Повесть рассказывает о Великой Отечественной войне, о белорусских партизанах, об участии в партизанской борьбе мальчика Андрейки, о его подвигах. «Мать и сын» — так назвал автор первую часть книги. Вторая — «Отец» — повествует о первых послевоенных годах в Белоруссии, о поисках Андрейкой своего отца, о его учебе и дружбе со сверстниками.
1.0 - scan, OCR, fb2 - zz99, 2021
МОСКВА
1972
С (Бел) 2
К56
Дорогие ребята!
Много лет назад в нашем издательстве выходила повесть известною белорусского писателя, нашего современника, Павла Ковалева «Андрейка» о юном белорусском партизане Андрейке и его подвигах.
Павел Ковалев написал продолжение этой повести. И теперь она состоит из двух частей: «Мать и сын», «Отец».
Прочитайте эту книгу и напишите, понравилась ли она вам.
Пишите нам по адресу: Москва, А-47, ул. Горького, 43. Дом детской книги.
Сладко спится Андрейке. Рядом с ним сидит на скамеечке и о чем-то глубоко задумалась мать. Может, вспоминает тот страшный июньский день, когда они с Андрейкой чудом выбрались из горящего города, двинулись по Московскому шоссе к местам, где она родилась, росла. А может, она думает сейчас о сыне, единственной своей утехе, об Андрейке, который живет вместе с ней в деревне, увлекшись очень рискованным, опасным делом. Лицо ее озабоченно, под глазами горе проложило глубокие преждевременные морщины.
С начала войны минуло немного времени, а сколько уже пришлось пережить, передумать! Ей, учительнице Зинаиде Антоновне, всегда хотелось шагать по правильной жизненной дороге. Но дорога эта нынче пошла круто: много сил надо, чтобы пройти ее, не свернуть, не растеряться...
Андрейка лежит на правом боку. Голова его почти спряталась в подушке, подаренной старенькой бабушкой Василисой. Она Зинаиде Антоновне приходилась матерью. Дальше идти было нельзя: немцы продвинулись вперед и заняли уже Оршу.
Маленькая загорелая рука Андрейки почти до локтя свисает с кровати, и кажется, что вот-вот мальчик повернется и упадет на пол, взмахнув, как крыльями, кволыми своими ручонками. И чтобы не случилось этого, мать охраняет сладкий сон своего Андрейки.
В доме тихо-тихо. Мать глазами, всем сердцем своим разговаривает с сыном, а слов ее никто не услышит; как губы ее шевелятся при этом разговоре, никто не увидит. Время от времени на шею или на плечи Андрейки садится муха. Тогда мать осторожно взмахивает рукой и отгоняет назойливую. Сладко спится сыну, а мать все думает о его и своем будущем, о его и своей судьбе.
Так идет время, минута за минутой, а Андрейка все спит, даже не повернется на другой бок, не пошевелит ни головой, ни рукой, и матери вдруг начинает казаться, что Андрейка неживой. Она вздрагивает от этой мысли, наклоняется над Андрейкой, заботливо прикрывает его плечи одеялом и снова садится на прежнее место, не сводит глаз со спящего мальчика.
Зинаида Антоновна любуется личиком сына. Ей хочется дотронуться до слегка растрепанных светлых волос на его голове, пригладить их, почувствовать еще раз, какие они мягкие. Она готова поцеловать сына в пухлые розовые губы, в брови или хоть в щеку, но боится потревожить его сон и, сдерживая свою материнскую ласку, только любуется сыном. И кажется ей в эту минуту, что лучше ее Андрейки нет никого на всем свете. И как он похож на Василия! При воспоминании о муже сильно защемило сердце...
Давно прошла обида на Василия за то, что он ушел на фронт, не простившись. Давно забылся день, когда они последний раз были вместе. Теперь с нею только образ Василия, бережно хранимый матерью, да ее любовь, которая в разлуке стала еще сильнее.
Андрейка зашевелился, дернул рукой и опять задышал ровно и спокойно. Зинаида Антоновна посмотрела на ходики, тикающие на стене. Ночью вернулся Андрейка такой усталый, что она не смогла заставить его поесть: свалился на кровать и сразу уснул. Матери жаль, что он давно ничего не ел, но и будить не хочется — очень уж сладко спится мальчишке.
Был двенадцатый час дня. Зинаида Антоновна тихонько поднялась, на цыпочках, чтобы не потревожить сына, вышла в сени, а потом во двор.
А Андрейка видел сон.
...Вот бежит и бежит он в какую-то темень, а следом за ним катится огромный клуб огня и сильно жжет спину. Андрейку душит жара, млеют ноги от усталости, начинает шуметь в голове, а он напрягает все силы, чтобы убежать от наступающего на него огня и пробиться сквозь плотную стену какой-то таинственной темноты. Она, темнота эта, липкая, густая, и пробиваться сквозь нее так тяжело, что силы уже покидают Андрейку — вот-вот упадет и больше не сможет подняться...
Он с ужасом смотрит себе под ноги и ничего не понимает. Земли будто нет... Со всех сторон оскалили зубы какие-то чудовища, готовые в любой миг впиться в Андрейкины ноги своими острыми клыками... Андрейка открывает глаза и продолжает через силу бежать вперед, от огня и от этих чудовищ, которые только и ждут, когда он, обессиленный, упадет...
Андрейка делает резкий рывок, сильно взмахивает руками и то правым, то левым плечом рассекает неотвязную тьму. Та послушно расступается. Андрейка бросается в образовавшийся просвет и бежит, бежит от наседающего на него огня.
Что-то сильно колет глаза...
Начинают дрожать ноги...
Становится тяжело дышать.
Андрейка закрывает глаза, на мгновение задерживает дыхание и снова бежит вперед...
Темнота, кажется, немного отступила, огненный клуб остался позади, и жара спала.
Андрейка уверенно рассекает темноту своими плечами, порывисто летит вперед и уже ощущает легкое дыхание свежего воздуха. Еще одно усилие — и Андрейке становится совсем легко! Он открывает глаза, и кажется ему, что с плеч свалилась огромная тяжесть, а руки вырвались из мощных объятий. Посмотрел Андрейка вперед и увидел поля, перелески, холм, поросший редким кустарником, небольшую речку среди пышной зелени лугов.
Захотелось присесть и отдохнуть. Но не успел Андрейка подумать об этом, как почувствовал во всем теле необыкновенную легкость. Он не стал присаживаться, а быстро взбежал на холм.
Смотрит сверху и глазам своим не верит. Все как-то сразу изменилось, стало другим: перед ним развертывалась, как нарисованная, картина боя.
Вот уже видны вспышки орудийных залпов, снаряды, разрываясь, взметают в воздухе столбы черного дыма. Видно, как кавалеристы ожесточенно рубят клинками все на своем пути, как падают бегущие во весь опор лошади без всадников.
Андрейка стоит на пригорке и не знает, что ему делать, куда податься дальше. Он поворачивает назад, откуда пришел, и не узнает прежнего места. Теперь там длинная траншея, а в ней много-много солдат в серых шинелях и новых зеленых касках.
Андрейкины уши ловят посвист пуль. Перед ним у самых ног вздыбились небольшие фонтанчики земли. Один, второй... В него стреляют. Андрейка упал на землю и на животе пополз к траншее. Кто-то вдруг захохотал над ним громким, диким, ненатуральным голосом, и тут же послышался вой падающих бомб, земля загудела, вздрогнула от взрывов.
Скатившись в небольшую яму, Андрейка пришел в себя, огляделся вокруг. Из траншеи, находившейся неподалеку, бойцы поднимались в атаку. Как на картине, они выставляли перед собой штыки и, чуть пригнувшись, шли вперед, на шеренгу фашистов, которые поднялись им навстречу. В самых первых рядах атакующих Андрейка увидел одного бойца, который показался ему и выше всех ростом, и шире остальных в плечах, яркие, какие-то огненные глаза его зорко следили за продвижением врага.
«Папа! Папа!..»
Андрейка рванулся вслед за бойцом, но поздно: цепи столкнулись в штыковой атаке, все смешалось, а поле боя закрыла густая дымовая завеса...
Андрейка не сразу заметил тревогу и озабоченность на лице матери. А между тем ее сильно обеспокоила встреча, которая произошла пять минут назад, когда она вышла во двор.
И надо же было случиться, чтобы именно к ним заглянули гитлеровцы, свернувшие с дороги! Впрочем, нет ничего удивительного: дом стоит на самом краю села, вот и заметили его немцы и подошли. Им нужно было срочно попасть в ближнее местечко. Зинаида Антоновна сама согласилась проводить их, будто и ей надо было идти в ту сторону.
На скорую руку готовя сыну завтрак, она в то же время обдумывала рискованный план. Ей, конечно, жалко было сына. Ведь прошлую ночь он почти не спал. Правда, справился с делом хорошо, как и следовало. А сегодня, выходит, надо опять включать его в работу, иначе задуманного не выполнить. «Ничего не поделаешь... Не останавливаться же на пол-пути,— думала Зинаида Антоновна.— Если действовать осторожно, может, все и обойдется...»
Зинаида Антоновна, кажется, постарела за эти несколько минут. На лбу ее еще глубже залегли три широкие морщины, глаза потемнели больше обычного, стали настороженными, тревожными.
В первую минуту Андрейка не заметил этого, но стоило еще один раз внимательно поглядеть в лицо матери, как сердце его болезненно сжалось от предчувствия чего-то недоброго. Спрыгнув с кровати и подняв руки, чтобы потянуться после тревожного сна, он вдруг увидел во дворе, под окном избы, фашистов. Так близко мальчик не видел их еще ни разу! Недавний страшный сон, встревоженное лицо матери, фашисты под окном — все это настолько неожиданно свалилось на Андрейку, что не могло не испугать его. Мальчик даже застыл на месте, на какое-то время забыв все, что было вчера, когда он по поручению матери отвел к командиру партизанского отряда группу советских бойцов, бежавших из гитлеровского плена.
Он не сразу поборол страх, охвативший его. Ноги дрожали, в глазах потемнело, множество мыслей, сменяя одна другую, мгновенно пронеслись в голове.
И тут он услышал совсем спокойный, ласковый голос Зинаиды Антоновны:
— Умывайся, сынок, и садись завтракать.
Андрейка знал и понимал, что, если нужно будет, мать сама расскажет ему все, и, ни о чем не расспрашивая, пошел умываться. Набрал полный рот воды из кружки, осторожно выплеснул ее на дрожащие руки, обмыл лицо раз, и второй, и третий.
Гитлеровец, ближе всех стоявший к окну и следивший за каждым движением Зинаиды Антоновны, нетерпеливо постучал кулаком в окно, торопя хозяйку. Стук этот болью отозвался в сердце мальчика: «Наверно, маме грозит опасность». Кое-как вытерев полотенцем лицо, он быстро подошел к столу. Мать уже поставила завтрак — отварную картошку. Она дала бы и еще что-нибудь к картошке, но вон как внимательно следит за ней худой и длинный, словно аист, фашист. Нельзя, не дадут и поесть сыну, все отберут. Андрейка тихо сказал:
— Мама...
Зинаиде Антоновне показалось, что она впервые услышала это слово. Андрейка вложил в него все: и свое проклятие ненавистным врагам, и свою тревогу, и решимость, и свою безмерную любовь к самому дорогому для него человеку.
— Не спрашивай ничего, сынок... Я пойду, а ты съешь всю картошку, и здесь, — она осторожно засунула под миску бумажку,— все сказано. Скорее отнеси это дядьке Мартыну.
Зинаида Антоновна умолкла, чтобы не вызвать подозрения у немца, стоявшего у окна.
Андрейка взял в обе руки миску с картошкой и сел за стол. Мать улыбнулась ему, дотронулась до его светлых, почти белых, и мягких, как лен, волос и, глубоко заглянув напоследок в глаза сыну, вышла из избы. Мальчик услышал, как брякнула клямка и щелкнул замок. Значит, мама заперла его и ушла. Но куда? Он уже дважды ходил в лес, к дядьке Мартыну, относил ему письма, содержание которых мама пересказывала ему на всякий случай. А сегодня все окружено тайной, и он плохо понимал, что к чему. Андрейка видел, что мама пошла по улице села, а фашисты двинулись вслед за ней. Подождав, пока они отойдут подальше, он отодвинулся в темный угол и развернул записку. Там было написано:
Каждая буква этой записки, написанной крупным, отчетливым почерком, запрыгала у него перед глазами, как живая.
Андрейке сразу стало ясно, что нужно делать. Понял он и хитрость матери. Она заперла его в избе: смотрите, мол, мальчишка никуда шагу не сделает, так что нечего меня опасаться. Андрейка даже улыбнулся: ловко мама отвела от себя подозрения.
До этого Андрейка и Зинаида Антоновна не один раз ходили к партизанам, им обоим хорошо известна была и дорога, и большая часть запруды на реке Ипути, находящаяся под наблюдением партизанского дозора. По ней никто не мог пройти незамеченным.
Нельзя медлить ни минуты.
У Андрейки даже в груди похолодело, когда он подумал, какая опасность грозит сейчас маме... Вот почему так улыбнулась она на прощание, так нежно дотронулась до его волос, поцеловала в лоб...
В голове Андрейки теснились тревожные мысли. Ему страшно было даже подумать, что может случиться. И кто может предугадать, какой будет исход?.. Ведь мама пошла одна, без оружия, а по пятам за ней шагают одиннадцать вооруженных фашистов...
«Скорее, скорее,— будто нашептывал кто-то в уши Андрейке.— Чтоб не было поздно, беги к дядьке Мартыну».
Быстро одевшись и зажав в кулаке записку, Андрейка взобрался на печь, поднатужился, головой и руками отодвинул одну доску, другую и прошмыгнул на чердак.
День был на редкость погожий. Андрейке казалось, что кто-то огромный, страшный внимательно прислушивается к его мыслям, зорко следит за каждым его шагом, готовый с минуты на минуту схватить его, не дать отнести дядьке Мартыну записку матери... Он так спешил, что даже вспотел, взмокшие волосы прилипали ко лбу.
Чтобы сократить путь, Андрейка свернул с дороги, тянувшейся вдоль реки, и двинулся напрямик по заболоченному лугу. Шел он теперь гораздо медленнее, чем по дороге, да и начал беспокоиться, как бы не сбиться с пути. Что ж тогда с мамой будет? Мысль об этом жгла сердце, сжимала его в комочек.
Перепрыгнув через небольшую лужицу между двумя кочками, Андрейка вдруг поскользнулся и упал. В предплечье что-то хрустнуло, холодная вода сквозь одежду сразу обожгла тело. Мальчик осмотрелся вокруг и, опираясь на одну руку, торопливо поднялся. Голова кружилась, в глазах мелькали радужные пятна, в ушах слышались какие-то странные, далекие шумы.
А вокруг лежала нерушимая тишина: цветущий островок луга, заболоченный кустарник, редкий лесок, поляна. Андрейка внимательно пригляделся к незнакомой местности и похолодел:
«Заблудился! Куда идти?»
Он даже растерялся. Было такое чувство, будто он один-одинешенек на свете и нет для него ни спасения, ни хотя бы сочувствия. Несколько минут не решался тронуться с места.
«Надо держаться поближе к реке, не отрываться от кустарника»,— подумал он. На душе сразу стало спокойнее.
Миновав усеянный кочками луг, Андрейка пошел кустами, где воды оказалось гораздо больше, чем на лугу. Несмотря на это, он шел все быстрей и быстрей.
Время шло уже к полудню. Вот уже видно извилистое зеркало реки. Река обрадовала мальчика, как появление верного друга: теперь-то он знал, куда идти.
Обогнув особенно топкий участок, Андрейка хотел бежать.
Вдруг из-за кустов, словно с неба свалился, вырос человек — высокий, с черной бородой, с охотничьей сумкой на боку и ружьем за плечами. От неожиданности Андрейка до того испугался, что не мог двинуться с места. А человек, заметив его, и сам насторожился, уставился на мальчика своими большими, цепкими глазами.
— Откуда, хлопче? — не то с затаенной угрозой, не то с безразличным любопытством спросил он.
Андрейка уже опомнился, чуточку посмелел:
— Из Каменки, из своей деревни...
— Чей же ты там будешь?
Мальчик не знал фамилии бабушки и потому растерялся: ведь сам-то он не здешний. Человек почувствовал это, подозрительно оглядел Андрейку с ног до головы:
— Забыл, что ли? — нахмурился он.
Андрейка начал объяснять:
— Я у бабушки своей живу, ее дом на краю села, недалеко от школы, там, где большой колодец и толстая обгоревшая липа. А зовут бабушку Василиса...
— «Василиса»! — передразнил человек с бородой.— А здесь чего шляешься?
Этого Андрейка уже не ожидал и не нашелся сразу, что ответить незнакомцу. Но и молчать нельзя было, и мальчик сам решился спросить:
— А вы кто такой будете, дяденька?
— Кто я, тебе знать не обязательно. — Человек усмехнулся: — Ишь ты, какой племянник нашелся! А вот тебя задержать и отвести куда следует придется.
— За что? — обиженным голосом спросил Андрейка.
— А там узнаешь.
— Где это «там»? — Мальчик смотрел на незнакомца, а сам думал: «Может, он свой, партизан?»
— Там... Где все люди...—уклонился незнакомец от ответа.
— Какие люди? — с детской наивностью спросил мальчик.
Но странный человек ничего не ответил ему.
Где это «там», для Андрейки было загадкой. И такая тоска вдруг взяла его, что хоть плачь. Только увидав, что незнакомец направляется в нужную самому Андрейке сторону, мальчик немного успокоился и послушно пошел за ним.
Не прошли они и трехсот шагов, как незнакомец круто повернул от реки к полю, видневшемуся сквозь негустой кустарник. Река же была в это время для Андрейки путеводной звездой, указывавшей дорогу к дядьке Мартыну. Отойти от нее, потерять из глаз нельзя. И мальчик, поняв это, начал обдумывать, как поступить дальше. Он опять завел разговор с человеком с черной бородой.
— Как вас зовут, дяденька? — будто из простого любопытства, спросил он.
— А тебе зачем?
— Хочу поговорить с вами,— начал хитрить Андрейка,— а даже имени вашего не знаю...
— Ишь ты! Поговорить захотел... О чем же нам с тобой говорить? — не глядя на Андрейку, произнес тот, дотрагиваясь всей пятерней до своей черной бороды.
— Вы же охотник... Много знаете про зверей...
— Смотря про каких,— посмотрел тот с высоты своего роста на мальчика.
Андрейка уже понял, что угодил в руки нехорошего человека, который просто так ни за что его не отпустит. И тогда, если незнакомец надолго задержит его или поведет назад в деревню, может случиться непоправимое. Что будет с мамой? Что будет с дядькой Мартыном? Отгоняя от себя мрачные мысли и опасения, Андрейка опять спросил:
— Я говорю о тех зверях, что в лесах водятся...
Незнакомец еще раз окинул парнишку взглядом и лениво процедил сквозь зубы:
— Не из той ли ты породы?..
Андрейка опешил, но виду не подал, притворившись, что слова охотника принимает за шутку. С самым невинным видом он опять спросил, чтобы оттянуть время и успеть дойти до кустарника.
— Птиц вы, наверно, хорошо знаете, дяденька...— Андрейка запнулся. Ему хотелось назвать «охотника» по имени, но он же не знал, как его зовут.
— Да, полагается дядьке Роману знать птиц по их полету,— загадочно проворчал бородач.
— А влет, дядька Роман, вы их часто бьете? — снова спросил Андрейка и смело посмотрел в глаза «охотнику».
Тот отвернулся, не выдержав наивного, казалось, взгляда Андрейки.
В это время они подходили к густым кустам, за которыми начиналось поле. Андрейка видел, что идут они как раз в противоположную сторону.
Улучив минуту, когда бородач посмотрел в сторону, мальчик метнулся в кусты и, пригибаясь к земле, изо всех сил бросился наутек. Роман обернулся — а мальчика уж и след простыл. Роман постоял, ворча ругательства, да и поплелся своей дорогой.
«Что с Андрейкой? Успеет ли он добежать?»
Эти мысли все время волновали Зинаиду Антоновну. Шагая по дороге, она, как это часто бывает в минуты опасности, успела до мельчайших подробностей продумать всю свою жизнь, все свои поступки. И все же ее не так волновала своя собственная судьба в этой операции, как ближайшее будущее шагающих за нею одиннадцати гитлеровцев. Зинаиде Антоновне казалось, что, уничтожив этих одиннадцать фрицев, она тем самым как бы уничтожит и всю коричневую саранчу, которая топчет родную советскую землю и глумится над всем живым.
Действовала она теперь обдуманно и расчетливо. Прошло время страшных душевных мук, безмерной боли о родных, о сотнях невинных женщин и детей, разбросанных по тяжким дорогам войны. Сердце, успевшее закалиться в борьбе, билось спокойно, и Зинаида Антоновна твердым шагом шла навстречу своему будущему, ведя сквозь кусты и через болото группу гитлеровцев к месту расположения партизанского отряда.
Сделав полукруг по опушке леса и жестами показывая высокому фашисту, что иначе пройти нельзя, Зинаида Антоновна всячески оттягивала минуту приближения к гати. Она глубоко прятала свою тревогу за исход предстоящей встречи с партизанами, и ей удавалось внешне сохранять спокойствие на глазах у фашистов. Высокий гитлеровец начал все чаще переговариваться со своими, время от времени как-то загадочно кивая головой в сторону Зинаиды Антоновны.
Наконец остановились, и гитлеровец приказал женщине присесть, нужно, мол, отдохнуть. Зинаида Антоновна подчинилась, и фашист заговорил:
— Мы расстреляйт вас, если не будет скоро на место...
— Зачем пугать? Надо двигаться, тогда успеем,— Зинаида Антоновна поднялась, всем своим видом показывая, как ей хочется помочь немцам добраться до Кургана.— Мне ведь самой надо к ночи в деревню вернуться.
Высокий гитлеровец, немного понимавший русский язык и потому ставший как бы переводчиком, кивнул головой в знак согласия, однако полный ненависти и подозрения взгляд, который он бросил на проводницу, не сулил ей ничего доброго.
Тронулись дальше. След в след за Зинаидой Антоновной шагали двое приземистых гитлеровцев. Они явно нервничали, как видно предчувствуя опасность, особенно после того, как их старший — этот длинный аист — стал держаться немного в стороне от проводницы, поручив им двоим неусыпное наблюдение за нею.
Изменилось настроение и у Зинаиды Антоновны, и не только потому, что в спину ей все время глядели черные, холодные зрачки автоматов, — приближалось место, где протекала река.
Зинаида Антоновна взяла немного левее, чтобы потом, добравшись до берега реки, пройти по нему еще несколько десятков метров и этим создать впечатление, будто сама она не очень хорошо знает дорогу, а потому и не смогла сразу выйти к реке. Была для этого и еще одна, не менее важная причина: надо было показаться партизанам дядьки Мартына именно с этой стороны. Ведь если с Андрейкой что-нибудь случилось и он не смог доставить письмо, партизаны с того берега все равно заметят и ее, и фашистов, а значит, успеют принять решение — подготовиться к встрече.
Метров за триста от реки под ногами стала хлюпать вода: начиналось болото. Пришлось Зинаиде Антоновне сворачивать с прямого пути, вести гитлеровцев в обход. А тем временем уже начинало смеркаться. До реки оставалось совсем немного. И как ни замедляла проводница шаги, она поняла, что все равно они слишком скоро подойдут к тому месту, где должно свершиться задуманное ею.
«А что, если Андрейка не успел предупредить наших или с ним что-либо случилось? Или вдруг партизан не окажется возле кладок, что тогда делать?»
Ответить себе на эти вопросы Зинаида Антоновна не могла. Да и времени на раздумье не оставалось. Одно было ясно: если план не удастся, придется вести гитлеровцев дальше, на ближайшие хутора. А что тогда будет с нею самой, об этом и подумать страшно...
Когда подошли к месту, где раньше был мост, а теперь остались лишь нетолстые жердины кладок для переправы да бугорок земли перед ними, длинный гитлеровец выскочил вперед и ткнул дулом пистолета в грудь проводницы:
— Стой, рус! Хочешь нас утопить? Болото, река... Никто здесь не ходит!
Зинаида Антоновна спокойно отвела пистолет рукой в сторону и без тени страха или сомнения ответила:
— Остался один километр, не больше. Отсюда рукой подать до местечка Курган.— Она махнула рукой на ту сторону реки: — Там нет никакого болота. А люди по этим кладкам все время ходят. Вы же сами велели вести кратчайшей дорогой.
— А кто мост взорвал? Партизаны? — не унимался долговязый.
— О партизанах я не слыхала, а мост взорвали красноармейцы при отступлении.
Верзила понял смысл ее слов и, о чем-то переговорив со своими солдатами, опять обратился к Зинаиде Антоновне:
— Если там нет Курган,— он махнул пистолетом в сторону густого кустарника, покрывавшего противоположный берег реки,— через полчаса тебе капут... Понимай?
Зинаида Антоновна спокойно кивнула головой:
— Есть там местечко, есть. Надо идти...
Долговязый гитлеровец первым вступил на кладки, приказав проводнице следовать за ним. Остальные фашисты тоже начали двигаться по переправе, и Зинаида Антоновна успела заметить, какими встревоженными и напряженными стали их лица. Все немцы держали оружие наготове.
Трудно найти слова, чтобы передать то, что происходило в эти минуты в душе у Зинаиды Антоновны. Ей представлялась страшная, в мучениях и издевательствах смерть по ту сторону реки. Узнав, что она привела их не в Курган, а совсем в противоположную сторону, к глухим хуторам, что водила несколько часов не случайно, а умышленно, гитлеровцы постараются как следует «отблагодарить» свою проводницу. О, на это они мастера! И одна только мысль немного успокаивала Зинаиду Антоновну: пока доберутся до первого хутора, станет совсем темно и можно будет попытаться убежать. Ведь недаром говорят — в темноте каждый кустик ночевать партизанку пустит.
Но тут же приходили новые, более радостные мысли — об успехе дела, о счастливом окончании задуманного. Не хотелось, совсем не хотелось Зинаиде Антоновне верить в то, что Мартын сейчас спит, не зная о приближении немцев. Нет, не такой он, дядька Мартын...
На этом и оборвались ее мысли: под ногами Зинаида Антоновна увидела знакомый пролом на узких кладках. Ага, значит, как раз середина. Ну, сейчас...
А вокруг стояла удивительная тишина. Послышалось, как под чьим-то сапогом оторвался и булькнул в воду комок засохшей грязи. Тихий этот всплеск нарушил таинственную тишь реки.
Зинаида Антоновна ловко переступила через пролом и приблизилась почти к самой спине верзилы, шагавшего впереди. Тот почему-то замедлил шаги. И в это мгновение грохнуло несколько выстрелов. Сердце Зинаиды Антоновны, истерзанное тяжелым ожиданием и тревогами, едва не разорвалось. Будто сквозь туман, увидала она, как долговязый гитлеровец начал поворачиваться к ней, одновременно поднимая руку с пистолетом. Но ударили новые выстрелы, и фашист полетел в реку. Что происходило позади, Зинаида Антоновна уже не видела...
Роман Томашук ходил все последние дни в хорошем настроении. Очень не терпелось ему поскорее выслужиться перед оккупантами, сообщить им точный адрес партизанского отряда. Вот и повадился Роман к бабушке Василисе: будто о здоровье ее проведать, поговорить о деревенских новостях, а на самом деле — выяснить, не пришел ли домой Андрейка, вырвавшийся из его рук, не вернулась ли его мать, Зинаида Антоновна.
До войны Роман был очень нелюдимым человеком. Работал бондарем, жил на хуторе возле самого леса, в деревню наведывался редко и еще реже вступал в разговоры с односельчанами. Зато после прихода гитлеровцев Томашук неузнаваемо изменился. Всем помнилось недалекое детство этого здоровяка. Отца его во время коллективизации раскулачили и выслали, он так и не вернулся, а Роман, в то время где-то или работавший, или учившийся, через год после раскулачивания приехал в родные места и — теперь это вспомнилось всем, кто знал его,— долго носился с какими-то бумагами, доказывая свои права на отцовское имущество.
Вскоре он женился на девушке из своей же деревни и постепенно начал обзаводиться хозяйством. В тридцать третьем году даже в колхоз вступил, но избу отца, стоявшую на отшибе, возле леса, так и не перевез на колхозную усадьбу. Освоившись, Роман начал заниматься бондарным делом да так и жил, как говорится, полуединоличником: формально — в колхозе, а на деле — у себя дома в лесу...
Направляясь в этот раз к Василисе, Томашук, чтобы не вызывать излишних подозрений у односельчан, оставил ружье, патронташ и охотничью сумку в полицейском участке. В ушах его все еще звучали слова гитлеровского майора, сказанные с глазу на глаз:
«Дело ваше опасное. Но об этом никто не должен знать. Держитесь просто, но как можно хитрее. Вы должны быть и осторожнее и умнее их».
«Их» — значит всех, кто живет в деревне.
Подходя к избе бабушки Василисы, Роман постарался придать своему лицу как можно более спокойное выражение. И шапка, чуть сдвинутая на затылок, и несколько расстегнутых пуговиц на рубашке, и самое лицо его — все как бы говорило: смотрите, какой я простой и хороший человек, душа у меня нараспашку, весь я перед вами, одним словом — свой. И поскольку в чужую душу не залезешь, чужие мысли не подслушаешь, бабушка Василиса не сразу смогла догадаться о настоящей причине появления Романа в ее хате. Только подумала: «Зачастил что-то...»
Переступив порог, Роман отвесил поклон, снял шапку и, скомкав ее в руке, направился к скамье.
— Садись, Матвеич, — пригласила старушка.
— Спасибо, Василиса Васильевна,— поблагодарил гость, незаметно оглядывая все уголки четырехстенной избы.
— Что-то редко вас видно, Матвеич. Или на какую работу нанялись? — первая начала разговор Василиса.
Роман пожаловался, что лесная служба стала сейчас очень опасной. Везде партизаны, а другой, более подходящей работы не найти.
— Почему же вам в город не податься? — спросила старушка.
— Там и без нас народу хватает. Сейчас не в город, а из города в деревню люди норовят уйти.
Сказал это — и всмотрелся в лицо Василисы: вот-вот проговорится старая хоть словом о дочери и внуке, которые тоже пришли из города, а жить с нею не живут.
— Не очень-то уйдешь, когда своих нет никого,— вздохнула хозяйка.
— Это верно, — согласился Томашук, но тут же добавил: — Однако у кого родня есть, так тем лучше в деревне, чем в городе; спокойнее, безопаснее здесь. Все норовят в тихие края, чтобы подальше от дорог.
Василиса хотела было возразить — мол, какой уж тут покой,— но успела заметить, как хитро рыскают по избе глаза Романа, и решила перевести разговор на другое:
— Да, война... Наделала она много беды, как воды в половодье...
И умолкла.
Теряя надежду на то, что старуха проговорится, Роман начал хитрить:
— Беды много, но можно и отогнать ее. Жизнь любит, чтобы ее подслащивали, умело пользовались моментом...
Василиса не возразила, ответила будто невпопад:
— Нам, конечно, теперь не до этого. Лишь бы прожить, проскрипеть. Дров вот не на чем привезти. Хлеба нет. Одна картошка...
Роман молчал. Он понял, что старуха может долго разговаривать с ним, очень долго, но нужного ему так и не скажет. Хитра, ох хитра бабка Василиса, умеет держать язык за зубами!
«Хороша птица, видать по полету»,— со злобой подумал Томашук и встал со скамьи.
— Куда ж ты так быстро, Матвеич? — не глядя на него, спросила хозяйка.
Роман сдержался, хотя его и задело, что старуха даже не смотрит на него.
— Пройдусь к старым знакомым, а к вечеру домой. Худо жить одному,— с ленцой ответил он.
— Нелегко, — согласилась бабка, глянув на него через плечо, и стала складывать посуду в большую миску.
— А где это ваша городская? — неожиданно спросил Роман.
— С этого и разговор бы тебе начинать! — бросив ложки в миску, проворчала старуха.
— А ты не сердись, не о тебе же я знать хочу...
— Известно, что не обо мне. Только зачем у меня тогда спрашивать о том, кого в избе нет?
— А когда Зина дома бывает? — вопросом на вопрос ответил Роман.
— У нее спроси. Откуда мне знать, где вас, молодых, черт носит. И дня в своем доме не посидите...
Сказала и отвернулась от Романа, который так ничего и не понял из разговора с ней. Видно, напрасно ходит он, как тот кот, вокруг да около. И захотелось Томашуку броситься коршуном на Василису, схватить за волосы, повалить на пол и бить, бить чем-нибудь тяжелым. Но стоит ли лезть на рожон?
Роман скомкал шапку и, казалось, готов был швырнуть ею в Василису, но та вдруг повернулась к нему и, словно и не было между ними никакого разговора, торопливо сказала:
— Черт знает, что за напасть эти новые хозяева... Хоть бы ты меня защитил, Роман Матвеевич. Грозились последнюю корову забрать. Что мне тогда делать? Милостыню просить? Или головой в омут...
— Если бы мне с Зиной поговорить, я бы...
— Говорите сколько вам влезет, лишь бы немцы последнее не отбирали! — вновь сердито перебила Василиса.
Эти слова старушки ободрили Романа, подали надежду увидеть Зинаиду, а значит, и выпытать кое-что.
— Хорошо, схожу к коменданту,— внушительным тоном пообещал он,— походатайствую за тебя, Василиса Васильевна. Ты вот только помоги мне встретиться с Зиной. У меня к ней душевный разговор.
— Ладно, как-нибудь встретитесь, — загадочно и многообещающе произнесла старуха и, взяв вышитое петухами полотенце, принялась вытирать вымытую посуду.
А обнадеженный Роман надвинул шапку на свою черноволосую взлохмаченную голову и, не попрощавшись с хозяйкой, вышел из избы.
В отряде все ожидали выздоровления Зинаиды Антоновны. План ее удался: одиннадцать гитлеровцев, которых вела она по кладкам через реку Ипуть, отправились на тот свет.
Вот уже шестой день болеет Зинаида Антоновна. Внезапно бросившись тогда после первых выстрелов в реку, она сильно поранила левую ногу.
