На протяжении столетий европейцы относились к России как к периферийным стране и обществу; ее отставание от европейских наций казалось очевидным, а гигантские пространства ассоциировались с чем-то неизвестным и непознаваемым. Многочисленные заметки о России, оставленные европейскими путешественниками[77], схожи по стилю с описаниями других далеких стран — от Монголии до Китая[78]. Даже тот факт, что Россия была страной христианской, не изменял отношения к ней как к чему-то не вполне европейскому — и оно сохранялось как минимум до XVIII века, а в некоторых смыслах не изжито и по сей день. Однако для нашего исследования важно не столько отношение европейцев к России как к «окраине» цивилизованного мира, сколько сам статус сначала Руси, а потом и Московии как исторического core современной России — статус, который также во многом изначально определялся ее окраинным характером.

В современной исторической и социологической литературе нередко можно встретить утверждение о том, что Древняя Русь (о том, что это такое, мы подробнее поговорим позже) возникла и сформировалась как «фронтирное» общество и государство[79], географически располагаясь на границе Европы и открытых степных пространств Евразии, населенных кочевыми племенами[80], которые на протяжении столетий — с конца IV до середины XIII века — подчас угрожали самому существованию европейской цивилизации. Идея «фронтира», вошедшая в оборот в связи с описанием последовательного проникновения народа одной культуры в пространство обитания народов других культур[81], в последнее время получила широкое распространение в том числе и в связи с политической конъюнктурой, благоволящей подчеркиванию как «неевропейской» природы России, так и особой миссии современной Украины, которая якобы «защищает Европу от варварства, тирании, терроризма, агрессии и милитаризма»[82]. Между тем, на наш взгляд, этот концепт уводит исследователей в сторону от понимания специфики процесса формирования Древней Руси и ее последующего развития.

Дискуссия об истоках Руси, ее названия, населения и традиций продолжается на протяжении многих десятилетий. Сегодня наиболее распространенной выглядит версия о том, что большинство ее жителей составляли наследники балтославянской общности, представители которой с давних времен жили в районе, с запада ограниченном Вислой и верховьями Днестра, на востоке — верхним течением Западной Двины и Оки, а на юге доходившем до Верхнего Поднепровья[83]. «Традиционно эти племена увязывались с собирательным понятием венеды, упоминаемым выдающимися историками древности — от Плиния Старшего и Тацита[84] до Птолемея и Страбона[85], и были практически последними, кого римляне определенно знали в качестве жителей территорий, отстоящих на северо-восток от имперских границ»[86]. На протяжении VI–IX веков славяне значительно расширили зону своего расселения, включив в нее территории от южного побережья Балтики до Балкан, от междуречья Одера и Вислы до Волги, Оки и Дона; сегодня некоторые исследователи считают этот процесс завершающим этапом великого переселения народов середины I тысячелетия н. э.[87]

Исторически славяне соседствовали с другими этносами: германцами, литовцами, финнами, уграми — и постоянно испытывали на себе культурные влияния еще более отдаленных соседей[88]. Равнинный регион, в котором они жили, был открыт к северу, к берегам Балтийского моря, к востоку, лесам Приволжья и степям юго-запада, и к югу — вплоть до Черного моря. Западные его рубежи, очерченные Карпатами, Днестром, Дунаем и непроходимыми в то время лесами нынешней Восточной Польши, выступали неким естественным пределом огромной малоосвоенной территории. По краям великой равнины постоянно ощущалось присутствие других цивилизаций: еще в VI–V веках до н. э. греки основали несколько своих колоний на северном берегу Черного и на побережье Азовского морей (Ольбию, Херсонес, Пантикапею и Танаис)[89]. Позже их освоили римляне, которые прочно закрепились также на западном берегу Черного моря, во Фракии и Дакии[90]. В IV–VI веках н. э. через южную часть равнины прошли массы готов, аланов и аваров, позже осевших на имперских территориях после крушения Рима, а в IX веке с востока на запад проследовали угры, позднее поселившиеся в срединном течении Дуная[91]. В IХ — XI веках здесь кочевали хазары, печенеги, кипчаки и куманы. С севера чувствовалось присутствие викингов, к VII веку освоивших почти все берега Балтийского моря[92]. В то же время византийцы, после побед над болгарами вернувшие контроль над западным черноморским побережьем, рассматривали огромные северные просторы и как источник угроз, и как потенциальное пространство для распространения собственного влияния.

Историки сходятся во мнении, что формирование государственности в этих местах началось в VIII–IX веках в среднем течении Днепра, вокруг современного Киева, где издревле жило племя полян[93], но куда оказался направлен главный поток славянских переселенцев с севера[94]. Само название «Русь» («Рус») применительно к этой местности встречается уже в середине IX века и фиксируется во многих письменных документах, в том числе и в «Бертинских анналах»: «В лето от Воплощения Господня 839-е… Прибыли также греческие послы… с ними император прислал еще неких, утверждавших, что они, то есть народ их, называются рос и что король их, именуемый хаканом, направил их ради дружбы»[95]. Относительно этимологии этого слова продолжаются споры (cегодня финны и эстонцы называют русских «вене», тот же термин, что использовал Тацит, — «венеты», а шведов — руотси; в английских хрониках обитателей острова Рюген называли русами; русами Ибн-Фадлан называет исключительно скандинавов, тогда как славян он именует сакалибами), однако вполне вероятно, что оно стало заимствованием из северных языков, указывавшим на то, что двинувшиеся на юг славяне в той или иной степени объединили свои усилия с викингами[96] (версия об их координации выглядит более убедительной, чем мифологизированная гипотеза о «призвании» норманнских вождей «на княжение»[97] в Новгороде). Становление Киева в качестве центра славянской консолидации было обусловлено не только его выгодным географическим положением, располагавшим к превращению его в важный торговый центр, но и масштабной миграцией, существенно увеличившей население этих мест.

Объединение славян, викингов и местных племен привело к быстрым изменениям политического ландшафта: если до середины VIII века о живших в этих местах людях практически ничего не было известно, то в 860 г. они оказались у стен Константинополя, причинив серьезные проблемы Византии, чья армия вела кампанию против халифата Аббасидов[98]. Причина столкновения с Византией вряд ли была связана с одним только желанием захватить богатую столицу и уйти с большой добычей; многие авторы подчеркивают, что миграционная волна славян не имела Киев своей целью и cклонна была продолжить свое движение далее на юго-запад[99], — однако Византийская империя, в отличие от Римской, не позволила выходцам с севера приблизиться к Средиземноморью, несмотря на серьезное давление, которое славяне оказывали на дунайские окраины империи.

История жителей Великой Восточно-Европейской равнины VI–IX веков отличается от истории большинства европейских народов как минимум тремя важными обстоятельствами.

Во-первых, для восточных славян колонизация новых территорий была важнейшей формой существования. Уже в IX веке ими были если не заложены, то в значительной мере развиты не менее десятка значимых городов, включая Киев, Новгород, Ростов, Полоцк, Псков, Муром, Изборск, Белоозеро, Любеч и Ладогу[100], расстояние между самыми отдаленными из которых превышает 1,2 тыс. км. При этом такая колонизация не напоминала ни поведение постоянно мигрирующих кочевников, ни действия народов времен «великого переселения», которые перемещались из одного ареала проживания в другой, полностью оставляя прежнюю свою родину. Для славян, осваивавших Великую равнину, расселение было именно колонизацией: появление и возвышение Киева не предполагало упадка Новгорода, а основание и быстрый рост Ростова и Суздаля — пренебрежения к более древним центрам. Экспансия далеко не всегда требовала покорения соседних племен: для огромного протогосударства, выстраивавшегося вдоль главного торгового пути Восточной Европы, часто называемого «путем из варяг в греки», она обусловливалась контролем над этой важнейшей артерией, которая до XII века оставалась основным звеном, соединявшим Балтику и Византию и имевшим критическое значение как для Северной, так и для Южной Европы[101]. Земледелие, основанное на двухпольном и трехпольном севообороте и распространении в качестве основной зерновой культуры озимой ржи (важность последнего фактора подчеркивают многие исследователи[102]), и развитие торговли расширяли освоенную территорию, оставляя, впрочем, города относительно редким явлением, так как они возникали как военные форпосты и лишь постепенно начинали исполнять функции торговых и ремесленных центров[103]. Масштабы экспансии в большей степени соответствовали не фронтирному, а именно окраинному характеру ранней Руси.

Во-вторых, и это вытекает из первого обстоятельства, население огромной территории оказывалось исключительно многоплеменным. От Невы до южного течения Днепра и от Двины до Клязьмы жили представители как минимум 20 различных народностей — кривичи и волыняне, древляне и поляне, вятичи и радимичи, а также многие другие. Появление в Новгороде викингов вызвало приток значительного количества выходцев из Скандинавии[104]. Постоянные столкновения с половцами, сопровождавшиеся неизменными замирениями, приводили к многочисленным бракам между кочевниками и славянами, постепенно становившимися нормой[105]. Что же касается формировавшейся знати, то она все более «интернационализировалась»: практически немедленно после обращения Руси в христианство родственные связи соединяли киевских и новгородских князей с самыми разными европейскими народами; как известно, у Владимира Святославича были болгарская, половецкая, чешская и византийская жены; его сын Святополк женился на дочери польского короля Болеслава, а дочь вышла замуж за князя Казимира I; дочери его сына Ярослава Мудрого вышли замуж за королей Венгрии, Франции и Норвегии[106]. Однако несмотря на это (а может быть, вследствие этого) Русь оставалась совершенно особой территорией: не-Европой и не степью, не севером и не югом — иначе говоря, сохраняла свою специфику огромной окраины Европы и Византии, норманнских владений и территории кочевников. Эта особенность подтверждалась и еще одним обстоятельством.

В-третьих, следует отметить, что «выплескивание» славянских племен на территорию Великой равнины отличалось от гигантских переселений народов IV–VI веков еще и тем, что в новых местах переселенцы не наблюдали следов более высокой цивилизации. Если готы, осевшие от Паннонии до Испании, и вандалы, завоевавшие Северную Африку[107], как позже и норманны, подчинившие себе часть Франции, Британию и даже южные районы Италии[108], осваивались на римских землях, где они находили развитую инфраструктуру, города и живую память о самом мощном государстве недавнего прошлого (а некоторые из них ассимилировались и даже принимали участие в защите умиравшей империи от новых волн притекающих полчищ[109]), то расширение зоны, контролировавшейся славянскими народами, не приводило к созданию типичного европейского государства. Многие исследователи постоянно указывают на доминирование общинной собственности[110]; на отсутствие традиционной для европейцев примогенитуры как принципа наследования[111]; на условную власть князя, постоянно подтверждаемую народом на вечевых собраниях[112]; на возможность его призвания и изгнания[113] и на прочие моменты, во многом свидетельствующие о протогосударственном характере Древней Руси. Не подвергавшаяся угрозам с Запада на протяжении четырех-пяти первых веков своей истории, Древняя Русь оставалась окраиной Европы не только в цивилизационном или «технологическом» смыслах, но и в политическом, сохраняя не столько отсталые, сколько специфические формы социальной организации (подчеркнем, что мы ни в коем случае не идентифицируем «окраинность» с отсталостью).

В период своего становления Русь активно взаимодействовала с соседями (через нее пролегал один из важнейших торговых путей того времени, ее купцы достигали Персии, русские наемники участвовали в византийских военных экспедициях в Средиземном море[114], германские племена создавали оборонительные укрепления (марки) на восточных границах) и многое у них заимствовала. Однако по мере «взросления» русская цивилизация (и особенно ее высший класс) стала искать возможности сближения с каким-то из крупных государств — во многом пытаясь найти образец для подражания не на бытовом, а на политическом и идеологическом уровне. Варианты, имевшиеся у князя Владимира, известны[115] — но в итоге был сделан самый «естественный» выбор: коль скоро центр русской государственности неумолимо сдвигался к югу; важнейшим «иным» для русичей оставалась Византия; а христианство стало проникать в Киев начиная с середины IX века[116], сближение с восточной империей стало делом времени. По сути, с ключевого для Руси события — принятия христианства в 988 г. и начала эпохи «византийского просвещения» — стартовала современная история страны, которая описывается в ряде работ, и прежде всего в недавней книге Е. Кузнецовой и Э. Люттвака[117], как история рецепций, или заимствований, социальных, политических и производственных технологий из внешнего мира с их последующими адаптацией и развитием. Эта историческая особенность эволюции российского общества столь важна, что следует сказать о ней несколько слов, прежде чем перейти к рассмотрению отдельных волн, или этапов, такой рецепции.

Насколько нам известно, в отличие от концепции «фронтирности», теория «окраинности» никем специально не разрабатывалась, хотя для Руси/Московии/России этот контекст исторического развития представляется одним из наиболее важных, так как он может пролить свет на целый ряд характерных черт становления и развития нашего общества.

Логика развития окраинной территории определяется, на наш взгляд, прежде всего текущей целесообразностью, не в последнюю очередь в силу того, что здесь отсутствуют как исторические, так и идеологические рамки, а пространственные границы выглядят намного более условными и проницаемыми, чем в цивилизационных центрах, где за территории идет жестокая и постоянная борьба. Интересы окраинных обществ подвижны, и конфигурация таких социальных систем может довольно быстро меняться. Немного забегая вперед, можно заметить, как русский «центр» на протяжении условной тысячелетней истории страны проделал путь, аналогов которому не только в европейской, а, вероятно, и во всемирной истории невозможно найти. Сформировавшись в историческом ареале проживания славянских племен, в упоминавшемся уже треугольнике между Неманом, Карпатами и Днепром, он в результате славянско-скандинавского «синтеза» воплотился в Новгороде как успешном торговом городе и первом средоточии княжеской власти (на этом этапе политическое и социальное устройство серьезно напоминало принятое в Балтийском регионе, где доминировали викинги). Однако с развитием торговли между севером и югом основная активность сместилась далеко к югу; важнейшими политическими вызовами стали войны с кочевниками, с одной стороны, и с Византией — с другой; после как минимум полутора столетий такого движения новое ядро сконцентрировалось вокруг Киева, который еще более возвысился после крещения Руси и формирования княжеских домов вокруг киевского престола. Чуть позже, по мере того как постоянная колонизация повела русских на еще более «окраинные» окраины тогдашнего мира, началось возвышение Суздаля и Владимира, откуда влияние нового (пусть и фрагментированного) государства начало распространяться еще дальше на восток; этот процесс был прерван — но только на время — монгольским нашествием, в борьбе с последствиями которого именно обращенная к востоку часть Руси стала центром нового государства со столицей в Москве. Этот «восточный вектор» реализовался в полной мере после победы Московии над ослабевшей из-за внутренних противоречий Ордой за счет масштабной экспансии, приведшей русских в Восточную Сибирь и далее, к Тихому океану. Однако, «растекшись» до пределов, очерченных самой географией, и освоив все окраины на востоке, Московия обернулась на запад, откуда к этому времени стали исходить основные угрозы и вызовы; завершила свою историческую «реконкисту», сразилась с потомками викингов, и, превратившись в Россию, страна на очередной волне перемен переместила столицу в Санкт-Петербург, в каком-то смысле логически (но не субстанционально) замкнув исторический круг, начатый еще в эпоху норманнского влияния.

Ничего подобного в странах, располагавшихся вблизи крупных цивилизационных центров, подчеркнем еще раз, никогда не происходило.

Между тем, хотя миграции и переселения не являются чем-то уникальным во всемирной истории, следует признать, что эволюция Руси/Московии/России в одном своем аспекте была уникальной. Мы имеем в виду особую природу заимствований социальных, экономических, политических и идеологических практик у своих непосредственных соседей. Обычно такое заимствование происходило и происходит в условиях, когда либо менее развитый народ покоряет территории с более богатым культурным наследием (примеры чего можно видеть в истории раннего европейского Средневековья, где случился синтез романской и варварских культур), либо успешные империи устанавливают свое доминирование над периферийными территориями, часть традиций которых они начинают принимать (что справедливо в отношении того же Рима, с одной стороны, и Греции/Иудеи/Египта — с другой). В истории России мы видим совершенно иную динамику. Если оставить за рамками обсуждения вопрос о том, что и как было усвоено ранними славянскими племенами из образа жизни викингов и какие особенности их общественной организации были восприняты наиболее полно (все же сложно отрицать, что базовые черты Древней Руси в социальном и экономическом аспектах несут на себе несомненную печать именно славянского наследия, и к тому же в целом дохристианский период оказался довольно коротким), можно заметить, что заимствования, которые характеризовали русскую историю, исходили не от народов, стран и территорий, которые либо захватывали Русь, либо оказывались под ее собственной властью. Византия в IX–XI веках, империя монголов в XIII–XV столетиях и Западная Европа начиная с XVII века — все эти источники основных российских заимствований оставались относительно внешними (это относится даже к Орде, о чем мы поговорим чуть позже). Иначе говоря, не будет преувеличением утверждать, что Россия на протяжении долгого времени обнаруживала беспрецедентную способность использовать иные социальные практики без какого-либо «растворения» самой себя в своих соседях — и делала это в конечном счете для развития собственной, ни на чью иную не похожей, идентичности. Мы полагаем, что такой тип развития мог сформироваться только у окраинной цивилизации, которую ни одна из соседствующих с ней общностей не могла превратить в свою собственную составную часть (мы будем неоднократно обращаться к этой теме в дальнейшем). Таким образом, если считать славянско-норманнское взаимодействие, происходившее в VII–X веках на территории, впоследствии ставшей центром возникновения русской государственности, синтезом, а не заимствованием, историю российских рецепций следует начинать именно с периода активного взаимодействия Киева и Константинополя, и в этом случае мы имеем дело с тремя «кругами» заимствований, хронологически совпадающими с миграцией основных политических центров Руси/России.

Эти три рецепции связаны с византийским, монгольским и западноевропейским влияниями. Для целей нашего исследования мы назовем их соответственно идеологическим, управленческим и технологическим, хотя и понимаем, что все эти названия выглядят относительно условными. В первом случае мы хотим подчеркнуть, что византийская рецепция обеспечила Русь прежде всего неким духовным стержнем (мы намеренно не касаемся сейчас нашего к нему отношения), который позволил субординировать общество и государство, придать некую направленность и «высшую цель» их развитию и породил потребность в письменной культуре, до того времени отсутствовавшей. Эта трансформация стала большим шагом вперед, хотя и несла в себе основания для возникновения в будущем существенных проблем и противоречий, сполна проявившихся в российской истории, а отчасти даже в российской современности. Во втором случае мы хотим акцентировать внимание на том, что долгое время, на протяжении которого часть территории Руси находилась под властью монголов, не прошло бесследно, привив формировавшейся Московии немало «азиатских» черт. Стоит заметить, что к этому восприятию данная часть русских земель была вполне готова: элементы азиатской деспотии (неизвестные ни Новгородской республике, ни Галицко-Волынским княжествам) формировались во Владимиро-Суздальской окраине и до монгольского нашествия. Синтез русских практик «колонизации через освоение» с монгольскими принципами подчинения гигантских территорий и, по сути, «дистанционного» управления ими обеспечил появление инструмента для той территориальной экспансии, которая определила облик Московии XV–XVII веков и окончательно изменила политическую систему сформировавшегося единого русского государства. В третьем случае угроза с Запада, воспринимавшаяся прежде всего как технологическая (и военная в том смысле, что противники Московии обрели возможность ускоренного экономического развития и создания более совершенных орудий ведения войны), получила адекватные осмысление и ответ — сначала при Алексее Михайловиче, а затем при Петре I, — сводившиеся к необходимости заимствования у Европы ее технологических новаций и ограниченного числа институтов, опосредующих их функционирование. При этом, как и в других отмеченных случаях, очередная рецепция не меняла радикальным образом ни социальную структуру, ни принципы политической организации, а лишь обеспечивала необходимую реакцию на те вызовы и угрозы, с которыми сталкивалась страна, нейтрализуя их по крайней мере частично.

Отмеченные три рецепции не создавали в истории страны и общества три разных периода — точнее сказать, возникало ощущение некоей периодизации, хотя говорить о ней как таковой вряд ли приходится (выделение «византийской», «монгольской» или «европейской» эпох было бы катастрофическим упрощением). Три основные рецепции существенно изменяли русское общество, однако приходится признать, ни одна из них не уничтожала тех основ, на которых зиждилась прежняя социальная форма. В этом, на наш взгляд, состоит существенное отличие окраинного общества от обществ, встроенных в цивилизационное ядро. Если в Западной Европе на протяжении того же отрезка времени мы наблюдаем формирование и крах феодального строя, полную смену общественных классов и способа производства; период наивысшего расцвета католицизма, Реформацию и всплеск граничащего с атеизмом рационализма; преодоление аграрной экономики, появление мануфактур и массового индустриального производства; переход от абсолютной монархии к конституционной и далее к республикам — то в России с начала Х по конец XIX века заимствованные институты и практики не сменяли друг друга, а скорее суммировались друг с другом. Породив институт зависимой от власти и «слившейся» с ней церкви, византийская рецепция дала нам совершенно особый общественный строй, далеко не вполне рациональный и во все времена предельно идеологизированный. Монгольская рецепция, радикально изменив отношение к законам и характер взаимодействия власти и общества, никак не затронула место религии и ее служителей в жизни страны; раздвинув ее границы, она сохранила пиетет перед «центром», не допустив дезинтеграции огромного пространства тогда, когда рухнули все европейские поселенческие империи. Наконец, европейская рецепция, принеся много нового в сфере экономики и культуры, не подорвала позиций церкви, не изменила принципы территориальной организации страны и самодержавной власти и даже оставила в неизменном виде крепостнические порядки, которых в Европе уже не существовало к тому моменту, когда Россия начала оттуда что-то перенимать. Как бы Россия ни расширялась, она до конца XIX века оставалась окраинной страной в том самом элементарном смысле, что «осваивала» территории, которые были еще более «глубокой» периферией и на которых русские колонисты практически всегда оказывались большинством: более развитыми и более населенными территориями Москва не пыталась управлять, даже через систему вассалитета, на протяжении большей части своей истории. В той же мере, в какой география открывала перед Русью/Россией с первых дней ее истории возможность свободно «растекаться» по евразийским просторам, окраинность страны позволяла не менять социальные уклады и приоритеты, а скорее накапливать их, сколь бы противоречащими друг другу они ни выглядели.

Проблема, на наш взгляд, возникла лишь тогда, когда во второй половине XIX века ускорение экономического развития, решительный отказ от архаических социальных институтов и неудержимая волна глобализации поставили под вопрос саму возможность осуществления таких «частичных» заимствований, которые не вели к тотальной трансформации всего общественного уклада. В то время в первый раз стало понятно, что модель последовательного избирательного заимствования, которую Россия практиковала на протяжении всей своей истории и в применении которой не знала себе равных, дает сбои. Последние полтора столетия стали для нашей страны периодом самых тяжелых исторических испытаний во многом потому, что на каждом из резких поворотов недавней истории ее правители вместо того, чтобы позволить стране естественно развиваться в интересах народа, всякий раз пытались провести очередную «сборку» все менее состыкуемых элементов по принципу избирательной рецепции отдельных практик и институтов более успешных народов (даже современная дискуссия о предпочтительности «европейского» или «китайского» пути отражает именно этот догмат, неискоренимый в сознании отечественной элиты). Время частичных рецепций закончилось — но пока мы все же вернемся к их истории, так как именно прежние заимствования позволяют понять как корни российской имперскости, так и ее отличительные особенности.

Если оценивать логику развития славянских племен и русского протогосударства в IX–X веках, появление «связки» с Византией было практически неизбежным — причем как по экономико-политическим, так и по культурно-идеологическим причинам. С одной стороны, на Византию приходилась бóльшая часть шедшей по Днепру и Дону торговли; русские купцы практически постоянно присутствовали в Константинополе уже с начала X века[118]; славяне неоднократно сталкивались с византийцами, но чем дальше заходило их противостояние, тем понятнее становилась необходимость поддержания союзнических отношений; в середине Х века русские воины принимали участие в византийских военных операциях на Крите и в других районах восточного Средиземноморья[119]; в политическом отношении византийская система правления виделась киевским князьям образцом для подражания. С другой стороны, распространение христианства в направлении русских земель в Х веке было практически необратимым: на севере начиналась активная христианизация скандинавских народов: франкские и германские епископы занимались успешным миссионерством среди викингов уже в 850–940 гг., причем многие норманны принимали крещение для того, чтобы упростить контакты с богатевшими западноевропейскими государствами[120]; со стороны Византии шел аналогичный процесс: не случайно княгиня Ольга, единственная из киевских властителей триумфально принятая в Константинополе в 957 г., приняла крещение как минимум за год до поездки в Византию[121]. При этом нельзя забывать, что Х век был временем максимального расцвета империи, и союз с ней — тем более союз, в котором Константинополю приходилось относиться к Киевскому государству как к равному (выдача сестры императора Анны замуж за князя Владимира, судя по всему, была не столько следствием его военных успехов в Крыму, сколько благодарностью за помощь в подавлении восстания Фоки и ряде иных военных предприятий Василия II[122]), — выглядел весьма логичным. Заметим: он не случился в одночасье — сближение, перемежаемое конфликтами, продолжалось около столетия, причем в этот период вместились и осада Константинополя Олегом в 907 г., и совместные военные действия византийцев и русичей в 949 г.; и поездка Ольги в Константинополь, и болгарская война между Византией и Святославом в 968–971 гг.; и языческий ренессанс на Руси в последней трети Х века, и крещение Киева и Новгорода в 988–989 гг.

Византийская рецепция, если описывать ее в самых общих чертах, была в значительной части идеологической, а также политической в той мере, в какой религия определяла характер доминирующих государственных институтов. Обусловленные ею на Руси изменения определялись в основном тремя моментами.

Во-первых, вместе с христианством Русь «импортировала» из Византии особый способ взаимодействия церкви и светской власти. Если в западной части Римской империи по мере ее ослабления и после ее распада епископы приобретали значительный вес, нередко противопоставляя себя светским правителям, превратив церковь к IX веку в параллельный источник власти[123], то в восточной части, где империя сохранилась и даже окрепла в VI–VII веках, сформировались все предпосылки для подчинения духовной власти светской[124]. Последнее не случилось мгновенно, но после подавления иконоборчества сложилась та обоснованная еще Юстинианом симфония двух властей[125], которая не могла не нравиться любым правителям, мечтавшим о прочной легитимации собственной власти. Следует заметить, что на киевской почве эта идея получила развитие, и всего через полвека после принесения христианства на Русь явилось знаменитое «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона[126], в котором излагалось учение о «прирожденном государе», на долгие столетия оказавшееся фундаментом московского и российского абсолютизма. Так как новая религия пришла на Русь не в результате завоевания или миссионерства, а была установлена правителем, то вся церковная экономика также изначально стала заботой властей — и финансовая зависимость церкви от князя не располагала к самостоятельности (тренд усилился по мере сдвига центра русского государства от Киева к Владимиру и Москве). Принятие христианства дало безусловный толчок упрочению абсолютистской власти князей и в этом отношении укреплению государства.

Во-вторых, непереоценимое значение имел тот факт, что новая религия была «религией Книги»: с принятием христианства Русь признала необходимость грамотности. Вопрос, существовала ли у славянских племен письменность в дохристианскую эпоху, давно обсуждается как в связи с попыткой найти связь между руническими письменами германцев и викингов и русской грамотой[127], так и в контексте языка первых письменных соглашений между русскими князьями и Византией[128], однако не приходится сомневаться, что христианское влияние революционизировало русскую культуру. Даже если не зацикливаться на традиционной концепции, по которой на возникновение русской письменности оказала критическое влияние деятельность византийских монахов Кирилла и Мефодия, которые еще в IX веке разработали славянский алфавит на основе греческой азбуки[129], следует заметить, что именно христианские тексты стали первыми образцами письменной культуры Древней Руси, — здесь стоит вспомнить и об Остромировом Евангелии 1056 г., и об Изборнике Святослава 1073 г., и об Архангельском Евангелии 1092 г., и о других памятниках того времени[130]. Если первые берестяные грамоты в Новгороде датируются первой половиной XI века[131], то в начале XII столетия их число возрастает многократно; возникают населенные «книжниками» монастыри — (только в Киеве их было как минимум четыре к концу XI века); к 990-м — началу 1000-х гг. относится появление первых русских летописей — Аскольдовой и «Повести временных лет»[132], к XI столетию — сводов законов (таких, как «Русская Правда») а к XII веку — классических памятников домонгольской литературы: «Слова о полку Игореве», «Сказания о Борисе и Глебе» и ряда других[133]. Приобщение к византийским практикам совершило радикальный переворот и в материальной культуре Руси; в городах появились первые каменные здания — церкви и детинцы, возникли начала русского зодчества; в Киев, Новгород и даже в Суздаль и Владимир потянулись греческие иконописцы, создававшие школы подмастерьев и последователей[134]. Учитывая, что в период наивысшего расцвета Киева Византийская империя оставалась достаточно мощным европейским государством, духовно опиравшаяся на нее Древняя Русь быстро становилась страной европейской культуры.

В-третьих, очевидным достижением византийской рецепции стало ощущение принадлежности Руси к более широкому миру. В XI веке стремительно сформировались связи Киевской Руси с европейскими государствами: новые торговые пути повели на запад, к Чехии, Польше и Германии[135]; Новгород был принят в Ганзу в 1192 г.; появились ориентированные на торговлю с Русью крупные торговые центры в Регенсбурге и на Готланде. Русь установила прочные отношения с крупными западноевропейскими государствами; возникли династические связи с самыми известными дворами Европы (в качестве примера обычно приводят Анну, дочь Ярослава Мудрого, вышедшую замуж за французского короля Генриха I в 1051 г.[136], и Всеволода Ярославича, женившегося на византийской принцессе Марии Анастасии в 1046 г.[137] (последний, заметим, был сыном Ярослава Мудрого от шведской принцессы Ингигерды[138], а его дочь от половецкой княжны Анны, Евпраксия, стала под именем Адельгейда императрицей Священной Римской империи в 1089 г., cупругой известного своим «хождением в Каноссу» Генриха IV[139])). Хотя можно сказать, что впервые горизонты для русичей раздвинулись после прихода викингов и первых походов в Черное и Каспийское моря, по-настоящему европейской страной Русь стала, несомненно, только вследствие византийской рецепции.

Однако в то же время при более пристальном рассмотрении не может не показаться, что с точки зрения долгосрочного развития эта первая рецепция принесла Руси чуть ли не больше проблем, чем пользы.

Прежде всего следует отметить, что византийская версия христианства имела специфические особенности — и прежде всего догматизм и значительно меньшую развитость теологии, чем на Западе. Согласно легенде, послы князя Владимира, которые должны были составить представление о том, какую религию стоит выбрать, посетив храм Святой Софии, «не поняли, находятся они на земле или в раю»[140], что подчеркивает то, что главное внимание (за исключением места церкви по отношению к светской власти) обращалось на обрядность, а не на элементы рациональности. Восточная версия христианства не делала акцента на аргументацию, предпочитая концентрироваться на служении и обрядности; вера в этом случае ценилась намного выше знания. Кроме того, заимствованию подверглись прежде всего основные церковные тексты, а не их толкования; что касается массива греческой литературы (мы говорим хотя бы о современных византийских законах, а не о философских произведениях), о нем вообще не шло и речи[141]. Можно говорить о том, что в Древней Руси была известна Эклога, краткий свод византийского законодательства VIII века (многие историки проводят параллели между ним и отдельными положениями «Русской Правды»[142]); значительно позже заметно влияние Прохирона, судебника IX века (из него, как считается, заимствованы многие положения Соборного уложения 1649 г.[143]). При этом следует отметить, что Дигесты, самый объемный кодекс, на котором базировались основы воссоздававшегося в средневековой Европе римского права, фактически были неизвестны в России вплоть до начала европейской рецепции (появившись в XVIII веке на латинском и немецком языках, они были частично переведены на русский в 1980-е гг., а полный перевод вышел лишь несколько лет назад[144]). Привносимая греческой церковью иррациональность серьезно усугубилась через несколько десятилетий после крещения Руси вследствие великого раскола 1054 г.[145], после которого отторжение западноевропейского рационализма стало не только внутрирелигиозным, но и политическим вопросом. Практически немедленно после приобщения к, казалось бы, единой религии Русь вновь начала превращаться в периферию, тем более экзотическую, что Византия с XII века начала уверенно клониться к упадку. При этом по мере укрепления киевской государственности князья постоянно стремились к ограничению власти константинопольского патриарха: сначала они добились самостоятельного назначения киевского митрополита (1147 г.), а затем — и открытия митрополичьей кафедры во Владимире (в 1299 г.), после чего подчинение церковной власти светской стало еще более явным[146].

Не менее значимыми были и последствия восприятия кириллической письменности. Ввиду относительной близости старославянского письменного языка греческому и большому количеству греческих книг русские книжники сконцентрировались на следовании именно греческой культурной традиции, в то время как после раскола 1054 г. в Западной Европе греческий начал забываться даже в среде духовенства. Письменность, ставшая на некоторое время мощным цивилизующим инструментом, очень быстро превратилась в фактор, отрезающий Русь от Европы, а не связывающий ее с ней. Учитывая отсутствие каких бы то ни было переводов на латынь, Русь стремительно «окукливалась» в относительно замкнутой культурной среде, которой были чужды написанные на латинском или любом другом европейском языке тексты. При этом отношение к «чужакам» оставалось (во многом как следствие представлений о собственной религиозно-культурной исключительности) настороженно-пренебрежительным: существующее в русском до сих пор слово «немцы», которое в древние времена использовалось для обозначения любых европейцев, этимологически означает людей, не говорящих на понятном языке («немых»)[147], ровно в том же смысле, в каком римляне называли дикие племена, жившие на окраинах империи, варварами[148] (хотя справедливости ради надо признать, что такие же элементы прослеживаются в других европейских языках — так, например, германцы называли себя Deutschen от слова «deuten», т. е. «ясно говорящие», тогда как иноязычных они именовали Welschen [отсюда происходят слова «Уэльс», «Валахия» и даже польское название Италии Włochy], что происходило от «fälschen», т. е. «говорящие неправильно»).

Еще одним — вероятно, даже наиболее важным — обстоятельством стало специфическое отношение к праву. В Византии существовали законы (и их кодификация в Дигестах и Прохироне является выдающимся достижением раннего периода империи), но в то же время практически отсутствовали суды[149]. Римское право, предполагавшее специальные институты разрешения споров и/или признания человека виновным — с подготовленными судьями и возможностью защиты и состязательности, — в Византии не прижилось. Уже к концу VIII века споры здесь решались — пусть и с определенным почтением к существовавшим законам — не независимыми судьями, а назначавшимися императором высокопоставленными чиновниками[150]. Такая организация судебной системы была привычной для Руси, где и до византийской рецепции князья исполняли также роль высшей юридической инстанции[151]. Поэтому Русь осуществила в правовой сфере крайне избирательную рецепцию: приняв некоторые византийские формы, русские законы в значительной мере опирались тем не менее на норманнскую традицию (знаменитая «Русская Правда» имеет куда больше сходств с «Салической правдой», чем с Дигестами или Номоканоном[152]). При этом, однако, общее византийское влияние не позволило Руси преодолеть раннесредневековую правовую культуру в том направлении, как это было сделано в Западной Европе, где противостояние духовной и светской власти, а также становление структурированного феодального общества породили предпосылки для ренессанса римского права и вызвали к жизни целый класс людей, обслуживающих правосудие: собственно судей, трактовавших законы легистов, представителей светской власти в судебных инстанциях и, наконец, юристов, развивавших правовые нормы в начинавших появляться университетах. Следование в русле развития византийских политических институтов отдалило появление на Руси / в России независимого суда на несколько столетий и тем самым серьезно ограничило развитие общества, полностью поставив его в зависимость от власти, которая стала сочетать светское доминирование не только с религиозным авторитетом, но и с судебными функциями.

Суммируя, можно без большого преувеличения сказать, что византийская рецепция придала окраинной Руси ее первую определенность: она стала окраиной христианского мира, который в то время несомненно ассоциировался с Европой. В то же время, однако, Русь осталась именно окраиной — и, более того, обрела все предпосылки для того, чтобы ее окраинность и особость лишь закреплялись с течением времени. Последнее было обеспечено принятием религиозного канона, письменности и политических установлений, связанных с исторически нетипичной цивилизацией, которая вскоре начала проигрывать в конкуренции со своими соседями как с запада, так и с востока. Раскол 1054 г. и разгром Константинополя крестоносцами в 1204 г., произошедшие еще до монгольского нашествия, не только изолировали Русь от европейских государств, но достаточно агрессивно противопоставили ее им. Именно из этого времени возникает мощный элемент цивилизационного мессианства, которое изначально накладывается на концепт имперскости: ведь Русь трактуется как духовная преемница Византии, которая на протяжении веков подчеркивала свою римскую природу (византийцы называли себя Ρωμαι′οι [римляне], а страну — Ρομανι′α) в противоположность территориально намного более близкой римским истокам Священной Римской империи.

Между тем византийская рецепция и принесение на Русь православия, ограничившие взаимодействие с Западной Европой, где латинские обряды вытесняли греческие уже с IX–X веков, открыли путь для колонизации на северо-восток, которая подталкивалась как минимум тремя обстоятельствами. Во-первых, на Руси так и не возникло четкой системы поземельной собственности (землей владели общины, как и в IX–X столетиях) и универсального принципа наследования (территории находились во владении скорее родов и семей, чем отдельных князей)[153]. Как следствие, к концу XI века не только усилился тренд к раздробленности русских княжеств, но и стала заметна практика вытеснения младших князей на периферийные по отношению к Киеву территории, а таковыми были лишь земли на северо-востоке, где славянское присутствие на фоне местных финно-угорских племен было заметно уже с X века[154]. Кривичи, вятичи, радимичи, ильменские словене — все они стали главными участниками масштабной колонизации, которая к XII веку увеличила контролируемую Рюриковичами территорию как минимум в полтора раза[155]. Уже в начале XII столетия здесь началось активное заложение новых городов (Владимир-на-Клязьме, Рязань, Ярославль, Мстиславль), а местные князья стали усиливать свои позиции на фоне обострявшейся борьбы за киевский великокняжеский престол. Во-вторых, колонизация северо-востока изначально обусловливалась экономическими факторами: прежде всего большими неосвоенными пространствами, пригодными для земледелия того времени[156], и наличием плодородных земель, использование которых под пашни не предполагало необходимости масштабной вырубки лесов[157]. Относительно быстрое возвышение новых княжеств в значительной мере было обусловлено именно их статусом поставщиков товаров, пользовавшихся в то время наибольшим спросом у основных торговых партнеров Руси на юге и на юго-востоке. В-третьих, лишь в этом направлении русские могли «нести свет истинной веры» — причем не только потому, что запад было закрыт, но и потому, что в направлении северо-востока мигрировало большое число приверженцев прежних языческих обрядов и верований из тех районов, где христианство распространилось быстрее всего. Таким образом, политические и хозяйственные причины смещения «центра тяжести» получали мощное идеологическое дополнение, дававшее князьям лишний повод стимулировать переселение[158].

Процесс смещения «центра тяжести» русских княжеств на еще бóльшую окраину достиг апофеоза в конце XII — начале XIII века, когда старшинство владимирских князей стало признаваться по всей Руси, а сами они начали предпринимать попытки поставить под свой контроль Новгород и организовывать походы против Литвы[159]. Пришедшийся на это же время фактический распад Византийской империи после разграбления крестоносцами Константинополя в 1204 г. усилил притязания Владимира на доминирование не только в светской, но и в религиозной сфере, что завершилось переносом сюда митрополичьей кафедры из Киева уже после подчинения русских княжеств монголами, в 1299 г.[160] Следует также иметь в виду, что монгольское нашествие, как бы это ни казалось странным, не изменило исторического вектора смещения русского центра, а скорее даже его укрепило: в то время как ханы Золотой Орды, с одной стороны, установили во Владимирском и других восточно-русских княжествах режим вассалитета, а не включили эти территории в состав своего государства, и, с другой стороны, оказались вполне толерантными к христианскому вероисповеданию, и в частности, к православному духовенству, на «западном направлении» происходили совершенно иные события.

Практически параллельно с монгольским нашествием на Русь на северо-западе обострилось противостояние с тевтонскими рыцарями[161] — по сути, первый серьезный конфликт Руси и Европы. В 1240-х гг. Тевтонский орден, сформировавшийся как квазигосударственное объединение на территории того, что позднее стало известно как Восточная Пруссия[162] (а сейчас это Северная Польша), предпринял попытку завоевания северо-западных русских земель под флагом распространения здесь католицизма. Хотя новгородский князь Александр одержал над его войсками несколько побед, в частности — в сражении на берегах Чудского озера в 1242 г., — он тем не менее позже перенес центр своей власти во Владимир, великим князем которого он в соответствии с полученным в Орде ярлыком оставался вплоть до своей смерти в 1263 г.[163] Таким образом, даже успешная конфронтация Новгорода с тевтонцами и шведами привела не к его собственному усилению, а к дальнейшей концентрации власти вокруг Владимира. Помимо этого, нужно отметить еще два важных процесса.

С одной стороны, галичский князь Даниил в начале 1250-х гг. предпринял смелую попытку опереться в борьбе с монголами на европейских союзников и с этой целью вступил в контакт с папой Иннокентием IV, который даровал ему титул Rex Ruthenorum или Rex Russiae в 1253 г.[164] Хотя этот союз не привел к реальному военному взаимодействию (крестовый поход против Орды не состоялся[165]) и в целом оказался непродолжительным, в это время впервые начало возникать понимание того, что западные области бывшей Киевской Руси вполне могут тяготеть к католическим странам Европы (сын Даниила Роман был женат на Гертруде Бабенберг, наследной герцогине Австрии, и Галицко-Волынское княжество принимало активное участие в региональных войнах[166]), — что в перспективе работало на повышение роли и значения Владимира и иных областей северо-востока как центров консолидации русского православия (особенно с момента свержения владимирского князя Андрея Ярославича[167], женатого на дочери Даниила, и передачи ярлыка на владимирское княжение Александру Невскому).

С другой стороны, возвышение с конца XIII века Литовского государства привело к быстрому инкорпорированию в него западных русских территорий — от Полоцка и Смоленска до Киева и Чернигова. Последовавшее распространение в Великом княжестве Литовском католичества и превращение его в официальную религию начиная с конца XIV века[168] означало фактическое отторжение всей исторической Руси от северо-восточных территорий и, по сути, закрепляло совершенно новую конфигурацию формировавшегося русского государства, которое еще серьезнее отдалилось от Европы территориально и стало еще более чуждым ей в культурном и религиозном отношении. Можно даже утверждать, что на протяжении XIV века Русь окончательно отвернулась от Запада и повернулась к Востоку — хотя экспансия в этом направлении в эпоху максимального могущества Золотой Орды была совершенно немыслимой.

Потерпев серьезное историческое поражение и оставаясь политически подчиненной Орде, а территориально отрезанной от Европы, Русь сосредоточилась на углублении византийской рецепции. Мы назвали бы три основных фактора, способствовавших данному процессу на протяжении всего периода XIV — начала XVI века. Во-первых, это был упадок самой Византии, который был вполне заметен уже в XIII столетии и затем лишь ускорялся вплоть до падения империи в 1453 г. Большое символическое значение имел в данном контексте факт женитьбы великого князя Ивана III на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора Константина XI, в 1472 г.[169] Этот династический брак во многом легитимизировал претензии русских властителей на прямую связь с умирающей империей, привел к заимствованию ряда элементов византийской символики и геральдики (в частности, двуглавого орла в качестве одного из княжеских гербов) и обеспечил восприятие Московской Руси как прямой наследницы Византийской империи. Сегодня можно с иронией относиться к мнению о том, что 1453 г. стал моментом обретения Русью «полного суверенитета»[170], но уход Византии с исторической сцены, безусловно, лишь усилил звучание византийской рецепции. Во-вторых, следует иметь в виду и эволюцию церковной традиции. Несмотря на все расколы XI–XIV веков, общение между различными христианскими церквями продолжалось, и к середине XV века попытки преодолеть существовавшие противоречия воплотились в подписании так называемой Флорентийской унии летом 1439 г. Данный акт, однако, вызвал резкое неприятие у большей части константинопольского духовенства и спровоцировал безвластие и разобщенность в его рядах[171], что в принципе означало утрату Константинополем статуса реального центра православия и открывало возможности для Руси для утверждения самой себя в статусе нового основного центра этой ветви христианства. Если в первые столетия после крещения Руси Киев, а затем Владимир достаточно безболезненно признавали свою зависимость от Константинополя, то с середины XV века самостоятельность Москвы в религиозных вопросах стала усиливаться, что вылилось (пусть и существенно позднее) в учреждение патриаршества. В-третьих, византийская рецепция получала поддержку также и на философско-интеллектуальном уровне — прежде всего в попытках осмысления ее, если так можно сказать, в более широком историческом контексте. Ко второй половине XV века относится начало осмысления роли Руси как «законного наследника» римских империй (считается, что впервые идея Москвы как «третьего Рима» была сформулирована митрополитом Зосимой еще при жизни Софии Палеолог[172]). Эта концепция получила свое развитие в известных письмах старца Филофея к Василию III (1523–1524 гг.)[173], который подчеркивал прежде всего религиозную и каноническую связь Москвы с Византией, называя императора Константина I в числе предков московского князя и упоминая в этом ряду князя Владимира и других людей, усилиями которых укреплялась христианская вера. Практически одновременно под эту версию было добавлено и светское основание, которое в наиболее полной форме представлено в «Послании» митрополита Спиридона[174], которое в 1520-х гг. приняло известную форму «Сказания о князьях Владимирских»[175] — трактата, утверждавшего прямую династическую преемственность властителей Северо-Восточной Руси с римскими императорами (в качестве родоначальника династии упоминался мифический Прус, якобы бывший родным братом римского императора Августа и давший начало ветви Рюриковичей). Мы полагаем, что два этих философских творения, объединенные задачей «удревления генеалогии московских государей на максимально возможный срок, позволявшего рассматривать историю самой России как часть общемировой истории, в которой Россия занимает самое достойное место»[176], увенчали собой теорию и практику византийской рецепции, чей активный период, таким образом, составил около пяти веков и результаты которой затем стали одним из важнейших элементов русской государственности.

Завершая этот очерк, мы хотим обратить внимание на два существенных момента, которые характеризовали русское общество ко времени окончания активной фазы заимствования византийских практик.

С одной стороны, византийская рецепция принесла на Русь своего рода «великий уравнитель» в виде православной веры. Относительная полиэтничность самого русского общества VIII–XI веков, равно как и окруженность Руси народами, исповедовавшими другие верования или иные версии христианства, превратили православие в важнейший элемент идентичности, определявший мировоззрение и поведение жителей русских княжеств. Определение народа как прежде всего «православного» (а оно, как подчеркивают многие историки, успешно пережило многие века и оставалось доминирующим вплоть до XVIII, если даже не до XIX, столетия[177]) во многом устранило потребность в сугубо национальном самоопределении, которая в XVI–XVII веках стала столь очевидной в Западной Европе, где католичество, абстрактно оставаясь объединяющим людей и народы элементом, никогда не подменяло собой национальную идентичность. Эта особенность Руси стала позже обоснованием различных универсалистских концепций, трактующих русское государство не только как определенную территориальную общность, но и как «точку преломления» интересов всего православного мира, чьи границы никогда не были четко определены.

С другой стороны, завершение рецепции в период краха породившей ее цивилизации придало процессу отсутствовавший в нем ранее эсхатологический и мессианский характер. Историческая преемственность с Римом и Византией, которая присутствовала и в Западной Европе (можно напомнить, что гербом Священной Римской империи был тот же двуглавый орел поздних византийских династий, принятый в качестве символа еще в середине XIII века[178]), на Руси приняла крайне надрывную, — если не сказать истеричную — форму. Идея «третьего Рима», на наш взгляд, важна не самим поиском преемственности как таковым (что было привычно для Средневековья), но утверждением ее конечности («два Рима падоши, третий стоит, а четвертому не быти»[179]); это представление указывало не столько на происхождение Руси, сколько на ее миссию, заключавшуюся в сохранении православной веры и ее максимальном распространении — ведь возможное падение православной цивилизации в этом контексте рассматривалось чуть ли не как конец мира[180]. Вряд ли будет преувеличением сказать, что именно на рубеже XV и XVI столетий идея мессианства и «особой роли» Руси стала неотъемлемой чертой народного самовосприятия.

Оба эти обстоятельства, наслоившись на постоянно подчеркиваемый нами окраинный характер центра консолидации русских земель, обусловили важнейшую черту российской государственности — ее неизживаемый компенсаторный характер. Утверждение преемственности, ведущейся от (несправедливо) уничтоженной цивилизации, постоянно взывает к некоему историческому реваншу (мы думаем, никто не будет спорить с тем, насколько часто этот мотив звучал и звучит в русской истории); в то же время величие предначертанной миссии фактически исключает какие-либо границы, в которых она может осуществляться. Это означает, по сути, лишь обоснование некоего беспредельного «карт-бланша»: исторические мотивы действий русских столь серьезны, а их миссия столь масштабна, что на пути этого народа и этого государства не может и не должно быть никаких ограничений. Между тем, разумеется, ограничения были, и очень существенные; для их преодоления необходимо было осознать их масштаб и научиться ставить себе на службу сильные стороны собственных врагов.

Описывая формирование логики «третьего Рима», мы специально не касались того общего состояния, в котором находилась Русь с середины XIII по конец XV (в некотором смысле можно говорить — XIV) века, — а характеризовалось оно, разумеется, контекстом монгольского завоевания.

Монгольская империя, по единодушному мнению историков, была одним из крупнейших по территории из когда-либо существовавших в мире государств[181] и самой населенной из средневековых империй[182], причем она была государством крайне нетипичным не только по европейским, но даже по азиатским меркам. Предки монголов представляли собой многочисленный кочевой народ, отдельные племена которого населяли территорию современных Монголии, Бурятии, Алтая, Синьцзяня и Северо-Восточного Китая, ведя между собой с 1170-х до 1205–1206 гг. многочисленные войны, завершившиеся победой хана Темучина, принявшего имя Чингисхана[183]. Новый властитель фактически создал монгольский народ, смешав различные племена и разделив население на единицы, называвшиеся тысячами. С момента создания империя имела две цели: поглощение новым монгольским этносом всех кочевых племен Великой степи (чтобы уничтожить в сознании кочевников, переживших шок разрыва с родным племенем, крамольную мысль о том, что где-то кочевникам все еще можно жить по-старому, в своем родном племени); и завоевание самой богатой на то время страны — Китая. Последовавшие позже походы монголов на Среднюю Азию и Кавказ подтвердили их статус грозного соперника любого государства в Евразии; первая стычка армии Чингисхана с объединенными отрядами русских князей и половецких ханов на Калке в 1223 г. закончилась легкой победой завоевателей.

Основное столкновение между монголами и русскими пришлось, как известно, на период 1237–1241 гг., когда монголы под предводительством хана Батыя начали свой масштабный поход на Запад. Судя по многочисленным свидетельствам, захват северо-восточных русских земель не являлся для монголов самоцелью; по всей вероятности, это была скорее операция по «зачистке флангов» (иногда говорят также о том, что завоевание этих территорий было элементом конкуренции между наследниками Чингисхана за право стать великим ханом); главной целью монгольского наступления был, скорее всего, контроль над огромными степными просторами — Половецкой и Кипчакскими степями (именно туда был обращен основной удар в 1220-е гг.), которые кочевниками ценились выше, чем территории, на которых существовали устоявшиеся государства[184] (стоит заметить, что основные монгольские города — как Каракорум, так и столицы улусов — были основаны именно на подобных «свободных» землях). Также не стоит в полной мере следовать установившейся было в российской историографии традиции, которая изображала народное сопротивление монголам в качестве всеобщего, а вторжение — как беспрецедентную катастрофу. Самыми тяжелыми последствия оказались для первых русских городов, которые встретили монгольское наступление, — причем, вероятнее всего, из-за банальной недооценки возникшей угрозы. Оказавшие нападавшим серьезное сопротивление Рязань, Владимир, Коломна, Суздаль, Козельск и некоторые другие города были полностью разрушены[185]. Практически невосполнимым был и урон для тогдашней русской политической и военной элиты; русская дружина как сообщество не только преданных, но и лично близких князьям воинов практически прекратила свое существование[186]. Следует заметить также, что вторжение походило больше не на захват территории, а на довольно традиционный набег кочевников, каких Русь знала немало; куда более значительное влияние на историю страны оказало то, что произошло позже, а именно само монгольское иго.

Большинство российских и западных историков сходятся в том, что влияние продолжительного доминирования монголов над Русью сложно переоценить. Одни отмечают, что «разрушение городов, которые… были центрами ремесла и культуры, было самым тяжелым из последствий нашествия. Ремесленное население было отчасти перебито, отчасти обращено в рабство и уведено в плен. Секреты некоторых производств (например, изготовления стекла и стеклянной посуды) были надолго утрачены. В течение почти полувека на Руси перестали строить каменные здания»[187]. «В тех условиях, в которых Россия оказалась в XIII–XV веках, под воздействием необходимости ускоренной централизации сформировался тип развития страны, отличающийся значительным своеобразием»[188], — указывают другие. «Монгольское вторжение имело значительное влияние на общество и экономику северо-восточной Руси… размер собиравшейся дани по состоянию на 1389 г. (первый, в отношении которого возможно ее исчислить) 5000 серебряных рублей, а в предшествующие десятилетия мог быть еще больше. Эта сумма может считаться огромным „кровопусканием“ для экономики Руси и тормозом ее хозяйственного развития»[189], — подчеркивают третьи. В общем, точка зрения, согласно которой монгольское нашествие более, чем любое другое историческое событие, определило ход развития русской культуры и национальной идентичности[190], представляется сейчас доминирующей. Cерьезным моментом стало и то, что присущая монгольской системе «связка» феодальных, клановых, бюрократических и имперских структур[191], в результате которой власть воспринималась как нечто естественно неделимое, оказалась воспринята в ходе многовекового доминирования и определила собой суть нового русского государства, радикально отличавшегося от тех времен, когда «политическая жизнь в русской федерации Киевского периода была основана на свободе, а три элемента власти — монархический, аристократический и демократический — балансировали друг друга, оставляя за людьми по всей стране право быть услышанными»[192]. Распространено мнение о том, что к концу XIV века произошел своеобразный «синтез» русской и монгольской государственности, — но при этом часть исследователей говорит о возникшей системе как о варианте азиатского деспотизма[193], а часть, признавая, что Русь, даже освободившись от ига, переняла множество монгольских черт и практик, определяют ее как «евразийское» государство[194]. Примеры объяснения отсталости Руси от Западной Европы долгим монгольским доминированием и утверждением в стране «азиатчины» исчисляются десятками[195]. Некоторые авторы также пытаются представить сопротивление русских княжеств на протяжении пяти месяцев похода Батыя на северо-восточную Русь как важнейший фактор, воспрепятствовавший проникновению монгольских орд в Европу, называя Русь «спасительницей» западноевропейской цивилизации от нового варварства[196]. Большинство этих концепций представляются нам серьезно искажающими реальность; несмотря на то, что полуторавековое присутствие захватчиков на Руси серьезно изменило многие ее черты, считать его определяющим ее историю фактором мы бы ни в коем случае не рискнули.

