил:

— Благодарю, дядя Саня, за приглашение, но, простите, назад не пойду.

Леня, сняв сапоги, лежал на кровати, читал новую пьесу, принесенную Юрием Михеевичем в Студию революционного спектакля. Удивленно посмотрев на незваного гостя и отложив пьесу, наш вожатый тихо, как бы про себя заметил:

— По-моему, входя в чужой дом, надо спрашивать разрешения.

— Какое тебе нужно разрешение? — визгливо заорал Оловянников. — Племянника родного украл? Украл. Разрешением у меня интересовался? Нет! Бандюга с проселочной дороги…

Леня молча поднялся, натянул сапоги, подошел к двери, открыл ее, повернул Оловянникова, вывел его по коридору на улицу и поучающе произнес:

— Советская власть никого эксплуатировать не разрешает. Положение это распространяется и на племянников и на племянниц. Понятно? Если не понятно, ждем для популярного разъяснения в комсомольской ячейке…

В ячейку Александр Данилович, конечно, не пошел, а с Алексеем Афанасьевичем Уфимцевым, узнав, что тот согласился учить Вальку, постарался встретиться.

— На что вам деревенский вахлак? — доверительно подмигивая, задал он вопрос художнику. — Не научить вам дурака, время зря убьете. А если уж так желаете с ним возиться, милости просим в мою мастерскую, поднатаскайте Валентина хорошенько по писанию вывесок. У меня краски добрые имеются, чужеземные. Могу безвозмездно предложить. Мы, труженики искусства, завсегда договоримся…

Но Уфимцев лишь посмеялся над предложением Оловянникова.

Без Вальки дела у Александра Даниловича пошли совсем худо. Заказчики скандалили и спорили, вывески брать не хотели и обзывали маляра за его «художества» самыми последними словами. Оловянников, придя домой, плевался, чертыхался и пытался действовать на племянника через жену, но Валькина тетка была плохой дипломаткой и возвращалась из общежития ни с чем.

А Валька бегал весь день по людным кварталам с пачками газет под мышкой и звонким голосом выкрикивал последние новости. Правда, первые дни торговля у него проходила не блестяще. Он стеснялся и от всей души завидовал бойким мальчишкам-газетчикам, чувствующим себя на улице как дома. Но постепенно он привык. До выхода очередного номера из печати Валька читал верстку, чтобы знать содержание полос, потом установил, где в городе самые лучшие места для торговли. Алексей Афанасьевич занимался с ним в свободные часы регулярно и не мог нахвалиться успехами своего нового ученика. Не оставлял Валька и наших уроков, только теперь мы собирались не у Галины Львовны, а в общежитии.

Тогда похудевший от забот Александр Данилович, видя, что племянник обходится без него, решил нанести ему «роковой» удар: срочным письмом вызвал в город Валькину мать. Вот ее-то и повстречали мы с Глебом седьмого ноября на крыльце оловянниковского дома.

— Ты, сестрица Елена Емельяновна, пройдись сама до того бесовского вертепа, — вещал елейным голосом Александр Данилович. — Взгляни, как твой неблагодарный сынок развлекается.

И Елена Емельяновна (мы узнали Валькину мать: очень уж она лицом походила на сына) ответила сквозь слезы:

— Спасибо вам, Александр Данилович, что известили меня. Недаром мое сердце целую неделю болело. А материнское сердце, оно завсегда беду чует. Как я получила от вас депешу и деньги на дорогу, все дела забросила, ребят малых без надзора оставила, соседушкам ничего не наказала…

— Ты, сестрица Елена Емельяновна, выходит, пойдешь таким манером, — оборвал Оловянников причитания Валькиной матери и, сведя ее с крыльца на тропку, начал объяснять дорогу в молодежное общежитие.

— Тетя! — воскликнул вдруг Глеб. — Хотите, мы вас туда проводим?

— Ой, спасибо, мальчик! — обрадовалась Елена Емельяновна. — В городе-то я не особенно хорошо разбираюсь, чего доброго, заблужусь.

Александр Данилович, отталкивая Глеба, поспешно заговорил:

— Сами дойдем, сестрица Елена Емельяновна. Я довести тебя собирался…

— Что вы, Александр Данилович! Мне как-то стыдно вас затруднять проводами. Уж пускай мальчики…

— Мальчики не в свое дело суются, — добродушно произнес Оловянников, но взглядом своим он готов был испепелить нас.

— Топаем за ними! — распорядился Глеб, когда Оловянников и Валькина мать скрылись за воротами.

— Зачем? — удивился я.

— Эх ты! — рассердился Глеб. — Оловянников ей короба три про Вальку наболтал. Надо разоблачить!

— Верно ведь! — воскликнул я. — Бежим!

И, как настоящие сыщики, о которых нам приходилось читать, мы осторожно, стараясь держаться на определенном расстоянии, последовали за Александром Даниловичем и Еленой Емельяновной.

Перед общежитием Оловянников остановился и, показывая на окна, где жил Валька, что-то убежденно начал говорить. Елена Емельяновна лишь кивала в ответ головой и, очевидно, соглашалась со всеми его доводами. Наконец они расстались. Александр Данилович направился обратно, а Валькина мать, почистив варежками валенки, робко поднялась на ступеньки. Мы с Глебом юркнули в незнакомый двор и переждали, пока Оловянников, машинально насвистывая танго «Аргентина», прошел мимо.

— Шашки к бою! — скомандовал Глеб.

С фасадов домов и с заборов поснимали флаги, портреты, лозунги, разноцветные лампочки, и снова потекли трудовые будни. Прекратились на время занятия в Студии революционного спектакля: Юрий Михеевич спешно подыскивал новые пьесы и целые вечера сидел в публичной библиотеке имени Белинского.

В свободные часы мы пропадали теперь на городском пруду. Там вскоре после праздников Уралпрофсовет открыл каток. У Глеба, у Герты и у меня имелись простенькие коньки «снегурочки», у Бориса — чуть получше: «нурмис». Сынки и дочки нэпачей катались только на дорогих коньках «английский спорт», но мы им не завидовали. Мы держались на льду гораздо лучше.

В теплушке, вернее, в холодушке, где помещались раздевалка катка и буфет, друг Левки Гринева, Денисов, как-то стал угощать нас ирисками.

— Берите, дружки, не стесняйтесь! — ласково говорил он. — Скоро я тоже попаду в пролетарии… Папашка мой собирается прикрывать свою галантерею. Считает, что, если вовремя ее не ликвидировать самому, государственные магазины все одно по миру пустят. Умные головы появились в государственных магазинах. Надоело отцу с ними конкурировать.

— А куда же у тебя, Денисов, папа служить поступит? — наивно спросил Борис.

— В артель кооперативную собирается.