Андрейка ни на минуту не отходил от матери. Лицо его осунулось, похудело, глаза глубоко запали. Из головы у него не выходил сон об отце. Ему так хотелось встретиться с отцом! И еще хотелось Андрейке, чтобы мама была свидетелем этой встречи, видела, как крепко жмут они друг другу руки и рядом пойдут вслед за танками все дальше и дальше, прямо в Германию. А может, случится так, что Андрейка будет сам управлять танком, прорываться сквозь вражеский огонь, переплывать реки, заходить в тыл противнику и громить беспощадно фашистов!
Богата детская фантазия...
Зинаида Антоновна открыла наконец глаза и, оглядевшись, сразу все вспомнила и все поняла.
Ее испугало застывшее, обтянутое кожей лицо Андрейки, и несколько секунд она внимательно вглядывалась в него. Губы мальчика что-то шептали, и мать встревожилась еще больше: здоров ли ее сын?
Глаза налились слезами — то ли от слабости, то ли от волнения, от боязни за сына. Зинаида Антоновна всем сердцем жалела Андрейку; мал еще, а страдает и мучается наравне с нею и со всеми взрослыми, как равный среди равных участвует в тяжелой, опасной борьбе. Вот и сейчас сидит, сгорбившись, как старичок, над постелью раненой матери в сырой и тесной партизанской землянке, а вокруг тишина, неизвестность...
Зинаида Антоновна обеими руками обняла сына и крепко-крепко прижала к себе. И от этого ей стало легче. Высохли слезы, порозовело лицо. Андрейка чуть отстранился, внимательно всматриваясь в глаза матери.
— Как ты похудел, сыночек! — с нежностью произнесла Зинаида Антоновна.
— Нет, мамочка, это я так... Не выспался, вот тебе и кажется...
— Ты чем-то озабочен?
— Никак не могу забыть о том сне.
— О каком сне ты говоришь, сынок?
Только теперь Андрейка вспомнил, что так и не успел рассказать маме о страшном и необычном сне, который видел перед тем, как в деревню пришли гитлеровцы.
— Ой, мамочка! — вырвалось у него.
И торопливо, подробно он начал рассказывать о жутких картинах, виденных во сне. А потом так же подробно рассказал и о своей встрече с Романом Томашуком, человеком с черной бородой и охотничьим ружьем за плечами.
Зинаиде Антоновне приятно было услышать от сына о том, чем закончилась недавняя операция, в которой участвовал и он, ее Андрейка. О ней уже знал весь отряд.
...Тогда Андрейка не успел и оглянуться, как его схватил за руку Кастусь, сын Якима Михалькова, и таинственно потащил за собой. Андрейка знал отца Кастуся, одного из боевых партизанских командиров. Познакомился он с первых дней жизни в отряде и с самим Кастусем, парнишкой хоть и одних лет с Андрейкой, но более рослым и крепким. Как же было теперь не пойти за приятелем, когда тот сказал:
— Давай быстрее, там нас ожидают. Не пожалеешь.
Андрейка послушно зашагал рядом с Кастусем. Озабоченный вид приятеля насторожил Андрейку, заставил вспомнить о матери. «Как же тебе не стыдно уходить неизвестно куда, ничего не сказав ей об этом?» Но он сам не знал, куда они идут и долго ли пробудут там. А время еще было раннее.
— Ты знаешь, сколько я тебя искал? — запыхавшись, на ходу сказал Кастусь.— Ого!
— А кто нас ждет? — спросил Андрейка, хотя и видел, что направляются они к штабу партизанского подразделения Михалькова. Но подумать, что сам он может понадобиться командиру подразделения, не решился.
Кастусь промолчал, только многозначительно почмокал губами.
А ожидал их действительно сам товарищ Михальков, командир отважных партизан, которые успели уже провести не одну боевую операцию на участке железной дороги Зыково — Неходово. И сегодня у командира был подготовлен план очередной операции, смелый и рискованный. Правда, мальчикам об этом плане Михальков решил не говорить, они должны были лишь помогать в осуществлении этого плана. Но и этого на первых порах достаточно, а об остальном узнают позднее.
В отряде Михалькова был один партизан — железнодорожник, опытный машинист паровоза. Человек пожилой, сдержанный, но мудрый и полный ненависти к оккупантам. Вместе с Михальковым, с полного согласия Мартына, они надумали нанести удар по зыковскому депо, где ремонтировались немецкие паровозы.
— Вот вам кусок красной материи,— встретил Михальков мальчиков.— Можете с собой и какой-нибудь платок взять.
— Зачем? — спросил Кастусь.
— Узнаете потом. А пока быстро в дорогу. Идите по направлению к деревне Песчаны. За нею, на опушке леса, вас встретит дядька Степан. Ты, Кастусь, его знаешь.
Хлопцы молчали. Очень хотелось им знать дальнейшее, но спрашивать не решились, командир все равно не скажет. И потому оба лишь переглянулись. А Михальков продолжал:
— Вы должны будете помочь дядьке Степану. Выполнить его приказ. Поможете — и сразу назад ко мне, расскажете все, что видели. Понятно боевое задание? — подчеркнув слово «боевое», спросил Михальков.
— Понятно,— за себя и за Андрейку ответил Кастусь.
— Выполняйте!
Мальчики ушли. Михальков долго смотрел им вслед.
Идти надо было километра три, а приятелям это расстояние показалось совсем коротким. Им не терпелось узнать от дядьки Степана о задании, поскорее помочь ему. Молча шли они лесом, так же молча пересекли лужок, перевалили через голый песчаный холм, за которым увидели лес. На опушке их должен встретить дядька Степан.
— Вон и Песчаны, — сказал Кастусь; ему хорошо были известны эти места, он здешний.
— Ага,— кивнул Андрейка, хотя прежде слышал это название только в разговорах взрослых.
Не останавливаясь, мальчики пошли по дороге, которая пересекала только один конец деревни. Сама же деревня, изогнутая дугой, растянулась в сторону от дороги, крайними хатами своими упираясь в лес.
Время было послеобеденное. День солнечный. Тихий ветерок покачивал траву на обочинах дороги.
Хлопцы зашагали еще быстрее: михальковское «скорее» как бы подгоняло их.
Вот наконец и опушка леса. Где же дядька Степан? А Степан, оказывается, уже давно наблюдал за ними из-за деревьев. Он обрадовался, узнав Кастуся и увидев, что рядом с ним шагает еще один парнишка.
Партизан показался из-за деревьев, когда приятели достигли опушки, и, не говоря ни слова, махнул рукой, поманил за собой в лесную чащу. Лес был небольшой, почти весь просматривался из края в край, но за высокими стройными соснами начинался густой кустарник. Так и пошли все втроем сквозь кусты, не произнося ни слова. Окружающая тишина невольно настораживала путников. И хоть знал Степан, что тут опасности быть не может, все же при подходе к железной дороге он с каждым шагом становился все более осторожным и внимательным. Настороженность Степана передавалась и мальчикам. Слух у Андрейки обострился как никогда, мальчик несколько раз останавливал Кастуся и чутко прислушивался к лесной тишине.
— Давайте присядем,— наконец сказал дядька Степан и первым опустился под густой куст орешника.
Мальчики тоже сели,
— Теперь вы пойдете вперед, а я за вами, — стал подробно объяснять партизан,— Пойдете к самой железной дороге. Как выберетесь из кустов, сворачивайте налево — это самый близкий путь к полотну. Делайте вид, что вы просто гуляете. Чувствуйте себя свободно. А когда взберетесь на полотно, поворачивайтесь лицом в сторону Неходова и ожидайте, пока появится паровоз. Если будет идти целый состав, сразу сбегайте к кустам. Я буду там ожидать вас.
— А если один паровоз, без вагонов? — спросил Кастусь.
— Вот это будет хорошо! — улыбнулся Степан.— Сразу поднимайте сигналы и изо всех сил машите до тех пор, пока машинист не заметит вас и не остановит паровоз... Да, а вы захватили что-нибудь красное?
— А как же! Вот. — Кастусь достал из-за пазухи большой красный лоскут.— И у Андрейки платок...
— А что, если их к палкам привязать? — сказал Андрейка.— Скорее заметят с паровоза.
Степан секунду подумал и одобрительно кивнул головой:
— Правильно, так будет лучше. Как тебя зовут?
— Андрейка.
— Чей ты?
— Учительницы, Зинаиды Антоновны, — опередил Кастусь.— Сын ее.
Степан с удовлетворением посмотрел на одного, на другого и начал объяснять дальше:
— Если паровоз остановится и машинист сойдет на землю, скажите ему, что впереди лопнул рельс. Ведите его вперед, подальше. Ну, вот и всё...
— Как — всё? — не удержался Кастусь.
Разочаровался и Андрейка: не хочет говорить дядька Степан, что он задумал.
— Вы только не испугайтесь, не выдайте себя. Как только машинист сойдет с паровоза, разговаривать с ним буду я.— Дядька Степан легонько дотронулся рукой до ложа автомата.
Андрейка и Кастусь догадались, что дядька Степан хочет захватить паровоз. Только зачем он ему, что с ним делать? Мальчики переглянулись, пожали плечами.
— Вы поняли? — слишком строго, как им показалось, спросил дядька Степан.
— Поняли! — на этот раз ответил Андрейка.
Кастусь утвердительно кивнул головой, порываясь о чем-то спросить. Но Андрейка опередил его:
— А что дальше? Ждать ваших приказаний?
— Да, ждать,— ответил Степан.
Мальчики пошли впереди. Первым — Андрейка, следом — Кастусь. За ними, пригибаясь к земле, зашагал Степан. Когда за кустами показалась железнодорожная насыпь, он остановился:
— Действуйте!
И сразу исчез в густой зелени.
Андрейка и Кастусь медленно взбирались на невысокую насыпь, играя, они стали даже бросаться камешками, поглядывая в сторону Неходова. Степан внимательно наблюдал за ними. Хорошо бы отрезать машиниста в ту минуту, когда он начнет спускаться на насыпь. Нет, пожалуй, будет лучше, если хлопцы отведут его подальше от паровоза: будет виднее, что делать...
Спустя несколько минут мальчики засуетились на насыпи и подняли два флажка — красный и белый. Ну что ж, два разных сигнала — это даже лучше: машинист еще больше испугается и обязательно остановит паровоз. Увидит двоих ребятишек, станет их расспрашивать, в чем дело.
Послышался перестук колес. Степан замер, прислушиваясь: остановится или промчится мимо? Но опытное ухо не обмануло его. Перестук становился реже, тише. Вот и паровоз показался. Немного проехав, он остановился. Машинист чуть не всем корпусом высунулся из окна паровозной будки. Мальчики сошли с насыпи, все еще держа в руках поднятые флажки:
— Дядя, впереди рельс поврежден...
— А вы не обманываете? — спросил машинист.
Андрейка сделал обиженное лицо, тронул Кастуся за рукав:
— Не верит, так пусть едет. Пошли.
Мальчики сбежали с насыпи вниз. Обернувшись через плечо, Кастусь напоследок крикнул машинисту:
— Поезжайте!.. Не верите — не надо!..
Видно, эти слова подействовали сильнее, чем сигналы: машинист слез с паровоза и зашагал вдоль пути, оглядывая рельсы. До места, на которое показывали мальчишки, было шагов сто. Степан вскочил на ноги и побежал к паровозу.
То ли шум его быстрых шагов, то ли ощущение внезапной тревоги заставило машиниста оглянуться. А оглянулся — и остолбенел: мальчишек и след простыл, а возле паровоза стоит человек с автоматом. Машинист рванулся к паровозу.
— Стой!— остановил его властный окрик.— Жить надоело? Иди куда глаза глядят и благодари судьбу, что счастливо отделался!
Степан вспрыгнул на паровоз и дал протяжный сигнал. Машинист побежал было вдогонку, но паровоз уже набирал скорость.
...Еще до захода солнца Кастусь и Андрейка благополучно добрались до партизанского лагеря. Михальков с нетерпением ожидал их, а выслушав подробный рассказ о захвате паровоза, крепко пожал обоим руки и сказал:
— Молодцы, ребята!
...Рассказывая больной матери о том, как партизанский машинист дядька Степан на всех парах направил захваченный паровоз в зыковское депо, как он, спрыгнув в последнюю минуту на ходу, остался жив, Андрейка не мог не восхищаться мужеством отважного партизана и только об одном не обмолвился ни словом: о том, что и сам он принимал участие в этой рискованной, дерзкой операции.
А операция действительно оказалась и рискованной, и успешной. Зыковское депо надолго вышло из строя. Захваченный Степаном паровоз не только загорелся сам, но и поджег несколько отремонтированных гитлеровцами паровозов и самое депо. Мать, умная и сметливая женщина, выслушав рассказ Андрейки, даже не спросила, где он так долго был и что делал.
Поблагодарив сына за приятную новость, она спокойно уснула.
Выздоровление Зинаиды Антоновны было большой радостью для всех в отряде.
...В командирской землянке было душно от табачного дыма. Маленький, курносый начальник штаба отряда, живой, подвижный, с густой русой шевелюрой, спорил с командиром первой роты Якимом Михальковым.
— Наступать на гарнизон без точных, проверенных данных разведки,— скороговоркой сыпал начальник штаба,— неразумно. Нам могут свернуть шею. Операцию нужно подготовить как следует, а товарищ Михальков хочет идти напролом: мол, героизмом возьмем. Какой же это, извините, героизм? Гер-рой!
Михальков, до сих пор спокойно сидевший на скамейке боком к начальнику штаба, повернулся к нему и хмуро отрезал:
— Я, может, и герой, а вот ты горазд только языком болтать у карты...
Командир отряда поднял руку, призывая спорщиков к спокойствию:
— Мне ваши рассуждения понятны, товарищи. Принимаю решение. Вам, товарищ Михальков, с этой минуты приступить к подготовке операции и ждать дальнейших приказаний...
Михальков вскочил со скамейки, вытянулся:
— Есть, товарищ командир, готовить операцию!
— А вам, — обращаясь к начальнику штаба, продолжал Мартын,— поручаю сегодня же представить план операции и выслать на место разведку.
Начштаба медленно повернулся к командиру отряда:
— Есть... понятно...
Михальков косо взглянул на него и, толкнув носком сапога в дверь землянки, торопливо вышел.
В помещении остались командир отряда и начальник штаба. Оба они были не совсем довольны поведением Михалькова, чрезмерной горячностью его, хотя одновременно и уважали, и высоко ценили этого смелого воина, одного из лучших командиров рот.
— Плохо то, что у нас все еще нет хорошей разведки,— с укором сказал Мартын.
Начштаба охотно согласился с ним.
Правильно. Это наш самый большой недостаток. Но вся беда в том, что в отряде мало людей, которые знают здешние места.
— Неправда! — сказал командир отряда.
— Как — неправда? Почему вы так думаете?
— Потому! — Мартын побарабанил кончиками пальцев по крышке грубо сколоченного стола.— Не знаете вы людей, вот что. Среди них много местных. Вот хотя бы наша связная, учительница Зинаида Антоновна.
— Верно.
— Стыдно не знать людей!
— Стыдно, — согласился начштаба. — Я думал, что она городская. Из Минска.
— Конечно, из Минска. Но ведь она с первых дней войны в Каменке живет. А сколько по нашим заданиям походила! Да она тут каждый кустик, каждую тропку знает. Ведь здесь родилась...
Оба умолкли.
Мартын не торопясь скрутил цигарку, глубоко затянулся дымком самосада. Начштаба чувствовал себя виноватым перед командиром: он, военный человек, должен учить Мартына, а вместо этого самому приходится учиться у него.
— Ты прости, товарищ Мартын, — нарушил он молчание.— Разведка у нас действительно слабо поставлена, и в этом в первую очередь моя вина.
— Чтобы помочь Михалькову,— пропустив мимо ушей это признание, сказал Мартын,— надо включить в операцию учительницу. Зинаида Антоновна человек надежный, не подведет.
— Я поговорю с ней.
Начштаба поднялся с места, но командир отряда остановил его:
— Не вызывай ее. Лучше сам сходи.
— Хорошо.
И начальник штаба вышел из командирской землянки.
Медленно занимается августовское утро.
Сначала слабый, но чем дальше, тем более яркий свет проступает на небе, неся с собой день, и вот наконец золотые лучи солнца заливают и небо, и еще спящую землю. Деревья, кусты, каждая травинка загораются под этими лучами красивыми разноцветными огоньками капелек росы. А в лесу свежо и тихо. Тишина стоит такая торжественная и одновременно настороженная, что партизаны Михалькова невольно начинают и прислушиваться к этой тишине, и переглядываться друг с другом.
Подобравшись к самой Каменке еще глубокой ночью, Михальков приказал роте остановиться, залечь и ожидать дальнейших приказаний. Он рассчитывал к рассвету получить уточненные данные разведки и тогда сразу двинуться на разгром гитлеровского гарнизона.
Михальков нервничал, злился на начальника штаба отряда: никакой разведки, все на авось!
Вчера с согласия матери в Каменку отправился Андрейка. Но вдруг он попадется?.. Командир отряда спустился на широкий пень близ куста орешника и задумался.
...А в это время Андрейка осторожно возвращался к избе бабушки Василисы. Он полз огородами и густыми кустами ягодников и запоминал все, что попадало в поле его зрения.
Возле каменного здания школы Андрейка насчитал семнадцать автомашин, накрытых брезентом защитного цвета. По сторонам их, в неглубоких канавках, стоят два пулемета. Возле них, растянувшись на земле, храпят гитлеровцы. Неплохо бы заглянуть еще во дворы, нет ли и там машин. Но время было спешить к своим.
Возле избы Ахрема Наумчика Андрейка вскочил на ноги и быстро помчался по огороду. Дом бабушки Василисы был теперь рядом. И едва мальчик поравнялся с хлевом, прилегающим к дому, как тут его и заметили осоловевшие за бессонную ночь глаза Романа Томашука.
Уже которую ночь Томашук следил за хатой Василисы, ждал появления Зинаиды Антоновны или ее сына. Старался напасть на след партизанского отряда, чтобы выслужиться перед оккупантами. И вот дождался!
Андрейка только-только собрался ступить на вытоптанную у избы тропинку, как вдруг перед ним, точно из-под земли, вырос высокий чернобородый Роман. Несколько мгновений они так и стояли друг против друга и за эти напряженные мгновения успели полностью увериться: Роман — в своем превосходстве над мальчишкой, а Андрейка — в безвыходности своего положения.
— Вот мы и встретились, голубок! — злобно прошипел Роман, схватив Андрейку за руку.
— Пустите! Мне к бабушке! — по-детски беспомощно вскрикнул он.
— Сначала к дедушке пойдем! — И Томашук схватил мальчика на руки, крепко прижал лицом к своему левому плечу, чтобы тот не мог закричать, и, воровски оглядываясь по сторонам, напрямик через огород бросился к каменному строению, в котором размещалась немецкая комендатура.
...Когда достаточно рассвело, Яким Михальков поднялся с пня. Приятный сосновый запах щекотал ноздри. В ушах шумело, и этот шум сливался воедино с утренним шелестом древесной листвы.
Прячась за кустами, Михальков направился к дозорному и скорее для собственного успокоения спросил:
— Андрейка не появлялся?
— Нет,— хмуро ответил партизан, который, как и его командир, был уже почти уверен в том, что с юным разведчиком случилась беда.
— Так...— Командир вздохнул.— Ну что ж, больше нам тут делать пока нечего...
Несколько минут спустя по его приказанию бойцы отошли на исходные позиции, чтобы здесь, на опушке, их никто не мог обнаружить. За все время войны это был первый случай, когда рота Михалькова без боя отходила назад.
Глубже в лесу, недалеко от зоны партизанского отряда, Михальков встретил Мартына и начальника штаба. Не говоря ни слова, оба они вытащили из карманов портсигары и протянули командиру роты, предлагая закурить. Тот с жадностью схватил махорочную самокрутку из портсигара начальника штаба — на марше курить строжайше запрещалось — и, прикурив у Мартына, тяжко вздохнул:
— Жаль хлопца...
— Пока неизвестно, что могло с ним случиться,— ответил командир отряда. И, повернувшись к начальнику штаба, добавил: — Придется снова пересматривать план операции.
Тот в знак согласия молча кивнул головой.
Каменка раскинулась вдоль шоссейной магистрали Минск — Москва, в четырнадцати километрах от районного центра. От других сел Каменка отличалась несколькими каменными строениями, сохранившимися с давних времен,— видно, этому она и обязана своим названием, — и довольно большим количеством жителей, что делало ее вторым центром в этом районе.
Гитлеровцы учитывали значение Каменки еще и как железнодорожной станции. Важно было для них также то, что неподалеку от местечка находилось большое торфяное болото. Торф, добытый там еще до войны, шел на топливо.
Комендант Каменки хоть и подчинялся начальнику районной комендатуры, но действовал самостоятельно, проявляя широкую инициативу. Прибыв сюда, он сразу же занял каменное здание бывшего почтового отделения, приказал обнести его высоким забором и принялся наводить жестокий «новый порядок».
Деятельность коменданта, возможно, была бы и еще более активной и широкой, если бы в Михеевских лесах не появились партизаны. Они перехватывали автомашины с награбленным фашистами добром, выручали советских людей, которым угрожал угон на гитлеровскую каторгу в Германию, а главное — прекратили предпринимательскую деятельность коменданта и его головорезов. Тот попытался было поставить в лесу циркулярки, с тем чтобы на месте валить белорусский лес, пилить его на первосортные доски и отправлять их к себе домой. Но народные мстители очень быстро покончили и с этими «предприятиями», и с теми, кто осмеливался сунуться в лес. Больше того: хоть и немало месяцев прошло с тех пор, как немцы оккупировали территорию района, а хозяевами на ней так и не смогли стать. С каждым днем ширилась боевая деятельность партизан дядьки Мартына, и это вынуждало фашистов держаться поближе к своим гарнизонам.
Комендант Каменки обер-лейтенант Краузе отлично понимал, что положение его далеко не безопасно. Вот и недавно партизаны взорвали на железнодорожной станции эшелон с боеприпасами. Беспрерывные взрывы, широкие столбы огня, подпиравшие по ночам небо, удары осколков от снарядов по стенам комендатуры — все это не могло не привести оберлейтенанта в ужас. Неудивительно, что ему часто казалось, будто и сам он вот-вот взлетит на воздух.
Это и заставляло Краузе еще более строго и требовательно относиться к своим подчиненным, особенно к полицейским.
Роман Томашук не нравился обер-лейтенанту. «Этот тип, — думал он, — сегодня воюет против коммунистов, а завтра постарается меня же повесить за ноги». Однако деятельностью Тсмашука комендант был особенно заинтересован. Роман первым из полицаев заметил в лесу вооруженных людей, первым высказал мысль о необходимости самим искать партизанский отряд, и, как бы соглашаясь с ним, Краузе вызвал для борьбы с партизанами новое подкрепление. Постепенно неприязнь к Томашуку притупилась.
Во время одной из бесед Краузе подробно расспросил Романа о бабке Василисе и ее городских родственниках. А когда Томашук вдобавок ко всему еще изложил свой план сватовства к Зинаиде Антоновне, чтобы таким путем быстрее напасть на след партизан, обер-лейтенант снизошел до того, что дружелюбно похлопал его по плечу и посоветовал получше стеречь Василису. А потом даже взять ее в заложницы. Комендант, когда полицай поблагодарил за столь почетное поручение, даже папиросой угостил Томашука.
Томашук остановился шагах в двадцати от комендатуры, крепко держа Андрейку за руку. На мгновение у него мелькнула мысль не выдавать парнишку немцам, а привести его домой и, пригрозив, самому выведать все у него о партизанах, а затем уже явиться к Краузе с самыми точными сведениями и готовым, подробно разработанным планом действия. Но тут же предателя охватили сомнения: изба его стоит почти в лесу, а вдруг нагрянут партизаны? Он уже несколько дней не был дома, и кто может знать, не поджидают ли его там друзья этого щенка, чтобы расправиться с самим Романом.
Пока он так думал, часовые заметили его и, зная о приказе Краузе, стали внимательно наблюдать за ним.
Тем временем Андрейка лихорадочно соображал, как ему выпутаться. Он еще не осознавал, в какую беду он попал и что теперь будет с ним.
Увидя часовых, неподвижно стоявших по углам здания комендатуры, Томашук, будто очнувшись, дернул Андрейку за руку и повел к подъезду комендатуры.
Часовые знали Романа Томашука в лицо, но такой ранний приход да еще с посторонним мальчишкой показался им подозрительным. Пропустив Томашука и Андрейку в проходную будку, они с улицы плотно закрыли дверь. Дальше, во двор, прохода не было — на дверях висел замок. Выходит, их обоих арестовали.
Андрейка подумал: видно, и Томашуку тут не очень доверяют. Надо намотать это на ус и держаться. Мальчик решил: будет рассказывать, кто он и откуда, что делает и где живет, а на Томашука нажалуется, скажет, что он уже во второй раз привязывается к Андрейке, может быть, даже попросит у немцев защиты от него...
Поведение часовых озадачило Романа.
— Мне к самому господину коменданту... Краузе, Краузе!— пытался объяснить Томашук, подкрепляя свои слова выразительными жестами.
Но и это не действовало на фашистов.
— Комендант спайт шел утрай...
— У меня срочное дело... — не отступал Томашук.
Никакие слова не действовали на часовых, и пришлось Томашуку простоять в проходной до тех пор, пока в помещение не вошел начальник охраны комендатуры. Пошептавшись с Романом, он пропустил его и Андрейку во двор, а сам заторопился с докладом к обер-лейтенанту Краузе.
Андрейка держался так, словно и в самом деле не чувствовал за собой никакой вины, но в то же время внимательно осматривался по сторонам, стараясь покрепче запомнить все, что могло потом пригодиться партизанам. Вначале он решил вести себя так, будто ничего не знает. Мальчик даже попытался заговорить с Томашуком. Но тот с такой злостью посмотрел на него, что Андрейка сразу сник. А тут еще и мысли об исходе операции Михалькова не давали покоя. Было от чего упасть духом, хотя Андрейка и старался изо всех сил не выдать свою тревогу и беспокойство.
Вскоре его провели в служебное помещение комендатуры, оттуда — в маленькую затемненную комнату и приказали сесть. Томашук куда-то исчез, а сторожить мальчика остался один из немецких часовых.
Андрейка, опустив голову на сложенные на столе руки, сделал вид, будто уснул.
Зинаида Антоновна узнала о неудавшейся операции Михалькова сразу по возвращении партизан в лагерь, и это известие болью отдалось в ее сердце. Тревога и печаль залегли морщинами на лице учительницы: материнское сердце предчувствовало недоброе. В душе Зинаида Антоновна сильно упрекала себя за то, что пустила сына в такую опасную разведку.
Но вправе ли она была не пустить его, если сын так рвался в разведку? Да и кто мог в чем-то заподозрить ребенка, возвращающегося домой, к бабушке! Мало ли детей шатается без присмотра?
— Не отчаивайся, Зинаида Антоновна,— пытался успокоить ее Мартын,— давай лучше посоветуемся, что дальше делать.
— Советоваться? Со мной?— с недоумением взглянула учительница на командира.
— Да, с тобой. Тревожусь я об Андрейке. Из головы не выходит.
Слова эти растрогали Зинаиду Антоновну. На мгновение показалось, что это ее отец, старый, седенький учитель, разговаривает с нею так душевно и искренне. Выражение отчаяния и душевной боли постепенно сошло с лица Зинаиды Антоновны, и вскоре перед Мартыном опять стояла бесстрашная партизанская разведчица. Зинаида Антоновна заговорила спокойно, взвешивая и обдумывая каждое слово:
— Операцию во что бы то ни стало надо доводить до конца. Мы должны выбить фашистов из Каменки и выбьем, обязательно.
Мартын повидал немало разных людей за свою жизнь, но такие, как эта «городская учительница» — так звали Зинаиду Антоновну в отряде, — встречались ему не часто. Эта женщина была поистине бесстрашной.
Командир вспомнил приход учительницы в отряд, ее первую разведку, и ему стало ясно: перед ним кристально честный человек, мужественный и самоотверженный борец за свой народ. Вот почему и сейчас Мартын был уверен, что Зинаида Антоновна, пославшая сына в рискованную разведу, сама тоже готова пойти на любой риск во имя их общего дела.
— Вы правы, операцию надо доводить до конца, фашистов надо вышвырнуть из Каменкй,— сказал наконец Мартын.
— О чем же вы хотели посоветоваться со мной? — спросила учительница.
— Нам надо как-то добыть сведения о каменском гарнизоне.— Он опять поднял глаза на Зинаиду Антоновну.
— Я сегодня же ночью пойду в Каменку, — сказала она.
— Тогда, может, с кем-нибудь вдвоем? И заодно разузнаете об Андрейке.
— Его схватили, чует мое сердце! — Голос у Зинаиды Антоновны дрогнул.
— Возможно. — Мартын вздохнул.— Вот поэтому я и не могу разрешить вам идти одной в Каменку.
— А может, мне сходить к матери? Просто так... Ну, как это я делала раньше. Может, Андрейка там?..
— Не нужно так... рисковать. Попадете в лапы к Краузе.
— В таком случае, давайте человека,— уступила Зинаида Антоновна.— Только смелого, боевого.
— Вот это другой разговор, — согласился Мартын.— Дадим вам самого лучшего партизана.
Они попрощались и разошлись, как самые близкие люди.
Это, конечно, не было сном. Но, опустив голову на руки, Андрейка и в самом деле вздремнул, так как всю ночь не спал. И тотчас опять очнулся, вспомнив о том, что с ним случилось. О себе он почти не думал, но сердце болело оттого, что не выполнено задание командира. Горе охватывало мальчика все сильней и сильней: ведь по его вине Михальков, самый любимый и смелый командир, не сможет сделать то, что было намечено.
На миг подумалось: а вдруг Михальков, не дождавшись разведчика, все равно пойдет на штурм здешнего гарнизона? Ведь тогда гитлеровцам будет не до Андрейки, и он сможет спастись, останется жив и вернется в отряд! Да, скорее всего именно так и поступит Михальков.
Но тут же реальная действительность в образе фашистского часового опять напомнила о себе, и эта надежда начинала гаснуть, отдаляться.
Сквозь небольшое оконце в комнату уже лился мутный полусвет, все больше и больше освещая хмурое и неприветливое помещение.
С каждой минутой у него на душе становилось все тревожнее и тревожнее. Он волновался за исход операции, за маму, за бабушку Василису, за самого себя. Было страшно, одиноко.
Дверь в помещение отворилась, и вошел Краузе. Часовой вытянулся перед ним, а комендант негромко спросил, кивнув головой на пленника:
— Спит?
Часовой что-то ответил.
В комнату вошли еще двое фашистов. Краузе, рукой указав им на мальчика, вышел. Немцы подхватили Андрейку под руки и потащили следом за комендантом.
Остановились они возле высоких, чуть приоткрытых дверей, крашенных белилами, в которые уже вошел Краузе. «Значит, меня ведут к коменданту»,— холодея, подумал Андрейка. Лицо его передернулось, в глазах мелькнул страх, но тут же погас.
Еще минута — и гитлеровцы, втолкнув мальчика в большую светлую комнату, плотно прикрыли за ним дверь. В дальнем углу комнаты стоял просторный стол с большим креслом за ним. Возле кресла, не спуская глаз с Андрейки, стоял высокий фашистский офицер с круглым, как арбуз, животом.
Мальчик окинул его быстрым взглядом и молча остановился на краю ковра, устилавшего пол перед столом. Коверкая русские слова, комендант приказал ему подойти ближе и, когда пленник выполнил приказание, вдруг неожиданно крикнул:
— Не удалось, Андрей!
Андрейка молчал, делая вид, что ничего не понимает. Он посмотрел на коменданта так, что тот не мог выдержать этого взгляда: столько было в нем детской наивности и чистоты. Это заставило Краузе говорить спокойнее, без крика:
— Партизаны обманули тебя, правда?
Андрейка продолжал смотреть прямо в лицо Краузе. Он тихо ответил вопросом на вопрос:
— Я не понимаю, о чем вы говорите?
— Не понимаешь? — Краузе ближе подошел к пленнику, внимательно осмотрел его. Ему еще не приходилось допрашивать детей, и он не знал, как себя вести с ним. Может быть, попробовать лаской? — Ты не понимаешь меня, а я тебя хорошо понимаю.
Краузе был уверен, что перед ним не просто деревенский мальчишка-несмышленыш, а, возможно, партизан. Комендант не сводил с Андрейки глаз.
Тот держался по-прежнему спокойно, не мигая смотрел на коменданта.
— Тебе лучше во всем признаться, — в голосе Краузе прозвучала угроза, — иначе тебе отсюда не вырваться... Понимаешь?
Андрейка кивнул головой.
Комендант оживился. «Наконец-то я разведаю, где партизаны, и прижму их к ногтю. Мокрое место от них останется. И лично сам отправлю донесение в Берлин. А за это — повышение по службе, награда, почет».
— Откуда ты? — нарушил Краузе затянувшееся молчание.
— Из города, — послышался тихий ответ.
— Городов много. Из какого?
— Из Минска.
Комендант слегка усмехнулся: на первый же свой вопрос он получил правильный ответ. Спросил все так же спокойно, почти дружелюбно.
— А здесь что делаешь?
— Мы сюда с мамой приехали,— тоже спокойно и очень искренним тоном произнес мальчик. — В Минске наш дом сгорел, вот мы и перешли жить к бабушке Василисе. Вон ее дом, на том конце местечка.— Андрейка повернулся к окну и рукой махнул в сторону околицы.
— Где твоя мать? — спросил комендант.
— Бросила она меня,— горестно вздохнул мальчик,— совсем бросила. Папы у меня нет, так она себе другого мужа нашла. Разве я ей теперь нужен?
— Врешь! — остановил его Краузе. — Врешь!
Андрейка склонил набок голову и виновато, не мигая глядел на коменданта.
— А почему ночью шатаешься?
— Вчера я в Лубниках искал маму. Говорили, будто она там живет... Вечером пришел к бабушке, а она уже спала. Бабушка у нас глухая, — он показал на свои уши, — не открыла мне. Переспал...
— Врешь, врешь! — не верил Краузе.
