© Савельева О.А., текст, 2021

© Шварц Е.Д., иллюстрации, 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Проживая – это деепричастие.

Когда я придумала это название для книги, то сразу разглядела в нем прилагательное «живая» и поняла, что книга будет про него.

Не про прилагательное, а про живого человека.

Но в эти периоды они по-прежнему живые, а возможно, даже счастливые.

Как это? Как можно быть счастливым, не обладая идеальной фигурой, огромной суммой на счетах, карьерой на зависть всем бывшим одноклассникам, семьей как с открытки?

Вот в книге и будет ответ на «Как?»

– Погоди, я не понял, это книга о слабостях? – уточняет редактор.

– Не о слабостях. А о нормальностях. Знаешь, вот я последние несколько недель хандрю. Вчера суп сварила. И это мой главный подвиг за весь день. У меня сейчас озноб и слабость, но я не слабая. Просто невозможно все время быть эффективной. Я вот разрядилась и спокойно проживаю этот период, заряжаюсь.

– То есть книга о супе?

– Книга о том, что иногда подвиг – это спасти человека. А иногда – суп. Иногда успех – это стоять перед многотысячным рукоплещущим залом. А иногда успех – это прожить свой четверг, никого не обидев, включая себя. И кулем перевалиться в пятницу. И не считать при этом, что с тобой все не так. Все так. Просто период такой.

– Давай назовем книгу «Период супа»? – шутит редактор.

– Проживая суп, – поддерживаю я юмор.

– «Проживая» звучит как «прожевывая».

– Хм… Прикольная метафора. Надо, кстати, прожевывать пищу тридцать три раза, чтобы усвоилась. С жизнью так же. Надо проживать ее подробно, чтобы лучше усвоилась реальность.

Пока я писала эту книгу, побывала в разных состояниях: и «период супа» был, и период лютой эффективности.

Жизнь – синусоида. То вверх, то вниз, то вверх, то вниз.

И эти долгожданные взлеты, когда кажется, еще чуть-чуть, и ты потрогаешь космос, и свободные падения в пропасть супа – все вместе и есть жизнь.

Вот об этом и книга.

Смейтесь. Плачьте. Читайте. Думайте. Кайфуйте. Делайте то, что шепчет сердце.

И помните, что в словосочетаниях «проживая счастье» и «проживая горе» деепричастие остается главным членом предложения – проживая…

«Проживая» – книга про живых людей, которые учатся понимать жизнь.

Папа приехал летом и научил Олю кататься на двухколесном велосипеде.

Ей давно пора было научиться, но бабушка очень боялась разбитых коленок, а дедушка был немножко провидцем, но исключительно в разрезе предстоящих травм, и часто говорил: «Да она сейчас навернется».

И сразу после этих слов Олечка, как правило, послушно наворачивалась.

Поэтому ей было уже пять, даже ближе к шести, а велик – все еще четырехколесный.

Папа прилетел неожиданно. Во всяком случае, для Олечки.

Она проснулась утром, и дедушка сказал: «А у нас для тебя сюрприз». В комнату вошел папа…

Вечером Оля с папой пошли гулять.

Тут и выяснилось про велосипед. Даже стыдно на четырех колесах в таком возрасте.

– А почему дедуля не открутил колеса? – спросил папа. – Чего проще-то…

– Он боится, что я навернусь.

– А ты навернешься? – уточнил папа.

– Думаю, да. – Олечка кивнула.

Бабушка говорила, что врать нельзя – Боженька покарает. Поэтому Оля сказала правду: всегда наворачивалась, почему же в этот раз должно быть иначе?

– Не-е-ет, – папа внимательно посмотрел на Олю. – Я же буду рядом. Пока я рядом, ты не упадешь.

Ну или ей так показалось.

И папа был рядом, пока она крутила педали своего уже двухколесного велосипеда. Он бежал, тяжело дыша, почти задыхаясь – ведь был совсем не спортивный, – но не выпускал седло велосипеда.

Оля ехала и знала: «Папа рядом!» Ей было надежно и спокойно. Она не падала. Видимо, папа тоже был провидцем – не зря же он дедушкин сын. И она отлично проехала с папой пять кругов по школьному стадиону. А потом еще пять – уже без папы.

Оля вдруг увидела, что по полю бежит дедушка. Бежит, трясет руками и кричит: «Она же сейчас упадет!»

Видимо, магия дедушкиных предсказаний сильнее, чем папиных (наверное, потому что дедушка старше и дольше практикуется), но Оля вдруг наехала колесом на камень (и откуда он тут взялся?) – и действительно упала.

Больно разбила коленку. Папа потом дул на нее, промывал водой, опять дул и спрашивал: «Не больно? Точно не больно?» У папы было виноватое лицо, хотя он был ни в чем не виноват.

Когда Оля падала, дедуля обычно говорил: «Хватит ныть», а бабуля мазала зеленкой, заливая ее в самое пекло ранки. Никто никуда не дул и ничего не спрашивал.

Дома бабуся хотела намазать ранку зеленкой, но папино дыхание было лучшим обеззараживающим средством.

– Мне уже не больно, – сказала Оля.

– Все равно надо помазать, чтобы нагноения не было, – сказала бабушка.

– А можно папа?

И папа делал все так аккуратно, дул на коленку, чтобы обезболить, гладил, тревожно смотрел в лицо и снова спрашивал: «Не больно?»

Нет. Не больно.

Оля плавилась от счастья от такого концентрированного внимания. Чтобы получать его, она готова была падать каждый день. Если цена любви – боль, то пожалуйста, возьмите сколько надо, можно без сдачи.

«Хоть бы папа никогда не уезжал», – думала Оля.

– Папа, ты не уедешь? – спрашивала она.

Папа отводил глаза. Взрослые всегда так делали. Не говорили, когда он приедет. Не говорили, когда он уедет. Тоже сюрприз, наверное.

А потом папа просто пропадал. Оля просыпалась, а никто не спал в большой комнате на диване. И он застелен даже так, как когда в доме нет гостей.

И в тот раз Оля как-то вдруг почувствовала: папа скоро пропадет. Вот раз – и нет. Эта мысль сильно печалила Олю, она капризничала, часто плакала и плохо спала ночью.

Бабушка пожимала плечами, говорила: «Будто подменили ребенка».

Она имела в виду, что раньше Оля так себя никогда не вела.

Однажды под утро (часов в пять) Оля услышала копошение в большой комнате. Спросонья долго не могла понять, что происходит, потом разобрала голоса.

Папа сонно говорил, что провожать его не надо, что «вдруг Оля проснется», бабушка перечисляла, что приготовила ему в поезд и как упаковала, дедушка предлагал попробовать завести машину (в последнее время его «Москвич» подозрительно чихал на дороге).

Остановились они на том, что бабушка и дедушка проводят папу до остановки троллейбуса, который идет до вокзала.

Потом еще минут десять возни и разговоров шепотом, затем все из большой комнаты переместились в прихожую. Бабушка вздыхала над тяжестью чемодана и умоляла не забыть про пирожки. Дедушка советовал не сводить глаз с вещей и не ходить курить на станциях.

Потом они присели на дорожку.

Наконец входная дверь квартиры очень тихо открылась и так же тихо закрылась. В доме повисла тишина.

Оля лежала на кровати, по ее щекам текли слезы. «Пока я рядом, ты не упадешь», – внутри нее пульсировала эта папина фраза.

Теперь она упадет, ведь папа больше не рядом, и с каждой минутой он все дальше и дальше от нее.

От этой мысли Оле стало так больно и плохо, что она вся сжалась. А чтобы не падать, надо быть рядом с папой, а значит…

…Троллейбус № 2 курсировал от стадиона до вокзала. Папа вошел в заднюю дверь. На остановке остались грустный дедушка и заплаканная бабушка. Они подняли руки на прощание, и папа тоже махал им, глядя в заднее стекло троллейбуса. Троллейбус № 2 медленно тронулся и поехал по своему маршруту…

Но что это?

Девочка лет пяти на двухколесном велосипеде резко съехала с тротуара и помчалась за троллейбусом прямо по дороге. Машин было мало, а она так быстро, так отчаянно крутила педали, что почти догнала троллейбус.

Внутри у заднего стекла метался папа. Он жестами показывал девочке, что ей надо остановиться и вернуться домой. Очень опасно ехать прямо по шоссе, домой, Оля, домой, домой…

Троллейбусу везло со светофорами, он проскочил на зеленый целых три светофора подряд и свернул на другую улицу, где и была следующая остановка.

А девочка застряла колесом в канализационной решетке, потом светофор заставил ее пропустить машины, которые ехали наперерез, и когда она повернула за угол, троллейбуса уже не было.

Он сбежал.

На остановке стоял папа. Он был очень злой.

– Что ты делаешь?! – спросил папа слишком строго.

– Ты сказал, что пока ты рядом, я не упаду…

– Я сейчас из-за твоих капризов опоздаю на поезд! Ну что ты творишь! Ты же уже взрослая девочка!

– Я не хочу, чтобы ты уезжал.

– Нет слова «хочу», есть слово «надо».

– Есть слово «хочу»!

– Ну тогда я хочу, чтобы ты села на велосипед и немедленно поехала к дедушке и бабушке. Они, наверное, уже с ума сходят. Тут недалеко, только по тротуару. Давай, живее! Ну!

– Папа, у меня тоже есть слово «хочу», и я хочу…

– Оля, бегом! У бабушки сердечный приступ будет! А я еще успею на поезд, если на тридцать восьмой автобус сяду. Давай…

К остановке подъехал нужный автобус, папа шустро подхватил чемодан и взбежал на подножку.

Через заднее стекло он показал ей кулак и тут же превратил его в машущую ладошку. Езжай домой. Ну же, ну…

Оля смотрела, как автобус уезжает в сторону вокзала.

Взрослые всегда отводили глаза, отвечая на этот вопрос. Они всегда отводили глаза, когда знали, что ответ Оле не понравится.

Оле очень хотелось, чтобы папа, как тогда, когда она упала, тревожно всмотрелся в ее лицо и спросил: «Тебе не больно? Не больно?» Ей было больно, очень больно, особенно там, где невозможно помазать зеленкой, и очень хотелось кому-то об этом рассказать.

Но никто не спрашивал.

Олечка села на велосипед и поехала обратно. Не надо быть провидцем, чтобы понять: дома ей очень сильно влетит.

От бабушки, у которой разболится сердце, и от дедушки, который испугается за бабушку.

Наверное, это очень приятно, когда за тебя кто-то сильно волнуется.

Оля не знала, как объяснять бабушке и дедушке. Решила, если они что-то будут спрашивать, она просто отведет глаза. А что? У взрослых же так работает…

Дома Оля пройдет мимо бабушки и дедушки, и, не отвечая на их истерические крики: «Где ты была?», уйдет в свою комнату, ляжет в кровать, накроется одеялом и, как ни странно, крепко заснет.

Чтобы со второй попытки проснуться в этот день и снова расстроиться над диваном в большой комнате, который застелен так, будто у них нет гостей.

Нет. Не жалейте меня. Это не обо мне рассказ. У меня в детстве даже велосипеда не было…

Моим финансовым коучем была тетя Оля. Я произносила это в одно слово и получалось «тетеля».

У нее что ни фраза, то тренинг личностного роста. Я жалею, что не записывала.

Например, она часто говорила: «У катафалка нет багажника». Это означало, что на тот свет денег с собой все равно не возьмешь, поэтому лучше потратить все в этой жизни и не жалеть.

А я как раз тогда копила на новую дубленку.

– Сколько накопила уже? – спрашивала теть Оля.

Я отвечала.

– О-о-о, – хохотала она. – Так ты до смерти будешь копить. И будешь или самой богатой старушкой на кладбище или в дубленке.

Я смеялась вместе с ней. Было совсем не обидно.

У теть Оли была палатка со жвачками, конфетами, сигаретами и пивом, расположенная в удачном месте: с одной стороны – завод, с другой – автосервис, до ближайшего магазина далеко.

Работяги – основной контингент покупателей.

Палатка была холодная, продуваемая всеми ветрами. Летом это было удобно, зимой – невыносимо.

Продавцом там работала моя мама, а я – на подхвате – подменяла ее, пока мама бегала оттаивать в фойе завода.

Та зима была очень теплой: и декабрь, и январь температура толклась около нуля. Для прогулок – идеально, но, когда ты весь день с девяти утра до восьми вечера сидишь в холодном жестяном коробе, все равно холодно.

Однажды тетя Оля заехала навестить нас с мамой, проболтала с нами час и сказала в качестве резюме: «Так, я все поняла, девчат, надо срочно покупать мощный обогреватель, а то такие циститы вам потом не вылечить».

То есть она поняла, что это проблема, и сразу ее стала решать. Я таких людей называю «человек – инфинитив». Они, как глагол, отвечают на вопросы «что делать?», «что сделать?» И делают. Сразу – результат. Обожаю таких людей.

Тетя Оля нашла деньги и продавца, который обещал достать два мощных обогревателя с большой скидкой.

Заплатила ему. Подождала три дня.

А он пропал. Обманул. Воришкой оказался. Тетя Оля осталась без денег, а мы – без тепла.

Она, расстроенная, приехала рассказать нам о том, что случилось, и попросить продержаться еще несколько дней.

Мы втроем сидели в палатке, грустили по поводу того, что мир населен мошенниками.

Тетя Оля хрипло спросила:

– Интересно, как с такой совестью люди спят?

– В тепле, наверное, – с сарказмом заметила я.

– Тепло обогревателя не растапливает заледеневшую совесть.

– Ну, будем считать, что им просто очень нужны были деньги.

– Нет, Оль. Им нужно было много денег, причем чужих. И как я забыла, что соперничество за ограниченное количество «всех денег мира» может стать маниакальным…

Я сразу поняла, что она имела в виду: когда ты становишься денежным маньяком и деньги для тебя получаются важнее людей, это, возможно, кратковременно делает тебя богаче, но точно не счастливее.

– А вообще, – добавила спустя минуту тетя Оля. – Это хорошая новость. В каком-то смысле. Значит, я слишком долго была окружена исключительно порядочными людьми, расслабилась.

Тем не менее нам с мамой было не до красивых фраз. Мне было ужасно обидно. За маму и за себя. В те дни, как назло, еще включились морозы, работать стало совсем невозможно.

Плюс у меня случилась личная трагедия.

Молодой человек Виктор, галантно ухаживающий за мной уже несколько месяцев при помощи свиданий, комплиментов, одиноких розочек в целлофане и модных шоколадок, был случайно замечен мною в компании другой девушки.

У нее в руках была роза в целлофане и шоколадка «Сникерс». Мне стало очевидно, что Витины комплименты она уже тоже прослушала.

В семнадцать лет такие предательства переживаются масштабно. Это настоящая взрослая драма, и слезы накатывают постоянно, особенно когда взгляд натыкается на чужое счастье, и на полном серьезе рассматривается перспектива уйти в монастырь после зачета во втором семестре.

В тот вторник я оставалась в палатке за главную.

Мама приболела, я решительно отправила ее домой, уверила, что справлюсь.

Мне не привыкать, да и, если честно, прямо хотелось побыть одной: при маме рыдать из-за Виктора было как-то совестно. Тем более что мама к моим ухажерам относилась с пренебрежением, говорила свое коронное: «У тебя этих Викторов еще будет знаешь сколько?»

Почему-то от такой поддержки становилось тошно, она совсем не выглядела вдохновляющей, скорее наоборот, пугала: если кругом одни «Викторы», то я точно в монастырь.

В общем, мне очень кстати было поработать одной: буду мерзнуть и страдать, подробно проживая смерть своей несостоявшейся любви.

В итоге я так и сидела в окошечке, нахохлившись, в двух пуховиках, шапке, вся заплаканная и изо всех сил несчастная.

Тетя Оля заехала внезапно и привезла обогреватели.

– Ой, ничего себе! А где вы взяли?

– Купила.

– А деньги?

– Заняла! И парня нашла, который подешевле продал.

– Опять?! А если бы снова обманул?

Мне в тот момент казалось немыслимым снова поверить человеку. Все человеки – сволочи. Они воруют чужие деньги, разбивают вдребезги чужое доверие, говорят одно, а делают другое. «Человекам нельзя верить!» – весь мой вид: пуховик, лохматость, красное от слез лицо – говорил об этом.

Тетя Оля посмотрела на меня внимательно и спросила: «Мальчик?»

Я кивнула. Слезы с готовностью потекли по щекам. И тут она обняла меня крепко-крепко: «Девочка моя, ну что ты!» А потом сказала важную и мудрую фразу, которая всю мою последующую жизнь помогает проживать сложные времена: «Если вовремя не отпустить прошлое, оно задушит будущее, детка».

Я внимательно посмотрела на тетелю и вдруг поняла, что она говорит совсем не про обогреватели…

Вот бывают такие дни… Я сидела на полу в гостиничном номере и рыдала.

Как-то все сразу навалилось: подстава от той, кому верила, ссора с мужем, усталость, декабрь и простуда – как всегда некстати. А еще я умудрилась глубоко порезаться бумагой, рана ныла и зудела, и мне стало казаться, что я вся, с головы до пят, заштрихована бумажными порезами.

Я сидела прямо на паласе, напротив входа в ванную. Там надпись: «Если полотенце нужно поменять, бросьте его на пол».

Я чувствовала себя полотенцем, которое использовали и бросили на пол. Нужно заменить его на новое, чистое, не запятнанное жизнью…

В нашумевшем фильме «Джокер» главный герой – человек с психическим диагнозом. Он написал в своем дневнике, что худшее в этом заболевании то, что люди ожидают от тебя такого поведения, будто его (заболевания) нет. А оно – есть.

Когда у вас болит душа, это тоже не очевидно другим. Для всех вы обычный человек в коконе собственной репутации.

Например, я веселушка. От меня люди ждут обычно легкости и юмора. Но я живой человек, регулярно проживающий сложные жизненные испытания. Иногда внутри меня – топор, слякоть и болото. И ни капли легкости.

Мы ничего не знаем друг о друге.

Например, идет женщина по улице. Женщина как женщина. А она после аборта и плачет в себя. А люди вокруг думают: «Наверное, за продуктами вышла, за сметаной и колбасой».

Или идет мужчина, вчера получил бумаги из суда о разводе с любимой женщиной, но на лбу это не написано, а в душе у него – Хиросима.

Однажды я дала задание сыну: найди в интернете десять интересных фактов о чем угодно. Я хотела увлечь сына глобальной паутиной, чтобы он восхитился тем, как много она знает, насколько она всеядна и разнообразна.

Сын рассказал мне девять фактов, а десятый все никак не мог найти – буксовал. И вот он, уже уставший от новой информации, приходит ко мне и говорит:

– У машин есть колеса, и колеса эти надувают, внутри них живет давление. Так вот, оно – три бара, а чтобы сварить кофе эспрессо, нужно давление в пять раз больше.

Я не знаю, зачем это запомнила, но было ощущение, что на меня сейчас обстоятельства оказывают такое давление, что никакому эспрессо не снилось.

Меня всегда в таких ситуациях спасает творчество. Нырну в телефон, напишу текст – и мне получше.

Я открыла телефон и тут же увидела каскад уведомлений от разных соцсетей и мессенджеров. Я блогер, а личка у меня открыта. Мне пишут много хорошего, но и плохого пишут немало. Чаще всего плохое – это не в смысле «ах ты дрянь», а «помогите, у Вас же есть аудитория».

В качестве примера: летом у нас горела Сибирь, и в сети много обсуждали тот факт, что мы не тушим лес. Люди переживали, кипели возмущением, создавали петиции. Знаете, сколько раз мне в личку прислали информацию о горящих лесах, петициях, о том, что «надо что-то делать»?

Сто семнадцать.

Я посчитала от отчаяния. Мне стало казаться, что это лично моя проблема – горящий лес… Он горит, а я бездействую.

Так вот я открыла письма, а там…

Помогите, у нас хотят построить мусоросжигающий завод; помогите, маленькая Маша без вас умрет; помогите, потерялся щенок и дети плачут; помогите, у сестры сгорел дом и все имущество; помогите-помогите-помогите…

Я отложила телефон. Никто не пишет блогерам хорошие новости. Не принято это. А плохие – пожалуйста.

Тротил чужих проблем мог рвануть в любую минуту, но моя душа была заминирована личной болью, и вот это ощущение, что хуже некуда, укутывало меня спасительным безразличием.

С моей стороны это было лакированным хамством, но я никому не ответила. Не было сил.

Почитала комментарии к своим публикациям. Много восторгов, много хейта, к которому невозможно привыкнуть. Меня поражает категоричность, с которой люди выбрали видеть во мне врага и уверенность, с которой они все обо мне поняли по моим постам. Будто я поклялась протоколировать свою жизнь, а они, детективы, сопоставили события – и не сошлось. Тогда они сразу разгадали, кто я.

Тут вон порой всю жизнь веришь человеку, а через двадцать лет оказывается, что зря. А они прочли пост от тетьки незнакомой из сети – и привет. Все понятно им…

Я, не вставая, открыла свой рюкзак. Из него выкатился мандарин. Муж успел сунуть мне его при прощании, и этот оранжевый путешественник проехал со мной уже два города. Я очистила его и стала задумчиво есть.

Говорят, боязнь Бога делает людей хорошими, а плохие – бесстрашные грешники.

Мне хотелось бы поговорить с Богом, так сказать, взять у него интервью. Измотала меня жизненная несправедливость – интересно, Он так и задумывал? Хочется отдохнуть в беспроблемном пространстве. Это в принципе возможно для взрослого человека? А вот тот факт, что во всех моих жизненных ипостасях не бывает одновременно хорошей погоды – это только со мной так или у всех?

Я захотела еще мандарин, полезла в рюкзак, а там больше не было мандарина, зато был конверт. Его мне дала визажистка, я заезжала к ней на макияж перед аэропортом и, пока она крутила мне локоны, я накрутила ей нервы своими проблемами.

А она у меня верующая очень, пропускает мои новости через фильтр Божьей мудрости.

Когда я уже уезжала, она за пять минут, пока я болтала с ее сестрой, набросала что-то на листках и протянула мне конвертик:

– Я там тебе высказывания из Библии выписала. Посмотри, когда время будет. Они помогут принять.

А я и забыла. Бегом же вечно, опаздываю…

И вот я открываю конверт и первая же фраза: «Всякий человек должен быть скор на слышание, медлен на слова, медлен на гнев (Иакова 1:19)».

Я зависаю. В этой фразе много ответов специально для меня. Будто Он сел напротив и дает мне то самое выпрошенное интервью.

А вот и про любовь: «Любовь долготерпива и добра… Любовь покрывает множество грехов (1 Петра 4:8)».

Я вдруг понимаю, что меня давно забрали из детского сада, а я тут устроила.

Удивительно, как иногда Бог отвечает на мои вопросы прямым текстом.

Я встала, выбросила мандариновые очистки, решительно умылась, вытрясла из души эмоциональный хлам. Жизнь продолжается, надо построить лесенку важных действий и жить по ней. Простить, помириться, перестать злиться, улыбнуться.

Я заклеила бумажный порез пластырем и посмотрела на себя в зеркало. Декабрь как декабрь. Просто чуть меньше гнева. Просто чуть больше любви.

Однажды мы с подругой ехали на машине и пробили колесо. Машина стала вилять на дороге, мы испугались, припарковались на обочине.

– Ничего, – успокоила меня подруга. – У меня есть запаска.

Она имела в виду запасное колесо, которое нам любезно помог поставить вместо пробитого сердобольный водитель грузовичка.

Уже минут через двадцать мы снова ехали туда, куда и собирались, как ни в чем не бывало, и, пережив вместе стресс, с преувеличенным восторгом обсуждали, что замена колеса, вопреки ожиданиям, это совсем не сложно. Раз – и новое колесо. Дело нескольких минут.

Буквально на следующий день я брала интервью у мамы мальчика, у которого обнаружено неизлечимое генетическое заболевание. Маму звали Валентина. Целью интервью был сбор средств на реабилитацию ее сына.

Мы отлично поговорили под камерами, а уже потом за кадром выяснилось, что живем недалеко друг от друга, и я вполне могу подвезти ее домой.

Когда мы сели в машину, Валю будто подменили. Она на интервью говорила милые, правильные и вдохновляющие вещи, вселяющие надежду на лучшее будущее, а тут, при выключенных камерах, как-то сразу ссутулилась и говорит:

– Я так устала…

Я поняла, что вот сейчас она настоящая, и только теперь началось интервью.

У нее не получается отвлечься от черных мыслей, силы духа не хватает на то, чтобы не плакать при сыне, а еще она больше не верит в счастье.

А еще… Она переполнена обидами на бывшего мужа.

Нет, он хороший отец, и, когда они расходились, диагноз сына еще даже не маячил на горизонте.

То есть он ушел не от диагноза, а от нее, и не надо предъявлять ему малодушие.

Нормальный мужик, просто не получилась семья. А сына он очень любит, очень.

И когда узнал, что случилось, долго не мог поверить. Бормотал: «Надо пересдать, они ошиблись, у нас в роду все здоровы…»

Валя взяла бывшего мужа и повела к генетику. Чтобы тот, аргументируя анализами, все объяснил. Бывший муж мог не верить Вале, потому что она не врач, но генетику-то он поверит точно, он же эксперт.

Генетик не знал, что муж – бывший, они выглядели вполне себе действующей парой, сплоченной общей бедой, внезапным диагнозом ребенка.

– Это из-за меня? – побелевшими губами спросил бывший муж у генетика.

Генетик сказал, что они не должны себя винить, что сломанный ген в ДНК сына – это обстоятельства, судьба, рок, если хотите, а не «что мы сделали не так».

– Вы вполне можете родить вашему мальчику здорового братика или сестричку, – заверил генетик.

Когда они вышли в коридор, бывший муж сказал Вале, что в течение месяца организует переезд из другого города на соседнюю улицу, чтобы «быть вместе с сыном».

Еще он сказал: «Мы должны теперь быть сильными, стать командой, мы должны помочь нашему мальчику с этим справиться».

Хороший бывший муж. И отец прекрасный.

Валя смотрела на него и не могла вспомнить, почему они развелись.

Потому что его слова она услышала как «давай снова сойдемся».

Он переедет на соседнюю улицу, а потом в соседнюю комнату, а потом, наверное, они снова будут вместе.

Валя помнила, что они все время ссорились до развода, но не могла вспомнить почему. Диагноз сына очень быстро рассортировал жизненные события на важные и не очень. Оказалось, что те, из-за которых они ссорились, – такие неважные, что память даже не удосужилась их запомнить.

И вот, полные надежд на воссоединение семьи, Валя с сыном ждали папу.

Он выполнил свое обещание – переехал поближе к ним. И через пару дней написал Вале, что хочет с ней поговорить.

Валя намечтала, что он будет говорить о воссоединении. Нарядилась, накрасилась, накрутила локоны. Пришла на встречу.

Бывший муж, немного волнуясь, сказал, что он женился. И что у него через пару месяцев родятся дети. Сразу двойня.

То есть он выполнил предписание генетика – родить братика или сестренку старшему сыну, – но обошелся в этом деле без Вали.

Она сидела за столом в том кафе и ощущала, как внутри разливается боль.

Валя как-то сразу вспомнила, почему они постоянно ссорились: бывший муж никогда и ни в чем ее не поддерживал. В его лексиконе почти не было комплиментов, были только претензии и замечания. То есть если Валя приготовила вкусный ужин, он мог сказать, увидев, что в раковине стоит замоченная сковорода:

– Ты умудрилась сжечь сковородку?

Это вместо: «Спасибо, милая, как все вкусно!»

Вале было очень плохо.

И вообще непонятно, было ли старое счастье или весь брак с Валей был ошибкой. Ошибка в ДНК судьбы…

Вале было стыдно за себя. За то, что она в принципе могла подумать, что муж хочет к ней вернуться. Напомадилась, как школьница, надеялась. Кто же в здравом уме захочет возвращаться к женщине, которая рожает детей с синдромами и сжигает сковородки, готовя ужин…

– Нет-нет-нет, – я долго слушала Валю молча, но тут не смогла смолчать и замотала головой. – Зачем ты берешь на себя ответственность в том, в чем не виновата? Не надо с собой так, Валь. Ты нужна сыну.

– Да это я так… Люблю иногда пожалеть себя. Я работаю с психологом, знаю, что упиваться драмой и быть жертвой людям выгодно, это такая манипуляция.

– Ничего себе, какая ты осознанная, Валя!

– Да, спасибо. Знаешь, что сложнее всего пережить?

– Что?

– Мне казалось, что я особенная. Таких, как я, больше нет. И мне плохо от того, что оказалось… меня так легко заменить. Просто вот раз – и есть кто-то другой… Прям дело нескольких месяцев… дней… часов… минут.

Почему-то ассоциативный ряд вывел меня на вчерашние события с пробитым колесом. Мы там тоже произносили это выражение «дело нескольких минут».

Валя и не знала, что у мужа есть запаска…

Мысль показалась мне страшной, я отогнала ее.

– А еще, знаешь… – Валя смотрела в окно. – Вот мы уже несколько лет живем с сыном вдвоем, боремся: реабилитации, больницы, операции, коляски. Это сейчас моя жизнь, единственная. Я знаю, что это неправильно, что я должна развиваться еще в каких-то ипостасях, но у меня, знаешь, как-то не хватает ресурса. Пока отвезешь его в школу, потом в магазин метнешься, еду приготовишь, потом за сыном – и с ним в бассейн, потом на ЛФК, затем уроки, я к вечеру с ног валюсь. Не представляю, где здесь впихнуть время на себя. Так вот… Бывший муж, у которого новые дети и новая жена, иногда, когда мы ссоримся из-за чего-то, грозит забрать старшего сына себе и при этом говорит фразу: «Ну вот что, ну вот что ты такого делаешь, чего я не смогу?»

И эта фраза – больнее пощечин. Она берет – и обесценивает всю Валину жизнь, а миссию сдувает до последней капельки энергии.

Бывший муж, наверное, не имеет в виду ничего такого плохого и уж тем более не хочет обидеть, просто говорит о том, что отвезти ребенка на плавание или к логопеду может не только Валя.

Самое страшное в этом для Вали – что он прав. Эта миссия служения своему ребенку, выдуманная ею как новый смысл, получается никакая не миссия, а просто перечень функций, которые может выполнять кто угодно.

Я опять мотаю головой.

– Нет-нет-нет, Валя, что ты такое говоришь! Ты нужна своему мальчику. Ты его главная реабилитация, ты! То, что ты – рядом, а не бассейн и тренажеры. Потому что твоя связь с сыном – его главная скважина любви, надежды, энергии и веры в себя. Кто угодно теоретически может отвезти его в бассейн, это да, но никто не заменит маму.

Мы с Валей поплакали немножко еще около ее дома, а потом она вытерла слезы и побежала к сыну. Потому что папа привезет его минут через двадцать, а у нее не готов ужин.

Я ехала домой и думала о том, что потребность быть уникальным – это, наверное, нормальная потребность любого человека.

Пару месяцев назад мне позвонила знакомая, которая работает ведущей. Так вот, она сломала ногу и попросила провести мероприятие за нее.

А я уже сто лет не работаю ведущей, растеряла все навыки, поэтому говорю:

– Не уверена, что справлюсь.

– Лучше ты, чем пустая сцена, – пошутила знакомая.

– Ну да, в соревновании с пустой сценой я побеждаю уверенно, а вот в соревновании с профессионалами…

– Оль, в нашем бизнесе полно халтурщиков. Они напористые и наглые и стоят порой дороже профессионалов. И это обидно. Я очень хорошо понимаю, что я прекрасный профессионал, но незаменимых нет.

Я отлично справилась и хорошо провела то мероприятие, кстати. Не без форс-мажоров, конечно, но тем не менее.

Я и про писательство свое так говорю в блоге: друзья, спасибо, что читаете. Я очень рада, что вам нравится. И что, если я пропаду хоть на сутки, вы будете скучать по моим текстам. Но никаких иллюзий у меня нет. Если я так и не вернусь, например, то вы очень быстро замените эту пустоту кем-то не менее интересным. Потому что незаменимых нет. Ведущих, писателей и даже, наверное, мужей и жен.

Но я вам так скажу. Даже если у меня есть запаска, я постараюсь крутиться в этой жизни как можно дольше.

Потому что заменимость не означает, что нас не за что любить. Есть за что.

Например, за то, что мы есть.

Мы тем вечером очень долго гуляли с детьми. Ну правда долго – больше трех часов. В последние полчаса они придумали догонялки по сугробам. Бегали, прыгали, макали друг друга в снег. Мокрые все насквозь. Пока носились, вспотели – и выпили всю воду, которую мы взяли с собой.

Собираясь на прогулку, мы всегда берем бутылочку 0,33 с розовой крышкой, Катину любимую. Вот никакую другую бутылочку Катя (ей пять лет) не признает категорически – только с розовой крышкой.

Вот ее и выпили.

Я стала загонять детей домой. Ведь мокрые же – снег во время игрищ попал и за шиворот, и в сапоги. Дети отказывались наотрез. Мокрые, но румяные, они кричали: «Ну еще минуточку-у-у!»

И так все полчаса.

Наконец я проявила строгость и топнула ногой. И через пять минут мы ввалились домой. Голодные, холодные, мокрые.

Я была сосредоточена: у меня «мильон дел». Всех раздеть. Надеть сухое. Мокрое рассортировать: грязное – в стирку, не грязное – в сушку, голодное – на кухню, ужинать.

Плюс я сама носилась вместе с ними, и, если честно, я тоже мокрая и голодная.

Я бегаю по квартире как электровеник: развешиваю шапки и варежки, запускаю стирку, на плите уже разогревается плов – надо помешать, чтоб не пригорел.

Катя в этот момент решает налить в свою любимую бутылочку (с той самой розовой крышкой) воды.

У нас на кухне кулер. Она стала наливать, но не рассчитала и перелила. Дернулась – и вода разлилась вокруг кулера.

– Ой, мам, я разлила, вытри тут, пожалуйста… – зовет растерянно Катя.

– Ага, сейчас, – я мешаю плов.

Катя идет вылить из бутылочки лишнюю воду в раковину, но неудачно наклоняет бутылку, вода проливается около раковины.

– Ой, мама, я и тут разлила, прости. Вытри, пожалуйста…

– Ага, сейчас, – я закидываю джинсы сына в стирку, вытащив из карманов ключи и конфеты. Параллельно вытираю воду около кулера.

Теперь Катя идет к кулеру долить разлитое.

Я решаю ей помочь. Наливаю нужное количество, нетерпеливо протягиваю бутылку – на, бери.

Через пару секунд я выпускаю ее из рук, не убедившись, что Катя взяла ее, а Катя отвлеклась на платье и не взяла. Бутылка падает на пол и выливается…

– Ну Катя! – в сердцах восклицаю я. В этом возгласе и осуждение, и раздражение, и усталость.

Мол, сколько можно! Ты за минуту трижды пролила воду! У меня миллион других дел, кроме как ходить за тобой по дому и воду вытирать.

Я не произнесла это все дословно, но с таким чувством сказала: «Ну Катя!», что она все поняла.

Я вытираю очередную лужу и говорю дочери сердито:

– Наливай давай, только аккуратнее.

А Катя в ответ:

– Мам, налей ты, я не смогу. Я три раза не смогла… Я, кажется, ничего не смогу.

Я вдруг услышала в голосе пятилетнего ребенка такое глобальное разочарование в себе и обреченность, что мне стало не по себе. Просто невероятно, как она расстроилась! Вот прямо солдатиком на моих глазах спрыгнула в пропасть комплексов!

Я отложила все дела (мокрую тряпку, лопатку для сковородки, нерассортированные вещи), присела на колени и посмотрела дочери в глаза:

– Ты все сможешь. Слышишь? ТЫ СМОЖЕШЬ ВСЕ. А если что-то не получится, то попробуешь снова и сможешь со второй попытки. С третьей. С седьмой. Но ТЫ СМОЖЕШЬ. Никогда и никому не отдавай веру в то, что ты можешь. Ты можешь все, Катя! Повтори!

– Я могу все!

– Именно так. Бери бутылочку и налей воды.

Катя послушалась и налила воды. Она все время оглядывалась на меня, я ее страховала, но у нее получилось.

– Ну? Что я говорила? У тебя получилось!

– Это потому что ты была рядом.

– Катя, я всегда буду рядом, даже если не стою в шаге от тебя. Вот смотри.

Я вылила воду в цветок и снова протянула дочери бутылочку.

– Катя, налей воды снова!

А сама в это время вышла в коридор. Катя налила.

– Ну! Вот видишь. Я рядом, Кать. Всегда. Вот тут, – я похлопала ее по сердечку. – Даже если я в соседней комнате или на другой планете. Я рядом. Поняла? Запомнила?

– Да.

– Что самое важное ты запомнила?

– Ты всегда рядом. Я все могу.

– Умница.

– Ты сожгла плов…

– Да, Кать, – я слышу запах подгоревшего риса и мяса и смеюсь. – И это тоже я могу…

Есть такой старый фильм с Робином Уильямсом в главной роли – «Этим утром в Нью-Йорке».

Там про мужчину, Генри, кажется, который внезапно узнал на плановом медицинском осмотре, что у него в мозгу аневризма.

А мужчина был такой склочный, язвительный, ябеда, вечно писал негативные отзывы, все его раздражало.

И вот он стал ругаться с врачом: «Сколько мне осталось? Сколько?» Врач был вообще случайный, на подмене, и ничего не должен был ему говорить, но Генри его так достал, что он ляпнул: «Девяносто минут».

Просто увидел в журнале заголовок «Девяносто минут готовится индейка» – и вот ляпнул.

Весь фильм Генри пытается исправить ошибки, которые наворотил по жизни, за оставшиеся полтора часа. С женой, с которой у него холодная война, с сыном, которому он не простил, что тот выбрал танцы, а не юриспруденцию, с братом…

Перед Новым годом вокруг меня каждый год (каждый!) такая концентрированная движуха, будто люди за полтора часа пытаются наверстать то, до чего руки не доходили весь год.

Я всегда поражаюсь: почему это все надо делать в последний момент? Почему 29 декабря? Будто Дед Мороз – это такой строгий экзаменатор, который придет и спросит: «Ну что ты там?» А потом влепит «неуд» в жизненную зачетку.

А ведь это просто день, после которого во всяких заявлениях в графе «дата» мы будем писать новые цифры – и все, а 31 декабря – это просто четверг, а не экзамен.

В том фильме есть классный момент, когда врач пытается понять, все ли с пациентом Генри в порядке, и спрашивает:

– Какой сегодня день недели?

А Генри отвечает с грустью, будто прозревает:

– Господи, я столько их потратил зря, этих дней недели…

В фильме есть забавная фраза, мне она нравится: «Все семьи нормальные, пока их хорошенько не узнаешь». Ха-ха, воистину так.

А еще врач, у которой сложный жизненный надлом и вообще худший день в жизни. Ей очень плохо, она звонит маме и говорит правду:

– Мам, сегодня худший день в моей жизни.

А мама:

– Когда ты мне выпишешь лекарства? Когда? Ты же врач!

– Мам, я по другому поводу…

– По какому другому? Где мои лекарства?

Нет поддержки, нет. А так хочется…

Робин Уильямс снялся в этом фильме незадолго до смерти. Говорят, этим фильмом он попрощался со всеми. Передал нам с экранов очень важную мысль.

Генри спросил врача:

– А как бы вы прожили свои последние девяносто минут?

Она ответила:

– Я бы попыталась стать счастливой.

Он улыбнулся и подарил ей свои часы, которые отсчитывали его девяносто минут. Как бы сказал: «Ну так займитесь этим просто так, не потому что живете последние полтора часа».

Хороший фильм. Он для меня про то, что жизнь не должна быть имитацией счастья. Про то, что любить человека – это замечать его чувства, слышать его слова, уважать его желания.

А еще он про то, что не надо откладывать ничего на потом, чтобы не пришлось жить концентрированно последние полтора часа. Жить надо прямо сегодня, потому что вторник, а не потому, что скоро Новый год.

Займитесь счастьем просто так…

Я выросла на Балтике. Балтика – это холодное море. Примерно 18 °C.

Я всегда долго вхожу в воду, медленно привыкаю. Зайду по колено, постою. Потом еще шаг, еще и еще.

Для меня это холодная, леденящая реальность. Я ее впитываю по шажочку, а не одним махом. Я знаю, что, когда привыкну, полюблю ее, буду долго плавать и не захочу выходить. Но пока привыкаю, испытываю стресс. Иногда подвываю, иногда мычу сама с собой: «А-а-ай, как холод-д-д-дно».

Аня сейчас проживает свежий развод.

– Я в порядке, – часто говорит она. Хотя всем понятно, что это не так.

Мы с Аней покупаем кофе.

– Вам с сиропом? – спрашивает бариста у Ани.

– С, – отвечает она.

А он не расслышал это «с» и решил, что без. Сделал без сиропа.

Аня попробовала свой кофе и говорит:

– Вы как мой бывший муж – тот тоже никогда меня не слушал. Наверное, у мужиков уши внутрь.

Я молчу. Бариста, конечно, вообще ни при чем. За что его обижать?

Или едем с ней в метро. Там на экране показывают сюжет про собачку.

– Я тоже хотела собаку, лабрадора, но ему весь брак было плевать, чего я хочу. Знаешь, что он сделал в день развода? Купил собаку. Угадай какую?

– Догадываюсь.

– И в «Инсту» выложил. Угадай, кому этот контент адресован?

– Нютик, если ты хочешь собаку, почему не купила себе лабрадора?

– Я не хочу уже.

Я знаю, что развод по уровню стресса равен потере. Ну, то есть боль от развода с мужем равносильна боли, какая была бы, если бы он умер. Это очень страшная мысль, на самом деле. Но нужно входить в новую холодную реальность. По шажочку. Привыкнуть к ней и полюбить. И выходить не захочется.

Я как-то смотрела фильм о принятии новой реальности. Он такой… артхаусный, но мне очень зашел. Просто я смотрела его после похорон близкого человека, и мне казалось, что он снят немножко про меня.

Там у мужчины умерла жена, и он писал письма в вендинговую компанию. Это та компания, которая аппараты ставит со сладостями: газировкой, круассанами, конфетами.

Вот один аппарат стоял в больнице в отделении интенсивной терапии – там, где пытались спасти его жену после аварии, но не смогли.

Парень этот, вдовец, так подробно-подробно писал им: «Уважаемая вендинговая компания, ваш аппарат, расположенный по адресу…, не выдал мне конфеты, хотя я оплатил их. Наверное, это не так важно, но десять минут назад у меня умерла жена и я очень хотел те конфеты».

Он еще описывал в этих письмах свою жизнь, и было понятно, что он не в порядке. Хотя сам он при этом сидел в офисе, в костюме, весь такой обычный менеджер, внутри шел процесс разрушения старой реальности и принятия новой, к которой надо привыкнуть. Стоять и мерзнуть, знать, что войти в новое все равно придется. И не сопротивляться этому.

В том фильме он еще делал много странных вещей. Например, дергал стоп-кран электрички. Ни с того ни с сего. Или технику разбивал. Бегал по пляжу, махал руками, как чайка. Танцевал на улице. Ну, всякое.

А в конце становится ясно, что с ним нормально все, просто он так учился дышать без нее.

– Знаете что? – рассердился тогда бариста на Аню. И хотел еще что-то сказать, гневное, но я стояла за ней, помотала головой и умоляюще сложила руки.

– Просто добавьте сироп, – тихо попросила я.

Он услышал. Понял, что Аня… ну, тяжело ей. И сделал кофе с сиропом. Спасибо ему.

Когда кто-то ведет себя непривычно, необычно, делает какие-то странности, я не спешу с осуждением или высмеиванием. Я сразу думаю, что он, наверное, привыкает к своей новой Балтике. Ему сейчас «ай-как-холод-д-д-дно». И никак не согреть его, можно просто побыть рядом, подождать, когда он полюбит свое новое море. И добавить сироп, чтобы было чуть слаще.