— А возьмут ли? — усмехнулся Глеб.

— Проситься будет. Вот так… Он жизнь торговую с детства знает. Кооперации его опыт пригодится.

— Там опыт пройдох не нужен! — отрезал Глеб. — Там все на честных началах. Двигаемся, пестери, на круг…

Со станции, хотя вряд ли такое громкое название подходило к врытой в землю теплушке, до синеющего вдали Северного было, как пояснил Игнат Дмитриевич, всего полторы версты. И скоро мы увидели домики заводского поселка; они тянулись вдоль замерзшего пруда, который около корпусов самого завода суживался и становился больше похожим на речку, чем на пруд. Над прудом поднималась Часовенная гора, названная, по словам Игната Дмитриевича, так потому, что на отвесной каменной скале, увенчивающей ее вершину, еще Семеном Потаповичем Санниковым была поставлена неизвестно для чего часовня. Рядом с недымившим заводом белело двухэтажное здание заводоуправления.

Надо признаться, я несколько разочаровался в Северном, когда мы шли по тихим прямым, правильно пересеченным проулочками поселковым улицам. В глубине души мне рисовалась иная картина. Мне казалось, что Северный должен бурлить и кипеть: рабочие должны схватываться врукопашную со штрейкбрехерами, как в кинокартинах, строить вокруг завода баррикады, отражать булыжниками и поленьями атаки конной полиции и жандармерии.

К действительности меня вернул чей-то изумленный возглас. Из ближайшего проулка вынырнул… Бывший владелец пивной Рюхалка. Пораженные неожиданной встречей, мы остановились. Остановился и Рюхалка, растерянно смотря на Леню и на Юрия Михеевича.

— В чем дело? — забеспокоился Самсон Николаевич.

Первым пришел в себя «красный купец». Бормоча под нос всяческие проклятия, он кинулся назад в проулок.

Конечно, нам тут же захотелось узнать, что делает на Северном этот тип. Оказывается, Рюхалка числился на службе у акционерного общества в должности «надсмотрщика»: был обязан ходить по цехам и наблюдать, кто как работает, а о «нерадивых» сообщать администрации.

— Недавно, понимаете, Рюхов на нашем заводе очутился, — говорил Самсон Николаевич. — Профсоюзного билета у него нет, на учете в завкоме не состоит…

За разговорами мы не заметили, как дошли до самого большого на Северном цеха.

— Здесь уже ваши декорации и костюмы и сцена такая сколочена, побей меня бог, — доложил Игнат Дмитриевич, — что старому хозяину Семену Потапычу Санникову не снилось во веки веков! Холода не бойтесь: ночью цех специально обогревали.

Из пионерских и комсомольских газет, из рассказов старших и бесед на уроках обществоведения мы знали, что второго декабря в Москве открылся пятнадцатый съезд ВКП(б).

— Читали ли вы? — спрашивал нас Владимир Константинович, размахивая свежим номером газеты «Правда». — Читали ли вы, что съезд дал указание, подчеркиваю, дал указание, по составлению пятилетнего плана развития народного хозяйства? Если не читали, то слушайте.

И, как я понял из рассказа учителя, в тех указаниях ничего не упоминалось об иностранных концессиях.

Через неделю после гастролей Студии революционного спектакля с «Красными дьяволятами» в Северный поехали старшие воспитанники Юрия Михеевича и повезли «Любовь Яровую». Успех они имели не меньший, чем мы, а зрителей собрали больше: на спектакль народ пришел даже из соседних поселков. Только «мой друг» Альберт Яковлевич, как, смеясь, передал Леня, на сей раз отсутствовал: в Москве акционерное общество срочно созывало управляющих Урало-Сибирских концессий.

А на Северном, выполняя обещание, часто бывала Галина Михайловна, да не одна: ее сопровождали и Руфина Алексеевна, и Владимир Константинович.

— И дело-то, побей меня бог, здорово быстро они двинули! — восторженно сообщал Игнат Дмитриевич, приехавший с поручением в городской союз металлистов. — Толковые ваши учителя, учить умеют… Благодарность им великая. До земли поклон! Ну а к нам отрадные вести летят: перемен на заводе значительных ожидаем… Трудиться пора, надоело мужикам баклуши бить. Вот имеем сейчас газеты про съезд партии и радуемся: работы-то сколько намечено — непочатый край.

Примерно то же самое, только, конечно, другими словами, говорил на последнем общешкольном собрании и Александр Егорович.

— Вы, молодое поколение, — обращался он к нам, — продолжите дело, которое начали мы, старшие, в дни Октябрьской революции и за которое погиб отец Генриетты Плавинской… Я не случайно напоминаю о нем. Вот у меня в руках недавно вышедшая книга о гражданской войне. В ней есть упоминание и о Валериане Плавинской… Герта, книгу я вручаю тебе.

Мы зааплодировали Герте, а она, смущенная, подошла к Александру Егоровичу, и заведующий передал ей книгу.

После общешкольного собрания мы упросили Галину Михайловну почитать нашей группе главу о Валериане Плавинском.

Дома Герту в тот день ожидал еще один сюрприз. Когда внучка органиста, запыхавшаяся и радостная, влетела в комнату, чтобы показать деду подарок, то остановилась в изумлении. У Евгения Анатольевича сидели гости, три старика: староста костела, шорник Михаил Лубяновский, шапочник Станислав Станкевичус или Станкевич, как его называли в нашем городе, и специалист по набивке чучел Андрей Прага-Иливицкий. Эти старики по нуждам костела и раньше заходили к Плавинскому, но не днем, как сейчас, не в свои рабочие часы. Около печки стояла с печальным лицом золотозубая пани Эвелина и сморкалась в красный кружевной платочек. Сам Евгений Анатольевич ходил из угла в угол и перебирал четки.

— Здравствуйте, — прошептала Герта, поклонившись гостям, и протянула деду книгу: — Смотри, дедушка, что у меня есть!

— Ох, Генриетта! — заохала Эвелина. — До книг ли теперь! Беда случилась, беда!

— Пани Эвелина! — развел руками Евгений Анатольевич. — Прошу вас… Нужно ли это знать девочке?

— А чего там, — загнусавил со своего места шорник Лубяновский, — знать или не знать? Сегодня же, в худшем случае завтра все пронюхают, пан Евгенуш…

— Позор, величайший позор! — прохрипел чучельщик Прага-Иливицкий.

— На смех подымут! — стрельнул хмурым взглядом Лубяновский.

Когда мы с Глебом прибежали в школу, почти все ученики нашей группы уже собрались. На классной доске знакомым крупным почерком Герты было написано:

— Приветик! — помахал нам рукой Петя Петрин. — А я, грешник, думал, что вы к заутрене лыжи навострили.