Андрейка продолжал:
— Переспал я в бане, а перед рассветом, зная, что бабушка рано встает, пошел к ней домой. А тут дядька этот, Роман, который тоже к маме моей сватался, — как подскочит, как схватит за руки — и ну ломать!.. Он ведь меня ой как ненавидит за то, что я уговаривал маму не встречаться с ним...
Все это было сказано таким правдивым, таким искренним тоном, что Краузе заколебался. Врет малец или не врет? А что, если не он, а именно Роман Томашук водит обер-лейтенанта за нос? Случается же, когда вот такие, как этот чернобородый полицай, сводят личные счеты с людьми, к которым они питают злобу.
Но и мальчишка, видно, не промах. Голыми руками его не возьмешь!
И Краузе стал ходить по кабинету, будто Андрейки здесь не было.
— Придется признаться во всем, — Краузе повернулся к нему, — иначе заставим говорить. Понимаешь?..
Андрейка утвердительно покивал головой — мол, что ж, придется.
— Только в чем мне признаваться? — переспросил Андрейка.
Краузе вдруг подскочил к Андрейке, схватил его за борт еще нового пиджачка и начал изо всех сил трясти. Мальчик молчал, глядя на своего мучителя широко раскрытыми глазами, и беспомощность эта еще больше разозлила Краузе. Он схватил руки пленника, сжал их, крутанул так, что в суставах хрустнуло.
— Партизаны! Где партизаны? Говорить будешь?
Андрейка молчал, и, окончательно озверев, Краузе изо всех сил толкнул его к двери. Мальчик, ударившись о дверной косяк, распластался на полу.
Несколько минут он не мог подняться на ноги. Все тело жгло нестерпимой болью, в голове шумело, перед глазами мельтешили какие-то яркие, разноцветные круги. Лишь немного опомнившись от удара, он заставил себя подняться на ноги и, вытянувшись, упрямо поднял на Краузе глаза.
Видя, что бессмысленно продолжать допрос, Краузе поднял руку и, указав пальцем на дверь, крикнул:
— Вон!
Андрейка неловко повернулся, ощущая боль во всем теле, и, протянув вперед обе руки, толкнул дверь. Она сразу же отворилась, ее открыли двое гитлеровцев, ожидавших в коридоре приказаний коменданта Краузе. Они подхватили мальчика под мышки и потащили в камеру.
Шла весна тысяча девятьсот сорок второго года. По всей Белоруссии лютовали фашисты, пытаясь установить «новый порядок», сея повсюду смерть и разрушения.
Горели деревни, подожженные грабителями и насильниками в мундирах мышиного цвета. Уничтожались огнем и мечом мирные жители. Живыми бросали их в огонь, сжигали на кострах, распинали на крестах за непокорность и для устрашения всех тех, кто не покорялся новой власти.
Топор палача высоко поднялся над всем нашим краем, над городским и деревенским людом. Такой беды народ наш не переживал еще никогда за всю свою историю. И чтобы снова стать свободным и счастливым, каким он был до злого июньского дня, белорусский народ брал в руки оружие и поднимался на священную борьбу.
Во все уголки нашей родной земли доходил величественный и спокойный, уверенный и ободряющий голос великой партии. Этот голос каждое утро будил Беларусь призывом: «К оружию, белорусский народ! Наше дело правое. Победа будет за нами!»
Оживали белорусские пущи и леса, грозным шумом наполнялись их неоглядные просторы. Люди покидали свои дома, тепло родных очагов и переселялись в лесные дебри, обживались в шалашах и землянках, день за днем закаляясь в смертельной борьбе с врагами.
Грянул гром всенародного гнева! Знаменосными стали для всего белорусского народа слова Янки Купалы:
То в одном, то в другом месте партизаны становились полными хозяевами своей земли. Были восстановлены органы Советской власти во многих районах, там действовала всенародная оборона. В своих сводках и на картах сами гитлеровские генералы обозначали эти территории партизанскими. Такие карты теперь можно увидеть в музее.
В очень многие районы фашисты и носа показать не смели, на горьком опыте убедившись, что там их встречает только смерть от рук вооруженного народа.
Уничтожая врага на дорогах и в лесах, в деревнях и городах, партизаны быстро вооружались. Укреплялись связи между лесами и городами. Оружие получали через городские подпольные организации. Да и по воздуху с Большой земли регулярно начали поступать и винтовки, и автоматы, и пулеметы с боеприпасами, продовольствие и медикаменты.
В боях с оккупантами были захвачены танки и танкетки. Нашлись и свои водители, и боеприпасы. Создавалась партизанская артиллерия: ведь при разгроме фашистских гарнизонов гитлеровцы нередко не успевали даже взорвать орудия. На захваченных складах хватало снарядов к пушкам, а боевыми артиллеристами становились многие, даже старые наводчики первой империалистической войны; были и молодые артиллеристы, из тех, кто в первые месяцы войны попал в плен к немцам, а после побега нашел свое место в рядах народных мстителей.
...К этому времени отряд Мартына Лобанова вырос в несколько раз и превратился в партизанскую бригаду. Прежние командиры подразделений, и в первую очередь Яким Михальков, стали командовать отрядами и самостоятельно проводили многие боевые операции.
Но сам Мартын до сих пор не мог забыть о Каменке. С нею у него были связаны тяжелые воспоминания.
Не мог он забыть и Зинаиду Антоновну. Основываясь на точных данных, которые принесла тогда из разведки учительница, рота Михалькова на следующее же утро пошла на штурм каменского гарнизона. Зинаида Антоновна не пожелала остаться в лагере. Вместе со своими боевыми друзьями она бросилась в бой и... погибла от шальной пули отстреливавшегося врага.
Хитрому Краузе удалось, однако, бежать, остальные же гитлеровцы и несколько полицаев, оказавших сопротивление, были перебиты все до одного. Гарнизон был разгромлен.
Много боевых трофеев насчитал тогда Михальков. Но успех операции не принес радости: рота понесла большие потери. А когда Михальков узнал, что комендант Каменки Краузе остался в живых, совсем расстроился. Избежал кары палач!
И еще одно известие встревожило Михалькова и Мартына Лобанова: за день до разгрома гарнизона Краузе отослал в Липень, к окружному коменданту, Андрейку и его бабушку Василису.
...Мартын и теперь все время думал об Андрейке. После смерти Зинаиды Антоновны он решил усыновить мальчика и всю свою жизнь заботиться о его судьбе.
Как-то, вызвав к себе нового начальника штаба — прежний, маленький и кучерявый армеец, тяжело заболел, — Мартын завел разговор о предстоящей сложной операции.
— Вы имеете в виду липенский гарнизон? — спросил Сергей Жаркевич (так звали нового начальника штаба бригады).
— Вы догадливы, — похвалил его командир.— Этот гарнизон, как вы знаете по обстановке, стал нам поперек горла.
— Правильно, но силы его очень велики,— подчеркнул Жаркевич.— По донесениям разведки, туда присыла новая, так называемая охранная дивизия.
— Еще чем они располагают?
— Кроме этой дивизии, еще полицейский полк, с которым мы не так давно столкнулись возле Круглых.
— Та-ак,— протянул Мартын,— силы немалые. И все же мы должны идти на Липень — и пойдем! — Он в упор глянул на начальника штаба.
Сергей Жаркевич, до войны студент Белорусского государственного университета, при организации бригады вначале был заместителем Мартына по разведке. Не раз он удивлял всех своим бесстрашием, ловкостью. Это он навестил коменданта небольшой железнодорожной станции Уша, старого капитана гитлеровской армии Крипса, побывал с ним на свадьбе дочери одного из служащих станции. После свадебного пира сказал Крипсу, кто он и откуда, и приказал ему шагать в лес, на партизанский суд.
Прославился Сергей Жаркевич еще одной проделкой. Это была удивительная по своей дерзости вылазка в областной город, расположенный в прифронтовой полосе и потому особенно зорко охранявшийся гитлеровцами.
Вместе с шофером Николаем Юхновцом Сергей Жаркевич вышел на дорогу, которая вела от фронтовой линии в город. Партизаны залегли в придорожных кустах. Мимо них то и дело пробегали «оппели» и другие фашистские армейские машины. Сергей с Николаем, воспользовавшись затишьем, свалили на дорогу тополь. Вскоре опять появилась машина, на этот раз «оппель-адмирал», и, подъехав к завалу, вынуждена была остановиться. Из машины выскочил шофер, за ним подвижный офицер с толстой полевой сумкой через плечо, и тотчас же по ним ударили короткие очереди партизанских автоматов. Всего несколько минут понадобилось хлопцам, чтобы раздеть фашистов, облачиться в их мундиры и, оттащив тополь с дороги, умчаться на автомобиле в город.
Как видно, в этой машине ехала немалая штабная шишка: пропуск был прикреплен к ветровому стеклу и ни один патруль не решался задерживать ее. Регулировщики же едва успевали козырять «немецким» офицеру и шоферу. Так и вкатили партизаны в город, не встретив никаких помех на своем пути.
В городе Сергей пробыл несколько часов: накупил разных вещей в магазинах «только для немцев», немецких газет (он хорошо владел немецким языком), а заодно из разговоров узнал многое, что могло пригодиться партизанам. Много интереснейших документов нашлось в полевой сумке убитого офицера. Успел Сергей Жаркевич заехать и к одному человеку, проинформировавшему его о последних решениях подпольного обкома партии. А решения эти были направлены на активизацию боевой деятельности партизан всех отрядов и применение некоторых новых методов борьбы в связи с близостью фронта.
На той же машине, но уже с противоположной стороны города, чтобы не возвращаться по прежней дороге, партизаны покинули областной центр и вскоре благополучно прибыли в район деятельности своего отряда. Два дня потребовалось шифровальщикам и радистам бригады, чтобы передать в штаб партизанского движения, в Москву, все драгоценные сведения, добытые Сергеем Жаркевичем во время «экскурсии» в город!
...И вот теперь, во время чистосердечного разговора с комбригом, Жаркевич не мог не согласиться с Мартыном: он сам тоже подумывал о нападении на липенский гарнизон.
Когда комбриг высказал все свои соображения, начальник штаба даже повеселел.
— Сейчас же приступаю к разработке плана, — взволнованно сказал он.
— План — это еще не все, — задумчиво ответил Мартын,— людей надо хорошенько подготовить. А предстоящее нам дело может стоить большой крови. На риск идем, на большой риск!
Он помолчал, сосредоточенно думая о чем-то. Начальник штаба не мешал ему. И комбриг продолжал:
— Разумеется, без риска не обойтись, но обдумать все надо так, чтобы нашей крови пролилось как можно меньше, а пролитая окупилась сторицей.
— Приложу все усилия, товарищ комбриг, чтобы подготовить все как можно лучше, — заверил начальник штаба.
— И еще одно.— Мартын поднял руку, как бы подчеркивая важность своих дальнейших слов: — В приказе надо особенно подчеркнуть, что настало время, когда мы, партизаны, должны серьезно помочь фронту. Мелкие стычки и ежедневные диверсии тоже нужны — они и потери противнику наносят, и силы его оттягивают с фронта,— но настала пора, когда мы и можем и должны показать гитлеровцам всю свою силу, собранную в один кулак. Разгромим гарнизон — глядишь, кроме потерь, которые немцы понесут там, они и несколько лишних дивизий своих здесь задержат. А это и будет настоящей нашей помощью фронту.
— Ясно, товарищ командир! — ответил начальник штаба.
— Эх, если бы удалось нам выручить Андрейку!— со вздохом сказал Мартын. — Там же он, там, в Липене. Только жив ли?..
Что ни говори, судьба милостива была к Краузе. Несмотря ни на что — на потерю гарнизона, которым он командовал, на тщетные усилия разузнать, где находятся партизаны и сколько их, на позорный побег из Каменки, — его опять назначили комендантом, на этот раз Липеня.
А может, это в наказание? Липень — почти у самого фронта. Опорный пункт. Того и гляди, станет передним краем. Оправдывай, господин Краузе, свое назначение. Воюй!.. Рискуй головой!
Липень — второй в области по величине населенный пункт. Он был ценен для немцев тем, что через него проходили и железнодорожные и шоссейные магистрали, по которым шла переброска воинских частей к линии фронта.
Разгром немцев под Москвой, мощные удары Советской Армии на других участках великого фронта давно вынудили гитлеровское командование отказаться от прежней мысли о быстрой победе. Поэтому в Липень, как и во многие другие прифронтовые пункты ближнего тыла, начали стягиваться и запасные, и охранные, и наспех сколоченные «тотальные» части фашистов. Не мудрено, что город был наводнен войсками.
Правда, многие части вскоре же отправились на фронт, чтобы никогда больше не вернуться назад, однако это нимало не беспокоило Краузе: сил в его распоряжении было достаточно, город все время укреплялся и, казалось, никакая опасность не могла угрожать ему.
Краузе вел по-прежнему вольготный образ жизни. Жил он в двухэтажном особняке, обнесенном высоким забором, который прикрывали густые кроны лип. Когда начинался ветер, липы глухо, таинственно шумели, и этот шум неизменно пугал коменданта, напоминая ему Каменку. В конце концов Краузе приказал спилить старые деревья, оставив лишь несколько из них в глубине двора.
Комендант любил комфорт. Поэтому и пришлось ему окружить свою особу целым штатом слуг и прислужников, выполнявших любые его прихоти. Но далеко не все слуги имели доступ в жилой дом. Лишь самые проверенные и приближенные удостаивались этой чести.
Здание комендатуры одной своей стороной примыкало к особняку коменданта, и Краузе решил избавить себя от хождения на службу кружным путем, по улице, и приказал прорубить калитку в заборе. Теперь он мог со своего двора прямо пройти на территорию комендатуры. Этот путь, протяженностью около пятидесяти метров, стал запретной зоной для всех, в том числе и служебных лиц, и усиленно охранялся солдатами.
Возглавив комендатуру в Липене, Краузе сам занялся Андрейкой и бабушкой Василисой. Он приказал содержать мальчика в отдельном помещении и сам учинял допросы. Присутствие этих людей из Каменки как бы успокаивало его, в какой-то мере гасило горечь и ужас, которые испытывал комендант после разгрома каменского гарнизона партизанами. Да и надеялся он, что с их помощью доберется в конце концов до тех, кто разгромил гарнизон Каменки и кто, избави бог, может побеспокоить его в Липене.
Но, несмотря на страхи свои, Краузе внешне выглядел очень бодрым. Он радовался, что не только остался жив, но и имеет бесспорное доказательство своего «предвидения» — двух живых каменских партизан. Правда, были минуты, когда он сомневался в принадлежности Андрейки и старухи Василисы к партизанам. Роман Томашук, захватив Андрейку, так и не смог с той поры больше сделать ничего путного.
Быть может, лишь благодаря этим сомнениям коменданта и оставались Андрейка с бабушкой все еще живы.
Содержали их в подвале комендатуры: Василису — в помещении, куда сквозь маленькое окошечко пробивался скудный дневной свет, а ее внука отдельно — в темном закутке, заваленном каким-то железным хламом.
Если бы кто только знал, сколько передумал мальчик за долгие дни одиночного заключения! Чтобы отвлечься от тревожных мыслей о маме, он вспомнил, как за два года до начала войны его приняли в пионеры, повязали на груди красный галстук с ровненьким клинышком на спине. Вспомнил — и как будто побывал дома. Он пытался представить себе, где сейчас находится и что делает Саша Бондарчик, остался ли в Минске Валерий Алексейчиков. А где сейчас Кастусь Михальков, вместе с которым жил в лесу, дружил, ходил помогать дядьке Степану?
Андрейка сидел на куске железа, обхватив руками голову. Больше всего хотелось ему сейчас света и простора.
Как хорошо жить человеку на воле! Все перед ним светлое, живое, до всего можно дотронуться руками, дышать полной грудью, идти куда захочешь...
Долгие дни и ночи под арестом, допросы, жестокие издевательства не сломили мальчика. Он быстро взрослел, становился все более подтянутым и серьезным. Воля его закалялась надеждой на избавление и неугасимой верой в то, что советские воины скоро прогонят фашистов с нашей родной земли.
Андрейка перебирал в памяти все те обещания, которые давали ему враги во время допросов, пытаясь выведать, где находится партизанский лагерь. Но он-то знал, как лживы их посулы. Мальчишка не мог не заметить, что в последние дни чиновники комендатуры менее настороженно относятся к нему.
Опять послышался шорох возле дверей, щелкнул ключ в замке, заскрежетало железо, и лучи света озарили подземелье. Андрейка закрыл глаза: свет фонаря до боли резал их. Чьи-то руки просунули и поставили на пол небольшой котелок: это опять принесли похлебку, которую и свиньи не стали бы есть.
Но почему тюремщик не запер дверь? Андрейка поднялся на ноги, осторожно подошел и выглянул в коридор. Там было пусто.
Сердце екнуло: неужели забыли?
Ужом выскользнул он в коридор и осторожно, внимательно вглядываясь во все уголки, двинулся к выходу. Дверь одной из камер была приоткрыта. Сквозь щель Андрейка заметил широкую спину немца. Тот, размахивая котелком, во всю глотку орал на какого-то заключенного. Андрейке это только и надо было: секунда — и коридор уже позади, а дальше ступеньки лестницы из подвала на первый этаж комендатуры. Лестница вывела мальчика как раз к той части дома, которая примыкала к особняку Краузе. Увидав возле выходных дверей часового, Андрейка свернул в длинный коридор, тянувшийся по всему этажу, и бесшумно, ступая только на носки ног, побежал в конец его.
Каждая минута казалась вечностью. Андрейка с огромным напряжением отсчитывал шаги, словно на плечах у него лежала неимоверная тяжесть.
Поравнявшись с одним из окон, мальчик на миг выглянул во двор и тотчас отшатнулся: во дворе много фашистов, а окно все равно заперто, наружу не выскочишь. Где-то послышались громкие шаги. Не раздумывая, Андрейка нырнул в открытую дверь какой-то комнаты и затаился: авось гитлеровец пройдет мимо. Но, видно, не судьба ему была убежать из комендатуры: шаги поравнялись с дверью, и в комнату вошел немец.
На секунду в глазах его промелькнуло удивление, но, тут же опомнившись, фашист подскочил к мальчику и крепко схватил его за руку. Он что-то бормотал по-своему, брызгая слюной, потом зло и небрежно толкнул в шею, схватил за руку и быстро потащил мальчика к наружным дверям, возле которых по-прежнему стоял часовой.
«На допрос»,— мелькнула у Андрейки догадка.
Но нет, не на допрос тащил его этот зверь. Вот и во двор уже вывел, и дальше ведет, торопится, продолжая что-то ворчать себе под нос. «Рус... Краузе... Ждайт...»— слышал Андрейка его слова. И вдруг догадался: «Да он же к коменданту меня ведет! Это же тот немец, который принес в подвал котелок с едой!» Видно, потому и не запер он двери камеры, что должен был доставить пленника к Краузе.
Андрейка сразу успокоился, внутренне собрался. Но тут же испуганно вздрогнул: почему его ведут к высокой ограде, возле которой стоит еще один часовой? И стало совсем страшно: сейчас поставят к забору, вскинут автоматы — и конец... По спине забегали мурашки...
Но в заборе вдруг отворилась небольшая калитка, не замеченная Андрейкой раньше, и немец с силой втолкнул через нее пленника в просторный, чисто прибранный двор, в конце которого под густыми липами оказалось покрытое тусклой темно-зеленой краской двухэтажное здание...
За спиной захлопнулась калитка. И Андрейка остался один.
Запыленный и почерневший Роман Томашук к полудню добрался до Липеня и был арестован первым же встретившимся ему гитлеровцем. Несмотря на то что у Томашука была какая-то бумажка о принадлежности к каменской комендатуре, его посадили в большую камеру предварительного следствия.
Встреча в этой камере с бабушкой Василисой — ее привели туда мыть пол — была для Романа полной неожиданностью. Строгий взгляд старухи принудил его воздержаться от разговора. И только когда на лице Василисы отразилась откровенная радость по поводу того, что и этот «соколик» здесь, Роман Томашук рискнул заговорить:
— Земляка, Васильевна, не признаешь?
Старуха ответила:
— В землю б такого, тогда, может, и признала бы...
— Напрасно сердишься на меня. Я ведь службу нес и должен был арестовать тебя, приказ такой получил. В этом не я, а городские твои виноваты...
Василиса взглянула поверх Романа и, промолчав, отвернулась.
— А ты, может, и не слышала, что с Зиной?— загадочно произнес Роман. Ему хотелось сделать больно человеку, от которого он никогда не видал ни приветливости, ни уважения. Тем более тут.
— Бреши, бреши, пес! — ответила Василиса.
— Бой был в Каменке, и ее убили... партизаны.
Василиса сжала кулаки и рванулась к Томашуку:
— Собака лает — ветер носит! — И она плюнула в его сторону.
Тем временем в комендатуре навели справки, самому Краузе показали документ, выданный на имя Томашука, и вскоре Романа вызвали к начальству. Поговорить с ним пожелал сам комендант. Предатель обрадовался: наконец-то все выяснилось и в этой камере ему больше не бывать! Но перед тем как покинуть камеру, он бросил взгляд на Василису и спокойно сказал:
— Дочери твоей нет в живых... правду говорю, — и вышел.
Краузе слушал Романа Томашука не в комендатуре, а в своем особняке: в последние дни он решил сказаться больным и почти не выходил из дома. Самых нужных ему людей принимал в специальной комнате, где посетители все время находились под неослабным наблюдением стражи.
Томашука комендант встретил, как старого знакомого.
Роман рассказал:
— В Каменке теперь даже Совет работает. Все взрослое население вооружено. В боях партизаны понесли потери. Убита и та учительница, сына которой я задержал...
Краузе кивнул головой, тут же вызвал своего адъютанта и что-то шепнул ему на ухо.
Роман Томашук продолжал:
— Я пришел с хутора прямо в Липень, потому что заходить в Каменку опасно. Окрестные жители рассказывают страшные вещи. Партизаны хозяйничают во всем районе. Всех ваших солдат и наших, полицейских, которые оказывали им сопротивление, перебили поголовно...
Лицо коменданта передернулась. Томашук понял, что не потрафил обер-лейтенанту, и поспешил заговорить о другом:
— Партизаны пугливые... Они все время настороже, ждут вашего нападения...— и поправился: — Ну, с нашей стороны...
Краузе нервно заходил по комнате.
Томашук продолжал:
— Говорят, они намерены, а может, имеют директиву нападать на железные дороги, взрывать рельсы. У них это называется рельсовой войной...
Комендант вдруг остановился напротив Романа Томашука, уставился на него прищуренными глазами. Томашук вскочил с кресла, умолк. Было видно, что Краузе сыт по горло болтовней Романа. Все это коменданту давно известно, ничего нового Томашук ему не сказал.
— У вас мало сведений о партизанах...
Роман порывался что-то ответить, но комендант махнул рукой:
— Мы хотим вас послать на операцию... Это очень нужно...
Долго еще говорил обер-лейтенант Краузе, безбожно коверкая русские слова. Из всей его речи Томашук понял лишь одно: он должен переодеться в более поношенную одежду, сбрить бороду и с поддельными документами отправиться в самое сердце партизанской бригады, чтобы там, на месте, все выведать и ему, Краузе, добыть новые, самые достоверные сведения.
Краузе сверлил Томашука глазами, ждал ответа.
Томашук стоял жалкий, растерянный. По лицу пошли красные пятна.
— Я согласен, — сказал он.
— Получите все, что необходимо, и в добрый час. Но помните,— Краузе поднял вверх большой палец,— об этом знаем только я и вы.
— Спасибо вам, — начал кланяться Роман.— Я все сделаю, я выполню...
Роман Томашук понял: назад пути нет, и до того стал разговорчив, что Краузе даже улыбнулся и подумал: «По всему видно — еще послужит».
Как раз в ту минуту, когда Роман выходил из особняка, во двор ввели Андрейку. Томашук заметил мальчика и невольно остановился, но сопровождавший его чиновник комендатуры что-то сказал, и пришлось идти дальше, к калитке, на улицу.
Однако Андрейка успел заметить своего врага. «Жив еще, гадина, продолжает выслуживаться, — подумал мальчик.— Как только земля его носит!»
Чувство омерзения и жгучей ненависти к предателю на какое-то время заглушило все остальные ощущения. Захотелось крикнуть вдогонку Роману хлесткие, презрительные слова, но тот уже вышел за калитку.
Краузе встретил Андрейку неожиданно приветливо, приказал охранникам выйти из комнаты и, как показалось мальчику, настроился на доверительный разговор. Это заставило хлопца насторожиться: за внешней приветливостью и спокойствием коменданта он почуял волчью хитрость. Он вспомнил поговорку, слышанную не раз от бабушки Василисы: «Мил да ласков, пока не запряг».
А Краузе искал подходящие слова для начала разговора. Ему хотелось на этот раз расположить к себе мальчика «отцовской» заботой и добиться полной ясности: имеет он какое-нибудь отношение к партизанам или нет? Казалось, сейчас самый подходящий случай для этого.
Вспомнив сообщение Томашука о гибели учительницы, комендант подумал: «Быть может, и в самом деле она бросила сына, связавшись с кем-либо из партизан?» Но, тут же отбросив это предположение, он остановился на более логичной мысли, которую ему внушали подчиненные: «У них все, даже дети, воюют против нас, а значит, и этот мальчишка был послан в Каменку, конечно, для разведки».
В помещении все еще царила тишина. Косые лучи заходящего солнца сквозь закрытое окно падали на окрашенную стену и делали ее более светлой, чем все остальные. Заметив это, Андрейка опять с болью подумал о воле, о радости видеть восход и заход солнца, дышать чистым воздухом своей родной земли, бродить по лесу и плескаться в согретой солнцем речной воде. Ой, какое это счастье быть свободным!
Краузе подошел к мальчику и, изобразив улыбку на лице, сказал:
— Надо поговорить, как нам с тобой быть дальше.
Андрейка насторожился.
— Я хочу отпустить тебя.— Краузе снова уставился в лицо мальчика, чтобы видеть, какое впечатление производят на него его слова.
Мальчик молчал, не сводя с лица коменданта полных ожидания глаз. И Краузе понял, что он не верит его словам.
— Да-да,— продолжал он,— если ты все расскажешь о партизанах, я прикажу немедленно наградить тебя и отпустить на все четыре стороны.
— Я же вам все сказал, что ничего не знаю о партизанах,— тихо ответил парнишка. — Разве б я стал молчать, если бы что знал? А я ничего больше не знаю...
Краузе понял, что Андрейка хитрит, но, не обращая на это внимания, продолжал:
— Партизаны разбиты, мальчик. Нет больше партизан. Их уничтожили наши войска. Твоя...— он умолк, подошел к Андрейке, опустил руку на его плечо.— Будь мужчиной, не пугайся...
— Я не понимаю, о чем вы говорите,— тихо, но с заметным волнением произнес мальчик.
— Твоя мама погибла. Ее убили партизаны...
Андрейка молчал. О том, что мама может погибнуть в борьбе с врагами, он и раньше думал не раз. Но сообщение Краузе воспринял как ложь, как еще один хитрый ход: не могли партизаны убить его маму. Не могли! «Подохни ты сам, фашистская собака, а мама моя жива!»— чуть не крикнул он прямо в лицо гитлеровцу. Но удержался, не крикнул, а тихо и грустно сказал:
— У меня никого больше нет, кроме мамы и бабушки...— голос его дрогнул, как натянутая струна,— мне страшно будет жить одному... очень... страшно.
— Мне жалко тебя, — посочувствовал Краузе.
— Так отпустите меня туда, откуда взяли: к бабушке Василисе.
— Твоя бабушка тоже погибла, партизаны и ее не пощадили,— после паузы сказал Краузе.
— Неправда! — не удержался Андрейка.
Краузе, изобразив на своем лице кротость, заговорил:
— Не веришь мне? Хорошо. Можешь ехать туда и убедиться сам. А когда убедишься, что партизаны — звери, будешь помогать мне.— Краузе не сводил с него глаз, ждал ответа.
Андрейка не верил ни одному слову Краузе. Предателем он не станет. Ни за что! Да и не отпустят его в Каменку, ни за что не отпустят.
Вдруг оглушительный взрыв всколыхнул стены комендантского особняка. Казалось, будто они даже треснули и начали разваливаться, с них посыпалась штукатурка.
Краузе бросился в соседнюю комнату и схватился за телефонную трубку. Часовые из коридора побежали вслед за ним.
И никто из них не успел заметить, как юркий маленький пленник стремительно выбежал в коридор.
Стояла тихая летняя пора. В травах стрекотали кузнечики, воздух плавно колыхался прозрачными волнами. Михальков шел во весь рост вдоль железнодорожного полотна, выпиравшего вздыбленными шпалами и рельсами в нескольких местах.
Никогда еще за все время партизанской войны Яким Михальков не чувствовал такого удовлетворения, как сегодня. Вообще в эти дни, когда партизаны применили еще одно средство борьбы с врагом — взрыв железнодорожного полотна, на долгое время прервавший движение вражеских эшелонов к линии фронта, — настроение у него было отличное.
По заданию командира бригады отряд Михалькова оседлал километров десять железнодорожного пути, вывел дорогу из строя. Сделано это было так четко и слаженно, что все удивлялись. Взрывчатки потрачено совсем немного, а поезда не ходят. И не скоро пойдут. Восстановить дорогу не так-то просто.
Вокруг было тихо и спокойно. Михальков шел сквозь кустарник, а потом и лесом к комбригу Мартыну.
Комбриг обрадовался не только хорошим известиям, ко и самому появлению Михалькова.
— Поздравляю, поздравляю, дорогой мой друг! — говорил он, пожимая Михалькову руку. — Очень рад, как большому празднику, твоему успеху на железке. Пусть теперь фашисты повоюют после такой припарки. Потом им еще жарче будет.
— Пообломали им рога! — весело подхватил Михальков.
— Скоро одни копыта из земли торчать будут, — в тон ему сказал Мартын.
Оба засмеялись.
Но вскоре веселое настроение словно дымом затянуло. Суровая обстановка землянки командира бригады, неотложные дела, ожидавшие обоих, — все это подтягивало, заставляло быть строже.
— Пора нам действовать более решительно, — озабоченно сказал Михальков.
— Мы тоже тут с Сергеем об этом думали. Ну уж очень много разных планов возникает.
— Например?
— А хотя бы поход на Липень. Чем не план?
— Вот это здорово! — обрадовался Михальков.— Когда?
Мартын с досадой прикусил губу.
— Трудно сказать. Понимаешь, пришел тут недавно один старик и такого наговорил, что мы призадумались.
— А ты бы тряхонул его, чтоб с него пепел посыпался! Может, нарочно слухи сеет, чтобы нас деморализовать? — вспыхнул Михальков.
— Хлопцы мои следят за ним, проверяют. Будь уверен: если подослан — пощады не будет,— сурово сдвинул брови комбриг.
— А на Липень идти надо, — с непоколебимой убежденностью сказал Михальков.— Пора!
Мартын не ответил, встал, подошел к самодельному столу, кивком головы подозвал к себе командира отряда. Тот подумал, что комбриг развернет перед ним карту и начнет объяснять очередную боевую задачу. Но вместо этого Мартын обеими руками быстро нажал на крышку стола, и Михальков не успел ахнуть от удивления, как перед ним на чистой широкой доске оказался аккуратно начертанный простым карандашом план операции.
— Смотри!— улыбнулся комбриг.— В случае чего рубанком жи-дих — и доска опять чистая!..
Яким Михальков впился глазами в нарисованную схему. Острый взгляд его тут же привлекла к себе буква «М». В бригаде фамилия только одного командира отряда начинается с такой буквы — его, Михалькова, и поэтому он сразу догадался о том, какая часть операции предназначается для него и его партизан.
— Подожди,— сказал Мартын,— слушай меня. Расскажу все по порядку, чтобы потом тень на плетень не наводил...
И, чуть отодвинув командира отряда от доски с планом, принялся с воодушевлением рассказывать о задачах похода, об отдельных деталях операции и о том, какая часть этих задач будет возложена на его отряд, Михалькова.
— Я рад, что ты, батя, сегодня в ударе,— уважительно проговорил Михальков.
— Послушай,— положив руку на плечо и прикрыв план другой рукой, начал комбриг.
Михальков внимательно слушал. Казалось, будто на свете не существует ничего, кроме этой вот доски с красивыми линиями, стрелками и кружками. Они будто ожили.
— Ну как? — спросил комбриг, закончив пояснения.
— Хорошо. Конечно, и нелегко нам придется. Трудный орешек, твердый, но — разгрызем! — уверенно сказал Яким Михальков.
— Правильно понял. — Мартын протянул ему кисет с самосадом.— Значит, так нам и действовать; бить и только бить врага.
Оба не курили в течение всего разговора и поэтому сейчас с наслаждением затянулись дымком, довольные друг другом.
Десять минут спустя, крепко пожав руку комбригу, Михальков как на крыльях мчался в свой отряд.
В это же время у начальника штаба бригады Сергея Жаркевича находились бригадные разведчики. Они советовались, как лучше «обработать» человека, недавно прибывшего в лагерь, с тем чтобы до конца выяснить все о нем. Было несколько вариантов плана, но в конце концов остановились на том, чтобы дать возможность Агейчику, как назвался пришелец, на деле доказать свою честность. Но только сделать так, чтобы во время выполнения задания за ним неослабно наблюдали зоркие и бдительные глаза бывалых партизан. А главное — следует дождаться шифровки с Большой земли, которая должна ответить на основной вопрос: верно ли, что Агейчик родом из той местности, уроженцем которой назвался, и был ли действительно призван в Советскую Армию.
Попрощавшись с разведчиками, Сергей Жаркевич прилег отдохнуть на широкую самодельную скамейку. Ему вдруг вспомнился университет. До чего же хотелось побыстрее закончить войну и засесть за дипломную работу. Одна за другою возникали даже приблизительные темы дипломной работы. Вспоминались преподаватели и профессора, вставали в памяти лица близких друзей и подруг.
И еще, конечно же, думал Сергей о боевой партизанской жизни, которая никем пока не описана в литературных произведениях. Как бы хотелось ему самому написать обо всем этом!
Сергей Жаркевич критически, трезво оценивал свое собственное участие в жизни и в борьбе партизан. Собирая в единое целое все, что он уже успел сделать, Сергей чувствовал, что сделано пока еще мало. Жила в нем святая неудовлетворенность всем уже сделанным и жадное желание сделать и больше, и значительно лучше.