Когда Наташе было пятнадцать, она стояла на перекрестке и собиралась перейти дорогу. В этот момент прямо у нее на глазах на большой скорости столкнулись две машины. В той аварии были погибшие.

Наташа тогда даже помогала спасать раненых, автоматически выполняла чьи-то команды. Этот эпизод навсегда врезался ей в память.

Наташа давно выросла, вышла замуж, родила троих детей. Но у нее с того времени пунктик: они с мужем оба водят автомобиль, но никогда не находятся в нем вместе. Потому что Наташа знает, что по статистике автомобиль – самый опасный вид транспорта, и не может забыть насколько.

Люди обычно боятся самолетов, но на дороге гибнет каждый день столько людей, что представить страшно.

Поэтому если случится авария, то пострадает только один из них – Наташа или муж – и дети не останутся сиротами. Это, конечно, странно выглядит в глазах других людей. А Наташа считает, что это решение вполне справедливо и оправдано здравым смыслом.

Припаркуем историю Наташи на минуту.

Муж Милены болен раком. Давно и серьезно. Борьба идет уже несколько лет.

Они вместе прошли очень сложный путь. Сначала мужу долго не могли поставить диагноз, лечили от другого. Потом диагностировали рак желудка с метастазами в брюшине.

Начали лечение. Химиотерапии. Операция. Ремиссия. Выдох.

Потом он вернулся. В смысле, рак. Метастазы уже и в легких.

Опять химия. Прогнозы разные. Надежда точно есть.

Сейчас они проходят очередную химиотерапию. Я говорю во множественном числе, потому что Милена – хорошая жена и всегда рядом. Это испытание они проходят вместе.

Сейчас он боится выходить из дома. Химиотерапия разрушила ему иммунитет: заболеть теперь очень просто, а вылечиться сложно. Поэтому пока давай посидим дома – минимизируем риски.

Милена сидит дома вместе с Максом. Считает, что странно это будет выглядеть, если муж дома борется с раком, а она зажигает где-то. А еще Макс боится, что она «принесет вирус из метро». Поэтому если можно не ходить, лучше не ходить…

Дома скучно. Ничего не происходит. Они разговаривают о симптомах рака, о пригоревшей каше и о проверке счетчиков. Тоска.

Когда кто-то звонит и спрашивает «как дела?», Милена отвечает, как Макс. Потому что все их дела – это его болезнь.

Им нужно было достать правильные витамины. Милена спросила: «У тебя нет никого, кто поможет?» Я достала. Милена в тот же день подъехала забрать.

– Милеш, как ты? – спрашиваю я.

– Макс нормально, тромбоциты вот низкие были, при таких химию нельзя. А нам уже пора, там же важна регулярность. У него же низкодифференцированый рак, агрессивный очень. Но мы пересдали – и все вроде хорошо, готовимся вот к очередной химии. Во вторник…

– Ясно, а ТЫ как?

Милена вдруг поднимает на меня наполненные ужасом глаза.

– Она меня победила, Оль.

– Кто «она»?

– Его болезнь. Сожрала меня. Ну посмотри, что со мной стало.

– Слушай, ты похудела, тебе идет…

– Перестань, а? – Милена морщится как от зубной боли. – Я сейчас уйду, если ты будешь чушь нести. Я не похудела, а высохла. Знаешь, как яблоко. Если его оставить на подоконнике, оно скукожится, состарится, соки из него уйдут. Вот этому яблоку ты сейчас говоришь «похудела».

– Прости, – я смущаюсь, потому что не знаю, что говорить правильно.

– У меня вопрос, Оль. Что ты подумаешь обо мне, если я уйду от Макса? Вот сейчас уйду, после очередной химии, в разгар болезни.

– Ну-у-у, – я так боюсь опять что-то ляпнуть, что молчу, но получается еще хуже. – Подумаю, что что-то случилось…

– Все, я ухожу, – Мила порывисто встает со стула. – Не надо говорить вежливые и обтекаемые фразы. Скажи правду!

Я молчу.

– Все, ясно. Пока, – Мила выходит из-за стола.

– Я подумаю, что это немножко предательство, – выпалила я.

Мила зло смотрит на меня.

– Хорошо, – я сдаюсь. – Без «немножко». Моя первая реакция будет – ощущение, что это предательство. Но мир слишком сложный, не черно-белый. Вторая моя мысль будет такая: «Раз она так поступила, значит, у нее были причины».

– А нет причин. Я просто больше не могу.

– Ну, это тоже причина.

– Мы семь лет в этом, Оль. Семь лет рак моего мужа – это несущая конструкция нашего брака. Вчера у меня был нервный срыв. Из-за фильма. Мы с ним любим скачать кино и посмотреть фильмец, пока дети спят или в школе. Так вот вчера я сделала попкорн, а он скачал фильм про… рак. Документальный какой-то. И у меня нервный срыв. Я сначала орала на него, а потом зачем-то вытряхнула попкорн в окно. В состоянии аффекта. Кино – это единственная отдушина. Возможность прожить два часа не в диагнозе, а чьей-то другой жизнью. А он и в эту, другую жизнь, подсовывает мне свой рак. Я так кричала на него. Представляешь?

– Ты? Кричала? Нет, не представляю.

– Будто это была не я. А это и была НЕЯ. Кажется, я больше не могу.

– Не можешь что?

– Жить так не могу. И уйти не могу. Вот ты спрашиваешь, как я? Вот так. «МИЛЕНАНЕМОГУ».

– Ну, раз живешь, значит, можешь?

– Я чувствую себя такой сволочью, когда даже думаю об уходе. Но я правда об этом думаю. Нет сил больше. Нет ресурса. Я совсем не понимаю, где их взять. Его болезнь сожрала и меня. Она победила. Но если я уйду, я себя не прощу. Я тогда НЕЯ. Предатель. Сволочь. Дрянь. Значит, выбора нет. Надо остаться. А как? Если каждый день кажется наказанием и немножко убивает меня. Макс совсем другой. Может часами рассказывать, где болит, как болит. Это основное событие в его жизни. А меня уже трясет от этой информации. А самое страшное знаешь что? Что это навсегда. У него рак. Его не вылечить на сто процентов. Даже если он будет в ремиссии, он будет внутри. То есть всю жизнь придется жить в напряге, в страхе. Когда я думаю об этом, хочу в окно…

Я не знаю, что сказать.

Глядя на Миленину колокольню, все видят болезнь ее мужа и ее служение, а саму ее не видят. А она с этой колокольни уже вниз смотрит и жалеет, что она низковата для полета в вечность.

Я рассказываю Милене про Наташу, ту, которая никогда не садится с мужем в одну машину.

– К чему ты? – не понимает Милена.

– К тому, что многим Наташа кажется странной. А она знает, что делает. Если машине суждено попасть в аварию, то один их них спасется. Я к тому, что твой возможный уход – это не обязательно предательство. Просто болезнь – это же авария. Авария, в которую попала вся семья. И живет в ней много лет. Может, просто пришло время выбирать, и ты вынуждена выбрать себя и выйти из авто. Хотя бы для того, чтобы поднимать детей. Потому что если остаться там, то твоих сил не хватит на всех. Такое тоже может быть. И вы вдвоем сойдете с дистанции в этой аварии. А по отдельности больше шансов выжить.

– Но люди вокруг этого не поймут. Осудят.

– Они и не должны. Поймут только те, кто попадал в аварию…

– А себя как простить?

– Слушай, ты же не бросаешь его. Ну, в смысле, не отказываешь ему в помощи. Просто меняется его статус, и у тебя появляется личное пространство. В котором нет рака. Ты заслужила это пространство.

– Ну он же не виноват, что болен.

– Конечно, не виноват. И ты не виновата. Никто не виноват, что болен. Но любая болезнь – это трансформация. И Макс сейчас другой. Сложный, смотрящий вглубь себя, не интересующийся ничем, кроме рака. А ты-то не больна. А живешь так, как будто его метастазы – в тебе. Не надо две жизни класть на плаху одной болезни. Ты гораздо лучше сможешь ему помочь, если будешь в ресурсе. А для этого тебе нужно иметь возможность отдыхать: от диагноза, обязательств, от него. Это можно, в принципе, сказать про любого человека, а для того, кто живет, как ты, это особенно актуально. Вот увлечения какие-то, хобби… Не знаю, ты же на танцы ходила. Ходишь?

– Какие танцы? Шутишь? Сил нет.

– Так и не будет, ты же все скважины закрыла. Открыт люк, куда усвистывает энергия. А восполнять как? Не обязательно уходить от мужа. Просто выйди из этой машины. Выбери себя. Время пришло. Ты будешь рядом, когда нужна ему, но когда нет химии или операций, ты будешь там, где много воздуха и вдохновения. Это как… Ну, выйти из больничной палаты и подышать. Ты заслужила. Такой сомнительный подвиг – умереть на коврике его койки в приступе самопожертвования. Он не оценит. И дети не оценят.

– Авария, говоришь… – Милена задумчиво смотрит перед собой. – Танцы, говоришь… Пандемия же, ничего не работает. Макс говорит: если можно не ходить, лучше не ходить.

– Он прав. Ему лучше. А тебе? А если ты с ума сойдешь, это тоже лучше? А это видимо, в комплекте идет с домоседством и гарантированным отсутствием вируса. Где ты, Милен. Где ТЫ? Найди себя, верни на игровое поле. И не пешкой, а королевой ситуации. Яблоку надо вернуть соки, и об этом может позаботиться само яблоко. Пока больше некому.

– Спасибо за витамины, Оль.

– Пожалуйста. Обращайся, – я кивнула на коробочку. – У меня девочка знакомая в фармацевтике.

– Я не про эти. Я про разговор…

– А. Ну за ними тоже обращайся. Иногда просто поговорить с тем, кто не обесценит – вставляет круче любых витаминов. Я таких собеседников называю люди-витамины.

– У меня сегодня в этом плане прям комбо, витаминный заряд, – смеется Милена.

Так приятно слышать ее смех.

– Милена, как ты?

– Я? Знаешь, лучше.

– Вот. Вот это правильный ответ. Я сначала спросила «Как ты?», а ты рассказала про тромбоциты у Макса. А на вопрос «как ты?» надо отвечать, как ТЫ. А чтобы было, что ответить, надо, чтобы была ты. И твоя жизнь.

– Знаешь, – говорит Милена уже в дверях. – Я в детстве сожрала всю упаковку аскорбинок, чтобы не заболеть перед соревнованиями. Думала, чем больше витаминок, тем больше шансов. И заболела все равно. Понимаешь?

– Так ненавязчиво меня еще никто не отшивал, – смеюсь я.

Очень важно в любых жизненных обстоятельствах жить так, чтобы было что ответить на вопрос «как ТЫ?»

Я была подростком лет шестнадцати или семнадцати и самой прилежной в мире девочкой, пока не случились первые влюбленности.

Мама не пускала меня на свидания с мальчиками. Считала, что мне рано.

– Ты не пускаешь меня на свидания! – ныла я.

– Только с мальчиками, которые мне не нравятся, – возражала мама.

– А тебе все не нравятся. Даже отличники!

Я злюсь. Бунтую. Сбегаю на свидания обманом.

Однажды мы даже подрались с мамой в прихожей. Ну как подрались… Мама схватила меня за плащ, а я пыталась вырваться и вырвалась, но плащ порвался по шву в районе рукава.

– Вот и ходи оборванкой! – кричала мама вслед, в закрывающиеся двери лифта.

Сложные времена. Денег нет. Мама работает на двух работах, но не хватает ни на что. Вечно еле сводим концы с концами.

Папа периодически устраивается на работу, но его тут же увольняют. За пьянство. Он пьет лихо, постоянно и обреченно, но при этом уверен, что в любой момент может бросить. Все как у профессиональных алкоголиков.

Я мечтаю о море, платье и новом плаще. Этот – штопаный, и шов на рукаве заметен.

Одни капроновые колготки ношу месяцами. Когда умерли бабушка и дедушка – папины родители, с которыми я жила все свое детство, – вопрос наследства возник не сразу: все проживали серьезный стресс из-за того, что вмиг кардинально поменялись судьбы большого количества родственников.

Например, моя. Я резко переехала в большой город из маленького, стала жить с родителями, пошла в новую школу.

Когда прошло время и все немного адаптировались к ситуации, вопрос наследства окончательно назрел, и папа полетел его делить в маленький город.

Там были квартира, дача, машина. Это все теперь принадлежит двум братьям, один из которых – мой папа.

Мама замерла. Если обналичить половину этого наследства в деньги, можно закрыть все финансовые дыры, сделать ремонт в квартире и прожить какое-то время без панического безденежья.

Мама ждала папу, предвкушая финансовое… облегчение собственной участи. Эта участь называлась «я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик».

Папа вернулся с дележки наследства с ковром и сервизом. И все. Никакого облегчения, в общем, не случилось. Мама плакала. Нет, даже выла. Ковер? Сервиз? И все? А деньги?! Очень нужны деньги.

Папа был пьян. Бормотал что-то про деньги, но не разобрать. Мама поняла, что его киданули. И не просто киданули, а с треском. Кинули в него ковром и сервизом. И кто? Собственный брат!

Мама в приступе бешенства позвонила папиному брату.

– Как ты мог? – кричала она в трубку. – У нас же дети! Ты не его кинул, ты детей кинул!

Оказалось, что все не так, как кажется. Они договорились, что брат будет высылать отцу его долю по мере возможности. Заработает – отправит. Заработает – отправит. То есть деньги будут, но размазанные во времени невнятными необязательными траншами. Это лучше, чем ничего, но хуже, чем половина наследства.

Мама положила трубку. Ну вот почему в ее жизни все так: счастье размазано во времени невнятными необязательными траншами. От этого его как-то совсем не заметно в общем временном массиве, и большую часть жизни мама ощущает себя несчастной.

Спустя месяц брат выслал отцу деньги. Папа ходил на почту снимать их со сберкнижки и на обратном пути купил мне огромную шоколадку.

– О, – удивилась я, увидев шоколад, ведь папа обычно ничего мне не дарил. – Откуда у тебя деньги?

– От верблюда, – засмеялся папа.

Я пошла и рассказала маме про верблюда.

Я не хотела закладывать отца, думала, мама обрадуется, что брат не обманул.

Да и просто, когда папа был пьян, мы с мамой дружили против него – это была тактика выживания: объединить истерики, рассредоточить злость.

Но мама в ответ на мою новость рассердилась и нахмурилась.

– Что не так? – не поняла я. – Здорово же, что дядя потихоньку выплачивает долг.

– Ты что, не понимаешь? Он их пропьет! – мама сказала это с такой злостью, будто это я виновата в папиной болезни.

– Может, мы у него попросим, и он нам их отдаст? – предложила я.

– Ага. Много он тебе отдал?

Мама решительно пошла на кухню к отцу. Я услышала громкую ругань: значит, сейчас поорут до вздувшихся вен, а потом будут нервно курить каждые пять минут и пить валокордин.

– Что вы орете? – я вбежала на кухню разнимать родителей.

– Мама украла мои деньги! – сказал папа.

– Не украла, а забрала. Надо же на что-то жить. И это не твои деньги. Ты когда в последний раз покупал дочери что-то? Это ее деньги.

– Отдай! – взвизгнул папа. – Это мои деньги! Мое наследство. Мне нужен костюм. Я устроился на работу. Там дресс-код. На эти деньги я куплю костюм, а уже с зарплаты…

Я услышала про костюм. Костюм – это надежда. Это про какую-то настоящую работу, где дресс-код, начальник и зарплата. Это про нормальную жизнь, где мой папа – не спившийся алкоголик, а сотрудник компании, который ходит на работу в настоящем пиджаке и брюках.

– Ты врешь! Врешь! Никакой костюм ты не купишь, ты купишь водку, – мама, растрепанная, взбешенная, не собиралась отдавать добычу.

Она совсем не верила в папу, совсем. Наверное, потому что вера работает на топливе поступков. Постоянное разочарование прохудило мамину веру, и внутри больше нет ни грамма надежды, только злость.

А мне шестнадцать. Я постоянно влюбляюсь, и в меня – влюбляются. И мама не пускает меня на свидания. Хочется, чтобы все вокруг влюблялись, потому что любовь, очевидно, лучше ругани. И пусть мама тоже влюбится и займется уже своей жизнью, а в мою не лезет.

Думаю, папе без поддержки никогда не выкарабкаться из ямы. Конечно, он сам себе ее вырыл, сам упал и сам страдает, но…

Вдруг он правда хочет все исправить и купить костюм? Костюм – это заявка на «я хочу начать новую жизнь». Очень сложно начинать ее под аккомпанемент криков: «Ничего у тебя не получится».

Папа купит костюм, его возьмут на работу, и он вот такой – успешный и в костюме – снова понравится маме. Они влюбятся, а у меня будет нормальная семья.

Я подошла к маме и сказала почти по слогам, холодно, твердо и решительно:

– Это его деньги.

– Он пропьет.

– Это останется на его совести.

– У меня прохудились сапоги. У тебя нет плаща, – мама вдруг заговорила хнычущим голосом.

– Дай ему шанс.

– Он обманет.

– А вдруг нет? А вдруг он купит костюм? И все изменится!

– Не купит.

– Купит, – я верю в папу. – Отдай ему деньги.

– Нет.

– Ты же минуту назад сказала, что это не его, а мои деньги. Отдай их мне, и я отдам их ему!

– Нет, – мамино «нет» становилось все более неуверенным.

– Отдай деньги папе.

В кухне воцарилось тягучее молчание.

Мама тяжело дышала и выглядела так, будто готова меня послушаться, но не до конца решилась.

– Отдать? А я с чем останусь?

Я тогда не могла сформулировать ответ. Мне шестнадцать, я еще не умею говорить складно. Тут нужна какая-то важная фраза, но я не могу ее придумать.

Я просто выдираю у мамы из рук деньги и отдаю отцу. Мама плачет, психует, нервно курит каждые пять минут и пьет валокордин.

Та ситуация снилась мне много раз. Мама заглядывала ко мне в сны и спрашивала: «А я с чем останусь?» Я просыпалась и искала правильный ответ.

Вот прошло десять лет, потом еще десять. Все давно пережито и забыто, но… Я недавно нашла его. Тот ответ. Он завалялся в совсем другой ситуации, очень похожей на эту, но она не про деньги. Я его поймала.

Мамы давно нет, и я не могу ей его вернуть, поэтому жду, когда она опять придет в мой сон и спросит, отдавая папе папины деньги:

– А я с чем останусь?

И я отвечу:

– С осознанием правильного поступка, мам.

Это осознание ценнее денег, выше обид и важнее справедливости. Понимаешь? Папа не купил костюм, а пропил те деньги. Это были его деньги, его выбор, на что их потратить, и его ответственность.

А с тобой, мам, осталась твоя правда и чистая совесть. На них, конечно, не купишь ни сапоги, ни плащ, зато…

Зато я не мучусь чувством вины, что мой папа остался без костюма (трамплина в новую жизнь) из-за нас. Что плащ и сапоги нам оказались важнее, чем протянуть руку поддержки человеку в беде.

Нет, не оказались. Я дала ему шанс, а он конвертировал его в спирт. Теперь у меня есть новый опыт и новый нож в спине, зато нет чувства вины. Нормальная сделка.

Мама устроилась на третью работу, а я – на свою первую. Очень хотелось те пресловутые сапоги. И плащ. И выжить.

Но несмотря на новый опыт, фраза все равно актуальна. Мне до сих пор кажется, что человеку в беде очень важно показать, что ты веришь в его новый костюм…

Я купила торт. Дорогой. На заказ. На картинке он выглядел отлично, а на деле – ну так. Странно. На вкус – вообще приторно сладкий, невозможно есть. Все поковыряли в тарелках и отложили. Никому не понравилось.

Я заплатила деньги молча. Восемь тысяч рублей. Ну честно – недешево.

Со стороны кондитера не было запроса на критику, поэтому я не давала обратную связь. Он спросил только:

– Торт привезли вовремя? Не помяли?

– Вовремя, – ответила я. – Не помяли.

Вот и все. Поговорили.

За восемь тысяч я купила себе знание, что к этому кондитеру я больше ни ногой. И если кто-то спросит: «Что это за торт?», я отвечу: «Это от вот этого кондитера. Не рекомендую».

Вдруг спустя неделю кондитер спросил: «Ну как вам торт?»

Я обрадовалась. Мне не хотелось его обижать, но дать развивающую обратную связь хотелось.

Я сказала: «Знаете, он был слишком сладкий, приторный, ягоды совсем не чувствовались» и прислала фотку, где у гостей полные тарелки несъеденного торта.

Кондитер ответил: «Спасибо вам, что делаете меня лучше». И на следующий день прислал мне палетку зефирок ручной работы, нежных и вкусных, с запиской: «Дайте мне еще один шанс», и макарунки (пироженки такие), где был принт в виде кота из «Шрека» с большими глазами, типа извиняется.

Я рассмеялась. И с радостью дала и второй, и третий шанс, потому что все мы – люди, созданные для ошибок, по ступенечкам которых идем к осознанности.

Этот текст не про кондитеров, а про то, что, если бы люди умели разговаривать про свои чувства с уважением к чужим границам и эмоциям, мы бы не так боялись ошибаться и спрашивать про свой торт: «Вам понравилось?»

Потому что невкусный торт – это не гарантированный скандал, пятно на репутации и минус один клиент, а возможность узнать свои слабые места, стать лучше и лояльность, основанная на уважении при виде того, как человек использовал шанс исправить свою ошибку.

Я читала как-то интервью с Сильвестром Сталлоне, в котором он рассказывал про своего пса Буклиса.

У Сталлоне в жизни был совсем безденежный период: двадцать шесть лет, нет работы, денег, перспектив – зато есть одни штаны, спадающие с него от того, что Сильвестр худющий и вечно голодный, и еще есть пес, который любит его безо всяких условностей.

И вот его личное «дно» случилось в день, когда он продал этого пса (своего лучшего друга) за пятнадцать баксов. Потому что есть было нечего.

А потом случилось настоящее чудо: сценарий «Рокки» и мгновенная популярность Сталлоне.

Его первый гонорар был пятнадцать тысяч долларов. Огромные деньжищи для человека, который привык подрабатывать за пятерку.

Схватив деньги, Сталлоне первым делом побежал к новому хозяину Буклиса, чтобы выкупить его.

Но тот был ушлый дядька, за взлетом Сталлоне следил, и поэтому сказал:

– Хочешь назад свою собаку? С тебя пятнадцать…

– Долларов?

– Тысяч долларов!

Сталлоне, не задумываясь, отдал весь гонорар и вернул друга. И они долго были счастливы тем, что есть друг у друга.

В интервью Сталлоне потом скажет: «Он стоит каждого отданного за него цента, ребят».

Нашу личность во многом определяет именно то, как мы исправляем свои ошибки.

Детский развлекательный центр. Каникулы. Детей – полно.

В одном из отсеков центра организована анимация. Человек в ростовом костюме смешного бычка (символ года) безуспешно пытается организовать спортивные соревнования детей, но по факту из-за того, что дети разновозрастные и хулиганистые, никакой дисциплины нет и толку от соревнований тоже – так, галдеж под присмотром аниматора получается.

Одна мама оставила там сына и сбежала за кофе. Но мальчик у нее очень капризный и неуправляемый, он мешает аниматору, всячески препятствует соревнованиям, задирает детей.

«Бычок» только и делает, что разнимает драки этого мальчика или пытается утихомирить его, призвать к порядку.

Как только мама вернулась, вспотевший аниматор отвел ее в сторонку и, сняв голову бычка, сказал ей: «Вы больше не оставляйте ребенка без присмотра или научите его себя вести».

Мама покорно кивает, берет сына за руку, тянет к выходу, тот упирается, ногами-руками, выгибается, а потом – случайно задевает кофейный стаканчик, и кофе проливается на ее футболку.

Вижу, что мама готова зарыдать. Я достаю салфетки, протягиваю ей, сама вытираю руку мальчика, а он грубо вырывается и убегает на качели.

А мама, низко-низко опустив голову, трет футболку, и видно, что дело не в надежде влажными салфетками отчистить ее, а в том, что она не хочет поднимать голову, чтобы кто-то увидел ее слезы.

– Никто и никогда, – вдруг говорит она. – Никто и никогда из взрослых не сказал мне: «Мы не справляемся с вашим мальчиком». Не сказал честно: «Мы злимся, мы обижаемся, мы чувствуем бессилие, что мы такие взрослые, такие мудрые, такие профессиональные, но не можем справиться с ребенком!» Никто и никогда не сказал мне что-то вроде: «Нам страшно, что вдруг это с нами что-то не то. Мы не справляемся с ним».

Мама вытерла слезы, сделала глоток кофе и продолжила:

– Вместо этого они говорят: «Заберите его. Научите его». А у него целый букет диагнозов и аутичный спектр, СДВГ, это дефицит внимания и еще что-то там. Много чего было написано в его карте, когда мы его усыновляли. Но я думаю, что главный его диагноз – недолюбовь. Его бросили родители и не любил никто целых пять лет. Он думает, что люди вокруг созданы для боли. Чтобы отбирать, чтобы обижать. Он со всеми дерется, потому что не подозревает, что бывают другие формы коммуникации, кроме драки. А потом вот мы образовались в его жизни. У нас много нерастраченной любви.

Вот и мы так. Мы готовы его любить, но ему пять лет – и у него нет авторитетов.

Так часто бывает с детьми, выросшими без родителей, но с огромным количеством запущенных диагнозов, которые не лечили никак. Он колючий, злой и невыносимый в ответ на любовь. Неуправляемый. Он не знает, что это – любовь. Это как… пытаться накормить свежеиспеченным вкуснейшим хлебом того, кто ел только сырые картофельные кожурки.

А я простой обычный человек. И муж мой тоже. Он так и отвечает на вопрос: «Кем вы работаете?» – говорит: «Мы работаем обычными людьми».

А сейчас я вот уволилась, чтобы быть просто мамой. Знаете, мне тоже страшно и непонятно, и я в вечном кризисе, что я плохая мать. Что я не могу сыну объяснить, что так себя вести нельзя. Он с нами меньше года, и я не знаю, сколько времени нужно, чтобы стать для него значимым взрослым, к которому стоит прислушаться. Он отталкивает мой хлеб, ищет свои кожурки.

Просто мне некому сказать: «Заберите его, научите». Хотя и я тоже, очевидно, не справляюсь с ним.

Я молча забираю. Рыдаю. И учу. Говорю с ним, объясняю, пока хватает терпения. Верю, что получится.

– Господи, какая вы крутая! – с восхищением говорю я. – Я бы так не смогла.

– Да уж, – хмыкнула она и в последний раз протерла футболку. – Так облажаться могу только я.

– Я не про…

– Я поняла. Спасибо за поддержку. Мы пойдем…

Она пошла к качелям, взяла сына на руки, и они отправились к гардеробу.

Мне хотелось догнать ее и обнять. И сказать, что она герой. И что невооруженным взглядом виден ее… хлеб. Но я постеснялась.

Как часто в жизни все совсем не так, как кажется.

«Бычок»-аниматор думает, что это плохая мама, не способная приструнить своего ребенка.

«Она ленивая и совсем не занималась воспитанием», – вероятно решил он.

А по факту она и ее муж – герои, которые забрали сложного мальчика из детдома, чтобы любить. Любить и вместе проживать сложности, лечить диагнозы и решать проблемы. Пробовать хлеб.

Этот малыш просто не умеет любить. Он умеет хулиганить – и вот так привлекать к себе внимание. Раньше по-другому в его ситуации просто не получалось.

А теперь его любят просто так, безусловно, а он не знал, что так бывает. Не может поверить, что за внимание больше не надо бороться и соперничать, можно просто подойти – и обнять маму. И она с благодарностью обнимет в ответ.

Потому что только через бесконечные порции любви, безвозмездно отправленные транзитом от сердца к сердцу, можно научить любить маленького человечка и стать для него самым значимым в мире взрослым.

А там, где живут три любящих сердца, к лучшему будут исправлены сразу три судьбы.

В моем детстве любовь выражалась прямолинейно, иногда даже слишком. Мне не говорили: «Я тебя люблю», говорили: «Ноги не промочила?» Это тоже «люблю», просто спряжение другое. А еще говорили: «Ешь чеснок, чтобы не заболеть». Я ела чеснок и почти никогда не болела.

В этом тоже была любовь, просто она распылялась в воздухе микрочастицами заботы, и собрать ее ладошками и предъявить в качестве доказательств было невозможно.

Например, я не говорила своему жениху: «Я тебя люблю», я варила ему суп. Суп лучше, чем «люблю». Полезнее. Без «люблю» вполне можно прожить, а без супа желудок заболит, загремишь в больницу – зачем такие проблемы?

Мой жених говорил, что ему не хватает моей любви. Вот именно той, которая из слов. Супа хватает и стираных рубашек тоже, а вот слов – не хватает.

Я думала, это он так говорит для красного словца. Преувеличивает. Он уже практически взрослый брутальный дядька, с бородой и сорок третьим размером ноги, зачем ему эти ути-пути?

Оказалось, что в любви нуждаются все, независимо от размера ноги и наличия бороды. Что слова – очень важный ингредиент любви, без них пресно, грустно и холодно, даже если сидишь около плиты, на которой стоит пятилитровая кастрюля готового супа. Это работает оркестром, звучит в унисон, и все важно вместе – суп и люблю.

Однажды мой жених взбрыкнул и ушел. По-настоящему, с вещами, и грустным голосом по телефону: «Да не о чем нам больше говорить».

Я, королева супов и глажки, не понимала, что не сработало. Где в этой гирлянде разлом, где не горит лампочка?

На прощанье он назвал меня снежной королевой. Было неприятно. Я догадываюсь, что он имел в виду, но в сказке это злая колдунья с заледеневшей льдинкой вместо сердца.

Я поплакала и пошла к подруге, которая в браке уже много лет. Она для меня эксперт: во-первых, старше, во-вторых, мудрее, в-третьих, это ее четвертый брак, но на этот раз счастливый.

«Надо перецеловать много жаб, прежде чем встретишь своего принца», – говорит она. Но вот мне, в отличие от нее, повезло: я как-то сразу начала с принца, без жаб. Но он собрал чемодан и ушел.

Что делать? Не хочу никаких жаб.

– Что я делаю не так? – спрашиваю я.

– Знаешь, мужики обычно говорят в лоб, – подсказывает подруга. – Там не надо ничего домысливать. Он тебе что говорил?

– Ничего, – я пожала плечами.

– Так не бывает. У собранных чемоданов всегда есть причина.

– А нет! Он говорил, что ему от меня слова «люблю» не хватает, – не сразу вспомнила я.

Подруга посмотрела на меня выразительно. Мол, ну и что тут непонятного?

«А, ясно!» – радостно кивнула я. Написала жениху смс: «Я тебя очень люблю и скучаю».

Тем же вечером он вернулся. Сразу после работы приехал. С цветами.

«Надо же, как просто», – поразилась я. И увлеченно стала заваливать его своими «люблюхами».

Однажды на даче (это было уже сильно после, но как метафора – пойдет) мы заказали камаз песка. Песок – это и игра для детей, и стройматериал, и удобрение.

Нам привезли целый камаз, но во внеурочное время, и в итоге водитель сгрузил его не с того края участка. Если бы мы были на месте, мы бы ткнули пальцем, куда сгружать.

Но нас не было, пальцем никто не тыкал, мы приехали – а прям при входе гора песка. Ни пройти – ни проехать. Мы злились.

Ну, то есть песок по-прежнему и игра, и стройматериал, и удобрение, но нам два дня пришлось перетаскивать его в правильное место, мы намучились, натерли руки до мозолей и устали от своего песка.

Вместо ожидаемого счастья мой жених в ответ на мои нескончаемые «люблю» стал злиться. Однажды я спросила:

– Что приготовить – я тебя люблю – на обед: картошку или макароны?

А он такой:

– Да хватит уже!

«Что хватит? – не поняла я. – Картошку или макароны?» Странный, ей богу.

Однажды мне сильно влетело от начальника на работе. А я была не виновата. Точнее виновата, но в том, что поверила исполнителю, который подвел. Начальнику были неинтересны причины, ему был нужен результат, а результата не было.

Он кричал на меня так, что объяснять что-то про исполнителя не было смысла. Я пришла в свой кабинет и разрыдалась. В этот момент звонит жених. Он услышал по голосу, что я в отчаянии.

– Что-то серьезное? – спросил он.

– По работе, – буркнула я.

Когда вышла с работы, он стоял и ждал меня. На морозе. С букетом цветов, которые были завернуты в газету. Газета – это как бы одеялко, для тепла.

Увидев меня, он стал неловко сдирать газету, чтобы букет был презентабельным, но запутался. И это было так трогательно и нелепо, что я засмеялась и говорю: «Оставь, так даже интереснее: букет-сюрприз. Дома узнаю, что там за цветы».

И вдруг внутри такое острое желание сказать ему «люблю», что просто невероятно. Я говорю, страстно и искренне: «Люблю!» Невозможно держать в себе.

А в другой раз мы пошли гулять по парку, не рассчитали время и ушли глубоко-глубоко в лесной массив, и у меня замерзли уши, потому что я была без шапки.

Я не люблю шапки, ношу их крайне редко, если уж минус тридцать. А тут плюс пять, какие шапки? Но уши замерзли, а до метро обратно – еще час, и он снял свою шапку и надел мне. Сказал: «Твои уши важнее моих». А мне почему-то так смешно стало. И опять внутри – вот то жгучее, рвущееся с губ «люблю».

Потом мы поехали на дачу, и у нас по пути в электричке украли деньги, мы долго шли по путям, проголодались и на станции купили хот-дог. Нам хватило только на один.

А раньше лотки такие были ароматные, и около вареных сосисок и умопомрачительно пахнущих сдобой булочек стояли три бутылочки: белая, красная и желтая.

– Вам майонез, кетчуп или горчицу? – спрашивал обычно продавец, выясняя, что добавить в ваш хот-дог.

Я обожала горчицу, а жених – ненавидел. Но он взял хот-дог с горчицей и кетчупом, по моему вкусу. И почти его не ел. Я удивлялась: «Что это он совсем не проголодался, что ли? Мы же почти весь день не ели».

Он говорил: «Ешь», а сам смотрел в сторону.

Я уже потом узнала, что он просто хотел, чтобы я поела и мне было вкусно. Сам был зверски голоден, но я для него важнее.

Вот я стою, перемазанная горчицей, и мне так важно сказать ему это прямо сейчас:

– Я тебя люблю.

Ну просто невозможно молчать. А он улыбнулся и говорит:

– Вот сейчас уместно.

Я умылась и с радостью отклеила ресницы.

Мне на сцену часто клеят тяжелые пушистые ресницы, а они чешутся и мешают моргать, я жду не дождусь, когда можно будет безжалостно расправиться с этой красотой.

Локоны я расчесала и загнала в хвост. Он получился жалким, похожим на пучок. Зато ничего не мешает. Стерла с шеи блестки. Я понимаю, что в свете софитов они смотрятся в тему, но в тусклой гримерке я выгляжу как старая гирлянда на елке.

Со вздохом облегчения вышла из каблуков в балетки, из платья – в джинсы. В рюкзачок напихала атрибутику, туфли не влезли – их понесу в отдельном пакетике.

В гримерку двадцать минут назад вошла вся такая цаца, а вышла незаметная уставшая тетенька. В таком виде я – обычная. Настолько обычная, что всегда на всех похожа. Во мне постоянно узнают «своих» – сестру, соседку, тетю Веру, – я привыкла. Наверное, у меня такое стандартное лицо – как белый лист бумаги, – каждый дорисовывает свои лица, домысливает свою родню.

Я вышла на улицу, оглянулась. Весна робко заглянула в город: можно? Тепло, но не так, чтобы без куртки.

Я стою на тротуаре, копаюсь в приложении, пытаюсь вызвать такси.

– Привет! – знакомый незнакомый голос. – Помнишь меня?

В культовом сериале «Секс в большом городе» есть серия, где Саманта не узнала мужчину, с которым уже встречалась. Она там сокрушалась, что перебрала уже всех мужчин в городе и будто пошла по второму кругу.

Мне показалась та серия неправдоподобной. Я обсудила ее с подругой, а она сказала:

– Знаешь, вот у меня ужасная память. Вот ужасная. А опыт большой. Но я отлично помню тех, с кем не получилось. Тех, кто меня отшил. Вот их я не забуду.

– Потому что злишься?

– Нет. Они же деликатны были, корректны. Но это как вызов – я хотела кого-то и не смогла. Внутри меня живет этот список несостоявшихся любовников.

– Ты прям Арья Старк.

– Это кто?

– Ну, одна героиня из сериала. У нее был список тех, кого надо убить. А у тебя – тех, кого…

Мы смеялись с ней тогда.

Я помню его. Владельца этого голоса. У нас с ним почти случился роман. Но не случился. По уважительной причине: он меня пугал. Не поведением, а глубиной чувств. Я была вчерашняя школьница, а он чуть ли не жениться хотел.

Мне хотелось легкости, смешливости и не торопиться. Я, почти ребенок, бегала от него в парке между деревьями – догоня-я-яй! – а он смотрел на часы и уточнял: «Ты не голодная?»

Для этих вопросов у меня была мама. Мне не нужна нянька. Я вздыхала, теряла интерес. Зачем убегать, раз никто не догоняет? А ему хотелось заботиться. Любить. Кормить, кутать, возить, спасать.

Я не тону, зачем мне твой спасательный круг?

А он влюбился. Мне это льстило и пугало одновременно.

Однажды он плакал в трубку из-за отмененного свидания: «Как это я тебя не увижу?»

Еще мы гуляли по мосту, и он сказал: «Если ты прикажешь, я прыгну».

А еще однажды в парке я натерла ногу, мы сели на скамейку, он взял мою ногу, положил себе на колени, снял босоножку, обработал ранку, заклеил пластырем и… стал целовать пальцы. Я отдернула ногу:

«Что ты делаешь? Грязная нога!» В ответ он рассмеялся и запел: «Я гото-о-ов целовать песок, по которому ты ходила».

Мне было не смешно. Во-первых, он был старше, во-вторых, я слишком неопытна в общении с сильно влюбленными мужчинами.

Обычно все мои ухажеры – мальчики из класса или института, они совсем иначе ухаживали. Например, с радостью догоняли, если кокетливо убегать. А тут взрослый дяденька, с машиной и неумеренной пылкостью.

При расставании тогда я так и сказала: «Мне с тобой сложно. Мне с тобой… взросло. Я тебя боюсь». Помню его спину, стремительно уходящую в даль. Спины не умеют говорить, но та его спина, ссутулившись, плакала навзрыд.

– Привет, Паш, – улыбнулась я.

Вот почему я встречаю бывших непременно вот в таком виде: обезличенная, бледная, уставшая, с пучком и в плоских балетках, но с пакетиком в руках, в котором туфли на каблуке? Почему он не встретился до мероприятия, когда я вся такая красивая и летящая бежала к ресторану?

– Подвезти тебя? Ты домой? – спрашивает он.

Я растерялась. Не уверена, что это хорошая идея.

– Я вызвала такси.

– Ну отмени. Вон моя машина…

– Нет, Паш. Прости. Я хочу поехать на такси.

Он улыбается.

– Прошло лет… сколько? Двадцать? А ты все еще боишься?

– А что-то изменилось?

– Ну, как минимум ты изменилась.

– Когда хотят сделать комплимент, говорят: «Ты совсем не изменилась».

– Врут. Ты изменилась. Но я же не сказал, в какую сторону.

– Какими судьбами, Паш?

– Да вот… Любовался тобой весь вечер.

– Ты был в зале? Я тебя не видела.

– Нет, не в зале. Мне принадлежит компания кейтеринговая, которая сегодня гостей обслуживала.

«А, ну значит, товар лицом все-таки показала», – подумала я.

– О, здорово. Отличная компания.

– Ты ничего не ела. Я для тебя отдельно накрыл в гримерке. Мне сказали: не ела.

– Слушай, тут ничего личного. Я не ем на мероприятиях. Я ведущая, ну мало ли…

– Да я без обид.

– А что сразу не подошел?

– Просто слушал себя.

– Меня? Или себя?

– Себя. Я хотел убедиться, что первая любовь проходит. Что это глупость для школьниц. Прошло столько лет…

– Оу. Ну и как результаты эксперимента?

– Неутешительны.

– Для кого?

– Если ты скажешь, я прыгну с моста.

– Я не скажу.

– Я знаю. Просто уйма лет прошла. Я думал, прошло.

– Конечно, прошло. Я совсем другой человек, не та девочка, стройненькая, молоденькая. Ты женат?

– Я женюсь. Она прекрасная женщина, лучшая, невероятная. А недавно я перебирал фотки и нашел нашу с тобой старенькую фотку. В парке, у сирени. И вдруг понимаю: моя Маша на тебя очень похожа.

– Паш, я на всех похожа. Особенно вот в таком виде, без лица.

– Вот такой вид, не нарисованный – твой лучший вид. На сцене совсем не ты, размалеванная, в блестках. Я и пришел узнать у себя, прошло или нет.

– Узнал?

– Если моя Маша скажет мне прыгнуть с моста, я не прыгну. Я взрослый, здравомыслящий мужик. Мне почти пятьдесят. А любовь, это когда не до здравомыслия. И очень хочется, чтобы ты сказала: «Прыгни!»

Я чувствую запах алкоголя.

– Ты выпил? Как ты сядешь за руль?

– У меня водитель.

– Ух ты.

– Если ты про деньги, то я вполне «ух ты». Но на них не купишь того, что я хочу.

– Может и не надо тебе? Того, что ты хочешь. Вдруг разочаруешься?

– Может и так. Помнишь ту сирень? Я ее всю оборвал тогда тебе на букет. И на фото ты с букетом, а позади оборванный куст. Смешные мы…

– Я помню. Я до сих пор люблю сирень.

– У меня нет для тебя цветов. Не подумал. Песня есть. Но я не пою, поэтому речитативом. Вижу тень наискосок. Рыжий берег с полоской ила. Я готов целовать песок, по которому…

– Я поняла.

– Напиши об этом рассказ. Я прочту и буду знать, что я увековечен в твоем творчестве.

– Напишу. Привет семье, Паш.

– И ты своей передавай.

Паша уходил в ночь, к своей машине.

Почти двадцать лет прошло. Я смотрела ему в спину и думала о том, что спины не стареют.

Мы пошли на спонтанный пикник с детьми, по пути купили суши. В наборе были разные: овощные, с рыбкой, с угрем, запеченные под сырной шапочкой.

Мы расстелили покрывало у воды, расселись и достали суши.

Дети проголодались, стали активно есть, запихивая в рот побольше вкусноты.

Детям нравились запеченные суши, и они ели только их.

Мне было все равно какие, я ела те, что меньше всего нравятся детям.

Муж тоже хотел запеченные, но ел балансом: и те, что самые вкусные, и остальные.

В итоге из огромного набора мужу запеченных досталось всего пару-тройку штук. Он ухмыляется и шутливо причитает: «Ну во-о-от, опять отцу ничего не досталось!»

Дети слушают, жуют и не понимают, что смешного. А я понимаю.

Миша мечтал, что вырастет и будет есть из холодильника самое вкусное. Например, сгущенку банками. Все – в себя одного.

Потом он стал жить один. Ничего вкусного в холодильнике не было, потому что ему было пятнадцать, а зарабатывал на жизнь и на учебу он сам.

Дальше мы стали жить вместе. Я – единственный ребенок в семье и не приучена делиться. Плюс мама все время говорила: «Все лучшее – детям». Это означало, что все лучшее – для меня: бери и ешь, что хочешь. Я так и делала.