В то же время мы считаем возможным говорить о монгольском влиянии на Русь как об очередной рецепции и анализировать его в рамках того же подхода, который мы применяли к первой, византийской, рецепции, — в том числе и для того, чтобы рельефнее показать различие этих ситуаций.

Фундаментальным отличием монгольской рецепции от византийской стал ее вынужденный характер; если греческие практики и христианскую религию Русь принимала от соседа, которому она неоднократно угрожала и с которым небезуспешно боролась, причем рецепция, безусловно, шла от высшей по большинству параметров цивилизации к менее развитой, то перенятие монгольских методов управления происходило на фоне военного разгрома и частичного опустошения, а навязывавшая их цивилизация, безусловно, рассматривалась как стоящая на более низкой ступени развития. Именно поэтому, полагаем мы, эта рецепция была такой же «неафишируемой», как и главный монгольский закон, Яса. Если в случае с Византией приобщение к греческой и христианской культуре практически немедленно было определено как выдающееся достижение, главные «действующие лица» восприняты как герои и даже канонизированы (Кирилл и Мефодий в X, а князь Владимир — предположительно во второй половине XIII века[197]), а православие стало на многие столетия важнейшим элементом российской идентичности, то «азиатское» начало России стало если даже не прославляться, то хотя бы пафосно подчеркиваться («да, скифы мы, да, азиаты мы…») многие века спустя. Идеи евразийства оформились в 1920–1930 гг. в среде белоэмигрантов как реакция на предательство Антантой своих союзников в русской гражданской войне, хотя они вызревали на протяжении достаточно продолжительного времени — и воплотились в новаторском утверждении Н. Трубецкого о том, что Россия является наследницей не Киевской Руси, а монгольского ханства[198]. Этот тезис отражал тот очевидный факт, что столетиями Русь «монголизировалась» подспудно, но до поры до времени данный процесс не только не афишировался, но, напротив, отрицался как позорящий русское общество и якобы идущий вразрез с уже сформировавшимися традициями. Лишь крах православной империи позволил подобным мыслям «вырваться наружу». Мы не будем сейчас оценивать построения евразийцев — отметим, однако, что, несмотря на часто подчеркиваемый «негативный» характер рецепции, монгольское влияние обусловило такие черты русской цивилизации, которые определили многие ее успехи в будущем, а если и имели «негативный» эффект, то скорее не сами по себе, а как фактор упрочения и ранее присутствовавших в русской культуре неевропейских элементов.

В чем именно, на наш взгляд, состояла сущность монгольской рецепции и по каким направлениям она наиболее существенно воздействовала на русское общество? Мы полагаем, что следует выделить два ракурса, в которых она оказала наибольшее влияние: это внешний (отношение Руси и мира) и внутренний (развитие социальной и политической систем).

Если начать с внешнего контура (что оправданно, так как монголы были par excellence внешней силой), следует отметить три важных момента.

Во-первых, монголы принесли на Русь понимание совершенно нового типа отношений власти и зависимости. Становление Древней Руси от основания Новгорода до возвышения Владимира характеризовалось особым типом освоения пространства через распространение и расселение племен (тут можно упомянуть и викингов, перемещавшихся на юг, и славянские племена, которые после укрепления Новгорода и Киева начали экспансию на северо-восток). Этот процесс можно назвать колонизацией через освоение; он предполагал стычки и локальные конфликты с местными жителями, однако не порождал отношений «метрополия — колония». Границы русского государства (а точнее, государств) расширялись по мере того, как выходцы из центра осваивали периферию и заселяли ее. Монгольская империя использовала совершенно иной принцип доминирования: она, мы бы так сказали, «растекалась» по малозаселенным территориям и контролировала более населенные дистанционно, через систему отношений подчинения и вассалитета, создание «инфраструктуры» для сбора дани и разрешения споров между отдельными русскими князьями[199]. Центры улусов — Каракорум, Сарай-Бату или Алмалык — появлялись либо в исконных монгольских землях, либо строились с нуля (за исключением ближневосточного улуса Хулагуидов[200]), в то время как государства Средней Азии, Кавказа или те же русские княжества выступали в виде плательщиков дани или поставщиков рабов и ремесленников[201]. Там, где монголы пытались закрепиться на территориях оседлых цивилизаций, эти эксперименты заканчивалась либо неудачей (как в XIV веке в Китае[202]), либо утратой идентичности и ассимиляцией (как в Персии[203]). Иначе говоря, столкнувшись с монголами, Русь узнала систему «дистанционного управления» отдаленными территориями — и, нельзя не признать, успешно применила ее уже через несколько сот лет в процессе построения собственной империи, во многом повторившей границы монгольских владений и применявшей множество вариантов отношений доминирования и подчинения, неизвестных домонгольской Руси.

Во-вторых, монголы радикально перевернули отношение русских к пространствам и методу контроля над ними. В целом кочевые племена всегда демонстрировали уникальные возможности перемещения по сухопутным территориям — в отличие от европейцев, которые со времен Финикии и Греции доказывали свое превосходство во владении водными путями. Русь в период до монгольского завоевания была в этом отношении страной несомненно европейской: она зародилась вокруг речного и морского торгового пути из Балтики в Черное море; русские активно использовали пути коммуникации по Дону и Волге и далее через Каспий; проникновение новгородцев на Север и в Сибирь шло через систему рек и побережье Карского моря в низовья Оби[204]. Отличие монголов от большинства кочевых племен времен Великого переселения народов заключалось в том, что они не просто преодолели огромные пространства, но и создали систему управления ими, в основе которой лежали «государственная» система «реперных точек» (позже в России превратившихся в «ямы»[205]) и совершенная организация почты и передачи приказов. У монголов не было больших успехов в морских экспедициях (хотя они достигали побережья Японии и доходили на юге до Тайваня и Явы[206]), однако на суше им не было равных (неудачами закончились только их сверхдальние походы во Вьетнам и Бирму). В течение полутора веков монгольского доминирования Русь глубоко познакомилась с этой новой системой организации пространства: получавшие от великих ханов ярлыки русские князья порой не единожды в своей жизни проделывали путь до Каракорума и обратно, не говоря о бесчисленных визитах в Орду[207]. Одной из основных вассальных обязанностей русских князей была организация и поддержание устроенных по монгольской традиции центров сообщения в собственных землях, а также обеспечение их и монгольских постоялых дворов конями и обслугой[208]. Иначе говоря, русские учились от монголов не только управлению обширными территориями, но и их элементарному обустройству, причем с использованием очень ограниченных ресурсов или даже за счет местных покоренных/вассальных народов. Значение этого «знакомства с пространством» для последующей экспансии на восток сложно переоценить.

В-третьих, взаимодействие с монголами изменило отношение к религии и к ее роли как инструменту доминирования/вовлечения. Монголы существенно отличались от большинства прочих средневековых завоевателей своей веротерпимостью. Поклоняясь богам Неба и Земли, не чуждые идолопоклонничеству и шаманизму[209], они вплоть до принятия прилегающим к Руси улусом Джучи ислама в первой половине XIV века строили свою идентичность на принадлежности не к религиозной, а к племенной и государственной общности. В каждой из покоренных территорий монголы пытались превратить местное духовенство в важнейшего проводника своей политики, нигде не ограничивая ни свободу вероисповедания, ни права священнослужителей; главным принципом было сохранение у покоренных народов их прежних верований и пресечение преследований на основании религиозных предпочтений[210]. Прекрасным примером могут служить государства Средней Азии и Ближнего Востока, где монголы не только не притесняли ислам (несмотря на упорное сопротивление части мусульманских государств), но и с конца XIII века начали принимать эту религию как свою собственную, начиная с хана Берке и его братьев[211]. Русь не стала исключением: после ее подчинения монголам новые власти подтвердили практику взимания с местного населения церковной десятины; освободили храмы и приходы от любых видов налогов и дани, а священнослужителей и монахов — от обязательных повинностей; гарантировали неприкосновенность церковной собственности и владений[212]. Все эти привилегии обеспечивались специальными ярлыками, выдававшимися ханами или от их имени митрополитам и епископам (наиболее известными являются ярлыки от 1267 г. митрополиту Кириллу, от 1357 г. митрополиту Алексию, а также от 1379 г. епископу Михаилу[213], хотя на деле таковых, вероятно, насчитывались десятки и сотни), а платой за лояльность выступало поминовение монгольских владык в ежедневных молитвах и утверждение их божественной власти. Можно по-разному относиться к роли русской церкви в эпоху монгольского ига, однако нельзя отрицать того факта, что именно в этот период, видимо, оказались заложены основы русской религиозной терпимости, которая проявилась позже как одна из особенностей российского имперского проекта, никогда не знавшего религиозных войн или геноцида по признаку религии.

Таким образом, все три отмеченных момента оказались очень значимыми для формирования нового восприятия русскими внешнего мира; отрезанная от Европы и находившаяся под властью чуждых сил, Русь потратила почти два столетия на «привыкание» к открывшимся на востоке пространствам и к самой мысли об овладении ими (которая, разумеется, произрастала из осознания необходимости дать отпор захватчикам, но далеко этим не ограничивалась). Как писал в свое время Н. Трубецкой, «татарская государственная идея была неприемлема, поскольку она была чужой и вражеской. Но это была великая идея, обладающая неотразимой притягательной силой. Следовательно, надо было во что бы то ни стало упразднить ее неприемлемость, состоящую в ее чуждости и враждебности; другими словами, надо было отделить ее от монгольства, связать ее с православием и объявить ее своей, русской»[214].

Это было не слишком сложно, учитывая влияние монголов на политическую систему и социальные отношения вассальной Руси.

Во-первых, превращение Руси в территорию, находившуюся, если так можно сказать, «под внешним управлением», существенно изменило всю систему властных отношений в русских землях. С одной стороны, легитимность князей отныне определялась не их родовитостью или поддержкой со стороны местных жителей или веча, а полученным в Орде ярлыком на княжение; именно монголы все чаще решали споры о власти, периодически возникавшие на Руси[215]. По мере того, как сами монголы перенимали китайскую бюрократическую систему управления, насаждаемые ими на Руси порядки также становились более строгими, а степень самостоятельности местных князей снижалась (по крайней мере, в период до 1340-х гг.[216]). Система власти и подчинения быстро реплицировалась и на местном уровне: возникала система кормления, создававшаяся для упрощения сбора дани и по предназначению схожая с западноевропейской системой вассалитетов, но радикально отличавшаяся от нее тем, что выстраивалась сверху вниз, а не снизу вверх[217]. Если утверждение о том, что пресловутая «вертикаль власти» начала складываться на Руси именно во времена монгольского доминирования, и является преувеличением, то, на наш взгляд, не слишком большим. Так или иначе, но к моменту свержения ига Русь пришла обществом, в котором были полностью искоренены вечевые традиции[218], а консолидация власти в руках московских князей и расширение общей территории единого государства лишь увеличивали глубину и сложность жестких отношений власти и подчинения. С другой стороны, как само монгольское нашествие, так и изменения в системе организации власти положили конец типично норманно-русскому институту дружины, которая в эпоху Киевской Руси представляла собой средоточие политической и военной власти, выступая не только профессиональным вооруженным отрядом, но своего рода коллективом советников и личных друзей князя, в рамках которого происходило принятие важных решений (тут следует вспомнить, например, что решение о заключении договора с Византией князь Святослав принимает после совета с дружиной[219] и что князь Игорь, подчиняясь воле дружины, предпринимает второй сбор дани с древлян, что нарушало существовавшие нормы и привело к гибели самого князя[220]). Во второй половине XV века дружину окончательно сменила профессиональная армия, ядро которой составила поместная конница[221], выстроенная, как и у монголов, на принципах жесткого подчинения приказу командиров. Иначе говоря, во всех аспектах единоличная власть князя в этот период серьезно усилилась, начав приобретать деспотические элементы.

Во-вторых, это выстраивание иерархической системы власти с минимальным количеством сдержек и противовесов дополнялось и особенностями монгольской системы права (которая может быть названа таковой с большой степенью условности). В ее основе лежала так называемая Великая Яса (Ясак) — свод правил, якобы разработанный Чингисханом и определявший порядок общежития монголов и устанавливавший наказания за проступки и преступления. Полного текста этого документа не существует, но имеются многочисленные свидетельства персидских и среднеазиатских ученых и летописцев, утверждавших, что он существовал[222]. Судя по всему, Яса не столько представляла собой кодекс, сколько описывала основные правила жизни монголов и устанавливала систему управления; ее фундаментальной чертой некоторые исследователи (например, Д. Морган) считают то, что она вообще не затрагивала и не регулировала отношений собственности[223]. Недоступность Ясы для простых смертных, жесткие наказания за неповиновение власти и возможность тотального распоряжения суверена имуществом подданных — все это создавало новый порядок, который, если выражаться современным языком, характеризовался доминированием закона (каковым выступала воля хана) над правом как системой норм, предполагающей универсальное применение, но допускающей разнообразные трактовки. Перенесение монгольской системы, в которой между чингизидами и их подданными существовала невообразимая пропасть, на русскую почву стало мощным стимулом для укрепления деспотической власти великих князей, превращения боярского сословия в более богатое, но столь же бесправное, как и низшие слои общества, и к подчеркнутому распространению ощущения холопства, или состояния полного бесправия, которое превратилось из прежней юридической категории, близкой к рабскому статусу[224], в общее обозначение подданства представителей низших социальных слоев[225]. Многие современные авторы подчеркивают, что именно монгольское влияние стало важнейшим инструментом формирования русского абсолютизма: становясь «служебниками ханов, русские князья поневоле впитывали дух империи: беспрекословную покорность подданных и безграничную власть правителей»[226], и с таким подходом можно согласиться (имея при этом в виду, что новая система централизованного правления стала одной из важнейших предпосылок подъема русского государства и формирования им имперских структур).

В-третьих, очень важным последствием монгольского ига стала своего рода десакрализация церкви как института даже при формальном усилении значения религии и религиозности. Хотя русское общество XIV–XVI веков и не стало менее приверженным православию, можно констатировать, что церковь как институт полностью оказалась в подчинении светской власти и в значительной мере инструментализировалась. История установления на Руси патриаршества выглядит в полной мере историей создания государством дополняющего его власть института; отмена патриаршества и переход к синодальной системе лишь подтверждает этот новый статус церкви[227]. Иначе говоря, религиозная толерантность монголов и их отношение к священнослужителям на протяжении периода политического контроля над Русью трансформировалась позже в аналогичный контроль за церковью со стороны любой верховной власти — и эта тенденция прослеживается до наших дней. Такая перемена имела для дальнейшего развития страны очень большое значение, так как лишала самодержавную власть последнего оппонента, каким церковь в Западной Европе оставалась еще долгие века.

Таким образом, если подводить промежуточный итог, можно утверждать, что монгольское доминирование над Русью принесло существенные изменения социальной и политической картины: страна превратилась из разрозненных владений в централизованное государство с самодержавной властью, практически лишенной сдержек и противовесов; были ликвидированы квазидемократические вечевые институты, а дружина заменена армией, обязанной в любых ситуациях подчиняться князю и не иметь собственного мнения; Церковь стала не более чем институтом государственного управления. При этом Русь по мере ее подъема обретала основного противника на Востоке, которого следовало уничтожить; она утрачивала страх перед огромными континентальными пространствами, и, наконец, значительная часть населения начинала воспринимать участие в экспансии как условие обретения утраченной личной свободы.

Московия начала становиться серьезной силой еще тогда, когда не совсем «закатилась звезда» Византии; в 1380 г. московский князь Дмитрий нанес поражение войскам ордынского беклярбека Мамая близ слияния Непрядвы и Дона[228], однако в ответ монголы осуществили практически второе нашествие на Русь, разорив Москву, Владимир, Коломну, Рязань, а также некоторые меньшие русские города, и заставив московского князя вернуться к прежней практике вассалитета и данничества[229] (историки утверждают, что в нескольких следующих походах против своих противников хан Тохтамыш использовал войско, в значительной мере состоявшее из русских воинов, предоставленных ордынцам московским и рязанским князьями[230]). По сути, лишь внутренние раздоры и углублявшийся кризис монгольской государственности, приведший к распаду Золотой Орды в 1420–1440-х гг. на несколько независимых ханств, в числе которых были Казанское, Крымское, Астраханское и Сибирское, помимо ряда других[231], позволил Москве постепенно освободиться от зависимости и закрепить свой успех «стоянием на Угре» в 1480 г. Этот процесс предопределил дальнейший ход русской истории: после небольшой передышки Москва, долгое время бывшая вассалом Орды, но теперь ощутив себя новой метрополией, по сути попыталась собрать и объединить ордынские осколки, что и стало началом масштабного колониального эксперимента.

После того как Василий III на протяжении своего полувекового княжения сумел объединить земли северо-восточной Руси под властью Москвы, его сын Иван IV посвятил значительную часть правления войнам за собирание ордынских земель. Взятие Казани и Астрахани было лишь прелюдией к походам против Сибирского ханства (1555–1598 гг.) и Ногайской орды (1557–1577 гг.)[232], а если учесть катастрофические для Московии итоги Ливонской войны[233], можно утверждать, что на протяжении всего XVI, да и большей части XVII века Московия была успешной только в своем наступлении на восток — будучи подготовленной к освоению континентальных пространств и воодушевленная стремлением уничтожить даже остатки империи, которая правила Русью несколько столетий.

Мы вернемся к оценке колонизации низовья Волги, ногайских степей и сибирских территорий Московией в следующей главе — пока стоит лишь отметить, что результатом монгольской рецепции стало появление зауральских владений, которые Москва завоевала практически столь же стремительно, как сами монголы проследовали от мест своей первоначальной концентрации до Западной Европы. Если Чингисхану и его наследникам потребовалось около сорока лет для того, чтобы завершить объединение монгольских племен и огнем и мечом пройти от Синьцзяня до Адриатики, то русские, пусть и за втрое более долгий период, покорили пространства от Казани до Камчатки, пользуясь большинством из позаимствованных у монголов технологий освоения пространства, установив контроль над гигантскими территориями через сложную систему вассалитетов и управляя большей частью своего государства через Посольский приказ[234], нечто среднее между министерством внешних сношений и департаментом по делам колоний. В той же мере, в какой окраина православного мира в течение нескольких столетий стала его новым центром, окраина Монгольской империи менее чем за 200 лет покорила большую часть государства, под игом которого долгое время находилась. Монгольская рецепция придала Руси, оседлому обществу и европейскому государству, присущее кочевникам ощущение неуютности, вызываемое пребыванием в любых извне установленных границах. Познание гигантских пространств, которое пришло к русским в период самого жестокого внешнего доминирования, породило у формирующегося единого народа и его правителей неуемное желание безграничной экспансии. «Наложение» византийских подходов, поспособствовавших превращению Московии лишь в воображаемую империю (в тот самый «третий Рим», который обосновывался прежде всего божественной и религиозной логикой), на монгольские, открывшие путь к империи реальной, состоящей из центра и огромной расширенной периферии, породило у нового государства ощущение всемогущества, получившее вскоре вполне ожидаемое проявление.

Мы, разумеется, имеем в виду начало движения на запад, которое по большей части имело совершенно иное звучание, чем экспансия на восток. В отличие от борьбы с Ордой и последующей колонизации Сибири, продвижение русских в западном направлении обосновывалось справедливостью «возврата» земель, которые исконно были русскими (или, как говорил Н. Данилевский в отношении огромных пространств от Дерпта до Белостока и Ужгорода, «которые нельзя завоевать, поскольку они являются нашими без всякого завоевания, всегда такими были, и всегда даже такими считались всем русским народом»[235]). Основными целями данной экспансии были земли на берегах Балтики (считается, что самым древним поселением пришедших на Русь викингов было даже не Рюриково городище, а Ладога[236]); славянские земли от Смоленска до Полоцка и далее к Литве, а также отчасти и сама Литва; и, разумеется, Киев и другие города бывшей Киевской Руси. Однако если до тех пор, пока речь шла о консолидации независимых русских княжеств, все шло относительно успешно (хотя можно ли назвать успехом разграбление Новгорода и лишение его прежней вольницы в ходе похода Ивана III в 1477–1478 гг.?[237]), то попытки присоединить земли Ливонского ордена и Великого княжества Литовского были куда менее результативными и привели прежде всего к консолидации литовцев, поляков и восточных славян в их противостоянии Москве. На протяжении большей части XVI века Московия пыталась завоевать новые владения на западе и делала это с переменным успехом: трехкратный захват Смоленска в 1512–1514 гг. был компенсирован разгромом под Оршей в 1514-м[238]; победа над Ливонским орденом в 1558–1560 гг. вскоре обернулась поражением при Чашниках в 1564 г., а затем и печальным завершением в 1583 г. всей Ливонской войны, в результате которой русские войска были вынуждены оставить практически все территории, занятые ими за предшествующие шестьдесят лет[239]. В той же мере, в какой поствизантийская Русь оказалась неспособной противостоять монгольскому нашествию, постмонгольская не могла на равных бороться с европейцами. Своего рода «финальным аккордом» XVI столетия стал разгром войск Крымского ханства, одного из последних осколков Орды, и устранение опасности, которая нависала над Москвой с юга (стоит напомнить, что последний раз Москву штурмовал и сжег большую ее часть крымский хан Девлет-Гирей в 1571 г.[240]), — но задача превратиться в европейское государство, способное добиться выхода к морю и стать равным другим великим державам того времени, оставалась нерешенной (а в какой-то мере и нерешаемой). Чтобы осуществить эти мечты «третьего Рима», потребовалось в очередной раз применить испытанный метод — хотя для первых шагов по этому пути Московии пришлось пройти через несколько «кругов ада», окончательно убедивших ее правителей в пусть и во временном, но очевидном превосходстве Европы.

Вторая половина XVI и первая половина XVII века были для Московии драматичным периодом. В то время как на востоке небольшие стрелецкие отряды, казаки и частные армии «солдат удачи» стремительно расширяли зону своего контроля (в 1587 г. на Иртыше был основан Тобольск, в 1601 г. за полярным кругом появилась Мангазея, в 1607 г. на Енисее был заложен Туруханск, в 1631 и 1632 гг. возникли Братск на Ангаре и Якутск на Лене[241]), на западе Московия проигрывала одну кампанию за другой. Даже завершение Смуты, которое ныне принято идентифицировать с одним из самых знаменитых «вставаний России с колен», вовсе не стало низшей точкой в череде поражений «на западном направлении». После заключения Столбовского мира со Швецией в 1617 г. и Деулинского перемирия с Речью Посполитой в 1618 г. Московия лишилась всех территорий на побережье Балтики, а также Копорья и Орешка; к Польше отошли Смоленск, Перемышль и Вязьма[242]. К востоку от столицы границы государства были отодвинуты на три с половиной тысячи километров, зато на западе они приблизились к ней на расстояние менее ста пятидесяти верст. С этого времени на протяжении более ста лет Россия вела практически непрекращающиеся войны на западных границах, шаг за шагом продвигаясь к своим целям, но постоянно теряя только что сделанные приобретения (успехи в войне с Польшей в середине 1650-х гг., на волне которых были захвачены Ковно, Гродно и Вильна и осаждена Рига, затем свелись на нет к началу 1660-х, когда за Москвой остались лишь Смоленск и присоединившаяся к ней левобережная Украина; Азов, впервые захваченный казаками в 1637 г., а затем еще раз войсками Петра I в 1696-м, окончательно стал российским лишь более сорока лет спустя, в 1739-м)[243]. Весьма ограниченные успехи все явственнее свидетельствовали о том, что для успешной борьбы с западными соседями Московии нужно было усвоить их практики в той же мере, в какой этот же подход был необходим для борьбы с восточными завоевателями.

В середине XVII века на этот вызов был дан ответ, определивший судьбы России на последующие двести пятьдесят лет. С одной стороны, царь Алексей Михайлович завершил формирование самодержавного строя, централизовав политическое и экономическое управление через принятие Соборного уложения 1649 г., проведение денежных и таможенных реформ и окончательное закабаление крестьянства; с другой стороны, было начато создание профессиональной армии по европейскому образцу (полки нового строя, приглашение на службу европейских офицеров, первые попытки строительства флота) и увеличено число приказов, ставших прообразом петровских коллегий и министерств XVIII века[244]. Россия в это время сделала три судьбоносных выбора, каждый из которых не был простым и окончательно закрепился позже: во-первых, она подтвердила выбор в пользу «государственной» церкви в борьбе против никонианства с его представлениями о равенстве светской и духовной власти[245]; во-вторых, она отказалась от реформ в «крестьянском вопросе», укрепив основы крепостничества[246]; и в-третьих, признала необходимость масштабного военного и технологического заимствования у Европы[247]. Эти три момента в итоге определили направления и границы того, что мы называем европейской рецепцией.

Европейская рецепция существенно отличалась от византийской и монгольской, хотя между ними можно найти и некоторые черты внешнего сходства. Прежде всего следует отметить, что, как и в случае с византийской рецепцией, европейская была инициирована сверху и возведена в ранг государственной политики. Заимствования осуществлялись открыто и идентифицировались чуть ли не с самим понятием прогресса. Утверждение если не новой веры, то существенно нового образа жизни стало важнейшей задачей на долгие десятилетия. В то же время, как и в случае с монгольской рецепцией, задача обучиться новым приемам и техникам обусловливалась практически исключительно стремлением обеспечить стране военно-политический «паритет» с ее потенциальными противниками и победу над ними; «учителя» неминуемо должны были впоследствии стать жертвами, что было отражено в тосте Петра I по завершении Полтавского сражения[248]. Однако важнейшим отличием европейской рецепции от прежних практик заимствования стало то, что в этот раз она ограничилась прежде всего технологическими и управленческими аспектами, не затрагивая идеологических, социальных и политических основ государства. Следствием данной особенности стало то, что европейская рецепция оказалась самой, если так можно сказать, основательной: ее нельзя представить как относительно единый акт; скорее процесс складывался из последовательных циклов заимствований, к которым стране приходилось прибегать приблизительно раз в столетие.

Масштабность европейской рецепции отмечается практически каждым изучавшим Россию историком; так, А. Каменский пишет: «Дело не в том, что значительная часть русского общества… переоделась в европейское платье, стала жить в домах, построенных в соответствии с европейской архитектурной традицией… познакомилась с блюдами европейской кухни, обрела новые, приближенные к европейским, виды общественной и частной деятельности. Дело в том, что все это в совокупности меняло сам уклад жизни, а следовательно, и мышление людей, их менталитет, систему ценностей. Русское общество стало более динамичным, более восприимчивым ко всему новому. Освоение ценностей европейской культуры означало и знакомство с теми из них, в которых были заложены элементы гражданского общества, гражданского сознания, что привело к тому, что часть русского общества постепенно стала ощущать себя не только объектом, но и субъектом истории. Это означало кардинальные изменения в общественном, национальном, историческом сознании»[249]; а Д. Ливен добавляет: «В значительной мере и успешная российская экспансия зависела от импортированных европейских институтов, европейских технологий, да и европейских специалистов — как военных, так и гражданских»[250]. Мы добавим к этому еще один немаловажный момент: европейская рецепция была единственной, которая заставила русских правителей и философов задуматься о том, не является ли Россия частью чего-то большего, чем она сама (причисление Руси к православному миру не несло такой коннотации, с одной стороны, по причине очевидности этого факта, и, с другой стороны, из-за быстрой смены парадигмы на утверждение центральной роли Московии в этом сообществе (вопрос скорее состоял уже не в том, к чему принадлежит страна, а в том, кто еще принадлежит миру, который она персонифицирует)). Впервые Россия была поименована частью более крупной цивилизации (В. Соловьев писал: «Мы — русские европейцы, как есть европейцы английские, французские и немецкие. Я так же неоспоримо знаю, что я европеец, как и то, что я русский… Все должны стать европейцами. Понятие европейца должно совпасть с понятием человека, и понятие европейского культурного мира — с понятием человечества. В этом смысл истории. Сначала были только греческие, потом римские европейцы, затем явились всякие другие, сначала на Западе, потом и на Востоке — явились русские европейцы, а за океаном — европейцы американские…»[251]). Ответом на это изменение представлений о принадлежности стала теория панславизма[252] и многочисленные примеры агрессивного евронигилизма, однако даже в такой ситуации никто из противников российской «европейскости» не попытался категорично отнести страну к альтернативной Европе азиатской цивилизации[253].

Кратко оценивая составные части европейской рецепции, мы отметим четыре принципиально важных элемента.

Во-первых, непереоценимое значение имела попытка сделать Россию страной по-европейски образованной. В 1687 г., с опозданием на четыре столетия по сравнению с ранними европейскими университетами, в Москве была основана Славяно-греко-латинская академия — первое в стране светское учебное заведение (для создания настоящего европейского университета потребовалось еще 70 лет[254]). Петровские реформы сделали определенный уровень «профессионального», если так уместно выразиться, образования обязательным для представителей привилегированного класса, которые были теперь обязаны проходить военную или административную государственную службу[255]. От презрительного отношения к «немцам» Россия стремительно перешла к невиданному в то время космополитизму: только в петровское время в страну переехало, поступив на службу, несколько тысяч офицеров и гражданских профессионалов из европейских стран[256]; в годы правления Анны Иоанновны иностранцы занимали от трети до половины высших командных постов в русской армии[257]; к концу XVIII века французский язык соперничал с русским в качестве средства общения в петербургском высшем обществе (при этом сам современный русский язык стал, как ни странно, именно продуктом европеизации страны). Были образованы первые российские академии — наук и художеств, — и менее чем за столетие в стране появились составившие ее славу величайшие художники, писатели и поэты. Какими бы масштабными ни были достижения в иных областях, именно невиданное расширение кругозора и образованности всей верхушки тогдашнего общества мы бы назвали главным элементом новой рецепции.

Во-вторых, европейская рецепция была par excellence обусловлена очевидным к тому времени технологическим и военным отставанием России от передовых стран того времени, которое отчетливо ощущалось еще с середины XVII века, — и поэтому она стала первым примером экономической модернизации в истории страны. Важнейшие заимствования коснулись кораблестроения (как военного, так и коммерческого), фортификации и архитектуры, горного дела и металлургии; была создана современная металлургическая, военная и текстильная промышленность. С конца XVII века по 1725 г. выплавка чугуна в России выросла в восемь раз (Россия стала нетто-экспортером металлов уже в 1716 г. и крупнейшим их производителем в мире в 1760-е гг.), а производство тканей — более чем в пять раз[258]. Стремительно росло число мануфактур, организованных по европейскому образцу, — от металлургических заводов и полотняных фабрик до оружейных, кожевенных и фарфоровых заводов; если в начале петровского времени в стране было около 20 «мануфактур», то к 1725 г. их число превысило 250, а 50–75 % пошлины, введенные тарифом 1724 г., благоприятствовали политике «импортозамещения»[259]. Стремительно рос экспорт и развивались финансовые операции; в первый же год по основании Санкт-Петербурга была учреждена товарная биржа, организованная Петром I по примеру Амстердамской, а данные городу торговые льготы быстро переориентировали торговлю с Северного моря на Балтику[260]. За достаточно короткий период были реформированы армия и флот: с 1696 по 1725 г. в России построили более тысячи военных судов, что к концу петровского правления сделало российский военный флот с его 40 линейными кораблями, 10 фрегатами и сотнями галер и более мелких судов только на Балтике третьим по мощи в Европе[261]; численность регулярной армии к концу Северной войны оценивается историками от 130 тыс. до 210 тыс. человек, не считая гарнизонов и казачьих войск[262], что делало ее одной из самых больших на континенте. При этом особенно важны были качественные изменения: армия стала профессиональной и возглавлялась хорошо обученными иностранными и русскими офицерами, к тому времени получившими значительный боевой опыт в годы Северной войны. Последствия реформ стали очевидны в середине столетия, когда русские нанесли поражение войскам Фридриха II в Семилетней войне 1756–1763 гг.[263], несколько раз выиграли кампании против Турции между 1768 и 1812 г., победили армию республиканской Франции в Итальянском и Швейцарском походах 1799 г., а позднее сыграли основную роль в разгроме наполеоновской Франции.

В-третьих, в ходе европейской рецепции в России преобразились не только мануфактурный сектор, армия и образование; радикальные перемены произошли в сфере управления и администрирования. В 1708 г. страна была поделена на восемь губерний[264] (к середине XIX века их число увеличилось до 44); с 1717 г. устаревшая система приказов была заменена коллегиями, которые начали работу с 1 января 1719 г. (показательно, что в пяти из восьми коллегий их вице-президентами стали состоявшие на русской службе иностранцы)[265]; в 1722 г. был издан «Табель о рангах», фактически ставший своего рода уставом государственной службы[266]. Был учрежден регулярно утверждавшийся государственный бюджет, вводились новые налоги, включая и всеобщую подушную подать, приуроченную к завершению переписи населения, проведенной в 1718–1724 гг.; в итоге за менее чем 30 лет петровского царствования налоговые поступления в казну выросли в пять раз[267]. Церковь была окончательно институционализирована с упразднением патриаршества в начале XVIII века и учреждением в 1721 г. Священного Синода, руководимого светским чиновником[268]. Государственная служба, на которую Петр I, по сути, мобилизовал дворянское сословие, стала популярной, и путь в нее был открыт уже не только представителям привилегированных классов; уже в 1762 г. был издан Манифест о вольности дворянства[269], а военная или административная служба превратилась в самый эффективный социальный лифт в стране. Несмотря на практическую неизменность начал самодержавия, в России начали приниматься законы и нормы, отрицавшие прежние средневековые начала; в 1723 г. было отменено упоминание холопства[270], в 1766 г. инициировано создание Уложенной комиссии[271], и даже стали появляться размышления о необходимости конституции[272]. По мере расширения границ в рамках империи начали появляться части, управлявшиеся в соответствии с их собственными законами, некоторые из которых были вполне европейскими (а порой даже либеральнее некоторых из них), — здесь достаточно упомянуть особую систему управления Царством Польским, которая существовала с 1815 г. до подавления Польского восстания в 1832 г.[273]

Наконец, в-четвертых, принципиальным отличием европейской рецепции от всех прочих была ее очевидная функциональность. Основной задачей ставилось не просто обеспечение геополитической успешности России, захват новых или возвращение «исконных» земель: главными целями провозглашались обеспечение выхода к морям, гарантирование стране права на свободную торговлю, наращивание взаимовыгодных контактов с внешним миром. Оборот российской торговли с европейскими странами с начала XVIII века по 1740 г. вырос более чем в девять раз, начала меняться и структура российского экспорта, в котором впервые после 1724 г. резко сократилась доля пушнины и начала стремительно расти доля промышленной продукции (пусть и не слишком обработанной — от пеньки до железа), а с 1760-х гг. — и зерна (за 30 лет рост экспорта составил несколько десятков раз)[274]. По мере расширения империи на юге к бурно развивавшейся балтийской добавлялась еще и средиземноморская торговля. Оставаясь самодержавной империей с обычными для империй экспансионистскими целями, Россия тем не менее впервые в своей истории начала формировать если и не «экономическую», то «экономизированную» внешнеполитическую повестку, ориентируясь в том числе и на интересы отечественных купцов и промышленников.

Однако довольно быстро стало понятно, что ориентиры европейской рецепции существенно отличаются от задач российского государства. К началу XIX века Россия — по вполне понятным геополитическим причинам — превратилась в лидера коалиции, действовавшей против Наполеона; однако, в отличие от той же Великобритании, столкновение которой с Францией было продиктовано сугубо геополитическими моментами, Россия имела и более серьезные причины противостоять главному европейскому революционеру. Сложившийся на Венском конгрессе «Концерт держав» усилиями России очень быстро превратился в более локальный Священный Союз, основной задачей которого было сохранение status quo в Центральной Европе[275]. Страх перед настоящей европейскостью, которая во все большей мере ассоциировалась с политическими свободами, привел (особенно после выступления декабристов и польского восстания) к мощной волне реакции, сопровождавшейся серьезным экономическим застоем и нарастанием военно-технологического отставания. Поражение России в первой Крымской войне стало знаком того, что потенциал изначальной европейской рецепции исчерпан и стране критически необходима новая порция заимствований.

Вторая волна европейской рецепции известна в России как эпоха Великих реформ; начавшаяся на рубеже 1850-х и 1860-х гг., она в том или ином виде растянулась до начала Первой мировой войны, переживая свои взлеты и падения, ускорения и откаты. За этот долгий и драматический период в стране было отменено крепостное право, проведены судебная, земская, образовательная и финансовая реформы[276], новый динамизм приобрело хозяйственное развитие, существенно выросла промышленность, страна покрылась сетью железных дорог. К началу 1910-х гг. Россия стала вполне европейской экономикой: по сравнению с первой половиной 1860-х гг. объемы производства чугуна выросли в 13 раз, добыча угля — в 84 раза, потребление хлопка текстильной промышленностью — в 8,8 раза, а протяженность железных дорог увеличилась более чем в 50 раз[277]. Этот хозяйственный подъем следует назвать в полной мере европейским: угольные месторождения Донбасса развивались англичанином Д. Хьюзом, бакинскими нефтепромыслами оперировал швед Э. Нобель; в 1900 г. доля иностранного капитала в российской промышленности достигла 45 % (превышая при этом в добывающих секторах, металлургии и машиностроении 70 %)[278]. Ни до этого времени, ни после доля иностранных капиталовложений в общем объеме инвестиций в российскую экономику не была столь значительной — однако министр финансов С. Витте подчеркивал: «Только разлагающиеся нации могут бояться закрепощения их прибывающими иностранцами»[279]. Россия уверенно догоняла передовые державы: средний темп экономического роста в стране в 1890–1900 гг. составлял по основным отраслям от 6,5 до 9,5 %; в начале XX века Россия стала первой в Европе по протяженности железнодорожных путей и мировым рекордсменом по добыче нефти[280].

Впечатляющий экономический прогресс последней трети XIX века сопровождался масштабной модернизацией социальной и политической жизни. В стране появились элементы правового государства и был учрежден независимый суд[281]; быстро развивались начала местного самоуправления и так называемые земские структуры; после политических потрясений 1905 г. император санкционировал появление парламента и создание легальных политических партий[282]; выезд граждан за рубеж был существенно упрощен[283]. При этом уже тогда можно было заметить, что политические реформы, которые в большинстве европейских стран оказывались средством преодоления имевшихся социальных противоречий, в России во многом лишь провоцировали новые; уже одно это указывало на то, что очередная волна заимствований европейских практик принесет намного более драматические последствия, чем любая из предшествующих рецепций, порождая социальные и политические конфликты такого масштаба, с которыми страна не сможет справиться. Нарастающие противоречия между европейски организованной экономикой и крайне архаичной политической системой; между зарождавшимся правовым сознанием и нереформируемым самодержавием обострились в условиях войны и привели к краху монархического режима и установлению большевистской диктатуры.

Следует заметить, что если со многих точек зрения большевистский переворот стал для России катастрофой, нарушившей ход ее естественного развития и обернувшейся миллионами бессмысленных жертв, формированием тоталитарного общества и очередным закрытием страны от внешнего мира, с позиций исследователей рецепций и заимствований мы должны констатировать, что Советский Союз мало чем отличался от Московии или Российской империи. Масштабное социальное и технологическое заимствование отнюдь не прекратилось. Государственное хозяйство, построенное при И. Сталине, крайне напоминало «корпоративное государство» Б. Муссолини[284]; советская индустриализация на каждом из ее этапов критически зависела от трансферта западных технологий и оборудования[285]; не будет преувеличением утверждать, что этот тренд продолжался и далее, как минимум вплоть до конца 1960-х гг. Более того, мы рискнем утверждать, что экономический и политический кризис советского строя, который прослеживается с начала 1970-х гг. (с периода, который стало привычно называть «застоем»), порожден прежде всего и в наибольшей степени именно исчерпанностью того развития, для обеспечения которого страна могла по мере необходимости прибегнуть к избирательному заимствованию социальных практик и технологических достижений из внешнего мира. Эта исчерпанность, на наш взгляд, обусловлена двумя группами факторов.

С одной стороны, с самого своего возникновения Русь/Московия/Россия развивалась в условиях, когда мощь общества и государства определялась масштабами материального производства (неважно, в аграрном, добывающем или индустриальном секторе), причем эти масштабы могли наращиваться за счет скоординированных централизованных усилий (от закрепощения населения до расширения территории). С середины ХХ века соответствующие факторы начали терять значение по мере превращения технологий и знаний в важнейший производственный ресурс и формирования экономики, основанной на услугах. Оба данных тренда требовали существенной переориентации экономики с массового производства на индивидуализированное, а управления — с командных методов на систему стимулирования частной инициативы и инноваций. Новая хозяйственная реальность оказалась неподвластной копированию: если прежде отстававшая авторитарная страна могла получать доступ к технологиям, воспроизводить их и даже в некоторой степени совершенствовать, то сегодня для этого необходима экономика, действующая на рыночных принципах, а не управляемая из единого командного центра. Кроме того, превращение мира в совокупность намного более открытых социальных систем, чем прежде, привело к интернационализации интеллектуального класса и во многом ограничило возможности его «локальной» эксплуатации (как то было принято в России от эпохи легендарных архитекторов собора Василия Блаженного до сталинских шарашек). По мере формирования новой парадигмы постиндустриального развития перенятие технологий перестало быть действенным инструментом обгона соперников[286] — и это, на наш взгляд, оказалось приговором российской модели заимствований (вполне возможно, что это совпадение случайно, но именно с 1970-х гг. Советский Союз начал резко сдавать свои позиции как индустриальной державы и разворачиваться в сторону сырьевого сектора, что позже превратило страну в типичное «петрогосударство»).

С другой стороны, в последние полвека особенно остро проявился тренд, заметный еще со второй волны европейской рецепции 1860-х гг.: технологические и хозяйственные заимствования во все большей мере требуют социальных и политических перемен, формирования правовой системы и отказа от командно-силовых методов управления. Россия пока демонстрирует явную неготовность к таким переменам: за каждой волной «либерализации» следует откат: после нескольких десятилетий политических и социальных реформ конца имперского периода наступил большевистский тоталитаризм, после хрущевской «оттепели» — авторитарный застой, после демократизации и перестройки — путинская ревизия. Между тем тысячелетняя логика российских рецепций предполагала неизменность фундаментальных основ государственного строительства: сохранение подчеркнутого единства религии/идеологии и власти; жесткой системы управления; зависимого и беспомощного статуса холопов; имперского по своей сути принципа построения государства. Сегодня сохранять все это «в отдельно взятой стране» возможно, но задача такого сохранения полностью отторгает любую идеологию рецепций (на подсознательном уровне российская правящая элита признает этот факт, постоянно повторяя мантру об «импортозамещении»). Иначе говоря, сегодня вопрос состоит не столько в том, что Россия не сможет дальше развиваться, сколько в том, что она не может использовать для своего развития лучше всего ей известный прием заимствований. Период, на протяжении которых православная авторитарная империя могла развиваться за счет больших рецепций, объективно заканчивается, и именно этим обусловлено, на наш взгляд, нынешнее истерическое состояние отечественных «охранителей».

Противоречивое влияние европейской рецепции на российские общество и государство объясняется, на наш взгляд, тем, что Западная Европа на протяжении всех тех столетий, о которых говорилось выше, развивалась практически в диаметрально противоположном, чем Россия, направлении. В отличие от византийской традиции, здесь утверждался примат рационализма; формировались условия для разделения светской и духовной властей; активно шло становление национальных государств; закладывались основы современных правовых режимов и гарантий личных свобод. В отличие от восточных обществ, ограниченная в пространственном отношении Европа ориентировалась на океаническую экспансию с тех самых пор, как Россия начала активное продвижение в Евразию; не в пример монголам, акцент в этой части мира делался на гласное составление и интерпретацию законов; светские государственные институты возникали не на основе религиозной толерантности, но в огне реформаций и межконфессиональных войн. Несмотря на территориальную и этническую близость, Европа сформировала опыт, который крайне сложно было бы применить к России, если предполагать, что в рамках этой рецепции российские общество и государство надеялись сохранить свою особую идентичность.

Проблемность европейской рецепции для России обусловливалась также и тем фактом, что обе предшествующие рецепции на определенном временнóм этапе «наслаивались» на периоды естественного упадка их «доноров», что обеспечивало Руси/Московии условия ощущения себя преемником этих культур или победителем соответствующих государств. Стремительность и успешность европейской рецепции в XVIII — начале XIX века, на наш взгляд, обеспечивалась пусть и неосознанным, но ощущением того, что Россия может и в этом случае повторить прежнюю «траекторию». Технологические и экономические успехи этого периода, а также масштаб территориальных приращений на западе со времен начала Северной войны до присоединения Финляндии вполне могли быть основанием для предположения о том, что Россия способна превзойти своих учителей и добиться доминирования на континенте. В таком контексте уже через сто с небольшим лет после начала петровских реформ могло стать понятно, что тренд не сможет быть воспроизведен: отставание 1830–1850-х гг. стало первым знаком «исторического сбоя», который дала модель глобальных заимствований. России фактически пришлось не то чтобы отмечать победу над своими учителями, но идти к ним на выучку во второй (с 1860-х по 1900-е гг.) и даже (начиная с 1920-х гг.) в третий раз. Все остальные «метания» России по отношению к Европе были вторичными; упадок Запада[287], который так хотели увидеть в Москве, всякий раз оказывался ложным, и Европа — побежденная, униженная и порой даже поделенная — восставала к новым успехам так, как не могли «ожить» ни Византия, ни империя монголов. И чем более очевидной становилась «живучесть» нового донора/соперника, тем меньше оставалось у России как шансов его опередить, так и желания в полной мере перенимать его установления и практики.

Однако сама такая динамика взаимодействия России и Европы порождает основной вопрос, ради ответа на который мы и предприняли наше исследование: почему имперское начало в Руси/Московии/России столь прочно? Ведь история Европы тем и отличается от византийской или монгольской, что европейские государства Нового времени оказались единственными, кто смог создать огромные империи, но — в отличие от Древнего Рима, Византии или Монгольской империи — не лишиться собственных государственности и идентичности в процессе их разрушения. Они были первыми, для кого имперскость имела глубоко вторичное значение, а вся европейская история последних двух веков может трактоваться как формирование опыта преодоления имперских черт — иногда более болезненная, иногда менее. Россия же на фоне Европы была и остается страной, совершенно неспособной отказаться от имперской сущности и воспроизводящей ее снова и снова в самых разных исторических условиях (нынешние, разумеется, гораздо менее благоприятны для этого, но это уже частности). Именно этот вопрос и занимал нас при выработке плана нашей книги — но для ответа на него придется перейти от исследования внутренней сути российской имперскости (а именно этим мы пока и занимались) к анализу ее пространственной экспансии и принципов функционирования. Однако прежде чем к этому приступить, подведем некоторые итоги первой главы.

Все сказанное выше позволяет создать общее впечатление о совершенно особом пути русского/московского/российского общества и государства. Эти три этапа в истории нашей страны явились продуктами трех описанных нами рецепций — но продуктами особенными, проявившимися не только в статике, но и в динамике. В свое время великий социолог Д. Белл, говоря о различных технологических периодах в общественном развитии, подчеркивал: «Постиндустриальное общество не замещает индустриальное, так же как и индустриальное общество не ликвидирует аграрный сектор экономики. Подобно тому, как на древние фрески в последующие эпохи наносятся новые и новые изображения, более поздние общественные явления накладываются на предыдущие слои, стирая некоторые черты и наращивая ткань общества как единого целого»[288], а «новые тенденции не замещают предшествующие общественные формы как „стадии“ общественной эволюции; они часто сосуществуют, углубляя комплексность общества и природу социальной структуры»[289]. Эти слова в полной мере применимы и к истории Руси/Московии/России. Каждая рецепция придавала обществу новый импульс и новый вектор развития, но все они располагались как бы в разных плоскостях, и поэтому на каждом новом историческом этапе мы скорее видим именно добавление нового качества, но не отрицание прежнего.

Византийская рецепция не отменила дохристианского общинного характера русского общества, не сформировала новой системы собственности, не упорядочила принципы наследования, не принесла на Русь кодифицированной системы права. В то же время она обеспечила своеобразные синтез и взаимопроникновение религии и власти, церкви и государства, заложив тем самым основы представлений как о божественности государя, так и о подчиненной роли церкви по отношению к светским властям. Она познакомила Русь с православной версией христианства, что имело два принципиальных следствия: с одной стороны, указание на общность православных народов (что впоследствии не раз реанимировалось в российской истории в форме то панславизма, то «русского мира»), и, с другой, постановка религиозной идентичности выше национальной (что прослеживалось вплоть до краха Российской империи, когда внимание обращалось на крещеность человека, а не на его родословную). Эта рецепция провела такие тонкие воображаемые линии исторической преемственности и создала такие мифологемы, которые сформировали в русском народе представления о его мессианском характере и его уникальном историческом предназначении. Следует отметить, что основные «инъекции» византизма оказались столь глубокими, что они не были искоренены ни во времена монгольского ига, ни в период «европеизации» России, ни даже тогда, когда большевики на протяжении десятилетий пытались уничтожить сами воспоминания о религиозной культуре. Даже утрачивая связь с истоками, даже оборачиваясь чуть ли не в свою противоположность, представления об особом пути и исторической роли русского народа, его общинности и мессианстве, о «прирожденном государе» и «симфонии» власти и церкви раз за разом проявлялись в структурах повседневности и оказывали если не определяющее, то весьма существенное влияние на исторический путь страны. Сегодня мы видим, что, будучи на каком-то этапе загнаны далеко вглубь коллективного бессознательного, все они стремительно возвращаются на поверхность, как только на них возникает спрос.

Монгольская рецепция не отменила ничего из привнесенного византийской; все идеологические догматы сохранили свое значение — более того, они скорее даже окрепли, выступая реакцией на внешнее принуждение. При этом монгольские практики существенно углубили элементы византийского порядка; к идее «прирожденного государя» добавились представления о единстве центральной власти и исходящих из нее всех остальных властных полномочиях, а также о том, что закон выше права, а воля государя выше закона, — и какими бы упорными ни были попытки искоренить эти представления, они оказались исключительно устойчивыми. В условиях формирования предельно централизованного самодержавного государства была утверждена условность любой собственности, а подданные оказались низведены до положения полурабов, какими они были в монгольских ордах; по какой-то странной случайности это состояние любви к попирающей человека власти считается проявлением патернализма. При этом данная рецепция добавила к и ранее присутствовавшему в русском народе стремлению к экспансии ощущение привычности гигантских сухопутных пространств и умение управлять покоренными народами посредством выстраивания сложных систем вассалитета и обеспечения религиозной толерантности. К византийскому восприятию окружающего мира как пространства, открытого для проповедей и прозелитизма, прибавилось осознание его как источника опасности и угроз, которое осталось в русском народе на долгие столетия и до сих пор выступает самым эффективным инструментом его мобилизации. Чем дальше расширяли русские свои владения, тем большего им хотелось достичь и тем более враждебными казались еще неосвоенные окраины мира, — это присутствующее в нас и сегодня чувство возникло в период монгольской рецепции.

Европейская рецепция, которая стала третьей в истории России, оказалась удивительным примером того, как рационализм Нового времени и передовые технологии, производственные и военные, будучи переняты отстававшей в своем развитии страной, обеспечили ее впечатляющий скачок, не изменив при этом почти ничего в фундаментальных основах общества. Ни византийская, ни монгольская рецепции не были способны придать обществу устойчивое поступательное развитие: и в том и в другом случае оно оказывалось в тупике — идеологическом, усваивая миф о собственном мессианстве, или территориальном, расширяясь до дозволенных географией пределов и упираясь либо в них, либо в готовых к сопротивлению соседей. Европейская рецепция также не обеспечила такого развития: как и две прежние, она дала России возможность достигать того же уровня, каково достигали страны-«доноры», но практически сам факт его достижения во многом казался реализацией цели, и первоначальный динамизм утрачивался. При этом европейская рецепция, наслоившись на результаты и последствия первых двух масштабных заимствований, принесла в Россию совершенно искаженное понятие эффективности: если для европейцев таковой считалось достижение максимального результата с использованием минимальных усилий и средств, то для мессианской страны с монгольскими практиками власти и подавления эффективным стало считаться достижение поставленной повелителем цели в обозначенные сроки безотносительно затраченных сил. Именно такой синтез привел к тому, что технологические достижения, которые призваны были раскрепостить европейца, на деле сделали русских (а позже — советских) людей еще более угнетаемыми государством, а экономику и политическую систему страны оставили столь же неспособными к естественному поступательному развитию, какими они были и прежде.

Каждая из трех рецепций выводила Русь/Московию/Россию на позиции, которые можно было считать не только равными занимавшимся странами-«донорами», но даже превосходящими их. Эта мания «опережения» имплицитно присутствует в большинстве российских «программ развития», начиная со Средних веков и кончая нашими днями, выступая естественным продуктом идеологии догоняющего развития, присущей всем окраинным и периферийным обществам, ориентирующимся на использование чужих опыта и практик. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что страна никогда не опережала соперников благодаря своим собственным успехам. И в случае с продолжением Русью византийской традиции, и в случае с завоеванием ранее подконтрольных монголам территорий, и даже в случае возвышения России и позже Советского Союза над европейскими державами фундаментальной причиной такого успеха оказывался окончательный или временный упадок цивилизации-«донора». Киев никогда не стал ровней Константинополю, а Владимир и позже Москва оказались не столько превзошедшими Византию соперниками, сколько наследниками приказавшей долго жить империи. Московские князья, и это прекрасно показала попытка свержения монгольского ига в конце XIV века, закончившаяся очередным покорением Руси, смогли избавиться от ненавистного внешнего управления только тогда, когда внутренние противоречия и распри подточили могущество соперника. Российская империя превратилась в мощнейшую страну Европы в период после истощивших континент наполеоновских войн, а Советский Союз повторил ее успех полтора века спустя в аналогичной ситуации, когда весь Старый Свет лежал в руинах, оставленных Второй мировой войной. Эти периодически возникавшие — но при этом недолговечные — моменты успеха поддерживали и в определенной мере до сих пор поддерживают ощущение того, что страна нашла верную парадигму развития, дающую ей право гордиться своими прошлыми достижениями, — но они мало что говорят о том, могут ли эти успехи быть гарантированы в будущем. Постоянно повторяющиеся рецепции, таким образом, не только оттачивают инструменты усвоения современности, но и порождают непреодолимую зависимость от прошлого.

