Родилась Лина Костенко в маленьком городке Ржищеве, южнее Киева, на правом берегу Днепра. И одного только ее случайного замечания, мол, город детства похож на Макондо из маркесовских «Ста лет одиночества», достаточно для томов исследований. Макондо — вымышленный город, никогда не существовавший. Но лишь до тех пор, пока не был описан колумбийским гением. А после этого — он часть реальности, одна из моделей мира, в которой, так или иначе, отражаются исторические события, судьбы, люди, архетипы. В подтверждение своей мысли о сходстве Ржищева и Макондо Лина Костенко говорит именно о таких, архетипических, людях и образах: загадочная красавица, описанная в ее стихотворении как «ота сама Ївга»; усадьба неких Главацких, где ночью нечистая сила бросалась с печи поленьями; баба Марьюшка, по непроверенным данным ведьма, за которой ходил черный мистический кот; мертвая гадюка, вроде как найденная у алтаря заброшенной церкви.

Литературоведы когда-то назвали такую прозу «магическим реализмом». Но если оторвать это словосочетание от накопившегося за ним смысла и примерить к поэзии самой Костенко, то увидим, как точно оно ее характеризуют. Всё реально и нереально, магически подсвечено каким-то высшим смыслом, отчего кажется более правдивым и точным, чем сама реальность…

Ржищев — вообще хорошее место для рождения одного из украинских нациетворителей. Сколько в нем всего уместилось, на маленьком пространстве городка с населением до 10 тысяч. Здесь — поразительная глубина, не только днепровская, но историческая. Поселения неолита. Трипольская культура. На таком фоне Иван-город, упоминавшийся в летописи 1151 года, кажется юным (хоть и осталась от него одна только Иван-гора). А дальше — разрушение Батыевой ордой, восстановление и вхождение в состав Великого княжества Литовского, Речи Посполитой. Магдебургское право, полученное от короля. И войны, восстания — от Хмельниччины до Колиивщины. Но закончилось всё лишь вхождением в состав другой империи — Российской.

А в лесу за Ржищевом был древний мужской Спасо-Преображенский монастырь, до 1794 года — греко-католический. В 1852 году его реформировали и сделали женским. Говорят, монашенкой там была сестра русского писателя Николая Лескова. Иногда он приезжал к ней в гости и ехал дальше, вниз по Днепру, на могилу Шевченко.

Сколько надежд нес вольный 1917 год. Но Украинская держава не смогла консолидироваться. Вторжение Красной Армии, навязанная война, поражение УНР. И как следствие, страшнейшее горе — Голодомор. Ржищевский район, существовавший тогда, был одним из самых пострадавших на Киевщине. А потом — вновь большая война. С огромными жертвами, особенно страшными оттого, что потерь не считали и о том, как их уменьшить, не думали. Ужасный «Киевский котел» в 1941-м. А в 1943-м — жертвенный «Букринский плацдарм» (от названия села Букрин, в 20 километрах ниже по Днепру). Потом, уже во времена «Миру — мира!», затопление окрестных черноземов и церквей Каневским водохранилищем в 1974–1976 годах…

Маленький городок, каких тысячи, но язык не повернется сказать, что он — на обочине мировой истории.

Много есть версий происхождения имени Ржищева. От злакового «рожище»; от упоминаемого в летописи древнего «Вжище»; от польского «Rzesza» — толпа. Но самая любимая в народе версия — легендарная, выводящая Ржищев от слов «ржи ще», якобы сказанных казаком его коню. Существует несколько вариантов этой легенды. Лине запомнился самый драматичный из них.

После боя погибал от ран казак. Но лежал он в урвище под Иван-горой так, что не сразу найдешь. Ожидая помощи товарищей, просил своего коня: «Ржи ще, коню, ржи ще!», чтобы побратимы знали, где искать. Но, видать, все погибли, и не пришла к нему помощь. «Так или не так, а для меня с детства тот конь ржет. И казак умирает под Иван-горой. И некому его китайкой укрыть»[1]. Каков накал — как в античном мифе, трагедии, опере! Нечто подобное характерно и для стихов Костенко, посвященных старшим родственникам, родоводу. Там трагедии, может, и поменьше, но возвышенность изложения — примерно та же. Разве что смягчаемая самоиронией, мягким украинским юмором.

К примеру, «Люблю легенди нашої родини». Это рассказ о том, как украинские женщины, обидевшись, умеют на какое-то время замолчать столь весомо и сильно, что вся семья быстро понимает, как была неправа и просто умоляет прервать молчание. (А в ваших семьях такое бывало, бывает?) С первых строк читатель захлестнут эпическим задором, достойным «Энеиды»:

(По-тюркски «хуррем» — «веселая», прозвище Роксоланы при дворе Сулеймана Пышного. — Прим. авт.).

А вот Лине — пять лет. И она уже не просто шура-бура, но шура-бура, умеющая читать!

Девочка читает Альфреда Брема. Что именно — не уточнено, но почти наверняка это «Жизнь животных». Зная об этом, уже и на предыдущий стихотворный фрагмент смотрим иначе. Так вот откуда там и лев, и крокодил! Да не случайным словом — а развернутым образом: «повзе, як спраглий крокодил», «левино-жовті береги / Лежать, на кігті похиливши, зелену гриву шелюги».

Брем расширяет ее взгляд, ее горизонт, небокрай, делая его бескрайним. При этом сказка как бы совмещается со строгим знанием (пусть и поданным в научно-популярном виде). И вот уж камни на притоке Днепра, Легличе, текущем сквозь Ржищев, — не просто камни, а стадо тропических зверей, живущее в ладу с украинскими волами и лелеками. (Вот только коршуна убитого жалко.)

Впрочем, старожилы Ржищева рассказывают, что в этом стихотворении дело не только в Бреме и детской фантазии. Баньку на берегу Леглича поставили у порожистого места — там течение обтесало камни до гладкой округлости, так что все, а не только Лина, называли это место «бегемотиками». Правда, в стихах они вырастают до бегемотов и оживают: ревут по ночам да выпивают речку летом. Что Лина Костенко помнит имя речки — не странно. Хата, в которой она жила, стояла как раз на берегу Леглича. (К слову, Ржищев по форме похож на кривовато выписанную букву «Т»: он вытянут вдоль рек — Днепра и впадающего в него Леглича.)

Однажды Лина, сама маленькая еще девочка, не умеющая плавать, стала спасительницей. Тонул, как потом оказалось, соседской мальчик Виталик, меньше ее по годам. Но Лина обо всем этом не знала, когда услышала крик почтальона, шедшего мимо: «Спасайте ребенка!» Не разуваясь, скатилась по склону, в сорняках и колючках, и шлёпнулась в воду. Вспомнила (или вычитала?), что тонущих надо хватать за волосы. А он-то стриженый! «Черноволосая головка то появится над водой, то снова тонет. А в этом месте глубоко, нет дна под ногами. Сама не знаю как, но как-то выбросилась с ним на берег. Что-то слышала об искусственном дыхании — жму на грудь, а у него изо рта — вода фонтанчиком. Так я схватила его и потащила к взрослым»[16]. Дотащила. Время было к осени — прохладно, вечерело рано. В двух дворах, спасительницы и спасенного, развели костры, детей укрыли одеялами. А раз уж костер, угли, то и испекли что-то, и уже передают один другому печеную кукурузу и картошку.

…Но не только Брема читала юная Лина. У нее была «богатейшая детская библиотека» — вся, как она говорит, тогдашняя детская лектура. Печаль, однако, в том, что однажды библиотеку, подвешенную в сарае в корзинке, съела коза. Лишь одну книгу она отказалась потреблять — некрасовского «Деда Мазая». Любопытно, что прочтя ее, девочка поняла почти всё — кроме каких-то «дупелей», которых стрелял Мазай уже во второй строчке мини-поэмы. Что интересно, три кузины этого слова тоже не знали, хотя, как отдельно замечает Костенко, были начитанными и эрудированными.

«Три кузины», двоюродные мамины сестры, вообще занимают большое место в ее воспоминаниях. В Ржищеве Лина была и под их, а не только бабушкиной опекой. Три сестры очень любили цветы, выращивали их в саду, отчего описание-представление также становится похожим на сказочное.

По словам Костенко, красота «трех принцесс» была очень разной: «Одна эпическая красавица, тяжеловатая и волоокая, за некоторую манерность ее у нас называли “Пуркуа”. Вторая — веселая, живая, остроумная, работала на телефонной станции. Третья — классический тип Золушки, тиха и незаметна, красавица, если присмотришься»[18].

Была, правда, и четвертая сестра, Сусанна. О ней Лина Васильевна вспоминала реже и отдельно от «трех кузин», во-первых, потому что жила она в Киеве и приезжала в Ржищев только летом, во-вторых, потому что погибла в войну. Но в детстве эта кузина тоже производила огромное впечатление на девочку — ведь Сусанна была художником! Она ставила в саду мольберт и писала акварели — сирень, розы: «Выходила утром в тумане — вся в сиреневом среди сирени. Я залегала в траве и ждала, когда она появится. Это называлось — увидеть тетку в тумане. У меня сохранилась одна ее акварель»[19].

Забегая вперед. В шесть лет Лина с бабушкой переедет жить к маме с папой в Киев. Но летом, на каникулы, она часто будет наезжать в Ржищев. И вот пока мама болтала о чем-то с сестрой, девятилетняя Лина брала с шестка у печи и читала совсем уж взрослые книги: «Из того всего я мало что тогда понимала, разве что крайне удивилась, почему д’Аннунцио нравились женщины с низким лбом. А у Фрейда никак не могла понять, что такое “тотем” и “табу”»[20].

Остановимся и задумаемся. Нас вдохновлял факт, что пятилетняя девочка читает Брема. А как вам то, что в девять ребенок читает Фрейда и д’Аннунцио?! Пусть даже, что естественно, мало чего осознавая в прочитанном. Но что-то, самое простое, все же понимая. А если и не понимая, то все равно — усваивая, «записывая» в сознании, «на подкорке». Важно уяснить, что это не казус, не курьез, а очень важный факт в понимании условий становления личности Костенко.