Вот я выросла и живу у мужа. Открываю холодильник, вижу, условно говоря, сгущенку – беру и ем. А эту банку Миша туда поставил и рассчитывал ее съесть. Ну, хотя бы половину.

И вот он подходит к холодильнику и видит, что сгущенки нет. Ее Оля съела. Потому что хотела и потому что еще не умеет думать о том, что кроме нее тоже кто-то хочет. А денег на вторую банку нет – мы студенты.

Я не могла пережить, что меня тыкают носом в какую-то несчастную сгущенку, а Миша не мог пережить мой эгоизм. Он вообще не мог понять, как можно жить, не считаясь с чужими вкусами и интересами.

Потом мы научились робким компромиссам. Я научилась думать не только о себе, а Миша научился зарабатывать на вторую банку сгущенки.

Но тут у нас появились дети. Теперь они съедают самое вкусное в холодильнике и ходят по дому, перемазанные сгущенкой. Потому что внутри меня живет мамина установка: «Все лучшее – детям».

Дело тут не в запеченных суши, которых ему не досталось, а в том, что у Миши за его тридцать семь лет всегда кто-то из-под носа подъедал условную сгущенку.

То братья и сестры, то жена, то дети.

– Ну ладно тебе, – смеюсь я. – Дети так быстро растут. Вот вырастут, будет в твоем холодильнике стоять целая гора суши запеченных, и ни жене, ни детям не будет до нее дела. И тебе она тоже будет не нужна.

– Нет, – ухмыляется муж. – Тогда я буду дедом и у меня из-под носа подъедать вкусности будут внуки.

Вот. Оказывается, можно быть счастливым даже от сгущенки, которая тебе не досталась.

Рассказ не о воспитании, конечно: мы детям объяснили, в чем дело и как важно думать о других в процессе поедания вкусноты.

Судя по тому, как улетела потом черешня, они не очень поняли…

– Я мечтаю поехать на море, – говорит Поля. – Я весь прошлый год мечтала, но не поехала.

– Значит, не мечтала, – бормочу я и ставлю в микроволновку разогреть голубцы.

– Почему не мечтала? Мечтала!

– Если бы мечтала, съездила бы на море.

– Так пандемия. Закрыто все было, потом открыто, но страшно. И сократили меня, денег не было.

– Поль, вот так люди врут сами себе… Говорят «я не могла» вместо «я не хотела». Вот смотри, на микроволновке обратный отсчет секунд до готовности. Десять, девять осталось, восемь, семь… А представь, что это обратный отсчет месяцев твоей жизни. Осталось шесть… пять… месяцев. Ты бы поехала на море, если бы знала, что четыре… три…?

– Конечно поехала бы.

– Во-во. Сквозь пандемию, вопреки страхам, и деньги нашла бы. Если бы правда хотела. Или не поехала бы. Значит, на самом деле хотела уютной безопасности больше, чем моря. Мне кажется вообще, что прошлый год многим сжег шапки.

– Что?

– Ну вот помнишь эту пословицу «На воре и шапка горит?» Знаешь, как она появилась? Однажды на ярмарке обокрали одного богатого купца. Тот быстро обнаружил, что его обокрали, и велел оперативно перекрыть все выходы с ярмарки, а сам послал за местным колдуном. Колдуну приказано было воспользоваться своими магическими чарами и подсказать купцу, кто из посетителей ярмарки – вор.

Колдун начал некий магический ритуал, после которого воскликнул: «На воре прямо сейчас горит шапка!»

Один из мужичков схватился за свою шапку на голове, тем самым выдав себя с потрохами.

Вот мы, люди, с потрохами выдаем свои истинные желания. Знаешь как? Просто демонстрируя свои результаты. Результат всегда равен истинным намерениям. Вот мы сейчас сидим на кухне, а не на море – значит, мы не хотим на море. Нам сейчас голубцы милее моря. И это, кстати, нормально. Голубцы лучше моря, если не врешь себе. Тогда они вкусные, без привкуса разочарования в себе.

– Нет, я все-таки хочу на море, – задумчиво говорит Полина.

– Ну смотри… Ближайший рейс в 14:40. Из Шереметьево. Если мы стартанем прямо сейчас, купальники там купим…

– Нет, я не могу. У меня в понедельник совещание важное.

– Так мы вернемся в воскресенье. Есть рейсы.

– Нет, я сейчас коплю на ипотеку, а вот так, за два дня потратить то, что…

– Пф-ф-ф, так ты сейчас хочешь отличную рабочую репутацию и ипотеку. А говоришь, что моря хочешь. Потуши шапку и не пались. И не воруй сама у себя энергию, тратя ее на разочарование в себе. Тут важно разобраться, чего ты реально хочешь.

Если бы люди знали, сколько им осталось, я уверена, жизнь была бы другой. Стремительной такой сбычей настоящих мечт и истинных желаний. Но людям кажется, что они кошки и впереди девять жизней. И что голубцы не могут быть мечтой, а море – может.

А мечта, она не обязательно масштабная и с волнами. Иногда она состоит из капусты и фарша в тарелке с нарисованной маленькой овечкой.

– Ты сразу знала, чего хочешь? С детства? – спрашивает Поля.

– Шутишь, что ли? Нет, конечно.

Я с детства мечтала научиться танцевать. Мечта такая: зрители в зале, я на сцене, музыка звучит заводная, и я выделываю такое, что все ух. И аплодисменты. Шепот в зале: «Да у нее талант».

Я мечтала-мечтала и доросла: взяла один пробный урок современного танца. На нем учитель (дяденька с хвостиком из волос) попросил меня подвигаться под музыку и включил магнитофон. Музыка была незнакомая, странная, без ритма. Но я послушно стала танцевать.

А он взял и выключил. Очень резко. Будто обжегся о мой танец. «Достаточно», – говорит. «Все понятно», – говорит.

Что понятно? Что я бревно с ножками? Я оплатила пробное занятие и ушла. Фактически купила себе горстку комплексов и отказалась от мечты. То есть какой-то дядька с хвостиком из волос сломал мне мечту. Может такое быть? Да. Особенно когда это не твоя мечта.

Мой муж с детства мечтал стать диджеем. Он любит музыку тынц-тынц, технику и движ.

И что? Он даже не купил себе специальное оборудование и наушники: всегда были нужды важнее мечты, а к сорокету все как-то уже и не актуально.

Мечта рассосалась во времени. Значит, это не было его мечтой. Казалось, что да, но нет! Мечта не может споткнуться об обстоятельства и пропасть. И рассосаться во времени не может. Она живет внутри и мечтает быть исполненной.

– Мечта мечтает…

– Ага. Ты даже не представляешь, сколько я мечтала о голубцах…

– Голубцы – это обед. А не мечта.

– Мечта – это то, что делает тебя счастливее. Как тебе голубцы?

Поля ест и жмурится от счастья, потом хитро смотрит на меня и говорит:

– Твоя взяла. Отличная мечта, и капуста тоненькая, как я люблю.

– Вот, – улыбаюсь я. – Я же говорила…

На следующий день после этого разговора я записалась в секцию современных танцев. Хочу проверить одну гипотезу…

В юности я на шее носила кулончик-сердце, неровно разломанное на две половинки. Обе половинки висели на одной цепочке. Я думала, что встречу своего человека – и отдам половинку сердца ему.

Я встретила такого человека. И отдала половинку кулона.

В тот же день мы серьезно поссорились. Так серьезно, что захотелось немедленно расстаться и забыть о его существовании. Я полыхала обидой и негодованием: «Как я могла так ошибиться?»

Но уже к вечеру я успокоилась и заскучала. А утром мы помирились.

И так за жизнь еще сто тысяч раз.

Я поняла, что вот этот кулончик как символ полностью подходящих друг другу людей – иллюзия.

Так не бывает. Точнее, подходящие бывают, но идеально подходящие – нет.

Люди не половинки кулончика, и в самых идеальных отношениях всегда есть неидеальные моменты. Важно не циклиться на них и не пытаться стереть ластиком то, что в партнере вас не устраивает, чтобы он стал идеальным.

Есть такая старая притча про купца, который купил огромный алмаз с маленьким недостатком – крошечной трещинкой внутри. Он придумал, что расколет этот камень на два алмаза и сделает из них бриллианты.

Но все ювелиры, к которым он обращался, не захотели брать на себя ответственность: алмаз стоил целое состояние, неосторожный удар может просто раскрошить алмаз на горстку камушков, а они стоят дешево – и получится, что они просто испортят алмаз, а стоимость его рухнет от миллионов к копейкам.

Но один ювелир вдруг согласился на эту авантюру купца. Он позвал своего молодого подмастерья и поставил ему задачу: разбей алмаз.

Тот пожал плечами и одним ударом расколол алмаз на две половинки, как и хотел купец.

– Вот это да! – воскликнул купец. – Сколько уже работает у тебя этот паренек?

Купец был восхищен мастерством подмастерья.

– Он всего пару дней работает, – ответил ювелир. – Его рука не дрогнула, потому что он даже не понимает настоящей цены этого камня.

Притча хорошая, она о том, что порой, чем меньше мы представляем последствия своих поступков, тем легче на них решаемся.

Это я все к попытке воспитать из своего партнера идеальную половинку пазла…

Мы с моим будущим мужем были очень влюблены, но в первый же совместный отпуск выяснили, что мы практически несовместимы.

Я вот жаворонок. Встаю в шесть утра – и побежала жить: столько дел, столько дел.

А мой муж – сова. Встает в одиннадцать. Ощущает их как шесть утра. Потягивается, ползет на запах кофе.

Зато вечером, когда я уже устала и засыпаю, у него самый подъем. Айда гулять по ночному городу, смотри, какая красота!

Меня раздражал его график с самого начала: сколько можно спать?

Я хотела, чтобы он жил по моему распорядку, ведь мне очевидно, что так – лучше, больше можно успеть и быть значительно эффективнее.

Я будила его рано утром, вливала в клювик литр кофе, волокла в день. Он ходил за мной сонным теленком и немного приходил в себя только к полудню.

Зато вечером, когда мой запас сил окончательно иссякал, муж, находясь на самом пике, радостно тащил меня куда-то, где друзья и весело, а я, еле переставляя ноги, отчаянно боролась со сном и не могла оценить прелести ночного движа.

Я поняла, что любовь – это в гораздо большей степени глагол «принимать», чем «перевоспитать». Хотя бы потому, что мы уже не пластилиновые и почти не поддаемся дрессировке.

И цену мы плохо понимаем, которую можно заплатить, если без устали пилить и шлифовать партнера, доводя до совершенства. Он сам у себя уже прекрасный, это ты под свои лекала его подгоняешь.

У моей дочери Кати год назад был период «без молока невкусно». Она везде и во все добавляла молоко и говорила: «Вот теперь вкусно».

В кашу – ладно, в какао – ладно, но она могла и в суп налить молока, и в компот.

Однажды в приморском ресторанчике она, пока я отлучилась, долила молока мне в мохито (безалкогольный) и пояснила, что так стало совсем ням-ням. Мы тогда смеялись, что она изобрела новый напиток «молохито».

Но пить его было невозможно. А Катя сказала: ну правда вкусно? Нет. Не правда. Это точно не мохито.

Меняя кого-то под себя, можно заиграться и превратить его в кого-то неузнаваемого, невыносимо идеального, на ваш субъективный взгляд.

А в руках у вас останутся выпуклые части пазла партнера, которые вам показались лишними. Но не бывает ничего лишнего в чужом характере, и ломая его, вы непременно рано или поздно столкнетесь с последствиями.

Я долго ломала мужа. Мне казалось, что я не ломаю, а причиняю добро: делаю его лучше.

– Для кого лучше? – спрашивал муж.

– Для тебя, конечно, – я не понимала вопроса.

– Для меня лучше, если ты полюбишь меня таким, какой я уже есть, а не будешь постоянно отпиливать от меня куски характера. А то я уже просыпаюсь и думаю: «Ну, что со мной еще не так?»

Я задумалась.

Любовь – это принятие партнера со всеми шероховатостями его характера, а не мастерская по выпиливанию идеальных кулончиков.

Любить – это смотреть на партнера как на мечту, которая каждый день сбывается в прямом эфире твоей жизни с твоим непосредственным участием.

Мой муж любит говорить:

– Посмотри вокруг: все, что ты видишь – чья-то сбывшаяся мечта. Вот что ты видишь?

Я смотрю. Вижу магазинчик шаговой доступности с покосившейся вывеской. Салон красоты с давно немытыми окнами. Прудик с трехногой скамейкой.

– Ну-у-у, вывеску бы починить в магазине, окна бы помыть в салоне, скамейку бы поправить.

– О-о-о, Оля занимается любимым делом: шлифует мир вокруг до идеальности, оправдывающей ее ожидания.

– А что плохого?

– Да ничего. Просто ты замечаешь недостатки и вечно спотыкаешься о них. Сложно ходить по свету и вечно спотыкаться. Хочется же наслаждаться. И видеть в этом всем чью-то мечту, а не грязные окна.

Мне нравится эта мысль. И человек, который ее сказал.

– Только что ты помог мне разглядеть мою мечту, – говорю я мужу.

– Да? Где?

– Да вот, стоит напротив, болтает, лохматый…

– Я? О-о-о, какой комплимент!

– Да, ты. Но постричь тебя необходимо…

– О господи, ты невыносима.

– Ага, и не пытайся меня исправлять.

Все-таки я не ошиблась тогда, пару десятков лет назад, когда вручила ему вторую половинку кулончика.

«Оля, это же не вы?» – в ужасе спрашивает меня в личке моя постоянная читательница, можно сказать поклонница, и кидает ссылку.

Я открываю пост. Он про меня. Со скринами. Смысл поста такой: «Посмотрите, какая хамка, а строит из себя святошу». И скрины, на которых я… реально грублю людям. Ну, может, и не грублю, но границы перехожу точно, кусаюсь, шиплю, ерничаю, язвлю и вообще.

Там на одном скрине, например, я пишу женщине с енотом на аватарке: «Да мне плевать на ваше мнение, кто вы вообще, енот?!!!» и много восклицательных знаков, которые выдают с потрохами, как мне на самом деле не плевать.

Можно было бы написать этому человеку с енотом иначе, достойно и спокойно, никого не обесценивая. Сказать, что критика без запроса от незнакомых людей, которые не знают ни меня, ни ситуации, не является для меня ценной и значимой.

Но так я могу написать сейчас, когда я спокойна, дома, в гармонии, а тогда… Тогда я впервые столкнулась с кибербуллингом и еще не знала, что с ним делать и как проживать такое.

Кибербуллинг – это травля в соцсетях, когда много людей одновременно приходят к тебе на страницу, чтобы написать гадость или сообщить, как они в тебе разочарованы. Все это сдобрено ярой агрессией и лютым обесцениванием.

Я тогда еще не знала, что на такие вещи отвечать надо юмором или игнором, и то при условии, что у тебя есть ресурс на юмор. У меня вот – не было. Я ощущала себя загнанным в угол зверьком, который шипит и кусается. Я заболела, не спала, злилась и не понимала, за что это мне и куда делась справедливость.

Может, закатилась под кровать, на которой я рыдаю уже неделю?

И вот моя поклонница пишет: «Это же не вы, правда?» Ну, смысл такой: «Вы же такая хорошая, вы же не станете так хамить?»

У меня сильный соблазн ответить ей: «Не я, конечно, не я». Потому что стыдно признать: это тоже я. Вот такая вот грубая, шипящая, царапающая – я. Мне не нравится быть такой, но я такой бываю.

Есть смешной (и не совсем приличный) анекдот про лекцию по анатомии в институте. Там профессор показывает студенту скелет и просит определить пол: кем был скелет при жизни – женщиной или мужчиной?

Студент трогает скелет, рассматривает и говорит:

– Та-а-ак… тут у нас был мужчина…

А скелет женский, и профессор, подмигнув, поправляет его:

– Не был, а бывал.

Вот по аналогии можно обыграть и мою грубость: нельзя сказать, что я БЫЛА грубой, можно сказать, что БЫВАЛА.

Я, конечно, стараюсь быть другой – спокойной и мудрой, учусь на своих ошибках, ценю полученный опыт, работаю над своими эмоциями.

Мое творчество не про «хорошая», а про «живая». А живые люди, они разные.

Я не могу повернуть реальность вспять, вернуться туда, в те скрины, и приказать себе той, взбешенной, злой, напуганной: «Не смей опускаться до гадостей, ты же потом пожалеешь, тебе за это будет стыдно!» Зато я могу, прожив этот опыт, зафиксировать стыд и в следующий раз, когда меня кто-то обидит или заденет, найти в себе мудрость промолчать или ответить достойно.

У нас кошка появилась раньше, чем дети. И живет с нами уже больше двенадцати лет. Она мирная, спокойная и добрая.

Но однажды наш маленький двухлетний сын, играя с кошкой, больно прищемил ей хвост, и она в ответ поцарапала ему ручку.

Я помазала царапину зеленкой. Сын сначала хныкал, а потом ходил гордый и всем показывал вавку.

– Кто это тебя так? – спросила его соседка, Светлана Степанна.

– Киска, – наябедничал сын. – Киска Дасю цап.

– Это ему кошка руку разодрала? – обернулась ко мне изумленная соседка.

– Там маленькая царапина, – поправила я: мне не понравилось слово «разодрала», оно больше подходит зияющей ране, а не царапинке размером с сантиметр.

– Так ты накажи кошку, отвези в ветеринарку, пусть ей когти удалят. Это не так дорого. Есть такая операция – выдирают когти, – просветила меня соседка. – Чтоб кошке не повадно было детей царапать.

Я опешила. Такая мысль даже не приходила мне в голову. Не про когти даже, а про то, что наказать следует кошку.

Почему я должна наказывать кошку? За что? За то, что она кошка и у нее есть инстинкты?

Кошка – это вообще-то млекопитающее отряда хищник.

Она ничего такого криминального не сделала, просто была сама собой, защищалась. Ей сделали больно – она сделала больно.

Это тогда меня наказывать надо. Я же не уследила за их потасовкой.

– А где провинившимся людям удаляют ногти, Светлана Степанна, не подскажете? – спросила я, и, глядя на ее вытянувшееся от удивления лицо, добавила. – Ну а что? Это же я не справилась с материнством и владением домашним питомцем, и вот что случилось. Моя ответственность, меня и пытать давайте…

Царапина прошла через три дня. Соседка решила, что я сумасшедшая. Кошка живет с нами до сих пор, любимая и обожаемая всеми членами семьи.

Я по жизни, как моя кошка, мирная, спокойная и улыбчивая. Но если больно прищемить мне хвост, я могу поцарапать. Не для того, чтобы отомстить, а просто инстинктивно, защищаясь, обозначая границы: вот тут больно, не надо так, ш-ш-ш-ш.

Мы все немножко кошки в этом смысле. У нас есть образ того, какими мы хотим быть, и соответствие этому образу тем сложнее, чем идеальнее наши лекала.

Я точно знаю, что я не идеальная. Я разрешила себе это. Иногда я инстинктивно совершаю неправильные поступки, и мне за них бывает стыдно.

Но я себя больше не наказываю за то, что я кошка.

Иногда у каждого из нас случается совсем плохой день. Тот самый, когда все идет наперекосяк, и мы, разрушенные этим днем, вдруг в довесок ко всему спотыкаемся о чье-то хамство или натыкаемся на грубость. Даже помня про свой выбор быть правильным и хорошим, нам в моменте просто не хватает на это сил: не хватает сил не быть кошкой.

И вместо того, чтобы промолчать в ответ или промурчать что-то милое, мы шипим и кусаемся. А потом сытые демоны уходят в чертоги характера, а мы зализываем раны и обещаем себе, что обязательно в следующий раз впишемся в собственные лекала идеальности.

– Да, это, к сожалению, была я, – отвечаю я поклоннице, которая после этого моего ответа, наверное, больше ею не будет. – Я не хорошая, я нормальная. Живая и обычная. Иногда я срываюсь. Вот как на этих скринах. Если это помешает вам любить мое творчество, я пойму. Но честной мне важнее быть, чем хорошей.

Я замираю в ожидании ответа. Его, может, и не будет, или он будет про разочарование во мне или про…

– О, а я сегодня с сестрой подралась… Нам, кстати, обеим по сорок лет. Не по пять. По сорок. И вот что… Вы-то с чужими деретесь, а я…

Я почему-то так смеялась после этого ответа, так смеялась. Не потому, что я радуюсь чужим дракам, а потому что ответ почти гениальный. Это же она меня так поддержать хотела. Что, мол, это я вздумала вас осуждать, у меня самой вон что творится…

Потому что кошки.

Все мы немножко кошки.

Мяу.

Новость о том, что бабушка умерла, настигла меня в другом городе.

Бабушка вырастила меня и была мне как мама. Я легла на диван, придавленная новостью, и не могла встать. Физически не могла.

Мне было тринадцать, я ощущала себя самым одиноким в мире человеком.

Там, где сейчас была моя бабушка, осталось все, что я любила: друзья, дом, сестра, игрушки – все. На похороны мы не полетим: нет возможности.

Я ощущала себя человеком, перед носом которого детство захлопнуло дверь: все, я закончилось.

Я мерзла и плакала. И лежала, уткнувшись в диван. Рядом, в соседней комнате, находились мои родители. Они не растили меня и совсем не знали, что делать с тринадцатилетним подростком, раздавленным горем.

Мама принесла мне кулек шоколадок. Положила рядом.

Я очень редко ела шоколад, и для меня эти сникерсы и марсы были бы настоящим богатством, но не в тот момент. Я не могла есть и не могла обрадоваться подарку. И не могла объяснить, почему я не могу есть и радоваться.

– Пожалуйста, не надо.

Я так и лежала, отвернувшись к стене.

В комнату вошел папа. С гитарой. Сел на мой диван и стал играть грустную мелодию. Я люблю гитару, а папу, играющего на гитаре, люблю еще сильнее.

Но в тот момент музыка так сильно резонировала с моим внутренним состоянием, что я, не поворачиваясь, хрипло попросила: «Пожалуйста, не надо».

Папа ушел.

Спустя полчаса мама втащила в комнату радиоприемник. Сказала, что есть прекрасное радио, его интересно слушать, она мне настроит, чтобы я не просто лежала, а просвещалась…

– Пожалуйста, не надо, – поморщилась я.

Они вышли из комнаты. Я слышала, как они ругаются за дверью, что-то обсуждают.

Прошло еще пару часов. Ко мне в комнату вошел сосед. Он был на пару лет старше меня, мама дала ему денег и попросила пригласить меня в кино. «Как бы невзначай».

Это была ужасная идея, худшая из возможных. Какой-то чужой, долговязый, смущенный парень переминается с ноги на ногу, зовет меня куда-то…

– Пожалуйста, не надо, – из последних сил прошу я.

Мне хочется орать: «ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!», но я не умею орать. Умею шептать «не надо, пожалуйста».

Даже потом, когда пройдет время, я не устану поражаться тому, как это было все… Не туда, не так, неуместно, не вовремя.

Я злилась на родителей: ну как же так можно не чувствовать человека, ребенка своего? Пихать в него шоколад, когда он не может есть, включать ему музыку, когда он хочет слушать тишину, знакомить с чужими, ненужными людьми… Какая-то какофония глупых поступков вместо понимания, любви и поддержки.

Прожить этот страшный период мне помогло то, что я вскоре пошла в новую школу, и новый стресс как бы перекрыл старый стресс. Я втянулась в школьные переживания: неуспеваемость по программе, сложные одноклассники, первая двойка – все это было про жизнь, и она звала в себя, а бабушка просто поселилась в моей памяти, обживала там свое купе, а потеря уже не столько болела внутри, сколько просто иногда сквозила одиночеством и ностальгией.

Прошли годы. Я вышла замуж, создала семью, родила детей.

Когда у моего мужа умерла бабушка, он лег на диван и не мог встать. Не хотел. Он не плакал, потому что не умел.

Но я знаю, что он плакал. В себя. Он очень любил бабушку.

Мне хотелось ему помочь, но я не знала как. Я пошла и пожарила картошку.

– Надо поесть, – сказала я мужу.

– Не хочу, – ответил он и отвернулся.

Я накрыла его пледом, но он дернул плечом, и плед упал на пол.

Я открыла форточку, чтобы не было так душно, а он прошептал:

– Пожалуйста, не надо.

Мне очень хотелось что-то сделать для мужа. Хоть что-то. Не просто глупую картошку, а что-то важное и полезное. Но такого, кажется, не существовало в тот момент.

Мне так хотелось, чтобы он меня о чем-то попросил. Ну, может, привезти что-то, достать или купить. Мне важно было заполнить пространство кипучей деятельностью, чтобы так больно не ощущать свою полную бесполезность.

Я вдруг вспомнила свои тринадцать и тот диван, на котором я лежала, проживая новость о том, что бабушки больше нет. И родителей, которые совершали эти странные поступки.

Я вдруг поняла, что поступки их были такими от растерянности, непонимания, болючей собственной бесполезности.

Мне больше не казалось глупым их поведение.

Я вошла в комнату к мужу, села на диван и сказала:

– Знаешь, когда умерла моя бабушка, я была одна. Все мои друзья были далеко, и я сходила с ума от одиночества. Мне пытались помочь родители, но они все делали не так. Потому что, когда человеку плохо, все и правда не так.

Сейчас плохо тебе. И в соседней комнате – я. Я пожарила картошку и организовала все, чтоб тебя не дергали. И не знаю, что еще сделать, чтобы помочь, потому что все, что я делаю, кажется мне глупым. Просто знай, что я тебя люблю, а любовь требует взять часть твоей боли себе, и я правда очень этого хочу, но не знаю как. У меня только сковородка с картошкой. И я. Позволь мне просто побыть рядом…

Муж повернулся, поцеловал мне руку и сказал:

– Мне кажется, я очень голодный. Неси свою картошку.

Она не глупая, моя картошка. Она очень важная. Она про заботу, про я рядом, про позволь мне помочь тебе это пережить.

Позволь.

Я села в такси, ощущая себя просто на пределе. Этот день проверял меня на прочность, и я не прошла проверку.

Полдня решала вопрос с Катюшиным ушком, в котором вдруг отказался работать проводок (у дочки специальный, социальный слух, искусственный – «свой» она потеряла после менингита). Потом пыталась нагнать упущенное время. Затем опоздала на мероприятие, а я ненавижу опаздывать.

Вот вроде все позади, день почти закончен, а состояние такое – хочется свернуться клубочком и расплакаться.

И таксист странный: попросила же сказать на охране, что ко мне, и они пустят под шлагбаум, а судя по карте, он проторчал там, у охраны, минуты четыре, за которые я окончательно замерзла.

Села в машину, дую на руки. Понимаю, что сейчас зареву. Ни почему. Потому что все.

И вдруг вижу, водитель молитвенно сложил руки, мол, умоляю, простите, передает мне плед и показывает на надпись: «Вас обслуживает глухой водитель. Если хотите к нему обратиться, напишите или дотроньтесь до плеча».

Его зовут Александр. Он жестами уточнил адрес и не холодно ли мне, предложил мандарины и конфеты.

Я показала большой палец вверх. Все в порядке, спасибо, ничего не надо. Ну все, я поплыла. Мне и стыдно, и… хорошо. Он чудесный, этот Александр.

Мне кажется, Вселенная все специально подстроила.

У нее необычный слух и никогда обычным не будет. Вот такие форс-мажоры должны быть моей привычной жизнью, но я никак не привыкну.

Мы едем с Александром и улыбаемся друг другу в зеркало заднего вида. Тихо играет радио. Розенбаум. «Брат мой…»

«…Извини, что снова далеко я.

Но и врозь всегда мы вместе, ты моя кровь.

Брат мой, ты весной рожден, а я осенний.

Никогда мне не найти покоя,

Потому вот я бываю резок порой…»[1]

Ну все. Не удержусь. Я реву такими важными, такими полными смысла, освобождающими слезами. Александр пугается, показывает жестами: «Выключить радио?»

– Нет-нет, – пугаюсь я – Оставьте…

И опять большой палец вверх. Все хорошо, Саша, все хорошо.

Припарковались около моего дома.

Я трогаю Александра за плечо и протягиваю телефон. Там напечатан текст: «Александр! Вы прекрасный водитель. Спасибо вам за улыбку, за заботу, за плед. У меня маленькая дочка потеряла слух после менингита, поэтому вы мне очень близки по духу. И сегодня, как никогда, мне важно было проехать эти полчаса рядом с вами. Спасибо, что выбрали мой заказ».

Он прочел, растрогался, обернулся и снова молитвенно приложил руки к сердцу. Спасибо! Спасибо вам!

А потом взял телефон и показал фото на дисплее. А там – красивая женщина и три девочки, его копии. Жена и три дочки.

Да что же ты делаешь, Александр? Я реву.

Мы очень тепло прощаемся, обнимаемся, я выхожу из машины, вся зареванная.

Внизу сосед спрашивает:

– Что случилось? Он тебя обидел?

– Нет. Он меня спас…

Спасибо, Александр.

Спасибо, Вселенная.

Я слышу Тебя. Я понимаю, что ты хочешь сказать. Все люди – братья. А для счастья необязательно слышать ушами. Обязательно слышать сердцем…

С похорон Антон и Юля вернулись поздно, уставшие и… с новым членом семьи.

Боррик – это собака Макса. Макса сбила машина, его больше нет. А Боррик – есть, и забрать его себе казалось самым малым, что можно сделать в память о лучшем друге Антона.

Тем более что для Боррика квартира ребят не была новой: он гостил у них каждый раз, когда Макс уезжал в отпуск, и знал правила.

Когда они впервые забрали его на неделю, он в первый же день в качестве протеста погрыз зонт и декоративную диванную подушку.

Юля с Антоном вернулись с работы и обнаружили следы преступления.

– Как тебе не стыдно? – строго спросил Антон и погрозил Боррику трубочкой из газеты.

Боррик изобразил виноватую морду: грустные глаза, приподнятые брови, отведенный взгляд. Антон и Юля не сдержались и оба захохотали.

Юля читала, что на самом деле собаки не умеют испытывать стыд, просто они очень умные и за тысячи лет жизни с человеком адаптировались к его поведению. И виноватый вид у собак – это не признаки стыда, а форма вынужденной хитрости.

Как бы там ни было, Боррик был прощен и урок усвоил: больше так не бедокурил.

В этот раз Боррик вел себя как обычно: не грустно и не весело – ровно. Скорее всего, он пока не понимал, что происходит. Думал, наверное, что хозяин просто уехал в отпуск, и не знал, что это был отпуск от жизни, из которого нельзя вернуться.

Внезапная и нелепая смерть молодого и жизнерадостного Макса потрясла ребят.

Макс в аварии сильно пострадал, и ему в морге нарисовали новое лицо.

Юля смотрела на него в гробу и отказывалась идентифицировать вот этого человека в гробу с тем Максом, кого знала много лет.

– О чем ты думаешь? – тихо спросил ее Антон.

– О том, что это за работа такая – гримировать лица умерших людей. Это как визажист, только для тех, кто не дышит?

Макс молчал.

– А ты о чем думаешь? – спросила Юля.

– О том, что он совсем не похож на себя… На лице Макса нарисовали какое-то новое чужое лицо, и у меня теперь чувство, что это все – дурацкая ошибка и розыгрыш мироздания.

Юля взяла Антона за руку, и он с благодарностью поцеловал ее в макушку.

Макса больше нет, но он есть. Где-то там, наверху, и именно оттуда он взял – и помирил Юлю и Антона.

А ведь еще совсем недавно они всерьез собирались расставаться. Потому что Антон на все лето уходил от Юли. Точнее даже не так: он уходил не от Юли, он уходил к Свете.

«Уходить от» – это уйти от человека в одиночество, то есть к самому себе. А не к другой женщине, у которой есть имя и даже ребенок от первого брака. Во втором случае уход больше похож на предательство, чем на поиск себя.

Антон не хотел, чтобы Юля знала про другую. Он не был уверен, что поступает правильно, и не хотел делать Юле еще больнее, чем сделал своим уходом.

А может, просто хотел, чтобы за ним осталось право вернуться.

Зачем сжигать мосты, если можно не сжигать?

Но Юля узнала. Добрые люди нашептали.

– Я все знаю. Забери вещи, – написала она ему в тот день, когда узнала правду. – Забери сегодня. Меня не будет дома до полуночи. Забери и отдай ключи. Это – все.

Вещи его – свитера, джинсы, куртки – жили в шкафу и пахли надеждой на его возвращение. Они создавали иллюзию, что хозяин просто на работе, а не предает в настоящую минуту Юлину любовь.

Юля утонула в боли, ей захотелось выкинуть его вещи с балкона, но взрослые люди так не поступают.

Поэтому она написала: забери.

А он не забрал.

Она пришла домой поздно, а вещи – на месте.

– Почему ты не забрал? – спросила она.

– Я не могу сегодня. И не хочу пока.

Это было ужасно, но в этот момент у Юли в том месте, где полыхала злость и выжигала все на своем пути, опять загорелась надежда.

Юля ненавидела себя за слабость, но не могла взять и запретить себе эти чувства. Люди выбирают блюда, шляпы, мужей, жен и поступки, а чувства – не выбирают.

Кто не забирает вещи из дома? Тот, кто хочет вернуться. Наверное, Антон хочет. И вернется. Надо просто ждать.

Точнее, надо сложно ждать.

Очень сложно ждать того, кто находится у другой женщины: все время представляешь их в самых замысловатых позах, тонешь в ревности и хочешь выть.

Но Юля сжалась в комочек и ждала.

Точнее, жила без него по денечку: раз – и еще один день прожит, раз – и еще.

В начале осени Антон вдруг вернулся.

Сказал: «Я вернулся». А еще сказал: «Ты лучше всех».

Фраза эта очень приятная, но если не вникать. А если вникнуть, то она звучит так: был конкурс – и ты победила.

Но это унизительный конкурс, в котором Юля участвовала против воли, принудительно.

На днях она была в МФЦ и даже там писала заявление, что не против обработки ее персональных данных.

А тут в нелепом конкурсе кто-то обрабатывал ее персональные данные, как ему заблагорассудится, и никакого разрешения не брал. И даже победителем в таком конкурсе быть стыдно, не похвастаешь особо фразой: муж вернулся.

Потому что в этой фразе «муж вернулся» люди слышат «значит, он от тебя уходил», а не «значит, ты лучше, чем она».

Когда Антон ушел, у Юли внутри все будто заморозилось. Как будто вместо туловища – морозилка.

Замороженные продукты твердые, как камень, и холодные, как айсберг.

Юля на днях готовила пирожки и размораживала ягоды для них, так вот ягоды размораживались долго и неохотно, почти весь день. Будто хотели до последнего сберечь в себе лед.

Когда Антон вернулся, Юля ждала, что она обрадуется, жить сразу станет легче и внутри заметно потеплеет.

Но оказалось, что разморозка души происходит очень медленно, даже медленней, чем ягоды, а разжечь огонь счастья во льду невозможно.

В основе счастья лежит, как правило, радость и легкость: не надо врать ему, не надо врать себе, не надо подстраиваться не под чье-то настроение: просто живи, улыбайся, ешь пирожки с ягодами.

Но легко не получалось. Получалось сложно. Много невысказанного стояло между ними.

Например, спросит Юля: «Чем я лучше ее?», а Антон возьмет и ответит: «Ты не выносишь мозг и вкуснее готовишь».

Прутья разожмутся, и слова свободными птичками улетят в небо, а новые знания останутся бурлить внутри.

Ну как? Нравится знать это или проще было не знать?

И вот она, уже новая реальность, в которой пирожков больше, потому что ты «вкуснее готовишь», а слов меньше, потому что ты «не выносишь мозг».

Надо это Юле? А Антону надо? Вот они и молчат, прячась в невысказанности от новой реальности.

Но оказалось, что молчание – тоже испытание. Невысказанные птички в клетке уже не помещаются, а ссоры случаются от внутреннего напряжения.

Этот новый этап в отношениях после его возвращения, он какой-то… мутный.

Юля думала, что они похожи не на счастливую пару, успешно пережившую кризис в отношениях, а на соучастников преступления: как будто вместе случайно сбили на дороге свою любовь (Антон был за рулем), но никуда не заявляли и закопали труп в лесу.

Они решили не говорить друг с другом об этом жутком дне, как будто его не было, но теперь они, связанные страшной тайной, не могут спокойно наслаждаться жизнью.

И вроде бы со стороны ничего не изменилось, а по факту изменилось все. Та погибшая любовь сидит теперь между ними за обеденным столом, лежит в их постели и заглядывает в их сны.

Антон вел себя странно. Он напоминал Юле Боррика в тот день, когда пес распотрошил подушку и раскусил зонт.

Юля Антона не ругала, не упрекала, не припоминала измену, но на его лице все равно застыла маска вины.

Причем Юля никак не могла убедить себя, что это раскаяние, а не видимость раскаяния, как у собак, которые хитро научились имитировать вину, чтобы умилившийся хозяин скорее простил их и подарил косточку.

– Что-то не так? – спрашивал периодически Антон, хотя и так знал: да, что-то не так. Не так было лето, о которое споткнулась вся жизнь, и теперь идет, хромает, никак не начнется беззаботность, а вместо нее – сплошной напряг.

– Мне стало сложно, а я хочу, чтоб было легко. Вот легко, понимаешь? – говорит Юля.

– Так я ничего не сделал! – удивляется Антон.

Он про то, что в его поведении ничего не изменилось. Сегодня и с момента возвращения. Он такой же, каким был, когда уходил. По факту надо просто притвориться, что «уходил» не было, и быть счастливыми, как раньше.

– Вот именно! – Юля торжественно поднимает вверх указательный палец. – Вот именно. Ты ничего не сделал.

Просто кое-что изменилось. Ты провинился – Юля заморозилась. Ты вернулся – и ничего не сделал. Даже не извинился толком. И ведешь себя как ни в чем не бывало. А ведь бывало. Бывало и получше.

Юля после пережитого особенно отчаянно ждет счастья. Она намучилась, настрадалась и теперь точно его заслужила.

Не просто сидела и ждала, когда счастье свалится ей на голову, а работала душой, перемалывала страдания в фарш. Устала, но вроде получилось.

Сбитая любовь продолжала стоять между ними, наполняясь невысказанными птицами.

Счастье воссоединения не получалось, буксовало, перегревалось от натуги, но не сдвигалось с места.

Было понятно, что нужно что-то решать: расходиться или прощать. И начинать все сначала. Они как бы стояли на перекрестке и решали, что дальше и как: вместе или врозь.

Вдруг ночной звонок мамы Макса. Из больницы, где пытались его спасти. И не смогли.

Обжигающие новости про смерть близкого – это всегда про жизнь.

А как же я? Это что, не кино? Нет. Не кино. Это жизнь, которая продолжается, просто уже без него. Без Макса.

Антон и Юля как-то сразу бросились друг к другу. Проживать страшное лучше обнявшись. Ощутив тепло друг друга и стук отчаянно бьющихся сердец.

А мы живы! ЖИВЫ! На что мы тратим свою такую короткую жизнь, на что?

На вот эту всю имитацию счастья? Ведь это же чудовищно несправедливо: у кого-то жизнь отобрали, а у кого-то она есть, но он транжирит ее на бесплодную хандру и обиды.

Боррик запрыгнул на диван и лег между Антоном и Юлей. Их ладони встретились в шерсти Боррика, когда они одновременно хотели его погладить.

Будто Макс говорил откуда-то сверху: «Эй, помиритесь, ребят, жизнь слишком короткая».

– Прости меня, – сказал Антон. – Если сможешь.

Юля почувствовала: вот теперь он честно раскаивается и говорит из самой глубины себя.

– Я очень постараюсь, – также честно ответила она.

Впереди у них много новых дней, разговоров и выпущенных на волю птиц. Но жить персонажами даже самого страшного некино проще, когда есть, кого обнять…

Мама стояла ко мне спиной и говорила как будто в окно. Но ее монолог был адресован мне, и это был, пожалуй, самый страшный разговор в моей жизни. Разговор спиной.

Мама сказала, что мой родной брат Дима пропал без вести. Что найти его у милиции не получается. Они считают, его больше нет в живых.

Так считают все. Даже папа. Но не она. Она будет ждать. И верить, что он жив.

Потому что это и есть материнство: любить, ждать и верить в жизнь, даже сквозь смерть.

Когда Дима пропал, сначала маму парализовало горем. Это такое выражение есть, фразеологизм, но маму парализовало в прямом смысле – правая половина тела не двигалась. Ее забрали в больницу, потому что паралич – это не грипп, его надо лечить системно, в эпицентре врачебных консилиумов.

Но из больницы мама сбежала, как только научилась ходить. Прямо в больничном халате с печатью отделения. Она переживала, что потеряла время, а ей нужно искать сына. Скорее! Скорее!

Мама стала отчаянно искать Диму. Милиция, фотороботы и даже телевидение. Но все было бесполезно.

Прошел год. Дима так и не вернулся. Не нашли.

Мама разучилась спать и стала сильно сутулиться: боль от потери сына била в солнечное сплетение, и мама непроизвольно сжималась в комок.

В один из дней она проснулась и вдруг поверила в «бесполезно» и в «нет в живых». А значит, вот так будет всегда: жизнь без сына.

А жить с такой болью – невозможно. Невыносимо.

Мама вышла на лестничную клетку и вызвала лифт. Но поехала не вниз, а вверх. На крышу.

Один шаг – несколько секунд – и все. И будет не больно. Мама стояла, курила и смотрела вниз. Очень хотелось быстрее докурить и нырнуть в «не больно».

«Не больно» соблазняло: я тут, только шагни.

– А потом я подумала: а как же ты, – сказала мама и повернулась ко мне. – Ведь есть еще ты. Там, в другом городе, моя-чужая девочка.

И ты – та, ради кого имеет смысл остаться здесь, где больно, и не шагать туда, где не больно. Я ушла с той крыши и больше туда не ходила. Выбрала жить ради тебя. Не подведи меня, пожалуйста, Оля. Хорошо учись, слушайся меня, не хулигань. Ты у меня теперь за двоих – за себя и за брата. И если что, то кроме тебя, меня больше тут ничего не держит. Не подведи…

Я, когда вошла на кухню в тот день, еще не знала, что меня ждет такой разговор.

Думала, что это мама смотрит в окно? Что там интересного?

Входил в кухню один человек, а вышел – другой. Постаревший лет на сорок, ссутуленный. Эта фирменная сутулость наша с мамой… Сейчас бы сказали в шутку «фэмили лук».

А тут р-р-раз – и резкая сутулость. Это груз ответственности, который я вынесла с той кухни.

Мой пропавший брат с того дня сидел у меня на плечах, а он был на десять лет старше и, значит, весил достаточно, чтобы я сгибалась под его тяжестью.

Мне тринадцать лет. Тот разговор подарил мне новую фобию: я теперь ужасно, просто ужасно боюсь расстроить маму.

Этот страх такой навязчивый, что я постоянно заглядывала ей в глаза: «Мам, ты как? Расстроена?» И в ужасе уточняю: «Из-за меня?»

У меня живая и абсолютно ручная фантазия. Она очень ярко и наглядно рисует многоэтажку, крышу и маму, которая стоит на самом краю. Ночами я просыпаюсь от этой картины в холодном поту.

В сентябре начался учебный год. Новый город, новая школа, новая программа.

Там, в старом городе, где я училась раньше, программа по алгебре отставала на целую тему. Мы пришли на урок и сразу – проверочная контрольная. По теме, которую я не знаю, потому что мы не проходили такого.

Моя первая и последняя в жизни двойка. Я, когда получила два, вспотела от ужаса. Как сказать маме, что я получила двойку? Мама расстроится и…

Вызовет лифт, выйдет на крышу, выкурит сигарету…

Нельзя, чтобы мама узнала. Это ее убьет. Но она узнает, потому что я абсолютно не умею врать. Выдаю себя с потрохами мгновенно: краснею, бледнею, тяжело дышу.