Эта зависимость, следует также отметить, усиливается тем, что каждая новая из рецепций становится, если так можно сказать, более поверхностной, так как объекты заимствования смещаются от мировоззренческих идеологем к социальным и политическим практикам и далее, к производственным технологиям и экономическим отношениям. Иначе говоря, имперская структура складывается идеологически и ценностно уже на начальных стадиях, обретает инструменты экспансии немногим позже, а затем использует усвоенные из опыта взаимодействия с другими странами достижения не столько для модернизации, сколько для увековечения самой себя. Именно поэтому можно с уверенностью говорить, что Россия является такой имперской структурой, для которой взаимодействие с миром демократических правовых государств становится век от века все менее опасным, а сегодня практически вообще не подрывает ее основ.

Завершая краткий обзор становления имперской сущности России, отметим еще раз особенности того, что мы в начале этой главы назвали окраинным центром и что на протяжении нескольких столетий превратилось в империю, так и не потеряв черт и комплексов окраинности.

Как мы уже говорили, первый уровень «усвоения имперскости» оказался скорее идеологическим. В период между принятием христианства и формированием концепции Москвы как «третьего Рима» Русь приобщилась к цивилизации, которую ей так и не удалось победить в военном отношении и к которой она на протяжении значительного времени относилась как к «старшей». Сдвигаясь территориально все дальше от ареала своего зарождения и от мест, где начиналось ее взаимодействие с Византией, Русь в ее владимирско-московском обличье не могла не воспринимать себя как «последнего хранителя» православных мудрости и традиций. Ее глубоко периферийный характер многократно усилил приверженность византийским идеям и нормам, так как вручение миссии сохранения великой религии нескольким княжествам на севере Русской равнины могло объясняться не иначе как божественным Провидением. Окраинная цивилизация оказалась в результате самым последовательным и беззаветным защитником православия и мощной силой, на протяжении веков идеализировавшей эту религию и строившей на ней субститут своей национальной идентичности. Это объясняет и глубоко присущий русской имперской традиции консерватизм: тот, кто видит свою миссию в сохранении веры и устоев, определенно не может стремиться к их «модернизации» и изменению.

Второй, «политический» уровень усвоения имперскости наложил не менее значимую печать на российскую идентичность. Пребывание на протяжении 200 лет в статусе окраины уже не европейского, а «азиатского» мира, сопровождавшееся осознанием масштабов континентальных пространств, западным флангом которых оказалась Московия, породило у окраины неизбывную зависть к империи, отдаленной провинцией которой она долгое время была. В этот период Московия, с одной стороны, усвоила значение абсолютистской, практически ничем не ограниченной, власти для реализации успешной завоевательной политики, и, с другой стороны, превратила территориальную экспансию в idée fixe, на века определившую ее геополитические устремления. Важнейшим следствием такого развития событий стало «растворение» метрополии в империи, снижение внимания к собственно имперскому core, умаление национального в угоду религиозному и имперскому пониманиям идентичности. Московия сформировалась как империя, для которой масштабы были важнее благополучия; с этого момента она стала практически непобедимой, но в то же время в этой связке была заключена и ее фундаментальная дилемма: страна должна была непрерывно расширяться, не теряя ранее завоеванных территорий, — что, разумеется, невозможно было реализовать без серьезного подрыва народных сил.

Третий уровень российской имперскости, который проявился в период активного взаимодействия с Европой, характеризуется двумя важными чертами, каждая из которых напрямую связана с окраинным характером имперского центра. С одной стороны, все несколько волн продолжительной европейской рецепции указывали и указывают на то, что Россия способна перенимать технологические достижения передовых стран, но не может развивать их даже с тем же динамизмом, как те страны, где они были изобретены, — и через определенный промежуток времени она снова превращается из воображаемого центра в реальную окраину и локальная волна заимствований начинает повторяться. С другой стороны, Россия раз за разом в ходе повторяющихся заимствований проявляет свою реактивность, что также свойственно периферийным обществам: она умело или не очень реагирует на существующие или мифические вызовы и угрозы, но довольно редко сама задает повестку дня — в результате этого страна на протяжении последних столетий, будем откровенны, никогда не находилась в центре мировой экономики и даже политики: в хозяйственном отношении она не определяла новых трендов, а в политическом выступала скорее источником беспокойства для многих держав, но мало для кого была реальным ориентиром.

Описанная нами окраинность Руси/Московии/России обеспечила еще одну ее особенность: невероятную способность к мимикрии. Много раз на протяжении своей истории — от первых веков после принятия христианства до петровской эпохи и затем до второй половины ХХ века — она представлялась наблюдателям как в полной мере «нормальная» страна, отмеченная разве что небольшими отклонениями и особенностями, — но потом всякий раз у России хватало сил и возможностей резко поменять тренд своего движения и показать, что окраинная империя никогда не утрачивает способность удивлять мир.

Однако мы уже немного затянули рассуждения об имперской сущности Руси/ Московии/России, и сейчас пришла пора обратиться к не менее захватывающей части ее истории — к оценке того, как эта сущность проявлялась; к описанию имперских форм, сменявших друг друга на протяжении многих веков истории; к постижению методов имперского доминирования, которые позволили России в течение последних пяти сотен лет создать огромную имперскую структуру, весьма устойчивую к «размыванию», постоянно расширявшуюся и даже пережившую по крайней мере один распад, за которым последовала новая «сборка» практически в тех же границах. Иначе говоря, от описания центра, пусть и «окраинного», следует перейти к оценке имперских периферий.

В главе об имперской экспансии Руси/Московии/России нельзя обойтись без многочисленных сравнений опыта нашей страны и других имперских структур. В последнее время предпринимаются попытки найти черты сходства, сближающие Россию с крупнейшими империями Востока — китайской или турецкой[290], но мы не рискнем заходить так далеко и будем действовать в русле более традиционного подхода, сопоставляя ее прежде всего с европейскими империями; подобный подход, на наш взгляд, следует выбрать по причине легко прослеживаемых исторических параллелей и интенсивности российско-европейского взаимодействия на протяжении многих столетий.

С одной стороны, в современной исторической литературе доминирует представление о России как имперской структуре par excellence, — причем данный тезис применяется в отношении как периода, предшествовавшего формальному провозглашению империи (так, Д. Хоскинг пишет: «В октябре 1552 г. Московия начала свою имперскую карьеру, впервые покорив и аннексировав независимое нерусское государство»[291]), так, разумеется, и самой империи (тут достаточно процитировать Дж. Ле Донна с его «XVIII столетие было веком строительства Российской империи»[292]), и в отношении Советского Союза («С конца 1930-х гг. Советский Союз был империей и в объективном, и в субъективном значениях этого термина»[293], — отмечает В. Заславский). Следует заметить при этом, что ряд историков относительно четко определяют период возникновения империи, даже если действуют «от обратного»: так, Р. Суни указывает, что «если периферийные области были полностью интегрированы в метрополию, как, например, древнерусские княжества — в Московское государство, и относились к ним, по крайней мере, как к провинциям метрополии, то это еще не имперское отношение»[294]: следовательно, имперское строительство начинается не раньше, чем Московское княжество приступило к завоеванию осколков Золотой Орды и территорий, находившихся еще дальше к востоку.

С другой стороны, никто не может определить, чем, собственно, была Русь до начала имперского строительства. Чаще всего утверждается, что политически она оставалась совокупностью раздробленных княжеств, в незначительной степени сплачивавшихся едиными корнями правящих династий, восходивших к Рюриковичам[295]; культурно и даже социально она соединялась православием[296], которое позволяло обнаруживать некий общий элемент в рамках не только политически раздробленного, но и этнически крайне разнообразного[297] сообщества. Учитывая, что эти «русские» земли, или, точнее, православное пространство, дополнительно объединялись общностью принесенного вместе с религией и обслуживавшего религиозные потребности языка[298], можно рассуждать о прогрессировавшем формировании некоей «протонациональной» общности. Данная общность, однако, существенно отличалась от традиционного понимания нации, которая (прежде всего в Европе) не требовала для своего оформления религиозной идентичности (большинство европейских наций сложились в период, когда католицизм доминировал на большей части континента, а в некоторых случаях национальная консолидация шла даже вопреки серьезным межрелигиозным противоречиям, которые не становились для нее непреодолимым препятствием). В определенной степени можно утверждать в этом контексте, что в Древней Руси, да и позже, в Московии, не возникли предпосылки для формирования нации в классическом смысле слова (отметим, что этот тезис сегодня довольно распространен — достаточно, например, процитировать М. Кромма, уверенного, что «…держава Ивана III и его наследников имела с монархиями австрийских и испанских Габсбургов одну важную общую черту: все они были династическими, а не национальными, государствами»[299]).

Мы не хотим сейчас вдаваться в продолжительные споры о характере раннего русского государства и о той особой идентичности, которая позволяла (и позволяла ли) жителям многих вполне самостоятельных княжеств ощущать свою принадлежность к единому народу. Гораздо более важной представляется нам другая проблема.

Если обратиться к истории европейских империй, можно увидеть, что классические империи — т. е. такие, которые состояли из четко выделявшихся метрополий с одной стороны и поселенческих колоний либо военным образом контролируемых зависимых территорий с другой, — начинали формироваться лишь после того, как метрополии приобретали черты если не национального государства в классическом смысле слова, то по крайней мере весьма похожего на него политического объединения. Мы имеем в виду такие основные признаки, как политический контроль над всей или практически всей территорией, определяемой как пространство расселения того или иного народа; появление идентичности и наименования, отличных от обусловленных названием определенной ограниченной местности; различие между границами государства и ареалом доминирования определенной религии или культа; наличие развитого языка, используемого в повседневном общении и отличающего представителей данного государства от жителей соседних государств; и определенный опыт внешнеполитической идентичности, т. е. действия той или иной страны на международной арене в союзе с другими государствами или против союзов других государств. В совокупности мы назовем эти признаки определяющими чертами потенциальной национальной метрополии — которая либо уже была национальным государством, либо вскоре становилась таковым.

В данном случае мы не противоречим авторам, которые, более строго подходя к концепту национального государства и детально анализируя понятие «нация», отмечают исключительное многообразие в отношении национального государства (nation-state) и империи[300]. Конечно, мы понимаем, что не все государства, на протяжении последних веков возникавшие в Европе, появлялись как nation-states[301]. Тем более нам известно, что государства и нации, как отмечал еще Э. Геллнер, имеют различные истоки и формируются под влиянием разных причин[302]; все, что мы хотим сказать, — это лишь отметить тот примечательный факт, что все западноевропейские метрополии, которые начиная с XV века успешно создавали свои колониальные империи (порой фактически по нескольку раз), к моменту начала этих экспериментов территориально и организационно успевали оформиться в централизованные государственные образования, которые практически без серьезных изменений сохранились до периода, последовавшего за разрушением построенных ими имперских структур. Иначе говоря, речь идет о государствах, обладавших внутренним единством, достаточным для того, чтобы провести один или несколько раундов имперского строительства и пережить их, не потеряв при этом своей идентичности.

В истории Западной Европы можно выделить минимум три группы государств, отличающихся между собой по времени достижения подобного состояния (частным случаем являются те, кто не достиг его вообще).

К первой группе следует отнести Португалию, Испанию, Францию, Великобританию и Нидерланды. Во всех этих случаях формирование единого государства (или обретение им независимости, как в последнем случае) произошло прежде, чем метрополии начали колониальную экспансию, причем последняя велась именно от лица нового централизованного объединения.

Португалия является наиболее ярко выраженным примером данной тенденции. Сформировавшись как продукт европейской реконкисты во времена первых крестовых походов[303] и будучи признанным независимым государством (хотя и не королевством) по Саморскому договору 1143 г.[304], Португалия первой начала проникновение в заморские территории и формирование своей колониальной империи. Захватив Сеуту в 1415 г. и колонизировав Острова Зеленого Мыса в конце 1460-х, португальцы основали десятки факторий в Западной Африке вплоть до Анголы еще до открытия Колумбом Америки[305]. В 1500 г. Португалия заявила права на Бразилию, а к середине XVI века португальские колонии встречались по всему миру, от Латинской Америки до Юго-Восточной Азии[306]. Испания повторила опыт соседа — практически сразу после того, как Кастилия и Арагон объединились в результате брака королевы Изабеллы и короля Фердинанда в 1469 г. и довели до конца казавшуюся нескончаемой реконкисту с завоеванием Гранады в 1491-м[307], испанцы начали исследования и освоение обеих Америк, уже через полвека принесшие им самые крупные территориальные приобретения из всех, которые до того осуществлялись любой из европейских метрополий, и первую «современно организованную» империю Нового времени[308]; не ограничившись этим, испанцы расширили владения в Европе, поставив под свой контроль бóльшую часть Италии и очистив от турецкого флота значительную часть Средиземноморья после битвы при Лепанто[309]. Амбиции обоих соперничающих европейских хищников были столь велики, что по одобренному Святым престолом спустя 12 лет Договору Тордесильи от 1494 г. они разделили на зоны влияния весь известный на тот момент мир[310]. Франция, в XIV–XV веках измотанная Столетней войной, сумела восстановиться во второй половине XV столетия и, нанеся поражение своему главному противнику, герцогству Бургундскому, в 1482 г., через полвека сформироваться как самое мощное государство континентальной Европы[311]. В 1608 г. на территории современного Квебека была основана «Новая Франция», в 1624 г. появилась Французская Гвиана, в 1625 г. французы закрепились на Гаити, а в конце XVII века обрели самую крупную свою колонию в Луизиане[312]. Англичане, что характерно, также начали трансатлантическую экспансию после угасания династии Тюдоров и объединения королевства с Шотландией и Ирландией под властью короля Якова I в 1603 г.[313] Несмотря на то, что Англия превратилась в одну из мощнейших морских держав еще при Елизавете[314], активное проникновение британцев в Новый Свет началось лишь после Лондонского мирного договора с Испанией, закончившего долгий период противостояния этих крупнейших европейских стран: в 1607 г. был основан Джеймстаун, в 1630 г. — Бостон, в 1649 г. — Аннаполис, в середине XVII века появились основные североамериканские колонии[315]. Нидерланды, выйдя как единое государство победителем из войны с Испанией в 1581 г. и попытавшись закрепиться на берегах как Северной, так и Южной Америки, впоследствии сконцентрировались на Юго-Восточной Азии, с которой на протяжении многих десятилетий вели интенсивную торговлю, захватив к середине XVII века территорию современной Индонезии, а также Тайвань, Цейлон и значительные пространства в Южной Индии[316]. Во всех этих случаях речь шла о державах, поучаствовавших в «первом» разделе мира европейцами в XV–XVII веках.

Ко второй группе можно причислить двух «припозднившихся»: Германию и Италию. Потенциально одни из крупнейших европейских государств, обладавшие чуть ли не самыми серьезными имперскими устоями, восходящими к исторической памяти Римской и Священной Римской империй, а также долгой культурной традицией, объединявшей находившиеся на их территории княжества, две эти страны появились на европейской карте очень поздно, в конце второй трети XIX столетия, в разгар второй волны колониальной экспансии. В результате как Италии, сформировавшейся в ходе объединительных войн 1848–1861 гг.[317], так и Германии, консолидировавшейся по мере расширения Северогерманской конфедерации в 1866–1871 гг.[318], достались колонии, совершенно не соответствовавшие их мощи: Германии удалось установить контроль над Камеруном, Намибией и Танганьикой, а также Западной Гвинеей и островами Марианского архипелага[319], а Италии достались лишь Эритрея и Сомали[320] и гораздо позже (по итогам войны 1911–1912 г. с Турцией) Ливия[321]. Мы не станем утверждать, что это сыграло определяющую роль в стремлении Германии и Италии проводить ревизионистскую политику в самой Европе, которая во многом спровоцировала сначала Первую, а потом и Вторую мировую войну, — мы лишь еще раз обратим внимание на тот факт, что ни одно из европейских государств не начинало колониальную экспансию до того, как будущая метрополия объединяла вокруг себя более мелкие, но культурно и исторически близкие территории; случаи, когда бы такое объединение инициировалось странами, уже построившими свои империи, истории неизвестны. Единственное исключение, каким можно назвать период личной унии Испании и Португалии, имевшей место между 1580 и 1640 гг., с момента угасания в последней Ависской династии до восстановления власти дома Браганса[322], может считаться довольно условным, так как оно носило временный характер и не привело в итоге к формированию нового устойчивого государства.

В третью группу логично поместить те европейские страны, которые не имели подконтрольных заморских владений, — однако среди них также встречались империи, контролировавшие значительные территории. В большинстве случаев их можно назвать «сложносоставными», так как они претендовали на формальное единство своей территории, не считая часть таковой колониями[323]. Это не значит, что «сложносоставная империя есть великая держава по определению»[324], как необязательно любая империя должна считаться сложносоставным государством[325]. Классическим примером описанной имперской структуры, разумеется, выступает Австро-Венгрия, страна, которая имела два (а по мнению многих исследователей — даже три[326]) центра[327] и доминировала над масштабной периферией, представители которой воспринимали себя как совокупность угнетаемых народов[328]. Несмотря на то, что Авcтро-Венгерская империя была одним из самых мощных европейских государств и в 1806–1918 гг. имела полноценный выход к морю, она никогда не предпринимала попыток обрести заморские владения[329]. В качестве других сложносоставных империй можно назвать территориально близкие к Австро-Венгрии Великое княжество Литовское, по крайней мере в период с конца XIII по середину XV века[330], и Речь Посполитую со второй половины XIV века по 1720–1730 гг.[331] Случайно или нет, но государства, которые формировались если не как федерация, то как достаточно аморфная структура, внутри которой необходимо было постоянно соблюдать определенные балансы, часто стремились к территориальной экспансии, но эта экспансия никогда не являлась в чистом виде колониальной, так как совершалась чаще всего через династические союзы и унии, тогда как территории, завоеванные и/или заселенные представителями метрополии, либо вообще отсутствовали, либо оставались весьма незначительными как по масштабам, так и по экономической роли.

Несколько особое место на фоне всех этих классификаций занимает Бельгия — полиэтничная монархия, образованная в 1830 г. и с 1885 г. обладавшая масштабной заморской колонией в виде «Свободного государства Конго», которое, впрочем, несколько условно могло именоваться бельгийским владением, так как до 1911 г. формально считалось личной собственностью короля Леопольда II[332]. Однако, повторим еще раз, мы не считаем это исключением — так как Бельгия сложилась в ее нынешних границах до начала своей заморской экспансии и, несмотря на большое количество раздиравших ее внутренних противоречий и конфликтов, сохранилась как единое государство до настоящего времени, переживя свою империю.

Вернемся теперь к русской истории. С конца XIII века и вплоть до завершения периода формального монгольского владычества над восточными русскими землями центром политической консолидации стало Московское княжество. Причиной этого выступил распад Великого княжества Владимирского после кончины самого авторитетного правителя середины XIII века — Александра Невского — в 1263 г. На месте крупного государства возникло 12 удельных княжеств, а князь Владимирский остался «первым среди равных», утратив реальный контроль над разрозненными территориями[333]. Последним «успехом» Владимира стало перенесение сюда в 1299 г. из Киева резиденции митрополита Всея Руси, что ознаменовало окончательное смещение центра власти и влияния на северо-восток[334]; однако на протяжении первой половины XIV века совсем неочевидным был ответ на вопрос, какой же город/княжество станут политическим лидером Северо-Восточной Руси. Как отмечал В. Ключевский, выход на авансцену Москвы и ее стремительный взлет представлялись современникам удивительными: «Кто думал-гадал, что Москве царством быти, и кто же знал, что Москве государством слыти»[335]. Недоумение средневекового книжника вполне понятно: территория Московского княжества не отличалась обилием ресурсов, главный торговый путь — Волжский — проходил вдалеке, да и князья московские в соответствии с принципами передачи титула Великого Владимирского князя были практически лишены шансов получить его[336]. Отметим, что безусловным плюсом являлось географическое положение княжества: оно было защищено от территории ордынцев и Ливонского ордена другими землями, что немало способствовало приросту населения Москвы[337]. Еще одним важным фактором, повлиявшим на политическое усиление захолустной территории, стала дальновидная политика первых московских князей. Так, уже основатель династии московских правителей Даниил Александрович, младший сын Александра Невского, расширил территорию своего домена, включив в него Коломну, Переславль, Можайск и установив таким образом полный контроль над бассейном Москвы-реки. Его старший сын Юрий был первым московским князем, получившим — пусть и ненадолго — ярлык от ордынцев на великое владимирское княжение. Но, безусловно, главную роль сыграл другой сын Даниила — Иван, известный под прозвищем Калита, чья многогранная деятельность заслужила самые разные оценки историков — от изображения его как прислужника Орды до мудрого суверена, заложившего на долгие годы основы политики по отношению к монгольским ханам: не идти на конфликт, использовать любые средства для расширения княжества и делать все во имя утверждения лидерства Москвы среди других русских земель[338]. Мы не собираемся ставить оценки Ивану Даниловичу, но отметим, что ему удалось (в том числе и руками ордынцев, стремившихся покарать мятежных тверичей) добиться очень многого. Важнейший конкурент был практически уничтожен, ярлык на Великое Владимирское княжение навсегда закрепился за Калитой и его наследниками. Получив право на сбор дани, Иван Данилович значительно обогатил свое княжество. В «Симеоновской летописи» отмечается, что со времени его прихода к власти «…была тишина великая в течении сорока лет, и перестали татары воевать Русскую землю… и отдохнули и успокоились христиане от великой истомы и от многой тягости, от насилья татарского, и была с того времени тишина великая по всей земле»[339].

Москва получила время на восстановление, и неудивительно, что уже внук Калиты Дмитрий Донской смог первым в Северо-Восточной Руси построить каменный кремль, что немало поспособствовало успешному отражению походов литовского князя Ольгерда в 1368 и 1370 гг. Немаловажную роль сыграла и устойчивая поддержка Русской православной церкви. Митрополиты Петр, Феогност и Алексий благоволили московским князьям; при Феогносте митрополичья кафедра была перенесена в Москву из Владимира, а благодаря Алексию суздальско-нижегородские князья, долгое время претендовавшие на великокняжеский ярлык, отказались от него в пользу Москвы[340]. После того как в 1325 г. митрополит Петр выбрал Москву местом постоянного пребывания, а с 1331 г. московские князья Иван Калита и его наследники стали также князьями владимирскими и новгородскими, первенство города уже не вызывало сомнений, будучи закреплено символичной победой Дмитрия Донского над монгольской армией в 1380 г.[341] Формально Великое княжество Московское существовало до венчания на царство Ивана IV как «Божиею милостью царя и великого князя всея Руси» в 1547 г. Отметим, что в письменных источниках того времени появление понятия «Русское государство» отмечается в различных контекстах и раньше; этот термин начал распространяться с формального присоединения Новгорода к Московскому княжеству в 1478 г.[342]; Иван III в переписке итальянских послов и путешественников неоднократно именуется «русским императором»[343]. Между тем вполне понятно, что в соответствующий период ни о каком единстве «всея Руси» не шло и речи, коль скоро огромные пространства на запад от Смоленска и практически вся территория бывшей Киевской Руси оставались вне контроля московских князей и царей. Более того; в конце XV века главным вектором расширения Московского княжества оставался восточный, ориентировавшийся в сторону Поволжья — как верхнего, так и среднего, где располагались ханства, ставшие наследниками Золотой орды (русские, как известно, впервые взяли Казань еще в 1487 г., низведя Казанское ханство до положения своего вассала[344]).

Если рассмотреть Великое княжество Московское конца XV и даже середины XVI века с точки зрения тех черт, которые можно считать элементами даже протонационального государства, можно с уверенностью сказать, что оно им не соответствовало. Это государство оставалось par excellence Московией; оно не объединяло все те народы, которые исторически составили Русь в ее «расширенном» понимании, что предвещало долгий период борьбы за «национальную консолидацию» и «возвращение исконных земель», о котором мы писали ранее; идентичность строилась не столько вокруг этнической, национальной или языковой принадлежности, сколько вокруг религиозного фактора; практически все международные сношения касались либо соседних княжеств, либо бывших монгольских государств, еще недавно повелевавших московскими землями. Данное обстоятельство отмечалось многими европейскими авторами и хронистами, которые еще долго говорили о Московии, часто относя понятие «Русь» (или «Руссия») к русским территориям, входившим в состав Великого княжества Литовского[345] (нередко в качестве столицы «Руссии» назывался Львов, основанный Rex Russiae, Даниилом Галицким[346]). Более того, по мере нарастания конфликта между Московским и Литовским княжествами русские все чаще начинали рассматриваться как своего рода разделенный народ, составляющий население как Московии, так и «Руссии»; в конце XVI века, особенно после заключения Брестской унии, о «московитах» и «русских» в Речи Посполитой все чаще говорили как о двух различных, самостоятельно существующих славянских народах[347]. Национальный состав армий, достаточно часто сходившихся друг с другом в кровопролитных битвах на западных границах Московского княжества на протяжении большей части XVI века, подтверждает как этот раскол, так и некорректность идентификации Московии и России.

В последнее время данный терминологический вопрос становится предметом масштабных теоретических спекуляций в связи с тем, что на идеологическом и политическом уровнях происходит столкновение концепции «русского мира», продвигаемой Москвой в качестве инструмента обоснования своих геополитических притязаний, с представлениями о многосубъектности той цивилизации, которая наследовала Киевской Руси. Предпосылки этой конфронтации политически и интеллектуально уходят довольно далеко в историю — можно вспомнить монументальный труд М. Грушевского «История Украины-Руси», впервые опубликованный в 1898–1936 гг.[348] Между тем для нас этот вопрос имеет большое значение не в качестве фундамента для спекуляций и взаимно уничижающих обвинений, а из-за его критической роли в определении того, чем, собственно, является многовековая история российского государства в системе имперско-колониальных «координат» — ведь от правильного определения как характера, так и названия формировавшейся в XV–XVI веках метрополии в значительной мере зависит, на наш взгляд, вся оценка российской имперскости.

История московской/русской колонизации берет свое начало с XVI века; на наш взгляд, более ранние походы — как, например, поход Даниила Холмского на Казань, закончившийся ее захватом в 1487 г., не могут считаться «точкой отсчета» просто потому, что они предполагали не «освоение» новых земель, но лишь формальную субординацию одного правителя другому. Колонизацией мы считаем лишь процесс освоения представителями определенного народа/государства земель и территорий, ранее не имевших к нему отношения, — причем такого освоения, в ходе которого эти земли и территории либо оказывались с течением времени населены преимущественно выходцами из соответствующей страны и/или их потомками, либо превращались в общества, организованные в соответствии с принципами и устоями, ранее присущими освоившим их народу или государству. В этом мы следуем первоначальному значению греческого слова αποικισμο′ς и позднейшего латинского colonia, обозначавших либо поселения, основанные выходцами из некоей страны далеко за ее пределами (что было наиболее характерно для финикийской и греческой колонизаций[349]), либо территории, захваченные определенным государством и позже начавшие развиваться под его неоспоримым культурным влиянием (что было довольно типичным лишь для более поздних экспансионистских экспериментов — македонского и римского[350]). Колониями в каждом из случаев можно считать как отдельные форпосты средиземноморских цивилизаций — от финикийских Карфагена, Кадиса и Палермо, а также греческих Массалии (Марселя), Сиракуз и Херсонеса до римских coloniae: Colonia Aquincum (Будапешта), Colonia Iulia Paterna (Нарбонн), Colonia Singidunum (Белград) и отдаленной Colonia Claudia Agrippiensium, современного Кёльна[351], — так и целые территории, которые были захвачены средиземноморскими державами, а затем социально и культурно преобразованы ими — от эллинизированного македонянами Египта[352] до римских Испании и Прованса III–II веков до н. э.[353], а затем и большей части Римской империи в ее границах времен начала династии Антонинов.

Если перенести этот подход на более близкую европейскую историю, то мы видим практически полное повторение приемов и методов античной колонизации в период cередины XV — начала XVI столетий. В это время европейцы пытались именно колонизировать отдельные заморские территории: сначала основывая в далеких краях свои форты и торговые поселения (такие, как португальские Ормуз, Гоа и Мелека, а также испанские Манила и Цилун и голландские Голконда и Батавия[354]) или «полномасштабные» колонии (как захваченные испанцами Доминикана или Куба, а также части Мексики и Южной Америки, французские Гаити и Луизиана либо британские Колония Массачусетского залива или Виргиния[355]). По мере упрочения европейского доминирования над миром отличия этих двух видов колонизации постепенно стирались — классическими подтверждениями этому может быть развитие голландской экспансии в Ост-Индиях или британской в Северной Америке. «Совершенными» образцами подобной колонизации мы считаем случаи, в которых метрополии устанавливали тотальное доминирование над новыми территориями и либо практически полностью уничтожали местное население (как, например, в Австралии) или вытесняли его (как в британских колониях в Северной Америке), либо подчиняли его и «растворяли» в среде колонистов[356]. Дополнительный драматизм колонизации придавала распространившаяся в Новом Свете практика работорговли, в результате которой в 1500–1867 гг. от 11,9 до 12,5 млн (назывались и более высокие цифры, но они вряд ли выглядят достоверно) африканцев были насильственно перевезены в Южную и Северную Америку[357] и в конечном счете поспособствовали формированию там (где быстрее, где медленнее) новых этнических общностей.

Все эти процессы — от появления греческих городов по окраинам средиземноморского бассейна до основания в Америке новых обществ, построенных по европейским «лекалам», в которых, как подчеркивают исследователи, основополагающей целью является «не эксплуатация местного населения, а его замена [колонистами]»[358], — можно назвать поселенческой колонизацией[359] (этот термин сегодня является в западной историографии даже не самым распространенным, а, по сути, общепринятым). Принципиальное отличие колониста от эмигранта в свое время прекрасно сформулировал С. Хантингтон, писавший, что колонисты (settlers) создают «колониальное общество в прямом и исконном смысле слова „колония“, которым обозначается поселение, созданное людьми, покинувшими свою историческую родину и перебравшимися в иное место с целью основания нового общества на отдаленных землях (курсив наш — А. А., В. И.)», тогда как иммигранты (immigrants) «не создают нового общества… но только перемещаются из одного общества в другое»[360]. Именно такой и была колонизация, начатая жителями Московии в середине XVI века — практически одновременно с началом испанской экспансии за океан (по знаменитой классификации Д. Филдхауза, ее можно было вполне отнести к «чисто поселенческой (pure settlement)» и отчасти к «смешанной (mixed)»[361]), так как московиты активно использовали труд и умения местных жителей.

История московской экспансии на восток достаточно хорошо известна (мы подчеркиваем тут слово «московской» по двум причинам: с одной стороны, потому что ее движущей силой были прежде всего выходцы из Московии и русского Северо-Запада, казаки, «служилые люди» и предприимчивые дельцы[362]; с другой стороны, в противоположность новгородским экспедициям в Сибирь, которые в XI–XII веках носили в основном коммерческий, а не захватнический, характер[363]). Обычно стартом экспансии считают поход казацкого атамана Ермака в Сибирь, т. е. на территорию, расположенную уже за Уральским хребтом (это событие датируется 1581–1582 гг. и предполагает завершение к тому времени освоения всего восточного Поволжья и западных приуральских территорий). Войны с Сибирским ханством, одним из осколков Орды, заняли около 20 лет и завершились Ирменским сражением в 1598 г.[364] Далее колонисты покатились на Восток со все возрастающей скоростью, проделав за полвека путь более чем в 5 тыс. км и достигнув в 1648 г. Берингова пролива[365]. Традиционно в советской историографии, которая стала основой и новой российской, считалось, что «освоение» или «присоединение» Сибири и Дальнего Востока не следует считать «колонизацией»[366] (западные исследователи прямо отмечают, что если царская Россия не стеснялась своей колониальной империи, то в советское время вся данная тема оказалась практически табуированной). Для этого придумывались порой довольно экзотические обоснования: говорили и о том, что данный процесс приносил местным народам «приобщение к цивилизации» («в состав России был включен огромный край, народы которого еще не вышли из состояния родовых отношений; начав трехвековой путь с господства родовых отношений, Сибирь к завершению его переживала формирование капиталистических отношений при сохранении многоукладности»[367]); и о том, что он в основном был мирным и чуть ли не добровольным («отрицать мирный и порой даже добровольный переход под власть России целого ряда племен и народностей Северной Азии, значит игнорировать факты»[368]), а если даже и не был таковым, то освоение этих территорий русскими все равно оказалось намного менее жестоким, чем если бы оно было осуществлено другими народами («случалось, что часть сибирских татар или бурят уходили в Монголию или Джунгарию, но оказывались там в гораздо более тяжелом положении»[369]); наконец, встречаются также и утверждения о том, что термин «колонизация» в данном случае неприменим якобы потому, что за присоединением новых народов к единому государству следовало «слияние элит, а не их поглощение или уничтожение»[370].

На наш взгляд, подобные положения не выдерживают критики. Распространение власти Москвы на восток происходило в форме классической поселенческой колонизации. Прежде всего следует отметить, что еще до начала похода Ермака, а именно с покорением Казанского и Астраханского ханств в 1552 и 1556 гг., русское государство заведомо вышло за границы зоны расселения народов, которых можно с той или иной степенью условности причислять к потомкам тех, кто составлял Русь в ее домонгольском значении[371]. Конечно, здесь возможны и некоторые оговорки — в частности, можно отметить то, что на протяжении ряда столетий происходило довольно интенсивное смешивание русских и степняков, а затем и русских и ордынцев[372]; следует также признать, что как раз покорение Казани и Астрахани можно считать примером того, как элиты бывших ханств были инкорпорированы в высшие слои русского общества[373]. Однако практически ничего из сказанного уже не может применяться к периоду завоевания зауральских территорий, которое проходило по классическим канонам европейской экспансии того времени и сопровождалось многочисленными кровавыми столкновениями[374], а порой и уничтожением непокорных местных племен[375].

Сходства двух колонизаций, на наш взгляд, перевешивают различия.

Во-первых, стоит обратить внимание на масштабы процесса. С 1450 по 1700 г. территория Московского государства увеличилась с 430 тыс. до 14 млн кв. км, или более чем в 32 раза; это существенно уступает показателям Португалии (с 92 тыс. до 8,5 млн кв. км, или более чем в 90 раз) и Испании (с 500 тыс. до 19,4 млн кв. км, или в 39 раз), но при этом значительно превышает успехи Франции (с 675 тыс. до 3,4 млн кв. км, или в 5 раз) или Великобритании (с 315 тыс. до 1,85 млн кв. км, или в 5,9 раз)[376], достигнутые приблизительно за те же годы. Всего по состоянию на конец XVII века после Нерчинского договора с Китаем (1689 г.) и присоединения Камчатки (1697 г.) под контролем Москвы за Уральским хребтом находились территории площадью более чем 10,5 млн кв. км, что было сопоставимо лишь с размерами испанской колониальной империи того времени (19,4 млн кв. км по состоянию на 1703 г.)[377]. Ни одно государство не прирастало так быстро иначе как колонизацией, и видеть здесь что-то иное было бы совершенно странно.

Во-вторых, причины и качество экспансии были крайне похожими. Восточные и западные европейцы предприняли завоевание территорий, на которых не отмечалось присутствия других европейских держав (столкновения между ними в колониях всегда отражали национальные и религиозные противостояния внутри Европы и, хотя порой затягивались на десятилетия, как конфликты португальцев с голландцами в Бразилии и Западной Африке в XVII веке или англичан и французов в Индии в XVIII, были несравнимы по интенсивности с внутриевропейскими войнами[378]); которые были населены намного менее плотно, чем метрополии; и, наконец, жители которых находились на иной ступени развития и не имели технических возможностей адекватно противостоять завоевателям. Причины выхода за пределы метрополии также были схожими, порождаясь быстрым ростом населения и появлением технологий преодоления пространств (в случае с Сибирью следует заметить, что колонизация не была такой уж «сухопутной» — в подавляющем большинстве случаев первопроходцы шли по рекам[379]), а также активным поощрением разведывательных экспедиций со стороны властей (по сути, на начальных этапах колонизации ее движущей силой были авантюристы, значительная часть которых погибла в своих отчаянных походах).

В-третьих, в западноевропейской и русской колонизациях можно видеть массу черт сходства и в том, как происходило освоение новых земель и использование их природных богатств. В большинстве случаев речь шла об основании опорных пунктов (крепостей или острогов), которые играли роль мест расположения гарнизонов и точек либо сбора дани, либо местной коммерции. С 1580 по 1648 г. к востоку от Урала было основано более 40 подобных поселений[380] — как правило, все они располагались на берегах рек, что обеспечивало относительное удобство как подвоза подкреплений, так и эвакуации дани и выменянных товаров. Так же, как и в Америках, на первом этапе освоения новых территорий завоеватели желали получить только весьма специфические товары — либо золото и серебро (как в Западном полушарии), либо пушнину, как в Сибири и на Дальнем Востоке[381]. По мере того как колонизация показывала свои успехи, на новых территориях появлялись города в собственном смысле этого слова — но стоит отметить, что в российском случае они имели гораздо менее самодостаточное значение, чем при колонизации Америк, долгое время оставаясь чисто военно-административными единицами и не превращаясь в значимые центры социальной жизни.

В-четвертых, следует признать, что колонизация зауральских территорий не была ни добровольной, ни бескровной. Захватчики встречали решительное сопротивление, которое было особенно серьезным в землях манси, якутов, бурятов и чукчей[382]. Сохранились многочисленные свидетельства как воинов-первопроходцев, так и духовных лиц, рассказывающие о восстаниях местных народов[383] и упоминающие масштабные карательные операции[384], в ходе которых погибало порой до половины местных жителей, чьи соплеменники решались подняться против завоевателей[385]. Безусловно, при колонизации Сибири никогда не ставилось цели истребить местные племена, как это происходило, например, в той же Австралии или на американском Западе, — но стоит признать, что практики открытого геноцида в европейских владениях относятся к более позднему периоду — к концу XVIII и даже к XIX столетию[386], когда в заморских колониях европейских держав, а также в расширявшихся Соединенных Штатах превалировало отношение к аборигенам как к чуждым и «лишним» людям, тогда как единство российской имперской территории не позволяло ему распространиться и стать доминирующим.

В-пятых, что также немаловажно, и в западноевропейских странах, и в случае расширения московских владений на Восток новые территории долгое время не рассматривались как часть метрополии. Формальными их властителями были монархи соответствующих государств, но управление осуществлялось через специальные структуры (такие, как Consejo de Indias в Испании или The Board of Trade в Великобритании) и назначаемых ими вице-королей или губернаторов (которые на начальном этапе колонизации действовали в значительной степени автономно)[387]. Сибирь до конца XVI века управлялась как зависимая территория (основные касавшиеся ее решения принимались в Посольском приказе), а позже в специально созданных приказах, во многом копировавших европейские ведомства по делам колоний (с 1599 по 1637 г. — в Казанском, а после этого — в Сибирском), и лишь в 1708–1711 гг. была учреждена Сибирская губерния с центром в Тобольске[388], хотя и позже в течение долгого времени юридический статус местных жителей оставался неопределенным.

Сходства процесса расширения Московского государства с европейской колонизацией заморских территорий были, заметим, довольно очевидны как для современников данного процесса, так и для авторов, которые сталкивались с ним как с относительно недавней историей. Еще во второй половине XVII века находившийся в тобольской ссылке сербский просветитель Ю. Крижанич сравнивал освоение Сибири с римской и испанской практикой переселений, называя ее «высылкой народа на посады»[389]. Первые описания прихода русских в Сибирь четко обозначали насильственный характер присоединения новых территорий (т. н. Пустозёрская летопись озаглавлена «О покорении Сибири», а Бузуновская — «История покорения Сибирского царства»[390]). В 1774 г., когда имперскость России была очевидной и всячески восхвалялась, И. Фишер издал ставшую на некоторое время основным источником информации о российской колонизации книгу с названием «Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания сей земли российским оружием»[391]. В середине XIX столетия декабрист Н. Бестужев говорил о том, что Сибирь — это «колониальная страна, которую осваивали народы России»[392]. Известный статистик и географ К. Арсеньев утверждал: «Сибирь есть истинная колония земледельческая, металлоносная и коммерческая; рассматриваемая под сим видом, она имеет преимущество над колониями других государств европейских, не отделяясь от метрополии ни океанами, ни посторонними владениями»[393]. В классической работе «Сибирь как колония», вышедшей в 1882 г., Н. Ядринцев исходит из тезиса, что «Сибирь по происхождению есть продукт самостоятельного народного движения и творчества; результат порыва русского народа к эмиграции, к переселениям и стремлению создать новую жизнь в новой стране… поэтому мы вправе считать Сибирь по преимуществу продуктом вольнонародной колонизации, которую впоследствии государство утилизировало и регламентировало»[394]. Колониальную природу Сибири воспринимают как нечто само собой разумеющееся и многие западные исследователи: так, например, Дж. Форсит, называя Сибирь «североазиатской колонией России», подчеркивает, что ее «освоение» было движимо теми же мотивами и осуществлялось в основном теми же методами, какими происходило и освоение Южной и Северной Америк выходцами из Западной Европы[395], М. Бассен отмечает, «что русские правители относились к Сибири как иберийцы к Перу или Бразилии, сочетая эксплуатацию природных богатств [этой территории] с постепенной сельскохозяйственной ее колонизацией»[396], а Д. Ливен даже еще искуснее сравнивает русскую колониальную Сибирь с французской колониальной Канадой[397]. Мы солидарны с данными авторами, полагая, что в этой части своей истории Московия мало чем отличалась от основных западноевропейских метрополий.

Между тем это сходство, судя по всему, не вполне вдохновляло более поздних российских историков и философов. Не будучи готовы признать тот очевидный, на наш взгляд, факт, что первый импульс восточной колонизации был придан в XVI веке именно Московией как одной из составных частей исторической Руси, они оказывались в своеобразной западне, так как в рамках применявшейся ими терминологии и субъект колонизации (Россия) и ее результат (который тоже именовался Россией, и даже (до 1721 г.) не Российской империей) оказывались чуть ли не тождественными. Впервые с этим моментом столкнулся в начале ХХ века великий отечественный историк В. Ключевский — и, нужно отдать ему должное, он довольно изящно попытался обойти возникшую дилемму. «История России, — писал В. Ключевский, — есть история страны, которая колонизируется (курсив наш — А. А., В. И.); область колонизации в ней расширялась вместе с государственной ее территорией — то падая, то поднимаясь, это вековое движение продолжается до наших дней»[398]. Такая формулировка имеет двойственный характер: она может быть прочитана и в том смысле, что территория России как возникающей в определенный момент времени страны колонизируется кем-либо и эта колонизация, собственно, и идентична формированию России (с чем мы согласны), и в том, что некий актор (например, русский народ) колонизирует саму Россию — что, на наш взгляд, выглядит полной бессмыслицей. К сожалению, приходится констатировать, что по довольно понятным — и преимущественно идеологическим — причинам развитие представлений о колонизации пошло именно в этом весьма странном направлении. Немногим позже П. Милюков заявил, что «колонизация России русскими (курсив наш — А. А., В. И.) продолжалась на протяжении всей российской истории и является одной из ее характернейших черт»[399]; тут иррациональность данного утверждения почти очевидна. «Россия», на наш взгляд, не могла стать Россией без русских — т. е. не могла ею быть в современных границах без «русской колонизации», а «колонизировать» собственную территорию по определению невозможно: испанцы, высаживаясь в Новом Свете, колонизировали не Испанию, а Юкатан и Перу, хотя сама по себе история колонизации была весьма похожей. Эта внутренне противоречивая концепция была подхвачена и на Западе: Р. Пайпс утверждал, что «русские [в отличие от европейцев] не уезжали за границу; они вместо этого предпочитали колонизировать собственную страну»[400], видимо, предполагая, что Якутия была «более собственно» русской, чем Родезия — английской. Стоит заметить, что некоторые уверенные в великом будущем российских восточных территорий также считали их «естественным продолжением России, которое следует рассматривать не как колонию, а как естественное продолжение страны, способное стать домом для миллионов славян»[401]. В последние десятилетия этот подход необычайно распространился; появился специальный термин «самоколонизация» (или «внутренняя колонизация»), который определяется как «способность [страны] быть одновременно и субъектом, и объектом колонизации», как состояние, в котором «государство колонизирует чужие территории и в то же самое время задумывается о колонизации собственной метрополии»[402]; на эту тему выходят монографии[403], а само данное понятие применяется уже к истории не одной только России, но и европейских государств (правда, в основном в границах их исторических метрополий)[404].

Мы не возражаем в принципе против изучения «внутренней колонизации» как процесса более серьезного освоения территорий того или иного государства его жителями (в таком контексте, например, развитие производственной базы советской Арктики (о чем мы поговорим позже), сопровождавшееся значительными миграциями в неосвоенные районы, можно трактовать как внутреннюю колонизацию), но категорически против того, чтобы применять это понятие к государству in the making, каковым была Россия в XVI–XVII веках. В российской философии и историографии, повторим еще раз, идея «внутренней колонизации» выступала оправданием московского империализма — именно это, как мы полагаем, имел в виду в 1950-е гг. Г. Федотов, когда настаивал, что Россия, «в отличие от всех государств Запада, строилась не насилием, а мирной экспансией, не завоеванием, а колонизацией»[405]. Однако сам по себе данный сюжет кажется нам весьма показательным: невозможность не запутаться во «внутренней колонизации» обусловлена прежде всего неправильным осмыслением процесса поселенческой экспансии и неспособностью четко применять те или иные термины к тем или иным историческим состояниям русского государства. Мы сейчас поясним, что именно мы имеем в виду, но прежде считаем необходимым сделать еще два замечания.

Раньше мы отмечали, что важнейшими позитивными следствиями монгольской рецепции для России оказались способность доминировать над огромными континентальными пространствами и готовность признавать определенную религиозную свободу своих новых подданных. Это действительно так, хотя мы бы не считали оба данных фактора определяющими в успехе восточной колонизации. Скорее они стали ее предпосылками: движение русских на Восток отличалось от европейской вестернизации прежде всего тем, что оно носило заметный «компенсаторный» характер: в отличие от испанцев или голландцев, отправлявшихся в заморские страны, с жителями которых они никогда не встречались и о самом существовании которых часто лишь догадывались, русские шли туда, откуда за несколько столетий до этого пришли завоеватели, чуть было не уничтожившие их собственную цивилизацию[406]. И, только лишь закрепившись в этих землях, они быстро усвоили монгольские технологии управления пространством, создав систему опорных пунктов и коммуникаций между ними, которые позволяли им решить задачу, стоявшую и перед монголами: научиться доминировать над огромными территориями при относительно небольшом числе осевших на них выходцев из метрополии. Чертой российской колонизации, заметно отличавшей ее от европейской, стало доминирование над огромными континентальными территориями крайне ограниченными силами. Отчасти это объяснялось тем, что русским удалось выстроить систему управления своими восточными владениями, во многом аналогичную использовавшейся ранее монголами для «дистанционного» управления русскими землями из Сарая и Каракорума, которая была немыслима для испанских или британских колоний в Новом Свете. Отчасти же причиной была крайне незначительная заселенность покоренных русскими территорий — исследователи отмечают, что уже к концу XVII века русское (мы бы сказали — пришедшее из Московии, т. к. оно состояло в том числе из татар, чувашей, литовцев и малороссов) население Сибири по своей численности преобладало над коренными народами[407]. Это может показаться удивительным, поскольку и к середине XVIII века русское население зауральских территорий не превышало 450 тыс. человек[408], тогда как белое население 13 британских колоний в Северной Америке приближалось к 1,3 млн, а число испанских и португальских колонистов и их потомков в Латинской Америке составляло не менее 1,9 млн человек[409] (причем в последнем случае оно вовсе не было в большинстве). Религиозная толерантность в процессе колонизации Сибири также была существенно выше, чем в испанских или португальских колониях в Латинской Америке, — опять-таки в значительной мере потому, что русские, знакомые с монгольской тактикой доминирования, шли на восток не столько для принесения туда света истинной веры, а с одной стороны, ради чисто экономического интереса, и с другой, во имя искоренения некоей неявной воображаемой угрозы, с которой постоянно ассоциировались эти отдаленные земли. Кроме того, надо отметить и значение того факта, что духовная власть в Московии de facto подчинялась светской и находилась у нее на содержании, в то время как в Европе Святой престол имел огромные возможности утверждать свою волю, и в такой ситуации христианизация новых владений выступала необходимым условием их легитимации.

И тут мы подходим к самому важному с теоретической точки зрения обстоятельству, снова обращаясь к теме центра и периферии, метрополии и колоний. Не будучи к моменту начала своей экспансии национальным государством, Московия приобрела в ходе данного процесса совершенно уникальный опыт. Что, собственно, произошло в период с конца XV по начало XVIII столетия? Мы полагаем, что параллельно шли два процесса экспансии.

С одной стороны, Московия, будучи окраиной Древней Руси, историческими центрами которой выступали Новгород и Киев, стремилась восстановить единство русских земель — естественно, под своим началом, опираясь как на свой статус новой столицы православного мира, «третьего Рима», так и на результаты своих усилий по освобождению русских земель от монгольского владычества. Главными вехами в данном процессе было покорение Новгорода в 1570 г., Ливонская война, на некоторых ее этапах приносившая контроль фактически над всей северной частью древнего «пути из варяг в греки», и борьба с Речью Посполитой, закончившаяся в 1650-е гг. присоединением Левобережной Украины. Именно к началу второй половины XVII века Московия по сути сформировалась если не как национальное, то как «историческое» русское государство, восстановив контроль над основными центрами древнерусской цивилизации.

С одной стороны, Московия, представлявшая собой на протяжении более двух столетий окраину монгольской зоны влияния, в то же самое время начала экспансию на восток, ставшую естественным продолжением борьбы с Ордой и реализацией черт, обретенных в ходе монгольской рецепции. Окончательно сбросив монгольское иго в 1480 г., Московское княжество подчинило себе Казанское и Астраханское ханства, к последней трети XVI века расширило свой контроль до Урала, а затем провело колонизацию Сибири, распространив свое влияние до Забайкалья и Берингова пролива как раз к тому времени, когда Переяславская рада приняла историческое решение о переходе запорожского казачества под протекторат русского государя.

Начав экспансию в конце XV века как крупное феодальное княжество, Московия закончила ее во второй половине XVII столетия как классическая империя, хотя формально она не именовалась таковой на протяжении еще семи десятилетий. Мы рискнем определить русское государство времен царя Алексея Михайловича как Московскую империю — что, на наш взгляд, более чем логично укладывается в ту историческую линию преемственности, первыми звеньями которой выступали Римская и Византийская империи, названия которых навсегда остались связаны с названиями их имперских центров. Мы пойдем даже дальше и в качестве научной провокации попробуем предположить, что само изменение титулатуры московских правителей с великокняжеской на царскую, произошедшее в середине XVI века, удивительно точно совпадает с началом становления Московской империи (не стоит забывать, что этимологически слово «царь» прямо связано с латинским Caesar, «цезарь» — т. е. с титулом, принятым римскими правителями в то время, когда Рим превращался в центр огромной «колониальной» империи). Под Московской империей (этот термин, на наш взгляд, нуждается в дополнительном осмыслении и научном описании) мы понимаем русское государство, уже простершееся в Сибирь, но еще не завершившее окончательно реинкорпорирование в свой состав территорий Древней Руси — т. е. «расширенную Московию» образца второй половины XVII и начала XVIII веков.

Однако еще более важным обстоятельством является тот факт, что Московская империя, по сути, и стала тем «коконом», в котором зародилась Россия в ее современном понимании. Особенностью становления России как государства стала синхронизация процессов консолидации исторических территорий новой метрополии и ее колониальной экспансии в земли, никогда не принадлежавшие к ней как цивилизационной общности. Сравнивая это с Европой, следует представить себе Кастилью и Леон, овладевшие Мексикой или Перу и лишь затем приступившие к присоединению Севильи, Валенсии и Гранады. Не сформировавшись как национальное государство, Московия превратилась в многонациональную империю, сочетавшую в себе крайне разнородные элементы. В центре находилась метрополия, властители которой воплощали в себе средоточие светской и духовной власти; к западу лежали древние города, являвшиеся историческими источниками русской цивилизации, но в новых условиях игравшие заведомо подчиненную и второстепенную роль; на восток простирались бесконечные колонии, быстро инкорпорировавшиеся в новое государство как его составная часть. Как бы это государство ни называлось, по своей форме оно представляло классическую европейскую империю того времени — но в ее структуре не существовало прочного национального центра (отчасти это образование опять-таки было похоже на Римскую империю, где этническая идентичность римлян была, видимо, менее значима, чем культурная, — только в русской истории роль культуры играла православная религия).

Специфика русского имперского транзита обусловила два важных следствия.

С одной стороны, империя, которая формально была учреждена в 1721 г. как российская, но по сути вполне уже сформировалась с присоединением Украины в 1654 г., не была империей, созданной Россией, — это справедливо ровно настолько же, насколько очевиден и тезис о том, что Россия не могла колонизировать саму себя. Именно этим данная империя отличалась от Испанской, Британской или Французской, которые были построены приблизительно в ту же историческую эпоху Испанией, Великобританией или Францией, но состояли при этом из самих данных государств как метрополий и из принадлежащих им колоний. Если, повторим еще раз, мы хотели бы рассуждать о русском государстве в той же «системе координат», в какой европейские историки рассматривают истории собственных стран, гигантская восточноевропейская империя конца XVII века должна была называться Московской империей, и никак иначе. Однако то обстоятельство, что «московскость» не была воплощением национального государства, требовало от империи продолжать «на ходу» выстраивать свою национальную идентичность, превращаясь в Россию. В результате, в отличие от европейских империй, в случае с Российской империей слово «российская» выступает обозначением этнонациональной определенности государства, а слово «империя» — ее политической формы. Речь на этом этапе идет не о России как создавшей собственную империю метрополии, но о России как государстве, существующем в форме империи. Если пользоваться формулировкой (на наш взгляд, появившейся вовсе не случайно) действующей Конституции Российской Федерации, согласно которой (ст. 1 п. 2) «наименования Российская Федерация и Россия равнозначны»[410] (позже мы оценим значение этой идентификации), можно сказать то же самое и относительно равнозначности в прошлом понятий «Россия» и «Российская империя». Россия появилась как «сбросившая свою старую кожу» Московская империя, развивалась как империя и существует до сих пор как империя — какими бы современными и демократическими ни были ее институты (можно вспомнить, например, что в ХХ веке Британская империя управлялась в части Канады или Австралии с Новой Зеландией методами, которые не предполагали никакого насилия, обычно связываемого с империями, но от этого не переставала таковой являться). Имперская сущность России, которая никуда не исчезала с самого возникновения ее как единого государства, наиболее выпукло воплощалась, на наш взгляд, в том, что эта сложносоставная и полиэтническая страна никогда не строилась «снизу вверх», как это происходит в случае с федерацией или конфедерацией; ее границы в XIX–XX веках расширялись только войнами и захватами; ее воссоздание в 1918–1923 гг. потребовало полномасштабной «реконкисты», а современные границы утвердились через войны на Северном Кавказе в 1990–2000-е гг. Мирный выход отдельных составных частей или элементов империи из ее состава был редким явлением и считался элитой безусловно временным, причем элементы подобного мировосприятия встречаются и сегодня.