Занятый своими мыслями, Сергей не заметил, как в землянку вошел Архип Дубовик, пожилой партизан, который был уже дважды ранен в боях и теперь выполнял обязанности связного между Мартыном и всеми подразделениями бригады.
— Батька у нас озабочен, вот и сынки его задумчивы,— хитровато глядя на Жаркевича, сказал Архип.
— Меня не звал? — вскочил с лавки Сергей.
Старик промолчал.
Он зашел к начальнику штаба, чтобы сначала, как всегда, отвести душу в разговоре, а потом уже пригласить к комбригу. Мартын редко когда приказывал Жаркевичу явиться немедленно, а обычно просил передать: «Как управится с делами, пускай зайдет ко мне».
Несколько минут оба молчали, переглядываясь.
Первым, как и следовало ожидать, заговорил дед Архип. Очень любил он высказаться о завтрашнем дне, помечтать о событиях, которые ему всегда хотелось видеть такими, какими он сам представлял их себе.
— Так когда же, Сергей Васильевич, кончится вся эта война? — нарушил молчание Дубовик.— Как ты, начальник, планируешь это дело?
— Скоро, дедок, скоро. Сам знаешь, после ночи обязательно наступает день. И день этот будет днем нашей радости, нашей, обязательно нашей победы, — отвечал Жаркевич.
— Говоришь, скоро?— Архип усмехнулся.— Сколько раз я уже слышал от тебя это «скоро». Но и «скоро» имеет свою мерку. За старуху у меня сердце болит, Васильевич: жива ли она там, в деревне?
Жаркевич, чтобы не дать тоске овладеть старым партизаном, отвечал:
— Кончим войну, и заживем мы еще лучше, еще счастливее, чем жили раньше. Будет так! Взойдет солнце, дедок!
— Все это верно. Против того, чтобы так и было, возражать не стану. Только и трудно нам будет на первых порах, ой трудно! Самый лучший хозяин после такого пожара с обугленными оглоблями побираться едет.
Сергей, конечно, понимал, что трудностей после войны будет немало, но ему хотелось дослушать старика до конца, узнать дальнейший ход его мысли. И он проговорил:
— Не знаю только, обойдемся ли мы без помощи?..
— А я как раз и хотел спросить у тебя об этом, — более смело подхватил Архип. — Известно, свет велик, а хороших людей в нем... — и умолк.
— Хочешь сказать, что мало хороших людей на свете?
— Выходит, что немного...
— «На бога надейся, а сам не плошай», гласит народная мудрость.
— Но ведь ой как тяжело будет нам! — вздохнул Дубовик.— Все города, все деревни на Беларуси проклятый фашист разрушил, с землей сровнял. Как жизнь поднимать станем?
— В большой семье, думаю, горе легче перебороть. Велика, дед, и могуча семья советских народов. А в большой и дружной семье, сам знаешь, любая беда легче переживается.
Старик утвердительно закивал головой:
— Все это верно. Но пережить такую беду все равно трудно будет.
Жаркевич обнял старика за худые, костлявые плечи:
— И все же, дорогой мой дедок, нам надо думать и о завтрашнем дне. Наша партия об этом думает, и мы должны думать. И все будет хорошо.
— Ну что, пошли к командиру бригады, товарищ начальник штаба? — Архип поднялся со скамьи и первым пошел к выходу.
— Пошли, если приглашают, — сказал Сергей, одеваясь.
По лестнице со второго этажа комендантского особняка Андрейка молнией помчался вниз. На мгновение остановился в дверях и острым взглядом окинул весь двор. Там, в задней части двора, где находился проход для Краузе в дом комендатуры, он увидел распахнутую калитку, возле которой, раскинув руки, лежал на земле часовой. Чуть подальше желтела вздыбленная груда песка, словно там для кого-то была приготовлена могила.
Андрейка понял, что это и есть место, где только что произошел такой оглушительный взрыв. Сквозь раскрытую калитку на той стороне виднелись перепуганные гитлеровцы.
Они суетились, перебегали с места на место, и ни один из них даже не взглянул в сторону мальчика и убитого часового. В другом конце двора Андрейка увидел еще одного человека, который стоял, не сводя глаз с улицы, откуда, наверное, ожидал нового нападения на дом коменданта.
«Бежать только сюда!»— мгновенно решил мальчик.
Он шагнул было от дверей, но тут же остановился, заметив пистолет возле своих ног. Не раздумывая, он схватил оружие и бросился в сторону улицы, за которой все еще наблюдал солдат. Тот услышал позади топот ног, оглянулся и сразу потянулся руками к автомату, висевшему у него на груди. Но поздно: Андрейка почти в упор выстрелил, и часовой рухнул на землю.
Не помня себя после первого в жизни выстрела по живой мишени, Андрейка выскочил на улицу. В душе он горячо благодарил Кастуся, который познакомил его с немецким оружием. Вот когда вражеский пистолет сослужил замечательную службу!
Мальчика охватил какой-то жар. Казалось, тысячи рук тянутся, чтобы удержать его, и тысячи глаз устремлены именно на него, чтобы следить за каждым его шагом.
Дом Краузе вскоре остался позади. Там все еще слышался какой-то шум, крики, бряцание оружия. А на тротуарах уже собралась большущая толпа, в которой виднелось немало вооруженных немцев. Несколько автомашин вплотную подошли к воротам комендатуры и к калитке, из которой только что выскочил мальчик. Однако все внимание фашистов было обращено на то место, где произошел взрыв.
Только это и помогло Андрейке избежать преследования. Выбравшись из толпы, он свернул на самую людную улицу города и, немного успокоившись, неторопливо, осматриваясь по сторонам, направился в привокзальный район.
Если бы кто-нибудь спросил у него сейчас, как все произошло, он, пожалуй, не смог бы толком рассказать. Одно для него было ясно: он свободен, а значит, скоро опять будет среди своих!
Мальчик прибежал на какой-то рынок, находившийся почти рядом со станцией. И вот он осторожно разгуливает между подводами, внимательно вглядываясь в лица людей: нет ли кого знакомого? В конце концов ему повезло и здесь.
— Андрей! Эй, Андрейка!— услышал мальчик голос, донесшийся с одной из подвод.
Он оглянулся и чуть не подпрыгнул от радости: слева, около худенькой лошади, держа в одной руке дугу, стоял тот самый дядька Змитрок, тот самый каменский Змитрок, что жил как раз по соседству с бабушкой Василисой и частенько заходил к ней в дом побеседовать по душам.
Это с его сыновьями, с Витей и Жорой, познакомился Андрейка вскоре после своего прихода из города. Мальчик хорошо помнит, как оба эти щуплые, но шустрые приятели вместе с ним поклялись вредить фашистам и обязательно стать партизанами.
— Откуда ты взялся здесь, сынок? — ласково спросил Змитрок, внимательно осматриваясь вокруг.
Андрейка тоже оглянулся на ближайшие подводы — не следят ли за ним, и, подойдя ближе к Змитроку, тронул его за пустой рукав высохшей левой руки.
— Только что убежал, — тихо шепнул он.
Змитрок принялся быстрее запрягать лошадь. Андрейка начал помогать ему.
Выехали они из Липеня не по той дороге, что вела на Каменку, а взяли немного в сторону. Мальчик сообразил, для чего это делается. А Змитрок еще на базаре успел передать Андрейке какие-то бумаги, шепнув при этом:
— Если остановят, покажешь патрулю: ты мой сын, а я твой больной отец. Были у доктора, теперь возвращаемся домой, понял? Ну, держись!
Так они и поехали: Андрейка — в кожушке хозяина, сидя в передке телеги с вожжами в руках, а Змитрок — позади, совсем беспомощный и больной. Ехали по улицам города не спеша, чтобы не привлекать внимания немцев и полицаев.
На задке телеги стояла бочка, которую купил Змитрок на базаре, чтобы на зиму засолить в ней огурцы.
— Может, туда тебе?— показывая на бочку, предложил он Андрейке.
— Нет... Лучше уж вы болейте, а я буду за сына... Возил, мол, отца к доктору...
Змитроку нравилась смекалистость мальчика, и он поудобнее вытянул ноги в передок телеги и негромко проговорил:
— Ну, погоняй... побыстрее надо...
И все же возле небольшого мостика на окраине Липеня их, как и многих других, задержал патруль. Немецкий солдат схватил лошадь под уздцы и отвел на обочину дороги.
Андрейка с безразличным видом продолжал сидеть на месте, хотя по спине у него пробежал холодок. А тут еще второй фашист подошел к возу и подозрительно уставился на бочку. Потом осмотрел ее — нет ли там чего-нибудь подозрительного,— перерыл всю солому на подводе. А мимоходом так задел «больного», что тот взвыл от боли, причиненной его давным-давно высохшей руке. Фашист даже отшатнулся. Андрейка сунул под нос немцу бумагу:
— Вот... Отца в больницу возил...
Немец одним глазом глянул на бумагу и тут же презрительно отвернулся, махнул рукой: мол, проваливай.
Путь был свободен.
Сдерживая радость, Андрейка неторопливо тронул лошадь, слегка хлестнул ее кнутом. Километра через полтора Змитрок поднялся, взял из рук мальчика вожжи и на перекрестке дорог резко свернул вправо, к родной теперь для Андрейки Каменке.
Трудной была эта дорога для мальчика. Вскоре он узнал от Змитрока обо всем, что произошло в их местах за последнее время. Андрейку радовали боевые успехи партизан, радовали известия о новых продвижениях и скором возвращении советских войск.
Разговор этот вселил в Андрейку твердую надежду на близкую встречу с отцом. Он, как и прежде, представлял себе отца одетым в длинную серую шинель, обтянутую ремнями, с автоматом на груди, и дуло автомата направлено в сторону запада, туда, откуда явились эти проклятые гитлеровцы. Встретившись с отцом, Андрейка сначала по-взрослому протянет ему руку, и лишь после этого они обнимутся и крепко расцелуются.
При мысли же о матери сердце мальчика сжималось, наполняясь невыносимой болью. Поэтому и дорога казалась ему такой долгой, тяжелой. Подсознательно Андрейка чувствовал, что мать он больше не встретит, что нет ее среди тех, к кому он сейчас так стремится, где все его лучшие друзья, а значит, и самые лучшие надежды.
«Видно, жалеет, не хочет Змитрок огорчать меня»,— думал Андрейка и вглядывался в даль, которую уже начал окутывать вечерний сумрак.
А на глазах у Андрейки при этих мыслях навернулись слезы, Вот одна крупная слезинка покатилась по щеке, потом вторая, третья. Змитрок, тоже задумавшийся о своем, не замечал состояния мальчика, и Андрейка успел вытереть глаза рукавом кожушка.
— А о маме моей, дядя Змитрок, почему вы ничего не говорите? — неожиданно спросил Андрейка.
Змитрок вздрогнул и глянул на мальчика, на его не по-детски серьезное лицо, на котором отразились мучения, пережитые в фашистском застенке.
— Да, пожалуй, и говорить нечего. Я давно не видел ее...— уклонился от ответа Змитрок.
— И ничего не слыхали? — опять настойчиво спросил Андрейка, не сводя жадных глаз с лица старика.
Этот вопрос совсем смутил Змитрока. Он не знал, что ответить. Несколько минут молчал, стараясь справиться со своим волнением.
— Я все знаю. И вы тоже, — сказал Андрейка и смолк.
Так и ехали все дальше и дальше, оба погруженные в суровое молчание. Радость освобождения на какое-то время померкла. Андрейке было невыносимо тяжело.
— Ты хороший и смелый парень, — наконец заговорил Змитрок, — но узнаешь обо всем у Мартына. Мы к ночи доберемся до него. Я ведь тоже ездил... как бы тебе сказать... в разведку. Вместе будем докладывать комбригу...
Андрейка был приятно удивлен, что такой слабый и старый человек, как Змитрок, помогает партизанам, близко знает Мартына.
Ведь и он, Андрейка, не сразу стал разведчиком, не в первый день партизанства. Сначала выполнил несколько заданий вместе с матерью. Организовал деревенских ребят на сбор боеприпасов, вместе с ними нашел несколько винтовок, а позже передал их партизанам. Задумано было сообща проделать и еще кое-что, но помешал арест. Андрейка даже упрекал себя в мыслях за то, что сделал пока еще немного.
— Как там Виктор и Жора? — спросил он у Змитрока.
— Живы-здоровы,— тотчас ответил тот, довольный, что разговор переходит на другую тему. — Когда наши штурмовали Каменку, они за проводников были, впереди всех. Черти, а не хлопцы!
— Молодцы! — проговорил и Андрейка, и лицо его посветлело.
Змитроку нравился этот городской парнишка, за судьбу которого очень беспокоились и его сыновья, «минометы», как тот ласково их называл.
Андрейка же сейчас, в дороге, вспоминал их дела.
Вот Жора, как ему сейчас припоминалось, был не только медлительным в движениях, но и совсем особого, как шутили, «дальнобойного калибра» хлопец. Неразговорчивый, немного грузноватый крепыш, он почти всегда оставался последним во время перебежек по придорожным лесам.
Виктор, наоборот, огонь, а не мальчик! Этот действительно миномет. Ему, конечно, нравился Андрейка, этот городской знакомец. Они всегда были вместе, всегда стремились во всем быть первыми. Андрейке, однако, никогда не забыть, как однажды отличился Виктор.
Вот как это произошло.
Из Каменки, когда там была еще комендатура, выходила одна войсковая часть фашистов. Поспешно, отдельными подразделениями отходила она от станции и, видимо, должна была маршем двигаться к фронту.
Виктор сидел в это время на крыше своей избы и наблюдал за немцами. Заметив, как прошла одна колонна гитлеровцев, а немного спустя за нею двинулась вторая, он решил действовать.
Спрыгнув с крыши, хлопец быстро забежал в избу, схватил два листка бумаги из тетради и карандаш. На обоих листках большими прописными буквами написал одинаковый текст:
УВАЖАЕМЫЕ НАШИ ОСВОБОДИТЕЛИ! МЫ, ВАШИ ПОКЛОННИКИ И ДРУЗЬЯ, СООБЩАЕМ, ЧТО В ТОЙ СТОРОНЕ, КУДА ВЫ СЕЙЧАС ИДЕТЕ, В ПЕРВОЙ И ВТОРОЙ ЛЕСНЫХ ДЕЛЯНКАХ ЗА КАМЕНКОЙ ОКОПАЛИСЬ ПАРТИЗАНЫ. БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ! ВЫПОЛНЯЕМ СВОЮ ОБЯЗАННОСТЬ ПЕРЕД ВЕЛИКОЙ ГЕРМАНИЕЙ.
Ваши друзья.
Скрутив один листок в трубочку, а второй сложив конвертиком, Виктор сунул их за пазуху и выбежал на улицу. Первую записку он решил вручить задней колонне, которая только начинала движение с вокзала в сторону деревенской улицы. Подождав, пока немцы приблизятся, Виктор побежал навстречу колонне, подняв записку высоко над головой.
Колонна двигалась медлительно и спокойно, ибо, как докладывала местная комендатура, в районе выгрузки все было в полном порядке. Подбежав к одному из фашистских офицеров, Виктор заторопился.
— Вот, просили вам передать, — отдал он записку, а сам, не задерживаясь, помчался прочь, будто бы стараясь не помешать движению колонны.
Он видел, как офицер развернул бумажку, прочитал. Подозвав еще нескольких офицеров и переговорив с ними, он вышел из строя и, пропустив колонну вперед, сам быстро зашагал назад, — как видно, докладывать высшему начальству. Огляделся, ища глазами мальчика, но того уже и след простыл.
А колонна теперь двигалась уже гораздо медленнее. Передние гитлеровцы время от времени озирались и не очень-то смело поглядывали в ту сторону, куда уже ушел первый отряд.
Виктор тем временем был уже далеко в стороне от дороги, по которой шла другая колонна. Он спешил вручить такую же записку самой первой колонне. Эта часть замысла оказывалась более сложной — дорога шла чистым полем, фашисты двигались настороженно. И вот, пробравшись кустарником, а потом высокой рожью, Виктор выбежал на опушку леса. Остановился. Колонна, которую он обогнал, приближалась. Идти к ней навстречу парнишка не решался: могли задержать как лесного посланца, могли и просто убить. Спрятавшись во ржи, Виктор подождал, пока колонна вступила в густой кустарник и только хвост ее все еще оставался на открытом месте. Тут мальчик вскочил на ноги и во всю прыть припустился как бы догонять немцев, размахивая бумажкой.
Гитлеровские солдаты, находившиеся в конце колонны, остановились. Один из них даже автомат направил на Виктора. А тот подбежал к одному из солдат и, запыхавшись, выпалил:
— Передайте офицеру! Просили...
Солдаты сбились в кружок, стали рассматривать записку. Тем временем мальчик нырнул в заросли ржи. Один из солдат побежал догонять офицеров.
А новые колонны, что подходили и подходили, не зная, что передняя замедлила движение, услышав в лесу стрельбу, открыли ответный огонь. Так неожиданно на целую ночь завязался бой между самими фашистами, и только к утру выяснилось, что никаких партизан поблизости нет и в помине. Много трупов своих же солдат подобрали гитлеровцы в это утро.
Для ребят, в том числе и для Андрейки, эта история осталась памятной и еще одной своей стороной. Виктор-миномет лишь воспользовался удобным случаем и осуществил план, который, как сам он признался, задумал и подсказал ему его медлительный брат Жора. Вот с тех пор Андрейка и называл обоих ребят минометами.
До места, в лес неподалеку от Каменки, Змитрок и Андрейка добрались поздней ночью. Здесь размещался центр партизанской бригады. Их встретили часовые и сразу же провели к Жаркевичу.
Мартын этой ночью не спал, и, когда часовые сообщили ему, что вернулся Змитрок и привел с собой какого-то мальчишку, он быстро надел свой брезентовый плащ и тоже поспешил к начальнику штаба. В сердце комбрига шевельнулось предчувствие чего-то необыкновенного.
С Жаркевичем они встретились на пороге землянки.
— А мы к тебе, батька, собрались,— сказал начальник штаба, пропуская Мартына в помещение.— Тут для тебя целая живая информация.
Мартын ступил через порог землянки — и сразу же устремился к мальчику:
— Андрейка!
Он обнял его, как родного сына, не в силах от нахлынувшего волнения произнести ни слова.
Жаркевич и Змитрок тоже молчали. У комбрига по щекам текли слезы. Прослезился и Андрейка.
— Жив-здоров?— радовался Мартын.— Теперь-то я тебя никуда не отпущу. Все время будешь со мной.
И Мартын, будто бы невзначай, начал говорить о своем сыне Юрке и дочери Нине. Даже письма их достал из кармана и дал прочитать Андрейке. В этих письмах ребята передавали не кому-то, а именно ему, Андрейке, привет и спрашивали, как он живет, что собирается делать после войны. Значит, дядя Мартын успел сообщить своим детям об Андрейке и хочет ближе познакомить с ним своих ребят.
— Ты тоже будешь моим сыном.
Андрейка прильнул к груди комбрига.
...На рассвете следующего дня партизаны с четырех сторон повели наступление на липенский гарнизон оккупантов.
Весь день до позднего вечера Краузе свирепствовал. Он поднял на ноги все силы гестапо, комендатуры, воинских частей Липеня: искал того, кто осмелился подложить мину чуть ли не под самые ноги коменданту. Гитлеровцы рыскали по городу и хватали всех, кто попадался под руку.
А когда успокоился, подумал, что и на этот раз ему повезло: ведь от взрыва пострадал не он, Краузе, а только часовые!
Многочисленные аресты подозрительных лиц из местного населения, да и среди самих фашистов, окончательно успокоили коменданта. По городу были расклеены приказы. В одном из них обещалась награда в десять тысяч марок тому, кто укажет преступника, подложившего мину. В другом сообщалось о ста пятидесяти заложниках, которые будут казнены, если преступника не найдут.
Приняв все эти меры, Краузе часа в два ночи пошел отдыхать.
По обоим берегам небольшой реки партизаны Якима Михалькова подходили к городу. Оставались считанные сотни шагов до моста и привокзальных построек, где находятся казармы с солдатами. Немного дальше стоят эшелоны, в которых тоже немало солдат. В задачу Михалькова входило стремительным ударом от реки в двух направлениях сковать все эти силы, не пустить их к самому городу и таким образом дать возможность другим партизанским отрядам нанести основной, решающий удар по гарнизону Липеня.
Начинало светать.
Это как раз то время, когда крепко и сладко спится человеку. Не спали только партизаны.
Отряды Данилы, Василя и Федора огибали город с запада, юго-запада и северо-запада. По плану операции это похоже было на растопыренные клещи, которые должны все больше и больше сжиматься. Мартын с особой группой продвигался неподалеку от дороги, ведущей из Липеня на запад. В задачу этой группы входило отсечь врагу пути отступления, если он вынужден будет в результате боя оставить город.
Андрейка все время был рядом с Мартыном. Сергею Жаркевичу это не очень нравилось, и он то ли спросил комбрига, то ли предложил ему:
— Может, отправить мальчика в тыл?
— Тыл — место для девчонок, — взглянув на Андрейку, сказал Мартын.— Пусть остается здесь, он мне не помешает.
Андрейка не был окончательно уверен в том, что начальник штаба после этих слов командира бригады откажется от своего намерения. Однако он посчитал бы для себя страшной несправедливостью не идти сейчас вместе со всеми на боевую операцию. На Липень он шел с ощущением полнейшей необходимости быть вместе со всеми. Там — Краузе, его ненавистный враг, убийца матери, там, в застенке, томится много наших людей, в том числе милая, добрая бабушка Василиса. Значит, надо как можно скорее идти туда, освобождать их!
Мальчику все еще не верилось, что он уже на свободе. Нужно время, нужно осмотреться, свободно вздохнуть свежим воздухом и что-то делать, идти вместе со всеми взрослыми — идти снова на дело.
Андрейка внимательно слушал, как Жаркевич докладывал Мартыну о продвижении отрядов к намеченным пунктам.
Спустя некоторое время Андрейка все же вмешался в один их разговор. Сергей Жаркевич сообщил, что партизанские артиллеристы берут под обстрел здание комендатуры, и справился, не пора ли послать к ним связного, чтобы ровно в три часа пятнадцать минут они открыли огонь.
— В комендатуре много арестованных, — наклонившись к Мартыну, полушепотом сообщил Андрейка. — Может, лучше пальнуть по крытому рынку: там много военных и пушки под навесами стоят.
— А ты откуда это знаешь? — сурово спросил Жаркевич.
Андрейка, недолго думая, ответил:
— Когда сидел в камере, двое об этом говорили. А когда удрал, то обошел этот рынок и сам видел пушки...
— А не врешь? — тем же суровым тоном спросил начальник штаба.
Мальчик повернул голову к Мартыну и ничего не ответил. Лица его не было видно, но и Жаркевич, и Мартын догадались, что Андрейка обиделся.
Несколько минут прошло в молчании.
— А командиру, Андрей, всегда надо отвечать на вопросы,— по-отечески посоветовал Мартын.
— Я никогда не врал, — все еще обиженно пробормотал мальчик.
— Так уж и никогда? — весело усмехнулся Сергей Жаркевич.
Андрейка совсем растерялся от его вопроса и, готовый заплакать, задрожавшим голосом повторил:
— Честное пионерское, я никогда не врал!
— А фашистам тоже правду говорил?— пошутил Сергей Жаркевич.
— Так то фашисты! — сразу успокоился и повеселел хлопец.— Разве им можно говорить правду?
Жаркевич и Мартын переглянулись и негромко рассмеялись: правильно, молодец, мол, Андрейка!
Было решено открыть артиллерийский огонь по крытому рынку. Сделав какие-то записи в своей тетрадке, Жаркевич быстро написал приказ артиллеристам и послал его со связным командиру артиллерийской батареи.
По мере приближения к Липеню партизаны становились все более осторожными. В небе уже начинало светлеть, а внизу, над самой землей, все еще стояла густая темнота ночи.
Время от времени Мартын и Жаркевич сверяли часы. Оставались считанные минуты до первого залпа партизанских пушек, который должен был явиться одновременно и сигналом для общего штурма Липеня.
Комбриг, как и было условлено, остался при особой группе, а начальник штаба занял место в первых колоннах наступающих как раз между отрядами Василя и Федора, по плану наносившими решающий удар по вражескому гарнизону.
Расставаясь, Мартын и Жаркевич крепко пожали друг другу руки и пожелали друг другу успеха.
Сергей Жаркевич подошел к Андрейке и, взглянув ему в глаза, приказал:
— А ты, парень, за батькой смотри, но сам не суй нос куда не следует.
Андрейка промолчал. Если первое он понял правильно, так слова насчет «носа» опять показались ему обидными.
— Будь спокоен, — вместо мальчика сказал комбриг вслед удаляющемуся Жаркевичу. И, обращаясь к Андрейке, добавил: — Держись, сынок, и глазам да ушам работы побольше давай. Остерегаться действительно нужно...
— Честное пионерское...— начал было Андрейка, но тут же осекся, умолк, увидав в отдалении чьи-то фигуры. Тронул комбрига за плечо.
Мартын внимательно вгляделся в ту сторону, куда показал Андрейка.
— Следи, а я сейчас,— сказал он и шмыгнул в сторону дороги, где его могли с минуты на минуту ожидать.
Андрейка напряг зрение. Двое неизвестных остановились возле кустов лозняка и, как видно, о чем-то заговорили. Андрейка пригнулся к самой земле и тихонько подался в их сторону.
Неизвестные примолкли, озираясь по сторонам, но, не заметив ничего опасного, продолжали негромкий разговор. Андрейка прислушался:
— Упек ты меня. Кручусь, верчусь как подсмоленный...
— Зато потом будешь жить припеваючи...
— Нет, иди ты один.
— Тише ты, чертова душа!
— Он хороший человек, рука не поднимается...
— А ты...
Дальше Андрейка ничего не мог разобрать, но увидел, как один из двоих чем-то замахнулся на второго, и тот сразу захрипел, рухнул на землю.
Теперь все стало ясно, и мальчик быстро пополз на прежнее место, где вскоре нашел дядьку Мартына с несколькими партизанами. Андрейка позвал их за собой.
— Скорее, скорее, — шептал он комбригу и деду Ахрему, едва поспевавшему за партизанами.
Шагах в пятнадцати они увидели сгорбленного человека, который копался в одежде другого, неподвижно лежащего под кустами.
— Хватай его! — вскрикнул Ахрем, и все партизаны бросились к незнакомцу.
Тот вскочил, как испуганный заяц, рванулся к своей винтовке, но поздно: крепкие руки придавили его к земле.
Воздух дрогнул от артиллерийского залпа. Наступление всех партизанских сил началось.
Разбираться с задержанным было сейчас некогда, и Мартын приказал партизанам:
— Отведите эту птицу на базу. Смотрите, чтоб не убежал! Кончим дело — разберемся.
А сам, схватив Андрейку за руку и даже не дав ему посмотреть на задержанного, в котором мальчик обязательно узнал бы Романа Томашука, быстрыми шагами направился к партизанам особой группы.
От первых метких ударов народных мстителей Якима Михалькова загорелись сначала два, а потом и еще несколько железнодорожных эшелонов. В огне были уже и казармы. На станции поднялась паника.
Фашисты устремились к центру города. Но расставленные заранее пулеметные и автоматные заслоны жарким огнем нещадно косили гитлеровцев, и пришлось уцелевшим поворачивать назад к станции.
Огонь перекинулся на эшелоны, груженные боеприпасами, и те начали взрываться, сея смерть и разрушения вокруг. Утро озарилось заревом пожаров и мощных вспышек огня при взрывах.
Несколько опомнившись, фашисты, прячась в укреплениях, строениях станции, начали отстреливаться.
Завязывался бой.
Посчитав свою часть задачи выполненной, Яким Михальков приказал по живой цепочке своим бойцам поворачивать к центру города, где уже слышались сильные взрывы и частая перестрелка с основными силами гарнизона.
Наступил решающий момент боя, так как солдаты городского гарнизона могли вот-вот броситься на соединение с воинскими силами, находящимися на станции. Тогда Михальков окажется в мешке. Дорога была каждая минута.
Чтобы не выпустить инициативы из своих рук, Яким Михальков оставил небольшой заслон возле железнодорожной станции, а сам с основными силами двинулся на соединение с отрядами Василя и Федора. Так и было обусловлено планом операции.
Партизаны лавиной хлынули в город как раз с той стороны, откуда фашисты менее всего ожидали опасности. Не дав противнику опомниться, отряд Михалькова с ходу ударил немцам в спину и, убедившись, что остальные отряды тоже близко, поднялся в решительную атаку.
В подвальном помещении арестованные тоже услышали грохот боя. Земля гудела от взрывов и звала всех наверх, на волю. Несколько мужчин, оттеснив от дверей ожидавших избавления людей и подхватив две длинные неоструганные скамьи, принялись, как тараном, высаживать ими тяжелую дверь. Выломать ее удалось не сразу, но наконец отвалилась одна доска, вторая, и путь свободен! Люди выбирались в коридор.
А по ступенькам лестницы уже мчались к подвалу вооруженные партизаны. Заключенные увидели своих родных спасителей и бросились к ним навстречу.
Не найти слов, чтобы передать всю полноту людского волнения, радость этого момента, радость избавления. Крупные, никем не скрываемые слезы катились из глаз невольников.
И когда один из партизан дотронулся рукой до плеча Василисы, а другой — указал на свободный теперь выход из подземелья, все заключенные дружно двинулись вслед за ними. Раннее утро приветствовало их своим светлым и чистым сиянием.
Бой уже утихал. Вокруг здания комендатуры валялось много трупов оккупантов. Партизанские отряды собирались на четырех прилегающих к небольшой площади улицах. Впереди себя они вели многочисленных пленных немцев, а несколько подальше несли своих товарищей, павших в бою. Легко раненные шли сами.
Группа Мартына подошла к самому особняку коменданта Краузе. Андрейка заметил, что дверь, ведущая из комендатуры во двор особняка, распахнута. И тут же он увидел самого коменданта под охраной партизан. Согнутый, охваченный страхом палач казался сейчас мальчику ничтожным и жалким. Он исподлобья глядел на победителей, и глаза его горели звериной ненавистью.
— Он!— повернувшись к Мартыну, взволнованно сказал мальчик.— Дядя Мартын, это и есть комендант Краузе!
Андрейка не скрывал своей радости. Наконец-то тот, кто издевался над ним, в руках партизан! Андрейке показалось даже, что Краузе, заметив его, вздрогнул. Андрейка не смог удержаться и спросил у Мартына:
— Будете судить?
Комбриг кивнул в ответ.
К Мартыну подошел Сергей Жаркевич. Плечи его опустились, лицо почернело от пыли и копоти, но глаза сияли необыкновенной радостью.
По-военному строго приветствуя командира бригады, он сказал:
— Отряды в сборе. Какое будет приказание?
— Действовать по намеченному плану, — ответил Мартын. И, немного подумав, добавил: — Коменданта усиленно охранять. Освобожденных — как они сами захотят.
— Я уже говорил с ними. Не хотят расходиться по деревням.
— Тогда — в отряды.
— Этого только и просят. — И озабоченный начальник штаба приказал позвать к себе всех командиров отрядов.
Операция успешно завершилась. Можно, да и время было возвращаться на свою лесную базу.
Всходило солнце. Поотрядно строились партизаны.
Мартын и Андрейка повернулись лицом к востоку и несколько минут молча вглядывались в прозрачные дали.
С той стороны, откуда всегда поднимается солнце, повеял легкий ветер, донеся с собой отзвуки далекой канонады.
Сколько было волнений и радости!
Советская Армия наступала. Надежды на встречу с отцом наполняли Андрейку ликованием. Он ждал этой встречи, считая дни.
Хоть и подрос он, но еще вон как шустро бегал вокруг дядьки Мартына, засыпая его вопросами:
— А мы пойдем дальше? А мы встретимся с бойцами?.. А до Берлина сколько дней надо идти?
Мартыну не очень хотелось отвечать на вопросы Андрейки. Озабоченный и задумчивый, он ходил от отряда к отряду, мало обращая внимания на незначительные, посторонние мелочи.
— Хлопцы, надо быть наготове, — предупреждал комбриг партизан.— Наготове, говорю, потому что связные с часу на час явятся. Эх,— вздыхал он, — и ударим, хлопцы, напоследок!
Андрейка неотступно следовал за Мартыном и жадно прислушивался. Прислушивался не так к его словам, как к оттенкам голоса, в котором чем дальше, тем более отчетливо слышались радостные нотки.
А радовался и одновременно волновался Мартын не случайно. Для этого были свои основания. Комбриг как следует подготовился к встрече с наступающей Советской Армией; послал надежных связных, а Смоляны — районный центр — незаметно окружил отрядами своего партизанского соединения. Расчет был прост: связные проберутся к наступающим войскам, сообщат им о планах комбрига и принесут ответ. А тогда...
И как Андрейка ни старался завладеть вниманием Мартына, ему это не удавалось. Парнишку даже досада брала, и горькие мысли нет-нет да овладевали им...
Вот и теперь вспоминает Андрейка ту минуту, когда, усталые и радостные, вернулись связные. Старший из них — это Андрейка отлично помнит и сегодня — быстро подбежал к Мартыну и по всем военным правилам доложил, что командование Советской Армии знает о партизанском соединении и полностью утверждает его планы. Несколько последних слов связной сказал Мартыну так тихо, что Андрейка ничего не расслышал, но по выражению липа своего командира понял, что сообщение было приятное. Почувствовал он это и позднее, когда Мартын оглядел всех радостными глазами и уже привычным отцовски-ласковым голосом сказал мальчику:
— Пойдем, Андрейка, нас с тобой дела ждут. Отдохнем, подумаем, и тогда...
Андрейка старался не докучать Мартыну расспросами.
Но едва они пришли в свою землянку, как Мартын привлек к себе Андрейку и, поцеловав в голову, сказал:
— Ну, брат, войну кончать будем... Довольно, насиделись мы с тобой в лесах да в землянках... Сегодня выходим на простор...