По приведенному воспоминанию даже можно восстановить, какие книги «подчитывала» девочка за кузинами. Что касается Зигмунда Фрейда, это «Тотем и табу»[21] (первое издание на немецком — в 1913 году). В этой работе мыслитель-психолог развивает свою теорию происхождения религии и морали. И уж если Лина говорит, что никак не могла понять, что такое «тотем» и «табу», то значит, ЧТО-ТО она все же поняла. Попробуем предположить, что могло привлечь внимание ребенка в этой книге. Вероятнее всего — ее последняя треть, где много говорится о детской психологии, о наблюдении ребенка за домашними животными: лошадьми, собаками, кошками, а также — обитателями курятника (курица, петух, цыпленок). Там у Фрейда, кстати, мелькают и такие родные слова — «три кузины». Несомненно, что какой-то след в памяти такое чтение все же оставляло — понимание того, насколько сложен и интересен окружающий мир. Мир, в котором даже за такими обыденными кыцями и цыплятами кроются какие-то не вполне еще понятные глубины.

Вполне идентифицируемо и читаемое школьницей Линой произведение Габриеле д’Аннунцио. Это роман «Наслаждение» (1889). Девочка удивлялась, что автор с восторгом описывает «женщину с низким лбом». Вот эти строки в романе д’Аннунцио: «Воистину, она была еще более соблазнительна, чем тогда. Некая пластическая тайна ее красоты стала еще темнее и увлекательнее. Ее голова с низким лбом, прямым носом, дугообразными бровями, отличалась таким чистым, таким строгим, таким классическим очерком»[22]. Она — это Елена, не просто возлюбленная главного героя романа, эстета графа Андреа Сперелли, но женщина, восславляемая и почитаемая им.

В пересказе это выглядит чем-то сродни копеечному, базарному чтиву (в таком духе, кстати, была дореволюционная экранизация «Сладострастие», сделанная Петром Чардыниным в 1915 году). Но тут-то речь идет о литературе совсем другого сорта! «Наслаждение», первый же роман д’Аннунцио, написанный им в 25-летнем возрасте, стал ключевым текстом итальянских декадентов, эстетическим манифестом декадентства. Конечно, девятилетняя девочка не могла по-настоящему понять и оценить декадентский роман д’Аннунцио. Но, с другой стороны, так же несомненно, что опорные смыслы этой книги у нее в душе остались — почтение к женщине, культ красоты, восхищение вечным Римом (который кстати, будет играть такую большую роль в жизни ее дочки и внучки).

Откуда же взялись такие книги у тетушек? «Возможно из старых, недоуничтоженных советской властью библиотек»[23], — предполагает Костенко. Но как бы то ни было, нам стоит отдельно осознать, осмыслить сам факт наличия такой библиотеки в доме, где воспитывалась Лина; сам круг ее общения — три тетушки, читающие такие книги; всю ее в широком смысле семью, в которой не боялись хранить такие книги. И все это — не будем забывать! — в середине страшных для Украины 30-х годов. Для советской власти того времени Фрейд и д’Аннунцио — крайне сомнительные авторы.

Для начала отметим, что родители Зигмунда Фрейда имели прямое отношение к Украине. Семья его отца до переезда в Вену жила в Галичине, мать родилась в Бродах, выросла — в Одессе (в том же «Тотеме и табу» в качестве примера достаточно врачебных случаев из Одессы). Советская власть поначалу позитивно относилась к теориям Фрейда, видя в них материалистическое объяснение поведения человека. Фрейдизм пытались скрестить с марксизмом. В стране открывались соответствующие научные подразделения (Психоаналитическое общество при Наркомпросе, Психоаналитический университет). Но после широкой дискуссии в середине 20-х годов теории Фрейда были объявлены идеалистическими, несовместимыми с марксизмом, а психоанализ — разгромлен.

В чем-то похожей была судьба и наследия д’Аннунцио. Прежде всего, стоит отметить, что к его творчеству с большим интересом относилась Леся Украинка. Она еще в 1899 году подготовила для заседания Киевского литературно-артистического общества глубокий доклад «Два направления в новейшей итальянской литературе (Ада Негри и д’Аннунцио)». В следующем году статьи Украинки, сделанные на основе этого доклада, вышли сразу в нескольких журналах. По сути, у истоков «д’аннунцимании», нахлынувшей на Российскую империю, и продолжавшейся до начала 1920-х годов, стояла именно Леся Украинка. (И уже после нее волна эта захватила российских поэтов — Брюсова, Блока, Цветаеву.) Показательно, что когда Лев Троцкий в том же 1900 году по горячим следам разоблачал скверную сущность итальянца (статья «Кое-что о философии “сверхчеловека”»), он ссылался именно на материал и переводы Леси Украинки.

Отношение к д’Аннунцио при советской власти было неоднозначным. К примеру, чуткий Маяковский еще в 1919 году раскусил его и заклеймил, написав в «Советской азбуке»: «Фазан красив. Ума ни унции. / Фиуме спьяну взял д’Аннунцио» (Республика Фиуме — сепаратистское образование, существовавшее несколько месяцев в городе Риеке, д’Аннунцио был его диктатором). Но с другой стороны, в первой половине 1920-х д’Аннунцио еще воспринимался многими как военный герой, бунтарь, и даже, в общем-то, революционер. Лишь где-то с 1925 года в СССР окончательно разобрались, что это не та революция, не «красная», а «черная». После чего поэт-писатель и недолгий диктатор был надолго заклеймен как чернорубашечник, фашист. И почти забыт — вплоть до начала 1990-х.

Два только имени, Фрейд и д’Аннунцио, но насколько же они углубляют понимание того, в каких условиях росла и развилась Лина Костенко. 1930-е годы. Советская власть все жестче брала под контроль писательство и книгоиздание. После создания в 1934 году Союза писателей СССР контроль этот стал абсолютным. А маленькая Лина, меж тем, росла в несколько другом мире посреди другой литературы. В семье украинских интеллигентов, чье становление происходило на волне «украинского возрождения», украинизации 1920-х годов. Это люди в рыночные нэповские годы покупавшие и сохранявшие не простенький масслит, каких-нибудь «Месс Мэнд» и «Остров Эрендорф», а литературу высшего образца — как художественную, так и, говоря сегодняшним языком, non-fiction. Люди, не боящиеся держать и читать такую литературу в годы все более страшных репрессий. Вплоть до 1939 года!

…Но вернемся к маленькой Лине, ее «чарівним декораціям» — принцессиным цветам и сказочным садам. Тетушкин сад, по ее словам, «был самым таинственным»: «Там были облака сирени и невероятные розы. Самая младшая из принцесс… любила розы, выписывала новые сорта, а может и сама давала им имена — “Мона Лиза”, “Царица Тамара”, “Анна Каренина”. Даже варенье варили из роз»[24]. Не правда ли, после этого понятней становится буйство цветов (не только «кольорів», а и «квітів») в ее поэзии. Розы, сирень, астры — несть числа им, сквозь всю поэзию.

Но не будем забывать и про бабушкин сад. Более прагматичный, поскольку в нем больше фруктов. Вишни, яблоки, груши, разных сортов, в разную пору — цветения, созревания, опадания листьев. Ими тоже наполнена поэзия Костенко. («Стояла груша, зеленів лісочок. / Стояло небо, дивне і сумне. / У груші був тоненький голосочок, / Вона в дитинство кликала мене»[25].)

Но при этом в разговоре с дочерью Костенко уточняла, что цветочный «Бузиновий цар» из стихотворения, давшего имя всему детскому сборнику 1987 года, жил все же не в тетушкином, а именно в бабушкином саду — в самых густых зарослях, куда ей запрещали ходить. Но она ходила и видела — по настоящему видела! — его светящие из пахучей сирени глаза:

Комментируя другие свои строки: «А в сні далекому, туманному, не похиляючи траву — / Дюймовочка в листочку капустяному, — / я у життя із вічності пливу», поэтесса объясняла, что магия этого ощущения — единства ребенка, новой души, появившейся на свет, со всем миром природы — особенно остро проявляется, если «ребенок вырастает там, где все растет, цветет, где все циклично меняется». (И дальше в своем диалоге мать и дочь, Костенко и Пахлевская, подметили, как из «надднепрянских садов» Лины вырастают философские сады Лины Васильевны. Греческий сад как место Аристотелевых диалогов, барочные итальянские сады и французские сады Ле Нотра из «Снігу у Флоренції», сборник «Сад нетанучих скульптур» (1987), в конце концов — вавилонские «сады Семирамиды» из «Записок самашедшего».)

Закольцовывая тему «магического реализма». Ржищев стал для Костенко ассоциироваться с Макондо, в первую очередь, благодаря бабушке, умевшей изящно овеществить сказку, сделав ее частью жизни. «Йшла Киця по водицю» да провалившаяся в колодец в соседском саду; «ходив Гарбуз по [бабушкиному] городу»; «Коза-дереза», поедающая, как оказалось, не только кленовые листочки, но и книжные; «Брехунчик», живущий, как объяснила бабушка, на затылке, и начинающий шевелиться, когда девочка говорит неправду, — для внучки Лины это все были реальные существа, а не отвлеченные образы. Поэтичная магия жизни.

Но были в украинском Макондо и свои страхи, ужасы, неведомые колумбийцам. 1933–1934 год, Голодомор. В Ржищеве было полегче — это все же не село, а городок, какие-то предприятия — значит больше шансов выжить. Но дальше — на дорогах к Киеву — лежали и умирали от голода люди, украинские крестьяне. Лина Костенко воспроизвела эту картину, описанную ее матерью, в «Марусе Чурай»: «Лежать під лісом люди на траві, / на грудях склавши руки воскові, / лицем до неба, тьмою оповитого, / напівукриті хто сачком, хто свитою, — / чи вже умерли, чи іще живі?»[27]

Лина родилась в учительской семье. Отец ее, Василий Григорьевич, несмотря на молодость, был директором школы № 55 в Киеве на Шулявке. Но его по разнарядке отправили директорствовать на Луганщину, в Каменный Брод (ныне — Каменнобродский район Луганска). Он преподавал там историю и математику (какие разные предметы!), жена его преподавала там же. Жили они в комнатке при школе.

Первый раз на отца донесли в 1930 году. После сворачивания политики украинизации, начавшейся в 1929 году, национальная интеллигенция была под особым подозрением. Человек начитанный, знающий много языков, острый на язык, он как-то играл в шахматы с одним знакомым. Поигрывая, и о жизни говорил, наговорив по тем временам лишнего. После чего к отцу пришли с обыском и допросом. При обыске энкавэдэшники искали, где подозреваемый «хранит оружие». «Ось моя зброя!» — сказал Василь, показав на колыбельку с семимесячной дочкой. (Как, однако, провидчески получилось — просто по Лесе Украинке: «Вигострю, виточу зброю іскристу, / Скільки достане снаги мені й хисту». Именно таким оружием, отточенно-острым, стала со временем поэзия Лины Костенко.) «Вы издеваетесь над нами», — сказали чекисты. «Це ви знущаєтесь наді мною», — ответил Василь. «Его забрали. В год моего рождения, мне было месяцев семь. Считается, что 37-й был годом арестов, на самом деле аресты начались значительно раньше»[28], — грустно резюмирует поэтесса.