С другой стороны, Российская империя была государством, изначально «отягощенным» осознанием своей особой миссии. Возвышение Москвы происходило на фоне перемещения в пределы нового государства центра мирового православия; идеологически Московия была империей еще до того, как начала свою экспансию на восток или на запад — она концептуально выстраивалась как наследница обеих римских империй, а ее идеологи настаивали на том, что Московия представляет собой венец творения: «Третий Рим стоит, а четвертому не быти»[411]. Религиозно-мессианский элемент московской имперскости имеет прочное государственное основание: несмотря на то, что с начала XIV века киевские митрополиты перенесли свою резиденцию в Москву, реальный подъем Московии потребовал полной церковной «независимости»: в 1459 г. главы церкви стали избираться собором местных епископов с обязательного согласия московского князя, а начиная с митрополита Феодосия вообще перестали утверждаться в Константинополе[412]. По мере роста политических притязаний Москвы повышались и ее ставки в церковной «игре» — вплоть до введения патриаршества в первые годы масштабной экспансии на восток[413]. В результате в пределах русского государства сложилась ситуация, неизвестная Европе: национального государства как главной формы идентичности не существовало, и колонии постепенно воспринимались как составная часть страны, а не просто территории, управляемые в интересах метрополии; кроме этого, не существовало и наднациональной религиозной власти, а высшие церковные иерархи практически являлись ставленниками князей и царей. Таким образом, если в Европе того времени империя была особой функцией государства, его своеобразным политическим продолжением, то в Московии она выступала самим его содержанием, дополнительно подкреплявшимся религиозными авторитетами.

Однако даже если Россия сформировалась как империя не вокруг национального государства, а скорее вокруг относительно аморфного (хотя и постоянно усиливавшегося) политико-религиозного центра, стремление к определенной консолидации нельзя было недооценивать. Если исходить из того, что это уникальное образование стало реальностью к концу второй трети XVII века, в его дальнейшем развитии можно выделить два этапа. Первый, оценке которого, собственно, и посвящена эта часть нашей книги, можно условно назвать периодом колонизации и консолидации. Его важнейшими чертами являются, с одной стороны, последовательное освоение присоединенных восточных колоний, и с другой — столь же поступательная ассимиляция западных земель. Начнем с восточного направления.

Сибирь на протяжении большей части истории Московской империи (России) (мы определяем этот период в границах 1650–1820-х гг.) однозначно рассматривалась как колония — как присоединенная к метрополии «нерусская» территория (здесь нелишне вспомнить, что в 1730-е гг. В. Татищев предложил разделять имперские владения на европейские и азиатские по Уральскому хребту (раньше границей Европы русские считали низовья Дона)[414], и после того отношение к Сибири как не к составной части России даже упрочилось — в книгах XVIII века она гораздо чаще называется на старинный манер «Тартарией», а не «Сибирью»[415]). При этом в XVII–XVIII веках главным ее богатством была пушнина, добыча которой непрерывно росла (некоторые исследователи даже назвали формировавшуюся систему хозяйства «зоологической экономикой»[416]). Согласно разным источникам, поступления пушнины из Сибири в центральные части России выросли в 8–9 раз в первой половине XVII столетия[417], и в 1640-е гг. она обеспечивала около 25 % всех доходов казны[418]. Конечно, масштабы добычи впоследствии стали снижаться, а в общем объеме пушного промысла увеличивалась доля менее ценных лисы и белки за счет сокращения доли более дорогого соболя, но даже «в целом за XVIII век Сибирь поставила пушных товаров не меньше, чем за XVII-й»[419]. Неудивительно, что уже в XVII, а в еще большей степени в XVIII cтолетии, началась миграция в зауральские земли из центральных регионов страны. Поток переселенцев обусловливался прежде всего тем, что в восточных регионах не существовало крепостного права; возможности для свободной жизни были не в пример шире, чем в пределах метрополии; кроме того, со второй половины XVIII века начался процесс освоения и иных сокровищ этой территории: в стране развивалось мануфактурное хозяйство, владельцы уральских заводов смотрели на восток в поисках новых источников железных руд и леса (первые сибирские железнорудные месторождения, располагающиеся в окрестностях Томска, были обнаружены еще в начале XVII века, а с начала XVIII столетия заработали и нерчинские рудники[420]), а затем особый привкус промышленному развитию придала стихийно развернувшаяся «золотая лихорадка»[421]. К этому же периоду относится начало «государственного освоения» территории — основания и развития сибирских ссылки и каторги — в результате всех этих процессов русское (или, скажем менее определенно — славянское) население Сибири стало довольно быстро расти. К началу XIX века за Уралом насчитывалось уже не менее 30 поселений со статусом города, были образованы четыре губернии[422], а численность «русских» превысила 575 тыс. человек[423]. Формировалось и понимание стратегического значения данного региона: расселение концентрировалось вдоль южной границы с Китаем; постепенно начинали развиваться порты на Тихом океане, в 1799 г. была создана Русско-Американская компания, предпринявшая освоение Аляски[424].

При этом, однако, следует отметить, что Сибирь развивалась достаточно специфическим образом: несмотря на то, что она формально была частью России и все ее исследователи первым делом подчеркивали ее континентальную связанность с метрополией[425], противопоставляя в этом отношении Сибирь европейским заморским владениям[426], освоенность данной территории оказывалась несравнимо меньшей, чем британских или испанских колоний в Америках. Хотя первые сибирские города, такие как Красноярск или Томск, были основаны в те же годы, что Филадельфия или Бостон, через полтора века после их появления — в 1760–1770-х гг. — первые заметно отставали по населенности, имея 2–5 тыс. жителей[427], тогда как вторые превратились в относительно крупные центры с населением 29 и 19 тыс. человек[428]. В Латинской Америке к этому времени в основном испанское население Лимы насчитывало около 53 тыс. человек[429], а количество жителей Рио достигло 100 тыс. к 1808 г.[430] Еще бóльшим оказывается диссонанс, если обратить внимание, например, на развитие автономных институтов в колониальных владениях — прежде всего школ и университетов. В российской Сибири середины XIX века имелись лишь четыре полноценные гимназии, подобные существовавшим в Москве или Петербурге, — в Тобольске, Омске, Томске и Иркутске[431], а об университетах можно было только мечтать; заметим, что в испанском Перу университет Сан-Маркос был основан еще в 1551 г.[432], а в британских североамериканских колониях New College (затем ставший Гарвардским университетом) работал с 1636 г., а Collegiate School (позднее Йель) — с 1701 г.[433] Это может быть небольшим преувеличением, но по крайней мере до начала XIX столетия Сибирь не становилась «новой Россией» в том смысле, в каком колонии вокруг Массачусетса превращались в «Новую Англию» и даже Мексика начинала оправдывать свое наименование как Virreinato de Nueva España.

Параллельно, как мы уже отметили, имперские эксперименты развивались и в западном направлении. Здесь важнейшими задачами выступали, с одной стороны, расширение имперских границ с целью полного инкорпорирования в Московскую империю (Россию) всех территорий, которые когда-то составляли историческую Русь, и с другой, постепенная ассимиляция их населения, в результате которой оно должно было стать составным элементом имперского центра — того квазинационального государства, которое так и не состоялось в период, предшествующий имперскому строительству.

Расширение границ на Западе продолжалось на протяжении всего XVIII века и в схематичном виде может рассматриваться как состоявшее из трех компонент. Во-первых, самой ранней целью стали прибалтийские земли, которые входили в состав русских княжеств еще с X века и которые во многом были прародиной русской государственности. Овладение ими и возвращение на морское побережье было основной целью Северной войны, по результатам которой Россия стала крупным европейским игроком и мощной морской державой[434]. Во-вторых, важной задачей оставалось фронтальное продвижение на запад, на земли бывшего Полоцкого княжества в современной Беларуси и основную территорию бывшей Киевской Руси на западном берегу Днепра (напомним, что еще в 1770 г. Смоленск, Чернигов и Киев оставались, по сути, приграничными городами). Эта задача была решена в ходе трех разделов Речи Посполитой[435], после чего из старых русских городов в состав империи не удалось включить разве что Львов. Наконец, в-третьих, Россия стремилась не только завоевать относительно условно принадлежавшие ей ранее причерноморские территории, но и овладеть Константинополем (эта идея в новых условиях трансформировалась в мессианское стремление восстановить православное доминирование над великим христианским городом и центром Восточной Римской империи[436]). Все эти намерения были воплощены (хотя лишь отчасти) в результате серии русско-турецких войн. В результате к концу екатерининской эпохи можно было говорить о том, что на западе империя восстановила «исторические» границы, не перейдя их практически нигде, кроме Прибалтики. Совокупные территориальные приобретения России за западе на протяжении XVIII века составили 2,2 млн кв. км, более чем в четыре раза превысив территорию Франции в границах на момент вступления на трон Людовика XV[437].

Параллельно шел специфический процесс nation-building’a, основывавшегося на концепте «славяно-российского», или «православнороссийского» народа, который был создан киевским архимандритом Иннокентием Гизелем еще в середине XVII века[438]. Несколько позже данная теория была развита архиепископом Феофаном Прокоповичем, к концу правления Петра I ставшего de facto главой Священного Синода[439], который обогатил ее этническим элементом, полагая основой империи некий «триединый» русский народ, сложившийся из великороссов, малороссов и белороссов — трех основных славянских народностей, населявших территории Киевской Руси, ныне воссоединившиеся в составе империи[440] (эти представления, заметим, позже сыграли важную роль в обосновании претензий России на восточную часть Речи Посполитой). В дальнейшем такая генерализация привела к двум важным последствиям: с одной стороны, возникло базовое для всей российской имперской конструкции противопоставление «русских» (к которым относились также малороссы и белороссы) «инородцам»[441] (последнее сохранялось даже в советскую эпоху, когда говорили о «нацменьшинствах»); с другой, проявления определенной этнической и национальной самобытности среди представителей «младших ветвей»[442] русского народа стали считаться попыткой подрыва его единства и потому с разной степенью решительности пресекаться. Последнее часто принимало гротескные и неоправданно жестокие формы и было чревато серьезными унижениями украинцев и белорусов[443]; возможности их культурного и социального самовыражения ограничивались, а использование исторических языков порой рассматривалось как признак необразованности[444]. Может показаться парадоксальным, но в истории Российской империи можно встретить множество примеров того, как «великороссы» помогали «инородцам» упорядочивать их языки и создавать письменности, в то время как в отношении других славянских народов проводилась прямо противоположная политика[445]. В значительной мере именно поэтому, на наш взгляд, в современном украинском дискурсе в отношении России и общей истории двух народов постоянно присутствует оценка политики Петербурга и Москвы в отношении Украины как колониальной[446].

Мы могли бы и дальше продолжать оценку российской имперской экспансии, но сейчас хочется подвести некоторый итог. В начале XIX века на месте бывшей Московии и тех территорий, окраиной которых она столетиями оставалась, сформировалась гигантская империя, одновременно похожая на европейские империи того времени и радикально отличавшаяся от них. Сходство сводилось прежде всего к тому, что русские в течение исторически короткого времени сумели военной силой покорить огромные территории, населенные чуждыми им народами, создать там необходимую инфраструктуру управления и поставить их богатства на службу метрополии. Отличие проявлялось в первую очередь в том, что сама метрополия не была классическим национальным государством — и даже тогда, когда она попыталась в него превратиться, она скорее породила ощущения колониальной зависимости внутри самой себя, чем создала нечто, что по своей идентичности существенно отличалось бы от ее колониальных владений. Все это очень важно иметь в виду прежде всего потому, что как раз в это время, на рубеже XVIII и XIX столетий, все основные европейские империи претерпели масштабные трансформации (если не сказать — катаклизмы), радикально изменившие пути их последующего развития.

Разумеется, мы имеем в виду череду событий, которая за полстолетия привела к полной перекройке политической карты мира — к революциям в Америках (хотя и не только). Мы не будем пересказывать подробно ход событий, так как он отлично известен даже неспециалистам: в 1775 г. в Массачусетсе началось восстание против налоговой и торговой политики метрополии; в 1776 г. все 13 бывших британских колоний объявили о независимости, и к 1783 г. англичане вынуждены были признать поражение — так возникли Соединенные Штаты[447]. В 1803 г. Франция уступила США Луизиану — гигантскую территорию в центральной части Северной Америки, которой она владела до этого более 50 лет[448]. В 1810 г. начались антииспанские выступления от Мексики до Аргентины; с переменным успехом борьба продолжалась около пяти лет, пока после освобождения самой Испании из-под французской оккупации прибывшие из метрополии войска не восстановили королевскую власть в большей части провинций[449]. Однако вторая волна освободительного движения с 1816 по 1826 г. позволила добиться независимости почти всем бывшим испанским колониям кроме Мексики. В 1815 г. Португалия отменила колониальный статус Бразилии, сделав ее официальной частью Объединенного королевства[450], но уже в 1822-м оставшийся в Рио в статусе вице-короля наследник португальской короны провозгласил независимость и короновался как император Педро I[451]. В совокупности за эти annis terribilis европейские метрополии потеряли более 81 % своих колониальных владений[452]. Однако эта волна распада не коснулась трех империй, не обладавших заморскими территориями: Австрийской, которая по итогам наполеоновских войн присоединила к себе Северную Италию (помимо Пьемонта), Османской, которая утратила лишь небольшие территории на Балканах, и Российской, которая радикально расширила свои границы, присоединив Польшу и Финляндию. Несмотря на то, что сравнения событий этого периода проводятся довольно редко, они, на наш взгляд, крайне необходимы, так как именно через них только и можно понять логику российского имперского развития.

Устойчивость Российской империи на фоне краха европейских империй рубежа XVIII–XIX веков была обусловлена, на наш взгляд, как минимум четырьмя причинами.

Во-первых, как это ни парадоксально, Российская империя была не в должной мере колониальной. Мы не случайно несколько раз обращались к вопросу о количестве жителей метрополий, переселившихся в колонии. Европейские колонии в Новом Свете были в полном смысле слова колониями: в только что провозглашенных США доля европейцев и их потомков превышала ⁴⁄₅[453], а изначально жившие на освоенных ими территориях индейцы были в большинстве своем оттеснены вглубь континента. Доля рабов среди жителей CША по первой переписи 1790 г. cоставляла 17,4 %[454]. В Южной Америке ситуация была менее очевидной, но и там доля испанцев достигала 43–50 % от общего числа жителей (включая мулатов и завезенных из Африка рабов)[455], а города были населены выходцами из метрополии более чем на 2/3[456]. В Бразилии накануне провозглашения независимости доля португальцев и их потомков также составляла 35 %[457]. Восстания, приведшие к отделению от метрополий, возглавлялись не представителями туземного населения, а колонистами-европейцами, людьми образованными и усвоившими все передовые идеи своего времени. Задачей восставших было не отторгнуть европейские установления (как это происходило в большинстве случаев в ходе «антиколониальной» борьбы 1960-х гг.), а усовершенствовать их[458]. Со всех этих позиций антиколониальная борьба в Сибири выглядела нонсенсом: представителей метрополии в регионе было мало; элементы их особого самосознания полностью отсутствовали; какого-либо видения автономного будущего не имелось даже в зародыше; при этом власть русских над местными народами целиком и полностью определялась могуществом метрополии, в то время как в Новом Свете колонисты безусловно доминировали над местными жителями и без помощи центральных властей. Иначе говоря, для выступлений колонистов они должны были быть бóльшими европейцами, чем представители метрополии, — а в российском случае об этом не шло и речи.

Во-вторых, довольно значимым, хотя и не столь важным, как первое обстоятельство, было экономическое положение колоний. Европейские владения в Америке к концу XVIII века были довольно развиты в хозяйственном плане: период поисков золота закончился; в Южной Америке развивалось производство сахара и кофе[459]; в Северной — табака и хлопка[460]. Уровень жизни был сопоставим с европейским, а иногда и превосходил его; экономики колоний довольно быстро приближались к самообеспечению важнейшими товарами. На этом фоне критически важной была свобода торговли (одной из причин Американской революции был, в частности, запрет для колоний на торговлю с любыми странами кроме Великобритании[461]). В случае с Сибирью ничего подобного не присутствовало; метрополия была единственным покупателем сибирского товара, и уже она отправляла его по всему миру. Соответственно, в российских колониях на востоке не возникало самодостаточного производства (многократно подчеркивалось, что города там появлялись в основном как административные и торговые центры[462]) — можно даже сказать, что по степени развития Сибирь достигла уровня Массачусетса образца 1775 г. приблизительно 100 годами позже. Таким образом, экономические мотивы для обретения большей автономности в российских колониях практически отсутствовали, и в то же время причины метрополии удерживать их в своем прямом подчинении были более значимыми, так как колониальные доходы в России играли более значительную роль, чем в Европе в конце XVIII века. Стоит также заметить, что и политические причины для возможного отложения русских колоний отсутствовали: в отличие, например, от североамериканских колоний Великобритании, где колонисты не имели равных прав с уроженцами Англии, русский дворянин, родившийся в Забайкалье, не поражался в правах если приезжал в Петербург.

В-третьих, существенную роль в устойчивости Российской империи сыграл и характер ее возникновения — в той части, которая касалась ее полиэтничности и размытости «национальной метрополии». По мере расширения протоимперии в высшие слои общества стала кооптироваться самая разнообразная знать; как еще в Киевской Руси были довольно многочисленны династические браки с половцами, так и в России начиная с XVI века стали занимать значимое положение татары, малороссы и поляки. К началу петровских реформ доля «немосковского» дворянства превышала 90 %[463], а значительная часть «нерусской» крови текла в жилах 553 знатнейших боярских родов из 843[464]. После же российского «открытия» Западу начался приток иностранных дворян на службу к российским императорам, в результате чего во второй половине XVIII столетия Россия, безусловно, являлась одним из самых космополитичных и полиэтничных обществ в Европе — и это касалось не только ее элиты, но в значительной мере и населения (схожими были лишь Австрийская и Османская империи: султан Соколлу Мехмед-паша был сербом из Герцеговины, а поляк Радецкий, венгр Эстерхази, хорват Елачич, чех Черни были самой что ни на есть элитой Австрийской империи). В такой ситуации противопоставление одной части общества другой было более проблематичным, чем в ситуации европейских колоний, по отношению к которым метрополии выглядели единым монолитным противником. Полиэтничная русская метрополия противопоставляла себя покоренным «инородцам» настолько сильно, что наличие подобного «иного» при многогранности самого субъекта колонизации почти исключало возможность внутринационального раскола, каковым в значительной степени оставались все антимонархические колониальные революции XVIII–XIX веков.

В-четвертых, следует упомянуть опять-таки религиозный фактор. Российская империя сформировалась как уникальная империя в частности и потому, что на месте государства-нации (nation-state) в ней находилась своеобразная церковь-нация (nation-church), которой не было ни в одном ином государстве мира (сравнение с Великобританией не выглядит здесь убедительно, так как англиканство как государственная религия фактически завершало там образование национального государства[465], тогда как в Московии подменяло собой таковое). Если в самоопределении европейских колоний религиозный вопрос играл второстепенную роль (если вообще играл какую-либо), то в российском случае он не мог не быть очень чувствительным. Отложение испанских колоний в Америке создало лишь новые католические государства, добавив их к и без того значительному числу подобных же стран; независимость США только расширила религиозное многообразие, которое проявилось еще в колониальный период. В случае России появление нескольких православных государств представлялось чем-то немыслимым, и потому потенциальное выступление против метрополии выглядело чуть ли не кощунственным (можно вспомнить тут и то, что впервые возможность расчленения империи допустили атеисты-большевики, тогда как вожди белого движения боролись за восстановление «единой и неделимой» православной страны[466], и то, как болезненно воспринимается в наши дни украинская автокефалия, подчеркивающая завершение очередной фазы имперской истории[467]).

Вполне вероятно, что для сохранения Российской империи в критический для других европейских империй период имелись и другие причины и основания, — но мы бы хотели сейчас подвести некоторые итоги этой части нашего исследования и перейти к следующей.

Итак, мы полагаем, что на протяжении XVI–XVII веков Московское княжество в результате масштабной военной экспансии превратилась в Московскую империю, крайне похожую на европейские империи того времени по характеру своей колониальной экспансии и хозяйственной организации. Двумя фундаментальными отличиями Московской империи от всех прочих европейских империй были, с одной стороны, синхронизация по времени ее «реконкисты» «исконно русских земель» и ее колониальной экспансии, и, с другой стороны, ее мессианско-религиозная составляющая, которая распространялась на всю территорию государства и была для него уникальной. Следствием этих обстоятельств стало то, что московская метрополия «растворилась» в империи и все государственное целое превратилось в новую страну, Россию, которая к концу XVIII века завершила «реконкисту» и стала осваивать колонии как часть собственной территории. Иначе говоря, в XVII–XVIII веках на территории русского государства произошла смена субъекта имперского строительства (с Московии на Россию) — т. е. случилось то, чего никогда не происходило ни с одной европейской метрополией.

Рубеж XVIII и XIX столетий стал одним из сложнейших периодов во всемирной истории: американская и французская революции возвестили о политической победе идей Просвещения; военные успехи Дж. Вашингтона и С. Боливара ознаменовали появление своего рода «новой Европы» в обеих Америках; наполеоновские войны потрясли Старый Свет и подготовили почву для новых имперских устремлений. Россия вышла из этого смутного времени, пожалуй, одной из самых мощных мировых держав, не будучи подорванной ни внутренними потрясениями (восстание на Сенатской площади можно не принимать в расчет), ни серьезными конфликтами в периферийных провинциях.

Взгляд на карту мира образца 1826 г. способен повергнуть не слишком искушенного в истории «европоцентриста» в настоящий шок. Мир был настолько «независимым», каким он не стал вновь до 1970-х гг. Великобритания в Новом Свете владела только частью Канады (бывшей т. н. «Новой Францией»), полученной ею по Парижскому договору 1763 г.; в Индии она контролировала лишь относительно узкую полоску земли на берегах Бенгальского залива; в Африке главным форпостом оставалась Cape Colony, права на которую были подтверждены договором 1814 г. с Голландией; Австралия начала заселяться лишь в конце 1780-х гг.[468] Испания контролировала Мексику, Кубу и Филиппины. Франция практически перестала быть колониальной империей; даже Алжир в тот момент управлялся как «регентство» блистательной Порты[469]. Крупнейшей экономикой мира, обеспечивавшей до 40 % глобального ВВП, был Китай; Россия и островная часть Великобритании делили в «табели о рангах» вторую и третью строки[470]. Однако само по себе освобождение европейских колоний в Америках отнюдь не означало крах глобального европейского проекта; скорее, напротив, оно выступало естественным элементом прогрессирующей вестернизации — и отчасти даже «развязывало руки» метрополиям в поиске новых объектов для «освоения». После некоторого перерыва на наполеоновские войны все были готовы к новой экспансии.

Эта новая волна существенно отличалась от прежней. В XVI–XVII веках важнейшими причинами европейской колонизации были перенаселенность континента, скованного в то время феодальными порядками, и стремление к обретению дополнительных источников богатства (через эксплуатацию новых земель или использование уникальных «колониальных» товаров) (все это относится в равной степени как к западноевропейским, так и к российскому примеру). В XIX веке ситуация радикально изменилась: продвижение во внешний мир оказалось мотивировано прежде всего геополитическими соображениями и стало продолжением внутриевропейского политического противостояния. Если в XVII столетии «империи» возникали вследствие колонизации как бы сами собой (напомним, что испанские монархи не именовались императорами, только если они не были суверенами Священной Римской империи; Наполеон короновался императором почти немедленно после продажи Луизианы и сделал это в ознаменование своих европейских, а не заморских, успехов; Великобритания долгое время оставалась королевством, хотя управляла огромными заморскими владениями), то в XIX веке увлечение имперскостью стало практически самодовлеющим.

Этот момент был быстро отмечен европейскими политиками и философами: показательно, что сам термин «империализм» появился во Франции как реакция на оккупацию Алжира[471] (заметим: сама эта оккупация была практически первым случаем, когда захват заморской территории регулярной армией европейского государства предшествовал ее гражданскому освоению[472]) и затем распространился в эпоху Наполеона III, а сегодня в исторической литературе общепризнанным является различие между эпохами колонизации и империализма. Еще в начале ХХ века Дж. Гобсон, сравнивая британскую колонизацию Северной Америки с разделом европейцами Африки, отмечал: «„колонии“, которые Франция или Германия основывают сейчас в Африке и Азии, никоим образом не могут рассматриваться как „пересаживание“ французского или немецкого [образа] жизни в заморские края; нигде, даже в Алжире, они не воплощают в себе подлинно европейской цивилизации»[473], а Э. Саид дополнительно подчеркивает, что «империализм предполагает практику, теорию и методы доминирования метрополии над отдаленными территориями», тогда как, рассуждая о колониализме, мы имеем в виду прежде всего «насаждение на этих отдаленных территориях новых поселений»[474]. Иногда, однако, специалисты предпочитают говорить не столько о различении колониализма и империализма, сколько о двух (соответственно XVI–XVII и XIX–XX веков)[475] или о даже трех (XVI–XVIII веков в Америках, XVIII столетия в Азии и Океании и второй половины XIX — начала ХХ веков в Африке и отчасти Азии)[476] «волнах» колониализма, указывая на их различные исторические условия, движущие силы и результаты.

Следует заметить, что — практически как и в период великой колонизации — в XIX веке Россия не отставала от западноевропейских стран и в «империалистическом освоении» новых владений. Отметим прежде всего три геополитических «театра», на которых разворачивались основные действия. Первый исторически и территориально связан с главным соперником всех основных европейских держав — Османской империей. Если Франция и Великобритания притязали на североафриканские владения Порты, то Россия воевала с ней на Кавказе (параллельно конфликтуя и с Персией). Войны России с Турцией в 1787–1792 гг. и с Персией в 1804–1813 гг. стали первыми свидетельствами заявки России на весь Кавказ (в это время впервые были взяты Ереван и Баку)[477]. В 1800–1804 гг. Россия полностью инкорпорировала Грузию, а в 1801 г. Великобритания вторглась в турецкий Египет, хотя позже была оттуда вытеснена. После перерыва на крупные военные конфликты в континентальной Европе процесс продолжился: в это время Россия вступила в кровопролитные Кавказские войны, длившиеся с перерывами с 1817 по 1864 г. По разным данным, русские войска потеряли в этой борьбе более 80 тыс. убитыми[478]; потери противоположной стороны — как среди местных бойцов, так и среди мирных жителей — не подсчитаны до сих пор[479], но часто встречаются данные о гибели до 64 % совокупного населения тогдашней Абхазии[480] и 80–90 % от общего числа ряда горских народностей — абадзехов, убыхов, шапсугов, натухайцев и черкесов[481]. Как отмечали многие русские военачальники, подобной по жестокости войны Россия не вела никогда ранее («наши действия на Кавказе напоминают все бедствия первоначального завоевания Америки испанцами… мы принесли на Кавказ только оружие и страх»[482]), а упорство горцев не знало себе равных («в отношении военной энергии сравнивать кавказских горцев с алжирскими арабами или кабилами… может быть только смешно… никогда алжирцы ни в каком числе не могли взять блокгауза, защищаемого 25 солдатами; адыги же и лезгины голыми руками брали крепости, где сидел целый баталион; они шли на картечь и штыки, заваливали ров и покрывали бруствер свои телами, взлетали на воздух, но брали крепости»[483]). Европейцы не отставали: в 1830 г. Франция заняла Алжир, в 1881-м — Тунис, в 1912-м — Марокко; Великобритания окончательно оккупировала Египет в 1882 г., в 1911-м Италия установила протекторат над Ливией. В это же время Россия начала вытеснять турецкие войска из Ирана, причем делала это столь активно, что зона российского контроля почти достигла юго-восточных провинций Язд и Керман[484]. И хотя Россия по понятным причинам не поучаствовала в разделе основного турецкого «наследства» по итогам Первой мировой войны, во второй половине XIX века она нанесла и Порте, и Персии не меньше поражений, чем сделали это все остальные европейские державы, вместе взятые.

Вторым направлением была Центральная и Южная Азия, где основное соперничество развернулось между русскими и британцами. С юга британцы начали с установления контроля над Калькуттой и Бангалором под руководством назначенного генерал-губернатором Ч. Корнуоллиса (десятью годами ранее «с почетом» сдавшего британскую армию Дж. Вашингтону и Ж.-Б. Рошамбо под Йорктауном[485])[486]. В 1802–1804 гг. британцы удвоили свои владения в Индии, в середине 1840-х гг. поставили ее практически под полный свой контроль с завоеванием Пенджаба. После разразившегося в 1850-е гг. катастрофического голода, унесшего более 5 млн жизней и спровоцировавшего восстание сипаев, в 1857 г. Индия была преобразована из зоны ответственности Ост-Индской компании в британский протекторат, включавший также всю территорию современных Пакистана и Бангладеш[487]. В 1862 г. была образована Британская Бирма, а в 1874 г. — протекторат Малайя. С севера русские начали «освоение» Казахстана (в 1822 г. «Устав о сибирских киргизах» ликвидировал власть ханов в казахских жузах), после чего началась «ползучая экспансия» на юг со строительством городов, которые со временем должны были стать опорными пунктами русского владычества; с 1824 по 1854 г. новые поселения простерлись от Кокчетава и Акмолинска до Верного (ныне Алма-Аты)[488]. То, что последовало позже, cледует считать самой масштабной империалистической войной, ведшейся когда-либо Россией. В 1864 г. несколько русских отрядов выступили на юг, что стало началом войны с Кокандским ханством; затем количество войск на театре военных действий выросло, и после взятия Ташкента в 1865 г. и битвы под Ирджаром в 1866-м, которые привели к некоторому перемирию, война возобновилась в начале 1870-х гг. и закончилась полной аннексией ханства 19 февраля 1876 г.[489] Еще раньше началась война с Бухарским ханством, завершившаяся взятием Самарканда и разгромом главных сил бухарцев на Зерабулакских высотах в 1868 г.; в 1872 г. Бухара вынуждена была признать себя находящейся в вассальной зависимости от России[490]. Следующей пришла очередь Хивинского ханства, а в конце 1870-х гг. была присоединена (частью силой, частью добровольно — как, например, в случае с Мервом) территория современной Туркмении[491]. После битвы в 1884 г. за ставшую спорной после присоединения Мерва крепость Кушку и переговоров с британцами о разграничении границ Россия достигла пределов своей экспансии в этой части мира[492]. Всего в Средней Азии в период с середины 1820-х по начало 1880-х гг. Россия увеличила свою территорию более чем на 3,5 млн кв. км, отчасти создав здесь несколько губерний (Степное и Туркестанское генерал-губернаторства), отчасти сохраняя некоторые территории на положении вассальных ханств[493].

Третьим предметом «дележа» была Восточная Азия, и прежде всего Китай. Эра европейского колониализма началась тут в 1839 г., когда император Мяньнин попытался конфисковать огромные запасы опиума, хранившиеся в китайских портах на складах британской Ост-Индской компании, контрабандно торговавшей им по всей стране[494]. В результате последовавшей войны, согласно Нанкинскому договору 1842 г., британцы получали Гонконг, а Китай открывал свои порты для беспошлинной торговли и даровал подданным короны право свободного перемещения по стране[495]. В 1844 г. такие же права были даны Франции и США. Россия также потребовала свободной торговли и получила ее согласно Кульджинскому пакту 1851 г., после чего российские торговцы начали активное проникновение в Северный Китай. Вскоре последовало присоединение к России Приморья по Айгунскому договору 1858 г. и Пекинскому трактату 1860 г.[496], после чего Российская империя вместе с остальными великими державами стала наблюдать за упадком Китая, который ускорился после поражения Китая в войне с Японией в 1895 г. и потерей Поднебесной Кореи и Тайваня. С этого времени практически все европейские страны стали проявлять интерес к приобретению концессий в Китае, граничившем с британской Бирмой и с созданным к началу 1880-х гг. Французским Индокитаем. В 1897 г. Германия получила в аренду Циндао[497], после чего русские корабли овладели Далянем и Порт-Артуром, по сути оккупировав эти города вопреки заключенному за год с небольшим до этого Союзному договору 1896 г.[498] Чуть более чем через два года, воспользовавшись инцидентами в ходе Боксерского восстания, Россия не только присоединилась к Альянсу восьми держав, но и предоставила наиболее значительные военные силы для наступления на столицу, которые под руководством генерала Николая Линевича, командовавшего всеми вооруженными силами союзников, взяли Пекин 14 августа 1900 г., на пути к нему, по сути, оккупировав всю Маньчжурию[499]. В результате, как бы мы ни хотели обличить империалистическую сущность западноевропейских держав, нельзя не признать, что самые большие территориальные приобретения на фоне стремительного упадка Китая во второй половине XIX и в первые годы XX столетия получила все же именно Россия[500].

Совершенно отдельной эпопеей является завоевание европейскими метрополиями Африки, пик которого пришелся на последние годы XIX и начало ХХ века, а границы основных зон влияния были заранее закреплены на Берлинской конференции (или Конференции по Конго) в 1884–1885 гг. Захваты владений в Африке фактически восстановили утраченную было «славу» бывших крупнейших европейских империй: огромные территории достались Франции, значительные колонии снова получила Португалия, превратились в серьезные колониальные державы Германия и Бельгия. Россия не принимала никакого участия в процессе, подтверждая тем самым, что является «чисто континентальной» империей (к этому времени даже Аляска была продана Соединенным Штатам[501]). Между тем, если не принимать во внимание Африку, стоит признать, что на протяжении «эпохи европейского империализма» Россия проявила себя как «плоть от плоти» европейских государств, активно поучаствовав в империалистических экспериментах практически во всех основных зонах геополитических интересов великих держав.

Однако нашей задачей является сейчас не описание динамики и результатов империалистической экспансии второй половины XIX и начала XX века — мы хотели бы прежде всего проанализировать фундаментальные отличия происходившего в это время от периода первой волны европейской колонизации, как в целом, так и непосредственно применительно к России.

Рассмотрим прежде всего два важных различия.

Во-первых, это основной «пространственный вектор» экспансии. Во времена «первой волны» (т. е. до середины XVIII века) можно (пусть и с некоторой условностью, которая вызвана прежде всего присутствием Южной Америки) говорить о том, что этот вектор был сориентирован по линии «восток — запад». Имея в центре перенаселенную и давно поделенную Европу, колонисты и правительства метрополий двигались прежде всего на освоение малонаселенных, но богатых необходимыми ресурсами территорий в пределах своих «географических зон», если так можно сказать. Британцы и французы осваивали Северную Америку, испанцы — Центральную и Южную, португальцы — Бразилию, русские — Сибирь и побережье Тихого океана. Конечно, страны, доминировавшие на море, создавали свои опорные точки практически везде: имелись также явные исключения вроде голландской Ост-Индии, однако следует заметить, что такие колонии возникали как результат не государственной экспансии, а упрочения влияния торговых компаний (в частности, национализированной в 1800 г. голландской Ост-Индской компании[502]). Однако в большинстве своем территории, которые осваивались европейцами, были хотя и отдаленно, но похожи на исторические зоны расселения европейских народов — иначе говоря, можно было предположить, что в большинстве случаев сюда приходили всерьез и надолго. Напротив, в период «империалистической» экспансии пространственный вектор сместился очень резко и за очень небольшими исключениями приобрел направление «север — юг». На первое место вышла не столько потребность в завоеваниях, сколько их возможность: ко второй половине XIX века промышленная революция практически сняла вопрос о перенаселенности Старого Света и сложностях выживания там; в то же время следует заметить, что гигантские приобретения, сделанные имперскими метрополиями во второй половине XIX столетия, не принесли им богатств, даже отдаленно сравнимых с тем, как обогатили испанскую казну золото ацтеков или инков, а российскую — поступления от сибирской пушной торговли. Колониальные товары — такие, как пряности, ценные породы дерева, шелк или каучук — не могли к этому времени быть основой европейской экономики; при этом технологический прогресс требовал достаточно серьезных вложений в новые владения (на протяжении второй половины XIX столетия британцы построили в Индии больше железных дорог, чем к середине ХХ века имелось на их собственном острове[503], а инвестиции в колонии составляли от 27[504] до 48 %[505] в общем объеме французских и британских зарубежных капиталовложений накануне Первой мировой войны). И хотя французы отличали, например, Луизиану и Канаду как сolonie de peuplement от Индокитая и Камеруна как colonie d’exploitation économique, сама эта «хозяйственная эксплуатация» была достаточно странной: европейское доминирование приносило порой страшные страдания населению захваченных территорий, однако оно практически никогда не меняло радикально хозяйственного положения метрополий. Эксплуатация, таким образом, шла «по полной программе», а вот ее экономика оставляла желать лучшего. Drang nach Süden оказался во многом ошибочным выбором для европейцев, но понято это было не скоро, так как логика геополитического соперничества продолжала подталкивать к новым агрессиям.

Во-вторых, и это намного более важно, во второй половине XIX и начале XX века, хотя направление геополитической экспансии изменилось, направленность европейских миграционных потоков осталась прежней. Поселенческие колонии, вне зависимости от того, превратились ли они в независимые государства или нет, продолжали притягивать переселенцев — причем даже с большей силой, чем прежде. Если с 1740 по 1775 г. в британские колонии в Северной Америке переехало менее 800 тыс. человек[506], то миграционный прирост населения США в период с 1880 по 1914 г. составил более 22,3 млн человек[507]. В Бразилию с 1820 по 1860 г. приехало 350 тыс. человек, а в 1887–1914 гг. — 2,7 млн человек[508]; в Аргентину в 1840–1870 гг. прибыли 148 тыс. иммигрантов, а в 1891–1910 гг. — уже 2,45 млн[509]. Тот же процесс разворачивался и в России: Сибирь, переселение в которую вначале было не слишком активным, стала массово заполняться новыми жителями со второй половине XIX века: славянское население зауральской России выросло с 900 тыс. человек в 1800 г. до 2,7 млн в 1850-м[510], 5 млн согласно переписи 1897 г. и достигло 8,4 млн в 1911 г.[511] Причины оставались преимущественно экономическими: территории, которые находились в зоне европейского влияния в течение уже 200–300 лет, считались относительно освоенными, но при этом по-прежнему открывали большие возможности для предприимчивых людей. При этом, несмотря на то, что в период империализма метрополии захватили огромные территории (практически все из них, кроме Португалии и Испании, обрели контроль над бóльшими пространствами, чем в ходе колонизации), поток переселенцев в южном направлении оставался небольшим. Да, ведомства по делам колоний могли выплачивать высокие жалованья и не испытывали недостатка в выпускниках лучших университетов; да, жизнь в военным образом приобретенных владениях была вполне безопасной даже по сегодняшним меркам; да, в новых землях возникали европейские по планировке города, где появлялись салоны для светского общения и гувернеры для детей, — но это не меняло ситуации. На пике могущества империй все французское население Индокитая в конце 1920-х гг. не превышало 26 тыс. человек[512], в 1920 г. португальцев в Анголе насчитывалось чуть более 20 тыс.[513], немцев в 1912 г. во всей германской Восточной Африке жило… 3,5 тыс. человек[514], а голландцы в конце XIX века обходились в Индонезии 250 чиновниками и 16 тыс. солдат[515]. Даже в Британской Индии, жемчужине короны, максимальное количество британцев в 1911 г. еле достигло 185 тыс., из которых 30–40 тыс. составляли солдаты и офицеры воинских частей и временно оказывавшиеся на базах флота моряки — что составляло не более 0,06 % общего населения Британской Индии на то время (по официальным оценкам)[516]. В России, нельзя не заметить, дела в этой сфере обстояли неизмеримо лучше: в 1870–1910 гг. в Сибирь из центральных регионов страны переехало более 3 млн русских[517], а славянское население Туркестанского края в 1897 г. приблизилось к 700 тыс.[518], или 8,9 % от совокупного числа жителей этой территории (в Бакинской или Тифлисской губерниях русских было еще больше, но там приезжее население почти полностью сосредотачивалось в главных городах этих провинций) — однако даже 5–10 % представителей метрополии в общем населении колонизируемых территорий недостаточно для превращения их в то, что Э. Мэддисон называл «Western offshoot» (в нашем случае — «Russian offshoot»). Таким образом, можно уверенно констатировать, что период империализма был ознаменован чисто военным доминированием метрополий над глобальной периферией; не только для большинства «западных» европейцев, но и для русских обывателей завоеванные силой имперского оружия сказочные территории казались малоприемлемыми для жизни: исключениями можно считать только Алжир во Франции (в данном случае он считался частью метрополии, а не колонией[519]) и Северный Казахстан в Российской империи (который задолго до того был заселен казаками при относительно небольшом количестве местного кочевого населения[520]). В эпоху империализма евроцентричный мир столкнулся с такой периферией, которая была переполнена собственными жителями и могла быть временно захвачена, но никак не колонизирована (для того, чтобы сократить население Южной и Восточной Азии в той же пропорции, в какой уменьшилось число жителей испанских колоний в Латинской Америке с 1500 по 1650 г., потребовалось бы каким-то образом уничтожить 190 млн человек[521], что в соответствующий период было невозможно ни по этическим соображениям, ни даже технически). Поэтому властвование метрополии над доминионами и зависимыми территориями не обещало быть долгим.

Между тем эпоха империализма характеризовалась для России обстоятельствами, существенно отличавшими ее от западноевропейских метрополий.

Во-первых, если в Западной Европе эпохи колониализма и империализма были разделены хронологически (хотя между потерей Тринадцати колоний и началом основной волны экспансии в Индии у англичан прошло около 15 лет, а между продажей Луизианы и вторжением в Алжир у французов — немногим более 25, но масштабные приобретения начались через 70–100 лет после спада первой волны) и сущностно (новая волна экспансии радикально отличалась по задачам и методам), однако при этом движителями процесса оставались те же государства, что и прежде (Великобритания, Франция или Португалия заметно не изменили своей субъектности с XVII по XIX век), в России нельзя не увидеть существенной разницы. За период, прошедший с середины XVII по вторую половину XVIII столетия, Россия сформировалась как единая держава; подданные империи от Риги до Камчатки воспринимались как «русские»; отношение к поселенческим колониям оставалось экономически «колониальным», однако политически они были частью огромного государства. Российская империя и Россия стали единым целым, и империалистические предприятия начала именно Россия, в то время как колониализмом раннего времени «баловалась» все же Московия. Государство, в пределы которого к началу XX века были включены Хива и Польша, Бухара и Финляндия, Карс и Порт-Артур, было Российской империей в совершенно ином смысле этого слова, чем империя, провозглашенная Петром I в 1721 г. Она была уже не Россией как империей, а империей, построенной Россией и вокруг России, — в то время как Британская или Французская империи оставались империями, созданными теми же Великобританией и Францией, только построенными ныне другими методами и в других регионах мира. Фактически в ходе российского имперского строительства у метрополии сменилась субъектность, что сделало отечественный опыт совершенно уникальным. Очень редко подобные, скажем так, ощущения прорываются в российской историографии наружу, хотя и в несколько гротескных формах: так, например, порой можно встретить термин «колонии Российской империи»[522] — понятие, которое применительно к европейским метрополиям, лишено всякого смысла. Отечественные историки используют этот термин прежде всего применительно к территориям, которые не состояли под юрисдикцией России к моменту краха Российской империи (Аляске, значительной части Маньчжурии, Порт-Артуру или Кикладским и Ионическим островам в Средиземноморье), а также к точкам, в которых российское присутствие было непродолжительным или же практически виртуальным (Бейруту в 1773–1774 гг., Гавайям в 1819–1820 гг., Джибути в 1889 г. и т. д.[523]). Между тем, строго говоря, «колониями (точнее, протекторатами и доминионами) Российской империи» были и Финляндия, и Польша, и некоторая часть Средней Азии — все территории, которые были завоеваны имперской Россией, а не превращавшейся в Россию Московией, и сохраняли определенное время элементы формального самоуправления, не превратившись в российские губернии.

Во-вторых, империалистические «приключения» России сыграли уникальную роль в становлении ее идентичности — еще менее национальной и еще более имперской. В отличие от западноевропейских метрополий, Московия и ее колонии, сложившиеся в Россию как империю, на протяжении последующих 200 лет оказались вовлечены в захватнические войны, которые Россия вела от своего имени. Во время кампании в Средней Азии малороссы составляли до 20 % численного состава армии, а в войсках, освобождавших Болгарию в ходе «русско»-турецкой войны 1877–1878 гг., их было не менее половины[524] (заметим: в истории Британской империи также известны многочисленные эпизоды, в которых армии, составленные из представителей одних колоний, помогали усмирять восстания в других или участвовали в локальных конфликтах[525], однако их масштабное участие в расширении имперского пространства не слишком заметно). Позднее, и мы это уже отмечали, колониальные войска довольно активно использовались в Европе во времена Первой мировой войны, а также на разных театрах военных действий в годы Второй, — но во всех случаях речь шла опять-таки скорее о защите империй, чем о расширении их границ. Все это мы говорим сейчас для того, чтобы обратиться к очень важной черте российской «Второй империи»: в ней фактически сложилась не «полярная» структура метрополии и периферии, а своего рода «матрешечная» система, в которой существовала метрополия (преимущественно русские территории между линией Санкт-Петербург — Смоленск — Ростов/Екатеринодар и Уралом), земли «расширенной России» (Малороссия и Белоруссия) на западе, поселенческие колонии (зауральские территории, а также колонизированный Северный Казахстан) на востоке и военные владения, ставшие плодом империалистических войн (от Польши до Кавказа, от Финляндии до Туркестана). В этой ситуации имперская идентичность стала естественным образом использоваться для консолидации населения России как империи в его противопоставлении новым подданным.

В-третьих, оригинальная структура Российской империи породила целый ряд «мин замедленного действия», заложенных под фундамент имперского здания на завершающих этапах его строительства. С одной стороны, присоединение новых южных территорий во многом породило национальный вопрос, который до этого не был слишком серьезным. В границах 1780 г. империя была довольно гармоничной: московско-киевско-новгородское единство было восстановлено, пути в Европу через Черное и Балтийское море открыты, Сибирь завоевана и ждала освоения. Мусульманские народы не были многочисленны; зауральские пространства воспринимались как tabula rasa. После всех империалистических войн XIX века ситуация существенно поменялась: мусульманские территории возникли на двух перифериях, кавказской и среднеазиатской; общая доля «инородцев» выросла в населении империи с 5–6 до более чем 20 %[526]; в рамках общих границ появились территории, экономически и социально более развитые, чем имперский центр (как Польша и Финляндия), и к тому же наделенные особыми политическими свободами[527]. Иначе говоря, вместо того чтобы использовать период быстрого технологического прогресса для сплочения и освоения империи (что, кстати, сделали в то время в Соединенных Штатах, к концу XIX века укрепившихся на Тихом океане), Россия продолжила ее расширение, не считаясь со своими силами и возможностями. С другой стороны, в отличие от европейских империй, новые владения были полностью инкорпорированы в пределы имперских границ, что существенно затрудняло их возможную реконфигурацию (так как, по сути, представлялось потерей части территории метрополии). Если британцы и французы создавали свои империи, используя целую иерархию степеней зависимости колоний от метрополии, то в России эти различия были практически полностью проигнорированы (даже формально имевшие статус протекторатов Хивинское ханство и Бухарский эмират, во главе которых стояли в начале ХХ века Мухаммад Рахим-хан II и Асфандияр-хан и Сеид Мир Мухаммед Алим-хан[528], на самом деле не имели никаких суверенных прав). Такая ситуация порождала полную неопределенность с реальными границами метрополии, на которые «в случае чего» можно было отступить с минимальными имиджевыми потерями. Иначе говоря, Российская империя рубежа XIX и ХХ столетий напоминала западные области Советского Союза накануне гитлеровского вторжения, когда так называемая линия Сталина была в значительной мере демонтирована, а укрепсооружения на новой границе не построены. Таким образом, любая деструкция имперских границ на окраинах автоматически перерастала в возможность стремительного обрушения всех базовых компонент имперского целого.

Принято говорить, что история не знает сослагательного наклонения, — но, на наш взгляд, редко какой пример подтверждает наличие четкой линии в историческом развитии так наглядно, как история русской имперской экспансии времен империализма. К середине XIX века Россия была самой крупной страной в мире, ее население даже без миграционного притока увеличивалось на 5–7 млн человек за десятилетие. В отличие от великих европейских держав, она не потеряла своих поселенческих колоний и имела все возможности для их развития. Приблизительно в таком же положении на другой стороне Тихого океана находились США, которые к тому времени обладали территорией в 2,45 раза, а населением — в 2,97 раза меньшими, чем Россия[529]. Однако Америка продолжила свое развитие через углубление процессов поселенческой колонизации, освоив Западное побережье, купив у России Аляску и став единственной в полной мере континентальной державой[530]. Доступность ресурсов вызвала взрывной рост населения на новых территориях (с 1850 по 1900 г. число жителей 11 штатов, относимых сейчас к «Западу» Соединенных Штатов, и Техаса увеличилось в 21,7 раза, до 7,1 млн человек[531]), а потребность в их освоении — экономический бум (между 1869 и 1900 г. до тихоокеанского побережья было проложено пять конкурировавших друг с другом железных дорог, ни в одну из которых правительство не вложило ни копейки, за исключением бесплатного выделения части земельных участков[532]). Хотя Владивосток получил статус города одновременно с Сан-Франциско, накануне Первой мировой войны население Приморья было почти в пять раз меньше, чем Калифорнии[533], а основная железная дорога заканчивалась не там, а на китайской территории. Могло ли развитие пойти иначе? На наш взгляд, нет: для этого Россия не должна была быть империей, она должна была ценить свой статус колониальной державы больше, чем имперский. Овладев же чуждыми ей территориями на Кавказе и в Средней Азии, она подписала своей империи тот же смертный приговор, который вынесли своим империям и все европейские метрополии, — с той только разницей, что последние, в отличие от России, не объединяли доминионы и метрополию в одно государственное целое.

Стоит отметить еще два важных обстоятельства.

С одной стороны, эпоха империализма стала периодом максимальной активности тех метрополий, которые долгие века развивались как великие морские державы. Успехи «новичков» были достаточно ограниченными, а основные значимые приобретения делались в относительной близости от побережий или бассейнов великих рек. Россия же нацелилась на самый бесперспективный с геополитической точки зрения регион мира, представлявший собой (вместе с Афганистаном, куда она «вляпалась» столетием позже) наиболее глухой «тупик», который только можно было найти (полвека спустя Г. Макиндер, которого в России знают в основном как человека, создавшего теорию среднеазиатского Heartland’а[534], говорил о двух «Мировых Островах»: о Средней Азии и о внутренней части Африки, отмечая, что «несмотря на разницу широт, у этих двух Heartland’ов существуют поразительные сходства (курсив наш — А. А., В. И.)»[535]). Более того, она направила на него свои взоры в значительной мере по причине желания противостоять британским притязаниям — однако надо учитывать, что для англичан (так, кстати, и не покоривших Афганистан) эти территории были более досягаемыми: расстояние от Карачи до Кушки составляет «всего» 1600 км, тогда как до Москвы — 4000 км. Россия, таким образом, была единственной державой, которая попыталась военным образом захватывать значительные территории, находившиеся вдали от береговых линий, — опять-таки несмотря на то, что американский опыт показал: подобные земли можно использовать, только осваивая их за счет огромной массы переселенцев. Однако, и мы повторим это еще раз, подобная динамика не была случайной — она была задана имперским, а не колонизаторским характером того государства, которое Россия строила в XIX веке, — и, на наш взгляд, тот факт, что эта империя намного позже опять-таки нашла свой конец в среднеазиатских горах и пустынях, показывает, что ее судьба была предопределена.

С другой стороны, эпоха империализма принесла европейским метрополиям существенные экономические выгоды; она не только расширила рынки сбыта их собственной промышленной продукции, но и обеспечила дешевый доступ к ресурсам и экзотическим товарам. Товарооборот Великобритании с колониями вырос с £145 млн в 1860 г. до более чем £410 млн в 1911-м[536]. Во Франции этот показатель продемонстрировал рост с 420 млн франков в 1870 г. до почти 3,25 млрд франков в 1913-м; к этому времени французские колонии потребляли около 75 % всего индустриального экспорта метрополии[537]. Можно вспомнить, что в годы Первой мировой войны, которая в советской историографии часто называлась «империалистической», в армиях Великобритании и Франции служили соответственно 1,5 млн и 500 тыс. солдат и младших офицеров, набранных в колониях[538]. В России ситуация была иной: новоприобретенные владения были бедны и экономически практически бесполезны: Туркестан лишь несколько лет — в 1908–1912 гг. — приносил относительный доход, с нормой прибыли в эти годы от 7,7 до 14,8 %, потребовав за почти 40 лет 194 млн рублей[539]. Поступления от Туркестана в бюджет не превышали в лучшие годы 24 млн рублей, или около 1 % его совокупных доходов[540] (хотя нельзя отрицать, что район Баку и Апшерона с его нефтяными месторождениями выступал мощным движителем имперской экономики[541]). Лояльность покоренных народов была низкой: российская армия, вступившая в Первую мировую войну, была укомплектована русскими, малороссами и белорусами более чем на 70 %[542]. При этом затраты на обустройство новых территорий и поддержание там порядка были весьма значительными и постоянно росли. Таким образом, превалирование политического основания военной колонизации над экономическим было изначальным и очевидным.