Овладев важным узлом Шумичи, наступающие части Советской Армии направились немного левее, к другому, не менее важному городу — Случь. Там они должны быть не позднее пяти часов. Первые удары по Случи безусловно встревожат и смолянский гарнизон, который будет ожидать наступления именно оттуда. Этот гарнизон предстоит разбить силами партизан.
Но громить его необходимо тогда, когда в гарнизоне начнется паника, вызванная ударами частей Советской Армии, наступающих на Случь.
В отличном, приподнятом настроении Мартын рассказал обо всем этом Андрейке и начал чуть ли не ежеминутно посматривать на часы.
В четыре часа они вышли из своей землянки и направились к одному из отрядов, находившемуся метрах в пятистах от штабного лагеря.
Как только пришли, Мартын неожиданно сурово сказал:
— Андрей, больше ни слова! Держись возле меня и, как надлежит солдату, терпеливо ожидай мой приказ...
— Слушаюсь! — ответил Андрейка.
А Мартын уже отдавал распоряжения. Вот один, потом второй связной быстро вскочили на коней и помчались, унося приказ о начале наступления. Третий связной бегом подался в глубину леса. Зашевелились командиры рот, взводов, все штабные работники и начали расходиться по своим местам.
План Мартына и на этот раз был прост, но точен. Действительно, враг, удерживавший Смоляны, должен был ожидать удара со стороны Шумичей. К этому удару он и подготовился. Чтобы обмануть гитлеровцев, такой удар — демонстрацию — совершит один из отрядов Мартына. Но главные силы будут не тут.
Как только началось наступление частей Советской Армии на Случь и демонстрация партизанского отряда со стороны Шумичей, гитлеровцы в Смолянах действительно посчитали себя в окружении и бросились на запад. Но тут их и встретил мощный огонь из партизанской засады. И куда бы после этого фашисты ни пытались сунуться, их везде встречали пули народных мстителей.
Расплата с врагом была полной, беспощадной.
К восьми часам вечера Смоляны были очищены от противника. А на следующее утро партизаны уже встречали наступающие войска второго эшелона. В местечке состоялся митинг. На трибуне вместе с армейскими представителями, представителями местной власти, рядом с Мартыном стоял и Андрейка.
Партизанское соединение почти полностью влилось в действующую армию. А Мартын и Андрейка остались в Смолянах.
Мартын до войны работал в этом районе, и еще до освобождения Смолян подпольный райком партии назначил его на ответственную работу в этом же районе.
И вот сидит Андрейка в квартире Мартына один-одинешенек. Мартын уехал куда-то по делам. Дом обычный, четырехстенный, еще как следует не обставленный, но в нем лучше, гораздо лучше, чем в землянке. В доме светлые окна, через которые видна местечковая улица, есть печь, в которой стоит еда, приготовленная для них соседкой, пожилой женщиной. А главное, в доме есть крыша и можно не бояться дождя, спокойно сидеть и думать о чем хочешь.
И Андрейка часами молча сидит и думает, строя разные планы. Теперь вот в его памяти всплыло воспоминание о последнем дне их партизанской жизни, о задании Мартына. Когда началась подготовка к наступлению на Смоляны, Мартын подозвал мальчика и сказал:
— Беги в гражданский лагерь и скажи деду Ахрему, чтобы поднимал всех на ноги. Пусть будут готовы к походу...
— К какому? — не удержался Андрейка.
— Потом все узнаешь... И ты будь готов вместе с дедом Ахремом...
Андрейка выполнил приказ. А под вечер примчался посыльный от Мартына и приказал всем двигаться в Смоляны, уже освобожденные от врага.
— Немцев вытурили... Ночевать можно будет дома, по-человечески,— радовался связной...
Сейчас Андрейка, конечно, понимает, что Мартын направил его к старым и малым не случайно, а чтобы не рисковать во время последнего боя. Мальчику было и приятно от мысли, что о нем заботятся, и вместе с тем очень обидно, что активного участия в решающем бою принять не довелось.
О многом еще думалось Андрейке.
Но все мысли завершались одною, не покидавшей его и в тяжкие дни лесной жизни, и особенно взволновавшей тогда, когда стоял он на трибуне и внимательно всматривался в лица военных. Это мысль об отце, о возможной встрече с ним.
Утомившись от дум, Андрейка вставал и час-другой что-нибудь делал или в квартире, или в коридоре. Потом направлялся в райисполком и заглядывал в кабинет Мартына. Убедившись, что кабинет пуст, опять возвращался домой и находил себе новую какую-нибудь работу.
Погода стояла теплая. Шла весна — веселый и счастливый апрель. Район за районом, город за городом родной Белоруссии очищались от оккупантов. Советские войска рвались вперед, настигая врага и приближаясь к Минску, к братским землям Литвы, Латвии и Польши.
Андрейка был полностью в курсе событий. Правда, в местечке, среди тех, кто пришел из леса, он пока не нашел себе друзей, а из эвакуации люди еще только начинали возвращаться. Однако Мартын, ожидавший приезда своей семьи с
Урала, по-прежнему рассказывал мальчику обо всем и оставался самым близким его советчиком и учителем.
Приближался конец учебного года, хотя занятий в школе Смолян, конечно, не было. Андрейка знал, что ему надо готовиться к учебе в следующем учебном году. Однажды Мартын напомнил ему об этом, подчеркнув, что готовиться к занятиям надо усиленно:
— Ты забыл многое, сынок. А партизан и в школе должен быть не последним, а всегда первым.
Андрейка взялся за книги, принесенные Мартыном, перечитал их и старательно переписал отдельные предложения в тетрадь. На душе у него было радостно: каждый день приносил новые хорошие вести с фронта.
Жизнь Андрейки вступила в новый свой день.
Мартын шел домой молчаливый, чем-то озабоченный. Любопытно, как иногда бывает с человеком. Еще вчера все, в том числе и он, бывший партизанский командир, были охвачены необычайным подъемом и остро ощущали полноту своего счастья, принесенного родной Советской Армией, а сегодня вдруг стал хмурым, чем-то недовольным. Андрейка не решался ни о чем спрашивать. Ждал, пока Мартын сам скажет, что с ним.
Мартын только вчера ночью вернулся из Новоселковского сельского Совета. Там он пробыл два дня и приехал домой очень встревоженный. Потихоньку открыл дверь в избу и, чтобы не разбудить Андрейку, сразу лег в кровать. Утром встал, ополоснул холодной водой лицо и, торопливо вместе с Андрейкой позавтракав, отправился на работу.
Мальчик не мог догадаться, почему так озабочен Мартын. Ему, чужому, казалось, что, быть может, причина этого — он, Андрейка, и есть. Семья Мартына скоро приедет, а ты лишний в доме. Но мальчик быстро отогнал эту мысль. «Если действительно замечу что-нибудь такое, сразу убегу»,—рассуждал он, успокаивая себя.
Вернувшись после работы домой, Мартын быстро разделся, зачерпнул кружкой воды из ведра и попросил Андрейку:
— Будь добр, полей на руки, и пора обедать...
Мальчик почувствовал в голосе Мартына прежнюю теплоту. Он знал, что дел теперь у Мартына много, заботы по службе огромные: не первый раз сегодня ходил к нему на работу и видел, сколько людей всегда ожидают приема. И все они из деревень, с разными просьбами.
— А ты, видно, грустишь тут один, Андрей, — крепко зажмурив глаза, чтобы не попало мыло, заговорил Мартын.— Сам, брат, понимаю, что мало времени уделяю тебе. Целыми днями не видимся... Плохо, очень плохо. Ты уж если что, прости меня, старика...
— Что вы, дядя Мартын! — обрадованный услышанным, остановил его Андрейка.— Разве я не вижу, как вы делами заняты! Хотя мне, конечно, одному скучновато.
— Ничего. Вот приедет мой Юрка да и сын Рудака, Михась, в дороге. Будет тогда у тебя свой боевой отряд. Возьмешь их в руки, по-партизански... Только не поддавайся и сразу инициативу бери...
Вытирая лицо полотенцем, Мартын ласково смотрел в глаза мальчика и хитровато улыбался.
— А теперь давай я тебе помогу.— Он взял из рук Андрейки кружку.— Подставляй пригоршни... Вот так, так... Шею хорошенько потри, руки до локтей мылом намыливай... Вот, брат, красота какая. Не хуже, чем возле нашей землянки было...
Андрейка тоже умылся.
— Спасибо, хватит, — потянулся он к полотенцу.
— Не за что, — сказал Мартын.— Мы в расчете, друг другу помогаем.
Сели за стол. Не торопясь начали обедать. Ели молча. И Андрейке опять стало не по себе. Молчит дядька Мартын, переживает. Раз и второй глянул Андрейка на него и тоже глаза опустил. Мартын это заметил, появилось желание поговорить с мальчиком о виденном за последние дни, о том, что не дает ему покоя, нестерпимо сжимает сердце болью.
— Трудно было нам, Андрей, в лесу, в походах наших партизанских.— И Мартын немного подвинулся к окну.
Андрейка насторожился. Ему подумалось, что Мартын сейчас заговорит о его, Андрейкином, положении в доме. Разве ему, дядьке Мартыну, теперь только и забот, что с малом сироте? У него вон сколько дел. Тем более, что есть свой сын Юрка, есть дочь, жена, о которых говорит каждый день.
Несколько минут Мартын смотрел в окно, барабанил пальцами по подоконнику, наконец опять заговорил:
— Думалось мне иногда, что, как кончится война, мы будем жить спокойно. Но ошибался я, брат Андрейка. Крепко ошибался.
Андрейка подался ближе к Мартыну. Он все еще не догадывался, куда и к чему клонит разговор бывший командир бригады, который не всегда начинал так издалека, так медленно.
Мартын положил свою тяжелую мужскую руку на голову мальчика:
— Я вот во многих деревнях побывал за эти дни. И сердце, брат, болит от всего увиденного...
Он поднялся с лавки и зашагал по комнате. Дошел до двери, повернулся:
— В Новоселках одна корова осталась на весь сельсовет. В Петровичах ни один петух не поет... А в Ганичах нет ни одного уцелевшего двора. Люди пришли из леса, а приткнуться негде. Сеять надо, а ни семян, ни машины ни одной. И эти сожженные деревни, заросшие бурьяном поля называются сельским хозяйством района, руководить которым меня назначили. Ой, брат, как тяжело!..
Андрейка слушал внимательно, не сводя своих глаз с Мартына. А тот все шагал по избе и продолжал говорить.
— Вот и попробуй, брат, в таких условиях быть хорошим работником,— на мгновение остановился он перед Андрейкой.— Хотя, пожалуй, тебе всего этого и не понять.
— Трудно вам, дядя Мартын, — посочувствовал мальчик.— Это я понимаю...
— Если бы одному мне, невелика беда. Людям трудно. Конечно, государство нам поможет. — Мартын опять сел возле окна, рядом с Андрейкой.— Поможет скотом, семенами, машинами. Послали и мы людей за подмогой. Но на всех ли и сразу ли ее хватит. Э-э, брат, трудновато и самому государству помочь всем нам сразу в первые годы. Главная надежда — на людей, воспитанных нашей партией, которые смело идут за ней. Они преодолевают все... Поэтому надо помнить, что мы, брат, с тобой на особом учете. Партизаны, районные работники, — уже веселее улыбнулся Мартын.— А я вот был в одной землянке, в солдатской семье, где трое маленьких детишек едва-едва выжили. Дали мы им хлеб, намазанный маслом, так двое начали есть, а третий говорит: «Снимите картошку, я ее съем, а этого не хочу...» Это масло он называет картошкой, а о хлебе даже понятия не имеет.
Слушая Мартына, мальчик больше и больше проникался любовью к нему — к этому заботливому человеку, переживающему, принимающему к сердцу невзгоды, выпавшие на долю людей. Он понимал и ответственность, которая легла на плечи бывшего партизанского командира. И подумал: «А чем я могу помочь дядьке Мартыну? Чем мне заняться, чтобы он был доволен?..»
Утром, когда Мартын ушел на работу, Андрейка запер дом на замок и отправился в школу. Там будущие ученики уже собрались со всего местечка на свой сход. Они решили на следующий день пойти в ближайший колхоз и помочь взрослым на посевной. Андрейка был рад, что он теперь не один, что не будет сидеть дома сложа руки. Только позволит ли дядька Мартын?
Вечером Андрейка попросил у Мартына разрешение пойти вместе со всеми. Мартын одобрительно похлопал парнишку по плечу и сказал:
— На работе, с людьми всегда хорошо быть, Андрей.
Засыпая, Андрейка несколько раз повторил эти слова. И становились они у мальчика рядом с теми словами, которые он сам адресовал своему далекому отцу: «Скорее отвечай, папа, на мое письмо. Я очень жду».
Письма писал и Мартын. Он вместе с Андрейкой посылал их в Москву и в другие города.
Андрейка все больше и больше жил теперь надеждой, что эти письма найдут его отца, Василия Голенчика, и они скоро встретятся.
Хорошо жить надеждой.
Хорошо и засыпать в уютном доме дядьки Мартына.
Детское сердце становилось все спокойнее и спокойнее, а мысли светлее.
Сладко засыпал Андрейка.
Темнело...
Медленно, неохотно день уступал место ночи. Утихло все в Смолянах. Люди за день наработались и, когда наступил вечер, разошлись по домам на отдых. Не потому, что очень хотелось спать. В местечке еще не было электричества.
Свет горел только в помещении райкома партии да в двух-трех домах, в том числе и в доме Мартына. Хотя никого, кроме соседки, в квартире не было, лампа, подвешенная на крюке под потолком, горела вовсю. Перед отъездом на станцию Мартын сам хорошенько вычистил стекло, сполоснул его в воде, налил в лампу керосина, срезал нагар с фитиля, а потом зажег лампу и долго любовался ее светом.
С сегодняшнего вечера на этот свет будут смотреть не только он и Андрейка. Приезжают родные Мартына. Свет будет нужен и им.
Взволнованный и торжественный, Мартын приехал на станцию задолго до прихода поезда. С ним пытались заговорить знакомые, потому что он часто бывал тут по служебным делам. Что бы ни прибывало по железной дороге для района, Мартын обязательно проверял сам, и не только по документам, но, как говорится, и на ощупь.
Но сегодня Мартыну не хотелось разговаривать ни с кем. Ему хотелось побыть одному.
Варвара Максимовна, жена Мартына, с детьми эвакуировалась из местечка, а сам он остался по заданию райкома в тылу врага, ничего не зная
И вот эта встреча приближается.
Пока Мартын шагал из конца в конец перрона, стало совсем темно, ночь накрыла своими черными крыльями окрестности. Правда, здание станции — склад, только и уцелевший из всех довоенных станционных строений,— было освещено синими фонарями, свидетельствовавшими о том, что тут есть жизнь.
Но Мартын не подходил к этим фонарям и, волнуясь, думал о приближающейся минуте. Он пожалел, что сейчас здесь нет Андрейки. Даже в который раз упрекнул себя за то, что не заехал за мальчиком, все еще работавшим в колхозе. Думалось и о том, как отнесется семья к Андрейке, так много пережившему вместе с Мартыном, который стал таким близким и родным мальчику, нуждавшемуся в самой искренней ласке. Найдется ли такая ласка у Варвары Максимовны? Хватит ли у нее сил и выдержки относиться к чужому ребенку, как к своему?
Мартын не мог ответить на эти вопросы. Он почти три года не видел своих. Все они, конечно, изменились, повзрослели.
Пронзительный паровозный гудок оборвал раздумья Мартына. Кто-то обогнал его, торопясь к станции. Легкий ветерок дохнул теплом в лицо Мартына. Душу всколыхнула радость — радость скорой встречи. Мартын направился к фонарям, где остановится паровоз. Ему показалось, что фонари теперь горят ярче.
Опять долетел откуда-то протяжный паровозный гудок. На перроне началось оживление. Люди зашевелились, заговорили.
Еще через минуту в темноте послышался грохот стальных колес.
...Так-так, так-так...— доносилось до Мартына. Тук-тук, тук-тук... — вторило его сердце.
Взоры всех, кто был на перроне, обратились в ту сторону, откуда приближался перестук колес. Каждому, очевидно, очень хотелось первым увидеть огоньки паровоза. Как радостны они, как приятно сердцу от их сияния! Сколько трепетного волнения несут они с собою! Мартын не мог уже спокойно стоять. Не находя себе места, шагал то вперед, то назад.
И вот наконец из темноты, как из туннеля, вынырнул паровоз.
Мартын побежал вдоль состава, жадно всматриваясь в окна и в двери вагонов. И вдруг Варвара, стоявшая в дверях, замахала ему руками. Мартын увидел ее и ухватился обеими руками за поручни. И, точно от этого его усилия, поезд остановился. Варвара Максимовна сразу начала подавать чемоданы, свертки, заранее вынесенные в тамбур. Откуда их столько? Поезд стоял здесь всего две минуты, надо было успеть выгрузить вещи.
— Ну, вот мы и дома, — с облегчением вздохнула Варвара Максимовна, сходя на перрон.
Она бросилась к Мартыну, обняла его, слезы полились из ее глаз. Долго Мартын не мог освободиться из объятий жены. Но рядом были уже Юрик и Нина и тоже тянулись к отцу, обнимали его.
Просигналил дежурный. В ночной тишине дважды прозвучал станционный колокол. Паровоз взревел, казалось, во всю грудь, и поезд тронулся с места.
Возле семьи Мартына уже стояли райисполкомовский шофер и Юркин друг Михась. И только теперь Варвара и Мартын поняли, что они не одни.
— Пошли, дорогие, к машине, вещи привезут на подводе,— первым заговорил Мартын.— Теперь вы дома, дальше не поедете...
— Жаль только, что темно,— оглядываясь вокруг, посетовала Варвара Максимовна.— В такое время приехали...
Она поздоровалась со всеми, поправила платок, съехавший на плечи, и принялась хлопотать возле вещей. Без них она, пожалуй, не знала бы, что сейчас делать, к чему приложить руки. Ведь всю дорогу не покидало беспокойство, чем встретит ее родная земля и каким будет первый день жизни на ней. Даже не верилось, что в Смолянах у них сразу будет дом, будет свой свет, свое тепло.
Вещи сложили на подводу, и та сразу направилась к местечку. Юрик и Михась куда-то исчезли. Нина сказала отцу, что они пошли пешком. Остальные уселись в «газик», и тот загрохотал по дороге, оставляя за собой полосу пыли, подсвечивавшейся задними подфарниками.
— Ну, как доехали? — спросил Мартын.
— Хорошо, — опередила мать Нина. — Ночью спать можно было, а днем только смотри в окно...
— Нину нашу совсем разморило в дороге, — сказала Варвара Максимовна.— Видно, укачало ее. А дома едва уснет, и сразу вскакивает... Юра, правда, в поезде спал хуже... А доехали хорошо. Там нас проводили... В Москве мы быстро перебрались с вокзала на вокзал и ночью опять были в поезде... А сейчас, гляди-ка, уже дома...— И она вздохнула.
— Мама всю дорогу вздыхает, — Нина искоса посмотрела на мать, — а чего, и сама не знает...
Машина остановилась. Полтора километра, отделяющие Смоляны от железнодорожной станции, промелькнули незаметно. Первой вышла Варвара, за нею Мартын, за ним Нина. Шофер попрощался, и вскоре на повороте улицы мелькнул красный огонек его машины.
Все немного постояли, не сводя глаз с лампы, которая словно еще веселее разгорелась и приветливо светила через окно.
— А где же Андрейка?— спросила Варвара Максимовна, когда Мартын открыл дверь, чтобы первой в дом вошла она — мать, жена, хозяйка.
— Работает с учениками в колхозе. Занятий нет, вот ребята и помогают людям уже который день, Там и живут всей группой...
Дом оказался просторным и понравился всем. Нина даже закружилась от удовольствия: в эвакуации они жили в маленькой комнатушке, где помещались только кровати и небольшой стол.
— Признаться, Мартынушка, я готовилась к худшему,— осмотрев квартиру, сказала Варвара Максимовна.— Почти как довоенная... Вот только приведем в порядок ваше холостяцкое пристанище, и все будет хорошо.
Мартын встретил подводу с вещами, завернул через ворота прямо во двор, к самому окну. Постучал в окно. Мартын подавал вещи, а Варвара в дверях принимала их, не сводя глаз с радостного лица мужа. Мартын был побрит, причесан, поседевшие на висках волосы придавали его лицу солидность и красоту, а усы — серьезность.
Варвара смотрела на мужа и украдкой любовалась им. На душе было радостно и спокойно. Рядом находится отец ее детей, хозяин дома, где они будут жить, и, значит, ей нечего теперь бояться.
— А я сегодня спать не буду, — объявила Нина, когда сложили все вещи и мать сразу принялась развязывать некоторые узлы.
— Успела выспаться за дорогу?— Мартын ласково посмотрел на дочь, которую помнил шестилетней малюткой, не выпускавшей куклу из рук.
— Зови Юрика, будем ужинать, — спохватилась мать. И когда Нина вышла, добавила: — Жалко, что Андрейки нет...
Мартын с благодарностью посмотрел на жену. Действительно, в доме сейчас не хватало не только Юры, но и Андрейки.
Несколько дней Андрейка работал в колхозе вместе со взрослыми, помогая им во всем.
Сеяли вручную, потому что машин не было. Два сеятеля шли по пахоте и руками разбрасывали семена. Возле них хлопотали несколько мальчиков-школьников. Они подносили сеятелям в небольших мешках ячмень и, заполнив им опустошенные лукошки, принимались кормить пока отдыхавших лошадей, а потом брались за самое интересное — начинали бороновать.
Сегодня эта работа ожидала и Андрейку. Пара коней, которых он подкармливал, вот-вот должна была двинуться по засеянной пахоте, волоча за собой бороны с острыми железными зубьями.
Андрейка стоял и не сводил глаз с двух мужчин, которые все махали руками, как крыльями, и медленно, ритмично шагали по вспаханному полю. Что-то далековато зашли они, пора бы возвращаться назад, сюда, где стоит он возле лошадей, мирно жующих сечку с овсом.
Многое узнал Андрейка за эти дни. Раньше он лошадей боялся, а сейчас даже стоит возле них, они считают его своим хозяином и время от времени тянутся к нему, дыша на него теплом.
Знает теперь Андрейка и то, как сеяли давно, когда еще не было колхозов. Без тракторов и сеялок.
«Наверно, уже приехали Юра с Ниной и Варвара Максимовна и дядька Мартын очень рад», — подумал Андрейка, и легкая грусть охватила мальчика. Лицо его помрачнело. На лбу пролегли морщинки... Ни матери у него, ни отца! И никому от него нет радости, а ему не хватает теплоты родных рук.
Андрейка отогнал печальные мысли: «Не так было трудно, а не плакал». И как бы горько ни было ему сейчас, а мысль об отце, вера в то, что отец жив, успокаивала, придавала силы, пробуждала надежду на все хорошее, на встречу.
«Приеду домой, а там, может быть, письмо от папы», — подумал Андрейка.
Подошел сеятель.
— Что ж, подкрепились, пора и за работу, — обратился он то ли к лошадям, то ли к Андрейке. Поправил упряжь и улыбнулся:—Твоя очередь, парень, только не подгоняй, лошади устали... Лишь бы тянули...
Тронув коней с места, колхозник вывел их на пахоту, отдал вожжи Андрейке и ласково подмигнул:
— Давай, браток.
От этого «давай, браток» у парнишки стало легко на душе и глаза весело заблестели.
Кони тронулись, бороны впились острыми зубьями в землю, повиливая то в одну, то в другую сторону. Лошади шли ровно, не обгоняя друг друга. Андрейка прошелся раз, второй, третий, может быть, и десятый раз вдоль поля и только тогда заметил, какой мягкой становилась пахота и какое тепло шло от почвы. Его босые ноги ощущали эго тепло. Приятно было ступать по мягкой земле.
А солнце светило уже ярко и заметно пригревало.
Были первые дни мая. Обычно в такое время люди уже заканчивали сев, лишь кое-где сажали картофель. А вот теперь — самый разгар весенней страды. Недавно в восстановленном колхозе получили семена, и люди спешат быстрее засеять землю, чтобы осенью она отблагодарила урожаем.
В бригадах колхоза не хватало рабочих рук. Поэтому помощь школьников оказалась очень полезной. Открывать школы на какой-то месяц было нецелесообразно. Лучше подготовиться к следующему учебному году, первому году учебы на освобожденной земле. И готовиться как следует, потому что ни учебников, ни учебных пособий, ни школьных зданий пока нет. Все надо начинать сначала.
Мальчики разошлись группами по всем бригадам. Группа Андрейки работала недалеко от шоссейной дороги. Все в ней были почти однолетки, не знакомые с работой в поле. Однако делали все, что им поручали старшие, аккуратно и старательно.
Вот и Андрейка теперь получил задание бороновать засеянный участок, а сеятели с другими ребятами отправились на новый участок. Когда лошади замедляли шаг, Андрейка покрикивал на них:
— Эй вы, пошевеливайтесь. Н-но!
И лошади слушались его. Голос мальчика был им уже знаком. Андрейка следил за боронами, старался, чтобы все получалось так, как учили старшие, чтобы не оставалось никаких огрехов и пахота была везде одинаково ровно проборонована. Внимательно следил Андрейка и за тем, чтобы не слишком приближаться к шоссе, когда по нему проносились автомашины, которые могли испугать лошадей.
Вот наконец и выполнена большая часть работы. Заборонованная полоса, казалось Андрейке, была несколько ниже, чем та, которую еще предстояло бороновать.
Семена надежно спрятались в землю. Лишь кое-где виднелись отдельные зернышки. «Это испорченные,— уверил себя Андрейка.— Они легкие и в землю не проваливаются. Как не раз говорил дядька Мартын — пустое всегда лежит на поверхности...»
Все, что видел и слышал Андрейка в деревне в эти дни, производило на него большое впечатление. Хотелось больше и лучше работать с колхозниками, хотелось, чтобы им было хорошо, чтобы быстрее шла посевная.
Довольный своею работой, тем, что он умеет «делать хлеб», шагал Андрейка за парой лошадей. Труд его бодрил, руки и ноги наливались силой, раскрасневшееся потное лицо приятно овевал теплый легкий ветерок.
Хорошо в поле!
Далеко-далеко можно смотреть во все стороны, даже на те вон два высоченных дуба, что стоят на пригорке, на ровную ленту дороги, бегущей, кажется, прямо в синее небо, на бескрайнее поле, на котором немало занятых работой людей.
Мальчик нет-нет и поглядывал вокруг, наполняясь ощущением счастья: скоро совсем закончится война, пускай мирно светит солнце, пускай опять люди работают — вместе, коллективно. Невзгоды войны еще больше сблизили, породнили их.
Пора было поворачивать к шоссейной дороге. Андрейка дернул вожжи, и кони послушно повернули. Но едва парнишка стал спиною к шоссе, как поблизости заворчал «газик». Не обращая на него внимания, Андрейка быстро зашагал вперед, опасаясь, как бы не испугались лошади. Машина остановилась. Из нее вышли двое ребят. Это были Михась и Юрка.
— Эй, подожди! — крикнул Михась.
Он хоть и встречал Андрейку в местечке, но всего один или два раза и сейчас не узнал. Одежда на нем была старая, вся в пыли.
Андрейка обернулся. Видя, что обращаются к нему, остановил коней.
— Где тут наши работают? — спросил Михась.
— А кто такие ваши?— Андрейка узнал Михася, сына секретаря райкома партии.
— Смолянские ученики...
— Не знаю,— холодно ответил Андрейка. Ему не понравилось, что с ним заговорили таким тоном.
— Подожди, не задавайся,— сказал Михась.— Ты здешний?
— Сам ты задавака, да еще здешний! — тихо ответил Андрейка и дернул вожжи.
Кони медленно пошли вперед, в другую сторону загона.
Михась и Юрик переглянулись.
— Кто же это такой? — спросил Юра.— Очень уж задиристый...
— Подождем, пока развернется, как следует поговорим,— солидно ответил Михась.— Видно, какой-нибудь приезжий...
«Газик» чуть слышно ворчал работающим мотором.
Андрейка развернулся, подогнал легким взмахом кнута коней и начал новый круг. Но тут же спохватился — нужно было приблизиться к самой машине. Недолго думая, он остановил лошадей, отошел немного в сторону от борон и крикнул:
— Отгоните, пожалуйста, машину: кони пугливые...
Но Михась и Юрка ничего не ответили и не передали Андрейкину просьбу шоферу, собираясь, как видно, поиздеваться над пареньком.
«Ну что ж, — решил Андрейка, — пускай кони малость отдохнут... Посмотрим, кто кого перестоит».
Он повернулся спиной к мальчишкам и присел на одну из борон. В ногах ощущалась усталость. Отдохнуть немного и ему не мешало.
Увидав такой поворот событий, Михась не на шутку рассердился.
— Идем! — приказал он Юрику.
И они двинулись через все поле к Андрейке. Тот молча сидел и не смотрел в их сторону. Мальчишки приближались. Вот послышались их шаги и голоса. Андрейка встал.
— А, это ты, партизан,— сразу спокойнее заговорил Михась, наконец узнавший Андрейку.
— Я, — не без обиды ответил Андрейка.
— Значит, наши... — запнулся Михась, — тут работают...
— Они-то работают, а вы на машине катаетесь...
— Мы хотели только узнать, где вы все, чтобы завтра выйти на работу, — схитрил Михась. Он начинал отступать.
Юрик же не сводил глаз с Андрейки, о котором так много знал из писем отца. Уж очень колючим он казался ему.
— А он только вчера приехал, — показал Михась на Юрика.— Знакомьтесь, это Юра Лобанов.
— Я о тебе уже знаю, — сказал Юрик, внимательно вглядываясь в Андрейку.
— Теперь и я о тебе знать буду, — загадочно ответил Андрейка.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Михась.
— То самое...
— А все же? — поддержал Михася и Юра.
— Сами не работаете, а другим мешаете... На машине раскатываете, как начальство...
Эти слова Андрейка произнес сердито. Он чувствовал себя правым.
— А ты не очень! — первый не выдержал Михась. Он был на год старше Андрейки и казался более сильным.
Но Андрейка лишь поглядел на него и ничего больше не сказал. Посмотрел и на Юрика. Был тот немного похож на отца своего Мартына. Кряжистый, крупнолицый, с пухлыми губами и черными быстрыми глазами.
— Чего пристал?.. Ну что ж, попросили шофера, и он согласился нас подвезти,— примирительно сказал Юра.
— Ладно... Пускай... А мне работать не мешайте,— категорически заявил Андрейка и тронул лошадей.— Отгоните машину, а то...
— Что «а то»?— Михась придвинулся к Андрейке.
— Отцу скажешь? — спросил Юрик.
— Посмотрю. Может, и скажу.
— Погоди, Андрей. — Юра пошел рядом с ним. — Ты не очень... Будто и мы тоже не умеем работать...
И хотя в голосе мальчика Андрейка почувствовал намерение пойти на полное примирение, он коней не остановил. Не мог простить то, что оба они, и Михась и Юрик, сев в машину, заважничали, посчитали себя невесть кем. Пускай почувствуют, что не с трусом имеют дело. Андрейка хлестнул лошадей вожжами и быстрее зашагал следом.
— Ладно, мы еще встретимся,— долетел до него голос Михася.
Тем временем «газик» уже давал задний ход для разворота в обратную сторону.
Варваре Максимовне хотелось как можно скорее увидеть Андрейку, поговорить с ним, приласкать. Еще не видев его, она уже испытывала к мальчику нежные, материнские чувства.
А Мартын все эти дни только и рассказывал об Андрейке, его нелегкой судьбе, боевых делах. Эти рассказы внимательно слушали все, особенно Нина. Только Юрик иногда незаметно морщился. А однажды не выдержал и сказал:
— И я, если б был на его месте, так же делал бы...
— Как же ты там мог быть, — вздохнула Варвара Максимовна,— когда я увезла тебя в такую даль...
— Счастье ваше,— вмешался Мартын,— что мама успела это сделать. Иначе кто знает, что с вами было...
— Да что они понимают! — сказала Варвара Максимовна.
— Всё, всё понимаем, — возразила шустрая Нина.
— Теперь — конечно, — задумчиво добавил Мартын, — подросли, поумнели... А Андрей, брат, с первых дней войны — партизан. Вот и к награде представлен... А сколько пережил! Мать погибла, об отце, фронтовике, ничего не знает.
...Юра передернул плечами, отошел к окну. Ему, конечно, обидно, что отец хвалит не его, а Андрейку. Юрка сердился и на себя, и на отца, и на Андрейку. К Андрейке после их встречи в поле он испытывал какую-то ребячью зависть. Юра чувствовал, что на этом еще не все кончится и что Андрейка может принести ему новые неприятности. Однако вместе с тем у Юрика постепенно зрело где-то в уголке сердца уважение к юному партизану. Все же заслуженный он парень, суровую жизнь прошел.
— Ну что ж, занимайтесь кто чем, а я на работу,— сказал Мартын и вышел из дому.
Нина начала вместе с матерью хлопотать по хозяйству. А Юрик, едва за отцом закрылась дверь, побежал к Михасю, сказав Варваре Максимовне, что сегодня они отправляются на работу в колхоз.
Но в такую теплую пору не очень хотелось работать. Мальчики вышли из местечка, миновали кладбище, свернули в лозняк и через небольшой лесок направились к реке.
Река Шатилка невелика.
На берегу ее ребята почувствовали себя совсем свободными. Некоторое время они сидели на бережку и бросали в воду все, что попадалось под руку. Потом встали и пошли по берегу дальше, как раз в сторону того колхоза, где произошла неприятная стычка с Андрейкой и где они должны были работать. Но, увидев, что колхозное поле близко и их могут заметить, повернули назад.
Показаться на глаза работающим в поле они не решались.
— Пускай он работает, а мы погуляем! — сердито сказал Михась.
— Думаешь, он оставит нас в покое?
— Все будет в порядке, — бодро ответил Михась
— Может быть, прощения придется просить?
— Не дождется...
— Его нелегко к рукам прибрать.
— Ничего, приберем, будет нас слушаться.— И Михась вытащил откуда-то из-за пазухи папиросу и спички. Потом присел, нагнулся и чиркнул спичкой. Редкий дымок от папиросы поплыл в тихом воздухе.