— Шути, да знай меру, — погрозил ему пальцем Глеб.

Прозвенел звонок. Ученики без обычного шума рассаживались по своим местам.

«Кого нет сегодня?» — думал с тревогой каждый из нас.

В класс с географической картой, стуча каблучками, вошла Галина Михайловна и следом за ней сразу влетел запыхавшийся Денисов. Мы чуть не закричали «ура» сыну галантерейщика. Правда, еще шесть мест были пустыми. И главное, на одном из этих мест всегда сидела Лида Русина, активная участница постановок Студии революционного спектакля. Неужели она осталась дома в честь религиозного праздника? Вот позор всей группе. Даже Денисов постеснялся подвести соучеников. А Лида? Те пять, что не пришли, — понятно! Они из бывшего окружения Левки Гринева. Но дочь фабричного сторожа!

— Где Русина? — обводя стальным взглядом класс, нетерпеливо спросила Галина Михайловна. — Дежурный!

В тот день дежурила Герта, Она молча поднялась со своего места.

— Я тебя спрашиваю, дорогая и любимая Плавинская, — продолжала групповод. — Где Русина?

— Наверное, больна, — тихо проговорила Герта.

— После уроков, пожалуйста, побывай у нее дома, — распорядилась Галина Михайловна, — и выясни… Еще отсутствуют Распашкина, Кошкина, Римских, Балуев, Казарин… Не верится, что все заболели…

Кто-то робко приоткрыл дверь и прошептал:

— Можно?

— Да, да! — повысила голос Галина Михайловна. — Можно!

На пороге, прижимая к груди сумку, позабыв смести с валенок снег, стояла Лида Русина в пальто, в сером платке.

— Галина Михайловна! Галина Михайловна! — сквозь слезы произнесла она. — Меня, меня дома не пускали в школу, но я… Но я убежала…

Тут мы не выдержали и дружно гаркнули восторженное «ура!».

— Достаточно, достаточно, — заулыбалась Галина Михайловна. — Вы, чего доброго, подобным криком школу перепугаете. Иди, Лида, в раздевалку, разденься, а мы пока повторим материал прошлой темы. Филиппова, что было задано?

В перемену в класс зашел Александр Егорович. Оказывается, ему по телефону звонил отец Кошкиной и сказал, что дочь больна и к ней вызван врач.

— Значит, на одного прогульщика у нас меньше! — радостно подпрыгнул Петя Петрин.

— Нечего радоваться! — охладил Глеб Петю. — Четверо-то празднуют…

На улицах города не чувствовалось той торжественности и приподнятости, которая была в дни Октября. Правда, многие витрины частных магазинов были и теперь ярко освещены и разукрашены, а из форточки квартиры нашего домовладельца неслись пьяные песни и смех.

Вадим, с которым я встречался днем после школы, сказал мне, что нынешней ночью оба эскадрона конной милиции в полном составе выезжают на патрулирование. Под наблюдение приказано взять все загородные поселки и деревни.

— Дел милиции хватает, — пояснил Вадим. — Вот опять праздник!.. Хоть он и религиозный, однако… Не все пока такие сознательные, как на нашей фабрике. Фабрика-то, глянь, полным ходом работает…

Фабрика не только работала полным ходом, но и собиралась, как я уже говорил, справлять свое рождество, комсомольское. И на то празднование был приглашен и я.

— Хоть ты, Георгий, и не совершеннолетний, — сказал Юрий Михеевич, — но без тебя суфлерское дело у нас хромает. Придешь и на генеральную репетицию, и на сам праздник. Матери передай, чтоб не волновалась, — под моим надзором будешь.

— Мама в ночную смену работает, — быстро ответил я, чувствуя, как сердце мое запрыгало от радости. Еще бы! Ведь только один я из всех младших студийцев был удостоен этой чести. Мне завидовали и Глеб, и Герта, и Борис!

Комсомольское рождество задумали как бал-маскарад, с танцами, с призами и с антирелигиозной концертной программой, которую подготовила бригада «Синей блузы». За лучшие оригинальные костюмы полагались призы. Пока эти призы не будут присуждены, всем костюмированным запрещалось снимать маски…

Григорию Ефимовичу Матвеев приказал:

— Замки ваши спрячьте подальше, гостей смешить не стоит.

Григорий Ефимович был этим недоволен, но перечить не стал. Дело в том, что сторожу казалось, будто кто-то ночами бродит по клубу, и он на собственные деньги купил недавно огромные замки, а на ночь навешивал их на все двери. Зная характер Юрия Михеевича, Григорий Ефимович подарил ему запасные ключи. Тот было рассердился на нововведение, но, получив ключи, заулыбался, поблагодарил сторожа.

— Нет предела людским чудачествам, — добродушно посмеиваясь, говорил он. — Григорий Ефимович — человек хороший, пусть чудачит… Да я и сам, знаете, после проделок негодяя Бугримова опасаюсь почему-то за сохранность нашего имущества. Лишние замки не помешают…

Над иллюминированным входом в клуб висел плакат:

«Нам не нужно поповских праздников!»

А на двери — картина с четверостишием:

Все остановились и хохотали, глядя на Валькино произведение. Валька нарисовал таких сердитых святых, что художники из журнала «Смехач» могли бы позавидовать. А в раздевалке на большом листе был нарисован поп с огромным мешком. И было написано:

В общем, Валька постарался и оформил клуб на славу! Антирелигиозные плакаты, картины, лозунги пестрели в коридорах, в комнатах, в зале. Даже на занавес он умудрился прикрепить блестящие буквы, которые читались так:

Но сам художник куда-то скрылся. Я обошел весь клуб, заглянул за кулисы, где гримировались участники концерта, спросил у Юрия Михеевича, у Лени, побывал внизу под сценой — Валька провалился словно сквозь землю.

«Ну где он, где?» — думал я.

Неожиданно за плечо меня тронул статный красноармеец. Он был в старой форме: в длинной гимнастерке с «разговорами», с тремя нашитыми на груди красными клапанами. На левом рукаве у него алела звезда.

— Не опознаешь? — прошептал красноармеец, чуть-чуть приподнимая черную полумаску.

«Валька!» — собрался было я крикнуть, но вовремя спохватился.

— Выходит, здорово нарядился, — радостно усмехнулся Валька.

— Где ты костюм достал? — поинтересовался я, оглядывая с ног до головы ладную фигуру друга. Военная форма ему шла.