Через тринадцать месяцев Василя отпустили. Он, как уже помеченный властью, с трудом смог найти работу. В 1937 году из-за своей «неблагонадежности» вновь ее потерял. После этого, к счастью, ему удалось устроиться плановиком-экономистом в Облнаробразование, где его за любовь к шахматам прозвали Ботвинником. Лина вспоминала, что в те времена близким приятелем отца был Олекса Повстенко (1902–1973), архитектор, историк, искусствовед. Он приходил к ним домой на Труханов остров играть в шахматы. (Повстенко известен тем, что в 1941 году спас от разрушения Софию Киевскую. Когда советские минеры приехали, чтобы заложить взрывчатку под святыню, он, руководивший тогда этим объектом, сказал, что под храмом нет подвалов. Времени было в обрез и минеры уехали, не проверив его слова. В 1944 году, во время отступления немцев, Повстенко уехал в Словакию, потом в Германию. И в 1949-м перебрался в США, где, кстати, принимал участие в достраивании Капитолия. А также написал выдающуюся книгу «Катедра св. Софії у Києві».)

В 1930 году побывать на допросах пришлось и матери. Допрашивали ее по обычной чекистской методе. С ярко горящей лампой, направленной в глаза… Арестовывать не стали. Однако с такими треволнениями мама решила отправить Лину от греха подальше к бабушке, в Ржищев.

Мама Лины, как и отец, тоже была неординарным человеком, женщиной, «сотканной из поэзии, из музыки». Она закончила ржищевскую гимназию. Сохранилось фото с ее преподавателями: элегантные учительницы, мужчины все в галстуках, некоторые с бабочками. Рассматривая его, Зинаида Ефимовна плакала — большинство из этих людей были репрессированы.

Они с отцом познакомились в Ржищеве, в любительском театре, где вместе играли.

Важная деталь. Мама иногда брала Лину с собой в университет. И та на всю жизнь запомнила, что преподаватели, профессора говорили там на украинском языке. Да, в самые темные сталинские времена — и на украинском. И никому это не казалось странным. Хотя уже в школе на Трухановом острове, где училась Лина, ситуация была другой. Учителя говорили по-украински, дети на уроке — тоже. Но на переменах ученики, в основном, болтали на русском…

Труханов остров и… школа? Да. Нынешний Труханов (который в Киеве всегда на виду) настолько не похож на то, что было там до войны, что нужно сделать небольшой исторический экскурс.

Во второй половине XIX века на выгодно расположенном Трухановом острове появились мастерские пароходного магната Давида Марголина. Люди, работавшие на них, селились поблизости. Дома в основном были деревянными. И лишь изредка — каменные. На самом высоком холме острова поставили Церковь Святой Елизаветы и училище, построенные на средства просвещенного промышленника. С 1918 года начали обустраиваться пляжи — по европейской моде, кайзеровскими солдатами, вошедшими в Киев при Державе гетмана Скоропадского.

Главное изменение, которое принесла на Труханов остров Советская власть, это упадок церкви (и постепенный разбор ее на камни) и реорганизация училища в школу с красивым номером 100 (именно в нее пойдет Лина в 7 лет). Во второй половине 30-х остров представлял собой отдельный автономный городок напротив большого и совсем недавно ставшего столичным Киева. Пешеходного моста не было, с Киевом островитян соединял старый кораблик по имени «Парубок» и собственные лодки, которые имелись практически в каждой семье. Когда лед был тонким, его ломал небольшой ледокол. А в надежный ледостав на лед бросали доски и так ходили.

Во время наводнений остров заливало — порой под самые крыши (специальная красная отметка напоминала о самом сильном наводнении 1931 года). Поэтому дома ставились на сваях, чтобы быть повыше. Так складывался особый городской пейзаж двухэтажной деревянной днепровской Венеции. В пору наводнения соседи с нижних этажей с самыми ценными вещами временно переселялись на верхний. В «высокую воду» в школу детей свозили лодками, часто кооперируясь. В условиях сезонных катаклизмов у жителей поселка вырабатывалось особое «чувство локтя». Сегодня ты кому-то помог, завтра — тебе помогут. При всем том и курортная составляющая с Труханова острова не исчезала. В выходной день отдохнуть на здешний пляж приезжали и киевляне. А у трухановцев он всегда был «под рукой».

Так представьте себе эту атмосферу. «Усе махало крилами и веслами». Река, пляж, романтическое ощущение острова, но при том — близость столицы. Необычный городской пейзаж поселка — со сваями, мостками, галерейками и террасами. Жизнь в биологических ритмах природы — ледостав и ледоход, паводки и наводнения. Щекочущее чувство опасности и в то же время — единство с естеством Днепра. Не удивительно, что Костенко вспоминает о Трухановом острове с исключительной нежностью: «Это был удивительный остров, всё — как в серебряном перстне, обнятом двумя рукавами Днепра. Тогда там берега были чистые, песок перемытый наводнениями, мы жили на улице Набережной, визави с Киевом. Перед глазами был князь Владимир с крестом»[30].

И вот только теперь мы можем понять все детали картины, прорисованной Костенко в стихотворении «Я виросла у Київській Венеції». (Кстати, в «Наслаждении» у д’Аннунцио Венеции нет, но есть Венецианская площадь — одно из красивейших мест Вечного Города.) Да, это был удивительный украинский вариант Венеции, пусть не такой богатый и аристократический. Но зато — удалой и бесшабашный, умеющий и поработать, и отдохнуть. А еще — дающий чувство свободы, отдельности, такое редкое в условиях Советской власти конца 30-х — начала 40-х.

«О, як було нам весело, як весело!» Легко и весело. Дружбы, дразнилки, ссоры, драки. Первое признание в любви — когда красавчик Женя и толстый Юра, сидевшие на задней парте, прислали общую записку: «Лина, мы тебя любим!» И детская мечта о полете. Однажды она обернулась прыжком с большой вышки. Как это делали опытные прыгуны-пловцы, сложив руки перед собой. В тот раз Лина чуть не утонула, уже и разноцветные круги перед глазами поплыли. Но ничего, обошлось — вынырнула.

В другой раз мечта о полете совместилась с пропагандируемыми возможностями техники — самолеты, парашюты. Прыжок с парашютом? Отчего ж не попробовать! Лина взяла старый мамин зонтик. Но тут же поняла, что вид у него неправильный — черный. А парашюты, как всем известно, белые! Тогда ободрала зряшную черную ткань и обшила каркас белой простыней. Теперь порядок. Забралась на чердак и сиганула вниз… Ушиблась, конечно, сильно. Но не плакала. Потому что бабушка учила, что придет дед Ревило, в торбу спрячет да унесет.

Так Лина, озорница и читательница, все росла, росла…

(Да, согласно легендам, у острова была древняя история. По одной из версий, имя его — от половецкого хана Тугорхана (Тугоркана). Вроде бы здесь в конце XI века была резиденция его дочери — жены киевского князя Святополка Изяславича.)

Но это летний пейзаж острова. А вот вам зимний:

Детские игры, отчаянные, безбашенные. Прыжки — пострашней, чем с зонтом-парашютом. Неверие в то, что в мире есть смерть. А тем временем, ее железное колесо вновь приближалось к Днепру.

Весна 1941 года была прекрасной. На день рождения Лине подарили гитару, красиво повязанную, как принято, бархатным розовым бантом. Она так мечтала научиться играть на ней (как там — «дзвеніли сміхом, сонцем і гітарами»), и даже уже начинала что-то бренчать. Лето тоже начиналось прекрасно. Особенно 22 июня — в этот день у мамы день рождения. Бабушка (она тоже переехала в Киев, продав хатку во Ржищеве) собиралась печь традиционный высокий пирог в «чуде»[34]. И вдруг — новость о войне. Лина принесла ее от соседей, куда побежала к подружке. Отец сначала не поверил, рассердился — думал, глупые шутки. Взял ведро, как бы за водой, пошел к колонке, перепроверить. Вернулся мрачный. Всё правда — война.

Одна Лина не испугалась. Детская решительность требовала выхода, немедленного решения, прямого действия в отместку. «Не бойтесь. Я сяду в самолет, полечу в Берлин, привяжу чернильницу к веревке, да как раскручу ее над Гитлером, как размахнусь! И прямо ему в лоб. И закончится война»[35], — утешала Лина родных. Но в жизни все было наоборот — немецкие самолеты летели и летели. Фронт быстро шел к Киеву, к Днепру…

Отца мобилизовали сразу. Начальство Облнаробразования постарше эвакуировалось. У семьи Костенко тоже был шанс, но… Приятелю, коллеге отца выделили машину на две семьи. А тот то ли забыл впопыхах, то ли решил не морочиться (это ж Труханов остров — пока туда доберешься), но за Костенками никто не пришел, не заехал.

Есть удивительные по своей кинематографической выразительности описания этих первых месяцев войны: «Мне было одиннадцать. Шел бой за Днепр. Мы сидели в окопе. Все гремело и сыпалось. Немцы палят по Днепру, советские — по немцам, а все летит над головами у нас. По радио передают, что бои идут в белоцерковском направлении, а немцы уже за горой <…> А мне же скучно. Сидишь среди взрослых, кто-то плачет, кто-то молится, кто-то дремлет <…> Темно. Нащупала какую-то веточку и вожу ею по стене, пишу…» Спустя годы Лина Васильевна не могла точно вспомнить, что она писала, но с поразительной силой передала те ощущения.

Однажды ночью Лина вышла из окопа и увидела штыковой бой. Как люди в молчаливой ярости дерутся лицом к лицу, бьют друг друга в грудь, в живот, выворачивая живую плоть. Зрелище не для 11-летнего ребенка. Еще через несколько дней — опять «смерть вплотную», но уже несколько иначе. Они тогда добрались до Ржищева. Во время самых тяжелых боев прятались в погребе. А когда шум боя затих, вышли наверх.