Она узнает.

Надо успеть ей объяснить, что это случайная двойка. Я не пошла по наклонной, я не хулиганю, я просто не знаю эту чертову тему. Но я выучу, вникну и исправлю оценку. Очень быстро исправлю. Клянусь, мам.

Я мысленно репетирую свою оправдательную речь, пока иду домой. Дома никого нет, мама на работе.

Но она будет звонить ровно в два часа дня: узнать, как дела и настроение, поела ли я. Надо ее как-то подготовить.

Мысли путаются, я не знаю, как построить фразу, чтобы она не напугала маму.

Телефон звонит. Сердце – галопом.

– Алло, – говорю я таким голосом, что мама сразу понимает: что-то случилось.

– Что случилось? – строго и напряженно спрашивает она.

– Случилось кое-что страшное, – выдыхаю я, и вдруг в трубке повисает зловещая тишина. Такая… ненастоящая. Будто это не пауза в разговоре, а на том конце больше никого нет.

– Мама! Мама! Мама! – рыдаю я.

Трубка молчит.

Потом выяснится, что я случайно задела телефонный провод, и связь и правда нарушена. Надо поправить вилку, там отходит проводок, но я этого не знаю и не понимаю, почему тишина.

Куда пропала мама?

Мобильной связи еще не существует. Минут через двадцать я сообразила сбегать к соседям, чтобы попробовать позвонить маме от них, но мне не открыли дверь: дома никого не было.

Следующий час я просидела на полу около телефона, проживая мысль о том, что убила мать. Дышать было тяжело, но и шевелиться не хотелось.

Спустя полтора часа мокрая насквозь мама распахивает дверь, которую я забыла закрыть, вбегает квартиру.

Она запыхалась, оказывается, лифт не работает, и она бежала пешком на пятнадцатый этаж.

– Что? – выдохнула она, увидев меня, живую и здоровую, сидящую у телефона.

Она после моего «случилось страшное» и коротких гудков в трубке телефона, который набрала раз десять, вылетела с работы, бросив все, в чем была, без зонта. А на улице – ливень.

Пока ехала, передумала все самое плохое.

– Что? Что? Что случилось?

– Только не волнуйся…

– ЧТО?

– У меня двойка. По алгебре…

– ПРОСТО ДВОЙКА?!

Мы весь вечер потом вдвоем прорыдали там, у телефона, на полу.

На всю жизнь я запомнила свою единственную двойку.

Я своим детям всегда говорю, что оценки – это просто оценки. Они не важнее знаний и уж точно не важнее чувств…

Мой муж увлекается фридайвингом. Это такое подводное плавание без акваланга: задержи дыхание и ныряй поглубже.

Я сама выросла на море и поэтому умею неплохо плавать. Нырять я тоже умею, но не люблю мочить волосы, поэтому я из тех тетушек, что плавают с пучком на макушке и визгливо оповещают всех окружающих: «Не брызгайте, только не брызгайте!»

Моих редких погружений под воду было достаточно, чтобы сделать «супероткрытие»: как только ты оказываешься под водой, она сама начинает выталкивать тебя наверх.

Это «гениальное» знание навело меня на мысль, что если ты нырнул глубоко, то процесс всплытия – это нечто элементарное: просто не сопротивляйся воде, доверься и позволь ей сделать свою работу.

Изначально я думала, что самое страшное во фридайвинге – это преодолеть страх глубины. Все остальное – интуитивно понятная активность.

Плыви вниз, теперь вверх. Молодец.

Однажды муж похвастал покупкой – он приобрел часы с глубиномером.

– Смотри, тут планировщик погружений, режим апноэ, общее время под водой на задержке дыхания, а на ремне – таблица погружений без декомпрессии: можно заранее спланировать погружение, зная момент времени, после которого подъем с глубины требует остановок.

Я ни слова не поняла.

– Остановок? Каких остановок? Где остановок?

– Понимаешь, стремительное всплытие из глубины может убить человека, – пояснил муж. – Всплывать надо аккуратно, с остановками для выведения инертного газа из организма.

О боже. Оказалось, что глубокое погружение под воду – это целая наука, а всплытие – наука еще более сложная, чем погружение.

Я после этого стала читать интервью с одним знаменитым фридайвером по имени Герберт Нитч.

Он чуть не погиб, устанавливая мировой рекорд по фридайвингу.

Нитч разработал свои легкие так сильно, что мог задержать дыхание на девять минут, а его рекордная глубина погружения была 253 метра. А это, на минуточку, больше восьмидесяти этажей вниз.

На глубине сотен метров организм человека испытывает невероятные перегрузки: легкие сжимаются до размера кулачка, из конечностей уходит вся кровь, которая концентрируется теперь в районе груди, иначе грудная клетка может просто сломаться под давлением.

И вот Нитч, устанавливая рекорд, погрузился на условное «дно» – минус восемьдесят этажей вниз – и теперь ему нужно всплыть.

Оказывается, там, на глубине, существует такая штука, как «эффект мартини», которая называется еще азотное опьянение или глубинная болезнь. Азот под высоким давлением может оказывать наркотическое воздействие на центральную нервную систему. То есть человек при всплытии как бы «пьянеет».

Так и случилось с Нитчем, он «опьянел» до потери сознания.

Но спасатели, которые нашли его под водой, подумали, что он потерял сознание от нехватки кислорода, и решили как можно быстрее поднять его на поверхность.

Спасатели думали, что спасают Нитча этим «как можно быстрее», когда неслись наверх без критически важной минутной остановки для декомпрессии.

Но на самом деле все было наоборот. Они его… убивали.

Декомпрессия – это остановки на определенных глубинах на определенное время, на протяжении которого азот, гелий и другие газы, накопленные в тканях, естественным путем выходят через легкие.

Нельзя быстро, нельзя без остановок.

Если всплывать слишком быстро, может случиться приступ кессонной болезни, которая без экстренной медицинской помощи способна привести к летальному исходу.

Нитч на поверхности пришел в себя, «протрезвел» и тут же скрючился от боли, почувствовав ломоту в суставах, а это один из самых распространенных симптомов кессонной болезни.

Он понял, что прямо сейчас у него случится инсульт, и успел приказать команде действовать по экстренной процедуре безопасности. Это его и спасло.

В итоге Нитча вертолетом доставили в больницу, а по пути он впал в кому. Он остался жив, хотя пережил инсульт.

Потом пробыл неделю в коме, сначала потерял память и долгое время был дезориентирован: не помнил, кто он, не понимал, где находится, никого не узнавал, говорил невнятно, не мог ходить – пользовался инвалидной коляской.

Годы ушли на реабилитацию, на возвращение в обычную жизнь.

Сейчас Нитч относительно в порядке. Память вернулась, ходит сам. Снова погружается, хотя новых рекордов, конечно, не устанавливает.

Эта история заставила меня задуматься и разглядеть ее метафоричность.

Иногда жизнь берет нас за шкирку – и кидает на дно.

Случаются обстоятельства, которые топят нас – болезнь или авария, например, – или сам человек, запутавшись в паутине жизненных направлений, выбирает путь вниз, не подозревая об этом.

Ему кажется, что он ищет себя, а находит уже на дне. В кармане – застывшие часы, безжалостно фиксирующие, сколько времени потеряно, и сломанный компас.

Самое страшное там, на дне, это осознавать, что вокруг все всё успели, а ты один – нет. Ничего не успел, везде опоздал.

Все бегут, развиваются, открывают бизнесы, выходят замуж, женятся, рожают детей, у всех результаты, результаты, результаты…

А ты – на дне. И кажется, что никто больше ни на дне, кроме тебя.

Это открытие – тоже якорь. Сложно всплывать, когда кажется, что бесполезно.

Потому что начинать бежать марафон, когда другие участники уже практически финишируют, глупо как-то и неинтересно.

Но при этом оставаться на дне – невыносимо. И ты понимаешь, что всплывать все равно придется, особенно потому, что соревнуешься ты не с ними, а с самим собой.

Это открытие – первый шаг. Второй – решиться и всплывать. Но это страшно. Что там, наверху? Все ли безопасно?

Никто не знает, и ты не знаешь. И не узнаешь, пока не всплывешь.

Но – страх. Он тоже якорь. Он шепчет: «Обживайся тут, на дне, вдруг там, наверху, тебя обидят». И ты такой: «Да, пожалуй, подожду».

И ждешь.

Чего ждешь? Что страх пройдет? Но страх – не грипп, он не проходит за неделю. И за год не проходит.

Через год тоже будет страшно. Но тогда будет не только страшно, но и тяжело, ведь к связке якорей добавится еще один – застрявший в прутьях безвременья год борьбы со страхом.

Якорь вины придавит человека еще сильнее, и через год всплывать будет еще страшнее. Страшнее на 365 дней на дне.

Сколько еще «надней» тебе надо, чтобы решиться на путь наверх? В какой-то момент ты устаешь ждать и бояться, внутри появляется импульс, и ты понимаешь: «Вот сейчас».

Отстегиваешь якоря, сильнее толкаешься ногами и вверх, ну же, ну…

Вот тут важно определить скорость всплытия. Конечно, хочется побыстрее, хочется, чтобы сверхскоростная, но помните, пожалуйста, в этот момент про декомпрессию. Необходимо останавливаться, чтобы привыкать к новой реальности, а потом еще и еще наверх – и снова остановка.

Даже если все вокруг несутся со скоростью болидов «Формулы-1», а у вас не получается, важно помнить, что медленно – это нормально. Болиды не с вами соревнуются, они едут по своим траекториям, а вы – по своей.

Иногда медленно – это единственно возможная скорость. Чтобы стремительное всплытие не убило вас, а стало дорогой к победе.

Жизнь – это в каком-то смысле фридайвинг. Иногда вниз, иногда вверх, иногда вдоль, но важно, чтобы на своей скорости, и главное – «free».

Вот я писатель. Пишу тексты. Тексты – это что? Это слова, которые выстроились в ручеек, друг за дружкой, образуя предложение. Ничего уникального, на первый взгляд. И на второй тоже.

Меня, кстати, постоянно упрекают в примитивности. «Вот я – писатель. Пишу тексты, – ерничают мои недоброжелатели. – Это что, букварь? Вы для кого пишете так просто?»

А я смущаюсь и правда не знаю, что отвечать. Я не понимаю, зачем писать сложно, если можно – просто.

Кого я хочу обмануть, и главное зачем? Я люблю шутить, что Кирилл и Мефодий всем поровну раздали алфавит – мол, пользуйтесь, ребята, на здоровье. И мы пользуемся. Все.

Тексты пишут миллиарды людей на земле, каждый божий день. Почему я решила, что мои – годные? Что я могу паковать их в книги и брать за эти книги деньги. Почему?

Мой внутренний самозванец, например, охотно бы с этим поспорил.

Последние лет двадцать я нахожусь в активном поиске собственной уникальности. Я вырастаю из текста, как только дописываю его. Вот пока пишу, мне кажется – боже, да это гениально! – а дописываю и понимаю: скукота и банальщина.

Но удалить текст не могу: я уже люблю его, вот такого всего несуразного, несовершенного, чумазого.

Однажды я отправила свою очередную книгу на редактуру. Спустя месяц мне прислали ее на финальные правки уже после редактуры.

Я стала читать свою книгу, причесанную чужим человеком, и была поражена. Вроде мой сюжет, диалоги, герои, а текст – не мой.

Редактор правил текст щедрыми мазками. Хватал мои лохматые мысли и превращал их в образцовые сложносочиненные предложения – хоть сейчас в учебник литературы. Сюжет концептуально не менялся, но ощущение, что это писала не я, было таким стойким, что я расплакалась.

Я хотела позвонить издателю и порыдать в трубку, но не знала, как сформулировать свою проблему. Что я скажу? «В моих предложениях редактор переставил слова?» Издатель решит, что я – самодур. Самодура.

И тут я наткнулась на одну крутейшую историю про Роберта Кернса. Он женился на женщине, которую любил. Счастливый человек.

Для первой брачной ночи они сняли номер в отеле, и пока жена была в ванной, Роберт решил открыть бутылку шампанского. Он зажал ее между ног и неловко покрутил пробку. В итоге пробка от шампанского неудачно выстрелила ему в глаз.

Вместо брачной ночи они поехали в травмпункт, потому что Роберт часто моргал, и у него из глаза шла кровь. В итоге потом с глазом все обошлось, зажило, слава Богу.

Их брак был счастливым, они нарожали детей, и однажды ехали по шоссе всей огромной своей семьей, и вдруг начался дождь.

Роберт смотрел, как дворники не справляются с дождевой водой на лобовом стекле. Он задумался, что вот сейчас дождь сильный, и дворники должны работать часто, а потом он ослабнет и достаточно будет раз в минуту смахнуть капли.

Кернс вспомнил про свой глаз и подумал, что дворники могут работать, как глазное веко: в обычном состоянии мы моргаем каждые 4–5 секунд, а если пораним глаз, то станем моргать часто-часто, ибо веко таким образом защищает глаз.

Роберт Кернс поймал проблеск гениальности и… изобрел прерывистые дворники, которые потом, годы спустя, стояли на миллионах автомобилей.

Кернс запатентовал идею и захотел сотрудничать с большой автомобильной корпорацией по внедрению в жизнь его дворников. Но корпорация украла изобретение Кернса и внедрила его идею на автомобили без его участия. Это было ужасно обидно.

Кернс не побоялся и подал в суд на огромную корпорацию. И все считали это дело абсолютно для него безнадежным. У корпорации были деньги, юристы, силы, люди – все, а у Кернса – только вера в справедливость.

Тот судебный процесс длился много лет, был ужасно трудоемким и отнял у Кернса много нервов, времени и сил.

Многие, включая его друзей, говорили ему: «Слушай, это же просто дворники – забей, а?» А он отвечал: «Это для вас просто дворники, а для меня – Мона Лиза».

И вот в суде случился интереснейший момент. Свидетель со стороны корпорации, знаменитый инженер, показал схему самого изобретения: транзистор, резистор, конденсатор. Это самые базовые приборы в электронике. Корпорация решила построить свою защиту на мысли, что изобретение Кернса – это и не изобретение вовсе.

– Разве он изобрел резистор?

– Нет.

– Тогда, может, он изобрел транзистор?

– Нет.

– Тогда, может, он изобрел конденсатор?

– Нет.

– Так что такого он изобрел? Он всего лишь соединил эти приборы в определенном порядке.

Всего лишь.

И тогда Кернс вышел на середину судебного зала и говорит:

– У меня в руках книга Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах». Вы читали? Нет? Позвольте я прочту вам буквально первое предложение: «Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время». Как вы думаете, слово «это» изобрел Чарльз Диккенс? А слово «было»? А слово «самое», «прекрасное», «время», в конце концов. Все эти слова изобрел не Диккенс, а что же сделал величайший писатель? Просто расставил их в определенном порядке…

И я вдруг поняла, что имею право отменить эти «правильные» правки лишь на том основании, что они превращают мой текст в чужой.

Я не претендую на гениальность своих текстов, лишь на их индивидуальность.

Мой текст – он вот такой. Нелепый, хромой, неидеальный. Просто мысль, пойманная за хвост – ну-ка иди сюда! Но зато именно эта последовательность слов делает мой текст уникально моим, единственным и неповторимым, хоть и состоит он из общеупотребимых слов.

Роберт Кернс, кстати, выиграл тот суд.

Наши предки много веков назад сидели у костра. Было страшно и темно вокруг, а у костра – теплее и как-то спокойнее.

Кто-то из них, наверное, взял и рассказал историю, какую-то простую, совершенно примитивную историю. Историю, с которой было не так страшно проживать темную ночь.

Наверное, у того костра и зародилась литература.

Я не знаю, как тот предок расположил слова, но что-то мистическое в этом точно есть: с историями и правда становится нестрашно. Они согревают, спасают и объединяют.

Спасибо всем, кто любит слушать истории именно в моем исполнении, что подсели к моему костру…

Раздышать. Это глагол из лексикона неонатологов. Неонатологи – врачи для новорожденных.

Бывают новорожденные, которые родились в срок, и это счастье. А бывают те, кто родился гораздо раньше срока, и это, конечно, тоже счастье, но за полноценную жизнь которого еще нужно побороться. Так вот, «раздышать».

Этот глагол уместен, если речь идет о ребенке, родившемся сильно раньше срока. Иногда у таких малышей еще не окончательно сформированы легкие, и поэтому они пока не могут дышать сами.

Выхаживание начинается, как правило, с детской реанимации, где малыш лежит в специальном кувезе.

Кувез – это закрытый прозрачный колпак с четырьмя отверстиями для медицинских манипуляций. В нем есть аппарат искусственной вентиляции легких и все необходимое, чтобы малыш научился дышать сам.

Аня родила своего Сережу на тридцать второй неделе. Это гораздо раньше положенного срока, но сейчас научились выхаживать младенцев и гораздо более крошечных.

Аню успокаивала эта мысль, пока ее сын долго лежал в реанимации.

За три дня до преждевременных родов Анин муж отдал их машину в автосервис – «подшаманить». Думал, на пару часов, но ее долго – несколько дней – не отдавали обратно.

И муж сказал:

– Это плохой знак: значит, нашли что-то серьезное и не могут починить.

– Почему плохой знак? – возразила Аня. – Наоборот, хорошо: значит, нашли что-то и починят. Хуже было бы, если б не нашли.

Почему-то Аня постоянно вспоминала этот диалог, когда лежала в своей палате после родов.

У нее была образцовая беременность: легкая, беспроблемная, счастливая. Ни токсикоза, ни одного патологичного анализа, узи и скрининги – все идеально. Незадолго до родов она прошла полное обследование, которое тоже показало, что все отлично.

А потом вдруг – внезапные роды. Отслойка плаценты. Почему?

Аня все время думала: «Почему врачи не заметили проблемы, не нашли и не… починили? Может, невнимательно, быстро смотрели? Нужно было подольше».

Врачи убеждали, что предусмотреть такое развитие событий было просто невозможно.

– Это как… стихийное бедствие! – сказали ей.

Аня слушала и молчала. Ну вот снежную лавину, например, можно предсказать. И извержение вулкана – тоже. И наводнение… можно.

Ане очень сложно было тащить этот груз ответственности на себе: она просто решительно не понимала, что сделала не так, где ошиблась – и почему цена за эту ошибку столь высока.

В карте про Сережу было написано «множественные неврологические нарушения».

– Сложный мальчик будет, – сказал невролог.

Аня удивилась: почему будет? Он же уже есть… И «сложно» тоже есть.

Мир Ани перевернулся с ног на голову: вчера – порхающая, беременная, беззаботная, ровно тридцать две недели счастья, сегодня – напуганная, лохматая, несчастная.

– Наша задача сейчас – раздышать вашего сына, – сказал неонатолог.

Раздышать. Аня услышала этот глагол, и он ее заинтересовал. Аня не понимала, кто сможет раздышать ее.

Страх за будущее сына намертво сковывал ей легкие, она сама дышала с трудом, прерывисто и часто. Как будто разучилась выдыхать: только вдохи, короткие и жадные, а выдыхания нет.

Ане казалось, что она сама находится в каком-то прозрачном кувезе: там, за его пределами, жизнь, смех, кино, свидания, цветы, счастье.

А тут, внутри, только она и ее сложный мальчик.

Муж сильно похудел прямо за пару дней. Он приходил навестить их, но смотрел все время вниз, на ботинки. Небритый, с воспаленными глазами, он зачем-то постоянно повторял: «Ну, что будем делать?»

Аня пожимала плечами и отвечала: «Чинить». Как будто есть варианты.

Было понятно одно: все их мечты о счастливом родительстве погребены под фразой «сложный мальчик». Очень сложный мальчик.

Сережа раздышался. Через два месяца их выписали домой.

Выписка тоже была скомканная.

Все, что связано с Сережей, вообще идет не по плану.

Сказали, что в больнице карантин, и вынесли им с мужем ребенка через запасной выход. Ну, пожарный выход – тяжелая ухающая дверь.

Ане показалось, что это очень характерно для ее новой жизни – будто это не с ней все, будто настоящая Аня, в окружении цветов, шаров, друзей и фотокамер, где-то там, с другой стороны воскресенья, выходит из роддома через центральный вход.

А вот эта Аня, растерянная, грустная, ненарядная, которой торопливо, будто из-под полы, всучили сына, которая садится в грязную машину мужа, припаркованную у черного входа, – это не она.

– Ты почему не помыл машину? – тихо спросила Аня.

– Не успел.

Аня вздохнула. Ну правильно. Был бы праздник, он помыл бы. А когда вместо счастья сложный мальчик у лифтового холла, тогда можно и так.

Все это Аня расскажет мне в лесу.

Я бегала там, натерла ногу кроссовком, присела передохнуть на скамейке и увидела женщину с ребенком в коляске, у которой отвалилось колесо.

Подошла помочь.

Сказала: «Давайте я подержу ребенка, пока вы чините».

У женщины – тогда я еще не знала ее имени – был загнанный взгляд. Она понимала, что ей придется воспользоваться моим предложением, но было видно, что ей тяжело просить.

Хотя чего тут просить – я же сама предложила.

– Только он тяжелый… – предупредила женщина и кивнула на ребенка.

И тут я увидела, что мальчик в коляске… ну, он старше, чем дети, которых обычно возят в прогулочных колясках.

– Аккуратно, он не сидит и голову не держит, – женщина передала мне мальчика и показала, как держать его правильно.

Мальчишка смотрел на меня и улыбался. И я улыбалась в ответ.

– Как тебя зовут? – спросила я мальчика.

– Сережа, – ответила за него мама.

Она отчаянно пыталась разобраться с колесом, но у нее не получалось.

– А сколько тебе лет?

– Скоро четыре, – ответила за Сережу мама.

– Давайте поменяемся: вы подержите сына, а я попробую с колесом? – предложила я, видя ее отчаяние.

Мы поменялись, но у меня тоже ничего не получилось. Очевидно, что нужна была мужская помощь. Другого выхода не было, и мы решили, что я провожу их до дома, потому что везти Сережу на сломанной коляске было опасно.

Так я попала к ним в гости и узнала историю Ани и Сережи.

А еще я узнала, что папа ушел от них почти сразу после рождения сына, и чинить коляску совсем некому.

Поэтому мы сидели у них в гостях до момента, когда придет вызванный на помощь с колесом мой муж.

Сережа и правда сложный – если говорить о диагнозах. Он плохо видит, плохо слышит, не сидит, не держит голову, ручки и ножки слабые. Аня гуляет с ним в парке или в лесу, чтобы подальше от людей.

Возит одну и ту же коляску. Много лет.

Вероятно, это на всю жизнь, потому что предпосылок к тому, что Сережа при его форме ДЦП и «множественных неврологических нарушениях» сможет ходить, никаких.

Вся Анина жизнь – реабилитация Сережи. Она живет для него и ради него.

Анин условный «кювез» – большой прозрачный колпак – никуда не делся, наоборот, она ощущает его сейчас особенно остро.

В этот колпак не ходят гости, там никто не смеется, там не строят планы на лето. Прожили этот вторник – ну и хорошо.

И вот мы пили чай, болтали, и в разговоре с ней у меня промелькнуло слово «принятие» – я даже не помню, в какой момент и в каком контексте – и Аня вдруг просто взорвалась.

Сейчас модно говорить «триггернуло». Вот Аню – триггернуло.

– Что такое принятие? – зло спросила она. – Ну что? Все об этом говорят: «принятие, принятие». В интернете. И ты тоже. Ну вот что это? Как оно выглядит, ваше принятие? Моя жизнь разбита на задачи, которые некому сделать, кроме меня. Я их делаю. Просыпаюсь – и делаю. Иногда – плачу. Иногда – не плачу. Не плачу – это принятие?

– Не плачу – это хорошо, Ань. Но принятие – это если бы ты гуляла не в лесу, одна, сбежав от людей и их оценок, а на детской площадке, с другими мамами, болтала бы, смеялась, ела мороженое.

– О чем нам болтать? У нас разные жизни.

– Вот о них и болтать.

– Кому интересно, как я кормлю Сережу измельченными в пюре овощами? Как слюни вытираю, которые он сам не может вытереть? Кому интересно, что я сто лет не была в салоне красоты и даже челку сама себе подравниваю? Что я им могу рассказать, этим мамам на площадке? Ну, из того, что реально интересно чужой женщине…

– Ань, ну вот у меня о-о-очень широкий круг общения, но ты и твоя история мне честно интересны. История про пюре, и про челку, и про сильную крутую женщину, и про ее любимого сына, человека, который пришел в этот мир со своей особой миссией. А ты будто стесняешься своей жизни.

– Не стесняюсь. Просто отдаю себе отчет, что… Никто не захочет себе такую жизнь, как у меня. Ну, серьезно. Меня тут звали на встречу с одноклассниками, и я, конечно, не пошла. Что мне им сказать? Что я не сплю уже четыре года? Что ращу сына, который никогда не сможет стать полноценным человеком – в том смысле, что не сможет обслуживать себя и жить без сопровождения? Не пойдет в армию, не родит детей. Человек в этом смысле без будущего. И я теперь тоже такой… человек без будущего.

– Ань, ты перечислила, что он не может. А ведь он многое может. Улыбаться, радоваться и радовать, вдохновлять жить, вызывать нежность, учить любви. Разве этого мало? Не всем же быть героями. Не всем совершать подвиги. Но все люди пришли в этот мир зачем-то. Твой Сережа – он прекрасный. Он учит тебя любить, а нас, окружающих, учит толерантности. Это его подвиг, и в этом плане он тоже герой. Если ты разглядишь его миссию, ты разглядишь и его будущее. И свое тоже.

Аня молчит, но слушает жадно, не перебивает.

Слово лечит. Доброе слово – это терапия. Доброе слово, сказанное вовремя, – это крылья.

– Аня, выдыхай. Раздышись.

Пойди на встречу выпускников. С Сережей. Или без него. Ты очень достойная мать и прекрасный человек, который прямо сейчас проходит сложнейшее жизненное испытание. Но это испытание – оно не вместо жизни. Оно – она и есть. Жизнь.

Ты живешь украдкой, из-под полы, с черного хода будто. А твоя жизнь достойна центральной сцены. Просто пока тебе самой это не станет очевидно, и ты не пустишь других людей в свою жизнь, ты не сможешь получить подтверждения этому.

А люди вокруг существуют не чтобы обижать тебя. И не чтобы на фоне твоих проблем чувствовать себя «по-настоящему счастливыми».

Есть люди, которые искренне хотят с тобой дружить. Просто потому, что ты – интересный человек, и ты – крутая. И новости твои – подрезанные челки, отвалившиеся колеса – интересны другим людям. Например, мне. Твоя история вообще достойна книги.

– Ну ляпнешь тоже… – смущается Аня, но видно, что она греется об эту мысль.

– Мир вообще лучше, чем кажется, Ань…

В Японии есть такое искусство реставрации – кинцуги.

Если дорогая вам вещь, например чаша из керамики, разбилась, треснула, распалась, ее можно отреставрировать с помощью специального сока лакового дерева, смешанного с золотом или серебром.

Получается, что после такой реставрации трещины не просто будут заметны на чаше – они будут практически подчеркнуты золотом или серебром.

Золотые швы пронизывают чашу, и сразу видно, что у нее была насыщенная жизнь, полная падений и возрождений из разбитых черепков обратно в себя саму – чашу. Была разбитая – теперь красивая, новая, стильная.

Разбитая чашка с золотыми шрамами – это и символ бренности жизни: все что угодно может случиться в любой момент – и символ того, что жизнь продолжается.

Иногда мы, люди, чувствуем себя разбитыми. Вдребезги.

Да, жизнь иногда мучительно невыносима, она разбирает тебя на запчасти и бросает кровоточить. Необходимо собирать себя из осколков, и непонятно, где брать силы, а главное – ради чего.

Но и в виде осколков существовать не получится.

Шрамы на душе – это не то, что следует прятать в одиночество или фальшивые улыбки, Ань. Залей свои трещинки золотыми швами, гордись своей историей, своим сыном, своей судьбой, тем, что нашла в себе силы собрать себя заново.

Знаешь, что такое принятие? Принятие – это искусство золотых швов.

Все трещинки наших биографий заслуживают золотых швов. Они подчеркивают извилистый путь наших судеб, наше счастье идти этим путем, а главное, именно такое вот золотое принятие превращает эту собранную из осколков чашу в произведение искусства. Которое, к тому же, можно смело наполнять водой, потому что жизнь этой чаши продолжается.

Через неделю после этого разговора Аня нашла на вечер среды няню для Сережи и мы девичьей компанией пошли в театр. Аня – впервые за четыре года. Перед этим к ним в гости приходил парикмахер: покрасил ей волосы и сделал красивую стрижку. Сережу тоже подровняли.

Потому что жизнь продолжается.

Реставрация самого себя – вещь сложная, пусть нам всем при этом хватит мудрости на кинцуги…

Каждое лето я прилетаю в город, в котором выросла, еду во двор, где прошло мое детство, и делаю там селфи. Просто обычное, не совсем удачное, селфи. Вся его ценность – в фоне.

На заднем фоне – дом, в котором я выросла. С девяти месяцев до тринадцати лет я жила именно здесь.

Такие фото я делаю каждый год. Иногда несколько раз в год, если есть возможность прилетать чаще.

Фото на фоне детства.

Я отправляю его мужу, если он не рядом. Пишу: «Смотри, я дома». И еще одному человеку. Пишу хвастливо: «Смотри, где я».

А ОдинЧеловек отвечает: «Ну-ка глянь, там, на Литовском Валу, за фабрикой мороженого, в каштановой аллее, не завалялось мое детство?»

Я подхватываю:

– Нет, я проверила. Там только мальчик какой-то бродит с хромающей собакой…

Так удивительно: мы с этим ОднимЧеловеком выросли на соседних улицах Калининграда, но не знали о существовании друг друга. Ни разу не встретились. А может, и встречались, но не знали, что мы – это мы.

Потом оба переехали в Москву. По отдельности, конечно. Но и там ни разу не встретились. А может, и встречались, но не знали, что мы – это мы.

Познакомились мы случайно, совсем в другом городе N. Я там была в командировке с коллегами, мы организовывали одно большое мероприятие.

Та поездка была неспокойная, форс-мажор на форс-мажоре. Я сильно перенервничала, но в итоге все прошло отлично. Но в номере вечером я никак не могла заснуть: напряжение будто закупорило меня изнутри.

Я оделась и пошла прогуляться по территории отеля. Присела на шезлонг у бассейна. В этот момент мне позвонила сестра, которая так и живет в Калининграде. Мы стали болтать: а она как раз гуляла с собакой у моря.

– Как там Балтика? – спросила я.

Сестра заверила, что Балтика сильно волнуется без меня, штормит даже.

Вдруг мужчина, который сидел на другой стороне бассейна и не должен был, по идее, слышать разговор, переспросил:

– Вы с Балтики? Я подслушал, простите. Я сам вырос на Балтийском море… Удивительно. Вы тоже оттуда?

– Да. Я выросла в Калининграде.

– О, и я!

Дальше он называет улицу, которая ровно перпендикулярна той, на которой росла я.

– Правда?!

Дальше получилось то самое «слово за слово». До полуночи. Мы взахлеб друг другу рассказывали о своем детстве.

Я – о том, что была толстушкой. О том, как бабуся с дедусей обо мне заботились. Как звали с балкона домой: «Оля-я-я, домой!» На весь двор. Как я любила ходить за квасом. Как все катались на тарзанке, а я – на качелях, потому что боялась, что тарзанка не выдержит меня.

А он рассказывал о своем детстве. Как любил выковыривать каштаны из колючих скорлупок. Как потерялась его собака и он расклеивал объявления на столбах. Как подрался во дворе из-за девочки, а она выбрала не его. Как собака вернулась через неделю с перебитой лапой.

У меня был утренний рейс, и вставать через четыре часа. Его тоже ждали в номере.

Я сказала, что работаю пресс-секретарем, замужем и есть сын. Он ответил, что курирует… что-то там курирует, женат во второй раз, и жена ждет двойню.

Когда он попросил мой номер, я уточнила:

– А зачем?

Он пожал плечами:

– Ну, ты же понимаешь, что так не бывает просто так. Не случайно это все.

– Курировать будешь? – подколола я.

– Ага. Куратор детства.

И вот, курирует. Курировал – курировал, да не выкурировал.

«ОдинЧеловек» так и живет в моем телефоне. То есть он живет в Москве, и я понятия не имею, где именно, возможно, на улице, перпендикулярной моей, но это не важно, это не касается нас, взрослых людей.

Этот контакт – из детства.

Для меня он живет в моем телефоне для того, чтобы раз в год отправить ему вот такое дурацкое селфи. И еще много-много фоток любимого города. И получить от него в ответ не менее дурацкое фото пару раз в году, потому что я живу в его телефоне ровно для этого.

Когда я вижу его бородатое селфи из Калининграда, пишу в ответ:

– Загляни на Московский проспект, во двор за магазином «Тысяча мелочей», я там в песочнице оставила свое детство.

И получить трогательный ответ:

– Нет тут ничего, только какая-то толстенькая девочка катается на качелях, а бабушка зовет ее с балкона: «Оля-я-я, домой!»

Я улыбаюсь. Это так бесконечно мило.

Мне почему-то очень дорог этот странный случайный контакт. Два человека выросли в одном городе, уехали в другой и встретились в третьем, чтобы… курировать друг другу детство.

Самые крутые сценарии выдумывает жизнь.

После развода Ксюша с сыном Яриком жили в маленькой комнате большой коммунальной квартиры.

Так получилось из-за того, что жизнь несправедлива. А еще из-за того, что Ксюша очень мягкотелая. Она не может яростно бороться, нанимать адвокатов, отстаивать свою правду, требовать алименты.

Она может только заплакать, вызвать такси и с полупустым чемоданом и спящим ребенком на руках уехать в ночь.

Ярику пять лет. Скоро шесть. Он, как и все дети, любит мультики.

Его любимый – про Аркадия Паровозова. Там одноименный супергерой всегда оказывается рядом, когда дети в одном шаге от беды, и неизменно спасает их.

А закадровый голос такой: «Но Аркадий Паровозов… снова мимо пролетал, что какая-то проблема – услыхал, и трам-пам-пам… всех из пропасти достал».

Ксю мечтала о том, чтобы в ее взрослой жизни появился свой Аркадий Паровозов. Вытягивать все в одиночку она устала, часто плакала, болела, хандрила.

Очень хотелось семью: чтобы папа, мама, сын. Можно потом и дочь. Но для этого надо, чтобы папа не пил, как первый муж, а мама его не ворчала, что «при нормальных женах мужья не спиваются».

Ксюша столько сделала, чтобы вылечить его, не пустить в запои, столько сил, лет, энергии ушло в эту перегарную мясорубку. А на выходе – фарш из перемолотых надежд и сжеванных перспектив. И соус лютой неблагодарности от свекрови.

Ладно, дело прошлое.

Там, на сайте, она и нашла Юру. Он был хорош собой, отлично воспитан и бесконечно мил. На первое свидание пришел с игрушкой для Ярика. Ксюша растаяла.

Потом началась прямо мистика.

Юра оказывался рядом всегда, когда Ксюше нужна была помощь: вот у нее украли сумку – и они вместе с Юрой в полиции пишут заявление, вот заболела бабушка, а у Юры – знакомый работает в нужной больнице, вот надо их с Яриком забрать с мероприятия – Юра готов и свободен.

Юра – это личный Ксюшин Аркадий Паровозов.

Юра мимо пролетал… про проблему услыхал… и всех, конечно, спас и из пропасти достал.

Ксюша влюбилась. Страстно и увлеченно.

Это когда не можешь есть, а дыхание сбивается от невозможности вместить столько счастья. И хочется сразу всего правильного и хорошего. Например, бегать по утрам. Витамины пить. Записать сына на плавание. Открыть приют для собак. И еще много чего.

В основе влюбленности лежит глагол «хочется», во всех смыслах и ипостасях.

Полгода длилась эта яростная влюбленность. А потом… Ксюша начала ловить внутри себя странные чувства.

Такие… Как бы это…

Когда Ярик был совсем крохой, они с ним ходили на грудничковое плавание. Это такой бассейн, где тренер купает маленьких деток. Для плавания нужно было покупать специальные трусики-памперсы, которые смогут удержать… неприятности, если малыш сделает свои дела прямо в бассейн.

Вот однажды Ксюша с Яриком стояли на берегу, ждали своей очереди войти в бассейн. Там заканчивался сеанс другого карапуза.

Тренер поднял его из воды, чтобы отдать маме, и тут с него соскользнули трусики и упали в бассейн вместе с содержимым. Тем самым коричневым содержимым.

Тренер не растерялся, схватил специальный сачок и быстро выловил и трусы, и… неприятности. А потом говорит Ксюше: «Заходите».

И вот вроде и бассейн большой, и последствия устранили сразу, и нет проблем, но есть ощущение такое – бр-р-р-р.

Плывешь и принюхиваешься. Подозреваешь флюиды того самого, пахучего, которого как бы уже нет, но… ведь было. Было же!

Юра был все тот же, но не тот. Например, он постоянно был недоволен Яриком. То он неопрятно ест, то тарелку не убрал, то варежку потерял.

– Он же ребенок, – Ксюша не понимала, что не так. Ребенок не может быть роботом, делать все вовремя и идеально, на то он и ребенок.

И ведь замечание можно сделать по-разному, правда? Можно в игровой форме, а можно в форме наезда.

Например, Ярик в машине всегда снимал обувь. Любил в носках сидеть. Так вот, когда они парковались и выходили из машины, мальчик еще долго возился с ботинками и выходил последний.

– Сколько можно тупить? – такой фразой встречал его Юра.

– Он обувается, – Ксюша вставала на защиту сына.

– А нельзя это сделать заранее? Продумать и никого не задерживать? Я же сказал: через пять минут приедем.

– Ну он заигрался в планшет…

Ксюша думала, что с ребенком можно и помягче. Например, придумать игру «Кто первый выскочит из машины» и немножко подыграть Ярику.

А Юра думал, что, если пятилетним мальчикам так подыгрывать, они вырастут сорокапятилетними, а тупить будут так же, как в пять.

Но у Юры не было своих детей, и все его мысли – это теория без практики.

Ксюша не могла поймать и идентифицировать чувство, которое поселилось внутри. Хм… что же это?

Юра пригласил ее на свадьбу к брату. Сказал:

– Только давай без ребенка – отдохнем, гульнем.

Ксюша любила, когда Ярик рядом. Так спокойнее. Оставляя его с соседями, всегда нервничала: они безответственные и в качестве оплаты за «няньченье» заставят убирать общий сортир вместо них месяц.

Но желание Юры ей тоже было понятно: хочется отдыхать, а не работать родителем, удовлетворяя потребности ребенка, которому то скучно, то упал, то промочил сандаль.

Ксюша согласилась поехать без сына. Разочек можно.

Потом будущая жена Юриного брата шепнула ей, что букет невесты бросать не будет, а просто отдаст ей.

– Зачем? – не поняла Ксюша.

– Юра попросил.

– Зачем? – опять не поняла Ксюша.

– Предложение, наверное, тебе делать будет, зачем еще…

Ого.

Ксюша прислушалась к себе. С одной стороны, радостно и приятно, с другой – волнительно, а с третьей… то неосязаемое чувство, как ложка дегтя, опять сигнализирует: я тут, я все испорчу.

Ксюша выбрала красивое платье, Юра одобрил.

Но к нему не было туфелек. Были черные, рабочие, но они – хоть черный и считается универсальным – категорически не подходили.

– Купим! – уверенно предложил Юра и повез ее в обувной магазин. Выбирай.

Ксюша перемерила десяток босоножек и выбрала простые, но элегантные, на каблучке.

Юра пошел оплачивать. Сказал: «Это подарок».

На Ксюшу завистливо смотрела продавец-консультант. Наверное, ей никто из женихов не говорил: «Выбирай!», а потом не шел оплачивать ее босоножки.

Ксюша смутилась. Современная интерпретация Золушки прямо.

Но Юра на кассе уже что-то выяснял, ругался.

– Желтый ценник – это акция… Вы вводите в заблуждение… У меня в вашем магазине скидка…

Ксюша опустила глаза: это было неловко. Продавец смотрела уже без зависти, даже наоборот, будто с усмешкой.

Юра ругался долго. Потом писал какое-то заявление, претензию.

Ксюша уже перехотела босоножки. И вообще вот то влюбленное «хочется» будто перечеркнуто, как название населенного пункта, который уже проехали – и теперь въезжаем в «перехотела»…

В машине Юра объяснил, что очень важно не позволять себя обманывать. Что если акция, то акция. Не надо писать «акция», если она действует только на тапки в углу и это написано мелким шрифтом не пойми где.

Юра был абсолютно прав, но Ксюше почему-то хотелось плакать. И выловить из бассейна отношений эту ситуацию скорее и выкинуть, забыть. Но Ксюша уже знала: выловить можно, а забыть – нельзя…

Это знание она получила еще с первым мужем.

Они приехали к месту регистрации молодоженов. Машину оставили на бесплатной стоянке и пошли пешком к загсу.

По пути зашли купить цветы, долго ходили по рынку. Новые босоножки тут же натерли Ксюше правую ногу в кровь. Она стала хромать. Юра галантно взял ее за руку и повел.

По пути была аптека.

– Погоди минутку, я куплю пластырь, – взмолилась Ксюша.

– Дотерпи, тут осталось-то, там наверняка у гостей есть.

– Давай я куплю. Зачем искать, если в аптеке точно есть. Мне же, вероятно, не один понадобится. И хочу от головной боли что-то…

– Я эту аптеку не знаю, и карты там нет, да и смысла не вижу – вон мама, вон тетя, у них точно есть и анальгин, и пластырь.

Юра был очень прагматичный. И, наверное, снова прав. Но Ксюша вдруг поняла, что столько ей не выловить. Что сачок ее сломался, а того самого в бассейне накопилось больше, чем воды.

А еще Ксюша вдруг поймала в себе точное определение того самого чувства: оно называется «развлюбилась».

Вот она влюбилась сильно-сильно, но страсть не переросла в любовь, а перегорела. И она последние месяцы активно делает искусственное дыхание своей любви, уговаривает, что Юра прав и надо учиться реагировать на его поступки и слова с уважением, а не с раздражением.

Но нельзя заставить себя чувствовать правильные чувства.

В одном Юра и правда прав: очень важно не позволять себя обманывать. Ксюша обманывала себя, что любит его, но влюбленность сдувалась с каждым днем, спотыкалась об его теоретическую экспертность, пресловутую рациональность и вечную убежденность в том, что он не бывает не прав.

Поэтому…

– Юр, я не пойду на эту свадьбу. – Ксюша присела на бортик декоративного фонтана, сняла босоножки и с наслаждением поставила босые ступни прямо на асфальт. – Я прошла в них тут всего ничего. Может, еще вернуть сможешь…

– Что вернуть?

– Обувь, – подсказала Ксюша и подумала: «Чувства не вернуть, так хоть обувь».

– Что ты такое говоришь? Обувайся, пошли, нас ждут… Сходить тебе за пластырем?

– Знаешь, в кого Ярик так тупит? Из машины медленно выходит…

– В кого?

– В меня, – усмехнулась Ксюша. – Я вот тоже сижу и уже два месяца никак не выйду из этих отношений.

– Ты что говоришь? – Юра разозлился: ему махала мама и тетя: родне было непонятно, почему они не идут, а сидят, как дураки, у фонтана.

– «Но Аркадий Паровозов как-то мимо пролетал», – продекламировала Ксюша закадровым голосом, с выражением, и вздохнула. – Пролетай, Аркадий, пролетай мимо…

И пошла босиком к шоссе – там через три минуты за ней приедет такси.