Гимнастерку и брюки-галифе Вальке сшил наш знакомый портной. А Валька нарисовал портному наряд шамана. По нему портной, не желая отставать от молодежи, сделал себе костюм для маскарада. И я сразу вспомнил шамана, который ходил по первому этажу и ударял в небольшой бубен. Оказывается, это был портной! Вот ни за что бы не подумал! Да попробуй и всех других узнать сейчас под масками! Вон на диване сидят «черт» и «монахиня». Сумей отгадай, кто они. А около ниши стоят «водяной» и «русалка»; мимо нас проходит «буржуй» в паре с «крестьянкой». Правда, в маскарадных костюмах и в масках были не все, но «ряженых», как говорили на нашей улице, пришло больше.

Прозвенел первый звонок, приглашая публику в зал, а меня в суфлерскую будку. На сцене все уже подготовились к концерту, нарядились и загримировались.

Я полез на свое рабочее место. Раздался третий, последний, звонок, в зале погас свет. И мог ли я предполагать, устраиваясь в суфлерской будке, что осталось совсем немного времени до того часа, когда со мной случится беда!

Минут через пять послышался голос секретаря фабричной комсомольской ячейки. Он выступил с небольшим докладом «Что такое рождество». Говорил секретарь с шутками-прибаутками, и в зале не умолкал смех. А когда на сцене в сарафанах и цветных платочках появились хористки — девчата и грянули частушки, веселья стало еще больше. Запевалой в молодежном хоре была Римма Хапугина. Ну и досталось же от нее в этот вечер всяким служителям культа!

заводила Римма.

подхватывали за Риммой подружки.

Эх, хороша была Римма! Красивое лицо разрумянилось, из-под платочка задорно выбивалась прядь черных волос. Я даже попытался сравнить ее с Гертой. Но сравнение, конечно, оказалось в пользу внучки Евгения Анатольевича.

Юрий Михеевич стоял за кулисами и с блаженной улыбкой, полузакрыв глаза, слушал Римму. Видимо, запевала нравилась не только мне, но и старому актеру. Когда хор на высоких нотах эффектно закончил веселые частушки, довольный Юрий Михеевич выскочил на сцену, крепко пожал всем девушкам руки, а Римму расцеловал в обе щеки.

…Когда я выбрался из суфлерской будки и, отряхивая с коленок пыль, заглянул в гримуборную, сияющий Юрий Михеевич принимал поздравления от присутствующих.

— Без режиссера мы бы ничего не сотворили, — убежденно говорил Леня.

— Стараюсь по мере сил, — скромно поклонился руководитель Студии революционного спектакля и повернулся ко мне: — А ты, Георгий, отправляйся домой, твоя благородная миссия окончена…

Как мне не хотелось уходить! Но слово старого актера было для студийцев железным законом, и я, простившись с товарищами, печально побрел в раздевалку.

В коридоре меня обогнал сутуловатый человек в широченном халате, на котором пестрели наклеенные почтовые марки и дореволюционные кредитные билеты. И маска, закрывавшая лицо ряженого, тоже была сделана из марок. Но, как ни искусно был сделан костюм, я сразу узнал, кто это.

Никольская улица хорошо знала молодого техника Черметова, страстного коллекционера. Чего только он не коллекционировал: марки, старинные деньги, винные и пивные бутылки с оригинальными этикетками, различные газеты и журналы, консервные банки с яркими наклейками и даже самовары. Баню на своем огороде техник приспособил под хранилище собранных сокровищ, а мы, мальчишки, таскали ему туда все, что ни находили, и Черметов с радостью принимал наши скромные дары.

— Добрый вечер, Тихон Петрович, — сказал, я технику безразличным тоном.

Но коллекционер испуганно замахал руками, дескать, молчи, не выдавай, и помчался дальше, оглядываясь в мою сторону. В конце коридора он наскочил на какого-то человека, замаскированного купцом, и у того с лица слетела маска.

Правда, «купец» ее моментально подхватил и надел, но я успел узнать управляющего концессией Альберта Яковлевича.

Присев в раздевалке на скамейку, я задумался. Что нужно французу на комсомольском рождестве? Непонятно. Кроме того, Альберт Яковлевич уезжал недавно в Москву. Значит, вернулся… и развлекается в клубе под маской. Но, может, я ошибся и в костюме купца другой человек?

Нет, нет, это — Альберт Яковлевич! Может, стоит подняться наверх, в зал, и рассказать о незваном госте Матвееву, Лене и Юрию Михеевичу? Пусть они задержат «купца» и выяснят, что его здесь интересует. Только управляющий концессией, прикрывшись иностранным паспортом, опять что-нибудь соврет, как соврал осенью начальнику милиции Павлу Мироновичу.

И я решил, нарушив приказ Юрия Михеевича, остаться и разведать все лично. Ведь сам же наш руководитель говорил, что за «охламоном управляющим», если мы увидим его около клуба, надо следить. А тут не около, а прямо в клубе!

Глеб изображает Мишку-Следопыта лишь на сцене, а я превращусь в следопыта на самом деле. Пусть попробует француз от меня скрыться!

Сейчас должны начаться танцы.

«Ясно, — продолжал рассуждать я, — публика соберется в зале. Стулья и скамейки оттуда уже повытаскивали. Юрий Михеевич — страстный любитель танцев. Значит, будет все время там… А я проникну на сцену, найду в занавесе дырочку и прослежу за французом…»

Через гримерную я пробрался к занавесу, пальто и шапку спрятал в суфлерской будке.

У самой сцены сидел чубатый Ромка-гармонист и перебирал свою трехрядку. Рядом с ним, ежеминутно поправляя голубой бант, стоял Юрий Михеевич. Альберта Яковлевича я обнаружил в правом углу зала, где проходила антирелигиозная книжная лотерея. Найти его можно было сразу по купеческой борчатке.

«Жарко, наверно, управляющему, — посмеивался я про себя. — Не мог полегче маскарадный наряд изобрести?»

— Приготовимся, Рома, — распорядился Юрий Михеевич.

Ромка-гармонист кивнул головой. Старый актер захлопал в ладоши:

— Товарищи! Открываем танцевальную программу! — И, подойдя к Римме Хапугиной, галантно поклонившись, объявил громко: — Товарищи кавалеры, приглашайте товарищей дам! Рома, прошу польку «Бабочку».

— Есть «Бабочка»! — кивнул гармонист и растянул бордовые мехи трехрядки.

Из своего укрытия я с восторгом наблюдал за танцующим залом. И вдруг с испугом вспомнил, что из-за всех этих плясок забыл про Альберта Яковлевича.

К счастью, управляющий концессией никуда не скрылся, а стоял неподалеку от сцены.

— Ух! — облегченно вздохнул я, вытирая со лба пот, и вдруг заметил, что француз, продолжая аплодировать, начал осторожно продвигаться в мою сторону. Неожиданно легко он вскочил на просцениум и быстро юркнул за занавес. Никто не обратил внимания на странную выходку «купца».

«Мама!» — чуть не заорал я, но сдержался.