История России с того момента, как Москве удалось освободиться от монгольского ига и затем разрушить государства, сформировавшиеся на руинах Золотой Орды, представляется нам двумя последовательными эпизодами имперской экспансии, в своей логике существенно повторявшей те примеры имперского строительства, которые реализовывали западноевропейские метрополии. Между тем результатом стало — ввиду исходных характеристик, описанных нами в первой главе, — совершенно иное государство, не воплотившее в себе многих черт европейских империй.

По своей исторической логике имперское строительство в России было вполне европейским. Имперские центры (в данном случае, как мы показали, их тут было два, последовательно сменивших друг друга, а не один) успешно реализовывали европейские проекты — сначала поселенческую колонизацию, а затем и военный захват тех территорий, полномасштабная и эффективная колонизация которых не представлялась возможной. Российский опыт оказался даже отчасти успешнее европейского — в данном случае захваты новых территорий в XIX веке не выступали компенсаторной реакцией на потерю поселенческих колоний, в отличие от, например, той же Великобритании. Однако подобная «успешность» имела и свою цену, причем очень высокую: не будет преувеличением сказать, что она была обусловлена готовностью российских властей объединить все свои разномастные владения в рамках формально единого государства, чего европейцы никогда не предпринимали. Этот шаг мог казаться рациональным, когда Европа ощущала себя всемогущей властительницей остального мира, — однако если обратиться даже к античной истории, следовало бы заметить, что в империях, где (как в Римской), допускалось превращение колоний в часть единого государства, их отложение автоматически запускало процесс деструкции всего государственного целого. В этом отношении европейские проекты, в которых метрополия и колонии (доминионы, протектораты, вассальные квазигосударства) были четко разделены, несомненно, были более устойчивыми, чем Российская империя конца XIX столетия. Только Франция допустила ту же ошибку, что и Россия, полностью инкорпорировав в свой состав Алжир, — и в итоге агония Французской империи стала наиболее болезненной. Таким образом, российская имперская экспансия породила исключительно важную проблему: прямое инкорпорирование в российское государство чуждых метрополии территорий, удержать которые в долгой исторической перспективе было невозможно, но при этом раскол с которыми угрожал существованию всего государственного целого. «Историческая Россия», как в последнее время стали называть Российскую империю, а заодно и Советский Союз, не могла поэтому быть прочной политической единицей.

Однако сама по себе «непрочность» не была бы неизбывной проблемой, если бы внутри государства четко прослеживались контуры исторической метрополии (Франция болезненно пережила потерю Алжира, но утрата этого департамента никак не ставила под сомнение принадлежность Савойи и Приморских Альп, которые были присоединены позже, чем захвачены Оран и Константина). Между тем трансформация субъекта имперской экспансии от Московии к России сделала этот вопрос практически неразрешимой дилеммой. На каких основаниях можно было утверждать, что завоеванная в 1623–1638 гг. Якутия в большей мере является частью России, чем захваченный в 1783 г. Крым или присоединенный в 1853–1895 гг. Туркестан? Были ли населенные преимущественно мусульманами татарские области на Волге более «российскими», чем православная Тифлисская губерния? Подобная ситуация, на наш взгляд, привела к двум важным последствиям. С одной стороны, «метрополия» практически растворилась в имперском государстве и перестала существовать как особый субъект; соответственно, развитие империи перестало предполагать своей целью обогащение центральных регионов страны — и чем в более «чистом» виде проявлялась имперская идея, тем более этот факт становился заметен. С другой стороны, формировалось представление о равноценности всех имперских территорий — и это подхлестывало гегемонистские настроения: если в случае с Британией потери Малайи или Родезии, случись они в более ранний исторический период, воспринимались бы как частные и малозначительные проблемы, то в российской ситуации любое сокращение территории казалось чуть ли не катастрофой. Два этих обстоятельства приводили, каждый по-своему, к общему результату — к абсолютизации имперского начала в российской политике и к стремлению защищать имперские владения так же, как и саму мифическую метрополию. При этом оказывалось, что эта декларируемая готовность к обороне не предполагала также и четкого понимания предела допустимого отступления, что вызвало вполне предсказуемые катастрофические последствия в годы имперского распада (эти вопросы мы рассмотрим подробнее в четвертой главе).

Наконец, история сыграла с Россией еще одну злую шутку, обратив изначальную экспансию Московии на Восток. Колонизировав огромные территории Сибири, Московия превратилась в имперскую державу, в «естественный» «центр сборки» расширяющегося великодержавного проекта. Масштабный сдвиг имперского центра на Восток от линии «пути из варяг в греки», где зародилась русская цивилизация, привел к тому, что к нынешним Украине и Белоруссии стали относиться не более как к «Малой» и «Белой» Россиям — и задачей московских, а затем и петербургских властей стала не максимальная консолидация всех населявших это пространство народов ради формирования относительно единой нации, а, напротив, максимальное принижение и искоренение всего «неканонического», немосковского, что имелось в культуре и истории жителей этих мест. Головокружение от успехов беспрецедентного по своим масштабам имперского строительства привело к тому, что места, «откуда есть пошла» история России, либо ощущали себя как «новые колонии», либо оставались заброшенной периферией, привлекавшей к себе мало внимания. В собственном смысле российского народа, который мог бы ощущать себя носителем всего наследия древней Руси, не сформировалось — хотя миф о «российскости» и о российской истории сложился и был впитан населением бесформенной имперской метрополии довольно глубоко. В результате, как только империя столкнулась с серьезными вызовами, оказалось, что ее наиболее естественные «составные части» продемонстрировали активное стремление к выходу из имперских структур, в то время как население метрополии готово было практически на все для предотвращения подобного развития событий. Конфликт с Украиной, продолжающийся в открытой форме с 2014 г., и становящаяся все более вероятной конфронтация с Белоруссией показывают, насколько опасными оказались для российской имперской структуры неопределенность границ и неясность понятия имперской метрополии.

Завершая эту главу, следует отметить еще одно обстоятельство, на котором мы подробнее остановимся позже. Российская имперская «матрешка» (возникшая в ситуации, когда Московия, превратившаяся в Московскую империю, стала затем Российской империей, выполняя в ней роль метрополии, хотя и не могла таковой являться) не имела шансов быть «распущенной» так, как это произошло, например, с Британской империей в середине XX столетия. Неопределенность границ метрополии привела в конечном итоге к тому, что «обновленная Россия» образца 1992 г., потеряв территории, на которых исторически началось становление русской государственности, в то же время сохранила и огромные поселенческие колонии за Уралом, и земли, захваченные на Северном Кавказе в ходе жестоких войн середины XIX века, но так и не колонизированные русскими. Иначе говоря, вместо того чтобы впервые начать развиваться как современное европейское национальное государство, современная Россия осталась такой же «матрешечной» империей, какой и была, утратив наиболее важные с символической точки зрения территории. Поэтому нет ничего удивительного ни в том, что с первых лет ее существования новая страна столкнулась с мятежами и сопротивлением на Северном Кавказе, ни в том, что она оказалась безнадежно озабоченной разрывом связей с Украиной — тем самым создав себе самую большую внутреннюю (в виде Чечни) и самую большую внешнеполитическую (в виде Крыма и Донбасса) проблемы. Учитывая особенности как становления, так и развития имперских структур в России, иное сложно было предположить.

Однако все эти моменты относятся уже к современности, и мы проанализируем их несколько позже. Пока же хотелось бы обратиться к следующему периоду в истории российского имперского проекта — к ХХ веку, на протяжении которого империя предсказуемо распалась и невероятным образом восстала из пепла, не только восстановившись практически в прежних границах, но и создав систему вассалов по своему периметру, не только вернув прежние позиции в мире, но и достигнув апогея своего имперского величия. Почему и как российский имперский проект был доведен до своего логического завершения советскими коммунистами, мы обсудим в следующей главе.

Практически любая периодизация российской истории основана на выделении в ней эпох, отличающихся от друга либо характером государственного управления, либо природой социального строя. Выделяют эпоху Киевской Руси, княжеской раздробленности, формирования централизованного государства, империи и советского строя. Рассуждают о Руси эпохи феодализма, о модернизациях, развитии капитализма и социалистическом периоде. Возможны, вероятно, и другие варианты. Между тем, если оценивать имперскую историю страны, более очевидным выглядит совершенно иной методологический подход.

Любая империя стремится не только к развитию и совершенствованию своей внутренней структуры, но и к расширению контролируемого ею пространства. С этой точки зрения империя естественным образом проходит в своей истории стадии формирования, расцвета и упадка. Первая характеризуется «собиранием» территорий, вторая — их «упорядочиванием» и борьбой за сохранение их под контролем метрополии, а третья — постепенным размыванием внешних границ и разрушением имперского целого. Фундаментальным отличием империй далекого прошлого от империй относительно недавних времен является способность метрополии существовать как в рамках созданной ею империи, так и вне ее. Если мы обратимся к опыту всех крупных империй, завоеванные которыми территории были обширнее метрополий, мы увидим одну и ту же картину: в обществах древности метрополии фактически выплескивали свои идентичности в империях, которые становились их новой уникальной формой существования; в более современных обществах отложение колоний не представлялось непреодолимой проблемой. У древних имперских народов пути назад просто не существовало: Античная Персия и противостоявшая ей Македония, Рим и монголы — все эти страны и народы заканчивали собственную историю тогда, когда распадались созданные ими империи. У современных метрополий история была куда менее драматичной: потери ранее завоеванных территорий в большинстве случаев не меняли жизнь в метрополии; некоторые имперские нации порой не гнушались даже продажами ранее завоеванных ими территорий типа Луизианы и Аляски. Однако во всех случаях — и древних, и современных — логика империи требовала вполне определенных стереотипов политического поведения в те периоды, когда империя достигала своего максимального расширения и расцвета: здесь могли меняться политические формы, системы гражданства, технологические уклады, но внутренняя мотивация имперского центра оставалась в значительной мере неизменной.

Если подходить с этих позиций к российской имперской истории, возникает картина, существенно отличающаяся от привычной для большинства историков. С точки зрения территориальной экспансии переход, традиционно считающийся переходом от Русского царства к Российской империи, практически незаметен. Все приращения России с 1697 г. по начало 1840-х гг. не превышали 15 % прежде контролируемых ею пространств; при этом расширения происходили преимущественно там, где русское влияние было исторически достаточно значительным, — от берегов Балтики до устья Дуная. Однако последующие десятилетия, принесшие империи Северный Кавказ, Закавказье и Среднюю Азию, стали важнейшим рубежом в ее истории: с 1870-х гг. Россия уже не могла расширяться. Да, во второй половине ХХ века она контролировала ряд сателлитов в Восточной Европе, чуть раньше добивалась концессий на Дальнем Востоке и побережье Желтого моря — однако в целом ее границы с 1876 по 1991 г. менялись довольно незначительно. И мы полагаем, что весь этот период — несмотря на то, что в него вместились две мировые войны, страшный гражданский конфликт и поменявшая общественный строй страны революция, — с точки зрения исследователя российской имперскости может и должен рассматриваться как относительно единый. Этот период «высокой империи» (high Empire) характерен прежде всего тем, что главной задачей имперского центра выступал поиск оптимальных путей соподчинения интересов метрополии и периферии; системы управления территориями, координации усилий представителей различных общностей и народов — в общем, все то, что помогало сохранить цельность империи.

С этой точки зрения период 1880-х гг., когда петербургский двор вырабатывал методы управления Туркестаном, имеет много общего с 1960-ми гг., когда после десятилетий сталинского террора коммунистическое руководство в Москве стремилось нащупать «нерв» взаимодействия с элитами и народами национальных республик. Период революционных бурь начала ХХ века связывается со временем горбачевской перестройки многими ниточками, указывающими на то, как радикальный пересмотр (всего лишь обещанный или реальный) отношений между центром и периферией дестабилизировал имперские структуры и задавал повестку дня самых радикальных реформ. На протяжении всего этого долгого периода перед вождями страны, как бы она ни называлась и кто бы ими ни был, стояла постоянная дилемма обороны и наступления, защиты завоеванной территории и попыток ее расширения, сложной системы внутренних сдержек и противовесов и банального диктата. Сто двадцать лет, в течение которых Российская/Cоветская империя контролировала территории, собранные ее создателями на протяжении предшествующего тысячелетия, стали самым противоречивым и самым драматичным периодом в истории страны.

В XX век Российская империя вступила, являясь самой большой страной европейского континента с населением более 120 млн человек и территорией 21 млн кв. км[543] (в мире уступая по обеим позициям только Британской империи со всеми ее колониями); к 1914 г. количество ее жителей, в число которых входили представители более чем 100 народов различных конфессий, выросло почти в полтора раза, до 178 млн человек[544]. При этом империя принимала все более типичный колониальный характер — к концу ее существования, как отмечается в исторической литературе, в рамках условной «метрополии» (территории в границах страны середины XVII века) проживал 41 % населения, а на землях, включенных в состав России позже, — 59 % (из которых русских было не более 16 %, что в итоге доводило долю русских в общем населении до немногим более половины)[545].

Управление империей сложно было назвать унифицированным и единообразным. Накануне Первой мировой войны «Общим учреждением губернским» регулировалась жизнь 49 губерний, охватывавших европейскую часть России[546], тогда как в остальных регионах (в частности, на территории Царства Польского[547], Закавказья[548], Сибири[549] и Средней Азии[550]) применялись специально издававшиеся для каждого из них законодательные постановления. Вопросы управления казачьими округами также регулировались отдельным нормативным актом[551]. Особое место занимало Великое княжество Финляндское, являвшееся, в сущности, отдельным государственным образованием, связанным с империей личной унией — российский император являлся Великим князем Финляндским. Только в 1869 г., спустя 60 лет после подчинения Финляндии Российской империи, было законодательно оформлено управление этой территорией — издан так называемый Сеймовый Устав[552]. Формально самостоятельными, но находящимися под протекторатом империи были Бухарский эмират и Хивинское ханство[553], а также последнее территориальное приобретение, сделанное накануне Первой мировой войны, — Урянхайский край (современная Тыва), вышедший из состава империи Цин и включенный весной 1914 г. в состав Енисейской губернии[554].

Административно-территориальное разнообразие дополнялось и религиозной многоголосицей. 71 % подданных Николая II составляли приверженцы православия, вслед за ними шли мусульмане (11 %), немного меньше было католиков (9 %), иудеи и лютеране составляли соответственно 4,3 % и 2,7 %, адепты прочих конфессий не набирали и по 1 %[555]. Эта религиозно-этническая пестрота осложнялась множественностью социально-этнических черт. В состав империи входили народы с высокой долей городского населения (до 50 % евреев проживали в городах), этносы, только вступавшие на этот путь (даже в европейской части империи среди литовцев и белорусов в городах жило около 3 %), а также некоторые народы (к примеру, жившие на Крайнем Севере), вообще не знакомые с городской культурой. Иначе говоря, социальная структура многих живших на территории империи народов в начале XX века находилась в процессе становления[556].

За колоссальную экспансию, почти непрерывно шедшую на протяжении XVIII–XIX веков, приходилось платить. Расходы на удержание ряда территорий превышали получаемые от них доходы. Так, Кавказ, Литва и Белоруссия в конце XIX века явно были убыточными регионами. Присоединенный в 1760–1870-е гг. Туркестан только в 1908 г. начал приносить первые доходы, но продолжалось это недолго[557]. В начале XX века со стороны общественных деятелей, предпринимателей и чиновников слышалась резкая критика имперской политики: «Окраины высасывают богатства центра», «в России нет такой окраины, которая бы не стоила огромных сумм»[558].

Подобная ситуация была во многом связана с неизменными методами имперской политики на протяжении длительного времени. Во-первых, при расширении территории власти охотно шли на сотрудничество с местными элитами, успешно интегрируя их в состав русской знати. Во-вторых, немалыми льготами и привилегиями на покоренных территориях наделялись и низшие классы. В течение XVIII и большей части XIX века на народы присоединяемых территорий не распространялись рекрутские требования. В 1874 г., после введения всеобщей воинской повинности, от нее были освобождены коренные народы Средней Азии, Кавказа, Крайнего Севера, Сибири и Дальнего Востока[559]. Нельзя не напомнить и о налоговой политике, которая позволяла нерусскому населению платить меньше податей. Так, в 1886–1895 гг. нерусское население 39 губерний выплачивало в среднем 1,22 рубля налогов, а русское население 31 губернии — 1,91 рубля на душу мужского пола[560].

Стремясь сделать ставшую совершенно разношерстной уже в первой половине XIX века империю более управляемой, российская политическая элита во второй половине столетия начала ее пересборку — своего рода переформатирование на основе общей национальной идеи. Этот процесс резко интенсифицировался на фоне восстания в Польше в 1863 г., подавление которого было чревато для Российской империи серьезными международными осложнениями[561]. Обоснование такого курса можно обнаружить в работах близкого к правительству консервативного публициста М. Каткова, который, возмущаясь утверждением о существовании русских и украинцев как двух отдельных наций, писал: «Возмутительный и нелепый софизм… будто возможны две русские народности и два русских языка, как будто возможны две французские народности и два французских языка»[562]. Важнейшим инструментом сплочения имперского целого М. Катков считал язык и предлагал перевести иудейское и католическое богослужения на русский, а также начать преподавать его во всех конфессиональных учебных заведениях империи; в качестве идеала он называл Францию, которая добилась желанной однородности: «Народонаселение Лотарингии, Альзаса, Франшконте, Прованса, Русилльона, все променяли свое имя на это великое имя французов, которым они гордятся»[563]. Словом, М. Катков одним из первых представил видение империи как государства русского народа[564], в которое открыта дорога любому этносу.

Полемика, шедшая в российских журналах второй половины XIX века, естественным образом задавала еще одну важную тему: поиск принципиального ядра (core) России. На этом пути русские публицисты делали поразительные выводы, разумеется, считая Киев одним из форпостов этого ядра вместе с Волжским регионом, но отказывая в этом, например, Крыму[565]. В целом к концу XIX столетия обнаруживалось следующее разделение земель, например, Западного края: «исконно русские земли» (к которым явно причислялась Украина), «не относящиеся в строгом смысле к русским» территории, однако интегрированные в империю (как, например, литовские), и «этническая земля поляков», которая была враждебна — а значит, и не нужна[566]. Не слишком поворотливая имперская машина в царствования Александра III и Николая II постепенно усваивала эти концепты и начинала воплощать их в жизнь, причем не только в Западном крае.

Имплементация эта началась прежде всего на символическом уровне. В «Манифесте о незыблемости самодержавия», обнародованном 29 апреля 1881 г., Россия маркирована именно как «земля Русская»[567], что подчеркивало преемственность нового императора от допетровского прошлого. В гвардейских полках вводились новые военные атрибуты с иконами святых и православными крестами. Как отмечалось в исторической литературе, «ощущение, что православие теперь означало имперское единство и государственное сознание, распространилось и на высших уровнях русской военной иерархии»[568]. От символических игр правительство Александра III довольно быстро перешло к вполне конкретным шагам во внутренней политике. Так, например, в Польше был введен закон, согласно которому преподавание всех предметов, кроме богословских и польского языка, должно было вестись на русском. Ученикам было запрещено говорить по-польски даже вне уроков, если они находились в школе[569]. Была упразднена униатская церковь, предпринимались серьезные попытки русификации католического богослужения — ни к чему, впрочем, не приведшие[570]. Также были усилены ограничения для «лиц польского происхождения» приобретать земельные наделы[571]. В то же время Александром III была предпринята попытка «русификации» остзейских провинций. Местное дворянство, немецкое по происхождению, обладало автономией в суде и системе управления — но при новом императоре акцент был сделан на интеграцию данных земель в российское право и снижение до минимума автономии местных губернских учреждений (при этом власти пытались опереться на латышей и эстонцев, находившихся к конфликте с остзейским дворянством)[572]. Стоит заметить, однако, что такое противопоставление было не до конца эффективным, так как назойливый православный прозелитизм и гонения на лютеранских пасторов вызывали общее раздражение со стороны всего местного населения[573]. Вскоре насильственное обращение лютеран, буддистов и мусульман в православие достигло такого масштаба, что породило недовольство даже в рядах сановников. Так, государственный секретарь А. Половцов в своем дневнике записывает: «Поклонение самовару, квасу, лаптям и презрение ко всему, что выработала жизнь других народов; идя по этому пути, разыгрывается травля всего, что не имеет великорусского образа; немцы, поляки, финны, евреи, мусульмане объявляются врагами России, без всяких шансов на примирение и совместный труд»[574].

Внезапная смерть Александра III и воцарение последнего императора Николая II практически не изменили общий подход — скрепление империи через ее «национализацию», «собирание» ее вокруг русского народа. В каких-то вопросах новый император оказался даже более последовательным: так, например, именно на николаевское царствование приходится пик давления на Финляндию. Если ранее говорилось об «интеграции» правовых систем, расширении действия русских чиновников, уравнивании в положении финнов и русских, то теперь пришло время наступления на финскую автономию: согласно одному из готовившихся проектов любые решения финского сейма подлежали обязательному утверждению соответствующего российского министра[575], а с 1901 г. фактически ликвидировались автономные вооруженные силы Финляндии, включенные в состав российской армии. Как отмечалось, здесь концепция империи как национального государства столкнулась с представлением о Финляндии как составной части Российской империи, не входящей при этом в состав Российского государства[576]. Стоит отметить, что смена курса выглядела парадоксально, так как именно русские власти на протяжении всего XIX века много сделали для ослабления и даже искоренения шведского влияния в Финляндии, развития финского языка, открытия финских школ и издания местных газет[577]. Неудивительно, что в начале XX века курс на «поглощение» Финляндии отозвался убийством финляндского генерал-губернатора Н. Бобрикова[578] — в ответ на что министерством П. Столыпина в 1910 г. компетенции финского сейма были урезаны.

Катастрофа, постигшая Российскую империю в борьбе с Японией, ускорила революционный взрыв, известный как Первая русская революция 1905–1907 гг. Начавшаяся с расстрела русских рабочих в Санкт-Петербурге в 1905 г., она получила серьезную поддержку на национальных окраинах империи — при этом размах стачечного движения в Польше, Финляндии, балтийских провинциях и Закавказье заметно превосходил масштаб борьбы в центре России. Население провинций было мотивировано различными соображениями: поляки и финны мечтали о создании независимых государств, в то время как литовцы, латыши и армяне ограничивались умеренными требованиями культурной автономии[579], — однако нет сомнения, что в революции 1905–1907 гг., своеобразной «весне народов» Российской империи, метрополия, заигравшаяся в подчеркивание своей национальной идентичности, всерьез столкнулась с иным проявлением «нации» как демократического начала. Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка» от 17 октября 1905 г. даровал подданным Николая II целый ряд гражданских прав, включая свободу союзов[580]. Неудивительно, что известные монархические партии — «Союз Михаила Архангела» и «Союз русского народа» — выступали с позиции очень близкой к правительственной и, не будучи стесненными прежними рамками, выражались даже более откровенно. «Союз русского народа» требовал закрепить в основных законах доминирование русского народа[581], а «Союз Михаила Архангела», во многом повторяя эти пункты, отдельно уточнял, что «никакого различия между великороссами, белорусами, малороссами и червоноруссами не признает»[582].

Примечательно, что обе либеральные партии — октябристы и кадеты — в своих программах оставались на позиции «единой и неделимой России», не очень значительно отличаясь друг от друга и не оппонируя заметным образом правительству. Обе партии выступали с точки зрения восстановления статус-кво, настаивая на особом статусе Финляндии, которая нуждается в воссоздании ее автономии и сейма[583], а кадеты выдвигали тезис фактического восстановления Царства Польского также с сеймом при «условии сохранения государственного единства и участии в центральном представительстве на одинаковых с прочими частями империи основаниях»[584]. Следует заметить, что отошедший к 1912 г. от партии кадетов П. Струве в статье «Великая Россия и Святая Русь» прямо называл Россию государством национальным и будущее страны видел в постепенном, благодаря медленному воздействию культуры, «обрусении инородцев» и становлении государства-империи, основанного на национальном единстве[585].

Между тем у властей не было никакой стратегии подобной трансформации (как, мы бы сказали, и вообще какого-либо перспективного плана реформирования плохо структурированной империи). Силой подавив революционное движение в 1905–1907 гг. и пойдя при этом на минимальные компромиссы, правительство предпочло снова ограничить избирательные права многих групп населения в новом избирательном законе от 3 июня 1907 г.[586], предпочитая после этого «передохнуть». Политике реформ, направленной на дальнейшую модернизацию империи, она предпочла своего рода политику памяти, пышно отмечая различные юбилеи, пришедшиеся на это время: годовщины Полтавской битвы, Бородинского сражения и особенно трехсотлетия дома Романовых. Современники охотно обращались к событиям Смутного времени, закончившегося выбором на представительном Земском соборе первого царя новой династии, а власть пользовалась предоставившимся поводом для подчеркивания безусловной связи и неразделимости царя и земли, монарха и нации[587]. Время успокоения было предсказуемо недолгим. С 1912 г. вновь нарастает рабочее движение, казалось бы послушная IV Государственная дума все чаще начинает требовать ответственного перед ней правительства. И хотя все это внешне не казалось критическим (экономика развивалась динамично, урожаи несколько лет были неплохими и крестьянство было спокойным), Первая мировая война, в которую Россия вступила с надеждами и планами дальнейшего расширения территории империи[588], оказалась гораздо более тяжелым испытанием для народных масс, чем это можно было предполагать, и привела к стремительному крушению самодержавной власти[589] и распаду имперских структур.

Прежде чем переходить к оценке потрясений 1917 г. и последовавших за ними событий, стоит отметить, что как трудности, которые переживала Российская империя на рубеже веков, так и способ, которым она пыталась разрешить возникавшие проблемы, позволяют сравнить ее с близкими ей в географическом и типологическом плане империями — Австро-Венгерской и Османской.

Первая, едва пережив свою «весну народов» в 1848–1849 гг. и попытавшись возглавить борьбу за создание единого германского государства, потерпела знаковое поражение в войне с Пруссией в 1866 г. Этот проигрыш, хотя и не повлек за собой территориальных или каких-либо иных потерь, был воспринят в Австрии близко к сердцу — элиты сложносоставной империи сочли, что она нуждается в серьезном лечении на основе компромисса между австрийской и венгерской политическими верхушками. В соответствии с австро-венгерским соглашением 1867 г. империя делилась на две части, каждая из которых обладала суверенитетом, выражавшимся в наличии собственных парламентов, судебных систем и органов административной власти. В единое целое Австрию и Венгрию связывала фигура императора, являвшегося и императором Австрии, и королем Венгрии. Ему подчинялись три общеимперских министерства — военное, иностранных дел и финансов, которые, в отличие от других ведомств, не были подотчетны парламентам двух составных частей государства. В том же 1867 г. император Франц Иосиф короновался в Будапеште, и его Австрийская империя превратилась в дуалистическую монархию, просуществовавшую до 1918 г.[590] Очевидно, что австро-венгерский компромисс 1867 г. продлил на некоторый срок существование империи, сохранив старые проблемы. В начале XX века австрийские немцы и венгры совместно составляли 42 % населения империи (около 22 млн человек), тогда как славянские народы — 45 % (чуть более 23 млн)[591]. К тому же в самой Австрии немцы, которых там в этот период проживало не более 35 %, оказывались окружены славянами, чьи интересы (прежде всего чехов, требовавших коронации императора и как чешского короля) не были в должной мере учтены в 1867 г.[592]

Другим источником непрочности новой имперской конструкции была заметная разница в национальной политике самих Австрии и Венгрии. Если в Австрии закон гарантировал каждому народу равные права на использование родного языка во всех сферах жизни, то венгры пошли по другому пути — ассимиляции славянских народов и превращения Венгрии в сугубо национальное государство[593]. Подобный дисбаланс, безусловно, ослаблял империю, и потому неудивительно, что накануне Первой мировой войны в императорском доме существовала точка зрения, что соглашение 1867 г. исчерпало свой потенциал. Наследник трона, печально известный эрцгерцог Франц Фердинанд всерьез думал о переформатировании империи, которое должно было выразиться во введении в Венгрии всеобщего избирательного права, что в перспективе гарантировало бы этническим меньшинствам региона возможность эффективного самоуправления[594]. В отличие от Санкт-Петербурга, в Вене серьезно задумывались о реформах, но опять-таки мировая война (поводом к которой, как известно, стало убийство наследника престола) поставила крест и на этих проектах, и на самой империи.

Вторая империя, Османская, медленно стагнировавшая еще со второй половины XVIII века, испытывала во многом схожие проблемы — те, которые не может не испытывать централизованное полиэтничное государство в эпоху подъема национальных движений. Особенностью турецкой ситуации было то, что за этносами, готовыми выступить против власти султана, стояли европейские державы, превосходившие Османское государство в военно-экономическом отношении. Определенная попытка найти решение этой проблемы была предпринята в эпоху Танзимата[595], когда были проведены реформы модернизационного характера. Немусульмане и представители иных вер были уравнены в допуске на государственную службу и в армию; все население империи провозглашено османскими гражданами без конфессионально-этнической дифференциации и обрело пусть и урезанные, гражданские права. Несмотря на то, что потенциал данных реформ был ограниченным и они оказались довольно быстро свернуты во второй половине XIX века[596], даже их начало открывало Османской империи шанс продлить свое существование, формулируя идею османизма — фактическое выстраивание гражданской нации из разномастных подданных султана[597].

В начале XX столетия, после младотурецкой революции 1908 г. и восстановления конституции, принятой еще в 1870-х гг., власть султана была ограничена, и вожди младотурок испытывали оптимизм, проистекавший именно из концепции османизма: «Деспотия исчезла. Мы все — братья. В Турции больше нет болгар, греков, сербов, румын, мусульман, евреев. Мы все находимся под одним и тем же голубым небом и гордимся тем, что являемся турками»[598]. Однако последовавшие вскоре внешнеполитические провалы, потеря Османской империей почти всех территорий в Европе, Африке и на островах Средиземного моря[599], а также растущее социальное напряжение оттолкнули младотурок от османизма в сторону пантюркизма[600], который в итоге привел Османскую империю к участию в Первой мировой войне на стороне Германии, а затем и к катастрофическому поражению, за которым последовал ее распад.

Все эти сравнения дают основание утверждать, что империи-соседки пытались по-разному решить проблему соотношения имперского и национального. Империи, на протяжении столетий значительно расширившиеся за пределы своего исторического ядра не за счет контроля над заморскими колониями, а вследствие «органического» роста, к началу ХХ века оказались в тупике, пытаясь найти оптимальную систему управления формально единой территорией. Первая мировая война стала настолько жестоким испытанием прежних политических форм на прочность, что ни одна из территориально единых и не разделенных на метрополию и колонии империй не смогла сохраниться. Однако важнейшим отличием России от Австро-Венгрии и Османской империи стало то, что она сумела довольно быстро возродиться — причем в совершенно новом формате.

В бурные годы начала ХХ века, когда большинство политических сил в России переосмысливали империю и призывали к ее переформатированию, единственной силой, выступившей с отрицанием самогó имперского начала страны, были социал-демократы, а точнее — наиболее радикальное течение в этой партии, большевики.

На наш взгляд, объяснить такое положение могут два обстоятельства. С одной стороны, социал-демократическое движение сформировалось в последней трети XIX столетия в Европе как интернациональное par excellence. Никто так последовательно, как сторонники социал-демократии, не выступал с позиций отрицания ценностей национального[601] — что обусловливалось их доминирующей апелляцией к классовому статусу человека, а не к его национальным или ценностным особенностям. С другой стороны, партия российских социал-демократов отличалась невиданным для России национальным разнообразием. Примечательно, что большинство лидеров большевиков происходило из западных и южных областей империи[602], и во многом поэтому они отрицали понятие национальности на личном уровне. В. Ленин прямо указывал в официальных документах на отсутствие национальности, а Л. Троцкий вопрос о своей идентичности решал в партийном идеологическом духе, но только не национальном: «…я социал-демократ и интернационалист»[603].

Уже в первых своих программных документах большевики выдвинули ключевой лозунг по национальному вопросу — право наций на самоопределение, что сразу выделило их на фоне всех прочих партийных структур (в том числе даже умеренных социалистов). Сам этот лозунг встречается еще у К. Маркса и Ф. Энгельса, которые, хотя предпочитали, скорее, говорить о том, что «рабочие не имеют отечества»[604], уделяли значительное внимание вопросу о самоопределении наций. Для основателей марксизма национальный вопрос, безусловно, не обладал некоей собственной ценностью, однако они не могли не обращаться к нему в общем революционном контексте. Поддержка угнетенных и не имевших собственного государства народов — поляков, венгров, итальянцев — в создании новых национальных государств была делом первостепенной важности, так как подрывала ненавистную Австрийскую империю, оплот реакции[605] (из этого же, на наш взгляд, 100 лет спустя безрассудно исходили советские коммунисты, поддерживая национально-освободительные движения на глобальной периферии). В то же время марксистский подход к национальным движениям всегда был избирательным: мотивированные теми же стремлениями национальные движения сербов, хорватов, словаков или чехов не получали поддержки, поскольку играли на руку русским панславистам и самой Российской империи, которая воспринималась европейскими прогрессистами в XIX столетии как воплощение зла[606].

При этом К. Маркс и Ф. Энгельс полагали, что первичным является завоевание рабочим классом власти, и это сводит понятие национального на нет: «Национальная обособленность исчезает с развитием буржуазии, свободой торговли, всемирным рынком… господство пролетариата еще больше ускорит их исчезновение. В той же мере, в какой будет уничтожена эксплуатация одного индивидуума другим, уничтожена будет и эксплуатация одной нации другой. Вместе с антагонизмом классов внутри наций падут и враждебные отношения наций между собой»[607]. Иначе говоря, по схеме К. Маркса революционеры, требуя национального самоопределения, повсеместно разрушают угнетающие эти нации империи с тем, чтобы впоследствии новые национальные государства соединились в единое целое.

Следует заметить, что во второй половине XIX века, когда революционная активность в Европе пошла на спад, лозунг права наций на самоопределение утратил свою актуальность (известно, что II Интернационал провозглашал приоритет социальной борьбы над национальной[608]), — однако в Российской империи данный марксистский тезис нашел горячих приверженцев, включивших его как в «Манифест о создании РСДРП» 1898 г., так и в программу партии, принятую в 1903 г. Само понятие права наций на самоопределение трактовалось весьма решительным образом: «„Самоопределение наций“ в программе марксистов не может иметь с историко-экономической точки зрения иного значения, кроме как политическое самоопределение, государственная самостоятельность, образование национального государства»[609]. В то же время большевики, поддерживая образование новых национальных государств, категорически высказывались против организации по национальному признаку самой социалистической партии. Еврейская группа «Бунд», например, была исключена из партии в 1903 г. и, хотя была принята обратно в 1906-м, реального голоса не имела. Будучи убежденным, что партия, разделенная по национальному признаку, однозначно будет слабой, В. Ленин распространял этот взгляд и на будущее государство. Нация, которая мыслилась лидерами большевиков в примордиалистском ключе, имеет право на самоопределение, понимаемое как отделение от империи. Однако будущее принадлежит наднациональным образованиям, так как экономическая эволюция требует отмены национальных границ. Размышляя над этой проблемой, В. Ленин утверждал, что «Соединенные штаты мира станут той государственной формой объединения и свободы наций, — пока полная победа коммунизма не приведет к окончательному исчезновению всякого государства»[610].

Предполагалось, что данные планы могли реализоваться в ближайшее время. В 1917 г. Л. Троцкий заявлял: «Европейская федеративная республика, Соединенные Штаты Европы — вот что должно быть. Национальная автономия уже недостаточна. Экономический прогресс требует отмены национальных границ. Если Европа останется раздробленной на национальные группы, то империализм будет продолжать свое дело. Дать мир всему миру может только Европейская федеративная республика»[611]. А национализм есть выражение враждебного к рабочим и крестьянам взгляда — не более чем маскировка буржуазной идеологии, хотя косвенно отражающая социальное и классовое недовольство. Большевики были убеждены, что национальные противоречия можно и нужно использовать для сокрушения существующего режима, но будущее государство будет наднациональным, так как нация есть устаревшее явление, которое, возможно, будет существовать, но ограниченное время, после чего исчерпает себя и растворится в интернациональной общности[612]. Вопрос о соотношении национального и классового решался однозначно в пользу второго: «Рабочий, ставящий политическое единение с буржуазией „своей“ нации выше полного единства с пролетариями всех наций, поступает вопреки своим интересам, вопреки интересам социализма и интересам демократии… Марксизм непримирим с национализмом… марксизм выдвигает на место всякого национализма интернационализм, слияние всех наций в высшем единстве»[613].

Придя к власти в октябре 1917 г., большевики немедленно перевели теоретические споры в область практических шагов. К этому моменту в результате слома прежней имперской системы и неудачной войны Россия утратила контроль над территориями Польши и Литвы; в течение 1917 г. русские войска оставили почти всю Латвию, Бессарабию, часть Украины и Белоруссии. Отречение Николая и Михаила Романовых способствовало тому, что Финляндия объявила о разрыве унии, на основе которой закреплялся ее статус в составе империи. В других окраинах активизировались национальные партии, заговорившие как минимум об автономии. Летом 1917 г. в одностороннем порядке Центральная Рада в Киеве объявила об автономии в составе России — при этом таковая мыслилась крайне широко вплоть до создания собственных вооруженных сил и участия в решении внешнеполитических вопросов. Временное правительство было вынуждено признать Раду своим представителем на территории Волынской, Подольской, Киевской, Полтавской и Черниговской губерний[614]. На территории Татарстана, Крыма, Башкирии, Северного Кавказа, Кубани и Сибири также начали создаваться властные структуры, заявляющие о своей автономии, — и на этом фоне в ноябре 1917 г. Советом народных комиссаров была принята «Декларация прав народов России», провозгласившая равенство всех населявших бывшую империю народов, их право на самоопределение вплоть до отделения, а также отмену любых национальных ограничений[615]. Позже свет увидел документ с характерным названием «Обращение СНК ко всем трудящимся мусульманам России и Востока», провозглашавший отказ новых российских властей от всех ранее заключенных «неравноправных» договоров имперской России с Турцией и Персией, а также объявлявший защиту верований и неприкосновенность традиций мусульманских народов[616]. В декабре 1917 г. большевистское правительство официально признало независимость Финляндии[617]. Однако хотя большевики и пошли на дарование суверенитета части провинций Российской империи на западе, они совершенно не собирались воспользоваться тем, что некоторые современные авторы называют «шансом на ликвидацию царских колониальных приобретений»[618] на юге и востоке.

В 1918 г. первая Конституция нового государства, получившего название Российская Советская Федеративная Социалистическая республика, назвала его «свободным союзом свободных наций, федерацией Советских национальных республик»[619]. Предполагалось создание отдельных образований, состоящих из областей, «отличающихся особым бытом и национальным составом»[620], — при этом в конституции практически не употреблялся термин «право наций на самоопределение», а автономия мыслилась применительно к территориальным образованиям. В 1918 г. в составе РСФСР были созданы автономные Терская, Донецко-Криворожская, Кубано-Черноморская, Донская, Таврическая, Туркестанская Советские республики. Все они просуществовали меньше года и были упразднены в связи с распространением на этих территориях белого движения или захвата их интервентами.

Однако даже первые шаги большевиков заставили их убедиться в том, что теоретические построения не всегда имеют отношение к реальной жизни. Практически сразу оказалось, что социальные группы иных идеологических воззрений фактически и формально захватили власть в Поволжье, Крыму, Башкирии, Фергане. Как остроумно отмечал Э. Геллнер, «марксисты сочли, что дух истории… допустил ужасную ошибку. Спасительная весть была адресована классам, но по какой-то ужасной ошибке была доставлена нациям. Теперь революционерам необходимо убедить случайного получателя передать послание настоящему адресату, и нежелание выполнить такое требование вызывает у них раздражение»[621]. Мириться с национализмом большевики не собирались — практически сразу была начата борьба против Урало-Идельской республики, поддерживались радикальные финские социал-демократы, начавшие гражданскую войну в Финляндии, была свергнута республика крымских татар[622]. Особо ярко конфликт проявился на Украине, где в ноябре 1917 г. была провозглашена Украинская Народная Республика, в руководство которой вошли главным образом представители местных национальных партий, а также меньшевики и эсеры. Невзирая на то, что первоначально УНР формально заявляла об автономии в составе Российской республики, усилиями как местных, так и петроградских большевиков был созван Всеукраинский Съезд Советов, который открыл военные действия против УНР, закончившиеся поражением последней в феврале 1918 г.

Подписание Брестского мира в марте 1918 г. подвело черту под первой волной распада бывшей империи: Советская Россия вынуждена была признать независимость балтийских государств, Украины, вывести войска из Финляндии, Белоруссии, ряда районов Закавказья[623]. Договор этот В. Ленин называл «аннексионистским»[624] и «несчастным, безмерно тяжелым, бесконечно унизительным»[625]. Критикуя партийцев, предлагавших начать революционную войну с Германией, так как подобный договор «шельмует нас в глазах мирового пролетариата»[626], он пояснял суть своего подхода к решению проблем: «Положение дел с социалистической революцией в России должно быть положено в основу всякого определения международных задач нашей Советской власти»[627].

Необходимо отметить, что в истории с подписанием Брестского мира очень характерна позиция лидера большевиков: готовность тактически пожертвовать территориями во имя сохранения самого государства, которое впоследствии способно как продолжить собирание земель, так и нести дальше знамя мировой революции. Здесь В. Ленин действует, в сущности, с точки зрения государственного деятеля, убежденного, что без армии новое государство проиграет. Его же противники — прежде всего Н. Бухарин, лидер группы «левых коммунистов», — требовали немедленного развязывания революционной войны, не пытаясь сочетать тактики революционеров и государственников и надеясь на поддержку со стороны рабочих Германии и других европейских стран[628]. Заметим: заключение Брестского мира является не единственным примером обмена территорий на самосохранение. Весной 1919 г. в Москву прибыл У. Буллит, представитель президента США В. Вильсона. Целью его поездки было знакомство с реалиями Советской республики и подготовка условий для прекращения военных действий в России. У. Буллиту были переданы предложения большевиков, суть которых сводились к следующему: Советы в обмен на международное признание их власти готовы были признать правительства белых армий и национальные администрации почти на всех окраинах бывшей Российской империи. Сам У. Буллит писал: «…Ленин предложил ограничить коммунистическое правление Москвой и небольшой прилежащей к ней территорией плюс город, который сейчас известен как Ленинград, сводя коммунистическое государство к территории, немногим большей той, которая управлялась Иваном Грозным»[629]. Отчасти именно это и случилось на деле, хотя, скорее, стихийно, чем вследствие каких-то договоренностей: в результате военных действий нарождающегося белого движения и войск Антанты против большевиков к концу лета 1918 г. советские власти контролировали территорию, сравнимую с размерами Московии XVI века.

Однако в дальнейшем впечатляющие успехи большевиков в Гражданской войне принесли своеобразную реконкисту — восстановление контроля над территориями, которые, казалось, были уже навсегда утрачены. С конца 1918 г. большевистский режим выступает в роль восстановителя мощного централизованного государства[630]. В глазах многих представителей российского общества военные успехи большевиков выглядели как очередное собирание земель, отличающее их от белого движения. А один из представителей дома Романовых писал: «Какой бы ни казалось иронией, что единство государства Российского приходится защищать участникам III Интернационала, фактом остается то, что с того самого дня [начала советско-польской войны — А. А., В. И.] Советы вынуждены были проводить чисто национальную политику, которая есть не что иное, как многовековая политика, начатая Иваном Грозным, оформленная Петром Великим и достигшая вершины при Николае I: защищать рубежи своего отечества любой ценой и шаг за шагом пробиваться к естественным границам на западе»[631].

Очевидно, что важнейшую роль в успехах большевиков сыграли их декреты по национальному вопросу. Провозглашение права наций на самоопределение и относительно последовательное воплощение этого лозунга в жизнь способствовали победам Красной Армии, что неоднократно признавали лидеры Советской республики[632]. К концу 1922 г. центральная большевистская власть восстановила свой контроль над территориями большей части бывшей Российской империи. В результате разгрома белого движения и войск Антанты территория Сибири и Дальнего Востока, Центральная Азия, Закавказье стали советскими; при этом, однако, Советское государство утрачивало Западную Украину и Белоруссию[633], было вынуждено смириться с присоединением Бессарабии к Румынии и потерей Прибалтики и Финляндии, где так и не победил местный пролетариат[634]. В процессе «реконкисты» были сокрушены очаги не только идеологического сопротивления, олицетворявшиеся основными центрами белого движения в Сибири, на юге России и в Крыму, но и национального самоопределения: на Кавказе Красная Армия сначала разгромила войска Азербайджанской демократической республики, а затем подавила суверенную Грузинскую республику. Столкнувшись на Украине с махновским массовым повстанческим движением, большевики смогли его нейтрализовать и затем подавить, отменив в 1921 г. политику «военного коммунизма» и провозгласив переход к нэпу, что во многом лишило это движение социальной поддержки. В других районах большевики охотно шли на удовлетворение местных требований для получения хотя бы номинального контроля над территорией[635].

Период становления Советского государства ознаменовался крайне важным с точки зрения формирования его природы процессом: противостоянием того, что условно можно назвать коммунистическим максимализмом, и того, что выглядело как этатистский рационализм. Согласно классической марксистской теории, предпосылкой коммунистической революции выступало резкое противоречие между производительными силами и производственными отношениями, что делало логичным вывод о том, что такая революция должна была случиться в наиболее развитой капиталистической стране. К. Маркс, а после его кончины Ф. Энгельс неоднократно выражали свое скептическое отношение к самой возможности социалистического переворота в России[636]. Радикальное крыло российской социал-демократии опиралось на ленинскую теорию империализма и на концепцию «слабого звена» в мировой капиталистической системе — однако даже В. Ленин, Л. Троцкий и их сторонники не отрицали тезиса о том, что первая социалистическая революция, по сути, является не чем иным, как толчком к целой серии коммунистических переворотов[637]. Этот подход, никем из руководства большевистской партии не оспаривавшийся, обусловил огромные надежды на дальнейшее развитие революционных процессов в Европе в короткой перспективе после захвата власти в России. В Петрограде ждали практически немедленного начала социалистических революций в Европе, хорошо понимая их значение для только что возникшей республики: «Всю же надежду свою, — говорил Л. Троцкий еще на II Съезде Советов, — мы возлагаем на то, что наша революция развяжет европейскую революцию… Либо русская революция поднимет вихрь борьбы на Западе, либо капиталисты всех стран задушат нашу [страну]»[638].

Казалось, что план большевиков получил шанс реализоваться в конце 1918 г., когда революция в Германии свергла кайзеровский режим[639]. На следующий день после низложения империи в Страсбурге была провозглашена Эльзасская советская республика, а еще через несколько дней Совет рабочих и солдатских депутатов был образован в Мюнхене. Советские республики появились в Бремене, Cаксонии и Баварии, а несколько позже — в Венгрии и Словакии[640]. Однако все эти образования оказались очень непрочными; спартаковское восстание в Берлине в январе 1919 г. провалилось, а лидеры немецких коммунистов К. Либкнехт и Р. Люксембург были убиты[641]. Однако первоначальные неудачи не остановили большевиков: 2 марта 1919 г. был учрежден Коммунистический интернационал, ставший своего рода штабом по подготовке мировой революции[642]. По мере того, как большевики одерживали верх над своими противниками в большинстве районов бывшей империи, стремление вырваться за ее пределы становилось все более маниакальным. Несмотря на то, что еще 29 августа 1918 г. Совет народных комиссаров от имени РСФСР денонсировал договоры Российской империи (в том числе и с европейскими державами о разделе Польши)[643], после революции в Германии в Москве отказались не только от положений Брестского мира, но и во многом от неявного признания польского государства, стремясь к его «советизации». В. Ленин, санкционируя наступление на Польшу, полагал, что, «разрушая польскую армию, мы разрушаем тот Версальский мир, на котором держится вся система теперешних международных отношений; если бы Польша стала советской… Версальский мир был бы разрушен и вся международная система, которая завоевана победами над Германией, рушилась бы»[644]. Более того, не приходится сомневаться, что большевики не собирались останавливаться в Варшаве, надеясь прежде всего на то, что вторжение их в Европу вновь запустит революционные процессы в Германии и соседних странах: «Без гражданской войны советскую власть в Германии не получишь, — писал В. Ленин, — а в международном положении другой силы для Германии, как Советская Россия, нет»[645]. В августе 1920 г. советские армии приблизились к Варшаве, но в результате серии контрударов были отброшены от нее[646], через несколько месяцев откатившись на восток от так называемой линии Керзона. Это поражение ознаменовало провал первой попытки осуществления мировой революции и стало причиной временного заката «коммунистического максимализма».

К 1922 г. на пространстве бывшей Российской империи возникла чрезвычайно пестрая политическая картина. Центральным актором выступала РСФСР, в состав которой на правах автономий входили самые различные национально-политические образования. В «первом эшелоне» числились Башкирская, Горская, Дагестанская, Киргизская, Крымская, Татарская, Туркестанская и Якутская автономные республики. «Второй эшелон» представляли автономные области: Адыгейская, Монголо-Бурятская, Бурято-Монгольская, Вотская, Кабардино-Балкарская, Калмыцкая, Карачаево-Черкесская, Коми, Марийская, Ойратская, Чеченская, Чувашская. Также существовал такой тип национально-территориальной автономии, как трудовая коммуна. К ним относились Трудовая коммуна немцев Поволжья, Карельская трудовая коммуна[647] и некоторые другие. В Средней Азии, где Советская власть была окончательно установлена в 1920–1921 гг., были провозглашены Хорезмская Народная Советская республика[648] и Бухарская Народная Советская Республика[649] — причем оба этих образования были признаны РСФСР независимыми и суверенными. За пределами РСФСР формально оставался целый ряд советских республик — Украинская, Белорусская (в течение непродолжительного времени — Литовско-Белорусская), Армянская, Азербайджанская и Грузинская республики. Еще в годы гражданской войны возник прообраз союза отдельных советских республик: в 1919 г. были объединены вооруженные силы, транспорт и финансовые системы РСФСР, Украины, Белоруссии, Латвии и Литвы[650]. Позже, с окончательным утверждением Советской власти в Закавказье, действие договора было распространено на новые Армянскую, Азербайджанскую и Грузинскую ССР. В 1922 г. все эти советские республики предоставили РСФСР право представлять их в сфере внешней политики[651]. Все это подготавливало условия и определяло необходимость формирования единого государства, создаваемого как добровольный союз. Предполагалось, что в будущем это в той или иной степени федеративное государство должно было смениться «социалистическим унитарным государством»[652].

Как известно, в 1922 г. выкристаллизовались две концепции нового единого государства. Первый вариант, так называемый «план автономизации» И. Сталина, предусматривал включение Украины, Белоруссии, Азербайджана, Грузии и Армении непосредственно в состав РСФСР. Оговаривалось, что Бухарская и Хорезмская Советские республики, а также Дальневосточная Республика будут связаны с РСФСР военным, внешнеполитическим и таможенным союзами. Вариант этот вызвал критику со стороны коммунистов Украины и Грузии, требовавших сохранения за их странами атрибутов национального суверенитета и большей свободы. Вмешательство В. Ленина в этот спор привело к формированию и в конечном счете к реализации альтернативного проекта объединения всех упомянутых республик в единое государство как равноправных участников, обладающих правом выхода из формируемой федерации. Проект В. Ленина был обсужден на Съездах Советов Украины, ЗСФСР, Белоруссии и РСФСР. 30 декабря 1922 г. делегатами, собравшимися в Москве на I Всесоюзный съезд Советов, были приняты Декларация и Договор об образовании нового государства — Союза Советских Социалистических Республик. Предусматривалось создание единого всесоюзного органа власти (Всесоюзного Центрального исполнительного комитета, ВЦИК), сопредседателями которого становились одновременно представители РСФСР, УССР, БССР и ЗСФСР. Именно на этом этапе было принято эпохальное решение о неупоминании «российскости» в официальном названии нового объединенного государства.

Несколько позже, в 1924 г., была принята первая Конституция СССР, которая провозглашала двухпалатный ВЦИК Союза ССР (Союзный Совет[653] и Совет Национальностей[654]) в качестве высшего государственного органа в перерывах между Всесоюзными съездами Советов. Также создавались отраслевые органы управления (наркоматы) нескольких уровней: союзные (внешней политики, вооруженных сил, общего экономического управления и транспорта), союзно-республиканские (продовольствия, труда и финансов), которые должны были проводить государственную политику через соответствующее ведомство на местах, а также республиканские (внутренних дел, земледелия, просвещения, юстиции, соцобеспечения и здравоохранения). Во Введении к Конституции провозглашались открытость СССР к принятию новых членов, право выхода из состава ССCР, а также подчеркивалось, что создание СССР представляет собой «решительный шаг по пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику»[655].

На первый взгляд может показаться, что события 1922–1924 гг. привели к созданию совершенно иного типа государства, чем то, каким ранее являлась Российская империя. Ярко выраженная федеративность, открытость и доступность как для вступления новых республик, так и для выхода из состава союзного государства, и даже наличие нескольких официальных языков делопроизводства создавали впечатление радикального «переформатирования» всего государственного порядка. Однако, на наш взгляд, сама «интеграция» имела только внешние черты федеративного устройства.

Партии, жестко контролировавшие все основные рычаги власти на местах, оставались составными частями Российской Коммунистической партии (большевиков), что создавало мощнейший инструмент централизованного управления. В 1925 г. было принято новое название партии — Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков), причем отдельно оговаривалась недопустимость создания автономной коммунистической партии в пределах РСФСР в силу ее подавляющего удельного веса внутри общесоюзной партии[656]. Также такой формат государства создавал определенную иерархию этносов и народов, о чем говорил один из руководителей Наркомата по делам национальностей М. Султан-Галиев, упрекавший лидеров страны в выделении «национальностей, которые имеют право вхождения в союзный ВЦИК, и национальностей, которые не имеют этого права, разделении на пасынков и на настоящих сыновей»[657].

Разумеется, неравенство народов СССР в социально-экономической и культурной областях признавалось и советскими вождями. Это предполагало необходимость создания всех возможных привилегий и преференций для нерусских народов. Так, Н. Бухарин прямо говорил: «Мы в качестве бывшей великодержавной нации должны поставить себя в неравное положение в смысле еще больших уступок национальным течениям. Только такой ценой мы можем купить себе настоящее доверие прежде угнетенных наций»[658]. Выполнение масштабного идеологизированного замысла — построения СССР как образца для подражания во всем мире в целях распространения идей всемирной революции — требовало выравнивания статусов и прав народов нового союзного государства. Это выразилось в политике коренизации, проводившейся примерно с 1923 по 1932 г.