– Дура! – крикнул ей Юра в спину. Это он от бессилия, обиды и злости, а не от разбитого сердца.

Когда любят – покупают пластырь в ближайшей аптеке.

Ксюша села на заднее сидение желтой машины.

– Едем в новую деревню? – уточнил таксист название населенного пункта, чтобы вбить его в навигаторе.

Ксюша вынырнула из своих мыслей о том, что аккаунт на сайте знакомств надо бы заново активировать, и с готовностью кивнула:

– Ага. Едем в новую деревню и в новую жизнь…

– Мама, не плети косичку такую Даше, выйдем – я ей хвостик сделаю.

– Почему?

– Ты очень туго делаешь. Ты мне когда в детстве плела, у меня аж лоб болел. И голова. Я дождаться не могла вечера, чтобы расплести.

– А сказать нельзя было? Ты выставляешь меня сейчас мегерой какой-то перед чужим человеком…

Чужой человек – это я. Я вообще не выбирала эту роль – быть свидетелем чужого семейного конфликта, просто ехала по трассе, увидела троих женщин: маму, дочку и внучку на условной остановке, под палящим солнцем.

Решила подкинуть их до железнодорожной станции: явно же с дачи, тем более что у меня даже бустер есть для ребенка.

Уже в машине оказалось, что это мама (лет шестидесяти), старшая дочь (лет тридцати) и внучка (лет шести). Правда, внучка от другой дочки, младшей, и для старшей она племяшка, но не суть.

И вот старшая дочь (ее зовут Лена) села вперед, а бабушка с внучкой – назад.

Бабушка в дороге решила заплести девочке косичку. А Лена говорит, мол, не плети, ты больно плетешь. Бабушка насупилась: «А зачем молчать и выставлять меня исчадием ада перед чужим человеком? Почему не говорила, что прическа жмет?»

Лена пожимает плечами.

– Не знаю, почему не сказала. Вот правда, не знаю, мам.

Потом бабушка достает грушу и абрикосы. Говорит внучке: «Поешь».

Та не хочет. Машет головой: «Не хочу, ба!»

А бабушка:

– Ну, сушки могу дать. Дать сушки?

– Я не хочу, ба…

– Ну, печенье. Земляничное.

– Я не хочу.

– Ну, абрикос-то… Абрикос-то не еда. Абрикос-то съешь…

– Мам, – взрывается Лена с переднего сиденья. – Ну ты слышишь? Даша не хочет есть! Она пять раз сказала: «Не хочу». А тебе важнее накормить, чем услышать!

– Ты добить меня решила? Я теперь в глазах чужого человека просто худшая мать в мире. Косички не такие плету. Кормлю не так и не тогда…

Бабушка порывисто убирает в сумку не пригодившуюся снедь и обиженно смотрит в окно.

Девочка тоже насупилась: хоть и маленькая, но понимает, что бабуля и тетя Лена из-за нее поссорились.

А Лена черные очки от солнца с макушки на глаза опустила.

«Господи, скорей бы уж доехать», – думаю я. Мне с ними сложно. Хотела сделать доброе дело, а как бы стала заложником чужой семейной драмы, покрытой плесенью времени, но никуда не испарившейся.

Душно. Бабушка попросила выключить кондей, я выключила и открыла окна: без них вообще задохнуться можно.

Бабушка пытается прикрыть окна, ей кажется, что девочке надует.

– Ба, мне нормально.

Но бабушка все равно закрывает окно. И свое, и внучкино. Остается открытым только мое и Ленино.

– Мама, успокойся. Лето же. Ну не надует ей.

– Ну спасибо, утешила. Поучи меня детей воспитывать, – ворчит бабушка, отвернувшись к окну, но достаточно громко, чтобы все мы услышали.

– Вот, мам. Вот поэтому, – говорит Лена.

– Что поэтому?

– Вот поэтому я ничего не говорила тебе в детстве про косички…

Они через пять минут вышли из моей машины, а из сердца – не вышли.

Это было полезно.

Потому что мы друг другу зеркала, и проводники, и… таксисты.

Подбрасываем от остановки до железнодорожной станции, от одного прозрения до другого.

Я денег не взяла, и они, упрямые, оставили мне на заднем сиденье кулек с абрикосами. За проезд. Будем считать, я заработала абрикосовое прозрение.

…Пять лет, теть Лид, это одна двенадцатая моей жизни. Это много, понимаете? Я больше шестидесяти не протяну: у меня реально много проблем со здоровьем. Плюс новый диагноз, аутоиммунная сильная болячка и обязательные таблетки. Я спрашиваю врача: «Их долго пить?» А он мне в ответ: «До конца жизни».

Знаете, что самое страшное? Я люблю продукты покупать про запас. Ну там консервы, крупы, туалетную бумагу. И таблеток этих хотела тоже купить сразу много. В каждой упаковке шестьдесят штук, мне нужно пить одну в день, значит, шесть упаковок мне на год. А значит, теоретически я могу купить сто восемьдесят упаковок лекарств, смотреть, как они заканчиваются, и знать, что это заканчивается моя жизнь. Жизнь в пересчете на таблетки.

Вот такая математика очень бодрит. Сразу хочется действовать, а не тратить жизнь на людей, которые никогда не оправдают твоих ожиданий. Я и так уже на него потратила… тридцать упаковок таблеток.

Но это я не жалуюсь, наоборот – мне больше шестидесяти лет и не надо. Я не хочу застать стадию беспомощности.

И вот мне сегодня тридцать два, теть Лид, и получается, что половина жизни уже прожита. И из этой половины вполне весомая одна шестая посвящена ему, вашему Филиппу. Нашему Филиппу.

Мне не по себе от этой мысли.

Время – самый ценный ресурс. Время – валюта жизни, и я инвестировала ее в вашего сына. Эта инвестиция окупилась важным опытом: я теперь четко знаю, как не хочу.

А еще Филя помог мне осознать, что самое нелепое в жизни – это обещания. Зачем они? Просто возьми и сделай, если реально хочешь. Без промежуточных анонсов.

А обещания – это как…

Ну вот я пекла вчера пироги племянникам. Все были голодные, а я затеяла пироги. Это была плохая идея: очень долго ждать эти пироги. И вот дети каждые пять минут спрашивают: «Скоро пироги?», «Ну скоро?»

Я отвечаю: «Скоро!», стараюсь быстрее, но не могу. Ну что мне сделать? Сверху сесть на духовку? Мои обещания, мои «скоро-скоро, дети!» их не накормили. Накормили только готовые пироги. Эти пироги они ели, запихивая в рот двумя руками, не дав им даже остыть.

Это я к тому, что, если ты реально хочешь что-то сделать, испеки пироги.

А я пять лет жизни с вашим сыном голодной слюной истекаю. Ною: «Ну скоро?» А он: «Скоро-скоро!»

Знаете, теть Лид, как он отреагировал на новость о моем уходе? Я все выбирала момент, главное, чтоб не сделать ему больно. Поняла, кстати, что для таких новостей подходящих моментов не бывает.

Он в ту ночь не мог заснуть, крутился, вертелся, и я тоже. Я решила: «Сейчас!» и все рассказала. Сказала, что больше не могу ждать, потому что пять лет ждала, а это много. И про диагноз свой рассказала. Что мне осталось в лучшем случае столько же, сколько уже прожито.

А Филя выслушал молча и сказал, что я невовремя. Что он не готов к этому разговору и теперь не сможет заснуть. Понимаете, теть Лид? Он даже тут заметил только себя. Упрекнул! А за пять лет я со своими проблемами и переживаниями ни разу не была вовремя.

Вот он всегда играет. Спасает свой виртуальный мир, в котором супергерой. Только он не тот мир спасает, который действительно нуждается в спасении, а тот, который спасать удобно и тепло: там никто не смотрит с осуждением, никто от тебя ничего не ждет.

Я пять лет ждала, мне обещали, что все будет, как я хочу. Квартиру разменяем, переедем к морю (мне врачи рекомендуют морской климат, чтобы поддержать здоровье), он устроится на нормальную работу.

Но ничего не изменилось, ничего. Все, что я хотела, я создала сама. И я весной перееду к морю, теть Лид. Закрою все свои гештальты.

В этом нет ничего плохого, кроме одного: а зачем мне тогда он? Чтобы заботиться о нем? У меня нет такой потребности, теть Лид. То есть есть, конечно, но она не основная и не единственная.

Я понимаю, вам кажется, что я говорю что-то не то, вы уверены, что счастье женщины – в служении мужчине. Раньше так и было, но мир изменился, теперь можно самой выбирать себе кирпичики своего счастья.

Ну и раз уж мы говорим начистоту, теть Лид, могу сказать, что вы мировая свекровь. Но есть одно «но». Пять лет я терпела от вас репродуктивное насилие.

Это ваши вопросы вот эти: «А когда внуки?» И подмигивания ваши. Не делайте так с той, что появится после меня.

Я не хочу ребенка от ребенка. У меня один, такой сложный и пубертатный, уже есть: наш с вами один сынок на двоих, а второго я не потяну.

Я ребенка захочу себе, а не вам, и тогда, когда я захочу, а не тогда, когда вы захотите внуков. Важно, чтобы все вокруг, особенно близкий круг, уважали мое право не рожать. А не считали, что пять лет брака без детей равно пустоцвет или проблемы со здоровьем. Проблемы действительно есть, но с душевным здоровьем, с моей рефлексией на тему «Чему Филя может научить сына? Убивать врагов из джойстика? Так себе умение».

Я к психологу хожу, теть Лид.

Вижу, как вы усмехнулись. Раньше все проблемы решали без психологов, служением, покорностью, отрицанием собственного «я» и своих желаний. Что ты тут брыкаешься? Не пьет, не бьет! Живи и будь счастлива прямо вот с этого вторника.

А счастье – это не тумблер, который вы забыли включить. Это сложная такая компонента, там много всего намешано.

Сейчас к психологам стало модным ходить.

Мой психолог говорил: «Дай ему пространство быть мужчиной». Типа, уволься сама, сиди дома. Он вынужден будет шевелиться. А пока я заполонила своей деятельной натурой весь его мир, у него просто нет необходимости рвать ж…пу.

Простите мне это слово, теть Лид. Ж…па! Что вы краснеете? Ж…па есть, а слова нет? Ж…па есть – и слово есть. Слово-слоган нашего с Филей брака.

Наверное, психолог прав. И я даже могу себе позволить притвориться беспомощной. Но знаете, на что это похоже? На статьи в женских журналах типа «Десять советов, что делать, если ваш ребенок не ест манную кашу» или «Пять лайфхаков, как уговорить ребенка пойти в детский сад».

Только моему грудничку тридцать три. «Как уговорить Филюшу пойти работать?»

Лайфхак – показать ему его паспорт – неэффективен.

Я вас понимаю, теть Лид. Вы мать. Ваш ребенок был болен онкологией. Не взрослый дяденька, а именно ваш ребенок. Потому что для матери любой бородатый шкаф – все равно малыш.

Вы в ужасе проживали этот период, осознавая, что все ваши деньги бессильны перед его болезнью. И каждый день умирали от страха и беспомощности.

Но все закончилось хорошо. Ключевое слово – «закончилось». Диагнозы остались позади, и теперь можно жить без них.

Но он не хочет без них. Диагнозы – это прекрасное объяснение отсутствию его результатов. Болезнь – его главная заслуга.

Плохие анализы – это Филя-борец. Хорошие – просто неудачник, который не работает и живет за родительский счет в тридцать три года, играет в приставочки.

Возраст Христа, теть Лид. Вы верите в Бога? Он в этом возрасте спас мир. Не виртуальный, а реальный. Наверное, обидно, когда тебе тридцать три, а все твои стигматы – это Xbox?

Хотя у него есть крутой результат – победа над смертельной болезнью. Эту победу давно можно праздновать, но он до сих пор не верит в ремиссию, тревожно выискивает в себе симптомы и радуется, если обнаруживает их. Потому что в этом случае Филя болен. Ну какие ему работы и пироги? Несите таблетки, несите бульоны и Xbox…

Простите меня, теть Лид. Я понимаю, вы мама. Вы учите ребенка кататься на велосипеде и тридцать три года бежите рядом, держа его за седло.

Он даже не уверен, что умеет кататься на велосипеде.

Отпустите седло – и посмотрите, умеет ли? Это лучшее, что вы можете для него сделать.

Маша отложила фотографию свекрови на полку, вздохнула и помахала головой: нет. Потом взяла телефон и написала сообщение: «Нет, Филипп. Все решения приняты. С твоей мамой я встречаться не буду. Мне просто нечего ей сказать».

Я шла на прием к районному терапевту. На улице ледяной дождь. Я зачем-то надела шубу – выглядела жалко и глупо.

Со мной определенно было что-то не так. Я не про выбор одежды, а в целом про состояние.

Мой организм сигналил о серьезных проблемах: я не могла спать, у меня нервный тик, на руках и ногах отслаивались ногти, выпадали волосы, страшная сухость кожи – я мазалась кремами, но их хватало минут на десять, и опять. Что-то явно сломалось.

Организм – это дом. Его эксплуатация – отдельная работа.

Если выбили окно – надо найти новое, если наступили холода – обеспечить обогрев, если трещина – надо заделать.

Я давно забросила свой дом. Последние несколько месяцев у меня на себя совершенно не было времени.

У нас болел ребенок – и не существовало в жизни ничего важнее этого.

Сейчас страшное позади, и вроде появилось время, но желания чинить себя – не появилось. Хотелось просто лежать пластом, и чтобы все прошло как-то само. Но так не бывает.

Чтобы грамотно починить дом, нужны время, деньги и мотивация. У меня не было ничего из вышеперечисленного.

В магазине одежды на витрине стоял разобранный манекен: голова отдельно, ноги отдельно, туловище отдельно.

Я подумала, что нужно сфотографировать эту витрину, и когда врач спросит: «На что жалуетесь?» – просто показать фото. Сказать: «Если коротко, то вот так я себя чувствую».

Терапевтом была грузная женщина с диковинным именем. Она не проявляла ко мне никакого интереса, писала что-то в моей карте, хотя я еще ни слова не сказала. Потом остановилась, подняла глаза и говорит:

– Ну?

Видимо, в этих двух буквах было спрятано все необходимое: и вежливость, и усталость, и бюрократически правильный вопрос, адресованный пациенту.

Я смутилась и пожалела, что пришла.

Если честно, я две недели собиралась и еле заставила себя. Организм бунтовал, идти не хотел категорически, включал мигрень или сопли, выдумывал другие «важные» дела. Наверное, это тоже симптом, только совсем не хочется его рассказывать в ответ на «ну».

– Я плохо себя чувствую, – сказала я и ощутила, как подступили слезы.

Я в последнее время реву постоянно, и эта плаксивость тоже, наверное, симптом.

– Конкретнее, – приказала врач.

Я сбивчиво пробормотала про проблемы со сном, с нервами, с кожей, с ногтями.

– А в последнее время стрессы были? – спросила терапевт.

Я кивнула.

– Ну так что же вы хотите? – она спросила это таким тоном, будто мой поход к ней был не оправданным здравым смыслом поступком, а блажью.

Правильный ответ был: «Хочу выздороветь», но у меня потекли слезы и я прошептала: «Ничего не хочу» и рванула из кабинета.

Она выбежала за мной в коридор, кричала что-то про анализы, но я неслась по лестнице с такой скоростью, будто за мной была организована погоня.

Потом я, нахохлившись, долго сидела на мокрой скамейке под дождем и плакала.

Я специально записалась к врачу на утро и пришла натощак: думала, он даст мне направление на анализы – и я сразу сдам их.

Но она сказала «Ну?» и «А что вы хотите?» А еще спросила про стресс.

Стресс – это мягко сказано. Вместо счастья, новоселья, школы для сына и новой жизни для всей семьи я получила болезнь, инвалидность дочери, сорванный ремонт и съемную квартиру, в которой мы спали на надувных матрасах…

Вся моя жизнь была будто безжалостно перепахана, как земля на даче перед зимой.

Что вы хотите… Вот что это за вопрос? Я хочу счастья, как все нормальные люди.

Надо, конечно, сдать анализы. А то бесполезный какой-то «натощак». Сдать и с результатами пойти к платному врачу. Там, где за деньги, наверное, нельзя говорить «ну». Или опять к районному терапевту. Просто другому.

Организм просился домой. Ну, то есть туда, где надувной матрас. Можно лечь на него и плыть в небытие и бездействие.

А тело будет нервно трясти и покрывать экземой, ногти будут бежать с корабля, волосы выпадать, а глаза потухнут, будто внутри выключили свет.

Да, моя внутренняя проводка, отвечающая за блеск глаз и жизненный ток, бегущий по венам, явно барахлит.

Случилась беда, а беда – это короткое замыкание. Жизнь замкнулась и буксует, на весь организм напал какой-то паралич желаний: ничего не хочется, вот ничего.

Мы снимали квартиру прямо около метро Красногвардейская. Там, впритык к дому, стоит такой небольшой торговый центр, где на первом этаже – аптека, пиццерия и продукты, а на втором, прямо друг напротив друга – медцентр и фаст-фуд.

Ох, сколько бесконечных срочных анализов мы сдавали в этом медцентре, пока дочь готовили к операции…

Я вошла в здание и поднялась на второй этаж. «Пошли купим кофе, – умолял организм. – Быстрее! Капучино!»

Я замешкалась на лестнице, но решительно рванула на себя дверь в медцентр.

– Хочу сдать анализы. Биохимию крови, – проговорила я быстро, боясь передумать.

– На что?

– На все.

– Есть сокращенный вариант, есть развернутый – десять показателей, есть полный – двадцать показателей.

– Мне – полный.

– 4900. Плюс взятие 200 рублей.

– Сколько?! Это экстренно?

– Нет. Результаты завтра…

– Нет, не надо.

Я выскочила на лестничную клетку.

С деньгами тогда – после пережитого – было совсем туго. Пять тысяч за анализ крови! Ужас какой!

Нет, не надо. Попью витамины какие-нибудь. Пройдет.

Я вошла в фастфудную. Заказала кофе. Но не сделала ни глотка.

Я нужна своим детям. И всем, кто меня любит. Я обязана найти ресурс и позаботиться о себе. Ради них. И ради себя. Это безответственно, в конце концов.

И эта цена – это не за анализ цена, а проверка. Готова ли я вкладывать ресурс в свое здоровье, или пущу все на самотек и тем самым разрушу свой дом.

Я вздохнула и с горячим кофе в руках вошла в медцентр. Там за стойкой сидела уже другая администратор.

– Мне – полную биохимию, – решительно сказала я.

– На что?

– На счастье…

Описанные события произошли три года назад. Тогда я успела поймать болезнь на ранней стадии и спасти свой дом от разрушения.

Я очень прошу вас: берегите себя.

Однажды я летела в командировку и в полете взяла почитать журнал, который торчал в кармашке стоящего передо мной кресла. Пролистала его и наткнулась на статью про некоего Криса Денси. В тексте его называли «киборг» или «самый подключенный человек на земле».

Оказывается, Денси на протяжении последних двух десятилетий регулярно отслеживает более семисот (700!) показателей своего тела и окружающей среды. Пульс, температуру тела, дыхание, сон прошедшей ночью, погоду, влажность, уровень шума вокруг – ну все.

«Да это же отдельная глобальная ежедневная работа! И без выходных!» – подумала я. Так и есть. Но Денси делает ее не просто из любопытства. Он потом систематизирует эти данные и выстраивает логические цепочки, которые объясняют его состояние: почему у него болит голова после посещения японского ресторана, например, или почему хочется спать там, где холодно.

Это позволило ему кардинально изменить свою жизнь: из очень полного, малоподвижного дяденьки, поедающего фастфуд, с непонятной карьерой и кучей медицинских диагнозов, он превратился в идеального «киборга», обвешанного датчиками и всегда проживающего свои дни оптимально с точки зрения здоровья.

Теперь он знаменитый спикер, рассказывающий о своей «зафиксированной» жизни с самых масштабных площадок мира, а график его выступлений расписан на годы вперед.

Я, пока читала, думала: «А как он понимал, какие данные важные, а какие – нет?» А потом дочитала и поняла: «А никак, он все фиксировал. Исходил из мысли, что все важные».

Я очень волновалась, когда шла на свое первое в жизни собеседование. Мой потенциальный работодатель был мужчиной сильно старше меня. Оказался похож на доктора Айболита из детской книжки.

– Расскажи о себе, – попросил он.

А я не знала, что рассказывать. Все, что приходило мне на ум, казалось какой-то глупостью, не достойной внимания будущего начальника, да еще и мужчины, годящегося мне в отцы. Ну, совершенно нечем мне его удивлять!

– А что рассказать? – затруднилась я.

– Ну, расскажи, как прошел твой вчерашний день.

Я стала вспоминать, как он прошел, но опять мне казалось, что весь мой день состоял из каких-то ерундовых дел, о которых и говорить-то не стоит: то босоножки чинила, то книжку читала, то с подружкой болтала.

– Все какое-то неважное, – вздохнула я.

– Такого не бывает, – он покачал головой. – Наоборот, все важное. Вот что ты делала?

Я рассказала.

– Во-о-от. Чинила босоножки! Как много смысла в этом! Как много это говорит о тебе, о том, что ты умеешь, как относишься к вещам. Читала книгу: какую, сколько, что поняла. В человеке не бывает ничего неважного и бесполезного, все имеет значение.

Ясно.

Однажды я пришла на прием к врачу, и, выписывая мне направление на анализы, он задавал вопросы, пытаясь понять, какие именно показатели крови нужно исследовать.

Один из вопросов был таким: «А кончики пальцев у вас не шелушатся?» Я поняла, что даже такая мелочь, как шелушение кончиков пальцев, может быть очень важным и информативным симптомом.

То есть мелочи – не мелочи, а ценный источник информации.

В один из дней у меня разболелась голова. А через пару часов была назначена встреча. И я никак не могла решить, отменять встречу или идти на нее с болью.

А вдруг встреча окажется роковой по важности? Такое вполне возможно. А вдруг нет? И я просто потрачу время? Вот как понять?

Я выпила таблеток и пошла на встречу. Она оказалась абсолютно будничной и проходной. Совсем не важной с точки зрения результата, ну ни капельки.

– Как встреча? – спросил меня муж.

– Нормально. Ела вкусный салат, – ответила я.

Но узнала я об этом, потому что сходила. А если бы не сходила, мучилась бы неопределенностью. С этой точки зрения очень важны все неважные встречи.

Однажды нашей дочери Кате нужно было пройти холтеровское мониторирование ЭКГ. Выражаясь простым языком, сутки она носила на себе специальные электроды, приклеенные к телу, которые отслеживали ее сердцебиение. Это исследование было необходимо, чтобы исключить страшное.

Кардиолог, прикрепивший дочери электроды, велел нам, родителям, записывать в специальный, разлинованный на графы листок все, что ребенок делает. Например, ест, бегает, спит. И время указывать, когда и сколько по продолжительности она «ест, бегает, спит».

Там еще была графа «ощущения». В нее полагалось записывать что-то необычное, связанное с сердцебиением: например, боль в области сердца, затруднение дыхания и так далее.

Это нужно для того, кто будет расшифровывать показания прибора. Если врач заметит проблемы с сердцебиением, он посмотрит в табличку и узнает, что делал ребенок в это время: спал, например. Или напуган был чем-то.

Мы с мужем поняли задачу: записывать. Пошли домой.

Дочка любила ездить у папы на плечах, и в этот раз он согласился ее прокатить. Мы быстро дошли до дома, потому что не замедлялись под неторопливые шажочки дочери.

Дома я записала: «9:00 – поставили холтер. Ощущения: удивилась. 9:10–9:30 – гуляли, шли домой. Ощущения: обычные».

Муж возразил:

– Катя же не шла, а ехала. Допиши, что ехала на плечах.

– А какая разница?

– Большая. Сердцебиение же, наверное, разное, когда человек сидит и когда идет.

Я дописала: «Дочка ехала у папы на плечах». Это выглядело глупо, будто мы хвастаемся и решили докладывать все подряд, типа: «Дочка ехала у папы на плечах, рассказывала стишок и ела яблоко».

Но мне все казалось важным, потому что стишок, например, она стала повторять, запнулась, забыла и сильно расстроилась. Я пыталась помочь и напомнить забытую строчку, а она от этого еще больше расстроилась.

Вдруг это важно?

Зато яблоко ее развеселило. Это было зеленое яблоко, с кислинкой, как она любит, и она прям зажмурилась от удовольствия. Интересно, как отреагировало сердце?

Дома мы поели. Записали: «Завтракала».

Потом Катя пошла играть. Мы обещали ей сюрприз за «мучения» с холтером и купили куклу, которую она давно хочет. Катя хлопала в ладоши, скакала на кровати, визжала и тут же стала распаковывать куклу.

Я подумала, что счастье – это тоже стресс, и его тоже нужно фиксировать. Написала: «Весело играла. Испытывала восторг».

Потом мне нужно было уйти на работу, а Катя вдруг раскапризничалась и разрыдалась. И выдала целую мини-истерику, которую мы тоже зафиксировали: «Провожала маму, громко плакала».

Было сложно отделить важное от неважного, потому что все, что связано с ребенком, казалось важным, даже неважное.

Например, она чихнула. Ну подумаешь – событие! А с другой стороны, да, очень даже событие! Сердце же наверняка отреагировало.

Нам не хватило листочка. Мы исписали все графы. Оказалось, что в жизни ребенка все события важные.

На следующее утро пошли снимать холтер. Была зима, и за ночь сильно подморозило – на тротуарах жутко скользко.

Мы опаздывали, папа снова нес дочку на плечах. Вдруг поскользнулся и стал падать вместе с Катей, но постарался сделать это над сугробом, чтобы смягчить падение. В итоге удержался, то есть сам упал, испачкал джинсы, а Катя удержалась на плечах и не пострадала.

Мы зафиксировали время падения и написали: «Упала, могла испугаться».

Когда сдавали наш листок с записями, тетушка аж рассмеялась: «Ну у вас прям „Война и мир”, все подробности». Это прозвучало немножко как упрек, но я пожала плечами и ответила: «Просто не смогли понять, что важно, а что нет. Кажется, все важно».

А ведь так и есть. Все важно.

Все мелочи – не мелочи, они приобретают первостепенное значение, когда хочешь узнать человека.

Например, того, в которого влюблен. Или того, кого хочешь взять на работу. Или того, кого хочешь вылечить.

Или самого себя.

Чтобы разобраться в себе, надо ненадолго стать Крисом Денси или включить условный холтер, разложить свою жизнь на производные, понять, что больно, что важно, что можно.

В этих слагаемых, составляющих ваш день и эмоциональный фон, нет бесполезных, все они – ваши визитки.

А потом принять в себе важность каждого мгновения. Даже самого простого и будничного, когда вы просто едите яблоко, сидя в кресле.

Каждое шелушение на пальце – не мелочь, а симптом. Каждая прожитая секунда – не мелочь, а симптом вашего будущего.

Вы – ВИП-персона, и ваш ВИП-день состоит из ВИП-моментов. И вокруг вас тоже ВИП-персоны. Даже те, кто занят какой-то ерундой: чинят босоножки, читают книжку, перелистывая страницы шелушащимися пальцами, чихают, едят яблоко, зеленое такое, с кислинкой…

Когда я заболела, друзья порекомендовали мне врача. Хорошего. Точнее, лучшего. Запись к нему – аж на конец года. Вот что значит профи.

А я – в начале года, в январе болею и могу при таких симптомах и не дотянуть до приема. Надо либо ждать, либо другого искать.

Но моя Тася – во-первых, моя подруга, а во-вторых, дружит с женой того самого лучшего врача.

– Я впрягусь и попробую скостить тебе пару-тройку месяцев ожидания, – сказала она.

В итоге мне в субботу написал администратор: «Ольга, ваш прием к доктору Б. состоится в четверг, в семь утра. До начала рабочего дня. Ну или выбирайте любое время в октябре». То есть можно прямо в феврале. Или в октябре. Выбор очевиден, особенно если он производится из января.

Я ехала на эту встречу к Б. В первом поезде метро. Он в шесть утра отправляется. Я и еще человек двадцать на весь поезд.

В кабинет к нему вошла с двумя стаканами кофе.

– Я взяла вам латте, доктор. Мне кажется, вы любите латте. В семь утра в принципе логично любить все кофеиносодержащее.

Он засмеялся:

– Люблю-люблю…

На самом деле я знала про латте абсолютно точно. Мои первоисточники так яростно за меня переживают, что раздобыть эту информацию было несложно.

Бог меня очень любит, а иначе он не подарил бы мне ТАКИХ друзей.

Мы с Б. обсудили мое состояние. Я показала анализы. Говорю:

– У меня, доктор, опустынивание…

– Что?

Я часто бываю на Балтике, и там, в Светлогорске, море как-то взяло и съело пляж, поэтому пришлось искусственно насыпать новый. Этот процесс называется «пляжеобразование». Мне понравилось слово. Я стала его гуглить, а в процессе чтения о нем наткнулась на еще одно интересное понятие – опустынивание.

Это грустное слово. Оно означает деградацию земель, увядание растительности, снижение до нуля плодородности.

Вот у меня – оно.

– Жена сказала, что вы писатель. Теперь я понимаю, о чем она, – засмеялся доктор.

Мы разработали стратегию лечения. С ней болеть не так страшно. Нужно еще сдать ряд анализов, тогда скорректируем.

Я вышла из его кабинета вдохновленная.

У дверей сидела Тася. С блинчиками. Она печет бомбические блинчики, тонкие, как салфеточки.

Однажды, много лет назад, я помогла Тасиной маме, которая попала в аварию. У меня это получилось совершенно случайно и не накладно, но Тася запомнила. И вот «мстит».

– Это тебе, – сказала Тася и кивнула на блинчики.

Я села рядом.

– Ты во сколько встала, чтобы напечь это все и пришарашить сюда из Подмосковья?

– Я не ложилась еще, но это не важно. – ответила Тася. – Что врач сказал?

– Он сказал, что я не умру, не дождетесь, – улыбнулась я.

– Ну и хорошо. У меня есть варенье и сгущенка к блинам. Хочешь?

– Тась, я сейчас умру от неловкости. Ну как так? Ты не спала из-за меня…

– Помнишь ту ночь, когда мама…

– Помню.

– Ты приехала и привезла термос с каким-то целебным чаем, который меня просто спас. Во всех смыслах. От паники, от слез, от простуды.

– Тась, это все имбирь. Я потерла его прямо в термос, потому что ты сказала, что ноги промочила.

– Тем более. Ты могла бы спать, но ты стояла и ночью терла имбирь в мой чай. Ради меня никто и никогда… – у Таси задрожал голос.

– Ой, ну тоже мне подвиг. Хуже было бы, если бы я после твоего звонка, что мама в Склифе, спокойно заснула бы.

– Ты еще носки привезла и валенки.

– На твой размер ноги, знаешь ли…

– Да, и мы сидели на подоконнике с этим чаем. Молчали. И я такая в валенках…

Мы засмеялись.

В конце концов там, где нет пляжа, можно его образовать, а там, где нет улыбки, – ну вы поняли…

Мои друзья – мои витамины. Принимаю их круглогодично. Спасает от всего.

Моя новая знакомая полезла в сумку за салфетками и достала… нож.

Ой, что-то я не с начала.

На билете было написано: «Дети участвуют в спектакле без родителей».

Я прочла и, если честно, обрадовалась: смогу поработать часок, пока жду дочку из театра.

– Кать, взрослых туда не пустят, но я подожду тебя за дверью. Не бойся, – предупредила я ее.

– Хорошо, – кивнула Катя.

Мне важно не врать ребенку. То есть сказала «подожду» – значит подожду.

Я сама – ребенок, травмированный невыполненными обещаниями родителей. Они могли пообещать приехать – и не приехать. Пообещать забрать – и не забрать.

Я знаю, как это больно, и делаю все, чтобы моим детям хотя бы в данном вопросе было не больно.

Мы застряли в пробке и прибежали в театр за пять минут до начала. Он был расположен в подвальном помещении. Мы с Катей спустились вниз, я ее быстро переодела в нарядное, туфельки, ободок – все, иди, готова!

– Я тут жду, – крикнула я, когда аниматор в костюме ежика уводил мою дочь в зал.

– Тут нельзя ждать, – пояснил администратор. – Подождите на улице, мы позовем, когда закончится. Спектакль на час.

– Почему нельзя?

– Ну вы же видите, что тут места нет, нам протереть полы надо, проветрить. Родители всегда ждут наверху.

Я, растерянно оглядываясь, пошла наверх.

– Ну, ты идешь? – спросила меня в дверях незнакомая женщина в серой шапке.

– Э-э-э… – растерялась я и обернулась даже: может, она не мне?

Но нет, оказывается, мне.

– Ну ты же будешь ждать ребенка час? Там внизу нельзя, а здесь наверху – холодно. Вон кофейня, пойдем туда. Все уже пошли, я сказала, что подожду тебя.

Она вела себя со мной как закадычная подруга, хотя и близко ею не являлась: я видела ее впервые.

Совершенно неожиданно для себя я взяла – и подчинилась.

– Ты куда? – удивляется муж, который шел рядом и не понял смены маршрута.

– Так лучше, – поясняю я.

– Кто сказал? – не понимает муж: его навигатор говорит ему что-то другое.

– Интуиция.

Вот и тут интуиция подсказала: не спорь, иди.

Я покорно пошла за серой шапкой. Мы вошли в кофейню, сели за столик. Столики были крошечные, рассчитанные на двоих, поэтому мы все вынужденно поделились на пары.

Мы с этой женщиной в шапке сели за тот, что у окна.

Я переживала, что ушла из театра. Недалеко, но ушла. Просто у нас, у родителей, не взяли телефоны, и если вдруг что-то случится, то непонятно, как они будут решать проблему.

Но фойе там и правда крошечное, ждать просто негде. А на улице мороз.

– У меня шесть детей. Своих трое и приемные, – представилась женщина.

– Ого, да вы герой нашего времени.

– Ага. И я спокойна. А ты – психуешь.

Это прозвучало как упрек. Мол, у меня шестеро детей, они сейчас на спектакле, а я хочу спокойно попить кофе, без кислых мин.

Мне не хотелось оправдываться. Хотя я вполне могла бы объяснить ей, что мне важно держать слово, что у моей Кати особенный слух, и, в конце концов, мало ли что может случиться: ей же всего пять.

Я решила пропустить шпильку мимо ушей.

– А у вас все дети сейчас на спектакле?

– Нет. Они – кто где. Один даже в больнице сейчас, гипс снимают ему. На спектакле одна только. Но я абсолютно спокойна.

– Ясно.

Нам принесли кофе.

Моя новая знакомая полезла в сумку за салфетками и достала… нож. Обычный такой, кухонный нож.

Я обомлела. Подумала: только я могу сидеть себе, попивать кофе с незнакомой женщиной, у которой нож за пазухой.

– Как вас зовут? – спросила я, изображая индифферентность.

– Антонина.

– Антонина, зачем вам нож?

– Так у меня дети.

– Ну, у меня тоже. У всех тут дети. А нож только у вас.

– Ну, порезать бутерброд, например. Колбасу батоном покупать дешевле, чем в нарезке. Хлеб. Да и вообще, нож – это не оружие, а защита.

– А. Ясно, – выдохнула я.

У меня зазвонил телефон. Потом звонок сбросили, я не успела взять трубку.

Так бывает часто: звонят телефонные мошенники или спам. Но в тот раз я занервничала, что это из театра. Мало ли, может, мой номер как-то по номеру билета восстановили. Надеюсь, там все нормально…

Я все время поправляла прядь волос, кусала губу, теребила кольцо. Моя невербалика выдавала меня с потрохами.

– Ну вот что ты так нервничаешь? – спросила Антонина.

Мне захотелось защитить свое право нервничать:

– Я ушла, а у меня там остался ребенок, а он особенный…

Я запнулась и смутилась. Много лет назад я сама с собой договорилась, что не буду говорить о розовой справке дочери, если не спросят. То есть тайну из этого не делаю, но и не выпячиваю. Как говорит один мой знакомый со второй группой инвалидности: «Это совсем не то, что важно написать на моей визитке».

А тут вдруг раз – и на первых минутах знакомства выдала такое.

– Ну и что, – Антонина пожала плечами. – У моей дочки тоже особенность. Эпилепсия.

– Ого! А у тебя взяли номер телефона там, в театре?

– Нет.

– И ты спокойна? А как же они свяжутся с тобой, если что… приступ, например, прости, что я так, в лоб… – я правда поражалась ее спокойствию.

– Если что, они окажут ей первую помощь и вызовут скорую.

– Слушай, я правда не понимаю…

– Я так спокойна, потому что знаю, что это не мой ребенок, – сказала Антонина.

Эта фраза прозвучала двояко. То есть ты приемная мама? Или мачеха? Ну даже если так, и ты не рожала этого ребенка сама, это же не значит, что тебе на него плевать. Даже мне уже не все равно, как там этот ребенок, хотя я его даже не видела ни разу.

– Тот факт, что ты мачеха, не дает тебе права халатно относиться…

– Ты не поняла, – Антонина засмеялась. – Это я рожала свою дочь. Сама. Но она все равно не моя. Она – его, – Антонина посмотрела на потолок.

– Кого? – не поняла я.

– Ну, Бога же. Он мне ее послал в сорок шесть лет. Я ждала климакс, а Бог послал мне дочь. Я поняла, что беременна, только на пятом месяце.

– Ого. Так бывает?

– Да. Это Он все решает. Наша задача не разгадывать его Замысел, а довериться.

– У меня все равно не сходится. Вот у тебя в сумке нож, чтобы отрезать дочери колбасу. То есть о том, чем ты будешь ее кормить, ты подумала. А о том, чтобы обеспечить свое безопасное отсутствие – не подумала. Вот как так?

– Слушай, я нахожусь в настоящий момент в двадцати метрах от театра. Я рядом. Но всю жизнь вот так быть рядом, в двадцати метрах от нее, я не смогу. И уже сейчас привыкаю к этому. Во-первых, у меня еще пятеро, а во-вторых, это жизнь.

Знаешь, в Первую мировую, в армейском обиходе британцев было выражение «кусай пулю». Оно появилось потому, что тогда, если приходилось экстренно оперировать бойца без анестезии, ему давали прикусить пулю.

Может ли что-то прямо сейчас случиться с моей дочерью? Да, может. Я тебе больше скажу: что-то прямо сейчас может случиться даже со мной. Потому что у меня тоже миллион диагнозов. Ну так что, сидеть дома? И от чего это спасет? От жизни?

Я тебе так скажу: кораблю безопасней в порту, но он не для этого строился.

Я выплевываю пулю. Я научилась терпеть эту боль, превратив ее в смирение с тем, чего не могу изменить. И мне вот прямо сейчас не больно, а вкусно. Шикарный капучино тут…

Я улыбнулась. Прикольная она, эта Антонина. Неслучайная в моей жизни. Пришла, чтобы подсветить важное.

Зря я ее боюсь. Я взяла ее нож и разрезала свой пирожок, который заказала к кофе, напополам.

– Будешь?

– Давай, – Антонина кивнула и одним махом запихнула всю половинку пирожка в рот.

Как будто боялась, что я сейчас передумаю. Я рассмеялась. И она тоже. Пояснила: «Когда у тебя шестеро детей, мамин обед всегда скоропостижный: успел так успел, не успел – ходи голодный».

Мы с ней обменялись телефонами.

– Знаешь, как я тебя запишу у себя? – спросила я.

– Как?

– Антонина Пуля-Нож.

– Нормальное имя для маньячки, – хохочет она. – Пулянож вообще на фамилию похоже…

Мы вернулись в театр пораньше и поговорили с администратором.

Объяснили, что родители особенных детей – особенно тревожные, а простейшая тетрадь, разлинованная табличкой в форме «имя ребенка – контакты родителя» хорошо снижает тревожность: хотя бы иллюзия будет у мамы, что она на расстоянии телефонного звонка.

Администратор похвалил нас за идею и обещал сделать.

– А я тебя знаешь, как записала в телефон? – спросила Антонина.

– Как?

– Ольга Кудахтахтах.

– Пойдет. Дружба маньяка и курицы – все как я люблю.

Не бывает случайных встреч.

Я много раз замечала, что во время ссор люди хотят отобрать то, что дают. Ну, то есть хорошее. Это такой аргумент в ссоре, а-ля «смотри, что ты потерял».

Например, Маша вкусно готовит. После ссоры с мужем она не заходит на кухню. Это такое послание: «Сам давай доширачь, раз такой умный».

Люба – лучший друг для мужа. Они со школы вместе. Он обсуждает с ней реальность и как бы разбирает окружающий мир по членам предложения. Становится хорошо понятно, как жить дальше.

При ссоре Люба замолкает и на все вопросы мужа отвечает: «Мне все равно». Реальность ее мужа заволакивает туманом. Непонятно, куда жить и как.

Петр – добытчик, а его жена отвечает за уют и благотворительность. В случае серьезных ссор он блокирует ей карту. Как бы говорит: «Допрыгалась? Легко быть щедрой за чужой счет?»

Наташа – отличная мать. Она взвалила на себя все самое неблагодарное в материнстве: готовки, глажки, уроки, врачей. А мужу остается покачать дитятко на ноге после работы. В ссоре Наташа говорит: «Сегодня детей забираешь ты», а дома ведет себя так, будто гость – играет с детьми, а если они просят поесть, то говорит: «Ой, не знаю, спроси у папы».

Люся, наоборот, отбирает у мужа свои козыри. Детей. Она четвертая жена, но первая, у кого получилось родить мужу наследников. Причем сразу двоих. Муж рыдал от счастья. Люся в ссоре берет детей и уезжает к маме. Наказывает мужа тишиной квартиры, в которой не слышно детского смеха.

Я смотрю вокруг и общаюсь с большим количеством людей. Люси, Наташи, Любы живут вокруг и рассказывают мне свои истории.

Когда я ловлю инсайт, я его сразу меряю на себя. А мы как? Когда мы с мужем ссоримся, я ухожу из дома. Гуляю. Успокаиваюсь. Наверное, я отбираю себя, потому что я не даю ничего такого уникального, что еще можно отобрать.

А муж в ссоре… включает музыку. Я, в принципе, меломан, но не люблю, когда громко и однообразно. Тыц-тыц-тыц. А он включает громко и начинает разбирать документы. Отнимает тишину и внутреннее равновесие. Тыц-тыц-тыц…

Человек так устроен, наверное. Если тебя ударили, ты интуитивно защищаешься или бьешь в ответ. Ну, я не про кулаки, а про поступки.

И вот у меня в ссоре есть своя важная мудрость. Вот мы начали ругаться. Палить друг в друга обидностями.

Хочется немедленно организовать разоблачающую пулеметную очередь из аргументов, после которой вашему оппоненту останется сказать лишь: «Ты права, прости».

Тра-та-та-та-та!!! Тра-та-та-та-та!!!

По факту так не бывает почти никогда.

Выяснять отношения можно только в спокойных тонах. Крики – это всегда перестрелка. Результат – вы наговорите друг другу столько лишнего, что выгрести из этого будет еще сложнее, чем до ссоры.

Желая облегчить груз претензий, навьючите новые. Толку – ноль.

«Любого, кому не терпится купить оружие, нельзя к нему подпускать». Эту фразу я украла из шикарного фильма «Опасная игра Слоун», который повествует о продвижении законопроекта, ограничивающего свободу покупки оружия в США.

Главная мысль: «Если прямо сейчас тебе адски хочется выстрелить, худшее, что ты можешь сделать – выстрелить». Потому что тобой рулит не здравый смысл, а эмоции…

Так просто понять. Так сложно сделать. Промолчать.

В Америке есть такие люди – охотники за торнадо. Они подходят к нему очень близко. Кто ближе, тот молодец. В этом и суть этого смертельно опасного «развлечения». Торнадо может затянуть.