Электричество на сцене не горело, и из зала через черный занавес свет не проникал, поэтому француз меня не видел. Не видел теперь его и я: он прятался где-то с левой стороны, а я стоял с правой. Что мне делать, я не знал.

Где-то совсем рядом, в темноте, послышалось осторожное покашливание. У меня замерло сердце: ведь и я могу закашлять или чихнуть… Управляющий концессией поймет, что он здесь не один и как ни в чем не бывало вернется в зал.

Стараясь не делать лишних движений, я тихонько спустился в суфлерскую будку, где уже лежало мое пальто. Мне было непонятно, почему Альберту Яковлевичу понадобилось проникать на сцену из зала: ведь сюда можно было пробраться через гримерную комнату и кулисы. Но, как я узнал потом, Григорий Ефимович повесил там замок.

«Ладно, — размышлял я, устраиваясь в своей будке, — мама все равно на работе, посижу здесь хоть до утра… но управляющего разоблачу…»

А в зале — как можно было понять по доносившимся голосам — началось вручение призов за лучшие маскарадные костюмы.

— Маски долой! — раздался командирский бас Лени. — Долой!

— Да, да! — поддержал его Юрий Михеевич. — Раз награды определены, никакой таинственности больше не существует. Ну! Раз, два, три…

Целый час еще в клубе танцевали, пели, веселились. Но постепенно шум стал стихать. Вот о чем-то поспорили Матвеев, Юрий Михеевич и Григорий Ефимович, потом щелкнул выключатель, затем дверной замок…

Признаюсь, в первый момент мне стало жутковато: тьма кромешная, рядом прячется преступник и больше ни единой живой души. Я еле сдерживался, чтобы не стучать зубами.

У меня стали затекать руки и ноги, но я боялся пошевелиться, как бы не выдать себя неловким движением. В суфлерскую будку можно было попасть двумя способами: сверху, спустившись в отверстие, — через него-то я и залез сегодня; и снизу, из-под сцены. Второй способ я обычно использовал во время спектаклей. И сейчас я подумывал, не скрыться ли мне тем путем в гримерную комнату, забаррикадировать в ней дверь и дождаться утра.

Наклоняя голову и выставляя вперед руки, чтобы не налететь на какой-нибудь выступ, я начал осторожно пробираться под сценой, как вдруг впереди меня неожиданно вспыхнул тускловатый огонек.

Я отшатнулся. Да и было от чего! В левом углу виднелась широкая спина Альберта Яковлевича. Подняв правую руку с карманным электрическим фонариком, он, как мне показалось, собирался исследовать каменную стенку. И тут я не выдержал и… громко чихнул.

Управляющий мгновенно повернулся, направил резкий свет прямо в мою сторону и, видимо узнав меня, злобно выругался на непонятном языке. А все остальное произошло в течение какой-то одной секунды: я почувствовал в голове страшную боль и потерял сознание…

— Ну и задал же ты нам, Гоша, задачу, — послышался где-то совсем близко знакомый голос.

Я открыл глаза: надо мной в белом халате и белой шапочке склонился Семен Павлович.

— Повозились мы, дружище, с тобой… Теперь, правда, все в полном порядке… Поздравляю! — И он весело подмигнул мне.

Откуда-то, из коридора, в комнату, где стояла моя кровать, проникал неяркий свет.

— Семен Палыч, — еле ворочая языком, спросил я, — где это мы?

— Молчи, Гоша, молчи, — погрозил пальцем Зислин-старший, — говорить тебе пока вредно. Находишься ты в окружной больнице.

— А Альберт Яковлевич?

— За Альберта Яковлевича не беспокойся. Альберт Яковлевич в надежном месте. Лежи и спи! Для тебя сейчас самое главное — покой…

И опять все исчезло.

Когда я очнулся снова, около моей кровати сидела мама.

— Гошенька! — прошептала она, улыбнувшись сквозь слезы. — Жив?

— Конечно, жив! — ответил где-то рядом Семен Павлович. — Такой молодец, Мария Максимовна, и в огне не сгорит, и в воде не утонет…

Я хотел перевернуться на бок.

— Стоп-стоп! — воскликнул Семен Павлович. — Сам и не пытайся… Мы тебе поможем… Тамара Сергеевна, помогите.

Молодая высокая женщина в белой косынке осторожно повернула меня и сказала маме:

— Недели через две-три Гоша на коньках помчится…

И потянулись какие-то странные, непонятные дни: Я то приходил в себя, то опять забывался, порой болела забинтованная голова. Ни Семен Павлович, ни сестра милосердия Тамара Сергеевна на мои вопросы ничего толкового не отвечали, только отшучивались. А, кроме меня, в палате не было ни единой живой души. Маму пускали лишь на несколько минут. И я искренне обрадовался, когда однажды утром в дверях вместе с черноволосым остроносым мужчиной появился Вадим.

— Величайший приветище! — восторженно закричал он и бросился пожимать мне руки.

— Товарищ Почуткин! — сердито произнес Семен Павлович, входя в палату вместе с Вадимом и незнакомцем. — Мы как условились? Где ваши обещания?

— При нас обещания, товарищ доктор, — звякнул шпорами Вадим. — Извините, что не сдержался. Больше не будем…

— Ладно, — улыбнулся Зислин-старший, — на первый раз прощаю. — Присаживайтесь, табуретки в вашем распоряжении.

— Гоша, — Вадим указал на черноволосого. — Знакомься… Михаил Еремеевич Заводской.

Я чуть кивнул головой.

— Гоша, — сказал Михаил Еремеевич, — нам интересно, как ты попал под сцену?

Как я попал под сцену? Это-то мне было хорошо известно. Я вспомнил встречу с коллекционером Тихоном Петровичем Черметовым, вспомнил и маску «купца». А как в свою очередь оказался там Михаил Еремеевич Заводской? Если работников милиции интересовали мои действия, то меня интересовали действия их.

Позднее, правда, все прояснилось. Таинственностью здесь не пахло…

Хотя Альберт Яковлевич после того памятного ночного визита в клуб и был отпущен на все четыре стороны, но поведением своим работников городской милиции он насторожил. Павел Миронович даже дал задание оперативной группе: управляющего концессией из вида не терять. Я и раньше знал по рассказам Вадима, что при выслеживании преступника внешнее наблюдение за ним играет не последнюю роль. Но делать это не так-то просто. Город наш не глухая деревня с одной разъединственной улочкой. Да и Северный не лучше! Попробуй разберись сразу в лабиринтах его переулков. Однако оперативники Альберта Яковлевича из виду не теряли.

А управляющий концессией у себя в Северном и во время приезда в город никуда особенно не спешил и, казалось, ни от кого и не прятался. С Женькой Бугримовым он больше не встречался. Когда их задержали, Женька на допросе по-детски плакал, каялся в старых грехах и уверял Павла Мироновича, что подобного с ним никогда больше не случится.