(И снова хочется отметить небанальный круг чтения девочки Лины — Амброз Бирс. Американский классик конца XIX — начала ХХ века. В СССР он издавался не часто и был не на самом лучшем счету, поскольку взгляды имел не такие левые, как у более приветствуемых большевиками Джека Лондона и Эптона Синклера. В 1926 году в изданной в СССР книге Синклера «Искусство Маммоны: Опыт экономического исследования» Бирс был жестко раскритикован в очерке «Знаменитый весельчак»… Очень интересен и смысловой контекст упоминания Бирса именно в этом фрагменте воспоминаний Костенко. Ведь американец был известен не только как «весельчак», сатирик-юморист, но и как один из основателей «хоррора», автор «страшных» рассказов. Его загадочная смерть — в 1913 или 1914 году он бесследно исчез во время мексиканской гражданской войны, вероятно, был кем-то расстрелян — сделала более весомой вторую чашу весов его творчества. И в этом смысле безымянный красноармеец, умерший в доме Лининой тети, как бы повторил судьбу Бирса. Ассоциативное мышление большого поэта. Даже в интервью, подсознательно, но Костенко назвала совсем не случайного автора… И в «Записках самашедшого» (2010) она воспроизведет одну из самых страшных сцен «несмешного» Бирса — смертельное борение человека с невидимым чудовищем на овсяном поле. Это покажется ей самой точной метафорой актуальной политической ситуации в Украине.)

Перешагнув через Днепр, фронт отправился дальше. Отец попал в котел под Лохвицей. Госпиталь, в котором он был интендантом, разбомбили. Его командир — застрелился. А отец вернулся к семье.

В немецкой оккупации жилось тяжело, голодно. Были то на Трухановом острове, то в Ржищеве. Часто приходилось ходить по селам, менять вещи на еду. Вот стихотворение, биографически ценное точной географической привязкой. Корчеватое — село на берегу Днепра. Но литературно — еще более ценное психологическим напряжением. И здесь тоже скучающий оккупант с оружием в руках:

Ледяной холод зимы, леденящий страх войны. Целится немец от нечего делать. Но не стреляет (все же Третий рейх первым из стран мира принял закон о бережном отношении к животным). И вот эта пауза, этот подмерзший вопрос (выстрелит? нет?) держит в напряжении больше, чем возможная печальная история о застреленной собачке.

И еще один поэтический триллер — «Смертельний падеграс». Описав широкими, космического размаха мазками разные виды танцев, поэтесса подходит к сути. Тоже вселенской, потому что жизнь каждого человека равна вселенной.

Вновь — напряжение высшего накала. Теперь — звенящий страх сделать неверное движение. И снова мы мерзнем вместе с героиней. Стылая поздняя осень. Просто физически хочется согреться.

Автор дарит нам эту возможность в стихотворении, начинавшемся так грустно и темно.

Спокойный ночлег и жменька семечек — предел мечтаний для ребенка в военную пору. Впрочем, нет, бывали и более высокие сильные мечты: «Всі ми про щось мріяли у дитинстві. / Хто про іграшку, хто про казкові пригоди. / А я — щоб мати до ранку не збожеволіла. / Вперше казку про Попелюшку я почула на попелищі»[41].

С этого опаленного огнем детства у Лины осталось еще одно удивительное воспоминание. Пламя над горящими хатами — высокое, создает сумасшедшее завихрение, как то, что позже она увидит над кипарисами, которые так любил изображать Ван Гог[42].

Через два года фронт вернулся к Днепру. И когда он покатился дальше на Запад, на землю ее детства вновь пришли мирные дни. Но нужно было еще выжить, не попасть под железный каток фронта.

А где жить? Что там на любимом Трухановом острове? Гармония «Киевской Венеции» развеялась черным дымом. Когда в 1943 году Красная армия возвращалась к Днепру, Гитлер дал команду каждый оборонительный рубеж держать насмерть. А Днепр — река широкая, потому для защитных рубежей — удобная. Готовясь к обороне, немецкое командование решило зачистить Труханов остров, которой мог стать удобным промежуточным плацдармом при штурме Киева. Так 27 сентября 1943 года островной рабочий поселок перестал существовать. Немцы приказали всем жителем переехать на правый берег Днепра. Нескольких человек, отказавшихся это делать, расстреляли. А опустевший поселок сожгли…

И вот оно — окончание стихотворения про «Киевскую Венецию»:

И снова пепел, пепелище, зола для Золушки…

После войны сожженый поселок решено было не восстанавливать, а сделать вместо него зеленую зону, исключительно — место отдыха.

Семья Костенко поселилась на Куреневке. Мама, преподававшая химию в школе, сняла две комнаты в доме. Жили над живописным яром — напротив Кирилловской церкви, то есть теперь уже визави с Врубелем.

В стране было много покалеченных людей, инвалидов. Лина помогала им, была капитаном тимуровской команды. Также ставили спектакли для подшефного госпиталя. В пушкинской «Полтаве» Костенко играла… Мазепу. Просто потому что оказалась самой высокой в классе. Летом ездили на сельхозработы в колхоз. Там научилась вязать снопы, училась ездить верхом. Однажды конь понес ее, но хлопцы успели перехватить его.

Учебу Лина продолжила в куреневской 123-й школе. К доске ее первое время не вызывали. После пережитых стрессов некоторое время она не могла отвечать на уроках, замыкалась. Когда же Лина писала контрольные по языку, учительница первое время стояла над ней, следила, чтоб писала слова полностью. Те у нее «спотыкались», слога в них «перескакивали» с места на место. Из-за войны девочка пропустила два года. И в 1945 году училась только в 6-м классе. Но зато часто ходила в библиотеку, по которой так соскучилась. Училась начитанная Лина хорошо. Читала — все больше. В библиотеке ее привычно встречали: «О, наша девочка пришла! Подставляйте лестницу!» Те книги, что на нижних полках, она уж перебрала. И хотелось все выше, выше. В 15 лет Костенко читала Платона, Аристотеля, Гельвеция, Дидро, Руссо, Вольтера, Канта.

В том же году украинский комсомол провел конкурс детского творчества на тему войны. Лина была среди победителей. А одно ее стихотворение, самое «правильное», напечатали в пионерской газете «Зірка». Так она впервые пережила свои «минуты славы». Письма читателей с восторженными отзывами переполняли их почтовый ящик. Писали не только октябрята, пионеры, но и председатели колхозов. Лина продолжала писать стихи, но они как-то все дальше отходили от соцреалистической правильности — их не хотели печатать. Мама расстраивалась: «У тебя ж был такой талант! А теперь тебе никто не пишет!» И только бабушка ее всегда поддерживала: «Та она ж наша голубочка!»

А когда школу № 123 посетил Павло Тычина, бывший тогда комиссаром просвещения Украинской ССР, руководство школы попросило Лину подготовить особый подарок, по-девичьи трогательный — рукописный сборник ее стихов. На его титульной странице написано «Вибрані вірші уч. 6-го кл. 123-ї школи м. Києва Костенко Ліни». А на второй страничке тетради — надпись, обрамленная старательно вырисованным украинским орнаментом: «Присвячую народному комісару освіти УРСР, академіку Павлу Григоровичу Тичині з нагоди відвідування ним 123 с. школи міста Києва. Ліна Костенко». (Желающие и сегодня могут ознакомиться с этим артефактом в Центральном государственном архиве-музее литературы и искусства Украины).

Не освоив как следует гитару, Лина, тем не менее, очень любила музыку. В 15–16 лет пешком ходила от Куреневки в филармонию, чтобы послушать классику, посмотреть на дирижеров. А тогдашние летние концерты в Мариинском парке («вечер, склоны Днепра и музыка») Лина называла волшебством.

…После войны Василия Костенко опять арестовали. Он тогда работал на заводе, жил отдельно, в рабочем общежитии. Но на всякий случай чекисты заехали с обыском и на Куреневку. Нашли крамольную тогда «Боярыню» (полузапрещенная в СССР драматическая поэма Леси Украинки, события которой разворачиваются во времена Руины на Левобережной Украине и в Москве). Конфисковали ее и… бабушкину швейную машинку «Зингер» (всегда бывшую источником приработка). Отцу дали десять лет. Говорят, на суде он вел себя достаточно дерзко, отказался от адвоката, а услышав приговор, сказал: «Вашим красным флагом только быков пугать».

Голод 1946–1947 годов запомнился Лине как что-то страшное. Девочки-одноклассницы часто не приходили в школу. Во многих в семьях люди пухли от голода. Рассказывали, что в Киев приехал сам Лазарь Каганович — открывать специальные больницы, чтобы люди не умирали прямо на улицах. Женщинам Костенко как-то удавалось перебиваться. Бабушка смастерила ручную мельницу, на которой молола добытое где-то зерно и делала затирку. Также помогал мамин брат, известный уже химик, вернувшийся с войны (в специальных химических войсках он прошел от Сталинграда до Потсдама, видел Берлин в бинокль). В общем, выжили.

Экзамены за один класс девушка сдала экстерном. И при этом закончила среднюю школу с золотой медалью. Теперь она могла поступать, куда хотела, без экзаменов. При всей любви к литературе, поэзии Костенко все же… подала документы на философский факультет Киевского университета. В приподнятом настроении шла она туда, но не увидела своей фамилии в списке зачисленных. Вместо этого была бумажка, сообщающая что «Л. Костенко» нужно зайти в спецчасть университета.

Там ее встретил черный брюнет с профессионально цепкими глазами. Он был в гражданском, но при этом — в черных блестящих крагах. Ответ его был краток: «Таких, как вы, мы не принимаем». Она шла домой, не помня себя от обиды: «Что значит — таких, как я? Мне восемнадцать лет. <…> Какая же я — такая? У меня отец репрессирован? И что, во многих семьях репрессирован. Так что, нам всем не учиться? <…> Я чувствовала смертельную обиду»[45]. (Прошли многие годы и десятилетия, а Костенко до сих помнит тот день, ей и сейчас трудно переступать порог Киевского университета. Она прекрасно помнит фамилию того «инсекта в крагах», но не хочет называть ее. Бережет чувства его детей, внуков. Если они есть, если они не такие, как он.)

Через год она поступила подальше от столицы — в Черновицкий университет. Но не смогла там учиться, поскольку не на что было жить. Отец репрессирован, а мамина зарплата оказалось слишком маленькой, чтобы прокормиться так далеко от дома. Однажды она упала в обморок прямо на улице. Когда ее доставили в больницу, врач внимательно посмотрела и поставила диагноз, назначив лечение: «Голодный обморок. Дайте ей яблоко».