Юрик удивился. Он никогда еще не пробовал курить. Никакой охоты к этому занятию у него не было и тогда, когда видел, как курят другие. А тут... тут, где они одни и совершенно нечем заняться, а Михась с независимым видом затягивается и кольцами выпускает дым сквозь сложенные в трубку губы, Юрику тоже захотелось попробовать.
«Я, пожалуй, так не смогу», — не без зависти подумал он.
Заметив, что Юру тянет к папиросе, но сам он не отваживается попросить ее, Михась еще более старательно затянулся и пыхнул дымом Юрику в лицо.
Глаза у Юрия разгорелись еще ярче.
Михась сплюнул и, держа в руке окурок, великодушно предложил:
— Потяни пару раз...
Юрик сразу схватил папиросу и быстренько взял в зубы. Потянул, но тут же поперхнулся и сильно закашлялся.
— Эх, неумеха! — отнял окурок Михась и начал демонстрировать все приемы затяжек.
Юра чувствовал симпатию к Михасю, был ему благодарен за науку и за то, что Михась относится к нему как к равному.
Так и бродил он до полудня за Михасем, словно тень, прислушиваясь к каждому его слову и стараясь подражать во всем. А тот, видя это, расходился все больше и больше. Был он у родителей один, воспитывался баловнем, которому все разрешалось. Работать дома не заставляли, и в свободное от учебы время Михась делал все, что в голову взбредет. Обижал малышей, с пренебрежением относился к сверстникам, особенно к девочкам, не очень уважал старших.
Долго бродили они вдвоем как неприкаянные.
— Только дома надо говорить одно и то же, — поучал Михась, — работали в другой бригаде, со взрослыми, недалеко от шоссе. Тогда нас никто не разоблачит.
— А ребятам, школьникам, что сказать? — спросил Юра.
— Придумаем что-нибудь.
— Опять обманывать?
Михась не понял, спрашивает ли он или советует обмануть, и сказал, поморщившись:
— Скажем, что мы... ну, дома были заняты, и делу конец!
Юра почувствовал, что они зашли слишком далеко и надо как-то выкручиваться. Уже в третий раз на этой неделе они отправляются из местечка, весь день проводят на реке и под вечер, будто с работы в колхозе, возвращаются домой.
Скоро и кустарник кончился. А солнце еще высоко. Рано, очень рано показываться своим на глаза.
Хлопцы опять повернули в кусты, боязливо оглядываясь, чтобы первыми заметить опасность. Возле двух олешин, недалеко от берега, словно сироты, остановились. Постояли молча, не глядя друг на друга.
— Давай посидим, — предложил Михась.
— Давай.
Сели молча. Разговор не клеится. Михась думал о чем-то своем. Юрик, ковыряя прутиком землю возле корней дерева, тоже молчит.
— А знаешь что? — вдруг спрашивает Михась.
— Что? — оживляется Юра.
— Организуем свой отряд. Свой, ну, понимаешь... Я, ты, еще ребят подберем, клятву дадим, старшего выберем. Тайна!
— А что будем делать?
— Составим план.
— Какой?
— Обыкновенный, с пунктами. На все лето и осень.
Юрик ничего не понимает, но расспрашивать дальше не решается, потому что Михась может подумать, будто он совсем несообразительный.
— Собираться будем в одном месте,— говорит дальше Михась,— тайком от всех. Младших на стражу поставим, пароль свой установим... Эх, и здорово получится!..
На этом его фантазия иссякла, нужен был помощник, чтобы дальше развивать задуманное. А Юра молчал. «Пионерский отряд,—думал он, — понятное и нужное дело. А это, «по-военному»?..» Правда, Юра уже не пионер. И в комсомол еще не вступил. Но предложение Михася его озадачило.
Не очень понимал свою «идею» и сам Михась. В мыслях его мелькали какие-то книжные фразы о рыцарских делах, о братьях-разбойниках,
Мысли его прервал Юра.
— Смотри, едут, — тревожно прошептал он.
Оба насторожились и поглядели на дорогу, пролегающую метрах в пятидесяти от них. По дороге трусила лошадь, а на длинной мажаре по обеим сторонам сидели ребята. Правил лошадью бородатый мужчина, время от времени оглядывавшийся на мальчишек, как видно разговаривая с ними. Ехали они по направлению к местечку.
— Может, наши? — испугался Юра.
— Ложись за олешину,— приказал Михась и, часто дыша, прижался к Юрику.— Сейчас и мы пойдем. Теперь порядок... Почти вместе с ними вернемся домой. — И он потихоньку хихикнул.
Юрик проводил подводу глазами, пока она не скрылась за лозовыми кустами, и приподнялся. Он растерялся. Слова застряли в горле.
— Выходим! — приказал Михась, по-своему понимая Юркино состояние.
Солнце опустилось низко над горизонтом. Вот-вот спрячется за синий лес и наступит вечер. А шагать далековато. Нужно было спешить.
— Пошли, — снова сказал Михась.
Он отломал от олешины сук, деловито очистил его от тонких веток. Получилась хорошая палка. Юра, глядя на товарища, сделал то же самое. Теперь они шагали будто издалека, утомленные походом. Юра копировал жесты Михася, и тот, конечно, был доволен этим.
Недалеко от местечка дорогу им перегородило стадо коров. Их гнали в колхозы. Это шла помощь, которую все так ожидали. Обогнав стадо, ребята пошли быстрее.
Андрейка вошел в дом и остановился у порога. За столом сидела незнакомая женщина.
— Добрый вечер,— тихо сказал он.
Только теперь Варвара Максимовна подняла голову. Андрейка вошел в дом, как свой, без стука, а она думала, что это Нина.
В комнате сгущались сумерки.
— Проходи, проходи,— заволновалась Варвара Максимовна и поднялась со стула.
Перед ней стоял ладный парнишка в полувоенной одежде, но босой. Лицо его, как показалось женщине, было усталым. Она сразу догадалась, кто это, хотя и представляла себе Андрейку другим, не таким застенчивым.
Странно чувствовал себя Андрейка. И свой он в этом доме, и чужой. Будь здесь дядька Мартын, Андрейка не смутился бы так, не растерялся бы перед этой женщиной, которая, догадался он, тут хозяйка.
— Мы закончили работу в колхозе,— неуверенно проговорил мальчик.— Сегодня нам объявили благодарность и отпустили по домам... А вы, значит, приехали...
Варвара Максимовна подошла к нему:
— Так вот ты какой, наш Андрейка!..
— Ага, — только и нашелся ответить он.
Варвара Максимовна ласково взяла его за плечи и осторожно, как бы боясь сделать больно, повела к столу. Потом сама сняла с головы мальчика легонькую шапку и, садясь рядом с ним, заговорила:
— А я не сразу догадалась, подумала — зашел кто-нибудь чужой или из соседей... Мы же недавно приехали и еще не многих знаем... А Мартын на работе, у них собрание какое-то, он скоро придет.
Варвара Максимовна говорила и говорила, а Андрейка слушал ее. Он давно не слышал такого ласкового женского голоса. После смерти матери все время был с Мартыном. А к тому только и приходили партизаны-мужчины. И вот теперь Варвара Максимовна смотрит ему в глаза так проникновенно, словно ей давно не хватало этой встречи и она сама ждала и искала ее.
— Скоро придут Нина и Юрик, ты познакомишься с ними, они у нас хорошие. — И Варвара Максимовна хотела обнять мальчика, но удержалась.
Перед нею был не такой уж маленький мальчик. Ей казалось теперь, что Андрейка — второй ее Юрик. А Юра не любил и особенно теперь не любит, когда его, как маленького, обнимают или прижимают к себе. И совсем уж никогда не разрешает, чтобы его целовали. Он даже при встрече с отцом лишь припал к его щеке, и все.
Стремительно вбежала в комнату Нина. Увидев возле матери чужого мальчика, она замерла в нерешительности.
— Это наш Андрейка,— сказала Варвара Максимовна.
Нина смелее подошла ближе.
— А я думала, ты меньше меня. — Она внимательно рассматривала Андрейку.
— Знакомьтесь же,—сказала Варвара Максимовна.
Мальчик протянул Нине руку, но девочка порывисто обняла его за шею. Андрейка замер от неожиданности. Такого с ним ни разу не случалось после смерти матери. Только мама обнимала его так крепко.
— Какой ты хороший, Андрейка, ты и сам, наверно, не представляешь!— горячо сказала Нина.— Герой, а такой обыкновенный... Папа столько рассказывал нам о тебе.
— Это твой папа настоящий герой, — смущенно сказал мальчик.— Он наш командир, смелый, самый партизанский...
От волнения он не находил слов, какими назвать Мартына, чтобы выразить свои чувства к нему.
На несколько минут в комнате наступила тишина. Варвара Максимовна хотела зажечь лампу, но Андрейка опередил ее. В комнате стало светлее.
Андрейка пошел умываться.
— Славный хлопчик, — сказала Варвара Максимовна, когда Андрейка вышел в сени.
— А мне его жалко, — вздохнула Нина.
Мать посмотрела на нее задумчивыми, внимательными глазами.
— Ты говоришь неправильно, — с укором сказала она.— Жалеют не таких. Ему твоей жалости не надо, ему нужна искренность, уважение... Ты смотри, какой он... И чтоб ни слова жалости. С ним надо быть как с равным, как со своим братом...
Андрейка в сенях лицом к лицу столкнулся с Юрой. Они не сказали друг другу ни слова. Только увидев, что Андрейка умывается, Юра тоже решил помыться и попросил оставить ему полотенце.
В комнату они вошли вместе. Юра первый, Андрейка за ним.
— Знакомьтесь, дети, — встретила их Варвара Максимовна.
— Мы уже знакомы, — ответил Андрейка.
Юрик промолчал. Это не очень понравилось матери, но она решила не обращать внимание.
— Кончили работу? — спросила Варвара Максимовна.
— Кончили, — механически ответил Юра.
Андрейка глянул на него и чуть заметно улыбнулся. Лицо Юры вспыхнуло, но он тотчас взял себя в руки.
— Садитесь, работники, ужинать,— пригласила Варвара Максимовна ребят к столу.— Угощу вас картофельными оладьями.
За столом Нина села рядом с Андрейкой.
— А ты получил благодарность за работу? — спросила мать у Юры, ставя на стол миску с оладьями,
Юра опять промолчал, не зная, что ответить. Но надо было что-то сказать, и он спросил:
— Какую благодарность?
— Андрейка вот за работу на поле получил благодарность от правления колхоза,— разъяснила Варвара Максимовна.
Юра опустил глаза. Поняв, что он солгал матери, Андрейка перестал есть и уставился на него.
Юра не выдержал этого взгляда и отвернулся.
Ужинали молча.
Василь Голенчик шел по Минску.
Сердце его сжималось от горячей боли. Город лежал в руинах.
На углу Советской и Комсомольской улиц он ничего не узнал. Да тут до самого городского сквера и узнавать было нечего. В сквере сохранилось обшарпанное, закопченное здание театра, поникшие липы и искалеченные тополя. А вокруг сквера виднелись груды развалин, обгоревшие ребра домов, кое-где слепые окна выгоревших зданий — целое море руин.
К Свислочи он спускался как пьяный. Острая боль с каждым шагом усиливалась, заполняя сердце воина, который прошел столько фронтовых дорог. Эта боль делала как никогда ощутимой ненависть Василя к врагам-разрушителям.
Василь любил свой город. Сюда он приехал незадолго до войны. Остался тут работать. Хорошо жили они с Зинаидой Антоновной, которая тоже работала, учительствовала. Воспитывали своего сына Андрейку.
Началась война, и Василь одним из первых был мобилизован в армию. Он торопливо попрощался с Андрейкой, а в школу к Зинаиде даже не успел зайти. Он и теперь хорошо помнит текст оставленной ей записки: «Срочно иду на фронт. Задерживаться не разрешено. Целую тебя и очень прошу, хорошенько смотри за нашим Андрейкой. Будь здорова. Твой Василь».
И вот он шагает через весь центр города в направлении к довоенной своей квартире, в одном из стандартных домов в районе Комаровки. Идет и сам себя сдерживает. Василь умышленно замедлял шаги и начинал оглядываться по сторонам, всматриваться в лица встречных прохожих. «Вдруг увижу кого-нибудь из знакомых или соседей,— думал он,— и узнаю о своих. А может быть, даже Зину встречу...»
Вот и знакомая улица. Низенькие, вросшие в землю две хатки. Выдержали все вихри, уцелели от огня. Рядом с ними, как верный страж, стоит широколапый дуб. Ветви его нависли над крышей одной из хаток.
Под тенью дуба, которой хватало на оба домика, кто-то сидел на низенькой скамеечке и что-то делал. Василь внимательно присмотрелся. Сгорбленная старушка старательно штопает детскую одежду, держа ее перед самыми глазами.
Голенчик узнал старушку. Это была мать большой семьи, жившей до войны в одном из этих домиков.
— Добрый день, — остановился возле нее Василь.
— С приездом, милый человек.— Старушка не узнавала его.
Василь молчал. Не станешь же рассказывать старушке, что в нескольких метрах отсюда — двухэтажный дом, в котором жила его семья. «Жила»! — поймал он себя на мысли.—Почему жила?..» Василь поклонился старой женщине и тихо, словно по жнивью, чтобы оно не шуршало и не очень кололо босые ноги, пошел дальше.
Вот и ограда. Та самая, что и до войны была, низенькая, деревянная. Василь подошел к пролому, оставшемуся на месте калитки, и остановился. За оградой, во дворе, никого не было. Двор оказался прибранным, подметенным. Возле скамейки под подросшими тополями желтела груда песка с забытым в ней детским совочком.
Гулко забилось сердце. Стоять было трудно, невыносимо трудно. Никто его не встречал, никто не замечал. Хоть бы какой-нибудь звук! Вокруг такая тишина, такое молчание. Лишь горячее солнце неутомимо жжет ему лицо. Говорят, что взволнованный человек не замечает погоды, не реагирует на нее. Так было и с Василем. Солнце жгло лицо, а жар чувствовался только в сердце. Фронтовик Василь готовил себя к самому страшному.
«Будь что будет»,— наконец решил он и пошел к своему подъезду. Надо начинать свой новый, послевоенный путь, начинать с родного порога. До войны этот порог был вот тут, в этом доме, на втором этаже, налево. Василь перешагнул три ступеньки, взошел на крыльцо. Ноги его дрожали и подгибались.
Вот и лестница.
Он поднялся по ней на второй этаж и замер возле двери своей квартиры.
Стоит хозяин перед дверью и никак не решается ее открыть. Когда сошел он с поезда в Минске, готов был бегом помчаться через весь город сюда, домой. И мысль была — скорее, как можно скорее узнать, живы ли его родные, дорогие. Но, видно, сердце никогда не подводит. Оно — твой верный советчик, если удерживает тебя, Василь, отводит подальше от скорбной и страшной вести.
Вдруг дверь распахнулась. Широко, размашисто. На пороге появилась женщина. Василь взглянул на нее и поник. Нет, это не его Зина. Присмотревшись, он вспомнил эту женщину. Довоенная соседка по квартире. Та самая Соня, которая всегда очень любила прихорашиваться, смеяться с поводом и без повода.
— Василь! — бросилась женщина ему на шею. — Какая неожиданная встреча, какое счастье, что ты жив.
Она готова была расцеловаться с Василем, но тот поздоровался сдержанно:
— Добрый день, соседка, — и не смог почему-то взглянуть ей прямо в лицо.
— Что ж ты стоишь? Заходи! — потянула Соня растерявшегося фронтовика, как маленького, за руку.
Василь пошел за нею. Он сразу почувствовал что-то неладное. Какой-то другой воздух был теперь в его комнатах, хотя мебель стояла на месте и почти так, как в день его ухода на фронт. Посреди первой комнаты — круглый стол с синим графином на вышитой скатерти, в углу — дубовый книжный шкаф, возле окна — кушетка. В следующей, меньшей комнатке Василь сразу увидел кроватку Андрейки и спинку своей большой никелированной кровати.
Повеяло чем-то не своим от этих своих вещей. Василь взглянул на соседку. Та уже сидела на кушетке, поджав под себя ноги и держа в руке толстую папиросу.
— Садись, Василь, поговорим,— показала она на кушетку.
Василь сел к столу. Стул жалобно скрипнул под ним, как бы подсказывая: «Будь осторожен, брат».
— О чем же говорить будем? — все же дружелюбно спросил Василь.
Соня ответила не сразу. Затянулась, выпустила облачко дыма и притворно вздохнула:
— Намучились мы здесь, Вася...
— Вижу,— усмехнулся он.
— А ты поверь... Что мы только не пережили, каких издевательств не натерпелись!..
— Каких все же? — не удержался Василь, все еще боясь спросить о своих.
— Вот хотя бы и с твоей квартирой... Понимаешь, заняла я ее, чтоб вещи твои сохранить... И мать свою, и сестру свою сюда взяла, чтобы...
— ...охранять мою квартиру?
Соседка не выдержала его взгляда и отвернулась, как бы для того, чтобы стряхнуть пепел с папиросы.
— Вижу, ты мне не веришь. А нас за это таскали, обыски делали, потому что считали, что это квартира коммуниста... Посмотри... — Соня, как кошка, соскочила с кушетки и распахнула дверцы книжного шкафа. — Только из художественной кое-что оставили, а всю политическую литературу забрали. А мне отвечать пришлось...
Василь понял все. Хитрые глаза, помятое лицо, безвкусная пестрая одежда соседки как нельзя лучше характеризовали эту женщину.
— Скажи, о моих тебе что-нибудь известно? — не выдержав, прямо спросил Василь, понимая, что отнюдь не от горя перебралась эта особа в его квартиру. Жила при оккупантах, судя по ее виду, на широкую ногу, значит, нечего ей было и «страдать». Но не об этом сейчас думал Василь.
А соседка медлила с ответом.
Кое-что она знала. Больше того, она знала, что Зинаиды нет в живых. Она даже надеялась, что и Василия, нежелательного претендента на квартиру, тоже нет... Но не скажешь же ему обо всем этом...
— На следующий день после твоего ухода на фронт немцы очень жестоко бомбили город, — начала Соня издалека.— Минск весь был охвачен пожарами. Зина и Андрейка ушли, а куда, я не знаю...
Она рассказывала с неохотой и безразлично. Однако эти слова были для Василя первой большой новостью, подававшей надежду на то, что Зина и Андрейка ушли куда-нибудь в тихое место, в деревню и живут там, ждут его возвращения из армии.
— Может быть, они в Каменке?— с надеждой произнес Василь.
— Может, и там, — вяло ответила соседка.— Там ведь, кажется, Зинина мать жила...
Эти слова будто разбудили Василя, и он поднялся. Для наведения справок о родных его отпустили только на два дня. Завтра он должен был догонять свою воинскую часть. Надо действовать, а не сидеть в этой чужой для него теперь квартире.
— Ну, спасибо за весточку, соседка, если тебе нечем больше меня порадовать, — глухо сказал Василь. — Я оставлю номер нашей полевой почты и очень прошу в случае чего написать мне или сообщить кому-нибудь из моих...
— Куда же ты, Вася, так быстро? — поднялась и Соня.— Может, перекусишь, у меня тут есть, — и она подбежала к буфету.
— Нет времени... Надо догонять своих...
— Хоть часок посиди.
— Не могу, к коменданту нужно успеть...
— Ну, а как же с квартирой? Я буду стеречь ее, пока ты не вернешься...
— За это спасибо. Когда вернусь, рассчитаемся...
И Василь, козырнув, вышел на улицу.
Теперь он шагал, уже не оглядываясь. Дошел до улицы Кирова и первое, что сделал, — послал телеграмму в Каменку на имя Зининой матери, сообщив и ей номер своей полевой почты. Оставалось по дороге зайти в уцелевший дом, где до войны находился наркомат, в котором он работал. В наркомате никого из знакомых не оказалось, но встретили Василя радостно и попросили оставить его адрес.
Блуждая по разрушенному, полуживому городу, Василь твердо убеждал себя, что жена и сын его находятся в деревне. Однако съездить в Каменку за одни сутки он все равно не успел бы, да и увольнительная была выписана только на Минск, а комендант отказался отсрочить ее и разрешить съездить в другой пункт.
К тому же Василь знал: начинаются решающие бои с врагом. Армия взяла курс на Берлин. И как же не быть ему в рядах наступающих, не шагать вместе со своими боевыми, закаленными в походах товарищами!
На сердце стало легче и спокойнее. Василь надеялся, что в деревне его жена с сыном могли прожить более спокойно, чем здесь, в Минске, где так свирепствовал враг.
Вечером он сел в первый же поезд, отправляющийся на запад, чтобы догнать свою часть.
Стояли теплые летние дни. Природа как бы радовалась происходящему вокруг и не жалела для людей ни солнца, ни своего тепла.
Проходили дни за днями после освобождения Смолян. Миновал почти месяц, как был освобожден и Минск. Налаживалась жизнь, входила в свое новое русло.
Андрейка уже дважды просил Мартына свозить его в Минск или разрешить съездить самому, посмотреть, цел ли дом, где жили они до войны, и, самое главное, расспросить там об отце. Ответов на письма, посланные ими в Минск, в Москву и Каменку, пока не было.
Одного Андрейку Мартын не хотел отпускать, а ехать вместе не было времени. Но потом, немного позднее, пришла важная новость. В райкоме Мартыну сообщили, что скоро состоится вручение наград большой группе партизан и ему следует ожидать вызова.
— Вот тогда, — прикидывал он, — и поедем в Минск. Там все выясним.
Мартын не сомневался, что вызовут не только его одного.
Вызовут, наверно, и Андрейку, который тоже представлен к награде. Подписывал тогда наградной лист он, Мартын, и комиссар. Да и подпольный райком утвердил их кандидатуры.
...Еле-еле начинало светать. Было часа три или четыре утра. Августовский рассвет был теплым.
Вчера вечером Мартын сказал Андрейке:
— Вот что, брат, завтра поедем с тобой в Минск. И поедем не по обычным делам, а получать награды. Их нам с тобой будут вручать в самом Верховном Совете...
Варвару Максимовну он попросил, чтобы она приготовила сейчас ему с Андрейкой что-нибудь на дорогу, так как на станцию отправятся очень рано. В поезде захочется перекусить.
От Смолян до Минска езды на поезде всего часа четыре. Поезд отходит в шестом часу утра. Значит, в десять они будут в Минске. Придется, наверно, сразу идти в Верховный Совет зарегистрироваться, потому что в двенадцать часов дня — вручение. А кому охота опаздывать в такой торжественный день!
Спать улеглись рано. Однако долго никто не мог уснуть. Всех в семье Мартына взволновала эта новость. Но некоторое время спустя сон все же взял свое.
Варвара Максимовна и во сне не могла забыть, что завтра надо встать пораньше и проводить мужчин в дорогу. Мартын и Юрик думали об Андрейке. Мартын — доброжелательно, Юра — с завистью: почему не он, Юрка, будет рядом с отцом, а Андрейка? Нерадостные мысли теснились в его голове. Вот вернутся они из Минска, и все будут на них смотреть, поздравлять, восхищаться ими. А он?.. Какой же он обыкновенный, ничем не выдающийся! С недовольным выражением на лице Юра так и уснул. Спал он неспокойно, ворочался с боку на бок.
Андрейка лежал рядом с Юриком на одной широкой кровати. Лежал тихий, задумчивый. Сон не приходил. Андрейка даже намеревался встать, выйти во двор и там дождаться утра. И только мысль о том, что он может разбудить других, удержала его.
Уснул он как-то неожиданно, сразу. Однако едва за окном начало светать, он раскрыл глаза, повернулся к окну и не сводил с него взгляда. Не первый раз ему приходилось просыпаться на рассвете. Но такого утра у него никогда еще не было. Оно наполняло радостью, ожиданием чего-то неизведанного, небывалого.
«Нужно в один день и награду получить, и дома побывать»,— думал Андрейка.
Тихонько поднялась Варвара Максимовна. Андрейка видел, как осторожно она вышла в сени, чтобы никого не потревожить в доме.
Решив, что теперь можно встать и ему, Андрейка оделся и на цыпочках вышел из дому.
Светало. В сенях пыхтел самовар, и около него стояла Варвара Максимовна.
— Ты чего так рано? — спросила она. — Чай еще не готов.
— Не спится, — признался Андрейка.
— Понимаю, — сказала Варвара Максимовна.
Собрались мужчины быстро. Мартын поцеловал жену в поседевшую голову. Андрейка поклонился. Выйдя из дому, они не торопясь зашагали к станции. Идти было недалеко, и Мартын знал, что времени хватит и билет взять, и сесть на поезд.
В город ехало не так много людей. Очереди возле кассы не было. Мартын подошел к окошку и попросил два билета до Минска. Андрейка стоял рядом и улыбался: было приятно, что и ему нужен билет. Значит, он уже не мальчик, он будет ехать как взрослый.
...Было без пяти минут двенадцать, когда Андрейка с Мартыном уже сидели в большом зале Верховного Совета. Всего здесь собралось человек около двухсот, мужчин и женщин, пожилых и совсем молодых. Были и юнцы. Андрейка никого из них не знал, но считал, что они такие же, как и он, партизаны и, может, даже такие же, как он, сироты.
Мартын сидел сосредоточенный, все время не сводил глаз со сцены, ожидая, пока выйдут те, кто будет вручать награды. Секретарь Смолянского райкома Борис Рудак, сидевший рядом с Мартыном, что-то шептал ему на ухо, указывая глазами на Андрейку. Мальчик заметил это, смутился, покраснел и, чтобы скрыть свое смущение, плотнее прижался спиной к спинке кресла, стиснул руками подлокотники. Ему показалось, что все в зале смотрят только на него.
В проходе показались двое мужчин. Пока они шли через весь зал, взгляды присутствующих провожали их. Мужчины не поднялись на сцену, как ожидали Мартын и Андрейка, а остановились возле длинного стола, который стоял внизу, где заканчивались ряды кресел, и повернулись лицом к присутствующим.
На груди у одного из мужчин, более пожилого, поблескивали депутатский значок и звезда Героя Советского Союза. Многие узнали его и начали аплодировать. Это был Председатель Президиума Верховного Совета республики, один из известных организаторов партизанского движения. Андрейка посмотрел на второго, молодого мужчину, державшего в руках бумаги и приготовившегося читать указ. Только теперь Андрейка заметил множество красных коробочек, в несколько рядов лежащих на втором столе.
Молодой мужчина начал читать указ. После слов «Наградить орденом Ленина» приостановился. Откуда-то появился третий мужчина. И как только читавший указ назвал фамилию награжденного, он тут же подал красную коробочку председателю. К председателю подошел высокий, сутулый человек в полувоенной одежде. Он получил коробочку с орденом и в ответ на поздравление председателя негромко произнес: «Спасибо». Председатель пожал ему руку, и все зааплодировали.
Молодой называл фамилии награжденных, и те один за другим подходили к столу.
Вдруг послышалась фамилия Мартына Федоровича Лобанова, и он неторопливо пошел к столу. Андрейка зорко следил за каждым его движением. Потом встал секретарь райкома, потом — сосед справа.
— Ты только не волнуйся, — шепнул Мартын на ухо Андрейке.
Мальчик кивнул головой.
— Все будет в порядке, скоро твоя очередь,— улыбнулся Мартын.
А секретарь райкома добавил:
— Как объявят об ордене Красной Звезды, тогда и назовут твою фамилию, одну из первых.
Андрейке стало жарко. Он никак не ожидал, что ему дадут такой орден, и сердце забилось быстро-быстро. Даже пот выступил на лбу.
И вдруг послышались слова:
— Голенчика Андрея Васильевича.
— Иди! — слегка подтолкнул Андрейку Мартын.
В глазах у Андрейки все замелькало. Ноги дрожали, едва слушались.
Председатель осмотрел мальчика с ног до головы, и на лице его появилась добрая улыбка.
— Сердечно поздравляю тебя с высокой наградой, — сказал он и протянул Андрейке красную коробочку.
Андрейка принял ее в правую руку. Но тут же переложил в левую и пожал протянутую руку председателя. Слова же благодарности произнести не смог. Только пошевелил губами.
В зале, как показалось ему, громче прежнего грянули аплодисменты.
Андрейка быстро повернулся и поспешил на свое место. Его провожали сотни дружелюбных, радостных глаз. И только усевшись рядом с Мартыном, он немного успокоился: сгорая от любопытства, открыл красную коробочку...
Выходили из зала торжественные, молчаливые. Лица людей светились радостью. На площади остановились и начали друг другу прикреплять ордена к пиджакам.
— Подожди,— остановил Андрейку Мартын.— Давай твою коробочку.
Вынув из нее орден и медаль «Партизану Отечественной войны», он прикрепил их к гимнастерке мальчика.
— Пускай все видят, что ты партизан, — сказал секретарь райкома.
И они зашагали по улице.
Внимательно отыскивая знакомые здания и не находя их, Андрейка нет-нет да посматривал на свою грудь. Но делал это так, чтобы не заметил Мартын.
— Ну, а теперь сходим к твоему дому, — предложил Мартын.— Я и сам хочу знать, что там...
Секретарь райкома, не прощаясь, сказал Мартыну:
— Обедать будем вместе. На Красноармейской, как условились. Я подожду вас. Желаю, чтобы все было хорошо.— И он свернул на сквер.
Мартын знал, чем озабочен Андрейка. Поэтому он решил, не откладывая, отправиться на ту улицу, где до войны жил Андрейка. Но это оказалось не очень легким делом. Мальчик забыл и название улицы, и номер дома. Он очень смутно помнил, как надо идти от центра города к переулку, где до войны был их дом.
Перешли деревянный, наскоро построенный на месте взорванного мост через Свислочь. Молча миновали площадь, потом Долгобродскую улицу. Дошли до Комаровки. Все, что видел Андрейка, было ужасно. Оно болью отдавалось в сердце. Узнать свой довоенный район казалось почти невозможным.
На самой развилке, однако, уцелело несколько деревянных домиков, среди которых возвышалось здание Института физической культуры. На душе стало чуть легче, и мальчик уверенно повернул в боковую улицу. По этой улице Андрейка не раз ходил с отцом в кино.
Мартын украдкой наблюдал за Андрейкой, а сам делал вид, будто разглядывает окружающее. Заметил он и то, как глаза мальчика внезапно засветились беспокойной радостью: Андрейка узнал свой дом.
— Вон там, на втором этаже, мы жили,— показал он рукой.
— Недалеко от центра, — будто самому себе, сказал Мартын.
В квартире они застали только одного военного. Он встретил гостей приветливо. Их полувоенная форма и боевые награды лучше слов объясняли, кто они. Военный жил в первой комнате. Дверь второй оказалась закрытой, и на ней краснела сургучная печать.
Мартын коротко рассказал об Андрейке. Военный выслушал его и сказал:
— Здесь жила какая-то женщина. Где она теперь — не знаю. Вещи ее в той комнате, видите, опечатаны. О Голенчике я ничего не слышал. А меня сюда временно направил комендант города.
Мартын понял все. Поблагодарив военного, он опустил руку на плечо Андрейки:
— Пойдем... Ничего тут для нас интересного нет...
Андрейка и сам понимал, что здесь им делать нечего.
Матери нет, об отце ничего не известно. И хоть есть у него своя квартира, а жить в ней один не будешь. Он, правда, с благодарностью посмотрел на военного, когда тот сказал, что «товарищ (это значит он, Андрейка) по закону имеет право на свою жилищную площадь». Но зачем ему одному эта площадь теперь?
Они попрощались с военным и ушли.
Настроение у Андрейки было не лучше, чем у Мартына. Но каждый из них, думая об одном и том же, не хотел проявлять перед другим свою взволнованность и грусть.
— Нас ждет секретарь райкома, Андрей,— напомнил Мартын.
— Пойдем.
И они быстро зашагали к центру города.
Грибов было много. Нина едва успевала складывать в корзинку боровики и подосиновики, которые подносили к ней то Андрейка, то Михась, то Юрик.
Андрейка и здесь оказался первым. Он часто наклонялся, заглядывая под развесистые елки, шмыгал, как вьюн, среди кустов, ловко обходил пни, и, казалось, грибы сами даются ему в руки.
— Зачем ты поганку суешь? — сердито блеснула Нина глазами на брата и отбросила поданный им гриб.— Вон Андрейка боровик за боровиком находит...
Юру словно хлестнул кто. Он зло посмотрел на сестру и молча отвернулся. И здесь, в лесу, этой чудесной летней порой ему нет покоя из-за Андрейки! Никак нельзя развернуться. А что будет дальше?
Михась, заговорщически подмигнув приятелю, начал сворачивать в глубь леса. Чем дальше отходили они от Нины и Андрейки, тем меньше становилось грибов. Но обоим хотелось хоть здесь, в знакомом лесу, поводить Андрейку за собой, показать свое превосходство, доставить ему хоть какую-нибудь неприятность.
Андрейка же, ничего не подозревая и откликаясь на их голоса, шел за ними да и Нину далеко от себя не отпускал.
Наткнулись на большую семью лисичек. Да таких упругих, красивых, что не могли пройти мимо. Нина опустила корзину на землю и вместе с Андрейкой принялась собирать лисички. Вскоре корзина наполнилась почти до верху.
Нина позвала Юрика и Михася. Те отозвались где-то впереди.
Тогда Нина крикнула:
— Сюда-а!
Юрик и Михась молчали.
Андрейка свистнул. Хлопцы ответили ему:
— Давайте сами сюда! Тут полно боровиков!
Нина и Андрейка направились в их сторону. Но как быстро ни шли, а отклики Михася и Юры слышались все дальше и дальше.
— Куда их занесло? — спросила девочка.
— Сам не знаю, — ответил Андрейка, продолжая собирать грибы и внимательно осматриваясь вокруг.
Так они шли не менее часа. Нина начала волноваться и чаще кричала: «Ау, ау!»
Теперь ответы ребят были едва слышны.
Чем дальше, тем лес становился гуще. Начали больше и больше попадаться осины, почва под ногами становилась влажной. Кое-где уже виднелись признаки близкого болота: мох и осока.
Откликались где-то впереди. Нина и Андрейка, забыв о грибах, шли и шли на их голоса, не переставая отзываться.
И вдруг послышался испуганный крик:
— Спаси-ите!
Андрейка взглянул на Нину. Лицо ее было белее, глаза расширились от испуга.
— Спаси-и-ите! — послышалось снова.