В городе француз порой ходил в театр, в кино, в рестораны. На Северном, как известно, смотрел постановку «Красных дьяволят», когда мы там выступали. Но Михаил Еремеевич не верил в это «спокойное» поведение.

И вот незадолго до рождества управляющий изменил свое поведение…

— Разрешите доложить! — влетая в кабинет начальника милиции, произнес Михаил Еремеевич.

— Докладывайте! — рывком поднялся со стула Павел Миронович.

И Михаил Еремеевич торжественно сообщил, что томительная неизвестность кончилась. За прошедший час получено весьма важное сведение: Альберт Яковлевич после изучения афиши опять заинтересовался фабричным клубом. Он несколько раз проходил мимо него, внимательно поглядывая на закрытые парадные двери. Юный оперативник, которого в милиции все запросто звали Паша из Тюмени, с трудом подавил в себе желание подойти к управляющему и спросить:

— А что вам, господин хороший, в клубе нужно?

Но, конечно, не подошел и не спросил, ибо понимал, что, допустив такую дикую оплошность, он сорвет всю операцию.

Выслушав Михаила Еремеевича, Павел Миронович распорядился:

— Связь со мной, товарищ Заводской, держать круглосуточно! Повторяю: внешнее наблюдение — лишь главная задача.

— Есть! — последовало в ответ…

То, что Альберт Яковлевич вскоре купил себе маску в магазине Апельройта, где продавались театральные и маскарадные принадлежности, милиция сразу же узнала. Версия поэтому напрашивалась лишь пока одна: управляющий концессией мечтает попасть в клуб на комсомольский антирождественский праздник.

Зачем?

У Апельройта француз долго вертелся перед старым, тусклым зеркалом, висевшим рядом с прилавком. Все примерял различные маски: то осла, то кота, то верблюда, то дьявола. Но в конце концов выбрал самую обычную, не яркую, которая особенно в глаза не бросалась. И сдачи не взял. Довольный Апельройт проводил его с поклоном до двери, приглашая еще заходить в магазин.

До рождества Альберта Яковлевича в городе не видели. Появился он опять лишь в тот памятный вечер, На этот раз управляющий вел себя очень странно. Выйдя из здания вокзала, долго петлял по огромной привокзальной площади, то убыстряя, то замедляя шаги, часто оглядывался вокруг. Подойдя к автобусной остановке, Альберт Яковлевич пропустил три полупустых автобуса. Затем быстро прыгнул в четвертый, когда тот уже дал сигнал отправления. Но, проехав несколько кварталов, выскочил из автобуса и пересел в извозчичьи сани. С извозчиком расплатился перед Конной площадью, затем принялся колесить по ближним кварталам. Лишь после этого медленно направился к фабричному клубу.

Кажется, круг теперь замыкался!

— Перемудрил, перемудрил Альберт Яковлевич, — насмешливо сказал Михаилу Еремеевичу оперативник Николай Котельников, передавая Заводскому наблюдение за управляющим.

Около клуба француз перешел через темную улицу, наверно, лишний раз не хотел никому здесь попадаться на глаза. Постоял немного на другой стороне. А когда в освещенную парадную дверь входила многолюдная, шумная компания, смешался с ней и в толчее поднялся на верхний этаж. В зале он оказался уже в маскарадной маске.

Михаил Еремеевич вошел в клуб вслед за той веселой компанией и Альбертом Яковлевичем. Минут через пять следом как тень пробрался и Паша из Тюмени. На него была возложена обязанность следить за всеми условными сигналами Михаила Еремеевича и, если потребуется, позвать милицейский патруль, который дежурил неподалеку…

Михаил Еремеевич видел, как управляющий проник за занавес. А потом… Потом Григорий Ефимович, ознакомившись с удостоверением оперативника и получив строгий наказ молчать, пропустил его через гримерную комнату за кулисы. Мое присутствие под сценой было неожиданностью и для француза, и для Михаила Еремеевича. В общем, кончилась, как известно, ночная история благополучно: Альберт Яковлевич успел нанести мне лишь один удар. А тут еще на помощь Михаилу Еремеевичу, услышав тревожный милицейский свисток, подоспел Паша из Тюмени вместе с патрулем. Слежка за управляющим была продумана основательно.

Но все это я узнал после. В больнице же сначала объяснил моему спасителю, как сам попал за кулисы.

— Гоша, — выслушав мой рассказ, спросил с надеждой Михаил Еремеевич, — мне известно, что ты знаком с иностранцем-управляющим давно. Может, скажешь, что он искал в клубе под сценой. Мы все обследовали и ничего не могли найти.

Я лишь отрицательно покрутил головой. Что искал Альберт Яковлевич? Мне и самому это было интересно.

— За покушение на жизнь гражданина Советских Социалистических Республик, — суровым тоном отчеканил Вадим, — управляющий концессией Северного завода привлекается к уголовной ответственности. От иностранного посольства в Москве уже поступили запросы, мы удовлетворили любопытство… Жаль, большего пока, Гоша, не знаем, но есть что-то и еще.

— Но и без этого «еще», — добавил Михаил Еремеевич, — управляющий понесет наказание. Выяснится и остальное.

— Товарищи дорогие, — вмешался в нашу беседу Семен Павлович, взглянув на карманные часы, — ваше время истекло… Уговор забыли?

— Товарищ доктор! — Вадим повернулся к Зислину-старшему. — Большущая просьбища. Разрешите мне приподнять Гошу: пусть в окошко глянет. Друзья там… Я им обещал.

— Эти друзья, начиная с моего собственного сына, — нахмурился Семен Павлович, — нам давно, товарищ Почуткин, надоели, покоя не дают.

— Товарищ доктор! — Вадим умоляюще сложил на груди руки. — Не откажите!

— Только три минуты! — сдался Семен Павлович.

Вадим быстро придвинул кровать к окну, ловко спеленал меня одеялом, и я, не успев даже опомниться, очутился на подоконнике. Внизу, на заснеженной аллее больничного садика, стояли Юрий Михеевич, Глеб, Борис, Герта, Петя Петрин, Эля Филиппова, Лида Русина, Валька Васильчиков с газетной сумкой и… Галина Михайловна в белых фетровых ботах. Они радостно замахали перчатками, варежками, а Глеб не побоялся сорвать с головы ушанку. Валька что-то кричал, но я через двойные рамы ничего не мог разобрать.

— Дней через шесть я к тебе буду посетителей пускать, — пообещал Семен Павлович, когда Вадим ставил кровать на прежнее место, — потерпи немного.

— А почему ребята и Галина Михайловна не на уроках? — удивленно спросил я.