И ссора также – может затянуть. Я хорошо чувствую момент, когда я рядом с ней. Еще шаг – и нырну в бездну. И вот тут…

Знаете, дробовик требует перезарядки после двух выстрелов. Это уравнивает шансы охотника и зверя (дробовик берут с собой на охоту).

Вот в одном шаге от торнадо я говорю себе:

– Не стреляй словами. Перезаряди. Выдохни. Может, вообще не захочется стрелять…

Это отличный совет. У меня почти получается ему следовать на восемнадцатом году брака.

А лучшее, что я сделала во время ссоры, – это в качестве ответного язвительного «удара» приготовила мужу тушеную печенку в сметане. С овощами. Как он любит.

Приготовила и поставила пузатую сковородку, укутанную полотенцем, прямо на стол. Мол, ешь.

Отомстила так отомстила. Помирились тут же. Только когда он пришел извиняться, от него печенкой пахло.

Мы с Катей вошли в лифт.

Там стоял врач из скорой: ехал сверху, видимо, от пациента. Он был в синей униформе и с оранжевым чемоданчиком.

– Вы доктор? – поразилась Катя восхищенно, вместо приветствия.

Он улыбнулся и кивнул:

– Здравствуй. Да. Доктор.

– Вы только что спасли человека? – Катя продолжала «интервью».

– Ну, можно и так сказать, – улыбнулся доктор.

– От чего спасли?

– От самого себя, – вздохнул врач.

Катя не поняла, посмотрела на меня, мол, поясни.

– Ну, там кто-то, наверное, знал, что нельзя зимой без шапки гулять, а все равно гулял и заболел. Доктор спас его от гриппа.

– Да. Так почти и было, – кивнул врач.

Мы приехали на первый этаж и гурьбой вышли из подъезда.

Врач резво пошел к машине скорой помощи, в которой его ждал водитель. Мы с дочкой отстали, шли и обсуждали, что доктор – настоящий добрый волшебник, который спасает людей.

А тем временем он оставил чемоданчик в салоне, а потом зашел за машину скорой и… закурил.

Катя сначала восхищенно наблюдала за врачом, а когда он закурил, удивленно посмотрела на меня. Признаться честно, я тоже была озадачена и от растерянности потянула дочку за рукав: «Пойдем».

– Доктор курит?!

Я испытала дежавю. Мой сын, которому сейчас уже одиннадцать, тоже примерно в Катином возрасте усвоил, что курение вредно.

Мои родители (оба) много и сильно курили. Я их не осуждаю: они закурили, когда без вести пропал их сын, мой брат. Курение помогало им не сойти с ума, поэтому они курили очень часто.

Я с тринадцати лет – адский пассивный курильщик. Потому что открытая форточка на кухне никак не справлялась с ролью вытяжки.

В квартире всегда тяжело пахло сигаретами, но я этого не замечала. Я жила в этом дыму, дышала им и путала его с воздухом.

А потом я вышла замуж и переехала к мужу. Приезжая к родителям в гости, прямо задыхалась, кашляла, постоянно вытирала слезящиеся глаза и не могла поверить, что раньше совершенно спокойно дышала там.

Сын рос, видел, что бабушка и дедушка курят. Мне приходилось комментировать, почему это плохо, вредно и даже смертельно опасно.

А потом моих родителей не стало.

– Они умерли из-за того, что курили? – спросил сын.

– Не только. Все гораздо сложнее. У каждого из них было много диагнозов. Но курение явно не сделало их здоровее, – обтекаемо ответила я.

Сын услышал: «Да, из-за курения». И испугался.

Сын усвоил, что курение – это растянутая во времени смерть. Настолько усвоил, что однажды мы с ним стояли на остановке, и там, недалеко, закурил мужчина, а сын спросил:

– Мам, может, мы ему скажем?

– Что скажем?

– Что курить – это опасно.

– Он знает.

– Знает и все равно курит?

Сын не понимает, как такое может быть. Что-то вредное можно пробовать только по незнанию, а вот так, осознанно – не-е-ет. Ну кто же съест ядовитый мухомор, зная, что он может убить?

Я выросла в сигаретном дыму. Я умею им дышать. Я знаю, что у курения всегда есть причина.

Моя подруга, когда выходит покурить, говорит волшебную фразу: «Подержи небо, я покурю».

Я держу небо, потому что перекур – это отдых от эмоций. Можно побыть слабой целую минуту, бросить небо, поплакать в себя, восстановить гармонию.

А потом она бросила курить. Резко и беспричинно. Ну, точнее, молодец, что бросила – причина бросить курение есть всегда.

– Теперь сама держишь свое небо?

– Закоптила я свое подержанное небо, и оно попросило пощады, – засмеялась она.

У нее была гипотеза, что каждому человеку отведено свое количество сигарет, и, если выкурить свой лимит, однажды наступит день, когда ты больше не захочешь курить.

И у нее такой день наступил. Поэтому она – все.

Но в тот же день другой мой знакомый, которому под семьдесят, вдруг закурил. Просто пошел в магазин и вместе с продуктами купил сигарет.

Я спросила удивленно:

– А зачем вам это?

А он ответил:

– Я всю жизнь хотел, но боялся смерти. А теперь можно. Мне скоро семьдесят. Последствия не наступят – просто не успеют. Я умру раньше.

Во дает.

Я тащила Катю за руку, подальше от курящего врача.

– Разве волшебники курят? – удивлялась дочка. – Курить плохо, а доктор – хороший.

Я поняла, что придется что-то объяснять ей, присела рядом с дочкой, посмотрела ей в глаза:

– Волшебник – хороший. Он просто устал… И забыл, что это плохо… Но он же доктор. Он вспомнит и сам себя вылечит…

Я крепко взяла дочку за руку и повела прочь.

Волшебник – он же живой. Он просто устал держать небо в одиночку…

Я начала читать интервью с середины и не поняла сначала, кто на вопросы отвечает.

«Я пошла к психологу, когда устала выпендриваться перед самой собой», – прямая речь героини меня заинтересовала. Как складно говорит!

Я пролистала наверх и поняла, что это интервью с… «потомственной гадалкой». Только этого не хватало. Я не верю во все это и сначала хотела закрыть.

Но мне стало любопытно: гадалка у психолога. Так-так-так… Интересненько.

Она рассказывала, как жаловалась психологу на пустоту и бесплодность своей жизни. «Я ложилась на кушетку и говорила ему в отчаянии: „Кто я? Ну кто? Шарлатанка же! Я предсказываю людям всякую ерунду. Говорю каждому, что у него особый Путь или что вижу его тяжелую дорогу, сложное детство. Это, в принципе, подходит всем. Покажите мне кого-то, у кого несложное детство? Нет таких. Или покажите мне человека, путь которого нельзя назвать особым? Все живут свою особую жизнь, всем тяжело. Но люди проникаются после этих слов, думают, откуда я все про них знаю? Точно ведьма!”»

Интервью я не дочитала. Меня, что называется, триггернуло.

У меня есть подруга. Анет. Мы знакомы больше пятнадцати лет.

Сначала она еще просто Аней была. И вот в какой-то момент просто Аня поверила в то, что у нее экстрасенсорные способности.

Она восстанавливала генеалогическое древо, нашла в архивах информацию о прабабке, известной деревенской ведьме, увлеклась этой темой – и вот. Имя свое переделала на загадочный манер. Платок повязала на голову.

Вот и Анет. Что-то там в воду бросает, свечным воском капает, бубнит что-то, ворожит, будущее видит. Ну, думает, что видит. Да ладно, пусть видит. Она хорошая девчонка, добрая, не гнилая. И никому не мешает своим видением.

Но тут вдруг я узнала, что она теперь принимает людей. Ну, то есть, гадает им и деньги за это берет. Бизнес такой. Я испытываю внутреннее яростное сопротивление. Потому что дружба с Аней была простой, а с Анет сразу становится сложной.

Эту тему – ее новой профессии – я буду напряженно табуировать, а если не получится ее избегать, то не смогу скрыть свой скепсис. Поэтому общение сразу усложняется.

Но никто не спрашивал моего бесценного мнения – и я молчала.

А тут вдруг… Анет пришла ко мне за рекламой. Говорит, можешь упомянуть меня в сторис? Не могу, Анет, не могу. Я не верю в это. Не могу.

Когда мы начали дружить, ты была чиновником. Потом ты работала в канцелярской конторе, на складе. Тоже хорошо. Я везде старалась тебя поддержать.

Но это… Это категорически не вписывается в мои нормы. С моей колокольни не видно экстрасенсорики, а манипуляции видно. Могу ли я ошибаться? Да. Но это не значит, что ошибаюсь.

На ее вопрос про рекламу я написала ответ: «Я не верю в эту чушь». Потом подумала и дописала: «А тебя люблю».

Потом удалила оба сообщения до того, как она их прочла. Написала: «Я не рекламирую того, чем сама не пользуюсь».

Анет прочла и ответила:

– Ну, хочешь, я тебе погадаю?

– Нет.

– Боишься?

– Да.

– Меня боишься? – удивлена Анет.

– Я себя боюсь. Я мнительная – жуть. Что бы ты ни сказала, я поверю.

– А я хорошее скажу. Разве плохо верить в хорошее?

– А мне, чтобы верить в хорошее, не нужно гадать.

Я знаю, что за пятнадцать лет она сильно изменилась, ибо это нормально – сильно измениться за такое время. Но моя система координат радикально не поменялась. У меня примерно там же сфокусированы жизненные ценности, где и раньше.

Как-то мы сидели с подружками в баре, и за соседним столиком симпатичная блондинка взобралась на стол и стала танцевать.

Хорошо танцевала, кстати, не вульгарно. В баре это смотрелось как смелость, а не пошлость.

Я посмотрела на блондинку, потом на своих подруг, и говорю:

– Девочки. Я кое-что поняла. Вот есть такая фраза, я ее постоянно талдычу: «Нам по пути». А вот вам еще одна ее трактовка: «Я сама никогда не смогу станцевать на столе. И дружу с теми, кто тоже не может».

Девчата мои смеются и говорят:

– Сомнительный комплимент.

– А что, можете?

– Не можем.

– Ну вот поэтому нам и по пути.

Ну вот прошло пятнадцать лет, я изменилась, но по-прежнему не танцую на столе. А Анет танцует. Ну, условно.

Моя задача – принять. Не осуждать. Научиться любить ее такой. Или расстаться.

Моя Злата все свои тридцать лет считала, что ее папа – лучший мужчина на свете. Добрый. Щедрый. Мудрый. Он научил ее всему: любить, уважать, быть верной себе, быть верной своему слову, разбираться в людях, не врать.

А потом Злате написала какая-то незнакомая женщина, представилась сестрой.

– Какая сестра? – не поняла Злата. У нее есть брат, а сестры никакой нет.

Оказалось, что половину жизни Златы ее образцовый папа живет на две семьи, обманывает маму, ее и брата.

Самый честный и благородный человек вдруг оказался лжецом и предателем. Карфаген разрушен. Эксперт по порядочности и честности оказался не экспертом. Фундамент дома, казавшийся самым прочным, оказался пенопластом, дырявым и пустым.

И Злата, чтобы не умереть от душевной боли, пошла к психологу.

А психолог сказал: «Разрешите ему не оправдывать ваших ожиданий».

– Он был таким идеальным, – вздохнула Злата. – Как же я скучаю по тем временам.

– Он изменился.

– Изменил и изменился, – вздохнула Злата.

– Изменения – самое естественное, что может случиться с человеком. Быть идеальным – тяжкая ноша. Тяжелее только оправдывать чужие ожидания. Тут со своими бы справиться…

Злата рассказывала, как училась смотреть на отца не как на значимого взрослого, сначала построившего ее мир, а потом разрушившего, а как на земного человека.

С поясницей, которую надо мазать согревающим кремом, с аллергией на мандарины, и с седыми усами, закручивающимися, как у Мюнхгаузена.

Иногда выясняется, что танцевать на столе способны даже те, от кого меньше всего ожидал. И не выбрать их (выбрать жизнь без них) не получится – родные же.

Поэтому приходится писать правду и тут же стирать ее, радуясь, что тот, кому она предназначалась, не успел ее прочитать.

Я не верю в эту чушь (зачеркнуто).

Приходится закрыть глаза и смириться с тем, что все люди меняются. Ты тоже. Становишься мудрее. И почти умеешь, глядя на чужие танцы на столе, молча закрывать глаза…

У меня есть подруга Аня. Аня учится на психолога, но она уже психолог. Потому что психолог – это призвание. Человек с мудрой душой. Аня – такая.

Ей сразу после «привет» хочется рассказать всю свою жизнь, торопливо, без запинки, пересказать всю от того дня, когда тебя наказали в детском саду за разлитый суп, до вчерашнего вечера, когда муж забыл про годовщину свадьбы.

Наверное, это тяжело – носить в рюкзачке столько всученных тебе за чашкой кофе человеческих историй. Но Аня не выбирала эту миссию, это миссия выбрала Аню.

Я каждый раз обещаю себе поберечь Аню и не грузить своими проблемами, но никогда не выполняю свое обещание.

Это не консультация, боже упаси, это просто беседа с подругой, но каждый раз я ухожу со встречи вдохновленная и уношу в клювике новое знание.

Вот и в этот раз Аня подарила мне важное прозрение.

Я сейчас проживаю кризис такой… Не знаю, как и охарактеризовать. Вроде слово «разочарование» подходит, но это не оно. Кризис принятия того факта, что в хороших людях прекрасно уживаются плохие качества. И наоборот.

Люди разные. Плохорошие. Хорошоплохие. Все.

Вот дружба – это любовь, только без секса. Когда выбираешь человека в друзья, то влюбленность мешает видеть недостатки. Ты наслаждаешься достоинствами и думаешь: «Какой же у меня хороший друг!» А потом в этом периоде «и в горе, и в радости» наступает момент конкретно «и в горе».

Болезнь. Война. Безденежье. Ну, любое горе, не важно какое. И вот человек, близкий, мудрый, хороший, вдруг пишет язвительную глупость, токсичную, злую. Пост-плевок, совсем не характерный для него. Гадость.

Имеет право? Конечно. Но я теряюсь, не знаю, как реагировать.

Мне нравился человек тот, в котором нет этой злости, ярости, концентрации негатива. Ему категорически не идет быть мерзавцем.

Но это тоже он. Просто другая его сторона. Она мне не нравится, эта сторона, он в ней безобразно выглядит.

Но демоны есть в любом человеке. Просто их не видно, когда все хорошо. А когда нехорошо – болезнь или война, – то человек пишет уже из своей боли, а там он другой. И это нормально.

Он пишет из боли, а я читаю из своей нормы, врезаюсь в его демонов, и на меня выливается ушат разочарования.

Хочется зайти в личку и сказать: «Что ты несешь? Мне стыдно это читать. Мне не нравится! Ну-ка убери. Чтобы ты мне нравился, как раньше, весь, а не половина, та, что хорошая».

Но люди живут на свете не чтобы другим нравиться, а чтобы быть собой. В разных обстоятельствах внутри живут разные концентрации демонов и ангелов. Как это понять? Как это принять?

– Где тут ты? Точка опоры твоя? Почему тебе так больно? – спрашивает Аня.

– Он одурманен, Ань. Мой друг. Или это не он, его взломали. Или заболел: не ведает, что творит. Или дезинформирован! Если бы он знал правду, он бы не писал это…

– Про себя, Оль. Про себя говори. Я же спрашиваю про тебя. Ты можешь знать только про себя. Про него – домысливать. Эти домыслы никогда не истина. Про себя. Почему тут так больно тебе?

– Потому что он мой близкий человек. Если бы я встретила его сегодня, никогда не выбрала бы в друзья такого…

– Твой друг не может мыслить иначе? Не может совершать поступки, которые кажутся тебе ошибками? Он должен вести себя строго так, как тебе видится правильным?

– Нет, не так. Просто это меняет мое отношение к нему. Я будто увидела в нем новые качества, которые мешают мне любить его.

– Так просто было любить его хорошим, да? А вот таким разным – сложно. Но это тоже он. Фишка в том, что все разные. И ты, и я. Просто до поры до времени мы повернуты друг к другу рабочей стороной. Красивой, нарядной… А вторая, неидеальная наша сторона, дремлет внутри.

– Почему так больно, Ань?

– Сейчас стремительно растет твоя осознанность. Это больно, да. Знаешь, как деткам ставят галочки на дверном косяке по мере роста. Твоя осознанность уже под потолком.

– Да, хороших любить просто. И безопасно. Я любила эту безопасность рядом с ним. А теперь ее нет. Он пишет подлости, а значит, он способен на них. Мое доверие уходит. И я больше не могу сказать ему, что думаю. А вдруг он и в мой адрес сделает подлость? Он же умеет, я вижу… Общение с ним – это больше не удовольствие, а работа. Подбирать слова, не сказать ничего лишнего…

– Вот. Ты злишься на него за похищенное чувство защищенности? За то, что теряешь идеального друга, а взамен получаешь… живого, обычного человека и не знаешь, что с ним делать?

– Наверное. Не знаю. Мне обидно. Почему он так поверхностен? Он не видит сути, а она совсем рядом, просто эта суть его не устраивает…

Аня говорит важное:

– Оль, люди часто не ищут истину. Они ищут доказательство собственной правоты. Истину искать – это сложно, кропотливо, трудоемко. Гораздо проще найти удобную трактовку ситуации, которая не нарушит уже созданного представления о реальности.

Да. Это так просто.

Но понимаешь эту фразу, когда проживаешь ее изнутри. И тогда все остальные ситуации будто превращаются в подсказки.

Вот пример.

Месяц назад соседка Лиля жаловалась мне на учительницу физики у сына, которая, по ее мнению, придиралась к парню и слишком часто спрашивала его на уроках.

И вот она тогда говорит мне в сердцах: «Да она дура какая-то, комплексы свои из детства за счет наших детей решает, у нее даже туфли желтые! Вот ты бы купила желтые туфли? Я бы нет! Никто бы не купил! А она… Желтый – это вообще цвет сумасшедших».

Я промолчала. Во-первых, я обожаю желтый. Во-вторых, когда ты уверен, что «она дура», то даже цвет туфель – неоспоримый аргумент в копилочку твоего предположения.

Через месяц, когда ситуация усугубилась, Лиля, заряженная готовностью отстаивать права своего ребенка, пошла разбираться с учительницей. С «этой дурой».

Оказалось, учительница считает, что у парня реальный потенциал, талант к данному предмету, и она делает на него ставки. Да и вообще, он может стать знаменитым ученым, а для этого «мы с вами должны быть командой: я в школе, вы дома…»

– Да она офигенная, – сказала мне Лиля на следующий день. – Совсем не дура! Очень мудрая, очень яркая…

– А туфли? – уточнила я.

– Что туфли?

– Они уже не желтые?

– Слушай, ну это стильно.

Ясно. Желтые туфли, в зависимости от контекста, могут быть признаком стиля или сумасшествия.

Аня, спасибо.

Люди не ищут истин. Истина может разрушить созданный мир, и нужно будет создавать новый. Людям комфортно и безопасно в собственной правоте. Они имеют на это право. С ними все нормально.

В горе и в радости люди пишут разные тексты. Слова, взятые из боли, выглядят иначе, чем те, что взяты в покое, и в предложения они собираются по-разному.

Пусти энергию поиска – в себя. Вот тут больно? Нет? А вот тут? Больно? Почему? Что ты сейчас узнал про себя?

Я узнала про себя, что я странный друг. Не хороший, а обычный. Например, я теряюсь, когда врезаюсь в чужих демонов, и не ищу истин.

Пока разбираюсь с самой собой, пытаюсь понять инструкции: что делать, если все пошло не так.

А все пошло так, как должно было пойти, а не так, как хотела я. Вот и вся разница. Вот и вся истина. Но вместо того, чтобы найти для нее местечко внутри своей души, я ищу доказательство, что друг просто совершил ошибку, и мечтаю сладостно простить ему ее.

Так нельзя, да? Жаль…

Что делать, Ань?

Жить? Как жить? В желтых туфлях?

Стильная или сумасшедшая?

И та, и другая?

Спасибо, Ань. Я буду учиться.

Очередная галочка моей осознанности пробила потолок и улетела в небеса…

…Я как-то отмотала свой Инстаграм на три года назад, когда только встретила Его. О, ты не представляешь, – Вика усмехнулась. – Это «Инста» влюбленной школьницы. Там каждый пост содержит слово «сказка», «фантастика», «подарок небес». Я и букет. Я и колечко. Я и билеты на море. Маме моей купил шубу. Дочке – телефон. На кухне в моем фартуке готовит мне завтрак.

Ну чем не сказка, чем не фантастика, Маш? Щедрый. Добрый. Красивый. Благородный. Я влюбилась по уши. Вот по уши.

А потом был день свадьбы. Идеальный день, идеальный. Ты же была, помнишь же… Волшебство какое-то, а не свадьба. И я, самая счастливая, улыбаюсь сквозь фату.

Если быстро пролистать «Инсту» с того дня в день сегодняшний, можно увидеть, как гаснут мои глаза. Как голова вжимается в плечи. Как я старею в прямом эфире этой «Инсты».

Я правда не сразу поняла, как и куда провалилось мое счастье, куда пропал мой идеальный принц. Откуда вместо него этот тиран, это исчадье ада…

О-о-о, знаешь, есть такая дурацкая программа по какому-то каналу, называется «Утилизатор». Там машины утилизируют. Сминают, ломают, превращают в скомканный комок молекул. Вот он любил ее смотреть.

Мы два года были женаты, Маш, а он меня успел утилизировать. Я – больше не я, а скомканный комок молекул, лучше не скажешь.

О, как изощренно он издевался! Если бы ты знала – не поверила бы. Бил только по самым больным точкам, незажившим, кровоточащим. Нет, не кулаками бил. Речь о моральном насилии.

Я еще удивлялась: как он умудряется вторгаться в самое… болючее. А что удивляться?

Я лично отдала ему все козыри. Сама, решив, что он послан мне небесами за годы страданий и одиночества, доверила ему всю себя, все свои тайны. А он впитывал. Сначала молча. А потом, когда я заглотила наживку, он…

Сначала он сказал перестать читать соцсети и лайкать там кого бы то ни было. Какая-то пустая ревность, ни на чем не основанная. Ни малейшего повода.

Но я так любила его и не хотела ссориться. Что мне, сложно? Любовь важнее «Инсты», правда же?

Потом он сказал, что у него аллергия на моего кота. Кашлял, показательно задыхался, пил таблетки.

Я предала кота, Маш. Моего любимого, который прожил со мной семь лет. Знаешь, я недавно ходила в гости к тем людям, кто его забрал. Он на меня зашипел и забился под батарею. Не простил. И правильно. Я недостойна его прощения.

Потом дочь. Подросток, сложный, пубертатный. Семнадцать лет. Куча внутренних противоречий, клубок нервов. Конфликт на конфликте.

Он все время высмеивал ее, если я вступалась, говорил, что это воспитание, а я ее только жалею, и при моем попустительстве она растет потребителем.

– Что, опять деградируешь в гаджетах? – усмехался он над моим ребенком.

– Ты мне не отец! – защищалась дочь.

– И Слава Богу. Я бы умер от позора.

Она в итоге сбежала из дома. От него фактически. И от меня, вот такой, покорной. Если бы его не было, она была бы дома. А я допустила.

Потом, когда я нашла ее через три дня и мы сидели, укутанные одним пледом, она сказала: «Я пойду жить к папе». А он, мой Тиран, подошел сзади и сказал: «Пусть идет, так всем будет лучше».

Я была уже не я. Настоящая я бы сказала: «Это ты вали!» А я так не сказала. Промолчала.

Она обернулась и спросила: «На меня у тебя тоже аллергия?» И ушла к папе. А у него новая семья и новый младенец. Ситуация, в которой хотели как лучше, но именно там она узнала, что не нужна никому: и мне не до нее, и отцу.

Травмировали ребенка еще сильнее своим нелепым «лучше». И лучше – не лучше, и ребенок – не ребенок.

Потом оказалось, что и работать мне не надо, зачем? Он отлично зарабатывает. Я сопротивлялась: в смысле, зачем? Работа – это же не про деньги, а про самореализацию.

Он велел уволиться… И я уволилась. Потом началось страшное.

Качели.

На пару дней возвращался хороший парень. Ну тот, который вначале. Дарил цветы. Умолял простить. Говорил: «Не знаю, что на меня нашло». Говорил: «Мы все исправим». Комплименты, комплименты. «Ты лучшее, что случилось со мной».

А потом маска менялась. Включался режим уничтожения. Ежедневное вдумчивое моральное уничтожение.

– У тебя есть мозг? Есть? Неплохо было бы пользоваться им иногда!

– Я говорил тебе, что ты прекрасно выглядишь? Нет? Потому что я ненавижу врать. Посмотри на себя, чучело…

Я смотрела на себя. И правда чучело. Чучело, недостойное такого крутого мужчины.

– Где чек из магазина? Откуда такие суммы? Какие-то золотые продукты накупила…

Я в ужасе резала на кухне ему его любимый салат. Кто этот скупой человек? Кто? Я его не знаю…

Я сделала его любимый салат с гранатом и курицей. И грецкими орехами. Он обожал его. Говорил, что путь к его сердцу лежит через этот салат.

– Что это? – он оттолкнул тарелку. – Месиво какое-то. Ты безрукая? Тебе руки оторвали?

Я уже через месяц после свадьбы диагностировала в себе странное, Маш, мне физически лучше, когда мужа нет дома. Не болит голова, нет тягостных мыслей, нет ощущения, что в груди – плита. Я не задыхаюсь, я просто дышу.

А с ним – задыхаюсь. Во мне все не так, все. Я не так одеваюсь, не так хожу, не так готовлю, не то говорю.

А потом на пару дней вернется он, тот идеальный принц, и скажет, что я богиня, и что прости, и давай сбежим куда-нибудь.

Один день тиран, другой идеальный. Идеальный тиран.

Мы однажды сбежали в другую страну на мой день рождения. Это был его подарок. Я не знала языка, а он знал. И он бросил меня прямо в аэропорту, одну, растерянную, с чемоданом. Вернулся утром с перегаром. Сказал: «Мне нужно было побыть одному».

Что нужно было мне в мой день рождения – его не интересовало. Плакать на скамейке в парке с чемоданом, не понимая, куда идти и как искать гостиницу – точно не нужно было.

Я потом вернулась в аэропорт, там бесплатный вай-фай, нашла название гостиницы, взяла такси и добралась до забронированного номера, где проревела до вечера.

– Надо же, мозги упаковать не забыла, – сказал он утром, явившись в номер.

Это и было моим поздравлением.

Я, конечно, замечала странности в его взгляде, поступках и словах, но всегда списывала на усталость (высокий должностной пост плюс опыт работы в горячих точках), старалась максимально обходить острые углы, но со временем это стало невозможным.

Один день он говорил: «Ты самая лучшая женщина на свете. Ты лучшая жена и мать. Потрясающая хозяйка. Так, как с тобой, мне никогда ни с кем не было хорошо. Нас соединили небеса, мы созданы друг для друга. Ты самая красивая. Ты так круто водишь, вау! Ты обалденно готовишь!»

Я таяла… И через сутки: «Ты ничего из себя не представляешь. Как ты воспитала свою дочь?! Ты неумеха! Я не хочу тебя. Я ненавижу тебя. Ты похожа на Бабу-ягу, когда ревешь. Хватит ныть, достала. Не умеешь ездить, ходи пешком. Я не буду это есть. Какое тебе дело? Кто ты есть? Нет, ты скажи, кто ты такая?!»

Однажды я набралась смелости и ушла. К маме. Он примчался. Я не открыла.

Он сказал: «Буду стоять под окнами, пока не простишь». И стоял. Не шелохнувшись. –14 °С за окном. Ночью –20 °С. Стоял. Без шапки. Смотрел на окна.

Сжалилась. Пустила.

Не поверишь: мы повенчались. Господи, повенчались! Где были мои глаза?! Где ум? Вот уж воистину: «Надо пользоваться мозгом».

Прошла неделя после венчания. Идеальный муж снова стал тираном.

Однажды я не выдержала и после очередного оскорбления, сказанного ненароком, говорю: «Так больше невозможно, я ухожу!»

А он: «Ты выйдешь только в окно отсюда, ясно?» И стал выкидывать мои вещи с двенадцатого этажа…

Моменты примирения были очень теплыми.

Только спустя год я заметила цикличность: три дня все хорошо, снова любовь, невозможно надышаться друг другом. Неделя ада. Полный игнор или моральное унижение, отъезды, поздние приходы, отсутствие сообщений и звонков.

Он не просто любит себя и не умеет замечать других. Он любит причинять другим боль. Он делает себя достойным за счет другого человека.

Но мой счет пуст. Я все отдала, Маш. И сбежала. Сменила номер, город, жизнь…

– Как ты умудрилась вляпаться в такое? – Маша недоверчиво слушала Вику. – Ты же совсем не жертва, не мышка, не тихоня.

– Им и не нужны мышки, – вздохнула Вика. – С мышками неинтересно. Гораздо интереснее ломать сильного соперника, яркого, ресурсного… Убить в нем личность, достать покорность.

– Разве в тебе есть покорность?

– Оказывается, есть. Когда тебе изо дня в день страшно и нестабильно, то появляется желание сделать все, чтобы погасить опасность. Чаще всего для этого нужно молчать и кивать. Я научилась.

– Молчать и кивать? Ты?

– Да.

– На вашей свадьбе он говорил, что ты для него целый мир.

– Маш, ну что ты как маленькая. Ему нафиг не сдался мир. У него есть он.

Перверзный нарциссизм – это патология. Это не «сложный характер», а расстройство личности. Такие вещи «сами» не проходят. У нарцисса в голове совсем другие причинно-следственные связи, которые могут со стороны казаться абсурдными. А ему они кажутся единственно верными.

Но самое страшное, что про это знаешь только ты. Для всех он обаятельный, успешный и востребованный.

В начале отношений он идеальный. В конце, когда он вас доедает, – он пожиратель вас как личности.

Я раздавлена. Опустошена. Вычерпана. Меня нет. Я пустое место. Он не просто сломал мою крепость, он даже фундамент выкорчевал. По кирпичику…

Я жила в какой-то трехмерной реальности. Вздрагивала каждый раз от поворота ключа в замке, не зная, в каком настроении сегодня вернулся «господин». Это при том, что физически меня никто не трогал. Но съедал мой мозг и меня, и ходил сапогами по моей самооценке ежедневно.

– А сейчас?

– Я сбежала. От него. И от той себя, которую… не знаю. Покорной. Молчаливой. Глотающей любые унижения. Уверенной, что это со мной что-то не так. Развелась. Устроилась на работу администратором в совсем другой сфере. Чтобы вернуть себе уверенность в себе, хочу начать справляться сначала с небольшой ответственностью. Уже год работаю с психотерапевтом. У меня прогресс. Теперь я не думаю, что заслуживаю такого отношения. Что я больная бездарная дура. Заново строю свою жизнь, восстанавливаю свою самооценку… Сняла нам с дочкой квартиру из двух комнат и кухни. Учимся прощать. Дочка сложная.

Шипит, бунтует. Но уже позволяет себя обнять и поплакать вместе. Исправляю свои ошибки как могу. По шажочку.

Вот восстанавливаю старые связи. В смысле, реанимирую тех друзей, которых я потеряла, когда он сказал, что нормальной женщине для счастья никто, кроме своего мужчины, не нужен… Поэтому мы здесь. Пьем кофе. Как ни в чем не бывало.

– Вика, как же так? Сюр какой-то… Тебе точно не показалось?

– Не показалось, Маш. У него нет аллергии на кошачью шерсть…

Однажды у меня была сложная финансовая ситуация. Все навалилось, громоздкое и масштабное, не понимаю, как выплывать.

Обнаружив себя в финансовом капкане, я стала выбираться, отчаянно взбивая вокруг себя пространство.

Моя подруга Настя узнала о моих проблемах и, не дожидаясь просьбы, перевела мне деньги. Много. Сто тысяч рублей.

Они были очень кстати, но когда я смогу вернуть – неизвестно.

Мне было сложно принять. И совестно как-то. Хотя, с другой стороны, ведь друзья на то и друзья, чтобы помочь, если случилась беда.

Я так и сказала:

– Меня спасут твои деньги, Настя. Спасибо тебе от всего сердца. Но я не знаю, когда смогу вернуть.

А она в ответ:

– Оля, пожалуйста, живи. Деньги – это самое простое. Если можно как-то еще помочь, только скажи.

«Пожалуйста, живи» – это про «не ставь свою жизнь на паузу». Ходи в кино, смейся, купи себе тюльпаны, если хочется. Это важно, чтобы не провалиться еще глубже в эмоциональную дыру безденежья. А то я люблю пострадать, понаказывать себя гречкой без соли.

«Деньги – это самое простое»… Я не поняла тогда эту мысль. Потому что для меня в тот момент деньги – это было самое сложное. Непонятно, где их взять, как удержать и, главное, как привлечь.

Я быстро выпуталась из того капкана. За пару месяцев. Потому что хотела, стремилась.

На этом плато мне было комфортно. Так комфортно, что я искренне наслаждалась свободой покупать то, что хочу, тогда, когда хочу.

Я даже не всегда покупала, потому что надо. Покупала, потому что могу. Долго не могла – и вдруг могу.

В этом столько энергии – не передать. Особенно на контрасте с «не могу».

Например, иногда я покупала себе кофе не потому, что хочу кофе. А чтобы почувствовать в себе эту свободу – могу. Хочу и могу. Мое «могу» весит двести граммов, пахнет арабикой, дымится на морозе, а на стаканчике написано мое имя.

Прошло время. Я привыкла к финансовой стабильности.

Однажды мы встречались с подругами в кафе. И среди них была Аля. У нее сложный период в жизни: безработица, сбежала от мужа-тирана, который преследовал ее, прохода не давал.

Она долго не соглашалась на встречу с нами. Я сначала не понимала почему, настаивала. Думала: может, мужа бывшего боится?

И вот она согласилась. Пришла, заказала кофе. Мы сидели около четырех часов, отлично сидели, наговориться не могли, а Аля пила кофе. Все четыре часа.

И тут я поняла, почему она не хотела в кафе. Нет у нее сейчас денег на кафе. Я все это время сидела и боялась ее обидеть предложением оплатить ее обед. Но мне хотелось этого больше всего на свете.

Чтобы она съела суп и я убедилась, что с ней все в порядке. Хотя бы сегодня она сыта.

Но она же взрослая. И гордая. Она сказала, что не голодна и что хочет только кофе. Я уважаю ее кофейную гордость.

Но моя неудовлетворенная потребность причинить Але добро в виде супа не давала мне покоя. И я придумала план.

Заказала себе два блюда, зная, что одно из них – очень сытное. Мне его принесут, я съем, потом принесут второе, а я скажу: «Уф-ф, объелась, Аль, выручай». Это будет естественно смотреться, не обидно. Это не я тебя выручила, а ты меня. Отличный план.

Но блюдо никак не несли, а я мысленно готовилась изображать эту роль – пресыщенного едой человека – и устала внутренне репетировать.

В итоге, когда принесли второе блюдо, я так наигранно протянула: «Я нае-е-елась, Аль, выручи, а?», что все всё поняли. Аля посмотрела на меня так пронзительно, и я покраснела, испугавшись, что обидела ее.

Вдруг я вспомнила Настю, ту другую свою подругу, и ее слова. И поняла их. Осознала.

Говорю Але:

– Понимаешь, деньги – самое простое. Самый простой способ для меня сейчас сказать тебе, что я рядом. Я эгоист. Я не знаю, насколько комфортно в этом тебе, но мне это так нужно, что я схожу с ума от мысли, что ты так и уйдешь голодная. Черт, дай мне эту возможность – увидеть, что ты сыта. Я буду спокойна, что сегодня у меня есть возможность тебя согреть. Мне так важно это.

Я зарабатываю деньги на суп. Для себя и для того, кого люблю. Мне нужно накормить его досыта своей любовью.

В этом много энергии, правильной и сильной.

Потому что могу.

Однажды я получила трогательное письмо от своей читательницы. Она поделилась новостью: один из моих рассказов практически спас ей жизнь. Она прочла его в момент, когда проживала сильную жизненную драму и была «уже на грани».

Этот рассказ стал маячком, подсветившим ей путь, и она выбралась из темноты, ухватившись за проблеск новых смыслов.

– Как вы его написали, Ольга? Что пережили, чтобы написать ТАК? – спросила она.

Наверное, в ответ она ждала полную страстей историю и откровения вывернутой наизнанку души.

Мне было даже немножко стыдно написать ей правду: тот рассказ я писала минут двадцать. Максимум полчаса. Просто присела в беседке – и написала. Никаких метаний не было, рук не заламывала, слез не глотала.

Я написала рассказ, когда нашла письмо моей мамы, адресованное ее подруге. В нем целых шесть абзацев было про меня.

Сейчас никто не пишет писем на бумаге: в век телефонов и мгновенных сообщений абсолютно пропала в этом необходимость. А тогда…

Тогда письмо было способом полноценной коммуникации. Люди писали от руки, прятали свои откровения в конверты, клеили марки, кидали их в почтовые ящики, ждали ответа.

Мамино письмо начиналось со слов «Несколько недель не могу до тебя дозвониться»: то есть мама пыталась дозвониться до подруги, но не смогла и решила написать.

«Наташ, помнишь, мы про Ольгину упертость говорили? Вот. Нашла ее рассказы. Пишет, представляешь? Пишет все равно. Обсуждали с ней сто раз, что это никак не поможет ей заработать. Что сейчас этих писак как собак нерезанных. Не трать время.

Вроде поняла. Говорит: „Поняла, мам”. Но пишет, не бросает. И прячет от меня. Наверное, стесняется.

Я почитала – неплохо вроде, не знаю, я не люблю читать, зрение у меня слабое, ты ж знаешь. Но меня умиляет, что не бросает. Упертая… В меня».

Я расплакалась на этом моменте. Он пропитан гордостью и даже восхищением. А у нас с мамой были такие сложные отношения, что я даже не сразу поверила, что речь обо мне…

Мама хотела мне счастья и безбедной жизни. Реальность – это много счетов, среди которых не протиснуться мечте.

Я, кстати, так и выросла с этой установкой: делать то, от чего растут крылья, следует в свободное от основной работы время. Нельзя совместить это в один флакон: и призвание, и заработок.

Мама хотела меня так поддержать. Подарить по наследству здравый смысл и правильный жизненный вектор.

В каком-то фильме я видела эпизод о дяденьке, который жил неправедной жизнью и вдруг сильно заболел. Он захотел перед встречей с Богом кардинально изменить жизнь, стать истинным христианином.

Начать решил с молитвы перед едой. Но он не знал ее текста, поэтому говорил что-то вроде:

– Бла-бла-бла, спасибо, что есть еда.

Но говорил это искренне, с благодарностью. Интересно, Бог засчитывал такую молитву? Ведь по факту суть молитвы не в словах, а в том, насколько наполнено твое сердце благодарностью в момент ее произнесения…

Я думаю, та молитва была засчитана как молитва.

А значит и мамина поддержка по критерию честности тоже была засчитана как поддержка, ведь мама искренне спасала меня от бедности, как могла спасала.

Когда она заставала меня за написанием текста и спрашивала: «Это по работе?», я виновато опускала глаза и качала головой, мол, не-а. Она вздыхала и говорила: «Ну даешь!»

Мне казалось, она трактует это как непослушание (ведь сто раз говорила мне не заниматься ерундой!), а она, оказывается, в этот момент тайно гордилась моим упорством. А в этом и упорства-то никакого не было: просто я делала то, что не могу не делать.

Из того письма я узнала, что я не сплошное мамино разочарование, а ее гордость. Мне очень захотелось поговорить с мамой, и я тут же пошла в «телефонную будку».

В Японии есть такая телефонная будка. Называется «телефон ветра». Она не подключена ни к каким кабелям и телефонным проводам, но туда приезжают тысячи людей, чтобы поговорить с дорогими им умершими людьми.

Она находится в пятистах километрах от Токио, в красивом саду. В 2011 году в Японии случилось самое сильное землетрясение в истории. Оно повлекло за собой цунами, затопление нескольких городов и катастрофу на АЭС. Погибло около шестнадцати тысяч человек, и еще несколько тысяч до сих пор считаются пропавшими без вести. Им и звонят выжившие из той будки…

Будку установил пожилой японец, владелец сада, еще до землетрясения. У него внезапно умер брат, с которым он не успел попрощаться. А он так много хотел ему сказать!

Японец ходил в ту будку, чтобы произнести те так и несказанные слова в надежде, что их подхватит ветер и донесет до брата.

Потом он понял, что вокруг очень много людей, которые не успели сказать что-то важное своим любимым людям при жизни. И стал пускать в эту свою будку всех желающих. Чтобы ветер передал послания туда, на небеса…

Мне нравится идея этой будки. И мне не надо ехать в Токио, чтобы поговорить с мамой. Я придумала себе свою телефонную будку.

Это место, куда я хожу «звонить» родителям, – маленькая беседка в глубине парка. Она стоит на отшибе и тоже продувается всеми ветрами, а из-за неудачного расположения в ней почти всегда пусто.

Именно там я и написала тот рассказ. Но сначала «позвонила» маме. Сказала:

– Привет, мам. Как ты? Смотришь за мной? Мам, я нашла и прочла твое письмо, надеюсь, ты не сердишься? Я думала, ты злишься на меня за то, что я трачу время на бесплатную писанину. Так приятно узнать, что нет.

Знаешь, тебе это вряд ли понравится, но у меня есть психолог. Он сказал мне удивительную фразу: «У вас в юности не было опоры на себя».

Я была как дом без фундамента. Несущая конструкция в моем доме, мам, было твое мнение. А оно не совпадало с мнением моего сердца. Из-за этого мой дом был хлипким, мам, как домик Ниф-Нифа…

А выходит, мам, важно слушать себя и там, внутри, искать правильные ответы. Раньше было не так. Правильные ответы доставались по наследству с мудростью старших. Надо было слушать их, а не себя.

Я не хотела тебя расстраивать, мам. Я прятала от тебя то, чем ты, выходит, могла бы гордиться. Писала тайно. Чтоб ты не видела. Так глупо вышло…

Я никогда не хотела тебя обидеть, мам. Просто я не знаю других способов справляться с болью и одиночеством, кроме написания текстов.

Я понимаю, что один этот телефонный разговор не может ничего исправить… А с другой стороны, почему не может? А что тогда может?

Прости меня, мам, что не поняла, как сильно ты меня любила. Так странно выглядела твоя любовь, но это была она. «Бла-бла-бла, спасибо, что ты мне ее дала, мам».

Я поговорила с мамой и прямо там, в моей будке, написала тот рассказ. За двадцать минут.

Еще, помню, подумала: «Хорошо, что мама не дозвонилась до подруги. А то я бы не прочла то ее письмо спустя много лет и не пришла в будку поговорить по телефону ветра, не написала бы тот рассказ».

Я не хотела врать своей читательнице.

– Знаете, тот рассказ я написала за двадцать минут.

– Правда? – не расстроилась она. – А кажется, будто вы писали его всю жизнь…

Хм. Наверное, так и есть. Чтобы написать это за двадцать минут, мне пришлось прожить это все за несколько десятков лет.

Алло, мам. Забыла сказать самое главное… Спасибо. Спасибо тебе за меня.

Моя беседка, играющая роль телефонной будки, тоже не подключена к телефонным проводам, но разве это проблема, когда твои слова летят по струнам всемогущего ветра, который знает все телефонные номера ушедших из нашей жизни, но не из нашего сердца.

Ветер шепчет им наши признания, а в ответ – вспышки воспоминаний, как короткие гудки, просвечивают сквозь пунктир облаков…

Мам, прости.

Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети…

О смерти Гали я узнала от ее дочери и задохнулась ужасом, услышав в трубке эти два слова: «Мама умерла».

– Как умерла? Я же видела ее буквально вот… Ну вот недавно же…

– Сегодня сорок дней, – тихо перебила меня Галина дочь.

– А от чего? – спрашиваю я и ужасаюсь вопросу: как будто это важно. Какая разница, от чего нет человека, если его больше нет?

– У мамы была клиническая депрессия. И она покончила с собой.

Я ошарашенно молчу. Я знала ее маму, Галю, как очень активную женщину, всегда с улыбкой, всегда, что называется, при параде. Укладка, накрашенные губы, тени на глазах. В ней так явно бурлила энергия… Как? Как такое могло случиться?

Галя поддерживала меня во многих моих благотворительных проектах: мы вместе ездили в приюты для животных, на экологические субботники и совсем еще недавно готовили праздник для больницы.

У меня совершенно не укладывалось в голове, что вот та, пышущая на вид здоровьем, женщина вдруг раз и…

– Это третья попытка. Первые две не увенчались успехом, мы успели, откачали. А третья… вот.

– Нет слов…

Я скомкано выразила соболезнования дочери, закончила звонок и кулем села на стул. Я тяжело дышала: никак не могла наладить естественное дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох.

В кухню вошел муж. Мельком глянул на меня и замер. Спросил озадаченно:

– Ты в порядке?

– Нет.

– Что случилось?

– Галя покончила с собой. Сорок дней назад.

– Какая Галя?

– Моя подруга Галя. Которая со мной ездила… Впрочем, не это важно. Важно, что ее больше нет… И ездить она никуда больше не будет. А еще у нее была клиническая депрессия…

Муж с тревогой посмотрел на меня. Мы думали об одном и том же. У него такой же диагноз. Был. Клиническая депрессия.

Я очень горжусь мужем и тем, что он с ней справился. Точнее тем, что мы с ней справились и не разрушили семью. Но это же такой диагноз, который в любой момент может вернуться, к сожалению. И снова накрыть.

То, что мы пережили за те четыре года, – одно из самых сложных жизненных испытаний. Мне много раз казалось, что я больше не могу, и я хотела выйти из этого брака на полном ходу.

Я смертельно уставала от звона разбитых надежд, от откатов в пекло болезни, которые случались после периодов улучшений. И от собственной «мудрости», благодаря которой я всегда договаривалась с собой «потерпеть еще немного», искала компромиссы, убеждала себя, что мы непременно справимся, и что – это была моя главная мантра – «он не виноват, что заболел».

И мы снова вместе с мужем шли сквозь туман разочарований, ссоры, непонимания, слезы, сквозь все ремиссии и обострения, к полной и безоговорочной капитуляции болезни.

– У меня не было таких мыслей, – успокоил меня муж.

– Хорошо, – кивнула я.

– Тебе страшно?

– Да. Мне очень страшно.

В кухню вошел сын.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего, – в один голос сказали мы с мужем, убедив сына окончательно, что что-то точно случилось.

Я смотрела как-то фильм про семью с шестерыми детьми, живущую в лесу. Дети там умеют добывать себе пищу, охотиться, они занимаются спортом, читают книги (домашнее образование), они умны, здоровы, спортивно развиты.

Но у них умерла мама, которая лечилась в психиатрической клинике от биполярного расстройства и в итоге покончила с собой.

И вот они из своего леса едут в цивилизацию на похороны.

Один из принципов этой семьи – не врать друг другу. То есть даже если дети задают вопрос о чем-то сложном, далеко не детском, интимном, например, папа все равно отвечает честно.

Они заехали к сестре отца на ужин. Семья сестры (она, муж, дети) и семья из шестерых детей и отца сидят за столом. Сын сестры спрашивает, от чего умерла тетя Лесли (ну, мама этих шестерых).

Сестра с ее мужем начинают обтекаемо отвечать, беречь чувства ребенка:

– Она болела, потом лечилась, но все равно умерла. Так бывает, что те, кто болеют, умирают. Но не все, конечно…

А главный герой, сам отец шестерых, который никогда не врет детям, говорит правду:

– У нее было биполярное аффективное расстройство. В маниакальной фазе у нее была эйфория и кайф от жизни, а в депрессивной она почти не шевелилась. Вылечить ее не смогли, она покончила с собой.

И потом, когда дети ушли, взрослые стали ругаться. Сестра кричала, что говорить такую правду детям рано. Недопустимо. А отец шестерых возражает:

– Но я никогда не лгу детям.

– Беречь от того, что они не в состоянии понять, это не ложь! – возмущалась сестра.

Я понимаю эту сестру. Я вот тоже не готова грузить этой правдой своих детей.

Не потому, что тема смерти табуирована в нашей семье – совсем нет, а потому, что они просто не готовы, мне кажется, пока ее понять. И сберечь их от того, что они пока не могут вынести, мне кажется важным.

– Я хочу в церковь, – сказала я мужу. – Поставить свечку. За упокой. За Галю. Сегодня же сорок дней…

– Я с тобой, – сказал муж. – Поехали все вместе, с детьми. Я с ними там погуляю, а ты зайдешь в церковь.

Мы собрали детей и быстро, без пробок, доехали.

Голубые купола, красиво ограненные сусальным золотом кресты, белоснежный горизонт – красивая у нас церковь, глаз не отвести.

Мы всей гурьбой вошли внутрь. Народу немного, служба давно закончилась. Муж с детьми разбрелись по залу.

Я прямо остолбенела, будто врезалась в этот приказ. Меня смутили тон и смысл. Он показался мне… странным. Какая-то пассивная агрессия… Даже не пассивная, а вполне себе явная.

Разве Бог мог бы так выразиться? У меня было чувство, как будто человек взял и от имени Бога написал эту мысль. Как бы выдал себя за Него.

А Бог – он мудрый, и он учит прощать.

Как же это? Учит прощать, а сам не смог простить иноверцев и самоубийц? Разве Бог может вести себя как обидчивый мальчик?

Я внутренне вся заводилась просто. То есть нельзя, да? То есть вся праведная жизнь Гали перечеркнута тем, что она закончила свою жизнь не так, как велено кем-то сверху?

И теперь я, любившая Галю, не могу поставить даже свечку за упокой ее души? Потому что я как бы дружу с самоубийцей? С грешницей?

А таким не место в церкви? Им отказано в понимании, сочувствии и любви?

Неужели Бог не понимает, что зачастую самоубийство – это не попытка умереть, а попытка избавится от боли?! Неужели он не понимает, что болезнь в человеке порой сильнее его самого?

Я расплакалась. Не может Бог не понимать, он же самый Мудрый. Он же Отец! Как не простить ребенка своего?

– Что случилось? – спросил муж, который опять оказался рядом.

Я кивнула на объявление.

– Вот ты как понимаешь это объявление? – спросила я, вытирая слезы. – Бог обиделся и не прощает тетю Галю? А если человек расстался с жизнью, потому что… ну не знаю, психически болен или не смог перенести боль страшную, физическую, но при этом он хороший человек, который, скажем, помог мне и многим другим людям. Почему я не могу за него помолиться?

– Я знаешь, как понимаю это? Бог дал человеку жизнь, – задумчиво ответил мой муж. – Жизнь – это дар. А человек как бы выбросил этот дар, отказался. Не надо ему как будто. А ведь в жизни у каждого разные испытания, а некоторые из них и правда невыносимые, чудовищно тяжелые… Бог не обиделся. Наоборот. Просто… он как бы говорит: бесполезно молиться и свечи ставить, ибо человек нигде сейчас. Не в царствии небесном, а нигде. И молитва не дойдет до адресата, и свеча… В этом смысл. В предупреждении: она «нигде».

Мне не хватало понимания. Как это она нигде? Она хорошая женщина, просто болела. Но при жизни ведь сделала много добрых дел и теперь живет в сердцах тех, кому помогла. А не нигде.

В моем сердце, например, она точно живет…

Вот почему, когда мы идем в фитнес-клуб, то берем тренера по фитнесу, чтобы он подсказал, как нам накачать мышцы правильно. Мы находим себе тренера по теннису, по инвестициям или по другим тренировкам.

Вдруг я увидела тетушку, которая работает в церковной лавке. Я ее знаю. Ее дочка училась со мной в одной школе.

Она кивнула мне и улыбнулась. И я, повинуясь минутному порыву, подошла к ней и выпалила:

– У моей подруги была депрессия. Она покончила жизнь самоубийством. Я никак не могу поставить свечу за упокой ее души? И написать записку не могу?

– Если это душевное расстройство, то разрешается. Даже отпевают, но только справка нужна.

– Правда?

– Да. Это же не человек себя убил, а болезнь его убила… Бог понимает…

– Ох… Бог очень мудрый…

– Конечно. Он же Бог…

– Спасибо вам. Привет дочке передавайте…

Я встала – и поставила свечку за Галю. И записку написала за упокой.

У меня нет справки, но кому ее предъявлять? Богу?

Господи, спаси и сохрани.

Ко мне подошел мой муж и спросил:

– Все-таки поставила?

– Да. Бог все понимает. Он очень мудрый.

– Так и есть. Как ты?

– Мне легче… Намного. А еще знаешь что?

– Что?

– Я очень рада, что ты справился и мы вместе.

Лена досталась мне от мамы. Сначала она дружила с ней, а потом как-то и мы подружились.

Лена была намного младше мамы и намного старше меня. Прямо математический ребус, а не Лена.

В итоге мы с ней в какой-то период времени сильно сдружились, и я шутила, что «донашиваю» Лену за мамой. Она искренне хохотала над этой фразой. У меня вообще всегда получалось ее рассмешить.

Я не знаю, почему Лена выбрала меня в друзья. Я молодая, глупая и бедная. А Лена – взрослая, мудрая и обеспеченная.

У нас, параллельных прямых, совсем нет точек пересечения. Только общий смех. Зато его было много.

Когда мы вместе гуляли, нам все было смешно. Вот просто все. Лена говорила, что я ей «качаю щеки», потому что со мной они все время растянуты в улыбке. Мне было приятно, хотелось и дальше быть фитнес-тренером для щек.

Однажды летом мы с ней пошли гулять в Парк Горького. Лена позвонила и попросила:

– Сходи со мной в парк? Мне очень нужно. Потому что мне сейчас грустно.

И я пошла. Конечно, пошла. С удовольствием.

Лена грустила, потому что обнаружила, что ее сыновья-погодки совсем выросли. Им уже двенадцать и четырнадцать лет, у обоих есть девушки, и оба мечтают уже жить отдельно.

В тот август они уехали в лагерь, а Лена чувствовала себя… ненужной. Не надо ни о ком заботиться, никому не надо стирать, готовить тоже не надо. Дома – пусто.

Мне хотелось ее поддержать. Но у меня тогда еще не было детей, поэтому я не знала правильных слов.

Сегодня я бы сказала что-то вроде: «Лучшее, что могут сделать родители для своих детей, – научить их жить без родителей. Лена, ты смогла. Это очередной этап. Это так здорово, поздравляю!»

А тогда я сказала:

– Знаешь, Лен, я в детстве читала книгу про Питера Пена. Питер Пен – это мальчик, который не хочет взрослеть. У него, например, до сих пор молочные зубы. Он забавный, но его проблема в том, что он сказочный персонаж. А твои сыновья – настоящие мальчики, будущие мужчины. И они хотят взрослеть: менять молочные зубы на коренные, а детские привычки – на взрослые. Это так хорошо и так правильно. И то, что ты грустишь, тоже правильно. Твои дети – настоящие, а не Питеры Пены.

Я запнулась. Получился прямо тост.

Тогда не было возможности купить кофе на каждом углу, и у нас с собой был маленький термос с кофе: Лена пила из крышечки, а я – из самого термоса. Так вот хотелось прямо чокнуться после моей пламенной речи про Питера Пена.

Лена заплакала. И сказала, что ходит к дорогому психологу, чтобы отрабатывать вот эту сепарацию детей. Но все сеансы психолога не помогли ей так, как эти мои слова.

А мне было так приятно, что я тоже заплакала.

Вот такие, заплаканные, мы дошли до аттракционов, где была карусель – такие сиденья на цепочках. На ней почему-то никто не катался. Лена спросила:

– Может, прокатимся?

А я ответила:

– Конечно, давай.

Мы уселись на ту карусель, полетели по кругу, и нашими платьями задорно играл ветер, слезы высохли, и мы как давай хохотать – это получалось у нас всегда и лучше всего.

Прекрасный был день, невозможно прекрасный…

Потом наступила осень и мой день рождения. На него Лена сделала мне дорогущий подарок – красивейшее платье с ручной вышивкой.

Я знаю, сколько оно стоит, потому что мы вместе его мерили. Точнее Лена померила в одном из магазинов и говорит: «На мне такое не очень сидит, а у тебя с талией дела получше обстоят, померь».

Мы по комплекции были очень похожи, но я отказалась. Зачем мне мерить дорогое платье, стоимость которого равна моей месячной зарплате? Нет, не надо, спасибо.

Лена, выходит, купила его и подарила мне. Я ужасно смущалась: «Как принять такой дорогой подарок?» А Лена сказала: «Ну я же от души». И я знала, что это правда. Она – от души.

Я потом в нем мероприятия вела, в этом платье… И на приемы ходила. Но всегда в нем испытывала сильный стресс: боялась испортить, заляпать.

Я все время со дня рождения чувствовала себя Лениной должницей.

Мы сходили в тот театр. Лена была в абсолютном восторге. Благодарила меня так искренне, так звонко, что я смутилась.

Я же не сказала ей, что билеты мне достались от профсоюза: Лена думает, что я их купила. И благодарит меня за то, что я потратилась, а благодарить нужно профсоюз.

«Все-таки я врушка, надо признаться», – думала я. Но решиться не могла.

Мы потом, после театра, ехали домой (точнее, Лена везла меня на своей машине) и попали в пробку какую-то жуткую, предновогоднюю.

Я, истово жалея ее время, сто раз предложила выйти и добраться на маршрутке, ибо ей же еще обратно ехать, но Лена сказала, что наоборот рада продлить этот вечер и побыть вместе подольше.

И вот мы час стояли в пробке и, наконец, доехали, но я к тому моменту накрутила себя настолько, что при прощании выпалила с несчастным видом:

– Я должна тебе кое-что сказать, Лен!

– Что?

– Я не покупала эти билеты в театр! Не платила за них. Мне выдали их от профсоюза на работе. Мне стыдно: ты думаешь, что я их купила, потратилась, а я… мне они бесплатно. Ну то есть не бесплатно, там выдавали только лучшим сотрудникам… то есть бесплатно, без денег, но за заслуги…

Я окончательно запуталась и закрыла лицо руками. Лена долго смотрела на меня с таким… не знаю, материнским любопытством. Потом тихо произнесла:

– Какая ты…

И не закончила предложение. Но я по тону поняла, что там было какое-то хорошее слово. Теплое. Это же Лена.

В марте день рождения случился уже у Лены. Она жила за городом, в шикарном доме, трехэтажном, где и праздновала. На день рождения, почти совпадающий с восьмым марта (на пару дней разминулись), она пригласила к себе самых близких подруг. И меня.

Все подруги у нее под стать: крутые, яркие, успешные, на иномарках. И я – госслужащий в пиджаке с заплаткой и с зарплатой, которой хватает на еду и проездной.

Я хотела отказаться и не ходить на ее день рождения, потому что мне нечего дарить. Соврать что-то про занятость.

Но Лена так звала, так просила. Сказала: «Я подругам про тебя все уши прожужжала, приходи, пожалуйста, познакомиться. Они у меня отличные, тебе понравятся».

Я сказала, что приду. На подарок у меня был бюджет в пятьсот рублей. Для меня это было очень много, а для Лены – очень мало.

Я облазила весь Арбат и нашла идеальный подарок. Это был круглый поднос. Но не просто поднос, а с рисунком карусели. Той самой – сидения на цепочках.

Поднос – напоминание о хорошем дне. Поднос – эмоция. И еще открытка. С Питером Пеном.

Мне моя знакомая художница нарисовала за вафельный тортик. Прямо на листе картона.

Я подписала ее фразой: «Желаю, чтобы жизнь была сказочной, а все персонажи в ней – настоящие. С днем Рождения, Лена!»

За сутки до мероприятия я совсем запереживала по поводу скудности подарка: ну что это такое – тарелка и открытка? Стыдоба. Как идти?

Я в ту ночь не могла заснуть от волнения и решила испечь торт.

У меня отлично получался сметанник. Я его и испекла: полночи коржи выпекала, потом смазывала кремом, чтобы успели пропитаться к вечеру.

Торт я положила на блюдо с каруселькой, запаковала нарядно и поехала в гости. На электричке, а потом пешком. На такси у меня денег не было.

Как назло, в тот день была метель, снежище дикий – ни намека на весну.

Добралась я, в общем, но сильно опоздала: промокшая, уставшая, несчастная, замерзшая, но зато торт свой сберегла.

Дверь мне открыла женщина, помогающая Лене по хозяйству, Тома. Лена рассказывала мне, что она как член семьи. Тома помогла мне раздеться и сказала: «Проходите в зал, Ольга. Подарки можно оставить вот тут». Она кивнула на столик на колесиках, на котором стояли уже нарядные коробки, пакеты, вазы и огромные букеты цветов.

Я помахала головой:

– Нет. У меня же торт.

– Все тут оставляют, – подсказала Тома. – А потом я привезу…

Я оставила свой подарок на столике и вошла в зал, страшно нервничая, пунцовая от страха.

Лена бросилась меня обнимать: «Я уж думала ты вообще не приедешь! Девочки, знакомьтесь, это моя Оля».

Это моя Оля. Боже, как приятно. И как ответственно. Что я сделала, чтобы заслужить звание «моя Оля»? Ничего.

Мои комплексы и мое недолюбленное детство шептали мне, что любить меня просто так, безусловно, нельзя, а любую похвалу надо заслужить. Или купить. А у меня всего пятьсот рублей – мало, чтобы купить. И заслужить я не знаю как…

Я сидела за столом, ела вкуснейшие закуски с красивейших тарелок из красивейших сервизов и никак не могла расслабиться. Хотя компания была очень теплая, очень дружелюбная, это правда.

– Ну ты будешь смотреть подарки, Лен? – капризно спросила ее сестра. – Я две недели выбирала тебе туфли, хотела увидеть твою реакцию…

– Пойдемте смотреть подарки, – весело позвала подруг Лена.

Мы перешли в другую комнату, куда Тома заранее привезла столик с подарками. Лена стала распаковывать чужие дары. Красивые сумки, украшения на заказ, сестра подарила туфли и к ним – браслетик на ногу (я даже не знала, что такие бывают), статуэтки, раритетные вазы.

Я переволновалась так, что у меня поднялась температура. В прямом смысле: я вся горела.

Лена поминутно восклицала с благодарностью: «Ух ты! Не может быть! Невероятно!» – на каждый подарок, и тут же мерила все, что можно было померить: туфли, шарфы, украшения, броши…

Наконец, Лена добралась до моего упакованного чуда.

Она сняла специальный прозрачный конус и увидела торт. Сметанник держался молодцом, немножко только сбоку помялся.

– Ты сама… испекла?

Я кивнула. Говорить я не могла.

– Боже… Спасибо. В этом столько заботы… Столько любви… Ты спала вообще ночью?

– Немножко, – выдохнула я.

– Давайте тогда сразу чай пить, я попробовать хочу.

Лена взяла нож и стала резать и раскладывать мой торт по кусочкам – всем гостям. Отдавая каждый следующий кусочек, она видела, как проясняется картинка на подносе.

Лена резала-резала и поняла.

– Эта же та самая карусель? – спросила она и посмотрела на меня.

Я кивнула.

Она переложила остатки торта на другую тарелку, протерла поднос и с гордостью показала его всем.

– Это был один из самых трогательных дней, – Лена рассказывала подругам. – Мне было тогда так грустно, но мы с Олей катались в парке на вот такой карусели… И стало весело. Вот это и весело, и грустно, как кисло-сладкое яблоко. Такое яркое воспоминание, в самое сердце…

– Спасибо, Оль, – у нее в глазах стояли слезы. – Это так приятно. Я представляю, чего тебе стоило найти этот поднос. Я его поставлю в самую середину, в зале. Чтобы видеть каждый день и вспоминать. Спасибо тебе, это бесценно.

Тут Лена взяла открытку и увидела картонного Питера Пена. Прочла пожелание. Чтобы жизнь была сказочной, а все персонажи в ней – настоящие. Поняла.

Лена обняла меня и заплакала. Растрогалась очень.

И меня как-то вот сразу отпустило.

Поэтому дружба, она, как любовь, – не про возраст, деньги или мудрость, а про встретиться в нужное время двум очень нужным друг другу людям. Чтобы вместе проживать грустные времена и вместе лететь на карусели жизни и смеяться от переполняющего счастья.

Мужчины очень прямолинейны. Очень. Если им сказать «А», они услышат только «А». А женщина сквозь «А» разглядит еще тридцать две буквы алфавита, додумает, нафантазирует.

Я писала как-то рассказ про то, как одна девушка заболела гриппом. Ее ухажер хотел чем-то помочь и спросил:

– Что тебе привезти?

Она ответила:

– Привези мне воды.

И он привез воды. Просили же – воды. Она была поражена его скупостью: как можно привезти болеющей девушке только воду? Ни цветов, ни апельсинов, ни тортика? Воду! А он не понял, что не так: она живет в пятиэтажном доме без лифта. На пятом этаже. Тяжело же таскать продукты самой вверх! Вот он и припер ей баклажки с водой. Как велено. Что не так?

Читала притчу про Льюиса Кэрролла. Королева Виктория была так впечатлена его «Алисой в Стране чудес», что предложила следующую книгу автора посвятить ей. Королеве.

Наверное, она думала, что это будет нечто воздушное, волшебное. Вроде продолжения Алисы.

А Кэрролл понял все буквально. Он посвятил Ее Величеству «Элементарный трактат о детерминантах с их применением к одновременным линейным уравнениям и алгебраическим уравнениям». Хотела бы я увидеть лицо Королевы в этот момент.

Я могу просто так купить мужу подарок. Вот иду мимо, смотрю: рубашка красивая. Почему не взять? Я беру. Или придумываю что-то сложносочиненное, но любимое мужем на ужин. Он приходит с работы и спрашивает:

– О, а что у нас за праздник?

– У нас просто вторник.

– И пирог, и рубашка просто так, что ли?

– Миш, не нужно ждать календарных праздников, чтобы создать себе и всем вокруг отличное настроение.

Жизнь у нас одна. Сегодняшний день уже случился, и его у нас не отнять. И то, как мы его проживаем, – наша ответственность. Ждем праздника или празднуем вторник.

Но муж понимает все буквально. Например, он на днях приволок продукты и к каждому пакету привязал шарик воздушный.

– Это что? – спрашиваю я.

– Это настроение. Пусть тебя радует и кефир, и куриная грудка, и помидоров два кило.

Я смеюсь.

Или принес молоко с молочной кухни. А оно упаковано в такие коробки грустные, картонные. Так он маркером на них нарисовал сердечки и написал: «С праздником!»

– А какой праздник? – спросил сын, первым прочитавший надпись.

– Ну как… пятница же, – подмигивает муж.

Как может создает праздник из ничего. Вот вчера:

– У меня для тебя подарок, – сказал муж и радостно улыбнулся.

– Да? Какой? – оживилась я.

Он протянул подарочную коробочку. Небольшую. Размером с ладошку. Перевязанную ленточкой.

Интересно, что там? Я захлопала от радости, и, предвкушая, открыла нарядную коробочку.

А там… обалдеть!

– Это то, о чем я думаю? – уточняю я.

– Да, – кивает довольный муж.

А там – средство от кутикулы.

Давайте еще раз, по буквам. Не колечко. Не кулончик. Не билеты в театр. Средство, блин, от кутикулы.

У меня проблема с ногтями, мне врач прописал средство специальное, восстанавливающее. И я не могла его найти, ни в аптеках, нигде. Попросила мужа: если найдешь – закажи. Он посмотрел в своих онлайн-магазинах, говорит: «Тут тоже нет».

– Эх. А мне очень надо, – вздохнула я и забыла. И о разговоре, и о средстве.

А он потом, видимо, не забыл, нашел. И решил вон что. Сюрприз. В коробочке.

Есть такой мем про восьмое марта: «Женский день создан для того, чтобы узнать, насколько мужчина любит женщину по шкале от тюльпанов до айфона».

Меня вон на средство от кутикулы любят. Интересно, на той шкале оно до тюльпанов или после?

Муж сказал, что хотел меня обрадовать: он же нашел то, что я не могла найти.

А я рада, кстати. Спасибо, муж. Я бы, конечно, предпочла цветы в качестве неожиданного подарка, но такой тоже подходит.

Я, смеясь, рассказала знакомой про наш семейный «праздник каждый день». А она осекла меня вопросом:

– Я правильно поняла тебя: ты радуешься лаку для ногтей?

– Ну-у-у, – мне почему-то стало стыдно. – Я радуюсь скорее поводу для улыбки. А не лаку…

– Я б убила своего за такое, – сказала она.

Но у нее нет никакого «своего», и убивать некого. Она с чужим мужем встречается.

Есть такие женщины (и мужчины, вероятно, тоже), которые, даже если все хорошо, найдут повод расстроиться. Потому что сквозь хорошо видят свои вариации плохо и «не так уж и хорошо».

Я зову их Магда.

На одном острове Антарктиды однажды ученые обнаружили странный участок травы, по форме он напоминал букву «М».

Потом оказалось, что эту букву выложил много лет назад один романтик – польский ученый – в честь своей возлюбленной Магды.

Из экскрементов пингвинов выложил – больше не из чего было.

Вот. Есть такие женщины (и мужчины тоже), которые, даже когда все вроде как прекрасно и романтично, настороженно оглядываются, принюхиваются и спрашивают: «Почему так пахнет пингвинами?»

Магда иногда и в меня вселяется, что уж скрывать.

Хотя гораздо ценнее, если в нас будет вселяться дух того польского ученого-романтика, который даже в самой далекой Антарктиде всегда найдет способ сказать: «Я люблю тебя».

Я устроила Юле интервью на телевидении, но оно сорвалось: Юля заболела. Ладно, бывает.

Тогда я устроила ей участие в популярном радиоэфире. Там тема была близка, а у меня как раз знакомый отвечал за подбор героев. Но Юля умудрилась потерять голос за сутки до.

Потом искали участников для популярного шоу на «Ютубе», с сотнями тысяч просмотров, и я опять ее порекомендовала, но снова что-то не срослось, а она опять рассказала какую-то уважительную причину вместо результата.

– Юль, давай так: когда захочешь поговорить о том, почему ты мне врешь, свистни, – говорю я.

– Ты о чем?

– Ты сказала, что тебе нужна помощь в продвижении. Я пыталась. Трижды. Что происходит, Юль? Ясно же, что это больше не похоже на совпадение…

Мы откровенно поговорили, и Юля призналась:

– Я сама не думала, что эта проблема существует, но я боюсь публичности. Она меня сожрет.

– Публичность – это понятие.

– Люди сожрут. Конкретные люди, у которых есть рты. Они будут этими ртами говорить обо мне нелицеприятные вещи, а я не смогу этого пережить. О моей работе говорить, о моей национальности, внешности, детях. Все говорят: «Не обращай внимания», а я не умею не обращать. Я боюсь. Я совсем чуть-чуть пока к этому прикоснулась, у меня и хейтеров толком пока нет, так, кто-то недобро усмехнулся, кто-то сказал за спиной «раскосая», кто-то высокомерно прошел мимо, не удостоив лайком, кто-то написал: «Я таким, как вы, не доверяю». А меня это уже разрушает. Каким «таким как я»? Что со мной не так? А что, если этих людей будет больше? Намного больше…

У Юли есть Дело. Хорошее доброе Дело. Не работа, не бизнес, а именно Дело. Мне очевидно, что она талантлива, и очень хочется, чтобы у нее получилось взлететь. И вот у меня даже трамплин в руках, для ее Дела – идеально, но… страх.

– Как ты сама не боишься? – спрашивает Юля.

– Почему не боюсь? Боюсь, – я пожимаю плечами. – Я, как ты заметила, пока заняла совсем непубличный уровень и не особо масштабируюсь. Но я все понимаю про себя и знаю, почему так. Потому что публичность – это для меня как компьютерная игра, и мне нужно время, чтобы освоиться на каждом уровне. Надо понять, как тут преодолевать препятствия и где спрятаны бонусы. И вот я осваиваюсь себе потихоньку, топчусь, а выше пока боюсь…

– Страшно там, да?

– Не то, чтобы страшно. Просто все норовят укусить за самодостаточность. А она у меня и так уже не новенькая, вся в заплаточках.

– Оль, я слабая. Они меня сожрут.

– Если ты не переборешь страх, так и будешь вечная «без пяти минут звезда».

– А как ты справляешься? Есть какие-то мантры?

– Ага. Мантра «Октопас».

– Октопас? Это ж осьминог по-английски?

– Ага. Знаешь, осьминоги, каракатицы и всякие моллюски, убегая от преследующего их хищника, выпускают чернильное пятно. Такую завесу от врага. И вот это пятно растворяется не сразу, а только когда в него кто-то врезается, а пока этого не случилось, пятно так и висит в воде. И если к нему присмотреться, то станет видно, что это не просто пятно: своими очертаниями оно напоминает самого осьминога. То есть это такая чернильная подмена себя. Имитация. А потом акула какая-то подплывает, «съедает» это чернильное пятно и уже потом понимает, что осьминог оказался умнее и это не он.

Вот.

Все, что люди поняли про тебя, это не ты – это твои очертания. И тот, кто захочет кусаться, быстро поймет, что ошибся: в мареве чернильного облака очевидно, что это твое приведение.

Ты им как бы показалась. А ты настоящая сбежала. И ты всегда сможешь сбежать в настоящую себя…

– Вот умеешь ты вывернуть метафоры.

– Ага. Там еще продолжение есть. Чернила эти опасны для самого осьминога. Ну, в океане это не очевидно – ибо он огромный, и, организовав собственную имитацию, осьминог больше с ней не контактирует и уплывает. А если, например, он находится в маленьком аквариуме, а рядом враг (был такой эксперимент: осьминога и его врага – мурену – посадили в один аквариум), то он, защищаясь от мурены, чуть сам не захлебнулся в своих чернилах.

– А это ты к чему…

– К тому, что иногда убивает не столько океан публичности, сколько барахтанье в собственном соку…

Невозможно открыть новые горизонты, если ты так никогда не решишься выпустить из вида берег. Все открытия только там, за линией горизонта. Не упусти свой океан!

Я часто пишу о том, что мой характер во многом сформировало… пустое лукошечко из-под молодцов.

Меня в детстве очень редко хвалили. Не говорили: «Молодец, Оля!», хотя очень хотелось бы это слышать. Лукошечко пустовало, лишь изредка в него падал редкий зазевавшийся «молодец». Похвалу надо было заслужить. Как? Быть образцовым ребенком.

Отсюда мой портфельчик, утрамбованный пятерками, и истерически хорошее поведение. Очень хотелось быть совсем умницей, чтобы любили. Любят ведь за то, что хорошая, а не за то, что я есть.

Я как-то сразу, выпутавшись из пеленок, стала взрослой пятилетней женщиной, которая не проживала детство всласть, а искала возможность заслужить похвалу.

Цифры возраста менялись, юбилеи сыпались один за другим: 5, 10, 15, 25, 35… Вот мне почти сорок, и лукошечко для молодцов заполнено похвалами под завязку.

У нас дача на берегу леса, и однажды я на опушке видела грибника, который спал около корзинки, заполненной белыми грибами.

Он, наверное, ходил по лесу, набрал грибов, устал и, довольный, решил вздремнуть немножко. Накрыл панамкой лицо – и спит.

А я, тревожная женщина, решила убедиться, что человек просто отдыхает, а не сердечный приступ у него. И спросила громко:

– С вами все в порядке?

А он:

– Не совсем. Я встал в четыре утра и с пяти хожу по лесу. Десять часов ходил, набрал грибов. Их теперь готовить надо, варить, сливать, жарить… А сил нет. И главное зачем? Я и грибы-то не люблю, и гостей не жду. Просто все ходят по лесу, я подумал: «Ну, значит, мне тоже нужно». А сейчас вот устал, лег и думаю: «А мне точно нужно?» Да и тут половина, небось, червивых…

Вот я тот грибник. К сорока годикам у меня целое лукошко «молодцов», собранных и выклянченных по чужим людям, а я смотрю на них и думаю: «Ну и что мне теперь с ними делать? Мне это точно нужно?» А еще я присматриваюсь к своим «молодцам»: нет ли среди них червивых.

Не в смысле, что неискренних. А в смысле, что… Полученных за добро, которое нужно было только мне, а не человеку.

Однажды мы с подругами сидели в бане. Только вышли из парилки, краснючие, обмотанные полотенчиками.

Тут Тане вдруг пришла смс о том, что ее машину эвакуируют. Прямо сейчас. А на улице – зима. Надо срочно бежать туда, в мороз: может, еще успеет договориться, чтобы не увозили машину.

Таня вскакивает, накидывает куртку прямо на голое тело, обмотанное полотенцем, и бежит на улицу.

И я тоже – вскакиваю и бегу за ней. А как же еще! Я же хорошая подруга, поэтому рискну возможностью заболеть, но буду рядом, поддержу. Ай да я.

А ведь Таня спросила меня: «Ты куда?» и несколько раз сказала: «Умоляю, вернись». Но я упрямая. Я пошла «спасать» Таню от стресса эвакуации ее машины. Я за нее решила, что ей будет лучше от моего присутствия рядом.

При этом, будь я на ее месте, я совсем не хотела бы, чтобы кто-то бежал ради меня в мороз в шлепанцах. Я люблю решать свои проблемы сама.

Вот как я иногда «зарабатывала» своих молодцов.

Я иду и вижу замерзшего человека. Я решаю ему помочь. Я же люблю быть полезной. Меня хлебом не корми, дай кого-нибудь спасти. Ведь в ответ человек скажет мне «спасибо» или «молодец», и я пополню свою коллекцию в лукошечке.

Или чтобы его согрели – позвали к уже готовому костру. Или дали замерзнуть, чтобы он понял, каково это, и больше не допускал этого. Ведь только окончательно замерзнув, начинаешь ценить тепло.

Я не спросила его, что ему нужно. И не дала возможности выбора. Я просто дала спички.

А человек взял. Ну, чтобы меня не обижать. И буркнул «спасибо». Но это какое-то червивое спасибо, вынужденное, выменянное на спички, а не на искреннюю благодарность.

Ему несложно взять мои спички, чтобы я спокойно чувствовала себя хорошей. Только это его не согреет и не поможет. То есть никому в этой схеме не лучше. Так что я никому не помогла, а просто выковыряла из человека благодарность в ответ на ненужные ему спички.

Я не дала ему возможности решить, что ему нужно. Не спросила: «Тебе плохо? Ты замерз? Чем помочь?»

Я часто навязчиво хорошая. На охоте за молодцами теряю горизонт и не понимаю: лучшая поддержка для человека – это услышать его и дать то, что ему действительно нужно. И разрешить ему самому решить, что это: спички, костер, объятья или «оставить в покое».

Таня потом сказала скомканное спасибо. И я вдруг подумала: «А если бы мою машину эвакуировали, я бы хотела, чтобы кто-то бегал со мной по морозу?»

Нет. Не хотела бы. Я бы хотела обладать правом решать.

А еще однажды я заплатила за человека в ресторане. Сделала это достаточно громоздко: попросила общий счет и оплатила его.

Я знала, что у человека проблемы с деньгами. И помогла. Как мне казалось, верным способом. Но помогла ли я?

Если человек не потребитель, который и рад выезжать на таких вот эмпатах, как я, а хороший человек, который просто попал в сложную финансовую ситуацию, то я совсем не ему помогаю, а себе.

Я покупаю себе возможность быть хорошей. А ему нужно совсем другое. Например, прожить это свое финансовое дно, чтобы оттолкнуться от него и наконец всплыть.

Получить свой опыт безденежья. А я не даю людям рядом со мной самим решать, что им нужно и полезно. Я за них отлично справляюсь.

Есть такая притча про бабочку. Бабочка появляется из кокона, пролезая через малюсенькую щель.

Однажды мимо шел человек, который стал наблюдать, как бабочка пытается выбраться из кокона, решил помочь и перочинным ножиком сделал отверстие в коконе побольше.

Бабочка тут же вышла из кокона.

Человек думал, что помог ей стать счастливой и свободной бабочкой, и она полетит ввысь, наслаждаясь полетом.

Но все было наоборот: бабочка была слаба, еле волочила свое тельце по полу, и крылышки ее так и не расправились. Потому что она не прошла свою сложную, но такую нужную трансформацию, которая сделает ее настоящей и сильной бабочкой.

В экономике есть такие понятия: слияние и поглощение.

Слияние – это объединение двух субъектов, в результате которого получается один большой новый субъект. А поглощение – это такая сделка, которая совершается с целью стопроцентного контроля над субъектом.

Нет, я ничего не смыслю в экономике, это просто метафоры, которые наглядно иллюстрируют мой невроз с желанием всем помогать.

Даже тем, кому не надо. Даже тем, кто не просил.

Вот возьмите две ладошки и соедините их друг с другом в молитвенном жесте. Например, вы – это правая ладошка, а ваш близкий человек – левая.

Вы соединили ладошки. Произошло слияние. Из вас получилось отличное «одно целое». Вы друг для друга – поддержка и опора.

А потом один из вас заболел. Или попал в беду. Или… да миллион всего: жизнь – это же в принципе череда форс-мажоров. И от боли одна ладошка согнулась в кулачок.

Согните, например, левую ладошку в кулачок. Правая не останется вытянутой, она интуитивно накроет левую сверху.

Вот. Знаете, что произошло? Произошло поглощение. То, что часто делаю я в отношениях с людьми – и не замечаю.

Поглощение – это не столько поддержка и помощь, сколько лишение левой ладошки возможности разогнуться.

Куда ей? Некуда. Она же «обернута» правой ладошкой, которая думает, что защищает левую от невзгод.

А вот остаться рядом в качестве опоры, по которой можно будет выкарабкаться – вот это поддержка.

Очень важно показать другому человеку, что вы рядом, на ваше плечо можно опереться, что ваши ресурсы в его распоряжении, но при этом не навязывать другому человеку свои представления о счастье. Не нужно причинять добро, впаривать свою версию «так лучше» и, главное, важно не лишать человека пространства для того, чтобы распрямиться.

Выпрямите правую ладошку, а левая, согнутая в кулачок, пусть медленно, шажочек за шажочком, пальчиками выходит из своего пике и возвращается на исходную позицию.

И снова – две ладошки вместе. Слияние. Счастье.

Господи, дай мне мудрости помнить об этом, когда… Да просто помнить об этом всегда.

– Не могу выдавить из себя прощение, – поделилась со мной знакомая Тамара в воскресенье. Не просто в воскресенье, а в Прощеное воскресенье.

Тамара очень обижена на свекровь: та живет на соседней улице, а с детьми не помогает. Так, заскакивает иногда под настроение потрясти погремушкой.

Дети не успевают ее запомнить и полюбить, а она опять на три недели пропала. Потом опять р-р-раз – и сверкнула погремушкой.

«Чисто следит, чтоб дорожка к нам бурьяном не поросла», – комментирует Тамара.

Свекровь, адвокатируя свое право не заниматься внуками, говорит эпичное: «Я своих уже вырастила».

Фраза выглядит незаконченной. Закончить ее можно так: «Я своих уже вырастила, а ваших растить не обязана». Вот. Теперь законченная фраза.

Тому смущает, что свекровь ходит тетешкаться, когда ей удобно, а не когда Томе надо. И получается, что поход к внукам – это не помощь, а развлечение для нее. Утютю-утютю-утютю – и пошла по своим делам.

В последний раз заявилась вечером, развеселила, разыграла детей – те заснуть не могли до полуночи. А сама ушла к себе – спать.

Младшей Томкиной дочуре всего девять месяцев. Первый год жизни младенца, как известно, самый сложный, самый бессонный. У малышки зубки лезут, хнычет постоянно, сил нет…

Томе так обидно – ужас.

А сегодня – Прощеное воскресенье. Свекровь по такому случаю написала Томе смс: «Прости меня, Тамара, если обидела». Тамара вроде должна в ответ написать: «И вы меня простите». Но никак не пишется.

«Если обидела» вообще звучит как издевательство. Знает же, что Тома бесится с этого ее игнора внуков.

Мы с Томой встретились около моего дома. Шел дождь, но это не повод отменять прогулку с ребенком.

В коляске уютно спала дочка, а я, удачно припарковав машину прямо около подъезда, собиралась домой.

– У мелкой нос заложен, мне в аптеку за соплеотсосом нужно, сгоняй со мной, пожалуйста, а то туда коляска не проходит, и мне придется будить ее, вытаскивать… – умоляюще попросила Тома.

Я не планировала гулять под дождем: у меня ни капюшона нет, ни зонта, а дома ждут мои дочь и сын. Но я решаю согласиться: тут близко, пять минут – туда, пять – обратно.

И мы с Томой быстрым шагом идем в аптеку.

– Вот как ты прощаешь людей? – спрашивает Тома по пути.

– Мне не за что их прощать, я давно не выбираю обиду.

– А тех, кто успел тебя обидеть до того, как ты стала такая осознанная? Ну, родители, например.

– Мне помогла мысль, что никто не обязан оправдывать моих ожиданий.

Думаю: «Ты зачем так?» А если вдуматься: «А что он сделал такого? Ведь он всего лишь ведет себя так, как хочет он. Почему же он должен вести себя так, как я хочу?» Он что, мой крепостной?

Я же тоже живу своим умом, странно ждать от других людей, что и они будут жить моим. Выходит, я не на них должна злиться, а на себя. За то, что не способна «разрешить» людям жить их жизни без оглядки на мое одобрение.

– Звучит так красиво – аж музыка для ушей. А по факту бабушка у детей – декоративная. Такая бесполезная, как… не знаю, статуэтка в серванте. Если она упадет и разобьется, никто не заметит.

– А все бабушки непременно должны быть мегаполезными и функциональными, как тарелки для супа? Кто это сказал, Том? Твои ожидания?

– Здравый смысл.

– А мой здравый смысл говорит, например, что все люди разные. Они не могут хотеть того, что велит дирижер. Нет никакого дирижера, Том. Каждый человек сам дирижер своим желаниям. Может, ваша бабушка хочет свободы больше, чем внуков. Она имеет право на это.

– Тогда пусть не врет, что любит сына и его детей. Любовь – это поступки. А не вот это…

Тома отдала мне коляску и побежала в аптеку, где купила аспиратор. Через минуту мы уже идем обратно.

– Я вот не могу ее простить, я думаю, она не самая лучшая свекровь и бабушка, – жалуется Тома.

– Фишка в том, что она не участвует в этом конкурсе, Том. На самую лучшую свекровь и бабушку. Она просто живет. Так, как нравится ей, а не тебе. И прощения за это не просит.

– А я и не прощаю.

– Люди ошибочно смотрят на прощение как на милость королевы, снизошедшей до провинившейся челяди. И не хотят прощать, потому что им кажется, что прощение как бы обнуляет причиненную обиду. Как в картах: мол, бита карта. Обидка бита прощением. А по факту ты выбираешь не прощать и волочь груз обиды на своем горбу. Так кто в итоге наказан твоей обидой? Свекровь, которая даже не подозревает, сколько в тебе бурлит негодования? Или ты и твой горб?

Ты ж себя наказываешь, травишь себя ядом злости этой.