Теоретические основы данного курса были обозначены на X съезде РКП(б) в 1921 г.[659] и в развернутом виде представлены на XII съезде партии в 1923-м. Выступая на нем, И. Сталин заявил, что необходимо «принять все меры к тому, чтобы Советская власть в республиках стала понятной и родной, чтобы Советская власть была у нас не только русской, но и междунациональной. Для этого необходимо, чтобы не только школы, но и все учреждения, все органы, как партийные, так и советские, шаг за шагом национализировались, чтобы они действовали на языке, понятном для масс, функционировали в условиях, соответствующих быту данного народа. Только при этом условии мы получим возможность Советскую власть из русской сделать междунациональной, близкой, понятной и родной для трудящихся масс всех республик, и особенно для тех, которые отстали в хозяйственном и культурном отношениях»[660]. В резолюции XII съезда были обозначены основные параметры этой политики: съезд рекомендует членам партии в качестве практических мер добиться того, чтобы «…органы национальных республик и областей строились по преимуществу из людей местных, знающих язык, быт, нравы и обычаи соответствующих народов; были изданы специальные законы, обеспечивающие употребление родного языка во всех государственных органах и во всех учреждениях, обеспечивающих местное национальное население и национальные меньшинства… республикам [следует] предоставить широкие финансовые и бюджетные права»[661].

В соответствии с новой политикой предпринимались невиданные ранее меры — так, например, были созданы отдельные воинские части, формируемые по национальному признаку. Обстоятельством, облегчавшим коренизацию в армии, было то, что она совпала с переходом Красной Армии к территориально-милиционной системе. С декабря 1923 г. стали создаваться военные соединения, состоящие из представителей коренных народов, на территории проживания которых шло их формирование. Л. Троцкий, являвшийся председателем Реввоенсовета, предполагал, что в перспективе вся Красная Армия будет совокупностью армий союзных республик, но в тогда еще коллективном советском руководстве эта идея не встретила одобрения и было решено на первых порах ограничиться отдельными «национальными» дивизиями и полками[662]. В итоге к концу 1924 г. в Закавказье были созданы две грузинские, одна армянская и одна азербайджанская дивизии, на территории Украины появились четыре национальные дивизии и еще одна была сформирована в Белоруссии. В 1925–1926 гг. появились «свои» пехотные и кавалерийские дивизии в Узбекской ССР, Туркменской ССР и даже Казахской АССР. Соответственно, не были забыты и автономии в составе РСФСР. В те же годы были сформированы якутский стрелковый полк, татарская и башкирская дивизии, а также кавалерийский полк, состоявший из бурятов[663].

В целом в середине 1920-х гг. доля национальных воинских частей составляла не менее 10 % общей численности РККА. Реввоенсовет планировал и далее увеличивать количество национальных частей[664]. На национальные языки переводились воинские уставы, открывались военные училища и курсы обучения командиров, где преподавание велось на родных для военнослужащих языках. Отметим, что реализация курса на коренизацию армии наталкивалась на определенные барьеры. Одним из них скоро стала сложность подготовки необходимого для национальных частей количества командиров, в совершенстве владеющих местными языками[665]. Другой проблемой оказались постепенно учащавшиеся конфликты между красноармейцами различных национальностей[666]. Однако, несмотря на явные сложности, национальные части прожили до конца 1930-х гг. и исчезли только в связи с переходом ко всеобщей воинской обязанности, которая принесла с собой экстерриториальный принцип формирования соединений[667]. В памяти у ужесточавшегося коммунистического режима явно был опыт царской армии, в которой также имелись отдельные части, сформированные по национальному признаку (в 1917 г. это сыграло не последнюю роль в политизации армии и в превращении ее в мощную антиправительственную силу[668]).

В ходе административно-территориальной реформы 1920-х гг. принцип этнической территориальности был закреплен и доведен до логического предела: от союзных республик больших наций через автономные республики, области, округа вплоть до национальных районов и сельсоветов. Во главе этих этнических образований должны были стоять представители местного населения, обучение в школах и высших учебных заведениях шло на родном языке, на местные языки переводилась пресса. От всех жителей, не относящихся к титульной нации данного образования, требовалось знание местного языка. Характерно, что требования были сформулированы с коммунистической прямотой — так, например, удельный вес титульной нации вообще не играл никакой роли. В Бурятии местный этнос был в меньшинстве, в Татарской республике был в незначительном большинстве, однако это не считалось обстоятельством, препятствовавшим коренизации. Все это, заметим, не могло не порождать конфликтов между местным населением и потомками русских колонистов.

Особенно острыми становились противоречия в районах, где шла борьба за земельные ресурсы. В северных районах Казахстана, а также на Северном Кавказе русские поселенцы лишались земельных угодий, а порой даже изгонялись. Попытки апеллировать к местным властям не приносили успеха: «Тут у нас некуда пойти с жалобой, придешь в милицию — там киргиз, придешь в ГПУ — опять киргиз, придешь в местный совет — снова киргиз» — писали русские поселенцы в одной из своих жалоб в центральные органы власти[669]. С 1924 г. центр неоднократно создавал специальные комиссии для разбора жалоб, а иногда шел даже на более радикальные меры — такие, например, как замена лидера партии в Казахстане, местного уроженца С. Ходжанова, на присланного из Москвы Ф. Голощекина. Важнейшей проблемой коренизации в, по сути, колониальным образом созданной стране оставался вопрос о том, что следовало делать русским, оказавшимся в ином национальном окружении. Должны ли для них создаваться свои этнополитические образования как для меньшинств внутри союзных и автономных районов? Власти Татарской республики, оценив эту проблему, самостоятельно перекроили с этой целью границы районов, пытаясь создать преимущественно татарские и преимущественно русские территории, но в Средней Азии и на Северном Кавказе подобные шаги были предприняты только в результате прямого нажима Москвы.

Однако с самыми большими сложностями политика коренизации столкнулась там, где большевики вообще не нашли наций, которым следовало передать нити управления территориями, — в районах, где население жило по обычаям, не сильно отличавшихся от норм родоплеменного строя, в частности на Крайнем Севере. Здесь большевики пошли парадоксальным путем, по сути продолжая имперскую политику. «Временное Положение об управлении туземных народностей и племен Северных окраин РСФСР», главный нормативный документ в этих землях, в своих основных чертах повторял «Устав об управлении инородцев» 1822 г., передавая избираемым местным населением собраниям право суда по гражданским делам и мелким уголовным на основе местных обычаев, если только они не противоречат Конституции РСФСР[670]. Столь же осторожной была политика центра в районах кочевого скотоводства Центральной Азии. Несмотря на то, что кочевники, не интегрированные в советскую систему, занимали стратегически важные районы, в течение 1920-х гг. попыток насильно «посадить» их на землю не предпринималось (важную роль в этом сыграла позиция руководства среднеазиатских республик, хорошо знавшего местные традиции и потому выступавшего за медленную, максимально осторожную советизацию кочевников)[671].

В целом политика коренизации как генеральная линия продолжалась вплоть до середины 1930-х гг., представляя собой один из вариантов развития Советского государства. Ее свертывание обычно связывается с резким осложнением международной ситуации и появлением реального риска агрессии против СССР как в Европе, так и в Азии. Представляется, однако, что международный фактор был скорее удобным внешним обстоятельством, который позволил советскому руководству отказаться от политики коренизации. В то же время, как мы полагаем, существовали как минимум два непреодолимых барьера, столкновение с которыми сделало дальнейшее развитие коренизации невозможным.

С одной стороны, сложно себе представить что-то более противоречащее большевистским взглядам на экономику и экономическое развитие, чем коренизация. Теоретики большевизма всегда были убеждены, что «коммунизм требует и предполагает наибольшую централизацию во всей стране»[672]. Вожди партии выступали искренними сторонниками вертикали власти, строго упорядоченной и рационально организованной, контролирующей все отрасли и сферы экономики, регулирующей все и вся. Неслучайно В. Ленин был большим поклонником государственно-монополистической системы и считал, что между такой системой и собственно социализмом есть только одно различие — рычаги государственного управления должны контролироваться революционной коммунистической партией[673]. В этом аспекте политика коренизации стала подрываться уже в 1920-е гг., когда, казалось бы, она переживала период своего расцвета. Централизация экономики началась уже в 1923 г., когда в управление союзными наркоматами были переданы 75 трестов из 130, а также вся военная, металлургическая, топливная и электротехническая промышленность и тяжелое машиностроение; дополнением стали 70 % бумажной промышленности и важные ключевые производства в других отраслях[674]. Этот процесс продолжался и позже, а стартовавшая в конце 1920-х гг. индустриализация, требовавшая сосредоточения всех сил на отдельных масштабных проектах, размещение которых никак не могло коррелировать с интересами местных сообществ, была принципиально несовместима с практиками коренизации.

С другой стороны, сама структура государственного управления противоречила идеальному образу коренизации. Изначально создававшаяся как сплоченная, требующая от каждого своего члена безусловного подчинения организация Коммунистическая партия лишь усиливала элементы централизации по мере своего закрепления у власти. В 1921 г. на X съезде ВКП(б) была принята резолюция «О единстве партии», запрещавшая под страхом исключения из нее создавать группы или фракции, несогласные с решениями высших органов партии. Функции контроля и наказания фракционеров съезд возлагал на Центральный комитет[675]. После образования СССР сохранилось положение, в котором республиканские коммунистические партии и тем более партийные организации автономных областей и округов являлись составными элементами всесоюзной партии, и решения партийного центра, находящегося в Москве, были для них обязательны. Даже несмотря на политику коренизации, в управлении страной проступала централизованная структура с безусловно имперскими чертами[676], полное проявление которых, несомненно, было лишь делом времени.

Обусловленная изначальными методами советской «реконкисты», обеспечившей ей невероятный успех в 1920-е гг., политика предоставления каждому народу или народности своей территории с правом выбора политической организации и чуть ли не требованием преимущественного развития своих традиционных языков и культур была важнейшим средством, которое позволило народам Советского Союза принять новый общественный строй практически без изменения границ государства, унаследованного большевиками от Российской империи. Она вполне соответствовала духу той «мирной передышки» 1921–1928 гг., когда развитие советской экономики происходило в классической парадигме восстановительного роста и не требовало радикальных социально-политических реформ, которые не могли не быть инициированы большевиками с их коммунистической идеологией. Переход к политике индустриализации, а затем тотальной коллективизации, которые должны были охватить и национальные районы, предполагал радикальное снижение самостоятельности окраинных территорий и, по сути, диктаторские полномочия центральной власти, возвращавшейся к имперским практикам управления. Конечно, можно сказать, что основная цель политики коренизации, состоявшая в снятии угрозы межнациональных и этнических конфликтов, также не была в полной мере реализована, но этот аспект, на наш взгляд, имеет вторичный характер. К началу 1930-х гг. стало ясно, что антиимперский проект в Советском Союзе не состоялся.

Первые признаки «великого поворота» проявились в поистине революционных решениях центральной власти, касавшихся вопросов миграции русского (и отчасти украинского) населения в национальные республики Средней Азии (в меньшей мере — Кавказа). Попытки руководства союзных и автономных республик и областей сдерживать приток пришлого населения в свои «юрисдикции» были подавлены. В ходе строительства новых заводов и фабрик выросла численность русского населения, проживавшего в республиках за пределами РСФСР. Согласно статистическим данным, удельный вес русского населения в союзных республиках с 1926 по 1939 г. увеличился почти в два раза, причем особенно серьезно (более чем вдвое) в Казахстане, Узбекистане, Таджикистане, Туркмении и Киргизии, где в результате доля русских превысила 23 % общей численности всего населения этих регионов[677].

Другим видимым признаком изменений стал статус русского языка. Согласно Постановлению Совнаркома и ЦК ВКП(б) от 13 марта 1938 г., вводилось его обязательное изучение во всех нерусских школах. Внимание, которое власть уделяла данному вопросу, показательно: Пленум ЦК ВКП(б) в декабре 1937 г. специально обсуждал эту тему, которая в тот период неоднократно затрагивалась в выступлениях И. Сталина[678]. Отдельным элементом языкового вопроса стала проблема письменности для народов, до того времени использовавших арабское, монгольское и иные виды правописания. Если еще в 1920-е гг. в СССР вынашивались планы перевода всех языков, включая и русский, на латиницу[679], то новый политический курс не только сохранил кириллицу для русского языка, но и привел к стремительному переводу на нее языков народов Северного Кавказа, Поволжья, Дальнего Востока и Средней Азии[680].

Еще более ярким было изменение политической риторики центра, возвещавшее закат политики коренизации. Последняя начала «сбавлять обороты» уже в начале 1930-х гг., когда вожди страны заговорили на совсем ином языке. В 1930 г., выступая на одной из встреч с руководителями экономических ведомств, И. Сталин заявил: «Мы не хотим оказаться битыми. История старой России состояла в том, ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все — за отсталость»[681]. Покончить с этой отсталостью значило укрепить дело не только международного пролетариата, но также и социалистического отечества. Это выступление показательно: то, что вчера практически наверняка было бы осуждено как русский национализм, теперь превращалось в генеральную политическую линию. Если общим местом политической риторики прежнего десятилетия было осуждение русской истории, нигилизм по отношению к прошлому страны, то теперь И. Сталин заговорил о «русской национальной гордости» за страну «Радищевых и Чернышевских, Желябовых и Ульяновых, Халтуриных и Алексеевых».

Нигилизм прошлого десятилетия отныне рассматривался как «клевета на наш народ, развенчание СССР, развенчание пролетариата СССР, развенчание русского пролетариата»[682]. Если в предыдущее десятилетие откровенно провозглашалось, что развитие остальных наций в Советском Союзе осуществляется за счет русского народа (что, заметим, порождало недовольство не только в массах, но и среди правящей элиты), то теперь оформлялась новая концепция, призванная укрепить единое государство, — идея «дружбы народов», определявшая русский народ в качестве старшего в семье различных наций, национальностей, этнических групп, своего рода первого среди равных. При этом задавалась линия на преемственность истории России до 1917 г. и истории современного Советского государства[683]. Последнее нашло отражение в практике самых различных юбилеев деятелей русской культуры, которая стремительно превратилась в государственную политику. Самым ярким примером тому служит юбилей смерти А. Пушкина, помпезно отмечавшийся в 1937 г. Как отмечалось, это празднование «создавало… авторитет великой культуры, которой пыталась воспользоваться слабая и опытная в применении насилия власть, чтобы укрепить свою империю, и это был авторитет и порядок культуры, в которой народ искал, и порой мог найти, убежище во время волнений и смятений»[684].

Этим же целям и задачам служила и образовательная политика — прежде всего восстановление традиционного преподавания истории, а также разработка новых учебников для средней и высшей школы, в основу которых была положена история России. Характерно внимание, уделявшееся последнему процессу со стороны первых лиц СССР: И. Сталин и А. Жданов прочитали все возможные варианты будущих учебников и выступили с замечаниями, касающимися конкретных исторических эпизодов, требуя следования единой жесткой парадигме — концепту учебника по истории СССР[685] как истории русского государства и русского народа, вводящего в историческое пространство другие нации, делающего их историческими[686]. Именно русский народ, согласно новой генеральной линии, помог другим народам Советского Союза обрести собственную государственность; именно русская культура оказала и оказывает огромное и безусловно положительное воздействие на культуры других народов; именно русский язык стал не только государственным языком, но и главным средством межнационального общения. В годы войны эта риторика еще больше усилилась и нашла свое полное воплощение в известном тосте И. Сталина, провозглашенном на торжественном приеме 24 июня 1945 г., где русский народ назван «наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза», «руководящей силой Советского Союза среди всех народов нашей страны»[687].

Здесь следует вновь вернуться к вопросу о соотношении «коммунистического максимализма» и «имперского строительства» внутри советских границ. На наш взгляд, многие факты из истории Советского Союза 1930-х гг. прямо говорят о том, что, несмотря на осуждение теории «перманентной революции» Л. Троцкого, его отстранение от ведущей роли в партии и правительстве, а позже и высылку из СССР, концепция развития Советского Союза как всемирной федерации советских республик по-прежнему пользовалась значительной популярностью в Кремле, если не была основой советского взгляда на будущее страны. В одной из своих речей С. Киров, обосновывая необходимость возведения Дворца СССР (более известного как недостроенный Дворец Советов), говорил: «Я думаю, что скоро потребуется для наших собраний, для наших исключительных парламентов более широкое помещение… Я думаю, что скоро настанет такой момент, когда на этих скамьях не хватит места делегатам всех республик, объединенных в наш союз… Я думаю, что это здание должно являться эмблемой грядущего могущества, торжества коммунизма не только у нас, но и там, на Западе»[688], предполагая, что в построенном советскими пролетариями дворце можно будет в торжественной обстановке принять в Советский Союз и «последнюю республику», завершив тем самым революционное объединение земного шара. И. Сталин и коммунистическое руководство СССР на протяжении довольно долгого времени — по крайней мере с момента начала катастрофического экономического кризиса 1929–1932 гг. — ожидали новых признаков обострения хозяйственных и социально-политических противоречий как в ведущих капиталистических странах, так и между ними.

На наш взгляд, вполне обоснованной выглядит точка зрения историков, считающих, что Москва сделала осознанную ставку на германскую нацистскую партию и поспособствовала ее приходу к власти в 1933 г., воспрепятствовав выглядевшему вполне логично альянсу коммунистов и социал-демократов[689], который мог стать основой для дееспособного правительства Германии по итогам выборов 1932 г. В основе действий Советского Союза лежало представление о том, что новая волна мировой революции с наибольшей вероятностью может начаться, как и в 1917–1919 гг., в условиях жестокой империалистической войны, в ходе которой буржуазные правительства дискредитируют себя, жизненные условия трудящихся резко ухудшатся, а невыносимые тяготы вызовут социальный взрыв. В конце 1930-х гг., наблюдая за стремительным нарастанием реваншизма в германской внешней политике, советское руководство рассматривало как практически не имеющую альтернатив перспективу новой войны в Европе, в ходе которой СССР мог бы упрочить свое положение, завоевав бóльшую часть Старого Света и присоединив к себе европейские государства как новые советские республики[690]. В этом контексте активно обсуждающееся ныне заключение пакта Молотова — Риббентропа выглядело вполне логичным, так как его итогом стало провоцирование европейской войны между Германией с одной стороны, и франко-британским альянсом с другой; при этом СССР сумел захватить значительные территории, ранее принадлежавшие Польше, не вступив в конфронтацию с западными странами (если Берлин в ответ на вторжение в Польшу получил объявление войны со стороны Лондона и Парижа, то Москва присоединила части Украины и Белоруссии вследствие чуть ли не «гуманитарной операции» после того, как судьба польского государства была фактически предрешена), а также присоединить три балтийские республики по «классическому» сценарию принятия новых советских республик в состав безгранично расширяющегося государства. Тезисы о том, что СССР в относительно скором будущем намеревался ввязаться в начавшуюся европейскую войну[691] ради окончательной советизации всего мира, также выглядят небеспочвенными — особенно если учесть масштабы военных приготовлений Советского Союза, которые, согласно массе существующих открытых данных, выходили далеко за разумные пределы обеспечения необходимой обороны на случай внешней агрессии[692].

Иначе говоря, ранний период существования Советского государства — с момента прихода большевиков к власти и до нападения нацистской Германии на СССР 22 июня 1941 г. — был периодом поиска оптимальной формы существования уникальной коммунистической политии. В руководстве партии и страны в течение всего этого времени боролись две линии: с одной стороны, стремление использовать сначала Советскую Россию, а позже и СССР как своего рода рычаг для продвижения целей и задач мировой революции (в данном контексте сама страна и ее народы были лишь средством достижения революционной цели), и, с другой стороны, рассмотрение бывшей Российской империи как территории, на которой можно выстроить имперское по своей сущности государство в его прежних границах (в этом случае механизмы внутренней организации страны задавались логикой наиболее эффективного управления пространством и населением). На наш взгляд, вплоть до начала Великой Отечественной войны — вне зависимости от того, доминировала ли в руководстве страны линия на коренизацию или верх брало подчеркивание определяющей роли русского народа в истории великого государства, — окончательного понимания того, чем является Советский Союз, промежуточной формой политической организации революционеров или призванной существовать десятки и сотни лет социальной конструкцией нового типа, так и не сформировалось.

Великая Отечественная война стала периодом окончательного оформления «русскоцентричной» версии советской истории — и на это были две очевидные причины. С одной стороны, Кремлю было критически важно найти «реперные точки» отечественной истории, «зацепившись» за которые можно было организовать сопротивление страшному врагу. С другой стороны, СССР с первых дней войны пришлось вступить в стратегический союз с ведущими капиталистическими странами — сначала Великобританией, а потом с Соединенными Штатами, — которые очевидно не могли поддержать никаких иных стремлений советского руководства, кроме защиты его исторической территории (и пошли на разделение сфер влияния в Европе под влиянием того, что Советский Союз к 1944 г. внес основной вклад в общий успех союзников на европейском театре военных действий[693]). Таким образом, альтернативы «имперскому ренессансу» практически не могло быть.

Именно в годы войны преемственность Советского государства и его политики и политики Российской империи становится особенно выраженной. Практически сразу же после нападения Германии на СССР в стране прекращается пропаганда атеизма, а в 1943 г. И. Сталин дает согласие на избрание нового патриарха, которого в Русской православной церкви не было с 1925 г. В Красной армии вводится новая форма с погонами, общеупотребительным становится слово «офицер», заменяющее привычное после 1918 г. «командир». Новая система орденов увязывается с героическим прошлым русского и украинского народов: именами Суворова, Кутузова, Нахимова, Ушакова, Александра Невского, Богдана Хмельницкого. На страницах официального партийного журнала «Коммунист» эта преемственность формулируется чуть ли не вызывающим образом: «Освобождение оккупированных территорий — уникальная возможность завершить дело собирания воедино всех русских земель, русских племен, тем самым поправив ошибки Екатерины II и Александра I… Почему же освобожденные русские земли переименовываются в украинские, почему используется термин „российский народ“ вместо „русского народа“ с его делением на великорусов, малорусов и белорусов?»[694]

В исторической науке это привело к значительной переоценке исторических событий, относящихся к временам Российской империи. Прозвучали заявления ряда историков, настаивавших на необходимости переосмысления знаменитого тезиса «Россия — жандарм Европы»; были заявлены требования к школьным программам по истории, согласно которым «всякий учебник о России должен быть построен на этом лейтмотиве — что существенно с этой точки зрения для успехов русского народа, для его развития, для понимания перенесенных им страданий и для характеристики его общего пути»[695]. Примечателен в этом контексте, например, тот факт, что вышедшая в военные годы коллективная монография «История Казахской ССР», первоначально выдвинутая на Сталинскую премию, очень быстро превратилась в объект ожесточенной критики[696]. У идеологов партии неприятие вызвал рассказ о различных восстаниях казахов, направленных против царской администрации. Если в эпоху коренизации подобный труд мог бы вызвать лишь одобрение, то теперь влиятельный чиновник из ЦК партии замечал, что «1) книга антирусская, так как симпатии авторов на стороне восставших против царизма; никаких оправданий для России она не показывает; 2) книга написана без учета того, что Казахстан стоял вне истории, и что только Россия поставила его в ряд исторических народов»[697].

Переход к новому идеологическому курсу, вызванный как неудачными преобразованиями рубежа 1920–1930-х гг., обострившими социальные противоречия внутри страны, так и возрастающей угрозой извне после прихода нацистов к власти в Германии, сыграл определенную роль и в преследованиях по этническому признаку, которые вошли в практику государственного управления в середине и во второй половине 1930-х гг. После убийства С. Кирова в 1934 г. из Ленинграда в Казахстан и Узбекистан было выселено свыше 20 тыс. немцев, эстонцев и финнов[698]. Только за первую неделю февраля 1935 г. из погранрайонов Украинской ССР было выселено 2 тыс. семей, две трети которых составляли немцы, поляки, чехи, болгары, молдаване[699]. В 1937 г. из приграничных районов Дальнего Востока было принудительно выселено до 120 тыс. корейцев[700]. В 1938 г. эта тенденция приняла характер планомерного геноцида: свыше 350 тыс. человек было репрессировано органами НКВД исключительно по признаку «неправильной» этничности, причем, по подсчетам современных исследователей, более 70 % расстрелянных в 1938 г. в СССР лиц были казнены именно как представители наций, считавшихся враждебными[701], причем причислялись к ним относившиеся к этносам, имевшим диаспорное расселение, прежде всего, хотя и не обязательно, за пределами Советского Союза. Характерны, например, репрессии в отношении армян, проживавших на Украине, — в то время как собственно в Армении массовых преследований в этот период не наблюдалось. В создававшейся сталинской империи это было проявлением определенной стратегии: нормальной стала считаться ситуация, в которой нации расселяются по своим территориям, но не сливаются[702].

На территориях, аннексированных СССР вследствие подписания секретного протокола к пакту Молотова — Риббентропа, этнические репрессии проявились еще рельефнее. Выстраивалась определенная иерархия народов — от «ненаших», «враждебных», которых большевики репрессировали, не гнушаясь физического уничтожения и депортаций, до тех, кто считался «своим». Например, после присоединения Польши в роли первых, «неправильных», этносов оказались поляки и евреи, а «своими», разумеется, выступали украинцы и белорусы[703]. В годы войны практика этнических репрессий была как минимум продолжена, если не усилена. Еще в 1941 г. была ликвидирована Автономная Советская Социалистическая республика немцев Поволжья, существовавшая фактически с 1918 г.[704] В 1943–1944 гг. были развернуты массовые депортации народов Кавказа — чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев, — у которых, конечно же, была отнята и их политическая автономия. Из Крыма были изгнаны крымские татары, армяне, греки, болгары; на бывшие места их проживания заселялись переселенцы из Центральной России, а местные географические названия повсеместно славянизировались. Десять народов Советского Союза были подвергнуты тотальной депортации; при этом у семи из них (немцев, карачаевцев, калмыков, ингушей, чеченцев, балкарцев и крымских татар) была отобрана их национальная государственность (соответствующие республики и области занимали территорию более 150 тыс. кв. км), а из не имевших государственности жертвами такой же тотальной депортации стали финны, корейцы и турки-месхетинцы[705]. Масштабным репрессиям подверглись греческое, армянское, болгарское население Крыма, азербайджанское, курдское, иранское население Армянской и Грузинской ССР, армянское население Азербайджанской ССР[706].

После 1945 г. практика депортаций была распространена на районы, вошедшие в состав СССР накануне войны и вскоре побывавшие под оккупацией (Западную Украину, Литву, Латвию, Эстонию), где жертвами репрессий стали более полумиллиона человек[707]. И хотя в этом случае основной удар принимали на себя так называемые социально неблагонадежные для Советского государства слои населения, этнический аспект этих репрессий и депортаций отрицать невозможно. Позже новой коллективной жертвой были назначены евреи, против которых после 1947 г. была развернута кампания по «борьбе с безродным космополитизмом». Образование государства Израиль, чье создание Советский Союз вначале активно поддерживал, предполагая использовать его в качестве своего рода плацдарма для распространения советского влияния на Ближнем и Среднем Востоке, не оправдало сталинских ожиданий, а скорее сделало евреев еще одной «несоветской» диаспорой. Вскоре по обвинению в «сионизме» были лишены работы и подвергнуты травле в средствах массовой информации десятки тысяч граждан Советского Союза, причем даже те, кто никак не демонстрировал открыто своей еврейской идентичности. Возможно, что И. Сталин всерьез обдумывал завершение этой кампании в виде выселения всего еврейского населения с европейской территории СССР, а также из крупных городов Урала и Сибири в те районы Дальнего Востока, где с мая 1934 г. уже существовала Еврейская автономная область[708].

Смерть И. Сталина весной 1953 г. прервала процесс консолидации этого специфического имперского проекта, основанного на жестко выстроенной иерархии народов, этносов, наций и национальностей: от «старшего» — русского народа, являющегося вождем всего СССР, до самых подозрительных, нелояльных Советской власти, национальностей и этносов. Однако при этом следует заметить, что несмотря на крайнюю степень централизации, которая проявлялась в сталинской модели практически во всем, последняя не подразумевала превращения Советского Союза в моноэтническое государство. Национальные формы государственности в виде союзных и автономных республик, а также автономных областей и округов (в зависимости от численности нации) сохранялись, и более того — увеличились. В 1936 г. Закавказская Социалистическая Федеративная Советская Республика была расформирована и вместо нее были созданы три союзные республики: Грузинская, Армянская и Азербайджанская[709]. Две автономные республики в составе РСФСР — Казахская и Киргизская АССР — были выделены из нее и также преобразованы в союзные[710]. Территории, вошедшие в состав СССР в 1939–1940 гг., также получили подобные атрибуты государственности: в 1940 г. были созданы Литовская, Латышская, Эстонская и Молдавская ССР, а Карельская Автономная Республика (вероятно, в надежде на «объединение» с Финляндией) была преобразована в Карело-Финскую ССР[711]. Обязательное изучение русского языка соединялось с преподаванием, хотя и в ограниченных масштабах, местных языков. Поощрялось изучение и развитие национальных культур, центр требовал от местных лидеров не ограничивать преподавание родных языков, но при этом нерусские этносы были обязаны учиться и русскому языку, и русской истории, и русской культуре[712]. При этом, повторим, ставилась прежде всего задача сохранения национальных культур при доминировании русской культуры, а не более тесного сближения народов Советского Союза в надежде на полное преодоление их этнической идентичности и слияния в некое единое целое. Эта цель появится только у наследников И. Сталина, которые после его смерти стали выстраивать советский имперский проект на иных основах.

Завершение Второй мировой войны сделало СССР сверхдержавой, чья власть распространялась на территорию площадью свыше 24 млн кв. км с населением свыше 185 млн человек. В странах-сателлитах, непосредственно не включенных в состав Советского Союза, были установлены режимы, схожие с советским, и проведены преобразования, аналогичные состоявшимся в СССР, — коллективизации и индустриализации. В политической сфере утверждались однопартийные режимы, хотя в нескольких странах формально сохранялась многопартийная система. Создание Совета экономической взаимопомощи в 1949 г.[713] и Организации Варшавского договора в 1955-м[714] должны были цементировать влияние СССР на территории Восточной и Центральной Европы[715].

При этом внутри советской элиты сохранялись планы дальнейшей имперской экспансии. Несмотря на то, что итогом Второй мировой войны не стало сокрушение буржуазной системы («Война в Европе закончилась, а капиталистическое окружение осталось», — с сожалением признавали советские коммунисты[716]), мысли о дальнейшем расширении зоны влияния оставлены не были. В аналитических записках советские дипломаты выдвигали планы получения контроля «транзитных путей через Иран к Персидскому заливу», включения в сферу советского влияния Швеции и Турции, а также размещения советских баз в Северной Африке (Египет, Ливия) и на Ближнем Востоке[717]. Киренаика, на которую СССР прямо заявил претензии на Потсдамской и Лондонской конференциях, стала одним из факторов, ускоривших раскол между Москвой и западными столицами[718] наряду с расколом между СССР и его военными союзниками, происшедшим на фоне обострявшейся гражданской войны в Греции в 1946–1948 гг.[719] Примечательно, что экспансионистские планы в эти годы всерьез подогревались не только центром, но и лидерами союзных республик, мечтавших о расширении «своих» территорий. Так, грузинские коммунисты активно настаивали на аннексии ряда турецких районов близ Батуми, где проживало грузинские население, азербайджанские — на присоединение Южного Азербайджана, входившего в состав Ирана[720].

Однако эти планы, как известно, так и остались неосуществленными. Империя, находившаяся, казалось бы, на пике своего могущества, тем не менее была очень серьезно истощена. Практически бесконечные войны, которые она вела сначала со своими главными соперниками в Европе, затем с внутренними политическими противниками, а потом снова с мощными европейскими державами; страшные последствия спровоцированных большевистской политикой «приступов» голода в 1921–1922, 1930–1932 и 1946–1947 гг.; и, наконец, волны репрессий 1934–1939 и 1949–1952 гг. подорвали человеческий потенциал великой страны. Сегодня демографы оценивают прямые потери населения стран, входивших в бывшую Российскую империю, в 40–65 млн человек за 1914–1955 гг.[721] (только для России показатель достигает 35 млн[722]); с учетом неродившихся детей цифры доходят соответственно до 105 млн[723] и 76,4 млн[724]. При этом созданная в ходе коллективизации и индустриализации плановая экономика, хотя и выступала прочной основой для контроля имперского центра над обществом и обеспечивала основные потребности страны, вряд ли могла развиваться без постоянного заимствования новых технологий извне (что видно на примере той же оборонной промышленности, ядерного и ракетно-космического комплекса[725]). Система советских «трудовых лагерей» была крайне неэффективна, бюджетные расходы — непомерно велики, а уровень и качество жизни граждан продолжали оставаться не соответствующими статусу великой державы. Судя по скорости, с какой пошел демонтаж сталинской системы сразу же после смерти великого вождя, его вчерашние соратники понимали серьезность проблем[726].

Изменения, начавшиеся в советской системе уже в первые недели после смерти И. Сталина, затронули и сферу межнациональных отношений. По инициативе Л. Берии была остановлена кампания по «борьбе с безродным космополитизмом» и прекращены процессы по «делу врачей». 26 мая и 12 июня 1953 г. были приняты постановления ЦК КПСС, касавшиеся ситуации на Украине[727], в Белоруссии[728] и Литве[729]. Признавалось, что в предыдущие годы имели место нарушения норм ленинской национальной политики, выразившиеся в доминировании среди руководителей республик лиц, «командированных» из РСФСР, а также доминирование русского языка в вузовском преподавании[730]. По сути, эти постановления открыли дорогу переменам, которые, пусть и с некоторой условностью, можно назвать второй волной политики коренизации.

Срочно были произведены соответствующие кадровые изменения. Во главе украинской компартии вместо русского Л. Мельникова был поставлен украинец А. Кириченко, в Белоруссии на высший партийный пост был назначен белорус М. Зимянин[731], а на самих пленумах республиканских партийных организаций, где происходили эти изменения, прямо звучали «протесты против русификаторства в той или иной форме»[732]. Эта политика знаменовала отказ от сталинского варианта СССР с его опорой на русский национализм. Инициатор данных мер, Л. Берия, проиграв борьбу за власть Н. Хрущеву в июле 1953 г., вскоре был репрессирован, однако инициированный им курс в национальной политике продолжился и после его смерти. Так, в частности, в союзных республиках на должности руководителей стали назначать представителей местных титульных этносов[733]. В рамках подготовки новой Конституции СССР была выдвинута идея расширения прав союзных республик[734].

Прежние партийно-государственные решения по депортации народов были признаны ошибочными. Высланным в Казахстан калмыкам, балкарцам, карачаевцам, чеченцам и ингушам была восстановлена их национальная автономия[735]. Была прекращена дискриминация в отношении немцев Поволжья и крымских татар, хотя эти народы так и не получили обратно своей национальной государственности. Пышно отмечались юбилейные даты вхождения этих народов в состав России, сопровождавшиеся по советской традиции награждением этих политических образований орденами[736]. Параллельно реализовывалась и реформа управления народным хозяйством СССР, которая в 1957 г. вылилась в упразднение центральных отраслевых министерств и передачу управления экономикой в регионы, в создаваемые региональные советы народного хозяйства (совнархозы), что также существенно расширяло права союзных республик и местной национальной коммунистической номенклатуры.

Говоря о расширении прав союзных республик, стоит также отметить и изменения, которые происходили внутри РСФСР. В 1956 г. было создано специальное Бюро ЦК КПСС по РСФСР[737]. Позже в РСФСР появились республиканские Союзы писателей, художников и композиторов. При этом Н. Хрущев — в отличие от поверженного Л. Берии — недвусмысленно указывал границы этой новой волны коренизации. Попытки республиканских лидеров ввести обязательное знание национальных языков трактовались как национализм, а руководители республик, ратовавшие за это, были сняты со своих постов[738]. Попытки республиканских партийных организаций возражать против строительства на территории национальных образований крупных промышленных предприятий, которые потенциально должны были увеличить число русского населения в этих республиках, жестко пресекались.

Другим важным нововведением в сфере отношений центра и национальной периферии в эпоху хрущевской оттепели стало дальнейшее развитие сталинской концепции «дружбы народов». Прежняя идея трансформировалась в концепт слияния народов СССР в единую коммунистическую нацию. Это должно было сопровождаться ликвидацией различий между нациями — по сути, ассимиляцией. И хотя в новой Программе партии, принятой в 1961 г., так и не появилось утверждения о создании «новой исторической общности — советского народа», присутствовавшего в проектах, сама Программа провозглашала процесс развития наций, объединенных общими интересами и единой целью строительства коммунизма: «У советских людей разных национальностей сложились общие черты духовного облика, порожденные новым типом общественных отношений и воплотившие в себе лучшие традиции народов СССР»[739].

Лично Н. Хрущев был убежден в этом. При подготовке нового текста Конституции СССР он предлагал убрать графу «национальность» из документов и публично заявлял: «Мы идем к ликвидации национальностей. В Союзе в перспективе будет единый язык, границы между республиками скоро исчезнут»[740]. Одной из мер, направленных на достижение этой цели, стала школьная реформа 1958 г., согласно которой нерусские родители получили право выбора языка обучения для своих детей, что привело к сокращению школ, в которых преподавание осуществлялось на национальных языках. Это не вело к исчезновению родных языков (они сохранялись в качестве одного из предметов), но обучение и в нерусских школах теперь шло на русском языке, что увязывалось с его статусом средства общения в новой исторической общности[741].

В эпоху Л. Брежнева хрущевский курс был заметно подкорректирован. В официальных документах появилась формулировка «многонациональный советский народ»[742], что, в сущности, противоречило предыдущему курсу на полное слияние всех наций в некое единое целое. Следует заметить при этом, что брежневская национальная политика характеризовалась двумя аспектами, в некоторой мере противоречившими друг другу. С одной стороны, центр жестко преследовал любые проявления национализма — не слишком разбираясь при этом, шла ли речь о русском национализме или о каком-либо ином. По обвинению в потакании «местному национализму» в 1972 г. был снят с должности Первого секретаря ЦК Компартии Украины П. Шелест. Аналогичное обвинение через несколько месяцев стало основой для отставки партийного лидера Грузии В. Мжаванадзе. В 1970-х гг. были уволены главные редакторы журналов «Октябрь», «Человек и закон», «Современник», «Волга» и «Молодая гвардия» — изданий, в которых достаточно ярко пропагандировались ценности и идеалы русского национализма[743]. Также в 1970-х гг. из высших партийных органов был выведен ряд лидеров, которые, как принято было считать, симпатизировали русским националистам. Как отмечалось современниками событий, «лучше было украсть что-либо, меньше беда была бы, чем попасть в разряд националистов»[744]. С другой стороны, власть в национальных республиках во все бóльших объемах отдавалась представителям титульной нации. Так, например, в 1979 г. 88 % членов Политбюро ЦК Компартии Украины и 92 % руководителей областных и городских партийных комитетов на Украине были этническими украинцами[745]. Единственным значимым требованием центра оставалось сохранение практики, при которой в кавказских или среднеазиатских союзных республиках (как и в значительной части национальных автономных республик в составе РСФСР) если первым секретарем ЦК Компартии союзной республики или первым секретарем обкома в автономной республике был представитель местной национальности, то рядом должен был находиться второй секретарь — обычно русский или (в редких случаях) украинец или белорус[746].

В 1972 г., на фоне празднования 50-летнего юбилея образования СССР, в официальной доктрине все громче звучала концепция «исторической общности людей, охватывающей все народы СССР». Эта идея получила воплощение в Конституции 1977 г., провозглашавшей эту общность результатом сближения всех наций и народностей Советского Союза[747]. Конституция утверждала незыблемость границ союзных республик, наличие конституционных актов в союзных и автономных республиках, учитывающих национальные особенности каждой из них, и, конечно, право каждой союзной республики на выход из СССР. Последнее недвусмысленно указывало на наличие определенной «иерархии» наций, народностей и этнических групп, составлявших единый советский народ.

Знаменитая 6-я статья Конституции 1977 г. о «направляющей и руководящей» роли КПСС имела непосредственное отношение к проблемам национально-территориального устройства СССР. Конституционное закрепление за Коммунистической партией статуса основы политической системы страны делало все положения Конституции о федерализме иллюзорными. Каждая из республиканских партийных организаций была составной часть партии и подчинялась Центральному Комитету, что урезало и без того не самые большие полномочия республик. При этом внутри высших партийных структур в брежневские годы постепенно кристаллизируется определенное этническое ядро, управляющее государством. В период 1966–1981 гг. русские, украинцы и белорусы увеличили свое представительство среди членов Центрального комитета партии с 68 до 85 %. В Политбюро ЦК КПСС образца 1983 г. входили 19 славян, один азербайджанец, один латыш и один казах[748]. Все секретари ЦК были представителями трех славянских народов. Похожей выглядела и ситуация в армии, остававшейся одним из важнейших институтов централизованного советского государства. Из 101 генерала, являвшихся членами ЦК партии в период 1952–1976 гг., 97 были по своему происхождению славянами. Среди генералов, избранных депутатами Верховного Совета СССР, доля славян достигала 95 %, из которых русских было около 80 %[749], что подчеркивает роль украинского этноса, младшего партнера русского народа.

При этом утверждать, что имперский центр, в котором преобладали представители русских и украинцев, эффективно и успешно контролировал национальные регионы, не приходится. Отсутствие в Конституции Грузинской ССР 1978 г. статьи о государственном статусе грузинского языка[750] вывело на улицы тысячи манифестантов — и соответствующая статья была восстановлена. Аналогичные статьи о статусе местных языков были сохранены в конституциях других закавказских республик. Кроме того, развитие национальных региональных элит на протяжении нескольких десятилетий сделало их достаточно влиятельными кланами со сложной системой личных и клиентских связей, особенно в условиях утверждаемой в брежневские времена кадровой стабильности[751].

То, что национальные отношения в СССР не являлись в полной мере гармоничными, в той или иной мере осознавалось. Ни для кого не были секретом межэтнические трения на бытовом уровне, существенные перекосы в экономическом развитии отдельных союзных республик (в том числе невысокий уровень жизни в центральных районах РСФСР[752]), а также взрывной рост населения мусульманских регионов Средней Азии (к концу советской эпохи доля русских в совокупном населении СССР снизилась почти до 50 %, а совокупная доля трех славянских народов упала ниже 70 %[753]). В начале 1980-х гг., в период непродолжительного правления Ю. Андропова, была начата разработка нескольких проектов упразднения национально-территориальных образований в составе СССР. Планировалось переформатировать Советский Союз в своего рода совокупность «штатов на основе численности населения и производственной целесообразности, с „погашением“ образующей нации»[754]. Разрабатывались также и «промежуточные» формы региональной интеграции в Закавказье, Средней Азии и Прибалтике — обсуждалась, в частности, возможность создания межреспубликанских партийных бюро[755].

С приходом к власти в партии и стране в 1985 г. М. Горбачева во многом начался новый период в развитии Советского Союза, ознаменовавшийся, в частности, резким смещением основных акцентов в деятельности партии и правительства. Новый руководитель поставил задачей «обновление» и «перестройку» советской модели ради наращивания экономической эффективности и «раскрепощения» потенциала народа как главного источника власти в стране. Умеренные экономические реформы, гласность и демократизация, дополнявшиеся революционными инициативами по снижению международной напряженности и глобальному разоружению, оставляли вопросы межнациональных отношений на относительной периферии. В новой редакции Программы КПСС, принятой на XXVII съезде партии, ритуально провозглашались тезисы об «окончательном решении национального вопроса» и подтверждался курс на «сближение… и полное единство наций в отдаленной исторической перспективе»[756].

Однако именно эта сторона стала самой уязвимой в советской модели, несмотря на то, что перестройка была обусловлена прежде всего неэффективностью социалистической экономики и необходимостью выхода из холодной войны. В попытке избавиться от одного из закостенелых национально-номенклатурных кланов М. Горбачев в 1986 г. убедил уйти в отставку первого секретаря ЦК Компартии Казахстана Д. Кунаева, назначив на его место русского Г. Колбина, что впоследствии сам Генеральный секретарь признал ошибкой — «возвращением к старым методам»[757]. Попытка отойти от устоявшейся традиции привела к массовым манифестациям (а затем и беспорядкам) в Алма-Ате и Караганде, где местное студенчество потребовало отмены решения московских партийных чиновников и назначения руководителем республики представителя местного титульного этноса[758]. Через два года вспыхнул конфликт между армянами и азербайджанцами, связанный с попытками Нагорного Карабаха — автономной области, компактно населенной армянами, — перейти в состав Армянской ССР из Азербайджанской ССР. Вскоре население Абхазии — автономной республики в составе Грузинской ССР — обратилось к союзному центру с требованием восстановить статус Абхазии как союзной республики[759] и выйти из состава Грузинской ССР. В ответ в апреле 1989 г. население Грузии выступило с лозунгами антиимперского и антирусского содержания, организовав акции протеста, подавление которых оказалось сопряжено со значительными жертвами.

В конце 1980-х гг. напряженность в межнациональных отношениях в СССР нарастала буквально с каждым месяцем. В 1989 г. в связи с годовщиной подписания пакта Молотова — Риббентропа в столицах трех прибалтийских республик начались манифестации, положившие начало процессу восстановления суверенитета Эстонии, Латвии и Литвы, которые в 1990 г. заявили о своей независимости от СССР. Практически не было ни одного национального региона, где бы не вспыхивали конфликты между русским населением и местным титульным. Советская империя разваливалась на глазах. Обострение межнациональных отношений было неожиданным не только для лидеров Коммунистической партии и Советского государства[760], но и для противостоявшей им к тому времени демократической оппозиции[761].

Политика гласности, объявленная М. Горбачевым с целью обеспечения всенародной поддержки и преодоления консервативного сопротивления инициированным им реформам, способствовала разрушению целого ряда мифологем, на которых зиждился советский режим. Удар оказался особенно сильным, если учесть, что к концу существования СССР коммунистическая идеология в значительной мере утратила привлекательность, превратившись в своеобразный квазирелигиозный ритуал[762]. Перенос акцента на демократические преобразования и возрождение роли Советов как оптимальной формы народного самоуправления объективно требовали опоры на «почвеннические» движения, обладавшие прочной поддержкой населения. В частности, сформировавшиеся во второй половине 1980-х гг. так называемые Народные фронты прибалтийских республик, которые до поры до времени требовали этнокультурного суверенитета и относительной экономической автономии в составе СССР, радикализовывались по мере того, как распространялась гласность, а выборы превращались в реальный инструмент народовластия. Уже менее чем через год после неизбежного в свете раскрытия преступлений сталинизма публичного официального осуждения пакта Молотова — Риббентропа Народные фронты выдвинули идею восстановления старой государственности, исчезнувшей в результате советской аннексии в 1940 г.

Эти настроения были еще более усилены крахом коммунистических режимов в странах Восточной и Центральной Европы и невмешательством в эти процессы со стороны СССР. В свою очередь, события в Прибалтике влияли на рост политической активности как в регионах самой РСФСР, так и в других национальных республиках[763]. Быстрый рост национального самосознания в Литве, Латвии, Эстонии, Грузии, Украине, Азербайджане, апеллирование к истории вхождения народов в состав еще Российской империи, трактуемого теперь как результат завоевания Россией, порождал ответную реакцию со стороны русских консерваторов, называвших вчерашних соседей «неблагодарными», а также демократической оппозиции, переходившей от развенчания ленинско-сталинской экономической и политической систем к критике многонационального Советского государства, выглядевшего ныне «империей, которая не служила ни русским, ни нерусским интересам»[764].

Переговоры, начавшиеся после фактического выхода из состава СССР республик Прибалтики, между союзным центром в лице М. Горбачева и руководителями России, Украины, Белоруссии, Казахстана, Узбекистана, Туркмении, Киргизии, Таджикистана и Азербайджана завершились формальным согласованием проекта документов о создании нового союзного государства, которое изначально выглядело мертворожденным. К этому моменту все республики Советского Союза уже приняли Декларации о государственном суверенитете, в соответствии с которыми провозглашался приоритет республиканских законов над общесоюзными, — и потому текст нового Союзного договора был крайне противоречивым, а вопросы о полномочиях центра оставались не до конца проясненными[765]. В условиях, когда каждая из бывших союзных республик уже стремилась создать собственное национальное государство, надеяться на большее было невозможно; быстро приближавшийся крах общегосударственных институтов вдохновил ряд консервативных политиков из числа высших руководителей СССР на организацию государственного переворота 19 августа 1991 г., провал которого поставил крест на попытках сохранения подобия единого государства в границах бывшей Российской империи. Несколько месяцев попытки договориться о принципах сосуществования продолжались (в основном по инерции), пока на фоне нараставшего экономического коллапса и несогласованности действий союзных и республиканских властей не были объявлены результаты референдума о независимости Украины, в ходе которого 1 декабря 1991 г. из 90,3 % выразивших свое мнение избирателей 84,2 % высказалось за превращение ее в независимое государство[766]. На фоне этих событий президент РСФСР Б. Ельцин, полагавший, что без Украины государство — преемник СССР будет сообществом России и исламских республик, принял окончательное решение не подписывать Союзный договор, а создавать новое межгосударственное объединение — Содружество независимых государств[767].

Великая империя распалась. На протяжении более чем 100 лет сначала петербургские бюрократы, а потом большевики пытались балансировать между интересами отдельных составлявших ее народов, то идя на уступки жителям покоренных территорий, то взывая к чувствам «государствообразующего этноса». Дважды в истории империи противники существующих порядков использовали накапливавшиеся противоречия для того, чтобы подорвать власть правящих элит. Период расцвета российской/советской империи продемонстрировал, что имперские структуры даже в ХХ столетии обладают определенным запасом прочности, который, однако, базируется на нескольких факторах. Для продления срока жизни империи требовались, во-первых, определенный мессианский элемент (православие и панславизм в последней трети XIX века или коммунистическая идея в ХХ столетии); во-вторых, довольно сложная система управления имперским целым, либо обеспечивающая особые условия для покоренных народов, либо предлагающая им реальные или иллюзорные возможности самоопределения; и в-третьих, постоянная подпитка колоний ресурсами метрополии вкупе с серьезным содействием в экономической, технологической и социальной модернизации. При этом, однако, опыт российского имперского развития показывал также, что империя не имела шансов на выживание по двум фундаментальным причинам. С одной стороны, логика экспансии постоянно требовала от империи напряжения сил (что справедливо в отношении всех империй — характерно, например, что и Первая, и Вторая мировые войны были начаты империями и во имя передела мира между империями, в то время как, например, США соответственно три и два года воздерживались от участия в них) — и это напряжение не позволяло империи сосредоточиться на обеспечении высокого уровня жизни и социального развития собственного населения, не говоря уже о банальном сокращении человеческого капитала из-за войн, революций и репрессий. С другой стороны, внутри империи постоянно присутствовало даже не столько противоречие между центром и периферией, сколько стремление покоренных народов к бóльшим независимости и свободе. Это стремление не определялось рациональными соображениями (после обретения колониями независимости как от, например, Британской, так и от российской/советской империи разрыв в уровне экономического развития между ними и метрополией возрастал), но базировалось на неэкономических стремлениях, которые не могли быть удовлетворены при сохранении имперского целого. Национализм и стремление к воплощению собственной идентичности стали факторами, с которым империи не то что не смогли бороться — скорее, который они в принципе не готовы были принять всерьез.

Могла ли Российская империя выжить в своих границах XIX–XX веков? Отрицательный ответ на этот вопрос кажется нам очевидным. В своем изначальном виде, как Российская империя, она могла бы прожить несколько более долгую жизнь в случае, если бы прочие крупные европейские империи не вовлеклись в вооруженное противостояние, а период мира и прогресса 1910–1920-х гг. стал бы фоном для их политической и социальной модернизации. Иначе говоря, Российская империя могла бы выжить вместе с другими сложносоставными империями, но не в одиночку. В своем модифицированном варианте, как Советская империя, она могла бы продлить свою историю, если бы не попыталась самоформироваться в 1980-е гг. — однако для этого ей пришлось бы и далее жить как замкнутая социальная система, поддерживая и провоцируя противостояние с остальным миром, а возможности для этого были уже на пределе. Поэтому даже если допустить, что в обоих случаях имперский распад был преждевременным, нет никаких оснований считать, что он был случайным.

В ноябре 1987 г. Генеральный секретарь ЦК КПСС М. Горбачев выступил с докладом, посвященным 70-й годовщине Октябрьской революции. Сейчас мы не будем касаться содержания данного документа — отметим лишь, что его название «Октябрь и перестройка: революция продолжается»[768] применительно ко многим происходившим в СССР процессам оказалось пророческим. За несколько последующих лет в Советском Союзе случилось нечто, что во многом повторило распад Российской империи за семь десятилетий до этого. Как и в прошлом, революционеры, стремившиеся к радикальному преобразованию общества, нашли самую горячую поддержку у тех, кто мечтал о возрождении или создании своей национальной идентичности, но в той или иной мере был лишен ее в имперском государстве. Большевистский лозунг права наций на самоопределение был почти без изменений повторен в рассуждениях о желательности суверенитета народов «обновленного» союза. История показала, что стремление к национальному самоопределению по сути своей всегда революционно — и чрезвычайно опасно для любой империи. Причем если распавшаяся в начале ХХ века Российская империя довольно быстро воскресла в виде советской, то советская, развалившись, не могла возродиться как минимум по двум причинам: во-первых, к этому времени сама концепция империи перестала быть сколь-либо современной (в том числе, замечу, и вследствие усилий самих коммунистов, на протяжении предшествующих десятилетий с необъяснимой энергией поддерживавших «антиколониальную» борьбу периферийных народов повсюду в мире); и во-вторых, великие идеологии, которые могли в прошлом сплачивать массы, давно потеряли даже остатки своей привлекательности. Перестройка в СССР, если повторила в чем-то революции 1917 г., то в том, что уничтожила устаревшие структуры имперской повседневности, преуспев при этом в формировании устойчивой национальной государственности возникших на территории империи новых стран — в том числе и якобы постимперской России.

В следующей главе мы обратимся к вопросу о природе современной российской государственности, однако перед этим стоит сделать еще одно замечание. Распад Советского Союза существенно отличался от распада Российской империи не только потому, что он происходил в другую историческую эпоху, но и потому, что на протяжении семи советских десятилетий в империи шел процесс, значение которого ни тогда, ни позже не было адекватно оценено.