Лина вернулась домой в Киев, работала лаборанткой химкабинета в школе. В 1949 году поступила в Педагогический институт на филологию. И то — лишь по протекции (несмотря на то, что была отличницей). Лину отдельно попросили вести себя аккуратно, чтобы никого не подвести. Учеба в педине радости не доставляла — нудно, «и даже старославянский “ять” был настоян на идеологии». Студентка Костенко часто убегала с лекций в Ботанический сад по самой уважительной причине — собирать яркие осенние листья. Однажды во время такого побега встретился декан. Ничего не оставалось, как поздороваться. И ему ничего не оставалось, как бросить в ответ: «Добрый день!» Зато чем хороши были аудитории педина — из окон виден Владимирский собор. Лина однажды так заслушалась звоном его колоколов, что преподаватель марксизма-ленинизма поставил ей «тройку». Это была ее единственная «тройка» в жизни[46].

Тем временем не филология, а именно литература тянула ее все больше — Костенко начала ходить в литературную студию при журнале «Дніпро», где с молодежью работали Андрей Малышко и Николай Руденко.

Она родилась день в день с Максимом Рыльским, только 35 лет спустя. К таким совпадениям многие относятся неравнодушно. А уж поэтические натуры — тем более. В 1951 году она написала ему письмо со своими стихами. Живой, точнее оставленный в живых классик ответил, что автор талантлив, но такие стихи печатать нельзя из-за их пессимизма: «Погляньте ж бо, яке життя буяє навкруги». Заодно он попросил подробней рассказать о себе.

В ответном письме Костенко хорошо описала, как с раннего детства зарождалась и крепла в ней поэзия.

«Стихи начались давно, еще как было мне лет 5. Мурлыкала тихонько обо всем на свете и очень стеснялась. А с тех пор, как узнала, что и китайцы так поют, — стесняться перестала. <…> В кратчайшие сроки было воспето все, а потом я начала расширять грани мироздания, делая невероятные для своего возраста вылазки — к Днепру, на кручи и на базарную площадь. А как научилась писать, была моей бабушке еще худшая морока. “Что мне куклы, — бормотала я каждое утро. — Вот если бы мне бумаги”.

Лет в 8 напала на меня безысходная серьезность. Сгоряча “осмыслила” какую-то проблему (чуть ли не перпетуум-мобиле) и написала стихи строк на сорок. <…>

Потом перевела сказки и поэмы Пушкина. Труд был капитальный, но переводы — что греха таить — хромали на обе.

<…> Дальше начинается война. Я много видела и мало понимала. Понимание пришло позже. А это значит — перемучится дважды. <…>

О стихах своих скажу одно: жемчужины — хворь ракушки. Так будет правильно?»[47]

Тем временем литературный круг ее знакомств расширялся. Молодую, стройную, видную девушку помнили не только за пышную шевелюру и гордую осанку, но и за стихи. С разных сторон ей советовали одно и то же. Знакомый харьковский поэт Владимир Федоров написал в письме: «Да что ты мучаешься? Поступай в Литинститут». То же самое говорили земляки, друзья Наума Коржавина, тоже киевлянина, давно уже уехавшего в Москву.

Думать о том, чтобы оставить родной город, Украину было нелегко, но… В идеологическом смысле давление партийного пресса в «столице союзной республики» Киеве было большое. Ведь здесь, в отличие от Москвы, кроме обычного набора советских страхов висело еще тяжкое обвинение в «буржуазном национализме». Достаточно напомнить, что в 1947-м началась травля Максима Рыльского, 1951 году — гонения на Владимира Сосюру (за «Любіть Україну», написанную еще в 1944-м). В литстудии, куда ходила Лина, бывали идеологические головомойки (национализм!) за, скажем, вышиванку у юношей и заплетенную косу у девушек. И, как еще она узнала, в Киевском университете, в частности, на журфаке, прокатилась волна арестов.

Лина решилась — и отослала свои стихи на конкурс в московский Литературный институт им. Горького.

Ее стихи прошли большой конкурс, и Лина поступила в Литинститут. Без рекомендаций и протекций (это уже потом, задним числом будет сделана рекомендация от украинского отделения Союза писателей). А значит, нужно переезжать из Киева в Москву — на учебу.

Это был 1952 год — страшноватый, непредсказуемый, последний год жизни диктатора. Но после ареста отца, после оккупации и фронта, дважды прошедшего через Киев, ее трудно было чем-то напугать. А порадовать, вдохновить — более чем. Ей, многообещающей и уже чувствующей силу своего слова, 22 года. С ней — ее талант. А перед ней — большая Москва, хранилище наук и искусств: театры, музеи, библиотеки. На вопрос о самом ярком впечатлении от Москвы тех лет Костенко отвечала: «Театр. Удивительные актеры старой школы». Особенно запомнились Охлопков, Мордвинов. Лина ходила в театр почти каждый вечер. Обсудить увиденное было с кем, соседка по комнате — театровед. Да тут еще литинститутовцев прикрепили к столовой расположенного рядом Театра им. Пушкина. Обедают студенты — вдруг на тебе, после репетиции вплывает в столовую Мария Стюарт во всем своем королевском убранстве.

Но не театром единым. Ходили на великих музыкантов: Ростроповича, Ойстраха, Рихтера, Черны-Стефаньскую (польская пианистка, много гастролировавшая по миру). Плюс, конечно же, музеи, галереи — Третьяковка, Пушкинский музей (туда после ликвидации в 1948 году Госмузея нового западного искусства была передана значительная часть его шедевров — Мане, Ренуар, Дега, Моне, Ван Гог, Гоген, Сезанн, Матисс, Пикассо).

И не только живопись. «У Лёни Жуховицкого (соученик по литинституту. — Прим. авт.) вечно были какие-то культурные проекты. То водил нас в мастерскую Конёнкова, то Эрзи. Это были очень разные скульпторы. Вспомнить хотя бы их автопортреты: величавый эпичный Конёнков и Эрзя, будто слепец, ощупывающий пространство перед собой»[48]. Да, накануне сталинским эмиссарам удалось достичь большого успеха за рубежом, уговорив переехать в СССР великих скульпторов: из США в 1945 году — Сергея Конёнкова; из Аргентины в 1951-м — Степана Эрзю (по рождению Нефёдов, но он взял фамилию Эрзя, чтобы подчеркнуть свою принадлежность к этому финно-угорскому субэтносу). Тогда были зафрахтованы специальные пароходы, которые перевезли домой все их скульптуры. В Москве мастерские с их работами были открыты для посещения.

Но идеализировать ту Москву не стоит. Детали бытия периодически напоминали, в каком городе какой страны ты находишься.

«Помню момент. Шла по улице Горького (сейчас — снова Тверская. — Прим. авт.). Улица широкая и в то время какая-то пустынная. И вдруг мчится черная правительственная машина — видимо, туда, к Кремлю. Она так страшно мчалась. Мимо Юрия Долгорукого. Если бы кто не отскочил, смела бы всех на своем пути. Я почувствовала холодный свист империи. Это было очень острое чувство. Не Москву не любишь, а систему»[49].

В Литературный институт имени Горького, где училась Костенко, приходили по-разному. Кто — по таланту, а кто-то и по партийной разнарядке. Люди были «з усіх усюд»: не только советских республик, но и стран «социалистического лагеря». Тогда, в начале — середине 50-х в Литинститут год за годом, волна за волной, поступило множество чрезвычайно и разнообразно талантливых людей. Поэты постарше — Паруйр Севак, Роберт Рождественский, Евгений Евтушенко, Визма Белшевица. Поэты помоложе — Геннадий Айги, Белла Ахмадулина, Юнна Мориц. А еще — Фазиль Искандер, переведшийся сюда из Библиотечного института; новеллист Юрий Казаков; три сокурсника Анатолия, ставших прекрасными прозаиками — Кузнецов, Гладилин, Приставкин.

В одном из интервью, данном «Литературной газете» полвека спустя, Костенко упомянула таких своих соучеников: «Рядом за партами сидели Роберт Рождественский, Фазиль Искандер, Юнна Мориц, армянский поэт Паруйр Севак, Наум Коржавин, прекрасные поэтессы из Прибалтики».

Любопытно читать воспоминания, интервью этих людей — текст искрит, от него можно подзаряжаться. А чтобы понять, кто чей сокурсник, нужно составлять таблицы, схемы. Но все равно начинается путаница. И не только потому, что память подводит, кто-то уходил (или его «уходили»), а потом восстанавливался. Просто курсы перемешивались, почти до неразличения — больше чем в обычных институтах. Ведь в тех — постижение наук по ступенькам, от первого курса до пятого. Здесь же иное дело: поэзия, проза, литература, в конечном счете — талант, который нельзя вложить, которому нельзя научить. Можно лишь что-то подправить, направить. И то — очень ограниченно.

Партой, учебой, рабочим столом для них оказывалась любая компания, в которой они собирались. Об этом литинститутском смешивании с радостью вспоминают буквально все его бывшие студенты. Вот, например, слова Анатолия Приставкина: «Когда сомкнулись курсы — старшие и младшие, то получилось удивительно творческое ядро. Мы были интересны друг другу, хотели узнать друг о друге побольше»[50].

А вот стихи Костенко — о том же:

Вернемся, однако, в 50-е годы.

Жили студенты, будущие «литературные работники» (именно такая запись делалась в дипломах выпускников) в общежитии в подмосковном Переделкино. А на учебу ездили в центр города — на Тверской бульвар.

Чему и как учили там в те времена? Лина Васильевна и в зрелые годы прекрасно помнила лучших из своих педагогов. Валентин Асмус — «выдающийся философ, историк философии и теоретик эстетики, неповторимая личность». Известный пушкинист Сергей Бонди. Виктор Шкловский — «носитель эксклюзивных и таинственных кодов культуры». «Всегда по-юношески вдохновенный старый профессор [Павел] Новицкий». Валентина Дынник-Соколова, «знаток французской литературы, медиевист, красивая и интеллигентная женщина, говорили, что в нее были влюблены Блок и Есенин»[57].

Хорошие воспоминания о стилистике преподавания в Литинституте оставил Анатолий Кузнецов:

«Либерализация тогда проявилась и в преподавании. В 1954 году мы начинали изучать историю по сталинскому “Краткому курсу истории ВКП(б)”, но к концу моей учебы он куда-то тихо и незаметно исчез. Языкознание мы проходили сперва только по гениальным трудам товарища Сталина в этой области, но под конец не только эти труды, но само имя Сталина исчезло из употребления. Мы, как гоголевские бурсаки, долбили наизусть евангелие советской литературы: статью Ленина “Партийная организация и партийная литература”, но и у учителей и у долбящих была при этом ирония в глазах. С иронией же в глазах профессора так разъясняли бездонную мудрость другой основополагающей статьи Ленина “Лев Толстой как зеркало русской революции”, что у меня, например, на всю жизнь осталось к ней чувство грустной брезгливости»[58].