Нина онемела. Вокруг стоял глухой олешник, и по пояс охватывала их густая, как проволока, паутина дурнопьяна.
— Держись! — подбодрил Нину Андрейка.
— Они могут...— едва произнесла она.
— Не бойся, подавай голос и не отставай от меня! — И Андрейка бросился туда, откуда звали на помощь.
— Грибы растеряешь, — сказала Нина.
Остановившись, Андрейка взял у нее из рук корзину и громко свистнул.
В ответ был тот же крик:
— Спаси-и-ите!
— Поспешим, Ниночка,— ласково попросил Андрейка девочку.
Нина прибавила ходу.
Бежать было трудно. Начиналось болотистое место. Под ногами хлюпало, по лицам хлестали ветви кустов.
— Эге-эй! — закричал Андрейка.
— Сюда-а!— послышалось в ответ.
Андрейка бежал что было сил. Нина опять начала отставать. Вдруг она зацепилась ногой за корень, упала и заплакала. Андрейка подскочил к ней, помог подняться.
— Нога, — простонала девочка.
— Эгей!— снова крикнул Андрейка, поддерживая хромающую Нину, которая уже не могла идти дальше.
Никто не откликался. Андрейка растерялся. Что делать? Изо всех сил он крикнул:
— Юр-ка-а-а! Ми-ха-ась!
Лес молчал.
От боли в ноге слезы катились по Нининому лицу. Но она понимала, что стоять на месте нельзя. Там же ее брат в опасности, она слышала его крик «спасите», ему нужна помощь.
Вокруг была такая глушь, что Нина подумала: теперь и они с Андрейкой тоже попали в опасное место и им тоже грозит беда. И она залилась слезами.
Андрейке было очень жалко ее, самую маленькую из них. Но и его беспокоило молчание, продолжавшееся уже несколько минут.
— Вперед, Нина! Все, все будет в порядке, — сказал он девочке, поддерживая ее под руку.
Андрейка говорил эти слова, чтобы успокоить и Нину и себя, чтобы не поддаться страху в этой лесной глухомани.
— Кричи, Нина, ты... Зови их.
— Юра-а! Юра-а!— крикнула девочка.
Никто не отозвался.
Вдруг где-то в стороне засвистели. Свист повторился. Андрейке и Нине показалось, что свистят двое. Они бросились туда. Корзина была почти пуста, но на это теперь никто не обратил внимания. Еще через минуту лес начал редеть. Веселее стало на сердце. Бежать можно было быстрее.
— Хлопцы, эгей!— позвал Андрейка.
— Юра-а! — закричала и Нина.
Но опять никто не ответил им.
Андрейка дотронулся до руки девочки:
Тише... Внимательно слушай...
И опять закричал изо всех сил. Не сбавляя шага, они делали это по очереди несколько минут. Наконец легкий посвист послышался где-то совсем близко. Оба остановились, огляделись, и вдруг над самой их головой прокатился веселый мальчишеский хохот.
Андрейка был ошеломлен. Подняла удивленные глаза Нина. Михась и Юра сидели на суку наклонившегося кряжистого дуба и, словно ничего не случилось, болтали ногами.
Андрейке хотелось сказать какое-нибудь резкое, оскорбительное слово, но он удержался.
— Этого мы вам не простим, негодники такие! — с возмущением сказала Нина и плюнула.
— Пошли! — взял ее за руку Андрейка.
Медленно двинулись они в сторону дома, усталые и возмущенные. Андрейка даже не оглянулся на мальчишек. А те только теперь, увидев исцарапанных и вспотевших Нину и Андрейку, почувствовали всю несуразность своей выдумки. Юрик заметил, что Нина хромает, и первым слез на землю. Хмуро и виновато побрел он вслед за Ниной и Андрейкой.
В сердце мальчика закралась тревога.
Мартына дома не было. Шли горячие дни первой послевоенной уборки, и он, появившись лишь часа на два-три дома, опять уезжал в колхозы. Ему не хватало времени поговорить с Юрой и Андрейкой, расспросить об их делах и отношениях. А мальчики совсем перестали разговаривать друг с другом.
Нина дала Андрейке слово ничего не рассказывать матери и забыть неприятную историю в лесу. Только она одна знала, какой стычкой окончилось это происшествие. Когда Михась и Юра догнали их и попытались заговорить, Андрейка решительно ответил:
— Вы мне не товарищи, — и пошел своей дорогой.
Варвара Максимовна, готовя ребятам ужин, заметила, что между ними произошло что-то неладное. Однако, как тактичная и умная мать, она ожидала, что все выяснится, рано или поздно дети заговорят сами.
А дети молчали.
Наблюдательность Варвары Максимовны подсказывала ей, что один из мальчиков в чем-то провинился. Ей, конечно, меньше всего хотелось верить, что виноват Юра, ее сын, который так хорошо вел себя в эвакуации.
Мать позвала детей за стол. Андрейка сел рядом с Ниной на свое обычное место. Юрик же устроился так, чтобы не сидеть лицом к лицу с Андрейкой. Глаз он не поднимал. Молчал и Андрейка. «Это хорошо, — рассуждал он, — что Юрка переживает за свой поступок. Или боится, что мы с Ниной расскажем о нем? Но мы будем молчать».
Варвара Максимовна подала им по куску мяса и молодую картошку. Первым получил свою порцию Андрейка, вторым — Юра и, наконец, Нина. Андрейке показалось, что Юрик получил меньше, и он думал, не узнала ли Варвара Максимовна про случай в лесу. А может быть, причина в другом? Горько стало на душе у Андрейки. Еще бы, он не родной, не свой в этом доме... Поэтому к нему и относятся так подчеркнуто заботливо... А своих, Юрку и Нину, все равно будут защищать, верить им во всем...
При мысли о Мартыне опять стало легче. Андрейка даже покраснел: как он смел подумать такое? Ведь Мартын мог отправить его в детский дом или еще куда-нибудь, а он этого не сделал. «Будешь теперь ты моим сыном»,—сказал тогда Мартын.
«Но это давно было»,— опять подумал Андрейка.
Нет дома дядьки Мартына и, может быть, не скоро приедет, может все время быть в разъездах, а ты оставайся тут... Конечно, тетя Варвара всегда будет защищать Юрку. Он же ее сын, она не нахвалится им. Он и такой, и этакий. Он в трудные дни эвакуации во всем ей помогал, хорошо учился. Он всегда был возле матери. И теперь...
Андрейка взялся за кружку с молоком. Есть не хотелось.
Невеселые мысли владели и Юрой. Он все еще боялся, что, как только вернется отец, Андрейка расскажет ему об их с Михасем поведении в лесу, а заодно и о том, что они не ходили работать в колхоз, только на машине катались. Не будет ему больше доверия от отца. И мама тогда не заступится за него.
Вместе с тем Юркой овладевало и другое чувство. У него росло уважение к Михасю, который и понимает его лучше, чем Андрейка, и друг настоящий. А кроме того, он еще и сын секретаря райкома партии. Нет, Юра не собирается просить прощения у Андрейки.
Беспокоило мальчика только молчание Нины. Почему она сейчас, до приезда отца, не рассказывает обо всем матери? Он раскаялся бы, признался бы, что виноват, и все. Мама добрая, она простит. Отец — наоборот, он за Андрейку горой стоит, сильно наказать может.
Было о чем подумать Юре.
Закончив ужин, все встали из-за стола. Варвара Максимовна не сводила с мальчишек глаз. Наконец спросила:
— Что это вы оба такие невеселые? В чем дело, Андрейка?
Андрейке послышался в этих словах упрек. Почему тетя Варвара допытывается именно у него? Взглянув на Юру, он ответил:
— Спросите у него, — и вышел в сени.
Вот уже несколько ночей, как он перестал спать на одной кровати с Юрой, объясняя это тем, что вместе им жарко. Варвара Максимовна дала ему матрац, небольшую подушку и простыню, и Андрейка ночевал на чердаке. Там было сено.
Юрик тоже хотел выйти во двор, но мать удержала его.
— Зачем ты обижаешь Андрейку? — упрекнула она. — Он же сирота. Смотри, какой хмурый. Что случилось?
— Да ничего... Не хочет Михась с ним играть, а я виноват,— буркнул Юрик.
— Михась?— Лицо Варвары Максимовны стало строгим.
Она уже слышала от матери Михася, что тот обманывает ее на каждом шагу, без разрешения берет все, что попадает под руку. Даже курить начал. Сердцем матери Варвара Максимовна предчувствовала недоброе.
— Михась командует этим дураком... А Юрка на все готов,— не утерпела Нина.
— Значит, вы с Андрейкой не дружите?— спросила Варвара Максимовна.
Юра растерялся. Он не знал, что ответить, и сказал первое, что пришло на ум:
— Он сам не хочет...
— Врешь! — вскрикнула Нина.
— Не слушай ее, мама! — прервал сестру Юра.— Она перед его партизанскими наградами на цыпочках ходит!..
— Что ж такого? Уважать Андрейку есть за что, — перебила сына Варвара Максимовна. — Парень он заслуженный, к тому же сирота, без матери, без отца. Ты, Юра, плохо себя ведешь.
Юра хотел что-то сказать, но Нина опередила:
— Совсем не по-пионерски, не по-товарищески... Это же они с Михасем...
Вошел Андрейка, он что-то забыл взять с собой.
Нина осеклась.
— Ей лишь бы что болтать, — косо посмотрел Юра на сестру.— Пускай сам Андрейка скажет!
— А что мне говорить... Говори ты... Тетя Варвара, — обратился он к Варваре Максимовне, — можно мне взять еще один сноп соломы?
— Конечно, бери! И не один, а сколько хочешь.
«Ох, как трудно с ними разговаривать! — подумала Варвара Максимовна и тут же решила: — Приедет Мартын, пусть сам разбирается. Все же мужчина...»
Вот и лето прошло. Быстро, почти незаметно. Как будто его совсем не было.
Сегодня начались занятия в школе. Сидеть было тесно, на каждой двухместной парте разместилось по трое учеников. Но все были рады, что пришли в школу и опять начали учиться.
Учительница Антонина Ивановна на первом же уроке хотела спросить, почему Андрейка и Юра не сели на одну парту, но удержалась. Она знала, чьи это мальчики, и удивилась, что между ними нет общего, дружбы.
Андрейка подсел к двум девочкам в середине класса, а Юрик потянулся за Михасем в самый угол. Оттуда, как сказал Михась, лучше наблюдать за всем классом и за учительницей, а самому оставаться почти незаметным. Правда, находясь в эвакуации, Юра в четвертом классе сидел в первом ряду. Его тянуло поближе к учителю, чтобы внимательнее слушать. А тут он, сам не зная почему, поступил вопреки своему желанию. Сел он рядом с Михасем только потому, что тот позвал его, и Юра, как это бывало не раз, сразу подчинился Михасю.
Первые занятия прошли хорошо. Учителя знакомились с учениками, приехавшими из разных мест, выясняли их знания, расспрашивали о жизни во время войны, о родителях.
Ребята гордились, что вместе с ними учится Андрейка, партизан-орденоносец, программу третьего и четвертого классов проходивший в лесу, в зеленой школе.
Но когда на следующий день Андрейку вызвали по математике, он растерялся и не смог решить у доски даже легкую задачу, хотя ему и подсказывали.
— Придется, Голенчик, повторить этот раздел, — суховато сказал учитель.
Андрейка сел на место.
Михась хихикнул.
— Чего ты? — недовольно глянул на него Юра.
— Это ему не в разведку ходить, — шепнул Михась.
И, хотя ничего смешного в этих словах не было, Юрик как-то криво улыбнулся.
А вот сегодня учительница вызвала Михася. Она попросила его прочитать какое-нибудь стихотворение, выученное еще в четвертом классе. Михась долго думал. Ему шептали, подсказывали названия стихотворений: «Пионерский стяг», «Осень», «В лесу». А он стоял, хлопая глазами, перед всем классом. Юра начал нервничать. Ему было обидно, что Михась так осрамился.
— Садись, — наконец сказала учительница.— Кто помнит?
Не успела она закончить фразу, как поднялись руки. Подняли руки и Андрейка, и Юра.
Одна девочка звонко продекламировала небольшое стихотворение, хотела тут же прочитать и другое, но Антонина Ивановна остановила ее:
— Видишь, Михась... Некоторые помнят...
Мальчик опустил глаза. Ему стыдно было перед товарищами, но он пробормотал:
— Забыл повторить...
В классе засмеялись.
Юрик сидел хмурый-хмурый. Впервые с момента их знакомства подумал он недоброе о Михасе: «Очень зазнается, слишком хвалится».
Но из школы домой они пошли вместе, хотя жили в разных концах местечка.
— Чего она прицепилась? — недовольно сказал Михась.— Тоже мне литераторка! Сама небось ни одного стихотворения не помнит.
— Смотри, чтобы завтра опять не вызвала, — предупредил Юра, в душе не согласный с тем, что приятель так пренебрежительно говорит об учительнице.
— Не очень я пугливый. Двойки меня не страшат. Я их не раз получал...
— Хочешь и дальше получать? — еще больше удивился Юрик.
Михась безразлично взглянул на товарища и, не желая продолжать разговор об учебе, бросил:
— Приходи после обеда на луг, к мостику. Я мяч новый принесу. Погоняем...
Юра даже остановился от такого неожиданного прощания, не зная, как понимать своего приятеля. «Ну ладно, когда летом дурака валяли,— думал он.— Михась то на машине меня покатает, то закурить даст, то покажет маленький отцовский пистолет или даст подержать в руках какую-нибудь интересную вещь. Тогда он считался старше меня, командовал мною, когда в лес по грибы и по ягоды ходили. А теперь же мы ученики одного класса. И что из того, если Михась на год старше меня, а его отец ответственный районный работник?»
Думая обо всем этом, Юрик шагал домой.
Появилась первая, пока еще не совсем очерченная мысль: Михась, видно, зазнается, очень много мнит о себе. Он и к нему, к Юрке, относится, как к маленькому, более слабому. Может быть, это оттого, что Юрка во всем ему подчиняется...
А дома мальчика ожидала новость. Он получил письмо из школы, в которой учился в годы эвакуации. Писала группа знакомых учеников. Они просили сообщить, что делается на освобожденной земле, как живет он сейчас, и предлагали начать постоянную переписку.
Письмо обрадовало Юрика. Он долго просидел над ним, обдумывая ответ, потом рассказал о письме Нине, хотя и не очень надеялся получить от нее дельный совет — ведь сестренка училась всего лишь в четвертом классе. Андрейке решил ничего не говорить. А после обеда собирался сбегать к Михасю, но мама сказала, что надо приготовить уроки, а после заняться домашними делами.
И Юрику пришлось сесть за уроки. Это заняло много времени. Ведь не зря же он решил обогнать Андрейку и всегда быть впереди. Быстро выполнил он и задания матери по дому. И только после этого вспомнил о новом мяче Михася. Но уже было поздно, и Юра успокоил себя тем, что завтра побежит в школу как можно раньше, объяснит приятелю, почему не пришел играть в футбол, а заодно и похвастается перед Михасем письмом.
...Утро выдалось пасмурное, неприветливое. Юра сначала хотел дождаться товарища на школьном дворе, но дождь загнал его в помещение. Он разделся, пригладил свои вихрастые волосы (будь отец дома, давно заставил бы постричься, а мать лишь однажды напомнила об этом и забыла) и, положив учебники и тетради в парту, вышел в коридор.
Ребята и девочки торопливо вбегали в помещение, отряхивали с одежды капли дождя и расходились по классам. А Михася все не было. Юра подумал, что он и совсем не придет, но тут послышался звонок, и на пороге появился Михась.
— А я тебя давно жду,— радостно бросился к нему Юрик.
— Очень ты мне нужен! — выпалил Михась и, отстранив Юру рукой, важно зашагал в класс.
Юра не понял, за что на него обиделся Михась, но все же пошел за ним.
Весь урок они просидели как незнакомые. Юра, правда, внимательно слушал объяснение очередного правила и не сводил глаз с учительницы. Лишь несколько раз он глянул в сторону Андрейки. Тот тоже сидел тихо и не шевелился.
Началась перемена. Михась медленно выбрался из-за парты, и тут его взгляд встретился с глазами Юрика. Юра заметил: глаза у Михася сегодня, как никогда, холодные, безразличные. Он смутился и едва не попросил прощения. Это он сам виноват: не смог вчера прийти на луг, к мостику, поиграть в футбол. И, вытащив из кармана письмо, чтобы как-то оправдаться, Юра нерешительно заговорил:
— Вот, Михась, я вчера получил... Хотел к тебе прийти, почитать вместе с тобой и поиграть, но мама не пустила...
Михась без особой охоты взял письмо из рук Юры и невнимательно пробежал глазами. Ребята-уральцы называли Юру «дорогим другом», желали ему успехов, просили не забывать и писать обо всем.
Ничего не сказав, Михась бросил письмо на парту, пожал плечами и вышел из класса.
Юра всерьез обиделся на приятеля. Он не понимал, чем все это объяснить. Поведение Михася возмутило его до глубины души. Мальчик едва не заплакал. Но, поймав взгляд Андрейки, он быстро спрятал письмо в карман. Хотелось лишь одного: чтобы Андрейка не узнал о том, что произошло между ним и Михасем. Но тут же он твердо решил, что первый не заговорит с зазнавшимся Михасем. Пусть не думает, что Юрка уж очень набивается к нему в друзья!
Нининому любопытству не было конца. Расскажет Андрейка о каком-нибудь случае из своей партизанской жизни — она тут же требует новых рассказов. Девочка готова была слушать его без конца, так нравился он ей, так восхищалась она своим Андрейкой!
Действительно, она всем так и говорит: «Наш Андрейка».
Вот и сегодня они остались в квартире одни. Уроки были уже приготовлены, а на дворе непогода, гулять не пойдешь.
— Расскажи, как ты на железную дорогу с сигналом, красным платком, выходил, — попросила Нина.
Андрейке совсем не хотелось ни хвастаться, ни повторять то, что он уже рассказывал раньше. Но, зная, что Нина все равно не отстанет, пока не добьется своего, он начал:
— Лучше я о Леньке Барсуке тебе расскажу. Он был в соседнем соединении и тоже награжден боевым орденом и медалью.
— Рассказывай, — охотно согласилась девочка и, готовясь слушать, удобнее устроилась на кушетке.
Андрейка начал:
— Вот это герой! Он — как Павлик Морозов!.. Ты только не перебивай меня... Сначала выслушай...
Нина молча кивает головой, и Андрейка продолжает:
— Ленькин отец пошел служить в полицию. Ну, значит, стал предателем, понимаешь? Ленька не мог этого перенести. Сильно переживал, матери своей о несогласии с отцом говорил. Та, бывало, выслушает его, прижмет сына к себе и успокаивает: «Ленечка, дорогой, может быть, он еще опомнится. Потерпим». Было, конечно, и ей горько оттого, что муж ее совсем спился, как люди говорили — стал свиньей. Ленька на первых порах послушался мать, не мог не послушаться. Да и отец пока никому вреда не делал. Нес дежурство в участке да почти каждый день являлся домой со своими дружками. Приносили они самогон, закуску и, сидя за столом, подолгу разговаривали о своих делах. Ленька в это время прятался за трубой на печи и внимательно прислушивался к их разговорам. Так он не только узнавал все новости, но знал и о том, что намерены делать полицаи в ближайшие дни.
Нина молча вздохнула.
— Однажды, когда матери не было дома, в хату ввалились отец и его компания. Трезвые. И без выпивки, без закуски.
«Иди погуляй», — приказал отец Лене.
Леня вышел в сени. А было холодно-холодно. Снег еще не выпал, зато мороз брался крепкий. Хлопец хотел было пойти переждать к соседям. Но раз его выпроводили из избы, значит, там состоится интересный разговор. Он и остался в сенях, приткнулся к двери, чтоб подслушать. Вдруг входит мать.
«Ты чего здесь?» — спросила она.
Ленька рассказал ей обо всем. Мать — в хату, а Леня за ней, прячется за ее спиною. Видя, что ни отец, ни полицаи не замечают его, он быстренько шасть за кухонную ширму, а оттуда — на печку, за трубу, на свой наблюдательный пункт. И притих.
«Ну, чего стала?» — повернулся отец к матери.
А та как бы шутя ответила:
«Рада, что сегодня у вас какой-то праздник... Трезвых первый раз вижу... Видно, волк в лесу ноги протянул».
«А ты сбегай лучше к Кравчихе, одолжи поллитровочку», — поднялся отец с лавки.
«Сам сбегай, и так допрыгался уже. На улице показываться стыдно...»
Отец шагнул к ней. Лицо его налилось кровью, злые глаза рыскали из стороны в сторону. Ленька весь сжался в комочек, вот-вот готов был броситься на защиту матери. А та, зная характер мужа, отступила к порогу. Отец чуть успокоился, сказал:
«Иди... Нам поговорить надо, понимаешь?»
Ну, мать и вышла в сени. Отец прикрыл за ней дверь и вернулся к столу, где молча сидели еще трое полицейских. Они, разумеется, не знали, что Ленька в избе и слышит их, а потому разговаривали не таясь. А разговор у них шел такой:
«Пожалуй, придется согласиться с комендантом?» — спросил один из полицаев.
«Иного выхода нет», — ответил другой.
Ленька слушал, но пока понять ничего не мог.
«Может, совсем уйти к партизанам?» — спросил третий полицай.
«Чтобы повесили на первой осине?» — гнул свое первый.
«Если сами придем, будто сдаемся, не повесят,— авторитетно сказал отец.— Иначе нам нельзя принять условия коменданта и заслужить награды... Немцы на то и рассчитывают, что зашлют нас к партизанам, выведают все и тогда ударят по ним. А партизаны, между прочим, всем полицейским дают возможность искупить свою вину».
«Значит, пока не поздно, надо идти», — снова сказал первый полицай.
«Я согласен!» — добавил второй.
«И я»,— сказал тот, который предлагал уйти к партизанам.
«Ты не пойдешь! — отрезал отец.— Пойдем втроем. Втроем и невзгоды и награды разделим».
«Ах, так? — вскочил отвергнутый.— Ну, мерзавцы...»
Тут и началось...— Андрейка умолк.
— Что, что началось? — не удержалась Нина.
— Ленькин отец выхватил пистолет, приставив его к груди того, который отказался от предательского плана, отнял у него оружие и приказал рядом стоящему полицейскому:
«Отведи к коменданту».
Ленька, наблюдая за этой сценой, весь дрожал. Он видел, как арестованный упал на колени, стал просить пощады, обещал всегда быть послушным, умолял пожалеть его детей. Но Ленькин отец даже не глянул на него. Арестованного увели, точнее, потащили в комендатуру. Оставшиеся полицейские опять заговорили.
«Не боишься?» — спросил Ленькин отец.
«Нет. Хочется, признаться, на этом деле заработать, хозяином стать».
«И я, брат, так думаю. Служить так служить».
«Значит, завтра на рассвете в дорогу...»
«В гости к Ястребу»,— пошутил полицай.
Ястребом называли командира той бригады, куда немцы направляли полицаев в качестве своих шпионов. Теперь Леньке все стало ясно, и он должен был действовать.
— Как? — подскочила Нина.
— Так же, как Павлик Морозов: он пошел против своего отца, — отчетливо произнес Андрейка.
— Я так и думала! — тихо произнесла Нина.
А Андрейка пояснил:
— Ленька раньше полицейских пришел в бригаду и предупредил комбрига обо всем. Тот оставил мальчика у себя и в тот же день «гостеприимно» принял полицаев в свою бригаду. А еще через несколько дней предателей судил партизанский суд. Вот какой он, партизан Леня Барсук. Интересно?
— Очень! — сказала Нина.
Доволен рассказом был и Андрейка.
Прошло несколько месяцев учебы. Андрейка и Юрик приносили домой хорошие отметки. Трудно было сразу сказать, кто из них учится лучше. Молчаливое соревнование двух сыновей Мартына приносило неплохие результаты.
Юрик и сам был доволен. В школе его считали хорошим и активным учеником. Постепенно проходила враждебность к Андрейке, который тоже считался одним из лучших учеников и давно уже стал своим человеком в семье Мартына. Все-чаще Юра ловил себя на мысли, что ищет повода для примирения с Андрейкой.
А вот Андрейка не был спокоен. За последнее время от напряженной учебы и дум об отце он похудел, вытянулся. Рукава рубашки стали заметно короткими для него.
С каждым днем становилось холодней и холодней. Юра уже надел шерстяной костюм, а Андрейке все еще приходилось носить те же защитного цвета брюки и гимнастерку, которые по приказу Мартына сшил ему в лесу партизанский портной из поношенной военной одежды. Андрейка не знал, что Мартын уже договорился в швейной артели сшить для мальчика хороший костюм. Со дня на день там ожидали поступления материала и заказ обещали выполнить побыстрее.-
«Чужой я, в чужой семье и живу»,— опять и опять приходили невеселые мысли.
Не мог он сказать, что ему плохо живется. И дядька Мартын, и Варвара Максимовна сердечно относятся к нему. А Нина? Она как родная сестра к нему относится, недавно даже добилась, чтобы его пригласили в их четвертый класс на пионерский сбор. Обо всей своей партизанской жизни пришлось Андрейке рассказывать на этом сборе. А какими горящими, восторженными глазами смотрели ребята на награды, блестевшие на его груди!
И все же эта квартира, квартира Мартына, казалась Андрейке мрачной. Вот, например, сегодня: Мартын ушел на совещание, а тетя Варвара, Юра и Нина отправились в гости. Правда, Нина звала и его, но Андрейка отказался. Ему показалось, что тетя Варвара не очень его приглашала.
Начинало темнеть. Грусть все больше охватывала мальчика.
«А что, если отец погиб на фронте? Что я буду тогда делать? — думал он.— Если бы папа был здесь, как хорошо было бы сейчас и в этой семье, и в местечке этом, и везде-везде! — Слезы, однако, сдерживал, считая, что они ему, партизану, не к лицу.— В нашей стране не пропадешь,— стал утешать он себя. — Учиться можно, работать».
Сгустившаяся темнота прервала эти невеселые мысли. Зажег лампу, но свет ее показался расплывчатым, смутным, и Андрейка достал из кармана платок, подаренный Ниной, и вытер глаза.
Нина! Мысль о ней, как о родной сестре, была приятна и успокаивала. Вспомнив былую жизнь в партизанской землянке с Мартыном, Андрейка принялся наводить порядок в квартире. Прибрал разбросанные вещи, подмел пол и, собрав мусор на картонку, вынес его во двор. Наносил дров, чтобы утром можно было пораньше затопить печь, принес два ведра воды. Так, бывало, делала бабушка Василиса.
И постепенно работа, хлопоты по дому и стушевали, и совсем погасили недавние грустные мысли. Стало спокойно: нет, не для чужих, а для своих людей старается он. Для людей, которые любят его и которых он сам не может не любить. В такой семье, как семья Лобанова, не пропадешь...
Из города Мартын возвращался в отличном настроении. Там он услышал много интересного для себя, для своего района. Жизнь налаживалась. Закончилась война, все становилось на мирные рельсы. По всей Белоруссии развертывалось гигантское строительство. Минск тоже строился, как никогда раньше. Выделялись средства на восстановительные работы для каждого района. Смолянам тоже запланировали помощь тракторами, другими сельскохозяйственными машинами, скотом и семенами.
И только одно немного смущало Мартына: ему предложили перейти на работу в Минск, в Министерство сельского хозяйства. Окончательно этот вопрос еще не решен, однако подумать было о чем. И свыкся уже Мартын со Смолянами, и жить сейчас в городе с такой семьей, как у него, нелегко. И много думал о том, хватит ли опыта, умения, чтобы успешно работать в таком нелегком ведомстве.
С собою вез он много покупок. Это были подарки для каждого члена семьи: кому — новую обувь, кому — книги, а кому — и готовую одежду. Разглядывая спутников по вагону, он радостно думал: «А в самом деле, как быстро налаживается жизнь, как неуклонно приходит к людям достаток!..»
Вагон слегка покачивался. Пассажиры сидели тихо и лишь изредка переговаривались между собой. Мартын сидел возле окна, смотрел, как убегают назад телеграфные столбы, вглядывался в даль полей, провожал глазами птиц, пугливо поднимавшихся с земли и улетавших подальше от поезда.
Думал Мартын и об Андрейке. Из армии вернулось уже много людей, особенно специалистов, которых тут же направляли на разные участки большой и сложной работы по восстановлению народного хозяйства.
«Теперь,— думал Мартын, — и Андрейкин отец, может, скоро вернется, если только он жив».
Что бы ни случилось, Мартын всегда будет относиться к Андрейке, как к Юре, он и сейчас везет для них костюмы одного и того же цвета и из одинакового материала и сшитые на одной фабрике. Но разве даже самое лучшее отношение может заменить мальчику родного отца?..
Вот и прошло два первых послевоенных года в Смолянах. Мартын знал каждый уголок в районе, знал людей. Одни трудились старательно, с огоньком, и он их поддерживал. Другие думали только о себе, о собственном благополучии, и он добивался того, что таких или снимали с работы, или понижали в должности. И когда опять возвращался к мысли о том, что его хотят назначить на более ответственный пост, становилось и приятно, и одновременно страшновато. Было о чем подумать.
Поезд приближался к Смолянам. Останавливался он тут лишь на две минуты, но и этого бывало достаточно, чтобы станция тотчас ожила. Перрон заполнялся людьми. Едва поезд остановился, как Мартын вышел из вагона и почувствовал под ногами звонкое поскрипывание снега.
Все здесь Мартыну до мелочи знакомо. Направо от станции — территория большого торфяного предприятия. В скором времени рядом с ним будет строиться торфобрикетный завод. Чтобы увеличить выработку торфа, уже получили новые механизмы.
Налево от станции сразу же простирались широкие колхозные поля.
Снег и мороз, а думать уже надо о весенней посевной. Сколько дел, новых и интересных, нужно безотлагательно начинать! И всю дорогу от станции до своего дома Мартын только и думал об этих делах, о которых много говорилось на совещании.
Первой встретила отца Нина. Она прижалась к его холодной шинели, забрала в охапку пакеты с подарками и понесла их на середину комнаты.
Но что-то насторожило Мартына. Варвара Максимовна стояла около стола, а Юрик и Андрейка сидели в разных углах, надутые и хмурые.
— Что случилось? — спросил Мартын.
— Пускай он тебе скажет,— бросив взгляд в сторону Андрейки, ответила жена.
— Я все знаю, я все знаю! Я хотела сказать маме, а она...— затараторила Нина.
Но Варвара Максимовна прикрикнула на нее:
— Не твое дело!
— Мама, я пионерка, мне нельзя лгать. Правда, папа? — подалась девочка к отцу.
За последние месяцы Мартын не раз уже замечал, что Варвара Максимовна начинает придираться к Андрейке. Возникли нехорошие мысли, но Мартын не спешил высказывать их, ожидая подходящего случая, который помог бы Варваре Максимовне понять и почувствовать ее неправоту, вот сейчас, кажется, такой случай подвернулся.
— Ну что ж, давайте разберемся. Коллективно,— сказал Мартын и начал раздеваться, приводить себя в порядок после дороги.
— Правильно! — обрадовалась Нина.— Пускай Юрка первый все скажет. Ведь он виноват! Я все слышала и все знаю. Знаю, как его Михась вокруг пальца обводит...
Она подошла к Андрейке и исподлобья уставилась на брата.
Но Мартын ожидал, что скажет жена. Поняв это, Варвара Максимовна объяснила:
— Чуть не подрались. Хорошо, что успела разнять. И виноват Андрейка!
— В чем виноват? — спокойно спросил Мартын.
— Юрик помог... Нет, он вместе с Михасем Рудаковым решил письменную задачу...
— Не помог, а решил за Михася! — смело возразила Нина.
— А Андрейка твой, — не слушая ее, продолжала мать,— донес об этом классному руководителю. В результате, пожалуйста,— и Юрику и Михасю поставили двойки!
Эти слова «Андрейка твой» неприятно резанули Мартына. Он сразу насупился, помрачнел, и Варвара Максимовна тут же спохватилась, поняла, что она, в сущности, неправа. Может быть, зря накричала она на Андрейку, зря защищает Юрика? «Но ведь я мать, — мелькнула мысль, — разве могу я нападать на родное дитя?»
— Та-ак,— протянул Мартын не обещающим ничего хорошего голосом.— Та-ак... А из-за чего они подрались?
— Юрка назвал Андрейку предателем! — снова выпалила Нина.
— Ты действительно так и обозвал его, Юра? — еще более суровым тоном спросил отец.
Мальчик поднялся со стула, опустив голову.
— Тебе что, телята язык откусили? — набросилась на него мать.— Говори все, что у вас было, пусть теперь отец сам разбирается! Только правду говори, слышишь?
Но Юрик продолжал упорно молчать, и Варвара Максимовна еще больше усомнилась в его искренности и правоте. Ей захотелось узнать всю правду: ведь перед отцом сын лгать не будет и Андрейка скажет правду.
— Они с Михасем еще прошлым летом сговорились против Андрейки,— опять посыпала словами девочка, ободренная присутствием отца. — И в лесу они нас обманули, и в колхоз на работу не ходили совсем. Оба курят...
Нина волновалась все больше и спешила высказать отцу все, что знала о брате и что слышала о нем в школе. А Юрик, совсем понурив голову, молча вертел пуговицу на пиджаке и с возрастающим страхом слушал, как честит сестренка его друга Михася, самого недисциплинированного и отстающего мальчишку в школе.
— И Юрка еще дружит с таким! — возмущенно закончила Нина.
Ну что возразить ей, как оправдаться в глазах отца? Ведь Юре и самому надоела эта дружба. Все время он был как бы слепым придатком Михася, послушно делал все, что он скажет. Иногда тошно становилось от всего этого, но не хватало духу порвать с Михасем. Не хватало мужества и сейчас рассказать всю правду, и Юра решил признаться лишь в чем-нибудь, хотя бы в том, о чем спрашивал отец.
— Я сказал на Андрейку... предатель,— пробормотал он, переступив с ноги на ногу.
— А ты подумал о том, что говоришь? — тихо спросил Мартын.
— Меня Михась научил...
— А знаешь ли ты, что за такое тяжелое оскорбление тебя мало избить?
— Дядя Мартын! — не выдержал Андрейка.— Я его только разок стукнул!