Как мы отмечали, после краха Российской империи на ее территории начался процесс самоопределения различных наций и народностей. С 1917 г. до старта перестройки в бывших границах империи в тот или иной период существовало более 60 республик — причем не менее 25 из них в разное время имели статус советских социалистических республик и более 30 довольствовались уровнем автономных. При этом границы самой крупной из республик, РСФСР, постоянно и активно изменялись — как изменялось и количество существовавших в ее пределах автономных республик, областей и округов. При этом по причинам, которые вряд ли представляется возможным четко определить, РСФСР меняла свои границы исключительно в одном направлении — все более приближаясь к очертаниям первоначальной России, или Московской империи середины XVII столетия. Превращение Казахской АССР в Казахскую ССР, «украинизация» Донбасса и даже торжественная передача Крыма в состав Украинской ССР в 1954 г. — все эти изменения границ РСФСР делали ее практически идеально совпадающими с рубежами страны, только что принявшей Соборное уложение 1649 г. Единственными отличиями были, пожалуй, присутствие в РСФСР Ленинграда и выхода к Балтике, а также Северного Кавказа — но если первое было вполне объяснимо долгими историческими связями русского государства с этой территорией, то второе не находит никаких исторических причин. Если принимать во внимание сказанное выше, можно увидеть дополнительный аргумент, объясняющий способность Российской и неспособность советской империи к реинтеграции.

Российская империя не была построена как сложносоставная империя; в основе нее, как мы отмечали, лежала идея «триединого народа», «смазывавшая» исторический переход от Московской империи к Российской. Продвижение границ империи на запад в XVII–XVIII веках рассматривалось как «воссоединение» исконно русских территорий и условие для воссоздания этого «триединого народа». Административное деление империи (за исключением Средней Азии в конце XIX века, а также de facto конфедеративных Польши и Финляндии) никогда не предполагало не только национальных единиц, но даже губерний, границы которых четко совпадали бы с зонами расселения отдельных народов. Граница Московии с ее западными соседями, существовавшая в середине XVII века, за последующие столетия полностью исчезла — однако, как это ни парадоксально, большевики (хотя, скорее всего, совершенно об этом не задумываясь) за семь десятилетий своего правления успешно ее восстановили. Создав Украину как витрину социалистического братства народов, выстроив никогда не существовавшие протонациональные государства в Белоруссии и Казахстане, они не только создали карту последующего разделения империи, но и необъяснимым образом указали будущей России ее старомосковские рубежи. Эти границы, как мы стремились показать выше, сложились в ходе сложного процесса становления империи — и отражали его состояние в конце первого этапа экспансии. Именно поэтому цивилизованный раздел единого государства в 1991 г. прошел вовсе не по случайным границам новых республик, как это часто утверждают, — он совершенно логично (за исключением, повторим, Северного Кавказа) отделил Московию от территорий, которые не являлись ни центром кристаллизации империи, ни ее поселенческими колониями. Именно этот факт, на наш взгляд, и обусловил относительную устойчивость новых границ, полностью исключив возможность восстановления имперского целого.

Однако, как показывает история, империи быстро умирают в реальной жизни, но надолго остаются в памяти и сознании их строителей. Российский/советский случай в этом контексте был уникальным по двум причинам. С одной стороны, Россия была единственной в своем роде империей, которая, подвергшись полной деструкции, сумела на протяжении пары десятилетий восстановиться практически до своих первоначальных границ. С другой стороны, метрополия той империи, которая разрушалась, воссоздавалась и снова разваливалась на протяжении одного и того же столетия, не только экономически, но и территориально превышала «собранные» на последних этапах экспансии владения и колонии. Оба эти фактора, на наш взгляд, сделали неизбежной трагическую ситуацию, в которой имперский центр не мог не попытаться вновь сплотить вокруг себя периферию, загоняя себя во все новые и новые ловушки — которые мы рассмотрим в последней главе нашей книги.

Распад Советского Союза, как мы показали в предшествующей главе, был в куда меньшей степени обусловлен экономическими или социальными проблемами, чем невозможностью сохранения имперской структуры, которая была веками свойственна России/СССР. Концепция перестройки, предложенная М. Горбачевым и его соратниками, ориентировалась прежде всего на ускорение экономического развития страны, демократизацию советского общества, углубление социалистического самоуправления народа и разрядку международной напряженности[769]. Всполохи межнациональных конфликтов на имперских окраинах застали партию и правительство врасплох: национальные проблемы впервые вышли на первый план лишь на Сентябрьском (1989 г.) Пленуме ЦК КПСС[770]. Мировоззрение коммунистической верхушки в вопросах национальной политики было довольно монолитным: ее представители искренне верили, что в Советском Союзе сложилась новая историческая общность людей[771], ставшая «закономерным результатом социального прогресса, экономического и политического сближения народов, утверждения социалистической идеологии, выравнивания уровней экономического и культурного развития народов СССР, укрепления между ними братской дружбы и сотрудничества»[772]. Поэтому сама концепция преобразований, если оценивать ее задним числом, основывалась на идее желательности «европеизации» страны (перехода к более рыночной модели экономики с сохранением ее социальной ориентированности, расширения народовластия и создания базиса правового государства, отказа от обособления от внешнего мира) и на понимании необходимости прекращения гонки вооружений (что диктовалось как экономическими факторами, так и банальной рискованностью глобальной конфронтации, чреватой гарантированным взаимным уничтожением), — но при этом реформаторы как бы принимали за данность, что Советский Союз являлся обычным европейским nation-state и поэтому к нему относительно легко могли быть приложены считавшиеся универсальными рецепты экономического, социального и политического обновления (хотя, надо отдать ему должное, М. Горбачев в кругу коллег даже называл СССР «социалистической империей» со «славянским ядром»[773]).

Именно в этом состояла важнейшая ошибка стратегов 1980-х гг., стоившая стране жизни (мы не считаем это ни трагедией, ни катастрофой — мы лишь констатируем, что подобный результат не входил в изначальные планы реформаторов, а потому свидетельствует о неудаче их замысла). Империи не способны вписаться в сообщество современных государств прежде, чем перестанут таковыми быть: достаточно заметить в этом контексте, что Римский договор, по сути учредивший будущий Европейский союз, был подписан в 1957 г., когда, например, Франция уже потерпела сокрушительное поражение в Индокитае[774] и была на пороге роспуска своей колониальной империи, а Нидерланды уже почти десять лет как предоставили независимость Индонезии[775]; Великобритания, Испания и Португалия присоединились к ЕЭС в 1973 и 1986 гг. соответственно, когда их империи были полностью разрушены[776]. Стремление превратить СССР в «нормальную страну» рубежа XX и XXI столетий не могло быть осуществлено прежде всего из-за того, что каждый из векторов преобразований — будь то экономическая реформа с эквивалентным обменом между территориями, демократизация с неизбежными националистическими элементами идентичности или примирение с внешним миром, чреватое переосмыслением итогов предшествующих войн и конфликтов, — работал на подрыв и разрушение имперского наследия (а некоторые авторы прямо говорят — на деколонизацию[777]) и в результате на крах, который воплотился в спуске красного флага над Кремлем 25 декабря 1991 г.

Мы все хорошо помним попытки спасти Советский Союз, предпринимавшиеся вплоть до августа 1991 г., — и сегодня многие политики утверждают, что в несколько иных обстоятельствах они были бы не безнадежны. На наш взгляд, данные утверждения несостоятельны. Империи не могут превратиться ни в федерации, ни в интеграционные союзы — по крайней мере, истории неизвестны подобные прецеденты. Для «федерализации» империи необходим долгий и последовательный трансферт полномочий в регионы, причем порой опережающий требования самих регионов — вплоть до того, что имперский центр становится в большей мере экономическим и культурным, чем политическим (история не знает подобных примеров — нечто отдаленно напоминающее это можно видеть в уже отказавшейся от империи Великобритании начиная с конца 1990-х гг.[778]). Формирование же интеграционного блока между метрополией и ее некоторое время назад отделившимися колониями вообще представляется нонсенсом: распад империй почти всегда сопровождается затяжным экономическим кризисом на их прежней периферии, и потому интегрироваться с обломками империи для центра оказывается если не смерти подобно, то неоправданно накладно. Именно поэтому европейские метрополии либо вообще не стремятся поддерживать особые связи с бывшими колониями (к таковым относятся Германия, Бельгия, Голландия и Португалия), либо ограничиваются созданием аморфных объединений вроде Британского содружества и координацией действий на международной арене в рамках ассоциаций типа основанной в 1970 г. Франкофонии или действующей с 1949 г. Организации иберо-американских государств[779]. Собственно говоря, Содружество независимых государств по степени своего реального влияния на происходящее на постсоветском пространстве в целом соответствует последним из упомянутых структур, и поэтому, если трезво оценивать его с сегодняшних позиций, выглядит не ущербным интеграционным объединением, а, скорее, единственно возможным результатом процессов, запущенных в СССР во второй половине 1980-х гг.

Разрушение советской империи как прямого исторического наследника Российской стало важным шагом вперед в истории той части мира, которая с начала XIX века находилась под властью Санкт-Петербурга/Москвы. Оно открыло пути к воссоединению части бывших зависимых территорий с Европой (что справедливо прежде всего в отношении стран Балтии); запустило процесс формирования национальных идентичностей в государствах Центральной Азии; инициировало дальнейший распад стран, попытавшихся вести себя имперским образом (например, Грузии и Азербайджана); продемонстрировало сложность формирования современных институтов как в метрополии, так и в ее бывших колониях. Важнейшим уроком истории Советского Союза, как нам кажется, стало то, что если империя, управляющая отдаленными заморскими владениями, может сохранять явное цивилизационное доминирование метрополии над покоренными территориями, то в империи, инкорпорирующей таковые в единое государственное целое, метрополия в социально-культурном отношении если и не опускается до уровня периферии, то усваивает значительное число присущих ей поведенческих стереотипов. Россия как активно спонсировавшая свою периферию метрополия, казалось бы, не могла не выиграть от окончания своего затянувшегося имперского эксперимента — но сейчас становится понятно, что этот выигрыш оказался практически незаметным, зато с течением времени имперские нотки во внутренней и внешней политике Кремля проявляются все отчетливее. Почему это произошло? На наш взгляд, к тому имеются как минимум четыре значимых предпосылки.

Распад европейских империй на протяжении ХХ века (который относительно условно, если не сказать некорректно, именуется большинством историков деколонизацией[780]) не отличался единообразием форм и методов. Он мог быть относительно мирным, как в случае с Британской империей, которая (за редкими исключениями типа Восточной Индии [Бангладеш] или Кении[781]) не стремилась военными методами противостоять набиравшим силу движениям в поддержку независимости периферийных народов, и сопровождаться жестокой борьбой с выступавшим за свободу населением колоний, как, например, это происходило в случаях с Францией и ее войнами в Индокитае и Алжире[782] или Португалией, до последнего защищавшей свои владения в Анголе и Мозамбике[783]. В результате на окраинах бывших империй могли создаваться относительно устойчивые национальные государства (как, например, в Ботсване или Малайзии[784]), а могли и возникать кровавые конфликты — как международные (например, между Индией и Пакистаном в 1947, 1965 и 1971 гг.[785]), так и локальные (например, в бельгийском Конго (ДРК) в 1960–1961 и 1996–2006 гг., в Анголе в 1975–2002 гг. или в Руанде вплоть до 1993 г.[786]). Однако если говорить о метрополиях, то результат был практически всегда одинаковым: имперский центр терял как свои поселенческие колонии, так и контролировавшиеся военным образом владения; переживая «постимперский синдром», он консолидировался, становясь в некоторой степени даже более «национальным» государством, чем был прежде.

В постсоветской реальности процессы на периферии были столь же вариативны, как и в постимперской европейской: хотя роспуск Союза прошел довольно мирно: жертвы, вызванные вмешательством правительственных войск в Вильнюсе, Баку или Тбилиси[787], были несопоставимы даже с теми, которые отмечались в период деколонизации Индии[788], после устранения союзного центра между новыми государствами и внутри них начались серьезные военные конфликты — от столкновения Армении с Азербайджаном за Нагорный Карабах до гражданских войн, вызванных религиозными (как в Таджикистане[789]) или этническими (как на территории Молдовы, Грузии и (отчасти) Украины[790]) факторами (новая Россия, заметим, приложила руку к разжиганию многих из них[791]). Однако при этом в самой самоопределившейся метрополии не случилось главного — постимперской консолидации, которая была хорошо заметна во всех европейских кейсах.

Причина такого положения дел понятна. Даже сократившись до масштабов современной России, наша страна не перестала быть той «матрешкой», в которую она превращалась на протяжении столетий. После распада СССР в составе России осталась не только ее огромная поселенческая колония, Сибирь, «национальные» республики которой не обрели суверенитет во многом лишь потому, что ко времени начала перестройки не имели статуса «союзных» (но, напомним, и Казахстан не имел его вплоть до 1936 г.[792]), но и территории, приобретенные чисто насильственным путем в ходе агрессивных войн XIX века (в частности, республики Северного Кавказа) и в полной мере испытавшие на себе жестокость не только российского[793], но и советского империализма[794]. Поэтому если европейские страны после роспуска своих империй смогли в полной мере сосредоточиться на обеспечении экономического развития, политической интеграции друг с другом и расширении пространства прав человека, то «новая» Россия занялась во многом тем же, чем увлекалась и «старая»: насаждением воли Кремля в отношении периферийных территорий и созданием очередных «вертикалей власти». Однако новая система управления периферией изначально отличалась от советской тем, что если в СССР союзные республики обладали формальным правом выхода из состава Советского Союза[795], то в Российской Федерации такая возможность не предусматривалась[796]; к тому же различия в статусах национальных образований и областей постепенно сводились на нет.

Комплексность политической структуры страны вылилась в воспроизведение крайне сомнительной территориально-национальной дихотомии в ее пространственной организации; в появление в ее составе территорий, на которых представители «государствообразующего» народа не то чтобы оставались в меньшинстве (как в Чувашии с 26,9 % русских, Башкортостане с 36,1 % или Якутии с 37,8 %[797] (такое бывало и в советские времена — например, в Казахстане, где доля «титульной нации» в конце 1980-х гг. не превышала 40 % населения[798])), но практически отсутствовали (в 2018 г. доля русских в населении Ингушетии составила 0,78 % против 5,6 % в «полностью суверенной» Республике Кыргызстан[799]); в то, что после относительно недолгого периода демократизации Москва вернулась к чисто имперским практикам управления страной. Дополнительный драматизм ситуации придавал тот факт, что структура субъектов Российской Федерации радикально отличалась от имевшей место в Советском Союзе: если в СССР все его субъекты выступали носителями национальных идентичностей, то в Российской Федерации часть является таковыми, в то время как абсолютное большинство представляют собой сугубо территориальные единицы — этот факт во многом и определяет логичность нормы о невозможности выхода из состава страны, но тем не менее делает имперскую компоненту в ее развитии еще более сильной.

Россия сегодня именуется федерацией (а Конституция даже указывает на равнозначность понятий «Россия» и «Российская Федерация»[800]), однако она существенно отличается от любых других федераций как минимум двумя важными обстоятельствами. С одной стороны, хотя еще в конце 1991 г. решением Верховного Совета РСФСР эта ставшая независимой республика была переименована в Российскую Федерацию и формально новое государство возникло в тех же границах, что и бывшая советская территория[801], неопределенность с полномочиями регионов потребовала подписания 31 марта 1992 г. Федеративного договора, разграничившего полномочия между «федеральными органами государственной власти» и «суверенными республиками в составе Российской Федерации»[802] (соглашение о разграничении полномочий между центром и «органами государственной власти краев, областей и городов Москвы и Санкт-Петербурга» стало отдельным документом, подписанным в тот же день)[803]. При этом одна из национальных республик на территории России — Чечено-Ингушетия — de facto распалась, и одна из ее частей 12 марта 1992 г. объявила себя независимой Чеченской Республикой[804] и от подписания Федеративного договора уклонилась. Позже, в результате принятия новой Конституции России на референдуме, проведенном после конфликта между президентом Б. Ельциным и Верховным Советом, Федеративный договор перестал быть государствообразующим в силу заявленного в Конституции приоритета ее норм над любыми другими[805]. В конце 1994 г. Российская Федерация вступила в конфликт с Чеченской Рeспубликой (которую, по сути, признала отдельным государством, подписав с ним 25 мая 1992 г. соглашение о выводе российских войск и разделе вооружений на территории республики, подтвержденное Хасавюртскими соглашениями 31 августа 1996 г.[806]) и, несмотря на унизительные поражения середины 1990-х гг.[807], инкорпорировала ее в свой состав к началу 2000-х[808]; в мире за последние 100 лет неизвестны прецеденты расширения границ федераций столь неординарными методами (присоединение Крыма в 2014 г. стало вторым случаем подобного рода, осуществленным Москвой, — хотя в данном случае можно говорить о значимых отличиях от первого). С другой стороны, любая федерация четко определяет права и возможности органов местного самоуправления — и, в частности, выборности глав субъектов федерации; ни в одной из ныне существующих в мире федераций не существует практики ни «предложения» таковых центральными властями (что практиковалось в России в 2005–2012 гг.[809]), ни тем более отрешения их от власти «в связи с утратой доверия» и назначения по собственному усмотрению федерального руководства новых глав субъектов федерации, пусть даже пребывающих в статусе «и. о.»[810]. Подытоживая, мы утверждаем, что за почти 30 лет, прошедших со времени формального провозглашения государственного суверенитета РСФСР, произошла резкая смена вектора развития страны: от вполне «федеративного» призыва регионам «брать столько суверенитета, сколько смогут проглотить»[811], до распространения управленческих практик, свойственных унитарным государствам. Последней новацией стало, как известно, дополнение ст. 67 Конституции России пунктом о том, что «На территории Российской Федерации в соответствии с федеральным законом могут быть созданы федеральные территории; организация публичной власти на федеральных территориях устанавливается указанным федеральным законом»[812], что, по сути, легализует право центральной власти на изменение границ субъектов федерации. Иначе говоря, сегодня можно говорить, что Россия не справилась с постимперским вызовом; многообразие ее субъектов, приобретенных исторически различными путями, обусловили неспособность Кремля сформировать реальную федерацию, а где нет федеративной структуры, там неизбежно формируется унитарная — которая и стала утверждаться в России начиная с середины 1990-х гг. Таким образом, на наш взгляд, неготовность элит принять ценности федерализма стала исторически и логически первой фундаментальной причиной возрождения российской имперской структуры.

Однако территориальное «сжатие» при сохранении всей той внутренней сложности, которая была характерна и для Российской империи и Советского Союза, оказалось лишь одним из вызовов для новой России. Эволюция имперских структур в этой части мира на протяжении последних нескольких столетий предполагала постепенное изменение идентичности самогó имперского целого. Если Сибирь и дальневосточные территории завоевывались и колонизировались Московским царством (Русским государством), то империя XIX века именовалась уже Российской (с упоминанием Великой, Малой и Белой «Россий»), а Советский Союз и вовсе устранил из названия страны любое упоминание о ее национальной природе, «растворив» историческую Россию в массе областей и краев, но выделив при этом «национальные» республики разного уровня в ее составе. Распад СССР создал в этом отношении существенно новую ситуацию. Если во времена Российской империи все ее территории (за исключением Финляндии, Царства Польского и некоторых формально вассальных государств в Средней Азии) управлялись как губернии, в равной мере подчиненные властям в Санкт-Петербурге и не предполагавшие никакой национальной идентичности, то современная Российская Федерация сохранила национально-территориальный принцип своего конструирования, доставшийся ей в наследство от подчеркнуто «денационализированного» Советского Союза, — но в то же время восстановила «российскость» в своем названии. Возник недооцененный, на наш взгляд, внутренний конфликт между идентичностью государства и его составных элементов: если в СССР сосуществование многочисленных союзных и автономных республик «уравновешивалось» наличием РСФСР как одной из частей страны, сегодня этот баланс отсутствует. Последнее вызывает и будет вызывать значимые противоречия ввиду явного стремления властей не допустить роста национального самосознания русских, которые хотя и «безусловно являются государствообразующим народом»[813] (последнее подтверждается и новой редакцией п. 1 ст. 68 Конституции России, согласно которой русский язык объявляется «государственным языком Российской Федерации на всей ее территории… как язык государствообразующего народа, входящего в многонациональный союз равноправных народов Российской Федерации»[814]) и центром «русского мира» (хотя обычно и оговаривается, что последний «никогда не строился исключительно и только по этническому, национальному или религиозному признаку»[815]), политической субъектности не имеют (в этом отношении их статус оказался парадоксальным образом даже понижен по сравнению с советским периодом). Примеров преследований тех, кого власть считает «русскими националистами», мы видим массу[816] — в то время как региональные национализмы и элементы исключительности, если они не дополняются прямыми сепаратистскими призывами[817], воспринимаются как нечто менее опасное.

Данная проблема представляется нам весьма важной еще по одной причине — если в Европе после распада заморских империй национальное чувство сыграло компенсаторную роль и привело к переосмыслению идей гражданской нации и определенной внутренней консолидации, то в России эта опора на сегодняшний день отсутствует. Попытки выработать «национальную идею» и построить новую нацию, предпринимавшиеся в 1990-е гг., окончились полным провалом[818]. В некоторой степени власти сейчас стремятся подменить национальную идентичность культурной или «духовной», для чего в истории российского государства можно найти множество оснований: отчасти этим обусловлена риторика консерватизма и апология православия как «духовной скрепы». Между тем, как мы уже отмечали, концепт православной общности выглядел относительно адекватным только тогда, когда Московия еще не вышла достаточно далеко за пределы территории своего зарождения, — но в полиэтничном обществе он не может служить прочным основанием для социальной консолидации. Кроме того, у Европы, повторим еще раз, было в запасе 40–50 лет для того, чтобы свыкнуться с постимперским состоянием, — и только после этого она столкнулась с притоком значительного числа мигрантов из бывших колоний; в России этот поток начал нарастать практически сразу после распада империи и принял огромные масштабы. Политически в Европе изначально не воспринимали остатки бывших империй как «временно» или «случайно» потерянные территории и потому стремились развивать свои страны именно как национальные государства в контексте общеевропейских интеграционных процессов, — в России, следует признать, подобный процесс даже не начался. Подытоживая, скажем еще раз: Российская Федерация, в которой сохранены как историческая метрополия, так и все виды ее колоний, внутренне непрочна; основная функция имперского распада — четкое отделение метрополии от колоний, как политическое, так и ментальное — не выполнена даже в малейшей степени. Главная проблема постсоветской России состоит в том, что распад империи не запустил процесса национального самоопределения метрополии. Дальнейшая дезинтеграция части бывшего имперского организма остается вполне реальной — и смутное возмущение против этой перспективы является второй фундаментальной причиной строительства государства как империи, а не как нации.

Кроме того, в постсоветской российской реальности присутствует еще одно обстоятельство, с которым европейским империям практически не пришлось иметь дела. Речь идет о судьбе русского населения — носителя прежней имперской традиции — в отдельных частях бывшей империи. На первый взгляд, общий тренд соответствует тому, что происходило в период европейской деколонизации: доля русских в населении новых независимых государств резко падает: между 1989 и 2009–2018 гг. она сократилась в Казахстане с 37,8 до 19,3 %, в Киргизии — с 21,5 до 5,6 %, в Узбекистане — с 8,3 до 2,7 %, в Таджикистане — с 7,6 до 0,46 %, в Туркмении — с 9,5 до менее 2 %[819], в Грузии — с 6,3 до 0,71 %, в Азербайджане — с 5,6 до 1,3 % и в Армении — с 1,6 до 0,4 %[820]. Однако если в контексте деколонизации 1940–1960-х гг. вопрос с выходцами из метрополий решался просто — подавляющее их большинство покидало заморские владения и возвращалось в Европу (к середине 1960-х гг. в Великобританию переселились более 400 тыс. подданных короны из 550–600 тыс. живших в империи после Второй мировой войны[821], а в 1952–1965 гг. из бывших французских колоний и Алжира возвратились практически все 1,5 млн французов[822]), то в новой России процесс «отступления» с окраин никогда не был достойно организован. Поэтому если в некоторых случаях, когда пребывание в новых независимых государствах было явно некомфортным и даже опасным, русские покидали их довольно быстро, то в Казахстане, Украине, Беларуси и даже в странах Балтии существенного исхода не случилось (в Латвии, например, доля этнических русских в населении сейчас составляет 25,2 %[823] против 34,0 % в 1989 г.[824]). В результате возник неизвестный для европейских деколонизаций феномен: в новых постсоветских государствах возникли значительные русские диаспоры, а во внешней политике Российской Федерации — мотив «защиты прав русских» на территории бывшей имперской периферии. В некоторых случаях (как, например, в Молдове в 1992 г.) такая защита осуществлялась военными методами, приведшими к отделению от страны той ее части, где русские и украинцы составляли большинство населения[825]; в некоторых (прежде всего государствах Балтии) речь шла о попытках обеспечить выходцам из метрополии равные гражданские и экономические права с представителями титульных наций — однако попытка выстраивания подобной «двойной идентичности» (в качестве гражданина нового независимого государства юридически, но как русского и носителя имперской идеологемы фактически) оказалась присуща России в наибольшей степени среди всех имперских держав и оказалась при этом достаточно успешной: лишь незначительное меньшинство русских, живущих сегодня на территории бывших национальных республик Советского Союза, целиком и полностью лояльны правительствам своих стран.

Данный феномен представляется нам исключительно важным, так как он придал новой российской имперскости дополнительный смысл и миссию: защиту «соотечественников» за рубежом. Даже в условиях демонстративного отказа выстраивать национальную идентичность «по праву крови» в самой России Кремль взял именно такой подход на вооружение, как только дело дошло до российских соседей. Практически неизбежное появление доктрины «русского мира» (главной причиной образования которого на постсоветских территориях стала банальная неспособность России экономически и организационно обеспечить репатриацию своих (потенциальных) граждан) видится нам третьей фундаментальной причиной «сваливания» России в имперскость: Москва стала позиционировать (и воспринимать) себя как центр чего-то большего, чем Российская Федерация, чего-то более широкого, что только по досадной ошибке не оформлено в политически единое целое.

Российские элиты пришли к такому пониманию довольно быстро после распада Советского Союза: Москва единственной из бывших имперских столиц применила в качестве «оружия» инструмент гражданства: в случае обострения конфликтов в населенных русскими или сочувственно относящимися к России людьми районах «раздача паспортов» неожиданно принимала массовый характер — будь то Приднестровье в 1993–1997 гг. (где российское гражданство получила почти половина населения)[826], Абхазия и Южная Осетия в 1995–2007 гг. (где этот показатель превышал 80 %)[827] или сепаратистские республики востока Украины (а точнее — все территории Донецкой и Луганской областей) в наши дни[828]. В последние годы на фоне «имперского ренессанса» российские лидеры идут даже дальше. С одной стороны, предпринимаются попытки изобразить русский народ не в качестве вполне определенного исторически сложившегося этноса, а в виде своего рода overarching nation, которая, по сути, включает в себя и другие близкие ему этносы (так, президент В. Путин неоднократно говорил о том, что для него «русские и украинцы — это вообще один народ… по сути, это одна нация»[829], да и «русский и белорусский народ, по-моему, то же самое, что украинский и русский — это почти одно и то же в этническом смысле слова и с точки зрения нашей истории»[830]), — и тем самым создать невидимые нити, связывающие Российскую Федерацию как государство с осколками советской империи. С другой стороны, российские лидеры все чаще и чаще говорят, что Россия выступает (или должна бы выступать) не только гарантом прав и законных интересов своих граждан (каковых, заметим, с учетом сказанного выше в том или ином регионе в необходимый момент может оказаться неожиданно много), но также и защитником прав «этнических русских»[831], «русскоязычных»[832] и даже людей, воспринимающих как родную для себя русскую культурную традицию, — что не имеет аналогов в мировой практике. Даже не слишком внимательное изучение эволюции соответствующей риторики Москвы указывает на то, что в Кремле все меньше воспринимают Россию как современное nation state и все больше относятся к ней как к временно «сжавшейся» имперской метрополии, собирающей силы и средства для новой экспансии. Концепция «русского мира», превратившаяся из маргинальной идеологемы чуть ли не в главный концепт российской власти, является несомненно имперской: основное внимание уделяется не тем русским, русскоязычным или связанным с русской культурной традицией людям, которые добровольно покинули страну и способны служить инструментом углубления ее связей с миром, а тем, кто по каким-то причинам остался за пределами российских границ, не попытавшись вернуться на историческую родину[833], — т. е. людям, национальная идентичность которых сильнее гражданской или профессиональной и которые при некоторых условиях могут помочь снова расширить границы российской империи (что в значительной мере и было продемонстрировано в Крыму и Восточной Украине)[834]. Параллели между таким положением вещей и ситуацией с 6,7 млн немцев, оказавшихся за границами Веймарской Германии в 1920-е гг. (в основном в Польше и Франции по Версальскому договору и в Чехословакии по Сен-Жерменскому)[835] и серьезно способствовавших росту национализма и становлению Рейха, выглядят гораздо более основательными, чем любые возможные сравнения с динамикой миграционных процессов в контексте европейской деколонизации второй половины ХХ века.

Наконец, нельзя сбрасывать со счетов и экономический фактор. В отличие от большинства европейских колониальных империй, распад Советского Союза совпал с масштабным экономическим кризисом в России — кризисом, обусловленным не столько «разрывом хозяйственных связей» с бывшими колониями, сколько общим проигрышем социалистической плановой экономики в соревновании с капиталистической рыночной. Это историческое поражение привело к «открытию» России внешнему миру — и к быстрому осознанию неконкурентоспособности одних секторов ее экономики и бесполезности других. Нисходящая хозяйственная динамика хронологически наложилась на период отторжения имперских традиций в 1990-е гг., как минимум двояким образом поспособствовав их последующему ренессансу.

С одной стороны, экономический кризис привел к тому, что единственным полезным с точки зрения глобального спроса сектором стало производство сырья. Доля нефти, газа, угля, драгоценных и цветных металлов в советском экспорте образца 1989 г. составляла 50,4 %[836], а в российском образца 2001 г. — уже 73,5 %[837], а доля той же нефти, отправляемой на экспорт, в общем объеме добычи изменилась с 33,2[838] до 71,8 %[839]. Условием выживания государства в такой ситуации стало укрепление контроля за добывающими отраслями: в 1999 г. были введены экспортные пошлины сначала на нефть[840], а чуть позже — на газ[841]; с 2001 г. началась национализация крупных сырьевых компаний[842], а федеральная и региональная собственность на недра была закреплена еще в Конституции 1993 г.[843] По мере того как доля нефтегазовых доходов бюджета приблизилась к 2008 г. к 50 % (а затем превосходила этот рубеж в 2012–2014 гг.)[844] (согласно недавно проведенным исследованиям, применяемая правительством методика не учитывает целый ряд косвенных нефтегазовых доходов, из-за чего реальная доля поступлений от этих отраслей может быть выше на 9–17 процентных пунктов, если говорить только о федеральном бюджете[845]), стало понятно, что никакого реального федерализма в России не может быть еще и по экономической причине. Москва присваивала себе разными путями гигантскую природную ренту и через систему трансфертов превращала регионы в провинции, а граждан — в подданных, благосостояние которых зависело в куда большей мере от прихоти вождя, чем от их собственной хозяйственной деятельности. Хотя этот показатель немного о чем говорит (нужно учитывать, что рентные платежи уходят в итоге в федеральный бюджет), но после 2008 г. число регионов-доноров, которые могут свести концы с концами без дотаций из центра, не превышает десяти[846] — т. е. восемь из девяти субъектов «федерации» выживают только благодаря подачкам из центра. Избежать соблазна выстроить «вертикаль власти» и другие имперские управленческие структуры в этих условиях было, на мой взгляд, практически невозможно.

С другой стороны, экономический «провал» 1990-х гг. имел столь масштабный характер, что он требовал как объяснений, так и компенсации. Первое в той или иной форме приняло образ ностальгии по «великой стране», которую «специально развалили» внешние или внутренние враги[847] и которую следует всеми правдами и неправдами отстроить. Не случись после распада СССР катастрофического хозяйственного кризиса, реминисценции по империи были бы намного менее значительными, а ощущение разумности отказа от контроля за имперской периферией — куда более основательным; если бы именно отделившиеся союзные республики пережили экономическую катастрофу, а Россия смогла успешно развиваться, увеличив отрыв от них, ренессанс имперских настроений был бы маловероятен. Второе обстоятельство требовало неких компенсаторных действий, которые могли подтвердить, что Россия вовсе не вытеснена на мировую периферию и не перестала быть самой собой. Многие события того времени — от войны в Чечне до вмешательства в конфликты в Абхазии, Приднестровье и Таджикистане и даже абсолютно бессмысленных — если не сказать: смехотворных — демаршей в бывшей Югославии[848] — отчасти порождались именно желанием показать, что «есть еще порох в пороховницах», и неизменно сопровождались проявлениями патриотического энтузиазма в случаях, когда приносили реальные или воображаемые результаты. Если европейские метрополии сумели довольно быстро перейти от досужих рассуждений о своей цивилизаторской миссии и геополитических преимуществах империй к подсчету экономических выгод интеграции и пацифизма, то России этого не удалось совершенно, и причиной тому была экономическая несостоятельность империи в эпоху прогрессирующей глобализации.

Вполне вероятно, что хозяйственные тренды повлияли на политические и каким-либо иным образом, но нельзя не признать, что примитивизация российской экономики, несомненно, стала четвертой фундаментальной предпосылкой попытки имперского ренессанса — как потому, что она создала новую систему перераспределения ренты и власти, так и потому, что подготовила почву для позитивного восприятия смены политических трендов значительным большинством населения.

Подводя промежуточный итог, можно констатировать, что 30 лет, прошедшие после распада Советского Союза, ознаменовались попыткой демонтажа сложносоставной империи — попыткой, которую сегодня можно однозначно признать неудавшейся. Фундаментальной причиной ее провала была неспособность элит увидеть в происходивших на рубеже 1980-х и 1990-х гг. процессах естественное продолжение глобального тренда на деколонизацию и вытекающая из нее невозможность соответствующим образом «переформатировать» политическую структуру страны. Потеря военным образом приобретенных провинций к тому времени была неизбежной, и вместо попыток сохранения СССР или перелицовывания его в Союз Суверенных Государств куда более многообещающим могло стать превращение всех национальных республик в субъекты равного уровня и попытка прочной интеграции относительно сложившегося имперского core в составе России, Украины и Белоруссии при неизбежной потере Средней Азии, Закавказья и Северного Кавказа. В этом случае в относительно едином интеграционном образовании оказались бы территории схожего уровня развития и близких культурных традиций, экономически взаимодополняющие друг друга; произошло бы «организованное отступление» к границам и смыслам России петровских времен; новое государство (или, скорее, интеграционный союз государств) стало бы намного более европейско-ориентированным (а значит — в перспективе могло бы рассматриваться кандидатом на равное сотрудничество с бывшими европейскими метрополиями в деле реорганизации «Большой Европы»). Однако так как крах Советского Союза воспринимался как геополитическая катастрофа, а не естественное продолжение глобальных процессов имперского упадка, протекавших с конца Второй мировой войны, то в России превалирующей оказалась трактовка кризиса начала 1990-х как временного, который вскоре может (и должен бы) смениться очередным «собиранием земель». Важнейшей причиной того, что такой подход взял верх, мы считаем произвольность границ Российской Федерации, в которых после ее провозглашения как суверенного государства возник беспрецедентный симбиоз имперского центра, поселенческой колонии и насильственно присоединенных территорий. Подобный «коктейль» сразу же спровоцировал риск сецессий — и, собственно, история формально «постимперской» России на протяжении первого десятилетия ее жизни стала во многом историей колониальной войны на Северном Кавказе, которая для блага метрополии скорее должна была быть проиграна Москвой так же, как война в Алжире была проиграна Парижем[849]. Эта война породила состояние emergency, поставила крест на учреждении страны как истинной федерации и сделало борьбу за «исконно российские земли» привычным императивом, через который не только элиты, но и население стало оценивать будущее своего государства. Возрождающаяся имперскость затем привела к войне с Украиной, обострению отношений с соседями и в конечном итоге — к крайне нестабильной ситуации, где важнейшим направлением «интеграции» стало немыслимое для любой бывшей метрополии выстраивание союзов с бывшими колониями, а главными оппонентами оказались цивилизационные центры других великих империй. Трагедия России на протяжении всего этого периода состояла в том, что она не попыталась найти рамок и форм своего существования в постимперских реалиях в такое историческое время, когда восстановление ее прежней империи выглядит принципиально невозможным, — и тут стоит обратиться к тому, почему вероятность «реконкисты», подобной той, что удалась в 1918–1923 гг., сегодня равняется нулю.

Однако, хотя внутренняя ситуация в России на протяжении последних 30 лет существенно способствовала возрождению имперских управленческих практик, имперской мифологии и отчасти даже имперской внешней политики, следует признать, что полномасштабного имперского ренессанса так и не произошло; скорее, можно говорить о современной российской империи как о своего рода фикции, которая часто подменяет реальную политику и реальные перемены в мире, где все кажется возможным, но нет ничего реального[850]. Причины такого положения вещей, на наш взгляд, кроются по большей части в серьезно изменившейся внешней обстановке или во внутрироссийских трендах, которые так или иначе backfire через ряд внешних обстоятельств.

Начиная с 1980-х гг. положение России в мире радикально изменилось. Отчасти это было обусловлено поражением Советского Союза в холодной войне, отчасти консолидацией Западной Европы, отчасти стремительным возвышением Китая, отчасти идеологическим ренессансом исламского мира; можно выделить и другие факторы — однако результатом происходящих процессов выступает очевидный факт: Россия, которая на протяжении всей своей истории стремилась преодолеть периферийный статус (по отношению к Византии, к Монгольской империи или к Европе), сегодня быстро возвращается именно к нему — причем почти по всем географическим направлениям. Если взглянуть на историю московского/российского имперского строительства, легко можно заметить один важный момент. России приходилось сложнее, чем европейским метрополиям, так как она всегда «осваивала» периферии, окраиной которых до того являлась (это применимо к описанию отношений и Древней Руси с Византией, и Московии с монгольскими ханствами, и России с Европой) — и такое противостояние, несомненно, требовало больше сил, чем завоевание Испанией территорий в Америке, Британией — в Индии, а Францией — в Индокитае и Западной Африке. В то же время нельзя не обратить внимание и на общие условия, в которых происходили волны российского имперского возвышения. Превращение Москвы в центр православного мира и создание предпосылок для дальнейшей консолидации территорий, ранее составлявших Древнюю Русь, случилось на фоне естественного упадка Византии[851], порожденного конфликтами с ее соседями на юге и востоке. Объединение русских земель вокруг Москвы и основная фаза экспансии на восток вместе с колонизацией Сибири относятся к тому периоду, когда монгольские ханства стали разрушаться под влиянием внутренних причин[852] и лишь закончили свою историю под ударами русских. К моменту начала продвижения России в Европу ее основные соперники — Великое княжество Литовское, Речь Посполитая и та же Швеция — давно прошли зенит своего могущества. Не умаляя значимости московско-русских побед, стоит тем не менее признать, что они одерживались над соперниками, которые находились далеко не «в лучшей форме» (в качестве последней из таковых мы бы назвали Османскую империю в конце XVIII — начале XIX века); когда же, напротив, России приходилось сталкиваться с «восходящими» нациями (Францией в начале XIX столетия, Францией и Англией в период Крымской войны, Японией в начале ХХ века, Германией в Первой и Второй мировых войнах и, наконец, с Соединенными Штатами в холодной войне), успехи оказывались куда менее очевидными, а территориальные приобретения либо отсутствовали, либо были мизерными.

Россия закрепила статус великой европейской державы в борьбе с относительно слабыми противниками. На западе эта борьба в целом завершилась с третьим разделом Польши в 1795 г.[853], на юго-западе — с победой над Турцией в 1878 г. и возвращением южной части Бессарабии[854], на востоке — с подписанием Айгунского и Пекинского договоров в 1858–1860 гг. и занятием нынешних Хабаровского края и Приморья[855]. В течение нескольких столетий и экономическое, и военно-политическое могущество России росло; в начале XX века Россия превосходила по размеру населения Англию, Францию и Германию, вместе взятые[856]; имела самую большую в Европе армию[857]; добывала около половины всей производившейся в мире нефти[858]; за 10–12 лет протяженность ее железных дорог удвоилась, выплавка чугуна и стали выросла втрое[859], а добыча угля увеличилась более чем вчетверо за 20 лет[860]. Даже в ХХ веке, несмотря на изнуряющие войны, огромную потерю населения и катастрофические последствия экономической политики коммунистов, Советский Союз проецировал свое политическое влияние на значительную часть мира, успешно соперничал с США в гонке вооружений и по размерам своего валового продукта к середине 1970-х гг. превосходил Германию в 1,6, Китай — в 4,8, а Турцию — в 12 раз[861]. Однако каждое новое достижение давалось со все бóльшим трудом, а с началом технологической революции последней трети ХХ века, упрочением тренда на глобализацию и переориентацией развитых стран на массовое потребление стало понятно, что зенит российского могущества остался в прошлом. Распад Советского Союза и прекращение военно-политического противостояния коммунистического и свободного миров лишь подтвердили, что развитие российского государства в предшествующие десятилетия шло в тупиковом направлении.

К концу второго десятилетия XXI века Россия de facto вернулась к статусу как минимум двух периферий — европейской и китайской. В 2019 г. экономика страны по рыночным оценкам составляла всего 42 % от германской (и 10,2 % от экономики ЕС даже без учета покидающей Союз Великобритании) и менее 12 % от китайской[862]; при этом обе крупнейшие экономики мира, европейская и китайская, сегодня воспринимают Россию исключительно как поставщика ресурсов (на «минеральные продукты» по итогам 2018 г. приходилось 85,8 % российского экспорта в Нидерланды, 85,4 % — в Германию, 83,9 % — в Италию, 78,5 % — в Великобританию[863] и 76,2 % экспорта в КНР[864]) и рынок сбыта для высокотехнологических товаров, которые сама Россия практически перестала производить (сегодня наша зависимость от импорта по компьютерной и оргтехнике составляет более 90 %, по промышленному оборудованию — 80–85 %, по средствам связи и коммуникационным технологиям — около 100 %, по лекарствам и медицинской технике — почти 90 %[865]). Россия видится как своего рода «черная дыра» в центре Евразии: торговля между Азией и Европой продолжает идти в обход России (в 2019 г. через Суэцкий канал прошло 1,06 млрд т грузов, через Транссиб — менее 14 млн т[866]); даже грандиозная китайская стратегия «Один пояс, один путь», презентованная более пяти лет назад[867] и предполагавшая активное участие России, пока существенно не меняет ситуации. Оценивая общее состояние дел, можно сказать, что Россия в начале XXI века технологически зависит от Европы и Китая не меньше, чем она зависела от внешнего мира до начала второго этапа своего имперского строительства в конце XVII столетия.

Отдельного упоминания заслуживает и проблема возвышающегося исламского мира, который на протяжении последних нескольких десятилетий обрел новую идентичность в противостоянии «коллективному Западу» и наиболее радикальные силы в котором откровенно стремятся к консолидации всех населенных мусульманами территорий в рамках относительно единой политической общности[868]. Даже если не зацикливаться на проблеме исламского терроризма и попыток радикальных групп противостоять России на том же Северном Кавказе, нельзя не заметить политико-экономического усиления Турции (сегодня ее экономика составляет около 45 % российской[869], страна пытается играть роль региональной сверхдержавы с явной отсылкой к своему имперскому прошлому[870], ее 350-тысячная армия является самой большой среди европейских стран — членов НАТО, а турецкий флот заметно превосходит российский Черноморский флот по боевой мощи[871]) и ее активного проникновения в постсоветские Закавказье и Среднюю Азию с политикой «тюркизации»[872]. Исламский мир, центры которого находятся в непосредственной близости от российских южных границ, превращается в точку пересечения интересов США и других крупных держав[873], и его геополитическое значение в будущем продолжит расти, существенно смещая внимание основных глобальных игроков от России и постсоветского пространства еще далее на юг, в глубины Передней Азии.

Суммируя, можно сказать, что современная Россия, несмотря на ее имперские структуру и потуги, все более выглядит пигмеем на фоне соседних национальных государств или их союзов, что, с одной стороны, обесценивает саму имперскую символику, и, с другой стороны, что даже более важно, практически сводит на нет любые возможности территориального расширения. Страна, сохраняющая (или восстанавливающая) свою собственную имперскую организацию, для обеспечения стабильности должна либо расширяться вовне, либо внутренне усложняться, — в противном случае ее имперские структуры будут приходить в упадок. В таком контексте окруженность России более сильными, чем она сама, соседями выглядит сегодня первой (и самой существенной) причиной невозможности реализации кремлевских планов. Формирование империи шло через преодоление периферийности, и нынешнее возвращение к таковой ставит крест на ее реальном восстановлении.

Не менее важным фактором является не только исцеление «больных людей» прежнего мира — Китая, Турции, стран Центральной Европы, — которыми ранее была усеяна российская «периферия», но и возникновение прямого противостояния между ними и Москвой на прежде колонизированных Россией или тесно связанных с ней исторически территориях. Постсоветская деколонизация отличается от той, которая имела место, например, в Африке, в первую очередь тем, что если через четверть века после завершения последней серьезная борьба великих держав за влияние на новые независимые государства окончательно сошла на нет, то в первом случае все только начинается. Современная Россия не обладает и толикой той «мягкой силы», которую имел в свое время Советский Союз: она не располагает ни зовущей в будущее универсалистской идеологией, ни серьезными возможностями технологического и финансового донорства, — и это в ситуации, когда две страны нового «первого мира» на ее границах, ЕС и Китай[874], успешно «продают» концепты прав человека и открытого мира с одной стороны и стремительного экономического роста на базе «просвещенного авторитаризма» — с другой. В российской версии имперскости гуманистические концепты заменяются православием (которое, несомненно, имело в прошлом большое консолидирующее значение, но, вероятно, исчерпало его еще до краха Российской империи в 1917 г.), а экономические аргументы и повышение уровня жизни — пустопорожними мечтами о расширении российской зоны влияния и реминисценциями о величии существовавших в прошлом государственных форм.

Если сравнить сегодня в самых общих чертах «предложения», которые новые независимые государства, расположившиеся по периметру России, получают от Европы и Китая, они в той или иной мере сводятся к присоединению к «зонам сопроцветания»: ЕС предлагает единое пространство свободы, общие правовые нормы, продуманную и давно функционирующую политику экономической помощи своим отстающим в развитии членам и кандидатам и отчасти военную безопасность через инструменты Североатлантического альянса[875]; Китай прельщает системой управления, обеспечивающей быстрый экономический рост, гарантиями политической стабильности для азиатских и африканских правителей и гигантскими инвестициями в совместные проекты[876]. На стороне Европы высокий уровень жизни (подушевой ВВП в ЕС составляет в среднем $36,6 тыс.[877]), на стороне Китая — стремительный рост (в среднем на 8,97 % в год с 2000 г.[878]). Россия на этом фоне выглядит блекло с номинальным подушевым ВВП $11,5 тыс.[879] и средними темпами ежегодного роста экономики за последние десять лет 1,04 %[880]. Но что важнее — ни Европа, ни Китай не заявляют в той или иной форме претензий на территориальную целостность постсоветских государств или их суверенитет, равно как и не унижают их национальной гордости. Россия же с ее «русским миром» и «историческими границами» все больше воспринимается окружающими странами как угроза, а не как союзник и гарант безопасности и развития.

За последние десять лет вокруг Российской Федерации сложилась ситуация, не известная ни российским императорам, ни советским генсекам. У бывшей империи нет никакой «зоны влияния» за пределами ее границ. Ранее самые близкие к России народы — грузины, украинцы и белорусы — теперь смотрят в сторону Москвы с ненавистью или опаской. Минимальные территориальные приобретения, которые были сделаны в «эпоху Путина», — фиктивно независимые Абхазия, Южная Осетия и части Донбасса, а также формально инкорпорированный в состав России Крым, — мизерны (0,15 % территории страны), экономически накладны (Крым напрямую обошелся России более чем в 1,5 трлн рублей, а признание и содержание Абхазии и Южной Осетии — более чем в 200 млрд рублей[881]) и политически токсичны (война с Украиной обошлась России в серьезный подрыв экономических связей с Западом и более чем $120 млрд прямых и косвенных убытков[882]). В 2008 и 2014–2015 гг. мы видели войны, которые империя вела со своими бывшими территориями, оспаривая результаты прежнего распада, — и, заметим, ни в одном случае окончательного поражения государствам, которые ранее были ее частью, она нанести не смогла. Судя по всему, территориальная экспансия России — а этот фактор является критически важным показателем успешности любой империи — сегодня эффективно ограничена даже не столько великими державами на западе и востоке и исламским сообществом на юге, но тем «санитарным кордоном», который состоит уже не из центральноевропейских стран, а из бывших имперских провинций. Эта неспособность империи к отличному от чисто комического расширения выглядит второй причиной ее ущербности и будет в перспективе постоянно заставлять сомневаться в состоятельности выбранной российской элитой модели.

Проецируя имперскую власть на российские регионы и сопредельные страны, Москва сегодня забывает, судя по всему, еще о двух обстоятельствах. Мы уже отмечали, что технологически Россия существенно отстает от развитых стран и находится от них в полномасштабной зависимости. Однако важнее другое.

С одной стороны, имперская метрополия обладает сейчас весьма ограниченными ресурсами как для собственного развития, так и для экспансии. Расходы российского федерального бюджета в 2018 г. составили 16,7 трлн рублей[883] ($266 млрд), что в 16,6 раза меньше расходов американского[884], в 12,5 раза — китайского[885] и в 1,5 раза — голландского[886]. В 2017 г. Пекин вложил в экономику неспокойного Синьцзян-Уйгурского автономного района 538 млрд юаней ($85 млрд)[887], в то время как в том же году на весь российский Дальневосточный федеральный округ пришлось 1,22 трлн рублей ($21 млрд)[888]. Россия не способна успешно развивать собственную территорию (расходы федерального бюджета, если разделить их на масштабы страны, соответствуют $15,7 тыс./кв. км в год против $1,85 млн/кв. км в год в Швейцарии[889]), а порой даже не может банально сохранять ее ресурсы (летом 2019 г. масштабные пожары в Сибири уничтожили около 10 млн га лесов[890], что почти в четыре раза превышает территорию аннексированного Крыма). Тем более Россия не может ни осуществлять масштабные программы перевооружения и развития своих вооруженных сил (за последние годы ни одна из крупных госпрограмм не была выполнена полностью[891], а «самые современные» образцы обычных российских вооружений серьезно уступают западным аналогам[892]), ни покупать лояльность своих сателлитов даже за очень большие деньги (знаменитые $106 млрд, которые прямо или косвенно были потрачены Кремлем на экономическую поддержку Белоруссии только в 2005–2016 гг.[893], превышают объем поддержки, оказанной в 2008–2017 гг. Соединенными Штатами любому из своих союзников[894], — но при этом не дают Москве шанса считать Минск последовательно стоящим на ее стороне: в последние месяцы Белоруссия все активнее заигрывает с Китаем[895]). Россия сегодня — бедная страна не только по количеству своих граждан, существующих на средства ниже произвольно определенного прожиточного минимума (их число в последнее время снова стало расти, достигнув 19,2 млн человек, или 13 % населения[896]), но и в абсолютных значениях как потенциальный спонсор для возможных имперских предприятий.

С другой стороны, что крайне нетипично, возрождающаяся имперская Россия сегодня распоряжается в основном не созданными ею самой, а, скорее, колониальными богатствами. Основная поселенческая колония Московии, Сибирь, на протяжении столетий наращивала свою долю в территории, населении и экспорте России. Если в 1897 г. ее доля в этих показателях составляла соответственно 52, 7,5 и 19 %, то в 1985 г. она выросла соответственно до 57, 10,5 и 46 % от общесоюзных показателей, а на пике в 2013 г. достигла 75, 20,2 и 76 % общероссийских[897]. В последние годы федеральный бюджет более чем наполовину обеспечивался налогами и сборами с «колониальных» товаров, а российский экспорт, если исключить из него минеральные ресурсы, оказался бы ниже, чем датский[898]. С позиций противопоставления метрополии и колоний нужно подчеркнуть, что подобных соотношений в европейской истории не было, пожалуй, никогда, кроме как в начале XIX века в случаях с Испанией и Португалией, — но не грех напомнить, что в тот период этим империям оставалось жить всего пару десятков лет. Складывающиеся сегодня тренды в отношении федерального центра к Сибири и Дальнему Востоку подтверждают, что Москва рассматривает эти регионы так же, как и царское правительство, полагая их сolonies d’exploitation économique, и не более того. Мы предполагаем, что этот фактор в перспективе также окажется значимой причиной сокращения объемов средств, направляемых центром на обеспечение дальнейшей экспансии, — ведь история показывает, что ни одна метрополия не могла долгое время так серьезно зависеть экономически от своей колонии или колоний. Неспособность метрополии вырабатывать необходимые для поддержания имперского момента ресурсы мы бы назвали третьей причиной несостоятельности надежд на имперский ренессанс.