— Ты разве забыл, Гоша, что в школах каникулы, — ответил Вадим.

— Как каникулы? — продолжал удивляться я. — Рано еще каникулам.

— Нет, дружище, не рано, — пояснил Семен Павлович. — Ты просто долго пролежал без сознания.

— Долго?

— Долго… Но это теперь в прошлом. Ты, дружище, не волнуйся… А вам, товарищи, — Семен Павлович посмотрел на Вадима и Михаила Еремеевича, — пора в путь. Вы у нас сверх нормы задержались!

После свидания с милиционерами я целый день думал о клубе, об Альберте Яковлевиче, о комсомольском рождестве. Выходило, что меня спас Михаил Еремеевич Заводской. Не окажись его в тот вечер за кулисами, управляющий концессией, наверно бы, расправился со мной. Но что, что так упорно искал Альберт Яковлевич в клубе? Ведь этого пока не разгадали даже сами работники милиции, хотя давно наблюдали за иностранцем. Наш клуб и концессия! Что может быть общего между ними?

Семен Павлович сдержал свое слово. Через неделю в моей палате не было отбоя от посетителей. А однажды в дверях раздался знакомый хрипловатый голос:

— Ну-ка, ну-ка, где он?

И я очутился в мощных объятиях Игната Дмитриевича.

— Глянь, Тереха, на доброго молодца, — повернулся старик к брату, присаживаясь на мою кровать. Тереха почему-то войти в палату стеснялся, выглядывал из коридора. — Такие только на Урале и родятся!

Доставая из брезентовой сумки гостинцы, шаньги и пироги, Игнат Дмитриевич тряхнул головой и весело произнес:

— Завтра, Гоша, уполномоченный Центрального госбанка, он в Северный уже приехал, принимает завод на баланс Уральского отделения госбанка… С мастеровыми ребятами, сказывают, полностью рассчитаются, всю положенную зарплату до копейки выплатят…

Тереха, как мне показалось, хотел что-то добавить, но старший брат, сердито глянув на него, дескать, не мешай, продолжал:

— Иные времена ныне: всяких альберток нам не надо!.. Ой, потеха была, слушай, когда этот Альбертка в Москву собрался…

Оказывается, перед отъездом на совещание Альберт Яковлевич, встретив на улице Игната Дмитриевича, учтиво поклонился удивленному старику и, вежливо улыбаясь, спросил:

— Скажите, господин Петров, то, что повествовал о вас перед началом спектакля «Красные дьяволята» морщинистый господин, быль или выдумка?

Игнат Дмитриевич обиделся и грубо отрезал управляющему:

— Я, побей меня бог, никому не разрешу про собственную личность враки распускать!

— Дурак Альбертка, — ухмылялся сейчас в бороду Игнат Дмитриевич, — все расспрашивал, что да как… Побей меня бог, дурак…

— Дурак-то не Альбертка, а ты! — вдруг закричал Тереха и, стуча своим протезом, оказался рядом с кроватью. — Он тебя нарочно пытал, удостоверивался в точности…

— Чего-чего? — оторопев от непривычного тона младшего брата, запетушился Игнат Дмитриевич. — Как ты смеешь?

— Альбертку где поймали? — продолжал кричать Тереха. — Около того места, про которое ты сам же и распинался. Думаешь, чего управляющий искал? Тайник Семена Потаповича Санникова!

Вечером начальник милиции Павел Миронович, Михаил Еремеевич Заводской и Вадим Почуткин вместе с Игнатом Дмитриевичем и Терехой спустились под сцену фабричного клуба. Их сопровождали Матвеев, Юрий Михеевич, Григорий Ефимович и Леня.

— Проверим вашу версию, — сказал Павел Миронович Игнату Дмитриевичу, когда все остановились в левом углу. — Проверим. Но вы, товарищ Петров, точно помните, что именно на этом месте были с Санниковым? Времени ведь немало улетело.

— Помню, побей меня бог, как вчера! — заявил старик. — Тогда, представляете, сразу не помнил, а сейчас помню. Хитро тут у кошкина сына смастерено было. Но ничего-ничего! А ну-ка, сюда посветите. — И Игнат Дмитриевич быстро указал на едва заметный, поблекший крестик, нарисованный углем на стенке.

— Где, Тереха, инструмент? — повернулся он к брату. — Тряхнем стариной, покажем, на что еще способен слесарь Петров.

Тереха молча подал Игнату Дмитриевичу сумку, которую взяли на фабрике у Николая Михайловича, и через двадцать минут тайник был вскрыт.

О том, что там нашли, писали потом во всех газетах, а в городе о находках разговоров хватило на целый месяц. В тайнике, под сценой, Санников кроме различных документов и фотографий хранил золото: и в монетах, и в слитках…

— Немедленно вызвать представителей Госбанка, — распорядился Павел Миронович, — без них нам не разобраться. Товарищ Почуткин, выполняйте приказание.

— Есть выполнять приказание! — четко ответил Вадим и полез наверх через мою суфлерскую будку.

— Любил Семен Потапыч тайники, шибко любил, — проговорил Игнат Дмитриевич, укладывая в сумку инструмент. — И вот чего он в них, оказывается, прятал: богатство свое.

— Сюжет для приключенческой драмы, — вставил фразу Юрий Михеевич. — На фотографиях, наверно, и действующие лица запечатлены?

— Проверим, — сказал Павел Миронович и вынул из тайника самую большую фотографию.

И когда на ту фотографию разом взглянули Игнат Дмитриевич и Григорий Ефимович, то оба, не сговариваясь, крикнули:

— Семейство Семена Потапыча!

Фотография пошла по рукам. Все с интересом изучали семью бывшего заводчика; к Терехе фотография почему-то попала в последнюю очередь. Он долго вглядывался в лица на пожелтевшей бумаге и вдруг, изумленно задвигав выцветшими бровями, произнес шепотом:

— Альбертка!

— Какой Альбертка? Ты, Тереха, сдурел! — Игнат Дмитриевич вырвал у него фотографию.

— Нет, глянь!

— Ты, Тереха, обмишурился! — покровительственно рассмеялся Игнат Дмитриевич. — Это же Катенька Санникова. Понимаешь, Катенька Санникова. Ой-ой! Подождите… Рожа-то Альберткина! А я, старый дурак, башку ломал, на кого он, кошкин сын, похож!..

Только после окончания следствия мы узнали, почему управляющий концессией был похож на Екатерину Санникову. Узнали и остальные подробности, связанные с ним. Поэтому, забегая вперед, я коротко изложу то, что услышал от Павла Мироновича…

Старшая дочь Семена Потаповича, вышедшая замуж за французского фабриканта, жила в Марселе. Ну, а путь до этого города от Урала, как известно, очень долог. Да и драпал туда Семен Потапович со своим семейством в 1917 году через Владивосток и Америку. Ясно, что заявились они во Францию без единого гроша в кармане. Впопыхах владелец уральских заводов даже не успел забрать из заветного тайника золото. Не о нем, видимо, думал! Под окнами особняка раздавались выстрелы, и беглецам — дело проходило в бурные дни Октября — дорога была каждая минута.