Нина фыркнула. Варвара Максимовна косо глянула на нее и отошла от печи.
Все было понятно, и Мартын счел разговор оконченным. Особенно он был доволен Ниной, которая так горячо, так искренне держала его сторону и высказала брату правду в глаза. Хотелось ему вызвать на разговор и Андрейку, но, видя, как взволнован мальчик, он решил поговорить с ним позднее.
— Проси прощения,— приказал отец Юрику.
Тот повернулся к Андрейке и с кислым лицом тихо пробормотал несколько слов, которых почти никто не расслышал.
— А теперь за стол, — примирительно сказала Варвара Максимовна, довольная тем, что разговор Мартына с мальчиками закончился так мирно.
От веселого, хорошего настроения, с которым ехал Мартын домой, ничего не осталось. В его семье происходили совсем нежелательные, неприятные дела. Варвара не разобралась, зря набросилась на Андрейку. Мальчика Мартын знал, знал его характер, но в таком состоянии, как сегодня, не видел его еще никогда. Пожалуй, Варвара виновата больше Юрки. Не надо было ей вмешиваться в их дела, обижать сироту. А с Юриком Андрейка и сам разобрался бы.
Тяжело было на сердце и у Андрейки, очень тяжело. Варвара Максимовна сгоряча обидела его словами, которые укололи в самое сердце. И если бы не приехал дядя Мартын, Андрейка ушел бы из дому куда глаза глядят.
— Молодец, Андрей, проучил Юрку как следует,— подошел к нему Мартын.— Партизан так и должен поступать. Садись есть. Скоро, брат ты мой, опять в Минск поедем.
Андрейка поднял грустные глаза и, вглядевшись в доброе лицо старшего друга, сразу посветлел. В глазах у мальчика загорелась счастливая надежда, а сердце забилось сильнее. Но спросить у Мартына, что означают его слова насчет Минска, не решился.
Антонине Ивановне все было известно. И то, что Михась подчинил себе слабовольного Юрика, и то, что Андрейка с самого начала не искал дружбы Юры и Михася. Андрейка поступил правильно, перед всем классом обличив их в нечестности.
Дошли до нее, классного руководителя, сведения о том, что Андрейка дал Юрику несколько тумаков и за это имел большие неприятности в доме своего опекуна.
Так на чью же сторону стать ей, учительнице? Или просто сделать вид, будто она ничего не знает, и пройти мимо этого семейного происшествия? Тем более, что Андрейка первым начал драку. А если делу дать ход, придется в школу вызывать родителей Михася и Юрки. Признаться, ей не очень хотелось этого. Что там ни говори, трудно иметь дело с детьми ответственных работников.
Но Андрейка сам начал все. За полчаса до занятий он подошел к учительнице и, краснея, сказал:
— Я к вам, Антонина Ивановна.
— Слушаю тебя, Голенчик,— ответила учительница.
К этому мальчику она всегда питала чувство уважения, хотя и редко проявляла его открыто. Среди учеников класса вообще было много сирот, и Антонина Ивановна очень бережно относилась к ним, избегала разговоров о погибших родителях и никогда не выделяла таких ребята из среды остальных. А если и окружала своею заботой и вниманием, так старалась делать это незаметно для них самих.
— Я слушаю, слушаю,— повторила учительница.
— Он меня назвал предателем, — начал Андрейка, и в голосе его послышались нотки обиды.
— Кто назвал? Юра?
— Да. И я не мог простить. Я должен был как-то ответить...
— И ты...
— Ударил его...
Надо было сделать замечание, даже отчитать мальчика за невыдержанность, но вместо этого Антонина Ивановна улыбнулась:
— Значит, по-партизански?
— Да,— подтвердил Андрейка.— Дядька Мартын на меня не рассердился за это. Он сказал, что за такое слово мало побить.
— Умный, как видно, твой дядька Мартын, — сказала учительница, будто не зная председателя райисполкома.
— Очень! — вспыхнул Андрейка. — Сказал, скоро в Минск поедем...
Вместе они вошли в класс, на урок. Этого не мог не заметить Михась, а также и Юра, под глазом у которого темнел основательный синяк.
Борис Рудак и Мартын Лобанов встретились приветливо, как старые товарищи по работе. Грузный, кряжистый Рудак сидел за столом и перелистывал странички настольного календаря.
— Время идет, и оглянуться не успеваешь,— со вздохом сказал Мартын. — Третья посевная наступает.
Некоторое время они разговаривали обо всем понемногу. Мартын рассказал о городских новостях, а Рудак о том, что произошло за последние дни в районе.
— Значит, расстаемся скоро? — хитровато прищурился секретарь райкома.
Ему было немного обидно, что не его, а Мартына забирают на более высокий пост в Минск.
— Не мне решать это. — Мартын догадался, на что намекает Рудак, очевидно уже узнавший о предстоящем назначении.
— Дети будут довольны. Это же Минск! Такое строительство, школы новые, дворцы,— начал перечислять Рудак. — Не то что у нас...
Вот тут-то и решил Мартын поговорить об их сыновьях. Он рассказал о том, что сам вчера побывал в школе, поговорил с учителями, и, как бы между прочим, заметил:
— А твой Михась плохо себя ведет...
— Не может этого быть! — не поверил секретарь.
— Мне, брат, ребята все рассказали. Плохо следим мы за своими детьми. Мой во всем признался.
Рудак поднялся со стула и вышел из-за стола. Лицо его покраснело, веки нервно вздрагивали. Видно было, что сказанное Мартыном крепко задело его. Получается, что не сам он, а Мартын открывает ему глаза, собирается поучать, как надо воспитывать сына? И опять-таки не он, а Мартын начал этот разговор...
— Зашел бы сам в школу, а то учителя нашего районного начальства или побаиваются, или стесняются. Я тоже никак не мог выбраться и вот дождался, что Юрка с Андрейкой подрались. Честно говоря, первопричиной этой драки оказался твой Михась.
Рудак все еще не верил услышанному, и лишь после того, как Мартын рассказал ему обо всем, он начал злиться на себя и на свою жену.
— Клуша, наседка! Только и слышно: «Михасек, Михасек». Слова правдивого от нее не услышишь о сыне! Теперь понятно... Знала, но молчала. Куда это годится? — словно спрашивал Рудак у Мартына.
Он хотел было переключиться на другую тему, но Мартын решительно продолжал:
— Признался я в школе, что мало внимания уделял своим ребятам... У Юры даже двойки появились.
— Так ты говоришь, и у моего две двойки за первую четверть? — переспросил Рудак.
— Было бы и побольше, да... сам понимаешь, учителя не хотят...
Рудак совсем встревожился, начал нервно шагать по комнате. А Мартын подошел к карте района, висевшей на стене, и начал разглядывать ее, словно видел впервые. Все на ней было ему знакомо. И населенные пункты, и овраги, и лесные массивы. Особенно приятно было смотреть на новые условные обозначения, появившиеся совсем недавно. Тут и торфопредприятие, и новый животноводческий совхоз, и два кирпичных завода, усадьба второй в районе МТС, строительная площадка новой электростанции.
— Эх,— вздохнул Мартын,— всем занимаемся, обо всем душой болеем, а о детях своих забыли! А им же и строить, им и жить, и работать.
Зазвонил телефон.
Секретарь неторопливо взял трубку:
— Я, Рудак... Мой... Так, так... Я и сам собирался к вам... А как вас зовут? Антонина Ивановна? Очень хорошо. Обязательно зайду, Антонина Ивановна.
Он медленно, осторожно, как на горячее, опустил трубку на аппарат, не отводя от нее глаз. Новости наплывали так быстро, что Рудак не успел собраться с мыслями.
— Самое страшное,— вмешался Мартын, догадавшийся о содержании телефонного разговора,— это то, что твой курит и даже пробует выпивать. Учит и моего. Так что, если хочешь, давай действовать вместе...
— Я с ним поговорю! — погрозил Рудак кулаком.— Тебе что: переберешься в Минск, и все. А мой останется один.
— Ну и что? Займись им. Школа поможет... Может быть, и хорошо, что не будет вместе с моим.
Мартын считал свою задачу выполненной. Зная крутой характер секретаря райкома, он вначале опасался, что тот поймет все не так, как надо. Но теперь успокоился. Ничего, пускай подумает. Нужно подумать и ему, Мартыну, о детях, их взаимоотношениях, больше бывать с ними, разговаривать.
— Когда ты уезжаешь? — тихо спросил Рудак.
— Ничего определенного пока не знаю, — ответил Мартын и подумал, что сегодня Рудак, кроме всего прочего, такой покладистый потому, что видит в нем представителя из центра.
— Заведующих отделами попросите ко мне! — сказал Рудак секретарше, вошедшей по его звонку.
Едва секретарша повернулась к двери, как в кабинет влетел Михась. С нагловато-насмешливыми глазами, всклокоченными волосами и не застегнутом на пуговицы пальто, он выглядел довольным и независимым.
— Что тебе? — сердито спросил Рудак.
Михась, увидев Мартына, немного растерялся.
— Так я позову,— быстренько сказала секретарша и шагнула к двери.
Рудак проводил ее сердитым взглядом, будто она была в чем-то виновата.
— Я спрашиваю, что тебе тут нужно? — обращаясь к сыну, повторил он.
Михась не ожидал такого приема. Обычно отец старался как можно быстрее выполнить его просьбу, лишь бы отстал. «Не мешай работать»— были любимые отцовские слова и тут и дома.
Сегодня же отец заговорил совсем иначе, сразу видно, что он не в настроении. Михась догадался, что тут шел разговор о нем и дядька Мартын, очевидно, кое-что рассказал о его поведении. Язык у хлопца будто примерз к нёбу, хотя Михасю до зарезу были нужны деньги, за которыми он и прибежал.
— Опять за деньгами? — строго спросил Рудак, не сводя глаз с сына.
Смотрел на Михася и дядька Мартын. Хлопец не мог не заметить любопытства в его глазах, не мог не понять по его лицу, что и он догадывается о причине прихода.
Надо было как-то выкручиваться, и вместо подготовленной фразы: «В школе новые тетради продают»— Михась с трудом произнес:
— Мне деньги не нужны...
— Так говори, что нужно, а то у меня дела...— чуть спокойнее сказал Рудак.
Но Михась окончательно растерялся. Он был бы рад выскочить из кабинета, но на него смотрели двое — отец и Мартын — и ждали ответа.
— Ну, просто так, — промямлил он и подался к двери. Щеки и уши его горели, и над верхней губой выступили капельки пота.
— После заседания пойду в школу... Дома поговорим,— отрывисто сказал Рудак и наклонился над письменным столом, тем самым позволяя сыну уйти.
Михась спиною открыл дверь, но не рассчитал, зацепился ногой за порог и грохнулся на пол.
Кто-то подхватил его и поставил на ноги.
Василь Голенчик уже которую неделю жил в Минске. Работал он в том же учреждении, что и до войны.
Не получалось только никак с квартирой. В прежнюю, довоенную, ему самому не хотелось возвращаться, хотя право на нее как демобилизованный воин имел. Квартира напоминала бы ему прошлое, жену, сына... А кроме того, в ней жил теперь инвалид с семьей, и выселять их не хотелось. И Голенчик удовлетворился словом министра, пообещавшего квартиру в новом доме, где уже ведутся отделочные работы.
По служебным делам Голенчик часто выезжал в районы. Побывал он и в Смолянах. Несколько дней провел в поездках с новым секретарем райкома партии по торфозаводам района. Как специалист он особенно интересовался машинами, их работой, организацией труда.
И не знал Василь, представить себе не мог, что в этих самых Смолянах в семье дядьки Мартына живет его сын, Андрейка. Не знал он, конечно, и то, что теперь Мартына перевели в Минск и вместе со всей семьей туда переехал и его Андрейка.
Заслуженным человеком пришел Голенчик с войны: с шестью наградами, в звании майора. Получил высокий пост в министерстве.
На руках у Василя Голенчика уже была справка из партизанского штаба о том, что его жена Зинаида Антоновна погибла в бою. Из деревни, где жила мать жены, бабушка Василиса, ответили, что старушка недавно умерла. Имени сына в этих документах не значилось. Василь не догадался сходить в Верховный Совет и посмотреть там списки награжденных. Голенчик не мог даже представить себе, что его Андрейка, которого он помнит маленьким мальчиком, окажется в таких важных списках.
...Вот уже и квартира есть. Ладная комната со всеми удобствами — кухней, кладовочкой, коридорчиком. Совсем отдельная. Но Василю она не совсем нравилась. Лучше бы жить с хорошими соседями, жить среди людей. Может, не так было бы тоскливо.
В первый день в этой квартире Василь не находил себе места. То и дело передвигал вещи с места на место, заглядывал на кухню, будто надеясь найти там кого-то.
А вокруг стояла тягостная тишина.
Он знал, что тоска, как и все в жизни, со временем проходит и даже уступает место радости. Но горевал Василь сильно. Забывал он о своем горе только на работе или за книгой. И поэтому работал и читал очень много. Особенно захватывали его книги о рациональном использовании машин в торфяном хозяйстве. Он думал о том, что надо сделать, чтобы эта техника стала для людей хорошим, надежным помощником.
Жизнь Василия сложилась просто. Он окончил семилетку в деревне Терешки, на Витебщине, где жил вместе с родителями и работал в сельском хозяйстве. Потом поступил в техникум, готовивший специалистов для торфяной промышленности. Спустя три года он уже ежемесячно высылал родителям деньги, так как получал неплохую зарплату и жил в достатке.
Его уважали как хорошего работника и все время выбирали на руководящую работу. Вначале по комсомольской линии, а потом и по партийной. Вскоре стал он инструктором горкома партии в промышленном отделе. Тогда и познакомился Василь с Зинаидой Антоновной, работавшей учительницей.
А еще через два-три года, накануне Отечественной войны, Василя Голенчика перевели в Минск, в один из наркоматов В столицу они переехали уже втроем: он, Зинаида Антоновна и их маленький сын Андрейка.
Отсюда, из Минска, пошел он на войну. Уже за Борисовом пришлось принять участие в боях с противником. Лютые, ожесточенные шли тогда бои. Но Василю, служившему в артиллерии, повезло: он выходил из схваток с гитлеровцами невредимым. За все трудные дни отступления его лишь однажды легко ранило. Во время зимних боев под Москвой ранило второй раз. Пролежал в госпитале месяц. А потом опять фронт и походы.
Вместе с армией дошел до Белоруссии. В третий раз был ранен. Тогда его хотели отослать в далекий тыл, так как сильно была повреждена левая нога, но Василь Голенчик подал рапорт и попросился на фронт. Его просьбу удовлетворили. Так и прошел он с боями до самой Германии. И только после окончания войны долго лежал в госпиталях с больной ногой. Оттуда посылал во все концы письма — искал своих, жену и сына.
И вот он уже знает, что жена героически погибла. Теперь Голенчику казалось, что, если бы был жив сын, он не хотел бы для себя больше ничего и был бы счастливейшим человеком на свете.
А теперь он один в новой пустой квартире.
Сегодня выходной день.
Василь Голенчик — высокий и статный мужчина с синими глазами и чуть посеребренными висками, одетый в полную военную форму. Он сидит дома, за письменным столом, унылый и грустный, склонившись над картой Советского Союза, возле которой лежит стопка конвертов.
Отнесет он эту новую партию писем на почту, опустит их в ящик, и на какое-то время легче станет на сердце.
Хотел он забрать к себе в город родителей, но они не согласились, не пожелали бросить свой дом. Да и младшая сестра, жившая со стариками, отговорила их: «Войну пережили, как трудно ни было, а теперь что! От добра добра не ищут!»
— Пойти разве к кому-нибудь из партизан? — шепчет Василь.— Расспросить об Андрейке?
Эта мысль поражает его. В самом деле, как бы много ни было в Белоруссии партизанских отрядов, а хоть по одному человеку из каждого он обязательно найдет в Минске. Ему важно только напасть на след.
«Как же я глупо сделал, что в партизанском штабе не записал, в каком отряде находилась Зина! — подумал Василь.— Ведь именно оттуда и надо было начинать поиски!»
И хоть штаба этого уже не существовало, Василь принял правильное решение: в архивах ему дадут нужные сведения. А тогда можно будет разыскать боевых товарищей жены, бывших партизанских командиров. Пускай из отрядов выросли бригады, соединения, но есть же люди, помнящие их начальную историю.
Тоже в Минске и тоже в новой квартире, почти по соседству с отцом, жил в семье дядьки Мартына Андрейка. Изболевшимся сердцем своим он ожидал встречи. Надежду на это вселяли официальные воинские уведомления:
«В списках погибших, попавших в плен и пропавших без вести Василий Голенчик не значится».
Андрейка в который раз уже перечитывает это сообщение, и кажется ему, что оно согревает его, заставляет чаще биться сердце.
В горкоме партии, куда мальчик тоже заходил недавно справиться об отце-коммунисте, его обнадежили: «Если только твой папа в Минске, обязательно найдем его», — и записали адрес Мартына.
Потом Андрейка взялся за книгу. Он уже прочитал ее, но захотелось еще раз перечесть наиболее понравившиеся страницы. Ну, хотя бы это место:
«Вот где-то, с какой-то высоты на пригорке, певчий дрозд первый увидел признаки вечерней зари и просвистел свой сигнал. На этот сигнал отозвалась зорянка и вылетела из дупла, запрыгала с сучка на сучок выше и выше, оттуда, сверху, тоже увидела зарю и на сигнал певчего дрозда ответила своим сигналом.
Охотник, конечно, слышал и сигнал дрозда, и видел, как по сигналу вылетела зорянка. Он даже заметил, что зорянка, маленькая птичка, раскрыла свой клюв, но что она пискнула — он не слыхал: голос маленькой птички не дошел до земли.
Птицы уже начали славить зарю, но человеку внизу зари не было видно.
Пришло время, над всем лесом встала заря, и охотник увидел: высоко на сучке птичка свой клювик то откроет, то закроет.
Это зорянка поет, зорянка славит зарю, а отчего ему ее песни не слышно — это оттого, что зорянка поет, чтобы славить зарю, а не самой славиться перед людьми... И вот мы считаем, — Андрейка на некоторое мгновение остановился и передохнул,— что как только человек станет славить зарю, а не ею славиться, так и начинается весна самого человека».
Андрейка осторожно закрыл книгу и бережно положил ее на этажерку в углу их с Юрой комнаты.
Ему очень захотелось сейчас же, сию минуту, поговорить с кем-нибудь о прочитанном, обменяться мыслями о весне самого человека.
А в комнате он был один. Дядька Мартын, как обычно, на работе, Нина и Юра убежали во двор, а Варвара Максимовна занята своими делами на кухне.
Андрейка медленно, как взрослый, зашагал по комнате. По-новому открылся ему подвиг матери. Как правильно поступила она! Всем сердцем своим включилась в народное дело и отдала ему себя без остатка. Боролась сама и искренне радовалась успехам отряда. Андрейка почувствовал, как в сердце его хлынула новая волна любви к матери, и он, как никогда раньше, был благодарен ей за верную дорогу, на которую она вывела его, за то, каким он сегодня стал, каким его знают и уважают в школе, в отряде, в семье.
Неожиданно в комнату ворвался Юрик, раскрасневшийся и возбужденный.
— К Толику Казачку учитель пришел,— громко, но таинственно сообщил он.
— Зачем? — заинтересовался Андрейка.
Юра смутился, не ответил.
— Не по тому ли самому делу? — догадался Андрейка.
— Может быть.— Юрик кивнул головой и виновато опустил глаза.
Он знал, что Толик Казачок поступил так, как и сам он однажды. Толик солгал родителям, будто потерял дневник, а учителям сказал, что забыл его дома. Он получил подряд две двойки и не хотел, чтобы отец узнал об этом. Классный руководитель случайно встретился на улице с отцом Толика и разговорился. И все выяснилось. Теперь учитель пришел к Казачкам, чтобы в присутствии Толика поговорить с отцом о его поведении.
За последнее время между Андрейкой и Юркой установились дружеские отношения. Юрик дал себе честное пионерское слово, что больше не повторит своих нехороших поступков и всегда будет дружить с Андрейкой.
Часто они вместе ходили в кинотеатр, недавно открывшийся недалеко от их дома. Любили гулять по центральным улицам. Такие прогулки очень нравились Андрейке: он все время смотрел на встречных прохожих, надеясь увидеть знакомое, родное лицо.
Мартын и Варвара Максимовна все видели, все понимали и, конечно, молчаливо сочувствовали. Знал об этом и все понимавший теперь по-иному Юра. Но, чтобы не выдать свои чувства и этим не обидеть Андрейку, всегда разговаривал с ним добрым тоном. Так и теперь: заметив, что Андрейка не обратил внимания на его растерянность, Юра выпалил:
— Пойдем гулять, завтра же воскресенье.
— А куда? — спросил Андрейка.
— Ну конечно, на Советскую!
Стояла зима. Мороз, правда, был не очень сильный. Сеял легкий, совсем сухой снежок. Мальчики вышли из дому и сразу подставили лица снежинкам. Снежинки липли к щекам, к ресницам, таяли на губах.
До Советской улицы было далековато. Хлопцы, будто случайно, свернули на заснеженную площадку, где обычно играли малыши, и начали лепить снежки. Но снег был сухой, и снежки не получались. Тогда друзья начали бороться. Они с удовольствием падали в снег и поднимались на ноги без всякой охоты. Так и играли, забыв обо всем.
А снегопад усиливался. Снежинки становились мохнатыми. Вокруг словно бы потемнело.
Мальчики всмотрелись друг в друга. До чего же они стали смешные! Лица красные-красные, руки тоже, а все остальное — белое. У Юрика даже нос в снегу, а у Андрейки брови, как у деда-мороза.
— Ты как полярный медведь,— сказал Андрейка.
— А ты на сторожа магазина похож,—засмеялся Юра.— Весь будто в муке.
Юра втянул руку в рукав пальто и начал пустым рукавом сбивать снег с одежды Андрейки.
— Все равно налипнет,— отстранился Андрейка.— Так даже лучше: замаскированные.
— Правильно,— согласился Юра,— Нина нас сейчас и не узнала бы.
— Разве что по голосу.
...Вволю нагулявшись, мальчики лишь под вечер вернулись домой. Долго отряхивали с себя снег, чтобы не нести его в квартиру, долго стучали валенком о валенок. Но Варвара Максимовна все равно встретила их сердитым вопросом:
— Вы где так долго шатались?
— На Советскую ходили, — ответил Юра.
Андрейка с укором взглянул на друга: зачем обманывать? На Советскую улицу только собирались, но не дошли.
Юра понял взгляд товарища и быстренько направился в столовую. Ему опять стало стыдно. Сколько раз давал себе слово говорить только правду. И опять не кто иной, как Андрейка, поймал его на дешевом обмане.
«Придется опять просить прощения»,— подумал Юра и вспомнил о последнем письме уральцев. Захотелось написать ответ на него, позвать Андрейку на помощь.
После позднего обеда мальчики принялись за работу. Мартын и Варвара Максимовна даже Нину не пустили в их комнату, думая, что они готовят уроки.
«Дорогие друзья, Вова, Витя, Толя и весь ваш класс,— писал Юра. — Я пишу вам уже из Минска, и не один, а с товарищем.— Мальчик остановился, зачеркнул последнее слово и старательно вывел: — Со своим братом Андрейкой. Ты, Вова, знаешь о нем, я не раз давал тебе читать письма отца. Это тот самый, который был с моим папой в партизанах».
Юра поставил точку и улыбнулся Андрейке:
— Правильно написал?
— Ошибок, кажется, нет, — ответил Андрейка и, чуть подумав, добавил: — Надо им написать о Минске.
— Диктуй, а я буду писать.
— А с чего начнем?
— Начнем так... Ну, хотя бы... просто: «Минск будет красивым городом». Нет, не так...
Юра задумался.
— «Я пишу вам уже из Минска»,— прочитал Андрейка в письме.
— Ага,— подхватил Юра и продолжал: — «Живем мы в Минске вместе, в квартире из трех комнат на третьем этаже. Дом наш находится недалеко от центральной улицы города».
— Правильно! Пиши! — одобрил Андрейка и начал диктовать дальше: — «Это самая разрушенная часть Минска. Было время, когда город лежал в руинах, ни одной улицы в центре не сохранилось. А сейчас строится новый, совсем новый город. Если б вы только видели...»
— Подожди! Давай пригласим их в гости, — предложил Юра.
Андрейка промолчал. Ему опять стало больно. И оттого, что не может он никого приглашать к себе в чужой дом, и потому, что об отце, как и раньше, ничего не известно. Мелькнула мысль: «А что, если опять война?» Но минуту спустя на строгом лице паренька появился лучик улыбки. «Мы не те малыши, какими были,— подумал Андрейка,— и не один я, совсем не один».
— Давай пригласим,— сказал он твердо.— Пиши: «Чтобы вам, друзья, посмотреть на наш город, приезжайте к нам. Мы будем очень рады и встретим вас, как своих братьев, всей школой...»
Мальчики написали еще и о том, как они учатся, и о последнем пионерском сборе, посвященном дружбе народов, и о домашних своих новостях.
Было в письме две строчки и о Нине. Друзья сообщили уральцам, что их сестричка учится на «отлично» и трудновато дается ей только иностранный язык.
Нина уже дважды открывала дверь в комнату. Но, видя, что мальчики сидят и пишут, она уходила, не желая им мешать.
— Ты бы за книгу села,— сказала ей мать.
Но девочку непреодолимо тянуло в комнату к ребятам.
Мальчики закончили письмо и оба подписали его. Андрейка не обиделся, что его имя стояло вторым. Он был доволен, что помог Юре обо всем написать далеким друзьям, и, немного подумав, предложил:
— В следующий раз всем классом прочитаем их ответ и вместе, всем классом, ответим.
— Правильно! — горячо одобрил Юрка.— Вот это идея!
Они запечатали письмо в конверт и решили утром вместе отнести его на почту.
То, чего так ожидал, к чему так готовился Андрейка, произошло очень просто.
Да, он встретился с отцом!
Как это произошло?
Был теплый весенний день накануне праздника Первомая. Липы на городских улицах оделись в кудрявый зеленый убор. Разноцветные флаги на стадионе, видневшемся из окон квартиры Мартына, трепетали на легком ветерке. Нельзя было не восхищаться зеленым ковром, который расстелила на футбольном поле заботливая хозяйка природы — весна.
Василь Голенчик шел на работу, ощущая странное возбуждение. Он не замечал ни людей, ни весны, сияющей вокруг. Мысли были невеселые. Кроме того, было обидно, что люди из министерства разъехались по районам, а его самого дела удерживают в городе.
Как только Василь вошел к себе в кабинет, ему сказали, что просили позвонить в горком партии. На столе ожидала стопка бумаг — дневная почта,— и он начал просматривать ее. Думал, надеялся, что желанная весточка о сыне придет обязательно с письмом.
На читку ушло больше часа. Потом Василя вызвал заместитель министра, и разговор с ним занял еще минут сорок. Лишь после этого, вернувшись в кабинет, Голенчик увидел возле чернильного прибора записку с номером телефона и фамилией Краснов.
«Видимо, поручение какое-нибудь дадут или сведения о партийной работе понадобились»,— подумал Василь и не торопясь набрал номер горкомовского телефона.
— Товарища Краснова,— попросил он и, услышав в трубке: «Краснов слушает», спросил, зачем нужно было звонить.
— Это из отдела учета,— сказал Краснов и предупредил: — Вы только не волнуйтесь и точно отвечайте на все вопросы....
— Пожалуйста, пожалуйста, — заспешил Василь, не зная, в чем дело.
— У вас был сын Андрей? — спросил Краснов.
Голенчик побледнел, но ответил вопросом:
— Почему «был»?
— Нет, нет... Вы не волнуйтесь,— успокоил его Краснов. — Это он со своей матерью Зинаидой Антоновной...
— ...в партизанах был?
— Да, да. Так он жив и здоров, товарищ Голенчик.
Телефонная трубка дрогнула в руке Василя и едва не выпала. Он вскочил со стула и громко крикнул:
— Я иду! Бегу к вам...
По министерству полетела радостная весть: Василь Голенчик наконец нашел сына.
...Он почти бежал, не в силах сдержать свою радость и возбуждение. В горкоме партии ему не только дали адрес Мартына, но и сказали, что видели не так давно его сына и что он очень похож на него, Василя Голенчика.
Василю хотелось расцеловать их всех: и Краснова — медлительного человека на протезах, и женщин — горкомовских работников, которые радовались, что первыми сообщили человеку о его счастье.
Василь знал, что в дневное время Мартын будет на работе, а дети в школе, и поэтому принуждал себя идти спокойнее, подготовиться к встрече.
Около стадиона он на некоторое время остановился и издали начал рассматривать дом, в котором должны окончиться его тревоги и где живет его сын. Какой он теперь? Узнает ли отца? Да и сам Василь тревожился, узнает ли после стольких лет разлуки своего Андрейку.
Посмотрел на поле стадиона, на его зеленую мураву, на стройные молодые тополя и липы, на которых ветер перебирал ярко-зеленые узкие листики.
Василь почти бежал к дому Мартына.
Варвара Максимовна и Нина встретили его на пороге. Вначале они даже растерялись: перед ними стоял взрослый... Андрейка. Настолько этот человек был похож на их мальчика.
— Вы простите,— начал Василь.— Я разыскиваю своего сына. Его зовут Андрей. Мне сказали, что он у вас...
— Ой! — вскрикнула Нина и стремглав бросилась в комнату.
— Проходите, пожалуйста.— Варвара Максимовна даже не скрывала волнения.— Раздевайтесь... Андрейка и Юрик вот-вот придут из школы... Нина, Нина, где ты? В эту комнату проходите, тут ваш сын вместе с нашим Юриком живет.
Василь должен был что-то сказать, но слов не находил. Опять подумалось: «А что, если мальчик не мой? Если простое совпадение фамилии и имени? Мало ли сирот осталось после войны?.. Но если даже это и не мой Андрейка, все равно я возьму его к себе. Пусть думает, что я его отец. Ему будет легче. Мне тоже».
Он молча разделся и глубоко вздохнул. Этот вздох услышала Варвара Максимовна.
— Теперь уже все хорошо будет,— посочувствовала она.
— Спасибо вам и вашему мужу.
— У нас, как у людей: ваша радость и наша тоже... Проходите вот сюда...
Варвара Максимовна тоже очень волновалась. С минуты на минуту она ожидала возвращения ребят из школы и представляла себе, что будет, когда домой соберутся все.
Василь вошел в комнату, и там его, как давнего знакомого, встретила Нина.
— Вот тут спит Андрейка, а тут Юрик. Они теперь крепко дружат,— принялась показывать девочка.— А раньше ссорились из-за Михася, а я заступалась за Андрейку.
Нина брала одну за другой вещи Андрейки и показывала их Василю. Не удержалась она и от того, чтобы не полезть в стол и не показать красную коробочку с правительственными наградами Андрейки.
Василь смотрел на все как очарованный. Девочка как бы открывала перед ним совершенно новый мир: жизнь и тайны его сына. По документам и фотографиям он уже видел, что нашел именно своего Андрейку, и чувствовал, что в этом доме сыну живется неплохо.
В коридоре послышался звонок. Нина пулей вылетела туда, оставив дверь в комнату не закрытой. Увидев Андрейку, она повисла у него на шее, приговаривая:
— Твой папа пришел, твой папа пришел!..
И не успел мальчик ступить на порог дома, как к нему бросился человек, которого он не успел и рассмотреть, и крепко-крепко обнял его.
— Андрейка, сыночек!
Не отрывая глаз, всматривались они друг в друга. Узнавали один другого по тем неуловимым черточкам, которые известны только родным, и Андрейка все крепче и крепче прижимался к груди Василя.
— А я тебя ждал,— шепнул он. — Я знал, что ты живой и придешь...
— Это хорошо, сынок, когда веришь,— едва слышно ответил Василь.
Слов было мало. Да и нужны ли сейчас были слова!..
Варвара Максимовна утирала радостные слезы. Нина что-то щебетала на ухо Андрейке. А Юра стоял с ранцами в руках, догадавшись взять у Андрейки и его ранец.
. . . . . . . . . .
На следующий день Андрейка распростился с домом дядьки Мартына. Василь должен был забрать Андрейку к себе. Вчера он не сделал этого, потому что не было Мартына, а хотелось все сделать при нем, с его согласия. Нельзя же было не отблагодарить комбрига за то доброе, что он сделал для Андрейки, а значит, и для него, Василя.
В тот первый день, как встретились отец с сыном, они поехали на трамвае к Василю на квартиру. Осмотрев ее, Андрейка сказал:
— А как близко мы жили...
А еще через несколько дней Андрейка шел в праздничной первомайской колонне рядом со своим отцом. Теплый ветерок колыхал красные флаги.
Для среднего и старшего возраста
АНДРЕЙКА
Повесть
Ответственный редактор М. Ф. Мусиенко.
Художественный редактор Б. А. Дехтерев.
Технический редактор 3. М. Кузьмина.
Корректоры Г. В. Русакова и Н. А. Сафронова.
Сдано в набор 14/VII 1972 г. Подписано к печати 6/IX 1972 г. Формат 60Х841/16. Печ. л. 9. Усл. печ. л. 8,4. (Уч.-изд. л. 8,03). Тираж 75 000 экз. ТП 1972 № 416. Цена 39 коп. на бум. № 1. Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Детская литература» Государственного Комитета Совета Министров РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1. Ордена Трудового Красного Знамени фабрика «Детская книга» № 1 Росглавполиграфпрома Государственного Комитета Совета Министроп РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.
Москва, Сущевский вал, 49. Заказ 4365.
Ковалев Павел
К56 Андрейка. Повесть. Пер. с бел . А. Миронов. Рис. С. Антонова. М., «Дет. лит.», 1972.
144 с., с ил., 75 000 экз., 39 к., в пер.
Повесть рассказывает о Великой Отечественной войне, о белорусских партизанах, об участии в партизанской борьбе мальчика Андрейки, о его подвигах. «Мать и сын» — так назвал автор первую часть книги. Вторая — «Отец» — повествует о первых послевоенных годах в Белоруссии, о поисках Андрейкой своего отца, о его учебе и дружбе со сверстниками.
С(Бел) 2