Наконец, перемены во внешнем мире определяют еще одну особенность момента, которую нельзя сбрасывать со счетов. В те времена, когда Россия успешно реализовывала свои имперские проекты, отношения подчинения между метрополией и периферией были единственными известными политическими формами. За последние полвека глобальный ландшафт неузнаваемо изменился, и сегодня основной формой экономической и политической консолидации стала добровольная интеграция. О ней мечтали и в XIX веке[899], и в начале ХХ[900], но тогда все эти мечты так и оставались мечтами, не приводя ни к образованию единой Европы, ни к становлению мирового царства разума. Однако именно по мере того как империи начали «крошиться», в глобальном масштабе оказались запущены две противоположные тенденции — нарастающая фрагментация на мировой периферии и ускоряющаяся интеграция в евроатлантическом центре. Сегодня можно говорить о весьма успешных интеграционных примерах именно в евроцентричном мире — о самом Европейском союзе и о Меркосур, тогда как АСЕАН или Совет сотрудничества Персидского залива находятся на гораздо менее глубокой фазе интеграции, а Африканский союз остается сугубо формальной структурой. Все эти объединения, какими бы разными они ни были, имеют три общие характеристики. Во-первых, участниками союзов становятся страны относительно схожего уровня развития: для ЕС разрыв в подушевом ВВП для стран с населением более 1 млн человек составляет 6,3 раза, а для Меркосур — 3,0 раза[901], что понятно, так как основная синергия возникает там, где схожие экономики, интегрируясь, позволяют снижать трансакционные издержки и формировать общий рынок. Во-вторых, во всех известных случаях прогрессирующей интеграции между собой объединяются страны, ни одна из которых не являлась метрополией или имперской державой по отношению к другим (в Европе периоды доминирования Франции или Германии над континентом были короткими и не создали устойчивых имперских отношений), — именно поэтому в азиатском интеграционном процессе не участвуют Китай или Япония, а в ближневосточном — Иран или Турция. В-третьих, участниками объединений оказываются страны, сопоставимые по масштабам своих экономик (что также объяснимо, так как для достижения серьезного эффекта создаваемый интеграцией общий рынок должен быть заметно больше экономики ведущей страны): доля Германии в экономике ЕС после выхода Великобритании составляет (по рыночным оценкам) всего 24,2 %, доля Индонезии в АСЕАН — 35,7 %, а доля Бразилии в совокупном ВВП стран Меркосур — 77,2 %[902]. Сегодня можно утверждать, что интеграционные объединения доказали свою эффективность, а Европейский союз приобрел черты supranational polity[903], уже став «самым комплексным политическим организмом (the most complex polity), когда-либо созданным в истории человечества»[904].

Интеграция в мире XXI века фактически вытеснила имперские схемы взаимодействия между «центром» и периферией, во многом превращая периферию в центр. Многие авторы подчеркивают, что именно интеграционные схемы сейчас обладают гораздо большей трансформирующей силой, чем попытки принуждения к восприятию той или иной политической модели[905]: достаточно сравнить, к примеру, трансформацию Европейским союзом посткоммунистических стран с результатами предпринимавшихся Соединенными Штатами попыток насаждения демократии в Афганистане или Ираке[906]. Россия, как известно, попыталась осуществить свой интеграционный проект в Евразии, однако его сложно назвать успешным — и понятно почему: в ЕАЭС отчетливо проявляются все черты, которые не встречаются ни в одном успешном интеграционном объединении: Россия, выступающая инициатором образования нового союза, обеспечивает 86,8 % его суммарного валового продукта[907]; само объединение представляет собой попытку сближения бывших имперской метрополии и ее колоний; разрыв в подушевом ВВП, исчисленном по рыночным ценам, между Россией и Кыргызстаном достигает сегодня 8,8 раза и пока не сокращается[908]. Постсоветская «интеграция» выглядит вполне «имперской», так как по широкому кругу вопросов (пока прежде всего экономических) в конечном итоге навязывается мнение Москвы, что все чаще и чаще не нравится многим партнерам России по новому союзу[909]. Поэтому когда у тех или иных стран появляется возможность пусть даже иллюзорного выбора между бывшей метрополией и той же Европой, выбор без лишних колебаний делается в пользу последней (как это произошло в Молдове, Украине или Грузии), а если Москве удается победить в подобном соперничестве, то дорогой ценой и на непродолжительный срок (как это имело место в Армении, например[910]). Неспособность имперских проектов выиграть в конкуренции с интеграционными выглядит четвертой причиной, делающей новые имперские эксперименты Москвы безнадежными.

Иначе говоря, хотя крах Советского Союза и последующее формирование новой российской государственности обусловили запрос на имперские институты и смыслы, что позволило переформатировать систему управления страной и задать тональность ее отношений с «ближним» и «дальним» зарубежьем, а также постоянно поддерживать в населении увлеченность имперскими экспериментами, потенциальная готовность к воссозданию империи натолкнулась на большое количество вполне объективных препятствий. Главными из них стали особенности распада СССР: новообразованная Россия ощутила себя в границах начала XVII века, что породило мощное стремление к территориальному расширению и военно-политическому реваншу — но при этом новая геополитическая конфигурация сегодня делает таковые невозможными. Уязвленность новой ситуацией выглядит особенно большой еще и потому, что разрушена связка трех основных славянских и православных народов, к чьему единству в имперском центре апеллировали еще с давних времен, — и восстановить его не представляется возможным. Дополнением к возникающему дискомфорту становится растущий дисбаланс экономической мощи федерального центра и восточных регионов, в результате чего поселенческая колония становится «кормильцем» метрополии, создавая исторически непрочную политическую конструкцию. Наконец, на востоке и юге возникают силы, сопоставимые с Россией по всем видам мощи, а в ряде случаев и существенно ее превосходящие. Подобный симбиоз стремления к имперскому ренессансу и его низкой вероятности делает Россию сегодня очень «истеричной» империей: по мере осознания невозможности воссоздания реальных имперских структур «на земле» российские лидеры переносят акцент на ее воображаемое возрождение «в головах». Следствием становится прогрессирующее формирование некоей «параллельной реальности», влияние которой на общество только еще предстоит осмыслить.

В истории постсоветской России, если подходить к ее оценке с позиций «имперского строительства», довольно отчетливо прослеживаются три периода.

Первый характеризовался прежде всего ростом имперских трендов во внутренней политике, которые призваны были устранить последствия перестройки 1980-х и последовавшего распада советской политической системы. Как ни странно, но события в Москве в начале октября 1993 г. и последовавшие затем выборы и конституционный референдум мы трактовали бы вовсе не как окончательное прощание с советским прошлым, а как подведение черты под «временным отступлением» 1987–1993 гг. Несмотря на то, что у власти в стране в это время находились, казалось бы, последовательные демократы, разрушившие сначала монополию коммунистов на власть, а затем и сам Советский Союз, роспуск избранного в 1990 г. парламента и подведение юридического основания под новую властную структуру дали старт попытке очередной имперской консолидации, определив Россию как страну с суперсильной президентской властью (один из нас даже сравнивал ее полномочия с теми, которые предоставлялись фюреру по Ermachtigungsgesetz 1933 г.[911]). Мы уже говорили ранее в данной главе о том, что в 1994 г. федеральные войска предприняли первую попытку силового захвата Чечни, на тот момент формально не являвшейся частью Российской Федерации; в 1996 г. все силы Кремля и формировавшегося финансового олигархата были брошены на переизбрание Б. Ельцина на пост президента «любой ценой», итогом чего оказалось впоследствии доведенное до абсолюта пренебрежение к выборам[912]; в 1999 г. Москва предприняла более удачную, чем в 1994-м, попытку завоевания Чечни; в 2000-м уже В. Путиным была произведена «нарезка» федеральных округов и переформатирован Совет Федерации[913]; в 2004-м отменены прямые выборы региональных руководителей, затем начались постоянные изменения правил формирования Государственной думы[914], унифицированы основные законы республик в составе Российской Федерации и укреплен статус русского языка[915]. После 2004 г. «внутренняя имперскость» дополнялась отдельными, иногда существенными, нюансами, но в целом проект выстраивания политической и экономической вертикали был завершен. Не случайно многие российские политологи довольно быстро стали предлагать принять за данность «отказ от выбора между имперским и национальным типом общества», по сути апологетиризуя имперский подход во внутренней политике[916].

Второй период имеет менее четко определенные временные рамки, так как попытки России вмешиваться в политические процессы на постсоветском пространстве наблюдались уже в первые постсоветские годы, однако мы акцентировали бы внимание на том же 2004 г., когда стало понятно, что Россия выходит из экономического кризиса, восстанавливает свои позиции на международной арене и обретает бóльшую свободу действий. В 2004 г. произошло два значимых события, имевшие далекоидущие последствия: с одной стороны, это активное вмешательство России в выборы на Украине[917], завершившееся «оранжевой революцией» и навсегда сделавшее Украину главной проблемой Кремля, с другой стороны, это ликвидация в Катаре З. Яндарбиева[918] — первое политическое убийство, осуществленное по заказу Москвы за рубежом, от которого потянулись нити к покушениям на А. Литвиненко, С. Скрипаля, З. Хангошвили и многим другим, отражающим «неограниченный суверенитет» страны[919]. Еще в 2005 г. В. Путин объявил «крушение Советского Союза крупнейшей геополитической катастрофой века»[920], в 2007-м он произнес Мюнхенскую речь[921], в 2008-м Россия ввела войска в Грузию, отторгнув от нее Абхазию и Южную Осетию[922]; в 2011 г. российский лидер озвучил планы евразийской интеграции[923], в 2014-м Россия развязала агрессию против Украины, аннексировала Крым[924] и спровоцировала образование сепаратистских республик на востоке страны[925]; в 2015 г. российские войска были отправлены в Сирию[926]. События этого периода существенно изменили ситуацию в Европе, убедив большинство глобальных игроков в том, что период нерушимости границ и относительного спокойствия завершается или даже завершился, — в результате Россия стала однозначно рассматриваться в мире как реваншистская держава[927], а ее сдерживание стало восприниматься как одна из важнейших геополитических задач во многих мировых столицах[928].

Третий период, как мы полагаем, начался относительно недавно и был спровоцирован прежде всего ответом соседей и «партнеров» России на агрессивные шаги Москвы в 2008–2015 гг. Столкнувшись с серьезным сопротивлением внешнего мира, Кремль остановился в некоей нерешительности; проект «Малороссия» не был реализован, попытки поглощения Беларуси ничем не завершились, Евразийский союз не превратился в элемент проекции имперского влияния. В таких условиях основные усилия сместились в сторону операций по увеличению своего влияния на соседние страны через пропаганду и кибервойны; с 2015 г. отмечаются активные попытки вмешательства в избирательные кампании в США[929], Франции, Австрии и ряде других стран[930], формируются альянсы с ультраправыми националистическими партиями в Европе[931], развиваются агентурные сети и увеличивается число агентов влияния. Внутри страны быстро формируется открыто имперская идеология в рамках «посткрымского консенсуса»; «строительство империи» в информационном пространстве выступает своего рода компенсацией за реальные неудачи на этом фронте. Основной задачей, как может показаться, становится попытка убедить как самих россиян, так и весь мир в масштабах возможностей России по изменению глобального политического ландшафта; попытка, в которую сегодня оказываются непроизвольно втянуты и ведущие мировые политики, даже не замеченные в симпатиях к России[932]. Имперскость России мыслится прежде всего через призму представлений о ней, формирующихся как у россиян, так и у политиков, да и у обычных жителей других стран. В условиях перехода к этому третьему этапу имперскость начинает лучше всего отражаться не жесткостью политического режима или его готовностью к агрессивным действиям вовне, а продуцируемыми им в поистине гигантских масштабах фобиями и мифами.

Начнем с первых — причем с таких, которые сегодня, спустя 30 лет после распада Советского Союза, в относительно равной степени распространены как в политических элитах, так и в обществе.

Самой распространенной и значимой является, разумеется, фобия «распада страны». Она отражает сформировавшееся как в личном опыте миллионов людей, так и в мифологическом восприятии тех, кто не застал это время, ощущение катастрофизма происшедшего в 1991 г. События 1990-х гг. воплощают в себе два опасения — собственно ограничения государственного пространства, «своего» для каждого россиянина мира, и некоей более абстрактной смуты, падения авторитета власти, разрушения имперских авторитетов и предоставления общества самому себе. В годы имперского ренессанса в России постепенно была сформирована некая историческая цепочка событий, включавшая в себя, помимо 1991 г., еще 1917 г. и Гражданскую войну, а также давнюю Смуту начала XVII века. Крушение Российской империи было «канонизировано» как трагедия еще в 1990-е (одним из элементов этого стало перезахоронение останков Романовых в Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге в 1998 г.) и сохранило этот статус даже после того, как к власти пришли наследники ВЧК-ОГПУ — организаций, во многом уничтоживших дореволюционную элиту. Преодоление Смуты оказалось в центре внимания уже в 2000-е, когда Кремль объявил главным национальным праздником 4 ноября, легендарную дату изгнания поляков из Москвы. Все эти драматические стародавние события объединяет ряд общих черт: крах централизованной власти, разрыв исторической преемственности и сокращение территории государства. Превращение их в некий значимый смысловой ряд часто называют следствием декларируемого «консерватизма» нынешней власти и ее страха перед любыми социальными переменами, но мы считаем более важными сугубо имперские коннотации.

И в начале XVII века, и после 1917 г., и в 1991 г. Россия лишилась значительных территорий, потеряла важнейшие для себя провинции и (в первых двух случаях) потратила массу сил для имперской реконструкции. Всякий раз восстановление империи было далеко не очевидным. Распад ткани единого государства в 1917–1918 гг. был наиболее масштабным — тогда он затронул не только военным образом контролировавшиеся территории, но и поселенческую колонию: Сибирь на два года стала центром антибольшевистского сопротивления; появились Сибирская и Забайкальская республики[933], Приамурский земский край[934], а позже — просоветская Дальневосточная республика[935]. В 1991 г. перспектива «суверенизации» отдельных территорий в составе Российской Федерации также стояла достаточно остро[936] — и основной причиной ужаса, который это вызывало в Москве, было непонимание естественных границ «русской» территории, той метрополии, которая должна иметься у любой колониальной империи. Война с Чечней, «введение в правовое поле» Татарстана, неготовность признать языки народов России государственными в соответствующих республиках, искоренение федерализма — все это было порождено страхом не только элиты, но и «глубинного народа», «живущего в собственной глубине совсем другой жизнью»[937], снова остаться без «своей» страны.

Несмотря на то, что тема распада России в последние годы эксплуатируется исключительно активно (во-первых, официальная пропаганда рассматривает эту возможность как очередную катастрофу, которую необходимо избежать любой ценой[938]; во-вторых, в странах — жертвах российской имперской агрессии, и прежде всего на Украине, в ней видят шанс на исторический реванш и возвращение утраченных территорий[939]; в-третьих, на Западе ее часто анализируют в чисто академическом ключе[940]), сегодня ее реальные шансы выглядят очень сомнительными — причем не столько потому, что «все, что могло рухнуть, уже рухнуло, [а сама] Российская Федерация не рушится, потому что ее нет в качестве государства»[941], сколько потому, что изначально заложенная невозможность выхода субъекта из состава России делает «распад» России — в отличие от распада СССР — вряд ли возможным вне контекста невообразимых пока геополитических разломов и противостояний. Стоит также отметить, что если в СССР в 1989 г. на долю русских приходилось 50,8 % населения[942], то, по данным переписи 2010 г., их доля выросла до 77,1 %[943]; если в 1989 г. русские составляли этническое меньшинство в 14 союзных республиках из 15[944], то сегодня аналогичное положение характерно для 14 субъектов федерации из 85[945] (при этом пограничными являются только Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария, Северная Осетия, Ингушетия, Чечня, Дагестан, Крым и Тыва, на которые приходятся 6,6 % населения страны[946] и 2,3 % ее валового продукта[947]). Наконец, изменившаяся геополитическая обстановка сегодня пусть и не способствует реализации имперского проекта Москвы, но в то же время, скорее, сплачивает, чем деструктурирует отечественное политическое пространство: люди в Сибири и на Дальнем Востоке прекрасно понимают, что независимая Дальневосточная республика не сможет быть устойчивым государственным образованием вблизи китайской границы. Между тем никакие рациональные обоснования не действуют на тех, кто боится «распада» страны, — и это, отметим еще раз, отражает как ее имперскую сущность (сокращение территории рассматривается как удар по главному критерию состоятельности государства), так и внутреннее ощущение колониальной природы ряда составляющих ее территорий (напомним: мировой истории неизвестен ни один случай распада относительно моноэтничной страны вне контекста вооруженного конфликта с внешними акторами). Фобия распада — не только «любимая сказка»[948], которую рассказывают себе на ночь российские элиты, — она порождена страхом дальнейшей деколонизации в империи, не обладающей четко очерченной метрополией, и сама по себе говорит об имперском настоящем России больше, чем все объективные характеристики страны.

Следующей является фобия, выражающаяся в ощущении присутствия внешних врагов, действиями которых объясняются все проблемы империи. Крайне важной особенностью этого жанра является то, что сложносоставные империи с кажущейся единой территорией активнее всего эксплуатировали этот вид фобий — в то время как империи с четко очерченной метрополией и масштабными заморскими владениями ее практически не знали. Причиной, вероятнее всего, является существенно различающееся отношение к колониям, инкорпорированным в единую политическую структуру, и тем, которые находятся на отдалении и управляются по иным правилам: в первом случае имперскому сознанию сложно смириться с возможностью возникновения антиимперских настроений на «своей» земле иначе, как под влиянием внешних сил. Кроме того, любая апелляция к малоконтролируемым властями факторам выступает одним из лучших методов как скрывания собственных ошибок, так и избежания ответственности за них. При этом мы хотим особо отметить, что распространение данного типа фобий обычно случается в период, когда власть и народ явно или подспудно осознают непрочность своего положения или неустойчивость политических институтов и экономической ситуации (в относительно «благополучные» периоды советской эпохи массовое упоминание «враждебного Запада» использовалось не столько для объяснения проблем, с которыми сталкивается страна, как мы видим это в наши дни, сколько для подчеркивания ее исторических достижений, реализованных вопреки давлению извне). Сегодня же все обстоит иначе.

Практически повсеместно отмечается, что происки врагов (или «партнеров», как продолжает называть их В. Путин) обусловливают значительную часть проблем современной России. Прежде всего об этом говорится при оценке экономического взаимодействия России с остальным миром, в котором находится место все большему числу санкций и иных ограничительных мер. Хотя сами санкции власти считают не слишком существенными, но с 2008 г. экономические затруднения объясняются преимущественно внешними факторами: глобальными кризисами, ценами на энергоносители и торговыми войнами, которые одни «партнеры» ведут с другими. В социальной сфере все большее число трудностей также осознанно связывается с западным миром — от «тлетворного влияния» современных ценностей на молодежь вплоть до распространения ВИЧ и наркомании до общего упадка нравственности в православной стране. В политической сфере коннотации оказываются еще более явными и прямыми: Западу неоднократно (хотя в большинстве случаев крайне неуклюже) ставилась в вину поддержка российской оппозиции и провоцирование протестных движений[949] вплоть до обвинений в стремлении осуществить «смену режима» и свергнуть действующие российские власти[950] (комиссии по «иностранному вмешательству», созданные в обеих палатах российского парламента[951], являются зримым тому подтверждением). Подобная риторика производит значительный эффект, вызывая у населения ощущение жизни в осажденной крепости, требующее смириться с падением уровня жизни, ограничениями демократических свобод и демонтажом правового государства.

Между тем представление Запада как источника значительного числа проблем чревато попаданием в логическую и тактическую западню. Россия, судя по многим признакам, очень хочет вернуться в клуб «рукопожатных» держав — но при этом даже если предположить необъяснимое изменение позиции демократических стран (а некоторые признаки такового мы видели совсем недавно в дебатах о приглашении России вернуться в «Большую восьмерку»[952]) и вообразить начало новой «перезагрузки», возникает вопрос о том, каким образом власть объяснит населению, что конфронтация окончилась, а проблем в экономической, социальной и политической сферах меньше не стало. Без преувеличения можно сказать, что в последнее время связка тяжелой внутренней ситуации с враждебностью внешнего мира стала настолько жесткой, что мотивация налаживания с «партнерами» сотрудничества, по сути, отсутствует — настолько значительными могут оказаться «непредвиденные последствия» такого шага.

Поэтому мы полагаем, что внешний мир в лице Запада сегодня является уже не ситуативным, а перманентным противником — и оказывается отторгнут не на время, а, скорее, навсегда. Подобное состояние видится нам типичным для сталкивающихся с серьезными проблемами неразвивающихся империй — классическим примером является «уход в себя» Китая начиная с XVII века[953], исторические итоги которого всем хорошо известны. Попытка выдать собственные проблемы за результат внешнего вмешательства, таким образом, говорит прежде всего о том, что у политической элиты нет приемлемого для нее инструмента их разрешения, — а это очень плохой симптом для неустойчивой империи.

Следующая фобия связана с появлением в российском политическом и общественном дискурсе на центральных позициях понятий «суверенитета» и «безопасности». С одной стороны, суверенитет государства, обладающего самым большим в мире ядерным арсеналом, вообще не может рассматриваться как нечто неочевидное. Никто сегодня не проговаривается о планах агрессии против России; единственная угроза для ее территориальной целостности в 1990-е и начале 2000-х гг. имела внутреннюю природу. Суверенитет, понимаемый как монополия на насилие или на исключительные действия[954] (т. е. на волюнтаристские решения, добавим мы от себя) в современной России существует в одной из самых явных форм: с каждым годом государство все менее утруждает себя, объясняя те или иные свои действия правовыми нормами. Захваты чужих территорий и экспроприация бизнесов у собственных граждан, профанизация электорального процесса; отправка за решетку (в том числе и несколько раз подряд[955]) за несовершенные преступления[956], чуть ли не открытое функционирование «фабрики наемных убийц», действующих в стране и за рубежом[957], — если все это для власти кажется нормальным, то о каких угрозах ее суверенитету сегодня можно говорить? С другой стороны, риторика «безопасности», которая на протяжении многих лет была главным слоганом Кремля, выглядит еще более оригинальной и странной. Мы не будем в очередной раз повторять, что основную угрозу для России сейчас представляют возможные ответные меры тех стран, которые обеспокоены ее безрассудным внешнеполитическим курсом; отметим два других обстоятельства. Во-первых, безопасность в современном мире практически недостижима: чем больше прогрессирует глобализация, тем с большими рисками сталкиваются все страны — и ведущие, и периферийные. «Продавать» безопасность привлекательно, но данного товара в наличии попросту не существует[958].

Никакие инвестиции в силовиков и никакие рамки в метро и аэропортах в сегодняшней России не гарантируют от инфильтрации террористов. Никакие вложения в развитие российских ВПК и ядерной энергетики не станут препятствием для техногенных аварий и катастроф. В риторике западных правительств эта тема возникает периодически, но «исчезает с радаров» за считаные месяцы — все прекрасно понимают, что власть не может обеспечить необходимых гарантий, и постепенно уводят тему в тень до новых подобных же случаев. Во-вторых, что, на наш взгляд, куда более примечательно, безопасность и подлинный имперский дискурс сочетаются очень плохо. Любые имперские предприятия — от римских завоеваний до европейской колонизации — были исключительно рискованными. Потому неслучайно в успешных империях воспевались героизм, риск и жертвенность — но не безопасность и спокойствие. Упор на «безопасность», сделанный российскими властями начиная с середины 1990-х, четко свидетельствует о том, что система очень боится дестабилизации и на подсознательном уровне понимает, что современная российская имперскость скорее обращена внутрь системы, будучи ориентированной на подавление собственных граждан, чем направлена вовне, где могли бы возникнуть подлинно имперские проекты.

Наконец, последней из важных фобий, которые сегодня нельзя не заметить в России, является панический страх перед альтернативными мнениями, разными точками зрения, любой протестной активностью. Несмотря на то, что в стране в настоящее время нет оппозиции в собственном смысле этого слова[959], а существует в лучшем случае лишь разрозненное движение несогласных и недовольных, власть панически боится его развития. Мы не будем сейчас касаться всех причин такого положения дел, но отметим, что в российском политическом дискурсе в последние годы появилось особое, малоопределенное понятие «власть», которое существенно деперсонифицирует конкретных людей, ответственных за то или иное принимаемое решение. Параллельно происходил и продолжается необратимый процесс сакрализации понятия «государство», которым сейчас обозначается (причем вполне сознательно) не аппарат управления, а некая высшая сущность, выступающая демиургом по отношению к обществу[960]. Соединение в общественном дискурсе понятий «власти» и «государства» выглядит еще одним шагом в сторону утверждения имперской формы правления в современной России: по мере того, как из всей этой словесной эквилибристики исчезает упоминание собственно управленческих функций, оказывается, что критика «государства» идентична измене таковому, а в силу тождественности государства и власти этот же подход распространяется и на отдельных «представителей власти». В результате гармонично выглядит недавно введенная ч. 3 статьи 20.1 Кодекса об административных правонарушениях, предусматривающая штрафы и даже арест за «распространение в информационно-телекоммуникационных сетях информации, выражающей в неприличной форме… явное неуважение к обществу, государству, официальным государственным символам Российской Федерации, Конституции Российской Федерации или органам, осуществляющим государственную власть в Российской Федерации»[961], аналоги которого сегодня встречаются в основном только в монархиях[962]. В России «величество» подменяется кастой служителей «государства», и аппарат подавления общества становится выведенным из-под его контроля (один из авторов полагает, что мы имеем дело с часто свойственным империям концептом строго сословного общества[963]).

Имперское по своей природе отождествление «государства» и власти делает невозможным формирование в России современного общества. С одной стороны, оно предполагает отсутствие реальных демократических процедур, так как последние как раз и ориентированы на поступательную смену одной власти другой в рамках одного и того же государства (в данном контексте естественно напомнить и новацию с «обнулением» сроков пребывания в должности президента Российской Федерации после принятия поправок к Конституции, открывающую В. Путину путь к пожизненному президентству[964]). Проблема с выборами, обостряющаяся в России с каждым электоральным циклом, обусловлена именно этим: даже самая малозначительная смена персоналий во власти рассматривается «элитами» как катастрофа «государства», и поэтому свободные выборы de facto воспринимаются как антигосударственная деятельность, как своего рода попытка заговора или переворота[965]. С другой стороны, в таком «государстве» не может быть иной власти, кроме олицетворяемой «государевыми людьми», — и это является приговором правовому порядку как таковому, ведь суд в современных обществах действительно является властью (можно даже не напоминать, что, например, решение Верховного Суда США по делу Brown v. Board of Education of Topeca, а не 14-я поправка к Конституции, установило равноправие граждан вне зависимости от цвета кожи[966]). В российском случае независимость суда невозможна просто потому, что «власть не может быть неправа»[967], — иначе, как полагают приватизировавшие ее политики, пошатнется вся конструкция государственности, что «по определению» недопустимо и вредно.

Современная российская имперскость — и это подтверждается присутствующими в сознании как элит, так и народа фобиями — имперскость «обороняющаяся»; она стремится не утверждать новые нормы (что входило в планы многих строителей империй — от Александра Македонского до Наполеона), а сохранять предшествующие в возможно более примитивном виде. И здесь мы переходим ко второй части параграфа — к оценке мифа как важнейшего инструмента легитимации отечественной имперскости и его места в жизни российского общества.

Главным — и в то же время наиболее сомнительным, если так можно сказать, — является миф об успешности нынешней России. Он представляет собой довольно сложную идеологическую конструкцию, состоящую из нескольких элементов. Успешность, а точнее даже величие, России конца 2010-х гг. обосновывается в первую очередь не объективными показателями экономического развития или влиянием страны в мире, а сравнениями — с прежней Россией времен «смуты» 1990-х; с другими странами, которые, как правило, развиваются еще менее успешно, чем она сама; и даже с некими абстрактными представлениями о ее состоянии. Риторика так называемого вставания с колен проявилась с самого начала путинской эпохи; для демонстрации своих достижений он обращался к сравнению с 1990-ми гг. в президентских кампаниях 2004, 2012 и даже 2018 г., несмотря на то, что со временем число россиян, отчетливо помнивших события тех лет, уменьшалось, а экономические успехи страны выглядели все менее убедительно. Параллельно изменялся контекст (но не принцип) сравнения страны с другими обществами: если в 2000-е гг. основным объектом была полумифическая Португалия, которую Россия должна была вот-вот догнать экономически, то позже акценты переместились на Украину, по отношению к которой Россия представляла собой образец хозяйственных успехов и политической устойчивости[968]. Наконец, все это дополнялось постоянными «разоблачениями» вражеских утверждений о несостоятельности многих российских достижений, которые со временем становились все более агрессивными и составляли все бóльшую часть официальной пропаганды.

Помимо этой «сюжетной линии», Кремль в течение долгого времени эксплуатировал сюжет о растущем международном признании России и ее военно-политической мощи, который в наибольшей степени соответствовал возрождавшемуся имперскому нарциссизму. Надо отдать должное российским властям — все предпринимавшиеся ими военные авантюры пока заканчивались относительно успешно; по крайней мере их удавалось осуществить без серьезных потерь и искусно «продать» собственному населению. Грузия в 2008 г., Крым в 2014-м, Донбасс в 2014–2015 гг. и Сирия после 2015 г. — все эти авантюры действительно заставали соперников врасплох и создавали впечатление силы России и слабости ее соперников[969]. Несмотря на то, что все эти акты «театрализованного микромилитаризма»[970] не изменяли существенным образом никаких геополитических раскладов, а их результаты часто становились для России обузой, в мире сегодня является чуть ли не общим местом, что Россия представляет собой силу, без которой сложно или даже невозможно решить ни одну серьезную международную проблему[971]. Хотя лично нам такое мнение кажется ошибочным, внешняя политика, несомненно, стала для Кремля «темой № 1» именно потому, что она демонстрировала массу воображаемых успехов в условиях, когда во внутриполитической сфере представить себе таковые было невозможно.

Наконец, миф о величии страны нашел свое концентрированное выражение в поведении элит, которые во все большей степени действуют как окружение монарха, а не демократически избранное правительство. Умножение бюрократии, огромное увеличение ее доходов, произвольно принимаемые финансовые решения, бессмысленная помпезность и многое иное, что характеризует сегодня российскую элиту, также может рассматриваться в контексте болезненного желания убедить саму себя в том, что Россия действительно «встала с колен» и может на равных разговаривать с другими великими державами, не «заморачиваясь» «оставленными в тылу» проблемами.

Между тем в последнее время этот тип имперской мифологии начинает терять свое влияние на массы. Да, 66 % россиян уверены, что их стране угрожают враги (а 23 % полагают, что Россия окружена ими «со всех сторон»)[972], более половины считают реальной агрессию против России с применением ядерного оружия[973], а 36 % при этом убеждены, что российская армия — самая эффективная и боеспособная в мире[974], но нарастающие экономические проблемы порождают все бóльшие сомнения в том, насколько реально нынешнее «величие» страны и ее способность успешно противостоять существующим вызовам. В 2020 г. в одной из самых мощных в военном отношении держав мира минимальная зарплата составляет в эквиваленте $6,7 в день (12 130 рублей/месяц), а минимальная пенсия — $5,1 в день(9311 рублей/месяц)[975], — в то время как руководители госкомпаний в 2016–2017 гг. официально зарабатывали по $40–50 тыс. ежедневно[976], а у «простых полковников» силовых структур изымались суммы в $160–190 млн наличными[977]. Чем дольше экономика страны не развивается, тем меньше величие идентифицируется населением с противостоянием остальному миру и непомерными богатствами элиты и тем более необходимой становится альтернативная мифология, которая могла бы верифицироваться в куда меньшей мере.

В такой ситуации на первое место выходит новая мифология, обосновывающая величие России не ее реальными или воображаемыми достижениями в настоящем, а ее победами в прошлом. Представление 1990-х гг. как эпохи проблем и катастроф быстро привело к обесценению Дня России в путинской мифологической системе и породило потребность в новом празднике, отмечающемся в связи с успехами борьбы с поляками, — похоже, самым нелюбимым В. Путиным из российских соседей[978]. На протяжении нескольких лет делались попытки закрепить эту памятную дату в российском календаре и в сознании россиян, но полного успеха достичь так и не удалось — поэтому с конца 2000-х гг. акцент был сделан на День Победы и сопутствующую ему военно-патриотическую проблематику. Власть приватизировала народную скорбь и память[979]; породила десятки частных мифов о подвигах в годы войны; сделала георгиевскую ленту чуть ли не общегосударственным символом[980] — и на фоне войны с Украиной дошла до того, что люди стали называть во многом кощунственным словом «победобесие»[981]. Мифология истории, сводящаяся к героизации военных побед, имела два следствия: с одной стороны, она легитимизировала проблемы и лишения, призывая население не пасовать перед нарастающими сложностями (и потому не быть излишне требовательным к властям); с другой стороны, она способствовала заметной концентрации внимания на роли личности (вождя) — что оборачивалось, например, реабилитацией И. Сталина и сталинизма[982], но при этом выступало и прочным моральным основанием для вынесения вотума доверия нынешним лидерам («главнокомандующих в воюющей стране не меняют»[983]).

Это направление отечественной мифологии сейчас находится на подъеме, однако при ближайшем рассмотрении и оно является временной мерой, способной поддерживать веру россиян в идеальный характер своей страны и ее политической системы, — причем сразу по нескольким причинам. Во-первых, российская история веками использовалась не только для возвеличения облика страны, но и для дискредитации ее периодов, ассоцировавшихся с теми или иными правителями. Н. Хрущев и М. Горбачев нанесли масштабные удары по сталинскому культу; альтернативные описания событий начала Великой Отечественной войны распространены достаточно широко[984], а переписывание истории ведется в последнее время слишком топорно, чтобы можно было надеяться на то, что через какое-то короткое время Россия в очередной раз не окажется страной с непредсказуемым прошлым.

Кроме того, апелляция к исторической мифологии крайне опасна для власти, вынашивающей имперские устремления, — просто потому, что она вызывает исключительно двусмысленные реминисценции у партнеров и соседей России. Новая идентичность постсоветских народов во многом строится на собственных мифах и на собственной истории — и она в большинстве случаях враждебна российской исторической мифологии. Украинцы не забудут Голодомор, прибалтийские народы — оккупацию 1940 г., поляки — оправдываемый ныне российскими политиками пакт Молотова — Риббентропа и «заход» советских войск в Польшу в 1939 г.[985], чехи и словаки — считающееся сегодня в Кремле чем-то обыденным вторжение в их страну в 1968 г.[986], и т. д. В итоге оказывается, что военно-историческая мифология, может, и укрепляет власть Кремля над умами великороссов, но никак не открывает пути к преодолению того уязвленного состояния, в котором Россия оказалась после распада Советского Союза. Наконец, у данной традиции есть еще одно уязвимое место: каким образом, не может не возникнуть вопроса, столь победоносная страна оказалась в ее нынешнем положении? Почему побежденные три четверти века назад немцы живут намного лучше русских? Почему недавно братские народы рвутся к бывшим врагам, а не к «лучшему другу»? Где те достижения, которыми мы привыкли гордиться за пределами чисто военной мифологии, — где успехи космонавтики, где ученые и изобретатели, где, наконец, немифологизированная историческая память, которую французы и немцы, итальянцы и англичане ежедневно чтут, спасая от разрушения исторические памятники и культурные практики, массово и сознательно уничтожаемые в России? Таким образом, можно говорить о том, что усилия всех военно-исторических обществ вряд ли станут надежной основой новой российской идеологии.

И тут в дело вступает самая неотразимая часть нынешнего российского мифотворчества — утверждения об «особости» и «уникальности» русской нации, которые являются безусловными основаниями для непреходящей гордости за страну. В последние годы эта мифологема материализовалась в концепцию особенного российского «консерватизма»[987] — концепцию исключительно противоречивую и поддерживаемую сегодня людьми крайне разнородных политических взглядов и этических позиций. В 2010-е гг. с благословения Кремля в оборот было введено понятие «традиционных духовно-нравственных ценностей», которые считаются сегодня важнейшим краеугольным камнем обеспечения национальной безопасности[988]. Блюстителем этих доктрин стала Русская православная церковь, занявшаяся как популяризацией данных ценностей и практик, так и приданием им нормативной силы. Россия, стремящаяся стать идеалом консерватизма, превратилась в одну из самых гомофобских стран Европы[989]; судебные решения стали выноситься на основе сомнительных актов церковных соборов[990]; был запущен процесс архаизации сознания населения и утверждения если не религиозности, то обрядности, предписываемой православной традицией. Подобная мифологема имеет исключительно важный смысл для нынешней власти. Во-первых, она помогает провести линию исторической преемственности, практически не привязанную к событийному ряду и потому вызывающую куда меньше сомнений в своей правдивости, но работающую как важная социальная «скрепа». Во-вторых, церковь становится «дополнительной опорой» власти после бюрократии и силовиков, выступая в то же время как мощный «громоотвод»: все чаще священники обращаются к народу, призывая предаваться духовному просветлению вместо решения чисто практических задач и проблем[991]. В-третьих, провозглашая особость «традиционных российских ценностей», политическая элита выводит страну за пределы, обозначаемые современной доктриной прав человека, — и, таким образом, получает новые аргументы в поддержку того, что «Россия — не Европа», и еще раз легитимизирует образ внешнего мира как вражеской среды.

В очередной раз можно сказать, что данная мифологема также сталкивается с жестокой реальностью, в которой Россия вовсе не предстает страной традиционных ценностей. Сегодня Россия является одним из лидеров среди европейских стран по внебрачным беременностям и рождению детей несовершеннолетними[992]; по доле детей, воспитывающихся в неполных семьях[993]; по числу насильственных действий против женщин в семье[994] (которые недавно были декриминализированы в угоду тем же «традиционным ценностям»[995]); по распространенности алкоголизма и особенно наркомании[996]; проблема ВИЧ стала сегодня одним из вызовов для выживания нации, по мере того как эпидемия охватила более 1 % населения в 40 российских регионах[997]. Россия сегодня — вовсе не коллективистская и «соборная» нация, а общество, в котором процветает индивидуализм и во многом подорваны традиции взаимопомощи и сочувствия. Все это не противоречит имперской идеологии как таковой, но порождает серьезные сомнения в том, что страна может считаться светочем нравственности и строить на особых моральных ценностях свою идентичность в мире XXI века.

Мифы, разумеется, на то и мифы, чтобы люди не занимались их каждодневными опровержением или верификацией. Как и раньше, сегодня люди готовы верить самой большой и откровенной лжи, которую обрушивает на них официальная пропаганда, — и именно поэтому доверие российских граждан к предлагаемой им повестке дня и к представляемой властями системе аргументации остается очень высоким. Мифотворчество, которому предается нынешняя российская элита, выступает не менее важным элементом доминирования, чем выстраивание фобий; как в первые, так и во вторые верят сегодня не только обыватели, но и сами создатели данных конструктов. Однако, возвращаясь к основной теме, следует признать, что увлеченность мифами не помогает решить две исключительно важные задачи.

Первая из них состоит в укреплении имперской легитимности. Мы можем ошибаться, но в истории было не так много успешных империй, основанных на мифологемах. В большинстве случаев важнейшими элементами легитимации империй выступали культурные и технологические достижения метрополии, благодаря которым она обеспечивала победы над своими противниками/cоседями и устанавливала над ними долгосрочное доминирование, превращая в естественную периферию. Именно реальные элементы превосходства метрополий над колониями и удерживавшимися военной силой территориями выступали главным рычагом имперского строительства — и история России подтверждает это как нельзя лучше. Даже в тех случаях, когда для распространения империи применялись религиозные доктрины (как, например, при завоевании испанцами Америки), они играли вспомогательную роль и были бы бессильны, не стой за их носителями технологическое и военное превосходство. Чисто «мифологические» империи, мы полагаем, становились наиболее жестокими и недолговечными — классическим примером тому является нацистская Германия, подчинившая логику пространственной экспансии мифу расового превосходства. Поэтому мы повторим: увлеченность российской политической элиты мифотворчеством и пропагандой говорит о слабости, а не о силе нынешнего имперского проекта.

Вторая касается вопроса о целеполагании и о задавании ориентиров развития. Мифы, какими бы разнообразными они ни были, в их современном российском исполнении объединены одной специфической чертой: они либо выводятся из прошлого, либо героизируют его. В отличие от любых других имперских мифов, даже коммунистического или нацистского, они не рисуют будущего в категориях, отличных от встречавшихся в прошлом. Они не пропагандируют перемены и развитие, а призваны обосновать претензии существующего — причем сформировавшегося как «великая историческая случайность»[998] — порядка на состоятельность и успешность. Обращенность основных идеологических концептов в прошлое, поиск культурных, этических и религиозных «скреп» подчеркивает тяготение политических элит к воспроизведению старых форм управления и социальной организации, так как правящая верхушка (неважно — логически или инстинктивно) приходит к пониманию: любая из черт современной организации общества — федерализм полиэтничного государства, демократия состоявшегося социума, свободная конкуренция успешной экономики — кардинально противоречит всем традициям, существовавшим в России с самого ее возникновения как Московской империи.

Поэтому без излишнего преувеличения можно утверждать, что мифы нынешней России говорят о том, что страна не живет в постимперском периоде ментально, а фобии — что она не приняла его политически. Практически вся «работа мысли» нынешних россиян — как обывателей, так и идеологов и политиков — направлена прежде всего на восстановление ощущения имперскости страны, на недопущение того, чтобы люди начали воспринимать себя свободными гражданами, личные цели и задачи которых доминируют над «общественной целесообразностью», а оставались подданными, чьи разум и воля полностью подчинены интересам государства.

Россия сегодня — это не столько успешная, сколько напуганная (причем прежде всего именно постимперскими трендами) страна. Ее настороженное, а часто даже враждебное отношение к внешнему миру обусловлено откровенной завистью к тем, кто сумел выстроить успешное управление сложными системами в условиях экономической открытости и политической свободы; ее увлеченность традициями объясняется ощущением угроз, которые она видит исходящими от демонтажа имперских структур, происходящего в мире на протяжении без малого всего последнего столетия. Используя, как она делала это много раз в ходе успешных рецепций, предоставляемые внешним миром технологии, Россия упорно не желает адаптировать к ним свои социальные практики.

Трансформация нынешней России в современное государство не рассматривается ее элитами как опция именно по причине нежелания расставаться с имперскими комплексами и иллюзиями. Непонимание того, что может остаться от имперски организованной страны в условиях расширения полномочий регионов, обусловливает практическое уничтожение отечественного федерализма и возвращение к модели унитарного государства, состоящей из территориально неопределенной метрополии и многочисленных окраин. Неготовность к политической конкуренции обусловливает паническое неприятие демократии и стремление редуцировать ее то к «управляемой», то к «суверенной», а на деле — к замене выборов профанацией с заранее известными результатами. Неспособность оперировать в среде, где экономические возможности никак не зависят от политической власти, а зачастую даже определяют ее облик и цели, приводит к искоренению конкуренции, огосударствлению народного хозяйства и в конечном счете к усилению доминирования в нем отраслей, в которых значение природной среды максимально, а значение человеческого капитала стремится к нулю. Российский консерватизм представляет собой скорее консервацию практически всего — как хорошего, так и плохого, — что было достигнуто Московией, Россией и Советским Союзом в ходе их имперской эволюции, с единственной целью не дать имперской эпохе закончиться, если не пространственно, то хотя бы ментально.

Завершая последнюю главу нашей книги, мы осознаем, что ее название не является оптимальным. Ответ на вопрос, куда мы пришли, одновременно прост и невозможен. Совершенно определенно можно констатировать только несколько обстоятельств.

Во-первых, столкнувшись с шоком имперского распада, Россия не столько не смогла, сколько даже не попыталась найти адекватных форм постимперского политического существования. В рамках нашей концепции этот факт объясняется очевидным моментом: империей было не только все пространство, занимавшееся Россией в начале XX века или Советским Союзом в конце того же столетия; ею была и та политическая общность, которая это пространство консолидировала. Потеряв свою периферию, Российская империя во многом (хотя и не во всем) вернулась к Московской со всеми ее прежними противоречиями. Именно поэтому основной задачей российские политические элиты изначально считали не переформатирование нового государства в современную федеративную политию, а разного рода игры с отколовшейся периферией, которую до сих пор воспринимают в качестве если не потенциальных провинций, то реальных вассалов. Империя перешла от более развитой и масштабной формы к менее развитой и масштабной — но не перестала быть империей.

Трагичность ситуации в данном случае заключается в том, что новая имперская идеология вполне естественно пытается найти точки опоры не в том, чем в свое время была сильна Российская империя — в принесении европейской культуры в отсталые периферийные районы и утверждении европейскости даже на берегах Тихого океана, — а в том, в чем видела свою идентичность Московская — в уникальном православии, особой неевропейской культуре, самодостаточности и закрытости от мира. Это, повторим, представляется нам совершенно естественным выбором социального организма, а не позицией, искусственно навязанной обществу отдельными политиками или кланами. Все политические «новации» последнего времени — от практически легализованного чиновничьего кормления до формирования сословного общества, от построения властной вертикали до деградации правового сознания — идут именно из прежней Московии, и в будущем этот тренд, скорее всего, будет лишь усиливаться. Сегодня можно уверенно утверждать, что предпосылок для формирования современного государства в России намного меньше, чем в последние годы существования как Российской империи, так и Советского Союза, которые оба по своей природе являлись продуктами синтеза московских и европейских политических порядков, технологических практик, идеологических установок и человеческого капитала.

Во-вторых, на протяжении постсоветского периода очень быстро выяснилось, что российский/советский имперский проект, так или иначе ориентированный на «специфическую глобализацию» и борьбу за достойное место в Европе/мире и требовавший технологического прогресса и постоянной модернизации (провалы в этом отношении, как в середине XIX века, рефлексировались и исправлялись), более не актуален. В ярко выраженный имперский период своего развития Россия неоднократно модернизировалась (хотя ни одна попытка не была успешной и доведенной до конца) и к середине ХХ века, уже в облике СССР, стала современной индустриальной страной. Данный тренд в целом подготавливал ее постимперскую историю, делая человеческий капитал основным фактором экономического прогресса. Однако резкая «московизация» постсоветского российского государства потребовала переноса акцента на те сектора хозяйства, которые можно было достаточно легко консолидировать в руках государства и которыми можно было распоряжаться без вовлечения в данный процесс значительной части общества. В результате катастрофическая деиндустриализация страны и превращение ее в сырьевую экономику, зависящую от своей поселенческой колонии, полностью скопировали ситуацию, существовавшую в Московской империи на излете ее истории.

Трагичность ситуации в этом случае состоит в том, что власти не только с радостью согласились вернуть страну в статус «энергетической сверхдержавы/вки», полностью зависящей от извлечения и перераспределения природной ренты, но и начали воспринимать всю экономическую реальность как сферу извлечения ими не произведенного дохода. Если в современных обществах государство претендует на значительную часть общественного продукта в силу того, что создает оптимальные условия для его производства и использует перераспределяемые средства в основном на повышение качества жизни граждан, то в России претензии власти на национальное богатство обусловлены совершенно иррациональными соображениями «высшей целесообразности». Поэтому, как и во времена Московской империи, население не рассматривается как производительный и тем более как креативный класс, его воспринимают исключительно как податное сословие, заботы о благополучии которого излишни. Именно отсюда возникает популярное в последнее время отношение к народу как к «новой нефти», а также набирающая обороты «оптимизация» всех элементов социальной сферы. Итогом, видимо, должно стать идеальное государственное хозяйство, в котором серьезному частному бизнесу не останется места, а государство будет контролировать как извлечение ренты, так и ее «отпуск» в руки отдельных подданных. Параллельно остальные сферы экономики будут технологически деградировать, а конкурентоспособность страны — снижаться. Условий для слома этого тренда и «возвращения к нормальности» мы, откровенно говоря, не наблюдаем.

В-третьих, крах прежнего имперского проекта и отбрасывание страны в парадигмы прежнего обусловил резкое изменение отношения власти к людям, которое мы уже отметили выше. Однако если в прежних российских империях человек массово приносился в жертву имперским замыслам/величию, то сегодня его нуждами пренебрегают прежде всего из-за материальных интересов правящей элиты. Нынешний имперский проект по преимуществу интровертен; невозможность восстановления прежних форм очевидна — и поэтому задачей является создание такой системы власти, при которой (как и во времена московских князей) элиты распоряжались бы страной как своей собственностью. Проявлениями этого можно считать разгул пропаганды, призывающей гордиться иллюзиями процветания, а не реальностью; демонтаж доступного здравоохранения; кризис образования; наконец, распространяющиеся бедность и нищету. Происходящее мы считаем одним из видов антинародной элитной консолидации, свойственной сословным обществам и вряд ли могущей быть обращенной вспять.

Трагичность этого тренда связана прежде всего с невиданным в истории московских/российских имперских структур пренебрежением к человеческому потенциалу страны. Сколь бы жестокими ни были те или иные прежние формы управления империей, они были ориентированы на умножение населения, рост продолжительности жизни и повышение уровня образования — но сегодня вся социальная сфера находится в кризисе. Примечательно, что за период «имперского ренессанса» (отнесем к нему условно отрезок с 2000 г. по настоящее время) Россию покинуло больше людей, чем в эпохи эмиграций, обусловленных крушением как Российской, так и советской империй[999]. В открытом глобализированном мире, где отъезд из страны не воспринимается ни как трагедия, ни как нечто необратимое, надеяться на возвращение хотя бы части уехавших не приходится. Распространяющаяся бедность и формирующаяся замкнутость элит сегодня фактически заблокировали возможность карьерного успеха для людей, не принадлежащих к «новой аристократии»[1000] (не зря в последнее время открыто обсуждаются перспективы формирования следующего поколения высших управленцев из числа детей путинской «номенклатуры»[1001]). Россия превращается в такое же «коммерческое государство»[1002], которыми для своих хозяев были русские средневековые княжества, — не случайно некоторые исследователи проводят прямые параллели между прежними княжескими дружинами и современными кланами типа возникшего вокруг известного кооператива «Озеро»[1003]. Уверенная деградация человеческого потенциала страны поддерживает и будет поддерживать ориентацию на примитивизацию ее экономики, о которой мы уже говорили.

В-четвертых, недораспавшаяся империя оказалась в серьезном тупике в сфере внешней политики. Имперские иллюзии властей, соединенные с мировосприятием значительной части населения, требуют экспансии в направлении бывших провинций, защиты своей «сферы влияния», «окормления» оставшихся за рубежами страны соотечественников и сочувствующих. В то же время явное несоответствие финансовых и военно-политических потенциалов России и других мировых сверхдержав не оставляет надежд на реализацию этих планов. Следствием становится нарастающая конфронтация России и мира; империя, судя по всему, не может ужиться с современными демократическими государствами. Соперничество и конфликты ведут к дальнейшей изоляции страны, отуплению ее населения и ускорению эмиграции тех, кто не идентифицирует себя с соответствующей политикой или стремится к той самореализации, которую не обеспечивает строящаяся в стране государственная экономика.

Трагичность внешнеполитической ситуации обусловлена ее вероятной немодифицируемостью в ближайшие десятилетия. В последние годы конфликт с внешним миром представляется политиками как основная причина российских экономических и социальных проблем, а необходимость противостояния Западу во многом обосновывает важность утверждения собственных нравственных ценностей. Именно поэтому, на наш взгляд, очередная внешнеполитическая «перестройка» или хотя бы «перезагрузка» выглядит малореальной: внешняя политика в нынешней России, хоть и кажется самостоятельной сферой, давно превратилась в подпорку внутренней[1004] — и сейчас властям необходим конфликт, которым они могли бы объяснять результаты собственной несостоятельности. У внешнего мира пока также нет серьезных причин искать благосклонности Москвы, которые могли бы привести к восстановлению разрушенных связей. Таким образом, и в данной сфере, как и во многих других, Россия сегодня как бы находится в некоем тоннеле, или колее, которые однозначно предопределяют ее дальнейшее развитие.

Что следует из сказанного выше? На наш взгляд, только одно: попытка реставрации московских/российских имперских практик, предпринятая после краха Советского Союза, была вполне естественной и, видимо, неизбежной. Сегодня понятно, что она не завершится никакой серьезной территориальной экспансией и новая империя останется ориентированной вовнутрь, подавляя собственное население в гораздо большей мере, чем угнетая чужое. Становится также очевидным, что имперский ренессанс имеет чрезвычайно комплексный характер: в нем задействованы и ожидания населения, и коммерческие интересы элит; и объективные экономические тренды, и элементы осознанно проводимой антисоциальной политики; и внутри-, и внешнеполитические факторы. Поэтому было бы совершенно ошибочным предполагать, что события, свидетелями которых все мы стали в начале XXI века, были случайными и обусловлены персональными факторами. Постсоветское развитие не могло не пройти через этап «увлеченности» имперскостью, а сама она не могла не копировать практики той Московской империи, в границы которой в общем и целом сегодня заключена страна.

Основным выводом, к которому легко прийти, оценивая как нынешнюю политическую, экономическую и социальную ситуацию в России, так и позиционирование страны на международной арене, является тезис о том, что власти сегодня действительно больше всего ценят «стабильность», которая может рассматриваться как не-развитие. С одной стороны, дальнейшая архаизация экономики и общества, хотя они и могут казаться некоторой части элиты желательными, тем не менее вряд ли возможны без формирования серьезных угроз для национальной безопасности. С другой стороны, модернизация всех сторон жизни никак не входит в планы власти, так как способна подорвать ее положение собственника государства и его ресурсов. Поэтому основной задачей политической элиты выступает поддержание нынешнего устраивающего ее состояния при максимально возможном недопущении технологической и экономической деградации.

Задача эта, однако, исключительно сложна. Россия в ее нынешнем виде остается слишком комплексной страной для того, чтобы надолго вернуться во времена Московской империи. Несмотря на ее пространственную ограниченность, в ней «зашиты» все политические и национальные противоречия прошлых империй. Попытки Москвы представить себя в качестве мощного экономического игрока и центра постимперской интеграционной консолидации, несомненно, столкнутся с тем, что экономически метрополия в невиданной ранее мере зависит от своей поселенческой колонии. Откровенная слабость социальной политики будет вызывать нарастающую эмиграцию, что не было свойственно прежним российским имперским структурам. В результате долгосрочные источники экономического роста и повышения качества жизни уже сейчас выглядят исчерпанными, а в перспективе ситуация станет еще более драматичной. Все это говорит о том, что нынешний политический режим и нынешняя экономическая система, сформировавшиеся в России, не являются некоей конечной точкой постсоветского (и тем более постимперского) транзита. Впереди нас ждет неминуемая дестабилизация с непредсказуемыми результатами.

Власть боится такого сценария развития событий, и причины этого вполне понятны. Мы хотели бы отметить, однако, что известна масса случаев того, когда в нашей стране интересы власти и интересы народа расходились кардинальным образом, — и потому мы не считаем, что благо имперской верхушки сегодня является благом для большей части населения страны. И поэтому когда нынешний имперский режим окажется на грани краха по причине своей собственной неэффективности, мы убеждены, что у россиян не будет никаких рациональных причин стремиться продлить его существование. Постимперский транзит после распада Советского Союза не получился, как не получилось формирование ни демократического федеративного государства, ни современного правового режима, ни эффективной рыночной экономики, основанной на частном предпринимательстве. Но, перефразируя классика, «жить в мире и быть свободным от мира нельзя», а время империй в глобальном масштабе давно прошло. И когда рухнет в той или иной форме и та последняя империя, в которой мы сейчас живем, нам или нашим детям следовало бы не оплакивать ее, а всячески содействовать становлению нового, постимперского и правового, государства — первого в тысячелетней истории России…