Итак, первый прием — ирония в глазах во время изложения откровенной советской чуши, обязательной, однако, по программе. Второй прием, позволявший говорить правду, заключался в том, что можно было хорошо, честно, полно разбирать высшие образцы до- или не-советской литературы. И лишь в конце добавить неизменную формулу лояльности: «Но метод социалистического реализма — выше!!!»

Евтушенко похоже описывал методику преподавания профессора, упомянутого Костенко: «Знаете, как Павел Новицкий читал в Литинституте лекции о поэзии Анны Ахматовой, которую секретарь ЦК партии Андрей Жданов ранее публично называл помесью монашки с блудницей? Наш профессор поднимал глаза к потолку и говорил: “Сейчас процитирую стихи, проникнутые гнилостным декадентским духом”. И любовно начинал: “Звенела музыка в саду / Таким невыразимым горем. / Свежо и остро пахли морем / На блюде устрицы во льду…” Потом Павел Иванович спрашивал: “Ребята, вы знаете, что такое устрицы?” Ладно, мы, двадцатилетние студенты, бравировавшие чтением запрещенной поэзии, но какому риску подвергался мудрый, всезнающий преподаватель! Людям остро не хватало ощущения свободы, и они инстинктивно добирали его, где могли»[59].

Так «сквозь какофонию официозного треска лозунгов и лжи» студенты получили прививку свободолюбия, уроки мастерства, литературной техники.

Анатолий Кузнецов еще очень любопытно рассказывал про курс «Труд писателя» профессора Цейтлина А. Г. (его описывают как «сухонького, замкнутого старичка», хотя на самом деле профессору тогда было лишь немногим более пятидесяти). Название звучит скучно, но предмет был интересный и в тех условиях хулиганский. В советское время — и без социальности, а с упором на личность автора, психологические особенности творчества. Цейтлин разбирал не ЧТО, а КАК, в каких условиях писали творцы прошлого: «Один любил держать ноги в тазу с холодной водой, другому требовались гнилые яблоки в ящике стола. Один писал сидя, другой — лежа, а третий — только стоя. Одни писали по утрам, другие только ночью. Одни ждали вдохновения, к другим оно являлось в процессе работы, а третьи его вообще не признавали. Лекции были разбиты на разделы: “Бытовые условия писателя”, “Стол писателя”, “Влияние местности на работу писателя”»[60].

Забегая вперед… О лекциях Цейтлина его студенты вспоминают с долей иронии. Но вот что рассказывала в одном из интервью Лина Костенко.

«Я больше “лесной” человек (И снова «лес»! — Прим. авт.). Будучи умеренно коммуникабельной, я всегда нуждалась в уединенности. А город этого не дает. Телефон звонит… И, бывало, я говорю: “Васильочок, в мене не йде строфа!” Он выводит нашего “коня” (машину “Запорожец”. — Прим. авт.): “Поїхали!” Приезжаем в лес. Иду к своим соснам. Постепенно лес сбрасывает с тебя весь городской шум-гам. И в тишине приходит строфа. Вторая, третья, пятая… Я возвращаюсь к поэзии. И мы едем домой, переборов мирскую суету, абсолютно счастливые!»[61]

Не правда ли, строки эти смотрятся продолжением того самого цикла лекций (и одноименной книги) Цейтлина «Труд писателя»?

Тут же стоит отметить и другую особенность. Детские «сады свободы», сады Надднепрянщины привели к появлению в творчестве Костенко «сада» как особого и важнейшего топоса (определение Пахлёвской). Подобно этому, четырехлетнее пребывание поэтессы в Москве и особенно в Подмосковье укрепило в ее мировосприятии топос «леса». Ранее в Украине вообще и в Ржищеве в частности тоже был лес, но все же не такой густой и частый. Вообще сравнение топосов «сад» и «лес» в творчестве Лины Костенко — большая, интересная тема. Но отдельная.

Часто пишут, якобы, Лина Костенко училась в семинаре поэта Михаила Светлова (он, кстати, родом из Екатеринослава, и много работал в советской столице Украины Харькове). Возможно, это пошло от того, что широко известной стала фотография, на которой Светлов что-то говорит группе студентов, среди которых узнаваемые лица: Лина с ее будущим мужем, Наум Коржавин… Так вышло потому, что Светлов был популярным руководителем семинаров, и к нему частенько заглядывали студенты из других потоков.

В действительности же Лина Костенко работала в семинаре Александра Коваленкова (1911–1971). Это не очень известный советский российский поэт, автор фронтовой лирики, в 50-е годы увлекшийся космической тематикой. «Парадокс: казалось бы, средней руки поэт, а прекрасный руководитель семинара, талантливый педагог, — вспоминает о нем Костенко. — Эрудит. Мы его очень уважали»[62].

У Коваленкова также учились известные российские поэты Белла Ахмадулина, Владимир Соколов и Фазиль Искандер, ставший поэтичным, ироничным прозаиком. Приходили на этот семинар и поэты, к тому времени Литинститут уже закончившие: болгарка Лиляна Стефанова, Константин Ваншенкин, Юлия Друнина.

После смерти Сталина Коваленкова арестовали. И вся его группа отказалась сдавать зачет другому преподавателю, понимая, что рискует, как минимум, отчислением. Но, к счастью, времена наступили другие. Через три месяца Учитель вернулся, «высокий, элегантный, заметно похудевший». Все бросились ему на шею, он молча расцеловал учеников и сказал: «Давайте зачетки».

Это была середина 1953 года — впереди еще три года учебы в постсталинской стране. Один этот пример показывает атмосферу Литинститута. Даже в условиях тоталитарной страны эти люди чувствовали, хотели себя чувствовать свободными. Многие из них прошли войну, видели ее ужасы (стихи 1943 года фронтовички Друниной поразительно напоминают воспоминания Костенко на ту же тему: «Я только раз видала рукопашный, / Раз наяву. И тысячу — во сне. / Кто говорит, что на войне не страшно, / Тот ничего не знает о войне»). Почти все не понаслышке знали, что такое репрессии. Но все это не усиливало в них страх, а способствовало более раннему взрослению, мужанию. И состоянию, описанному поэтом в — «Есть упоение в бою».

К тому же, в институте учились многие молодые люди из восточной Европы. Да, теперь они оказались за «железным занавесом», но ведь родились и выросли еще в тех странах, где понятие о свободе было совсем другое, чем в СССР. Костенко, к примеру, жила в комнате с девушками из Балтии — рижанками Визмой Белшевиц и Майей Аугсткалной (театровед), эстонкой Весте Паас (киновед). «Мои подруги рижанки одевались, как парижанки», — рассказывала Костенко. Кстати, в институте учились и репатрианты из Франции — армяне. А отец Майи незадолго до того переехал из Австралии. Всем этим людям не нужно было объяснять, что такое свобода.

Комната Лины Костенко жила дружно, готовили национальные блюда по очереди. На день рождения подкладывали подарки под подушку. Конечно же, заходили ребята — читали стихи. И не всегда на русском. Если на своем языке — все всё равно слушали, потому что мелодика поэзии завораживает, даже если не знаешь язык. Порой Лина рукодельничала, по крайней мере, она своими руками сделала один из главных своих нарядов — сорочку с «космацьким взором», то есть узором, привезенным из Карпат — в горячих красно-желто-оранжевых тонах с небольшим вкраплением черного (забегая вперед — диплом она сдавала именно в этом наряде).

В 1954 году парторг попросил Лину к 300-летию Переяславской рады подготовить афишу к мероприятию по этому поводу. И она подготовила — но написала в ней не «воссоединение», а «присоединение». Когда же парторг высказал претензии, она еще начала доказывать, апеллируя к химии, что второй термин гораздо точней и правильней.

Но полной свободы в московском в Литинституте тех лет, конечно же, не было. Горе выборочно могло затронуть каждого. С одних каникул не вернулся студент-якут. Ребята как-то узнали, что на допросах его пытали, били, называя «желтой тарелкой». Вспоминает Костенко и другой случай: «Когда Сталин умер, арестовали и заслали молодого грузинского драматурга Вахтанга Кварацхелию по абсурдному обвинению»[63]. Всё преступление Вахтанга заключалось в том, что он был племянником Берии (при том особых родственных связей не поддерживавшим). За это, после годичного разбирательства, в августе 1954 года его вместе с женой Ларисой выслали на Восток (Казахстан, позже — Красноярский край).

Кстати, о смерти Сталина… Лина могла погибнуть во время его похорон. Она с ее будущем мужем Ежи Пахлёвским пошли на прощание с Вождем. Но уже по дороге поняли, что не рассчитали с одеждой, оказалось очень холодно. Зашли к сокурснику Ежи, утеплились и пошли втроем в длинную очередь прощавшихся. Было так холодно, что люди начинали потаптываться, а иногда и… пускались в пляс. Очередь шла медленно, утыкаясь в кордоны милиции, в стены домов. От долгого ожидания и холода люди злились, зверели. Начиналась толкотня, давка, паника. В какой-то момент опасная воронка чуть было не затянула и Лину, но «хлопці висмикнули мене з натовпу». После этого они отдышались в какой-то подворотне и отправились домой: «Гинути через вождя не було сенсу».

Судьба отвела беду. Позже Лина Васильевна с уважением и долей юмора вспоминала, как в те дни после смерти Сталина, когда многие «державно и бессмысленно рыдали», вела себя ее соседка по комнате: «Эстонка Веста Паас чистила ногти»[64].

То было время, когда многие возвращались из заключения. Летом 1956 года вернулся и отец Лины. Из ссылки Василий Григорьевич приехал в Москву.

«Я сдавала экзамены. Встретила отца на перроне. Из всех окон вагона на нас смотрели отчаянные страждущие глаза — тогда многие возвращались из ссылки: каждый думал, как его встретят после стольких лет разлуки, все ли в порядке дома, ждут ли. Радовались за отца, что его встречают, махали нам руками из окон. Девушки куда-то перебрались из комнаты, чтобы он мог переждать у меня <…> Я сдавала экзамены, параллельно пытаясь чем-то развлечь и порадовать отца. Повела его в театр Вахтангова на спектакль по пьесе Гауптмана «Перед заходом солнца». И очень потом жалела: спектакль был тяжелый.

Фактически мы тогда впервые с ним познакомились. Я уже была взрослая. Тогда он мне и сказал (с иронией. — Прим. авт.), что прожил “большую и красочную жизнь”»[65].