Прощеное воскресенье – идеальный день для людей, любящих себя: возможность разом сделать генеральную уборку души, почистить ее от всех обид. Но люди упорно держатся за свой душевный бардак.

– Легко сказать, да нелегко сделать. Ей что, жалко зайти коляску покатать? Я уже девять месяцев не сплю нормально…

– Это свекровь тебя будит?

– Нет.

– А злишься на нее. Не логично же. Помнишь, вас залили соседи сверху? Ну вот. Ты же к ним пошла решать вопрос, а не к соседям снизу, правильно? Потому что логично злиться на тех, кто залил. А не на тех, кто живет в двух кварталах от тебя.

– Вот бывают воскресные папы, а у нас она воскресная бабушка.

– Хм. У меня одна подруга есть, она интроверт лютый. С людьми ей сходиться очень сложно, нового человека впустить в свой круг прямо вот немыслимо. Вся в себе. И вот она проживала жизненную трагедию и работала с психологом. Терапия была ей нужна и полезна, но психолог – это новый человек. Ей так сложно было с ним сойтись, она от него все сессии на расстоянии держалась, стул подальше отодвинула, на «вы» обращалась, дистанцию соблюдала.

И психолог ее спрашивает: «Вы меня боитесь?» А она: «Я просто не ищу новых друзей, у меня пул давно заполнен, я этих-то, что есть, еле вывожу».

Психолог ей говорит: «Милая, я и не пытаюсь стать вашим другом. Я ваша чашечка чая, вы поднесли меня к себе, чай выпили, и на неделю отставили».

Вот классный образ. Ваша бабушка – как чашечка с чаем – раз в неделю. Терапия бабушкой.

– Ты все правильно говоришь. Но так сложно понять это и не злиться. Дети так смотрят на нее…

– Не хочу тебя обидеть, но ты знаешь, кого мне напомнила? Выдру!

– Выдру? Потому что мокрая? – смеется Тома.

– Нет, не поэтому. Когда выдра сталкивается с опасностью, она показывает врагу своего детеныша, чтобы вызвать у того сочувствие. Вот и ты бабушке внуков демонстрируешь: мол, смотрите, какие славные, неужели вам не хочется быть нормальной бабушкой? А она и так нормальная. Просто для разных людей это слово имеет разные значения.

– Вот это точно.

– Ты пойми только глагол «не должна». Она не должна. Я вот сейчас тоже не должна по дождю с тобой по аптекам шастать. Если б я не пошла, ты б обиделась?

– Наверное, да. Подумала бы: «Ей что, жалко пять минут пройтись?»

– Ясно, – смеюсь я. – Прям в одном шаге я была от того, чтоб впасть в немилость твою. Вокруг будто минное поле, шаг в сторону – бумс! – обидочка. Между тем я тоже могу побыть тобой и обидеться: ты же обо мне совсем не подумала. А я вот совсем мокрая теперь, и дома меня мои дети голодные ждут. Мне реально логичнее было бы отказаться, невзирая на твою повышенную обидчивость. Но я, взрослая тетечка, сама приняла решение – сама несу ответственность. И то, что я мокрая, и то, что дети мои маму заждались – это не ты виновата. Понимаешь, как сложно живется в твоем мире, где вокруг сплошные поводы для обид? Переселяйся в мой взрослый мир, где попроще и повеселей.

Мы подошли к моему дому.

– Ну, что решила ответить свекрови на смс о прощении? – спрашиваю я.

– Отвечу: «Бог простит».

– Ха-ха. Звучит как «Отвали».

– Это практически оно, просто в камуфляже вежливости.

– Там в оригинале: «Бог простит, и я прощаю». Полная режиссерская версия.

– Я могу написать и ее, только это будет неправда…

Ох, Томка.

Прощение ни одним соплеотсосом не вытянешь из человека, которому выгодно не прощать.

Но чтобы захотеть простить, нужно для начала хотя бы выспаться…

«Я только что узнала! Какой ужас! Понимаю, что сейчас ночь, но быстрее расскажи мне, как ты».

Это сообщение Глеб получил от подруги в два часа ночи.

У Глеба рак. Он этого не скрывает, но и не кричит об этом на каждом углу. Не подбегает к людям на улице с криком: «Представляете, у меня рак!»

Говорит по необходимости. Например, объясняя, почему он так рано устает.

– Я сегодня не могу, – говорит он коллеге. – Я устал.

– В четыре часа дня устал?

– Да. У меня рак. Я могу устать в одиннадцать часов утра.

– Рак? И ты молчал? – удивляется коллега.

– Ну, я не молчал. Вот, сказал же…

Нет инструкции, как вести себя, когда узнал про рак. Писать транспарант «У меня рак» и ходить с ним по улице, молчать, кричать, рыдать, принять, лечить. Все индивидуально.

Глеб вот интуитивно говорит тем, кому можно доверить эту информацию. Но сарафанное радио работает активно, друзья узнают один за другим.

И вот. Смс в два часа ночи: «Срочно напиши мне, как ты».

Только на первый взгляд там написано: «Я за тебя волнуюсь». На второй – более глубокий взгляд, там написано: «Я волнуюсь за себя. Мне страшно. Рак бомбит вокруг, попадает в близких и знакомых людей, он все ближе: того глядишь, и меня зацепит. Я боюсь, успокой меня скорее».

Но Глеб понимает: на участие и эмпатию нужен ресурс. А у него сейчас весь ресурс уходит на принятие и лечение. Он сейчас точно не готов нянчить чужие страхи.

Хочется написать в ответ: «Ты боишься чужого рака? Серьезно?» Но это обесценивает чужой страх и образует поле для конфликта. Лучше ничего не писать.

Удивительно, но и инструкции, как правильно вести себя, если узнал, что у близкого человека рак, не существует.

Хочется написать «Держись», но это тоже… как приказ звучит. Или как совет. А какие тут могут быть советы, кроме «Живи, пожалуйста».

Глеб заметил, что жизнь потекла сразу… концентрированно. Все события как-то скученно происходят, толпятся в прихожей судьбы, торопливо случаются одно за одним.

Глеб как-то сразу научился тому, чего раньше не умел. Например, принимать помощь.

Потом – ускориться. Он давно хотел, но казалось, что всему свое время, и его еще не пришло. А оказывается, оно пришло.

Лучший момент для воплощения в жизнь своих мечт – сегодня. Не завтра, потому что его может не быть в принципе. А сегодня – оно уже есть. В принципе.

А еще, из важного, – встретиться с теми, с кем давно хотел. Например, с отцом.

Отец ушел из семьи, когда Глебу было два года. И все детство существовал в его жизни в виде редких денежных переводов маме на сберкнижку.

Потом Глеб вырос, сам стал отцом.

К своему отцу через призму любви к сыну у него сначала появилось еще больше вопросов: «Как? Как можно было так себя наказать? Лишить такого счастья?»

Сейчас Глеб повзрослел на целый рак.

Он хочет встретиться с отцом, чтобы простить. Точнее, он простил давно, но хочется увидеть и убедиться: да, простил.

– Мы не виделись сто лет, ты меня не узнаешь, наверное, – смеется отец по телефону, пряча неловкость в неуместный смех. – Что мне держать в руках?

– Себя, – не шутит Глеб в ответ.

Он хочет прожить эту встречу, к которой готовился несколько десятков лет.

На каждой ступенечке возраста у него были разные месседжи для отца. Сначала юношеские, обличающие, потом трогательные, манипуляционные, потом гротескно жертвенные, затем благородные…

А сейчас Глеб бы просто помолчал. Смотрел бы на отца и молчал. Словами так мало можно сказать.

Глеб, кстати, благодаря болезни научился отчетливее слушать других людей. Все слова вдруг приобрели новые транскрипции. Слово «держись», например, от разных людей означает разное. И воспринимается по-разному. От кого-то оно звучит как поддержка, а от кого-то как антиподдержка.

Или вот, например, слово «поздно». Сквозь диагноз оно звучит зловеще, а до него звучало безобидно.

«Поздно» означает, что на то, на что еще можно было повлиять, повлиять уже нельзя. Потому что – поздно.

В Тихом океане однажды потонуло японское судно. Сорок четыре моряка смогли спастись на необитаемом острове. Один из них, по имени Матсуяма, написал записку с призывом о помощи, вложил ее в бутылку, которую и бросил в воду.

Мистическим образом волны выбросили бутылку на берег неподалеку от родного города Матсуямы.

Эта история могла бы иметь хэппи-энд, если бы не… поздно. Бутылку нашли только через сто пятьдесят лет.

Глеб часто думает о том, есть ли теперь в его жизни что-то, что поздно?

Совсем иначе течет жизнь. Его сын получил двойку за контрольную, но не расстроился. Сказал: «Учитель разрешил все пересдать и исправить».

Глеб думает о том, будет ли у него шанс перед Богом все пересдать. И исправить.

Глеб особо не верит в Бога и вообще далек от религии, но живет в строгом соответствии заповедям.

В каком-то фильме про войну он подслушал диалог:

– По кому стрелять?

– Стреляй по всем, Бог своих отсортирует…

Глеб часто думал, возьмут ли его в рай при сортировке.

Он не верит в Бога, но и в себя он верит вполне здраво: понимает, что он живой человек и вполне может ошибаться. Поэтому если он ошибается, Бог есть и рай вдруг существует, интересно, у него есть шансы туда попасть?

Глеб родился недоношенным. И долго лежал в реанимации.

Когда он вырос, лет, наверное, в семь, мама рассказала ему про недоношенность.

– Это как? – не понял Глеб.

– Ну, ты родился на седьмом месяце, а не на девятом… Должен был в сентябре, а родился в июле. Торопыжка.

Глеба тогда потрясла эта информация. Во-первых, он не знал, что так бывает. Во-вторых, он не замечал за собой никакой «торопыжности».

А теперь вот вдруг рак.

Он сюда поторопился родиться, может, и отсюда торопится?

Глеб не хочет, совсем не хочет спешить с «отсюда». У него тут много всего, ради чего имеет смысл остаться на подольше.

Рак дан ему, чтобы познакомиться с самим собой.

Лучший друг Глеба – глухой парень. Он сделал имплантацию и теперь слышит благодаря специальным приборам на ушах – речевым процессорам. И вот он любит снимать их и приговаривать: «Мир я послушал, теперь себя послушаю».

Глеб не может отменить шепот мира, но болезнь – она как трамплин в самого себя. Сразу прыгнул, погрузился, осваиваешься, слушаешь.

Глеб узнал о себе много нового. Например, что он ужасно не любит менять планы. Он любит, когда жизнь запланирована и идет своим чередом. Это дарит ему ощущение спокойствия и счастья.

Недавно они с друзьями на выходные приехали на съемную дачу. На два дня. Баня, бассейн, лес. Отъезд по домам, по планам, в воскресенье.

И тут хозяин дачи вдруг говорит в субботу вечером, мол, оставайтесь еще, у меня слетели следующие арендаторы, дача свободна всю неделю.

И друзья Глеба восприняли эту новость с энтузиазмом, стали пытаться менять планы на начало недели.

А Глеб прислушался к себе – и услышал стресс. Он не хотел ничего менять, хотя и мог.

Просто рак и так не хило срывает ему планы на жизнь, радикально так, жестко. Поэтому он хочет хотя бы вот так, по мелочи, их не менять.

Глеб уехал с дачи в воскресенье. А все остались.

Глеб ехал на электричке и смотрел в окно. В окне мелькали люди, станции, деревья, жизнь. Электричка была скоростная.

И жизнь, оказывается, тоже скоростная. Но понимаешь это, только когда впереди замаячило депо.

Сегодня, в котором есть много по-настоящему важного, глубокого и цельного. Сегодня, в котором нет сорванных планов, но есть новый шанс сдать контрольную. Контрольную по математике и контрольную по… жизни.

Глеб открыл ту ночную смс и спустя более чем сутки ответил на нее: «Я норм».

Алиса – объективно красивая женщина. Высокая, холеная, модельной внешности.

Про таких женщин хочется фантазировать что-то романтичное. Что в нее влюблен какой-нибудь миллионер, который заваливает ее драгоценностями, а еще – бродячий художник, ночующий у нее под дверью за миг счастья – видеть ее. Этот миг конвертируется потом во вдохновение и картины; еще влюблен какой-нибудь одноклассник, все жены которого были похожи на нее, но никто так ею и не стал. А еще кто-то анонимно каждую среду присылает ей свежие букеты с будоражащими нервы любовными посланиями…

Алиса – вот как раз такая. Только она замужем. Второй раз. И поэтому в ее реальности все совсем не так, как расписано в предыдущем абзаце.

Дело в том, что первый муж ушел от Алисы к другой женщине.

Нельзя сказать, что некрасивой, можно сказать, что неженственной. Хотя тут спорно: смотря что считать женственностью. Алиса всегда платьишки-прически-каблучки, а та его новая женщина – кроссовки, ежик-стрижка, ни грамма косметики и балахоны.

Но видимо там, в кроссовках и внутри балахона, – богатый внутренний мир.

Алисе было больно. Долго. От того, что непонятно, как каблуки могут проиграть кроссовкам. Она часами рассматривала фото разлучницы и решительно ничего в них не находила. И что он в ней нашел, интересно? Чем она лучше?

Очень сложно не сравнивать себя с той, которой тебя предпочли. Хотя сравнивать бесполезно.

Видимо, рядом с кроссовками первому мужу было комфортнее, чем с каблуками Алисы. И нет никакой связи между длиной каблука и внутренним удовлетворением.

Алиса сама дизайнер, шьет одежду. И знает такое слово – «шелтер». Это утеплитель для одежды: он мягкий, невесомый, но обеспечивает повышенную теплозащиту.

В английском языке, которым Алиса хорошо владеет, есть слово «shelter». Оно переводится как «приют», «пристанище».

Ее второй муж в самом начале отношений был отличным шелтером. Он был нежным, мягким, отлично согревал и утешал ее после первого развода. С ним было спокойно и безопасно. Настоящее пристанище.

Алиса снова влюбилась. Не сразу, но все же.

Не столько в него, сколько в это чувство внутри – умиротворение. Когда не страшно, не больно и не холодно. Идеально. Теперь обида и разочарование – не главные чувства, живущие внутри.

Главные – любовь и… О боже, что это, откуда? Ревность!

Ревность была огромная, всеобъемлющая, справляться с ней Алиса не умела. Ревновала виртуозно и отчаянно, замещая умиротворение бурлящей страстью.

От красивой женщины все ждут самодостаточности и влюбленности в себя. Что-то типа: «Как, ну как можно меня не любить? Ну посмотри, какая я!»

В России во время пандемии 2020 года для соблюдения мер самоизоляции придумали мобильное приложение «Социальный мониторинг». Человек должен был регулярно присылать селфи и не отключать геолокацию, подтверждая, что он, то есть потенциальный носитель вируса, находится дома, а не гуляет по улице, заражая других граждан.

Вот новый муж был для Алисы шелтером, а Алиса для него – это такой вечный социальный мониторинг: «А где ты? А с кем? А пришли фотку?»

У ее второго мужа была уютная профессия – повар.

В кино повара всегда представлены такими брутальными кулинарными художниками, которые в поисках совершенного сочетания вкусов бесконечно экспериментируют на кухне. И эта кухня, как палитра, заляпана разноцветными томатными следами вкусного творчества.

По факту фильмы такие очень далеки от жизни. В реальности работа повара – это ежедневное обслуживание сотни человек, что само по себе тяжело: на ногах по двенадцать часов, плюс разгрузка двадцатикилограммовых ящиков с овощами, перетаскивание десятилитровых кастрюль и километры монотонной работы.

А посреди картофельных очисток назойливые звонки ревнивой жены – совсем не то, что укрепляет брак.

Еще муж у нее был очень… простой такой, приземленный, рубаха-парень.

Например, услышав фразу, произнесенную крутым шеф-поваром в фильме: «Бог сотворил устрицы и яблоки. Это два вкуса, которые невозможно улучшить», он засмеялся и добавил: «А как же пюрешечка с селедочкой?»

То есть это был просто работящий мужик, импульсивно женившийся на красавице.

Ему сначала даже льстило, что жена его так ревнует, но надолго этого чувства не хватило. Стало раздражать.

Шелтер перестал согревать, стал колючим, искрил, кусался.

Со временем он стал вести себя так, будто совсем не ценит, что ему досталась вот такая Алиса, королева красоты, хоть и травмированная предыдущим браком.

«Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Это можно написать на визитке у Алисы.

Чем более провокационно, местами даже агрессивно-разнузданно вел себя муж, тем больше сохла по нему Алиса.

Концентрация гордости в ней стала очень мала, Алиса охотно прощала мужу и грубости, и неуважение, и смотрела влюбленно, и ждала после полуночи.

Алиса набирает меня в отчаянии, когда сильно обижена мужем. Например, она ему звонила-звонила-звонила, а он психанул, взял трубку, произнес одно слово: «Достала!» – и отключил телефон.

– Зачем, зачем он так делает? Зачем он мне это говорит? – плачет она.

– Алис, вопрос вообще в другом. Зачем ты это слушаешь?

– А что мне, трубку бросить?

– Можно не вступать в контакт.

– «Не вступать в контакт»… Это так-то мой муж, а не внеземная цивилизация. Как мне его воспитывать?

– Взрослого мужика? Алис… Любовь – единственный действенный метод воспитания людей.

– Оль, что мне делать? Я будто не я. Сама себя не узнаю. Понимаю, что творю дичь, но все равно творю. Дичь.

– Помнишь, мы с тобой в театр ходили? И после театра тебе в обмен на номерок дали не твое пальто, а чужое? И ты еще надела его и сфоткалась, помнишь? Вот у меня ощущение, что кто-то по ошибке надел твою жизнь, твой характер и ушел. А ты теперь, растерянная, непонимающая, кто ты, какая ты, стоишь на сквозняке. Нужно снова найти себя. А ты целыми днями ищешь его.

– Что ты хочешь сказать?

– Старая английская поговорка есть: «Человеку, живущему в стеклянном доме, не стоит бросаться камнями». Я хочу сказать: все в себя, Алис, все в себя. Сначала разбираешься со своими тараканами, которые, как показывает опыт, вообще не годятся в качестве приданого. А уже из точки самодостаточности потом начинается движение к отношениям. У тебя все есть для этого…

– Ты про внешность? Все ждут от меня гордости, раз я красивая. А я обычная, и у меня обычные слезы, соленые, как у всех.

– Я вообще не про внешность. Ты слишком рано вступила в новые отношения. Не закончив старые. Не закрыв, не переболев, не прожив. В итоге в новые ты перевезла проблемы старых и расставила их там как мебель. Твой новый муж обречен жить в твоих страхах и подозрениях. Так себе крепость. Ему тяжело и несчастливо. Вот он и бузит.

– Мне казалось, все прошлое осталось в прошлом. Я бывшего больше года не видела.

– Вот знаешь, когда у мамы болеет ребенок, а ей очень срочно нужно на работу, то она вроде и уезжает на работу, тело ее перемещается в офис, а мысленно она остается с ребенком. И получается, что она нигде: ни дома, ни на работе. У тебя что-то подобное. Ты не там и не здесь. Нигдесь. И повару жизни нет, потому что жена мысленно не с ним, а с комплексами, подаренными прошлым мужем. Перелистывай. Нельзя читать книгу сразу сначала и с середины. Ничего не понятно так…

Мы познакомились с Алисой при печальных обстоятельствах: она искала возможности спасти маму, у которой сбоило сердце, знала, что я знакома со многими кардиологами, просила поделиться контактами.

Я попыталась помочь, но было поздно. Мама умерла.

Я, не зная, что больше искать врачей не надо, написала Алисе огромное письмо со списком полезных контактов, а она в ответ:

– Уже все. Похоронили вчера.

– О господи. Сил тебе пережить эту потерю и выплакать эту боль.

И она удивленно так:

– Знаешь, мои родственники и друзья все время говорят «не плачь» или «ну хватит».

Зовут в гости, на шашлыки, в рестораны.

Я вроде бы понимаю, что они поддержать хотят, но почему так тошно от этого?

– Потому что они тебя торопят, Алис. Не дают прогоревать свою боль, прожить ее вдумчиво, проплакать, осознать. Они так делают не оттого, что плохие, нет, они хорошие и любят тебя. Просто они растеряны, бессильны что-то изменить, напуганы. Они не знают, как быть рядом с горюющим человеком. А как быть рядом с негорюющим – знают. Поэтому эти вот шашлыки и рестораны, вот это «хватит плакать» – это подсознательная попытка сделать тебя веселой и удобной. Но тебе нужно время, чтобы снова научиться улыбаться, и сколько это дней, месяцев или лет – решать только тебе. Не обижайся на них, но помни про свое право проживать свои эмоции так, как хочешь.

Лучшая поддержка сейчас – это приехать и сделать чай, обнять и протянуть салфетку, чтобы промокнуть слезы.

Бесполезно говорить «не плачь» человеку, сердце которого кровоточит болью потери.

Любую эмоцию нужно прожить, доесть, как суп, до донышка. Иногда это очень горький суп, но если в него насильно влить сладкого десерта, горечь никуда не уйдет…

Так же и с разводом. Не закрыв ту книгу, не прочувствовав, не прожив свой первый брак до конца, Алиса с головой бросилась во второй. И получился горький суп с десертом. Несъедобное что-то.

А развод по уровню боли очень близок к потере. Только тут никто не умер, и не только не умер, а еще и обидно счастлив. Это дразнящее счастье режет по живому самооценку, царапает изнутри самодостаточность.

Вылечить бы свое «изнутри» до уровня «больше не болит», и тогда уже приступать к следующему блюду. А люди часто лечат эту боль шелтерами, не понимая, что шелтер – не лекарство, а следующий этап.

– Алиса, слышишь?

– Ага.

– И что скажешь?

– Две вещи. Первая – спасибо. Очень близко то, что ты говоришь. И больно. Так бывает, когда слова попадают в цель. А вторая тебе не понравится…

– Да давай, что уж…

– Несложно быть мудрой, когда болит не у тебя, – вздохнув, сказала Алиса.

Ну почему не понравится? Это же правда…

Даня копил на мечту. Он хотел игровой компьютер, который (цитата) «умеет всё».

Меня пугало, что он умеет всё. Я бы предпочла не иметь в доме аппарат, который умеет больше хозяина, но Даня очень просил.

Даня – мой сын. Ему одиннадцать.

Он учится быть взрослым, глядя на значимых ему взрослых – на меня и мужа. Мы люди целеустремленные. Учим детей понимать, что они хотят, и идти на зов мечты.

Поэтому – копит.

Копил он уже долго. Все деньги, подаренные родней на праздники и заработанные за выполнение различных поручений, придирчиво складывал в стопку. Иногда пересчитывал и вздыхал: мало.

– Мам, что еще мне поделать? Как заработать? – часто спрашивал сын.

Я пыталась придумать ему поручения, но фантазии моей порой не хватало. Ну, пропылесось. Сбегай в магазин. Разгрузи стиралку. Уберись в комнате…

Сын зарабатывал отчаянно, но до нужной суммы было еще далеко.

В субботу у него намечались соревнования: Даня занимается бразильским джиу-джитсу.

Рано утром мы, сонные, ехали на машине в другой город, где расположен нужный спортивный клуб, и я предложила:

– Давай так, Дась: если победишь и займешь первое место, я заплачу тебе три тысячи рублей. Если второе – две тысячи. Если третье – тысячу. Это немножко простимулирует тебя к победе.

Сын обрадовался. Воскликнул: «Отличная идея, я буду очень стараться». Уточнил недоверчиво: «Точно заплатишь?»

Точно, сын. Точно.

Мы приехали на соревнования.

Они были очень плохо организованы: сначала на регистрации потеряли списки, потом ждали видеооператора, затем чинили микрофон. Задержали начало на полтора часа. Даже на два. А у меня в 16:00 важная встреча, и я была уверена, что к этому времени всё давно закончится.

Если честно, я плохо разбираюсь в правилах этих боев. Отдавая сына на борьбу, я хотела одного: чтобы он мог защитить сам себя, а не чтобы стал чемпионом.

Он и на занятия ходил так… припеваючи. Как развлечение, а не как страстное хобби. Меня удивило даже его желание поехать на соревнования: он не умеет проигрывать, а тут все шансы проиграть, да еще и синяков заработать.

Участников человек пятьдесят.

Поэтому, пока он разминался, я тихо сидела в углу. Потом начались бои, но до сына очередь дошла только через час.

Он был заявлен еще в двух категориях – в кимоно и в рашгарде.

Первый бой сын проиграл.

Я подошла и объяснила ему, что он мой чемпион независимо от результата. Второй бой он тоже проиграл.

Я снова поддержала сына. Обняла, сказала: «Я рядом».

Я болела за сына, вспоминая, что там у нас не срослось с шахматами. Шахматные турниры гораздо приятнее наблюдать, хоть и скучнее.

Мне пора было уезжать.

Сын не выглядел расстроенным, смеялся с друзьями в ожидании следующего боя.

Я договорилась с мамой одного из мальчишек нашей группы, чтобы они захватили Даню с собой домой после соревнований, и подошла отпроситься у сына. Объяснила, что это важная рабочая встреча, отменять поздно, подводить человека нельзя. Кто ж знал, что соревнования так затянутся? Тебя отвезут родители Матвея, хорошо?

Сын легко меня отпустил, весело помахал рукой. Мол, давай-давай, мам, всё в порядке.

Я уехала по делам. Вечером мы с сыном встретились уже дома.

– Как соревнования? – спросила я, уверенная что он не занял никакого призового места, и приготовилась утешать.

Не то чтобы я не верю в сына – очень даже верю, – просто он занимается всего пару месяцев, а по характеру он осторожный. А там такие… зверюги (я исключительно про характер), такие увлеченные – прямо рвутся в бой.

А он у меня гуманитарий. Но мне и не нужны медали: хотелось просто, чтобы он знал, как пользоваться кулаками.

Я уже открыла было рот, чтобы объяснить, что любая схватка – это схватка с самим собой, и в ней он точно победил, как вдруг…

– Второе место у меня, – гордо сказал сын. И показал медаль и грамоту.

– Правда?! Вот это да!

Я была, если честно, очень удивлена. Второй из пятидесяти?

Первые два боя, те, что я видела, Даня дрался слабо… То есть он не позволял себя бить, но и не нападал.

Я, помню, еще подумала уточнить у него, зачем он захотел на соревнования? Не то чтобы я против, просто обычно на соревнования рвутся те, у кого уже явные успехи, а не те, кто только начал и даже не понял: получается у него или нет.

Я искренне поздравила сына. Вот умничка! Похвастала его медалями мужу, который был на работе, дедушкам и бабушкам. Восторг! Ну надо же! Видимо, я его всё-таки недооцениваю.

Я принесла сыну две тысячи рублей. Как и обещала: награда за второе место. Он взял и улыбнулся, дово-о-ольный.

Грамоту мы поместили в рамочку, медали повесили на видное место. Прошло несколько дней. Я, если честно, уже и подзабыла о том мероприятии.

Как-то утром ко мне подошел сын и протянул деньги. Две тысячи.

– Что случилось? – не поняла я. – Где ты взял?

– Это твои. Точнее те, что ты дала мне за соревнования.

– О. А почему ты возвращаешь?

– Я не выиграл ничего.

– В смысле? Я же видела медаль и грамоту…

– Это да. Но в моем весе было всего два участника. Я и еще один парень. И соревновался я не со всеми пятью десятками участников, а только с ним. И занял второе место. Но второе – это последнее. Я фактически проиграл, а не выиграл. Понимаешь? Я хотел рассказать сразу, но ты так радовалась этой победе, а потом папа, а потом все. И я смолчал. А потом уже как-то поздно было говорить, когда вы так празднуете эту победу. И поэтому я побоялся говорить. И деньги взял. Подумал: «Ну, как они узнают? Никак же не узнают».

– Интересно. А рассказал зачем?

– Не знаю. Мне стало как-то сложно. Будто я тебя обманул, а мне за это еще и заплатили. И мне сложно на тебя смотреть: я плохим себя чувствую. Ты же не за проигрыш мне хотела заплатить…

– Да, именно так. Я хотела на победу тебя простимулировать.

– Победы не было. Забери деньги. Я их обманом заработал.

Сын ушел к себе в комнату.

«Ух ты, – подумала я. – Какой наглядный кейс про совесть. Концентрация раскаяния превысила все возможные пределы на третий день. Семьдесят два часа – и ребенок больше не смог терпеть своего вранья».

Я пришла за ним к нему в комнату и сказала:

– Я пришла тебя поблагодарить.

– Поблагодарить? – не поверил Даня. – За что? За то, что соврал?

– За то, что не смог жить с обманом и рассказал. Ведь мы с папой никак не узнали бы об этом подвохе. Только от тебя. А ты предпочел чистую совесть деньгам. Это даже круче победы.

– Да? – удивился сын. – Я думал, ты накажешь. За то, что сразу не рассказал.

– Да, это обидно. За это накажу. Верну только половину выигрыша твоего, – я протянула ему тысячу рублей.

– Какого выигрыша? Не было выигрыша.

– Как не было? Был! Ты выиграл чистую совесть. И я за это с радостью награждаю тебя, а половину забираю, потому что семьдесят два часа она у тебя зрела, совесть твоя. Зато теперь она спелая, честная, взрослая. Спасибо тебе за этот урок.

– Ничего себе! Знал бы, что мне не влетит, раньше б рассказал, – смеется Даня.

– Мам, убрать медаль? А то меня смущает. Висит и как будто укоряет.

– Нет, сын, не убирай. Это медаль за победу над собой. Будем смотреть на нее и вспоминать этот случай. И вообще будем считать, что это медаль за обнаруженную совесть.

Есть такое мобильное приложение «Be My Eyes» – «Будь моими глазами».

Оно создано, чтобы помочь незрячим людям увидеть мир. Например, прочитать за человека, который не видит, что написано на упаковке продукта, или подсказать, какого цвета платье на вешалке.

Можно взять – и стать органом зрения для другого человека, проводником актуальной информации. Удивительный опыт и очень нужный проект.

Но иногда возможность взглянуть на жизнь глазами другого человека нужна и тем, кто прекрасно видит. Потому что, глядя на ситуацию с его ракурса, можно увидеть то, что не видно с нашей колокольни.

Я испытывала к Павлу странную смесь чувств. Настороженность. Страх. Недоумение. Щемящая жалость.

«Ты с ним поаккуратнее, – сказали мне. – Он – таран». Это мне сказали в ответ на мой вопрос – «Знаете его?» – люди, которые его знают. Намекнули: Павел сложный.

Павел пришел ко мне в личку, сухо поздоровался и написал: «Вот памятка про безопасность. Для людей с эпилепсией. Опубликуйте».

Я часто публикую социально значимые посты, оказываю информационную поддержку важным темам. Но тут должно совпасть много факторов: достоверная информация, экспертный источник, наличие у меня времени вникнуть и разобраться в ситуации.

В данном случае факторы не совпали. Просто пришел чужой незнакомый человек и общение строит в таком… индифферентно-повелительном тоне: сделайте, да побыстрее!

Не грубо вроде, но и дружить не хочется. Как будто начальник пришел к подчиненному и дал задание. Сильно занятой начальник, которому некогда тут рассусоливать.

Я много лет в сети и уже умею выстраивать границы. Потому что здесь их нарушают по много раз на дню, и это необходимый навык, чтобы выжить. Могу сказать, например: «Спасибо, но я сама определяю контент своего блога». Это переводится как: «А можно как-то полюбезнее, если вы об услуге просите?»

Прежде чем написать это Павлу, я заглянула на его страницу. Буквально на секунду. И застряла на час. Увидела ситуацию глазами Павла и многое поняла.

Я поняла, что это была не просто просьба – это была его важная миссия.

У Павла погибла тринадцатилетняя дочь. Утонула в ванной из-за приступа эпилепсии. Его жизнь разделилась на до и после.

После – не жизнь, а война. Теперь Павел не может просто жить, зная, что эпилепсия забирает других людей: подстерегает их в самых будничных ситуациях и ворует жизни.

Павел намерен отомстить эпилепсии. В память о дочери он хочет спасти как можно больше людей, чтобы эпилепсия осталась ни с чем.

Как? Для начала – информированием.

Люди с таким диагнозом должны соблюдать правила безопасности. А все остальные – знать, как помочь, если у человека рядом начался приступ.

Павел кричит об этом везде, бьет во все набаты. Но набатов у Павла мало: он же не блогер. Он просто папа, потерявший самое дорогое.

Павел так спешит победить эпилепсию, что ему не до вежливости. Ведь «что» важнее, чем «как». Так думает Павел.

Некогда ему тут социальные реверансы выкрутасничать перед каждым, давайте скорее публиковать инструкцию!

Павел считает, что эпилептологи должны проводить инструктажи о безопасности перед каждым приемом каждому пациенту.

Вот когда мы садимся в самолет – там стюардессы проводят предполетный инструктаж. А потом проходят вдоль рядов и проверяют, застегнуты ли ремни.

То есть человеку объяснили, что его спасет в случае аварийной ситуации, а потом проверили, как он это понял.

Задача Павла – чтобы все выучили свои роли на зубок. Он распространяет памятки, пишет письма во все инстанции, ходит на одиночные пикеты. Каждый день – новый бой. В Интернете, в реале – везде.

Павел дерется грубо, навязчиво и местами агрессивно. Наверно, по-другому и не получится, если ты на войне. Он не понимает, что другие – не на войне. Они просто живут свои жизни, не подозревая о том, какой бой прямо сейчас бушует внутри Павла. Поэтому они с этими другими часто не совпадают, ведь это разные реальности.

Как-то в школе я писала сочинение о войне. Но я писала не о том, каково это – жить, зная, что в любой момент можешь умереть, а просто писала о том, каково это – жить. О том, как девушки мыли волосы в военных условиях, как пели песни и старались быть красивыми.

Я писала и не верила, что это правда. Ну какие песни, какая красота, когда над головой свистят пули. Я не могла этого понять, потому что ни дня не жила на войне, слава Богу, и не воспринимала эту реальность.

Так и люди не понимают Павла. Он ссорится со всеми, кто оказывает сопротивление. Он публично возмущается позицией тех врачей, кто, например, не хочет распространять инструкции.

А я понимаю этих врачей. Павел совсем не любезен. Ему не хочется помогать, наоборот, хочется выстроить границы. Даже несмотря на то, что дело хорошее и нужное.

Но я понимаю и Павла. У меня тоже есть личный враг. Это менингит, который украл слух у моей дочери. И я тоже борюсь с ним как умею. Информированием, например.

Чем больше людей будет знать симптомы менингита, тем больше вероятность, что они смогут спасти кого-то рядом, например, своего ребенка.

Я тоже хотела (и хочу) победить менингит. Самое эффективное оружие – это знания. Я вооружу как можно больше людей знаниями о симптомах менингита – и больше никто не погибнет.

Это стало важной, местами навязчивой идеей моей жизни.

Когда я поняла это, то стала думать, как «заставить» людей слушать меня. Никто не будет ходить на выступления про страшное.

Так я придумала мои стендапы. Если сначала рассказать смешное, а в конце – важное, это смотрится естественно, логично и даже трогательно.

Это как слоеные пирожки со шпинатом и сыром, которые я пеку детям, чтобы скормить шпинат. Прячу полезное во вкусное.

В тело веселого стендапа я вмонтировала перечень симптомов менингита. Хитрый план. И люди уходят домой, заряженные знаниями. Полные обоймы информации о симптомах страшного заболевания.

Это правда эффективно. Я знаю несколько детей, которых спасли, потому что бдительные мамы, наслушавшиеся меня, распознавали менингит на ранних стадиях – и успели грамотно отреагировать на ситуацию.

Я не сравниваю себя с Павлом. Я просто говорю, что мы с ним одной крови: похожи тем, что мы не просто родители, а бойцы. И каждый день у нас новая схватка.

Я не знаю, какой подход из наших – таранить или реверансить – правильнее и эффективнее, я просто знаю, что у каждого человека свой способ проживать боль и свой отведенный ресурс на это. А ее правда важно прожить, прогоревать, выдавить из себя, как зубную пасту из тюбика.

И месть болезни – это наш способ убаюкать боль. А еще это способ наполнить каждый день смыслом – и потенциально, может, даже спасти чью-то жизнь.

В память о тех, что уже не спасти, в память о том, что уже не исправить.

Если кто-то рядом не вписывается в вашу систему координат, не торопитесь с выводами. Если есть возможность, посмотрите на ситуацию глазами этого человека, не оправдавшего ваши ожидания. Возможно, в этих глазах плещется столько боли, что захочется сразу простить ему всё и поблагодарить Бога за возможность не быть на его месте.

На свете миллионы болезней. Но в лечении почти каждой из них важнейшим компонентом является неравнодушие тех, кто рядом…

Эта книга, как и все остальные мои книги, тоже пирожок со шпинатом. Простите мне это, но шпинат – шанс спасти чью-то жизнь.

В отеле ужин подается в формате «шведский стол». Мальчик лет десяти в синем спортивном костюме каждый вечер приходит с мамой за руку. Обычно дети в этом возрасте за руку с мамами уже не ходят, а этот мальчик ходит.

Я сразу обратила на них внимание. Не потому, что у мальчика, вероятно, какой-то диагноз вроде расстройства аутического спектра (он всё время смотрит себе под ноги и периодически трогает себя за голову или за руку, будто проверяет, на месте ли они), а из-за того, как они себя ведут. Мальчик чинно ухаживает за мамой: отодвигает ей стул, помогает сесть, приносит фрукты, накидывает на плечи кофту. Это смотрится бесконечно мило. Воплощенная в будничной заботе любовь.

Шведский стол – это самообслуживание. Нужно подойти и выбрать, что ты будешь есть, отстоять очередь, показать повару: «Вот это и вот это, пожалуйста», а затем взять протянутую тарелку, заполненную выбранными тобой блюдами из меню.

Видно, что мальчику сложно дается социализация: он подолгу решается встать в очередь за едой, состоящую из чужих людей.

Мальчику нравится картошка-пюре. Он неуверенно ходит мимо, а потом всё-таки смущенно встает в очередь.

Я болею за него, пока он ходит мимо, а когда у него получается взять себе картошку, так радуюсь, будто он выиграл приз, а я – в доле.

Он и несет блюдо как трофей – на вытянутых руках.

За столом ждет мама. Видно, что она тоже радуется его победам. Гладит его по спине и говорит: «Ты мой чемпион!» На самом деле я не слышу, что она говорит (мы далеко сидим), но мне хочется верить, что она говорит именно так.

Потом мальчик долго решается попросить у официанта сок. Коммуникация с неродным человеком для него – настоящее испытание. Но мама рядом. Она подбадривает сына: давай-давай, ты сможешь. И он напряженно диктует заказ и радостно выдыхает: получилось!

В тот день случилось недоразумение. Вместо картошки-пюре давали фри.

Мальчик долго кружил рядом, а потом решительно подошел, показал пальчиком и взял целую тарелку картошки. С горкой.

Я как всегда наблюдала за ним и улыбнулась. Ура!

Мальчик понес свой картофельный трофей к столику, за которым ждала мама. Проходя мимо другого столика, мальчик увидел, что у женщины на спинке стула висела куртка – и эта куртка упала. А он же джентльмен! Он не может пройти мимо чужой беды.

Поэтому мальчик нагнулся, чтобы поднять чужую куртку. Нагнулся вместе с тарелкой – и с нее прямо на пол просыпалась картошка.

Мальчик поднял куртку, а потом присел и стал собирать картошку с пола на тарелку.

Это увидел наблюдательный официант.

Мальчик собрал картошку и продолжил свой путь к столику. Гордо поставил тарелку: мол, мам, смотри, я смог! Тут подошел спешащий официант и забрал тарелку. И правильно сделал: нельзя же есть картошку с пола.

Официант сделал это автоматически: у него много столиков ждут заказы, некогда ему размусоливать, он увидел, что ребенок уронил картошку – и забрал непригодное к употреблению блюдо. После чего побежал к следующему клиенту.

Мальчишка от бессилия сжал кулачки и топнул ногой. И кажется, даже заплакал от обиды. Он так старался, а все его старания – насмарку.

Мама не поняла, что и почему произошло, но она приобняла сына, и, желая его успокоить, сбегала за новой порцией картошки. На, милый, не плачь, ну что ты? А он еще сильнее расстроился.

Столько отчаяния было в его голосе: «Я сам хотел!»

Я подошла к их столику.

– Извините меня, – сказала я, обращаясь к маме и мальчику. – Я тут отдыхаю с двумя детьми. Мне приходится бегать за едой сразу для троих. Вы не могли бы помочь мне и принести за вон тот столик, у стены, тарелку картофеля фри?

Мама сначала слушает меня с недоумением, а потом ее взгляд теплеет: она поняла мою задумку.

– У меня сын – отличный помощник, – громко говорит мама. – Он мне помогает, наверное, и вам помочь сможет. Олежка, поможешь тете?

Олежка трогает себя за голову и за ухо. Будто проверяет: это точно он? Точно. Он.

– Картошка? – уточняет Олежка.

– Да, Олег. Тарелку картошки. Вон туда, за столик, где дети.

Олежка подходит к повару на раздаче картошки почти без подготовки, берет порцию и на вытянутых руках стремительно несет ее нам. Будто бы тарелка горячая (хотя это не так).

– Ух ты! Вот спасибо, Олег. Выручил меня по-настоящему!

Олежка краснеет, кивает, мол, пожалуйста, и уходит к маме.

После ужина, который в нашем случае закончился раньше, чем у Олега с мамой, я подошла к ним и еще раз поблагодарила:

– Олег, спасибо. Картошку ты принес вкуснейшую. Мы в восторге. Спасибо от моих детей и меня.

– Спасибо, – смущается мама.

Видно, что она еще что-то хочет сказать, но не решается.

– Это вам спасибо за такого сына.

Мы уходим в лобби.

– Мам, – спрашивает меня сын. – А почему ты меня не попросила принести картошку?

– Я не хотела картошку, Дань. Я хотела, чтобы Олег был смелее. Ему это сейчас очень важно – почувствовать, что получается.

Я рассказала Дане эпизод с курткой и просыпанной картошкой.

– Понимаешь, у него сейчас марафон по социализации. И любая победа – это маленький подвиг, а любая неудача сбивает с пути, отбрасывает назад. И очень важно, чтобы он видел вокруг поддержку. Официант сделал всё правильно, он не был груб, но для Олега это было как обнуление результата.

То, что для тебя – минутное пустяковое действие, для него – Эверест. Мы сегодня помогли мальчику покорить его картофельный Эверест…

– Так странно. То, что одному кажется просто – другому сложно…

– Да, Дань. Так и есть. Если бы разные люди понимали, что они разные, и не судили бы друг друга, было бы чуть проще жить. Потому что у каждого из нас свои Эвересты…

Я мечтала написать книгу о разном счастье.

В этой книге пятьдесят историй. Пятьдесят судеб. Пятьдесят ситуаций.

Проживая их вместе с героями, я очень надеюсь, вы собрали пазл моего основного послания: «Каждый день – это дар, даже тот день, который кажется нам неудачным».

Самый плохой день послан нам для того, чтобы, встав на его ступенечку, дотянуться до хорошего.

Виктор Гюго в 1862 году, выпустив роман «Отверженные», отправился в отпуск. Но ему было очень интересно, понравился ли роман читателям.

Он отправил своему издателю телеграмму, которая состояла из одного знака – знака вопроса. Издатель оказался человеком с чувством юмора и прислал в ответ восклицательный знак.

– ?

– !

Вероятно, это была самая короткая, но самая информативная переписка двух людей, понимающих друг друга без слов.

Отправив эту книгу в печать, я мысленно отчаянно посылаю моим читателям вопросительные знаки и робко мечтаю о восклицательных в ответ.

Спасибо, что читаете. Нам по пути!

Цитата из песни А. Розенбаума «Мой брат». – Прим. ред.