На чужбине сам-то старик Санников скоро умер. Но перед кончиной успел пробормотать что-то невнятное о золоте, о тайнике, о сцене. Вот тут-то у его родных и загорелись глаза! И на поиски запрятанных сокровищ в наш край отправился младший сын Семена Потаповича Мардарий Семенович. А чем кончилось его путешествие, нам было уже известно со слов Григория Ефимовича.

Во Франции бывшие уральские богачи влачили жалкое существование. Да тут еще и финансовые дела мужа Екатерины Санниковой пошатнулись. И сын их, Альберт, хорошо знавший с детства благодаря матери и русский язык, и русские манеры, решил отправиться в Советский Союз. От своих родственников-эмигрантов он столько слышал о сокровищах деда, что решил их обязательно разыскать.

Альберт имел диплом инженера, поэтому ему нетрудно было предложить услуги акционерному обществу, имевшему на Урале концессии. Но обществу требовался не просто инженер и управляющий, владевший русским языком. Акционеры ведь не собирались честно выполнять условия договора, заключенного с Советским правительством. Альберт понял требование хозяев, раздумывать долго не стал и подписал условия контракта, как явные, так и тайные.

* * *

В последних числах января меня выписали из больницы.

— Больше, Гоша, не чуди и в великих сыщиков не играй, — строго сказал на прощание Семен Павлович, — а то, чего доброго, опять к нам, дружище, угодишь. На первый раз, учти, ты счастливо отделался…

В тот же день я помчался в школу, хотя знал, что успею лишь к самому последнему уроку.

В классе ребята чуть не задушили меня в объятиях. Все кричали «ура!» и подбрасывали свои сумки и ранцы. Дежурный педагог Руфина Алексеевна хотела было за шум и гам дать нашей группе нагоняй, но, увидев в полном здравии Георгия Сизых, расцвела в улыбке.

— Ну, дорогой и любимый Сизых! — послышался голос Галины Михайловны (как появилась в классе наш групповод, мы не заметили). — Хорошо то, что хорошо кончается. Правда? Погеройствовал, отличился, пора и за парту садиться. Отстал ты от группы, но мы коллективом догнать тебе поможем…

Несколько дней назад в больнице меня навестил сам начальник городской милиции Павел Миронович. И говорил он примерно то же самое, что сейчас групповод.

— Значит, Гоша, собственными силами ловим преступников? — спрашивал Павел Миронович. — О славе думаем? Похвально, что ты не трус, а старших все равно предупредить надо было… Ну не прячь глаз, не прячь! Скажи спасибо, что в нашем городе конные кареты скорой помощи заменены теперь автомобилями. Семен Павлович сказал, что пять минут опоздания стоили бы тебе жизни…

Вечером Студия революционного спектакля репетировала сцены из «Робина Гуда» и Юрий Михеевич торжественно положил передо мной текст пьесы.

— Изучай, Георгий! — произнес он, закуривая свою любимую папиросу «Сафо». — Скоро премьера, ты снова будешь суфлером… незаменимым.

Старый актер добродушно улыбнулся и поправил небрежно повязанный под мягким воротничком голубой бант.

Однажды в больнице, когда Юрий Михеевич пришел ко мне, я, пользуясь своей привилегией больного, рискнул спросить нашего режиссера, почему он так любит голубой цвет.

— Цвет сей, Георгий, обожала в далекие-далекие годы одна великая актриса, — ответил чуть слышно Юрий Михеевич, — чайка русской сцены. Вот и я в память о ней тоже полюбил все голубое, все светлое…

После репетиции «Робина Гуда» я, Глеб, Борис, Герта и Валька решили побродить немножко по ночному городу. Вальку Юрий Михеевич официально зачислил художником-декоратором в Студию революционного спектакля и не мог нахвалиться его работами. Осенью Валька собирался ехать на учебу в Москву, на подготовительные курсы, которые открывались при художественном училище…

Мы, перебрасываясь словами, шли по Покровскому проспекту.

Было светло от яркого снега. Стоял двадцатипятиградусный мороз, и дул обжигающий ветер. На мостовой горели костры; пламя освещало обветренные лица рабочих, рывших траншеи для водопроводных труб. Навстречу нам попался обоз с кирпичом. За Уктусской улицей темнели леса новостроек… Свернув к ближайшему костру, мы, сняв варежки, стали греть озябшие руки. В этот момент около нас через ров ловко перепрыгнули два высоких человека. Одного из них, Леню, я узнал, конечно, сразу. А второй, широкоплечий, ростом еще выше нашего вожатого, в круглой черной меховой шапочке, в длинной шубе с шалевым воротником и с внушительной тростью, был мне незнаком.

— Черт знает что делается! — восхищенно пророкотал незнакомец и махнул тростью. — Не город, а настоящая строительная площадка.

Леня, очевидно, нас не заметил. Он и его спутник, продолжая оживленно разговаривать, двинулись вниз по Покровскому проспекту в сторону гостиницы «Эрмитаж».

— Узнали? — загадочно спросил Глеб.

— Леню-то? — ухмыльнулся Валька.

— Маяковского! — огорошил нас всех Глеб. — Сегодня ведь в Деловом клубе был творческий вечер Владимира Владимировича Маяковского!.. Газеты, что ли, не читаете?

В двадцатых годах в школах Советского Союза классы назывались группами.

«Уд» — удовлетворительно; «неуд» — неудовлетворительно.

Как мне приятно тебя видеть (польск.).

Войдите, пожалуйста! (польск.).

У меня к вам, пани, большая просьба. Где находится дедушка? (польск.)

Пан Евгений здесь (польск.).

Что это такое? (польск.)

Пани Эвелина, не нужно (польск.).

Очень жалею, что вы, пан Евгений, должны идти. До скорой встречи! (польск.)

Центральный рабочий кооператив.

Санком — санитарная комиссия.

Мизансцена — размещение актеров и сценической обстановки в разные моменты исполнения пьесы.

Групповод — так в двадцатых годах назывался в школе классный руководитель.

Курбаши — предводитель басмачей.

Эпрон — экспедиция подводных работ.

«Вуд» — вполне удовлетворительно.

Музо — музыкальное образование, как в то время назывались уроки музыки.

Краском — красный командир.

Гуммоз — клейкий цветной пластырь, употребляемый для грима.

Авансцена — передняя часть сцены.

Просцениум — часть сцены перед занавесом.