Дипломной работой в Литинституте было художественное произведение. Для поэтов, как Лина Костенко — сборник стихов (тот самый, что вскоре выйдет под названием «Проміння землі»).

Долгие годы главой дипломной комиссии в Литинституте назначали столпов соцреализма, таких как поэт Алексей Сурков, прозаик Василий Ажаев. Но после ХХ съезда в стране многое менялось. И впервые за многие годы главой комиссии назначили писателя, не настолько советски официозного — Всеволода Ива́нова (1895–1963). В молодости он входил в известную петроградскую литературную группу «Серапионовы братья». Потом переехал в Москву. Опальным писателем он не был, работал в организационных структурах Союза писателей. Но все же у него был флёр некой загадочности, оппозиционности. И многие его произведения действительно не были изданы, они еще долгие годы отлеживались «в столе». «Перед Ивановым мы испытывали почтительную боязнь, это был величественный седой человек, олицетворявший “связь времен”. Он принадлежал к той плеяде писателей, из которой уже тогда мало кто оставался в живых»[66], — поясняет Костенко.

Поэтому когда ей сказали, чтобы перед защитой диплома она зашла на кафедру творчества, где ее ожидает Иванов, она испытывала некоторую робость: «Ну, думаю, провалилась!» В кабинете маститого писателя Лина села на краешек кресла, пряча перстенек, одолженный «на удачу» соученицей. Оказалось, что председатель комиссии прочитал ее диплом, и многое из него понял. Сказанное им оказалось совершенно неожиданным для автора: «Извините, что я вас пригласил перед защитой. Может не представиться больше такого случая. Вам на Украине будет очень тяжело. Я предлагаю Вам после окончания института на некоторое время остаться в Москве. Мы открываем новое издательство, я имею к нему прямое отношение. Издадим Вашу книгу, тогда возвращайтесь. Возможно, с книгой, изданной в Москве, Вам будет легче в Киеве»[67].

Лина слушала его и не понимала, почему ей так уж трудно будет в Киеве? Она мыслями была уже там. (К тому же, беременная дочкой, Лина собиралась рожать ее на Родине.) Узнав, что Костенко хочет вернуться домой, Иванов предложил написать рекомендательное письмо своему хорошему киевскому приятелю — Мыколе Бажану. Но Лина и этой помощью не воспользовалась — зачем ей кто-то, она сама все сделает и все пройдет.

После этого Иванов еще несколько раз заходил к Костенко в общежитие, хотел что-то посоветовать, от чего предостеречь, быть чем-то полезным. Но она слушала вполуха. И лишь через годы вспомнила и поняла все, о чем предупреждал ее «Серапионов брат». Тогда, придя на Новодевичье кладбище и найдя его могилу, она сказала: «Спасибо».

Годы спустя, стала известна рецензия Иванова на диплом Лины Костенко.

«Дипломная работа Лины Костенко, стихи, заслуживают, с моей точки зрения, самой высокой оценки.

Это очень талантливый поэт с большим будущим.

Стихи Лины Костенко поражают своей задушевностью, теплотой и поразительной искренностью, той высокой искренностью, которая раскрывает душу человека без мелочного копания, надрывности, цинизма.

Я плохо знаю украинский язык, однако знаю его настолько, насколько этот язык братский, насколько я слышал его рядом с собой, насколько читал Шевченко, Тычину, Рыльского и Бажана, — имея рядом с оригиналом русский перевод: точнее было бы сказать, что я не столько знаю, сколько ощущаю украинские стихи Л. Костенко, я ощущаю, что украинские стихи ее совершенны, а русские переводы, сделанные рукою автора, адекватны оригиналу. И это обстоятельство также характерно!

3 апреля 1956 г.»[68]

Последние строки Иванова возвращают нас к размышлениям Руденко о двуязычии в московский период жизни Лины. Рецензент, украинского языка по сути не знающий, тем не менее «ощущает», что ее «украинские стихи совершенны», а авторские русские переводы [всего лишь] «адекватны оригиналу». И именно это «характерно», причем с восклицательным знаком.

Закончив институт, Костенко вернулась в Украину. Рецензию к ее первому сборнику «Проміння землі» (1957) написал Мыкола Руденко и книга «без особых проблем вышла в издательстве “Молодь”». Мыкола Данилович — человек с потрясающей биографией, фронтовик, поэт, писатель, диссидент — один из основателей Украинской Хельсинкской группы. Тем выше нужно ценить добрые слова, сказанные им о младшей коллеге, которой он помогал издавать первый сборник: «…И в украинской литературе появилась поэтесса Лина Костенко. Она, наверное, уже и забыла, кто был ее крестным отцом. Да я этого не забыл. Не часто выпадает старшему благословить в тяжкую литературную дорогу молодого поэта, который потом достигнет таких поэтических вершин, на какие сегодня вышла Лина Костенко»[69]. (Многие, анализируя раннюю интимную лирику Костенко, находят в ее лирическом герое, возлюбленном, черты Мыколы Руденко. Кто знает… В любом случае та почтительность, почти сыновняя — несмотря на старшинство — с которой он пишет о Лине, говорит о чистоте и возвышенности их отношений).

Книга была замечена читателями и критиками. И уже на следующий год вышел второй сборник — «Вітрила» (1958)…

Но нет, не хочет отпускать нас Москва. Нужно еще вернуться в нее на несколько лет назад. Ведь именно там и тогда Лина познакомилась со своим первым мужем.

В одном из поздних интервью Евтушенко сказал любопытную и несколько загадочную фразу о Костенко: «Я учился с Линой Костенко в институте. Кстати, как была она в сталинское время суровой и неприступной к любым проявлениям пошлости, такою и осталась». Вопросов несколько: к чему здесь соотнесение со «сталинским временем»; что за неловкое согласование «неприступная к проявлениям пошлости». Кажется, что отсюда выпало одно слово. И если его вернуть, то все встанет на свои места: «Как была она в сталинское время суровой и неприступной, нетерпимой к любым проявлениям пошлости, такою и осталась»[70]. А это уже можно толковать.

Слово «пошлость» имеет несколько смыслов. Если обобщенно — то это грубость, как вкусовая, так и нравственная. Сталинский режим, как и всякий тоталитарный, стремился контролировать все сферы жизни, в том числе сексуальную. Поэтому на излете сталинских лет и в начале оттепели сексуальная раскрепощенность стала своеобразным проявлением фронды, особенно в кругу номенклатурной «золотой молодежи» или нового поколения богемы. Похоже, говоря о суровой неприступности Костенко, ее нетерпимости к «любым проявлениям пошлости», Евтушенко имеет в виду и это, то есть неприятие такого вида фронды, а не только безупречный художественный вкус.

Наивно было бы отождествлять автора с его героями, но все же — снова вспомним Марусю Чурай: «…Я — навіжена. Я — дитя любові. / Мені без неї білий світ глевкий». «Моя любов чолом сягала неба». А вот мысли героя «Записок украинского самашедшего»: «Мне не нужно черных ураганов плоти, знания греческих поз и картинок из Камасутры. Страсть — вдохновение тела, а любовь — вдохновение души. Любовь как функции гениталий оставим приматам. Мне нужен космос ее глаз»[71]. Поэзия — проза, героиня-женщина — герой-мужчина. Но какое, однако же, сходство мыслей, жизненной позиции, похоже, являющейся позицией самой Костенко.

Тогда, в Москве, она полюбила студента-соученика, поляка. Свое заселение в переделкинском общежитии Лина описывала так: «В гостиной играл на пианино красивый, восточной красоты, парень. Это был Фазиль Искандер. Сверху, по ступенькам — очевидно из библиотеки — спускался парень скандинавского типа с кипой книг под мышкой — это был <…> Ежи-Ян-Станислав Пуща-Пахлёвский»[72]. С первого взгляда!

Вечерами, срывая ей ветки сирени, Ежи читал стихи. Он тогда был и поэтом (впрочем, любовь всех делает поэтами). Кажется, что и в полтавских ночах «Маруси Чурай» есть отсветы той переделкинской любви (с учетом того, конечно, что Ежи-Ян — не изменщик Грыць).

Но всё, всё — прощай Москва. До свидания, Варшава и Щецин.

И здравствуй, Киев!

Она вернулась домой. И каждый год поначалу у нее на свет появлялось что-то очень важное. В 1956 году — дочь Оксана Пахлёвская, в 1957 году — дебютный сборник «Проміння землі», в 1958-м — второй сборник «Вітрила». Еще через несколько лет вышел третий сборник — «Мандрівки серця» (1961). Это было время второго в ХХ веке украинского возрождения.

Дмитрий Павлычко, вынужденный в середине 50-х замаливать перед «советами» грехи УПАшной юности, в 1958 году буквально взорвал литературное пространство своим четвертым сборником — «Правда кличе!» Стихотворение «Коли помер кривавий Торквемада» прямо говорило о ситуации, сложившейся после смерти Сталина. 18-тысячный тираж книги уничтожили, но стихи из нее зажили самостоятельной жизнью.

За несколько лет в украинскую литературу, прежде всего поэзию, пришла целая плеяда блестящих авторов. В 1961 году сенсациями стали публикации поэмы Ивана Драча «Ніж у сонці» и подборки стихов Николая Винграновского в «Літературній газеті». На следующий год увидели свет сразу три заметных поэтических книги — первый и, увы, последний вышедший при жизни сборник стихов Василия Симоненко «Тиша і грім», а также сборники Драча «Соняшник» и Николая Винграновского «Атомні прелюди». Были и другие имена, не только в поэзии, литературе, но и во всех жанрах искусства. И едва ли не каждый год в течение 60-х появлялись новые. Всех их назвали одним словом — «шестидесятники». Лина Костенко так отвечала на вопрос, с чего для нее началось шестидесятничество:

«Из чувства солидарности. В литературу неожиданно и одновременно пришли люди с талантом и совестью. Под такую лихую годину, в условиях тоталитарного режима, где за плечами твоей литературы — решетки, а перед глазами — железный занавес, где среда, в которой живешь, сплошь фальшивая, пронизанная подлостью и провокациями, и вдруг — такая удивительная когорта творчески и этически одаренных людей. Мы искали глазами друг друга. Мы угадывали и любили каждый новый талант. Не только в литературе, тогда же появились и художники, и композиторы, и кинематографисты, историки, актеры <…> И возникло то продуктивное поле, как его точно и ностальгически назвал Сергей Трымбач[83].

<…>

Шестидесятников было мало. Всего лишь “маленька щопта”, как сказал Стус. <…> Молодежь, красивые, талантливые люди, которые входили в жизнь, не зная, что они входят в историю. В каждую эпоху что-то кристаллизуется. Вот таким кристаллом была та “маленька щопта”. И Украина, увиденная сквозь нее, была прекрасна <…> Мы любили и уважали друг друга. Мы ничего не боялись. Не потому, что были так безстрашны, а потому, что просто были таковы. Не делали карьеру, не гонялись за успехом и деньгами, чувствовали свою свободу даже в том тоталитарном государстве»[84].

Да, такие годы, противоречивые, непоследовательные, а все же в прекрасные своей вспышкой — таланта, творческой энергии. Это было — в Киеве, по всей Украине, хотя здесь к обычному гнету советской идеологии добавлялась вечная имперская подозрительность к «украинскому национализму». А в СССР с конца 30-х годов и до перестройки были запрещены все национализмы… кроме русского (впрочем, умеренного).

Хорошо передает атмосферу того времени рассказ Костенко, как она отмечала тогда свой день рождения (совпадающий, напомню, с днем рождения Рыльского): «В этот день меня всегда приходила поздравлять молодая ватага с Аллой Горской и Надийкой Светличной, пели “А ми ж тую червону калину підіймемо”. Затем шли на Крещатик и, по дороге дав поздравительную телеграмму Рыльскому, заходили в “Троянду Закарпаття” выпить доброго вина и за его здоровье, и за мое»[85]. Несколько строк, но как хорошо они передают фрондерскую бесшабашность того времени. Так же лихо, куражно описывает Костенко посиделки у Ивана и Леониды Светличных (практически без алкоголя и категорически — без мата).

Показательным примером начала украинской оттепели и ее подмораживания является судьба Клуба творческой молодежи «Сучасник» (подобные клубы были учреждены и в некоторых других городах Украины). С разрешения украинского комсомола он начала работать с конца 1959 года в Жовтневом дворце Киева. (Символичное место для города: после переноса сюда столицы и до 1941 года здесь располагался республиканский НКВД.) Возглавил «Сучасник» второкурсник Киевского театрального института им. Карпенко-Карого Лесь Танюк. Членами клуба были, в частности, Иван Дзюба, Евген Сверстюк, Иван Светличный, Василий Симоненко, Станислав Тельнюк, художники Алла Горская, Надежда Свирская и другие. В клубе работали пять секций: писательская, художественная, кинематографическая, музыкальная, театральная. В рамках двух последних действовали джазовый ансамбль и «Второй украинский театр». Джаз при Хрущеве сам по себе был фрондой. А в театре к тому же ставились полузапрещенные или недоразрешенные пьесы «расстрелянного возрождения». В 1962 году большой резонанс имел вечер, посвященный 75-летию великого украинского режиссера, расстрелянного в Сандармохе (Карелия) Леся Курбаса. Известные культурологи читали лекции, проводились нерегламентированные художественные выставки, этнографические праздники, творческие вечера, в том числе Лины Костенко.

Но, как говорится, «комсомол дал — комсомол взял». В 1963 году от руководства клубом отодвинули Танюка, а еще через год клуб совсем закрыли. В 1965 году вообще начались аресты многих из активистов «Сучасника». В 1969 году умер 29-летний Васыль Симоненко — от болезни, усугубленной избиением, устроенным милиционерами. В 1970 году при загадочных обстоятельствах умерла Алла Горская. Ее похороны превратились в настоящую политическую манифестацию.

Версий смерти Горской было много. По одной из самых вероятных КГБ мстил ей за обнародование (вместе с Лесем Танюком и Василем Симоненко) фактов массовых расстрелов киевлян в Быковнянском лесу. И это же, вероятно, стало причиной предшествующего избиения Симоненко. (Лесь Танюк к тому времени предусмотрительно уехал в Москву.)

Спустя полвека Лина Костенко так определяла суть «шестидесятничества»:

«Период особый в истории — период нравственных потрясений и протестных движений не только у нас, но и в мире, в Европе прежде всего. Шестидесятники были вписаны в европейский контекст <…> Это высоковольтная линия духа. Люди нередко платили за это жизнью. Это Движение Сопротивления, которое идет через века <…> Всегда есть поколение, которое “оглянется во гневе”. Тип дарования, творческая личность, художественные поиски могут быть разные, но в душе должна быть вот эта способность к протесту, к противостоянию. Это не ангажированность, это тот самый нравственный императив: “За вашу и нашу свободу!” <…> Шестидесятники были звеном этого процесса. Они продолжили это противостояние, это Движение Сопротивления в ХХ веке, в условиях одного из самых жестоких тоталитарных режимов. [Формула шестидесятников] для меня лично это то, что сказал Камю: “Мир делится на чуму и ее жертв”. Главное — не встать на сторону чумы»[86].

При этом Лина Васильевна напоминала про условность всяких обобщающих определений: «шестидесятники», «оттепель», «заморозки». И подчеркивала, что «шестидесятые годы начались с Куреневской трагедии, а завершились арестами, судами».

Начало «оттепельных 60-х» было в Киеве поистине ужасным. 13 марта 1961 года случилась Куреневская трагедия, техногенная катастрофа, вызванная, с одной стороны, желанием Советской власти упрятать другую трагедию, расстрельного Бабьего Яра, с другой, ее же, власти, скаредностью. Дамбу для заполнения яра/оврага строительной пульпой сделали не бетонную, а земляную.

Это событие произвело такое впечатление на Лину Костенко еще и по личным причинам: «Мы ж там жили, над тем яром, по которому прошел тот страшный мутный вал. С юности помню там каждую тропку. Опять же — среди садов и роз, под глазами Врубеля из Кирилловской церкви. А потом те домики несло и оббивало о склоны. Залило трамвайный парк, стадион “Спартак”, больницу и улочки, где жили мои одноклассницы. Трупы штабелями возили в морги, отмывали из шлангов для опознания. Хоронили на разных кладбищах, чтобы никто так и не установил окончательной цифры погибших»[87]. Как же больно — ее подруги, пережившие войну, оккупацию, голод, погибли — и так страшно — в этой замалчиваемой рукотворной катастрофе. С тех пор недоверие Костенко к власти стало абсолютным — «как к системе, которая не способна признать правду, даже если это правда ценой в сотни, тысячи, миллионы жертв».

Лину Костенко довольно рано начали критиковать за «аполитичность», уже в том же 1961 году — после выходя третьего сборника «Мандрівки серця». Не удивительно, ведь у власти было ожидание, что уж к третьей книге эта столичная «штучка» одумается. И кроме идеологически нейтральной лирики начнет выдавать, пусть дозировано, и «любовную лирику» — о любви к Партии. Не дождались.

Но когда для заезжих западных интеллектуалов, «полезных идиотов», нужно было показать что-то молодое, свежее, настоящее, то «шестидесятники» оказывались полезны для власти. Так в июне 1962 года Союз писателей сумел повторно зазвать в СССР Жан-Поля Сартра (на него были большие виды в рамках советской «борьбы за мир» и, забегая вперед, можно сказать, что ожидания оправдались). В этот раз он приехал с подругой — Симоной де Бовуар. Заехали они и в Киев. Перво-наперво, была, конечно, встреча с официозными литераторами в Союзе писателей. Но они ему показались «долдонами» (как он скажет в той же поездке, но уже в Москве — Владимиру Войновичу[88]). И тогда Сартр попросит организовать ему встречу с молодежью, «бунтарями». Она и была организована — в одном из конференц-залов гостиницы «Украина». Бунтарей от поэзии представляли Костенко и Драч. Лина Васильевна так позже вспоминала эту встречу: «Он, тогда уже для нас старый, с молодой запальчивостью разматывал перед нами очередной виток своих экзистенциальных исканий, а мы читали ему наши стихи — Иван Драч свою “Слезу Пикассо”, в я “Ван Гога”»…[89]

В 1962 году Лину Костенко много печатали в периодической прессе. Подборки ее стихотворений появились в «Літературній газеті», журналах «Прапор» и «Вітчизна», всего около 30 стихов (среди них и цитировавшиеся ранее «Біла симфонія», «Смертельний падеграс»). Очень заметным, значимым стихотворением, с судьбой, с предысторией, была «Іма Сумак».

Во времена студенческой жизни в Москве Лине как-то пришлось услышать такое про мову: «Вы же интеллигентный человек. Зачем вам этот язык индейских племен?» Фраза запала в память. И проросла замечательными стихами после того, как в 1960–1961 годах в сорока городах СССР гастролировала перуанско-американская певица Има Сумак. Она обладала уникальным диапазоном голоса в пять октав. И считалось, что по матери происходила от последнего правителя Империи инков Атауальпы (предательски захваченного в заложники конкистадорами Писарро и злодейски казненного после выплаты огромного выкупа). Самой известной песней Сумак был «Гимн Солнцу» (инки называли себя детьми Солнца).

Вот тогда и вспомнилась поэтессе та фраза, сравнивающая украинский язык с мертвыми, полумертвыми языками индейских племен. По энергетике, решительности, по пугающей в советских условиях прозрачности сравнения начало «Іми Сумак» похоже на «Коли умер кривавий Торквемада» (кстати, и испанская аура исторической аналогии — общая): «Було на світі плем’я — інки. / Було на світі — і нема. / Одних приставили до стінки, / а інших вбили крадькома. / Кого улещено дарами,/ кого утоплено в крові. / І тільки храми, древні храми / стоять по груди в кропиві».

К середине стихотворения ситуация описывается, как безнадежная: «Удар. І ще раз. Бевхне глухо / в кубло чужинців і заброд. / Асфальтами залите вухо / не знає імені: Народ // Нащадки вбивць і товстосуми, / священних рік повзучий пляж…» (Последние четыре слова — точный образ Днепра с «ползучими пляжами» создаваемых водохранилищ).

Но с появлением самого имени «Іма Сумак» течение стихов меняется на противоположное! Вопреки законам природы, вопреки логике, вопреки всему — это как река, которая потекла вспять, вверх, в гору.

Тогда же, в самом начале 60-х, Лина Костенко попробовала начать сотрудничество с Киевской киностудией. И это очень любопытная, важная тема, как кажется, в нашей культуре недостаточно отрефлексированная. Ведь поэзия Костенко очень кинематографична. Многие ее стихи похожи на режиссерскую сценарную раскадровку. «Київська Венеція», «Маєток гетьмана Івана Сулими» — фрагменты художественного фильма, «Смертельний падеграс» — анимация, «Бузиновий цар» — детская мультипликация. Кто, знает, сложись иначе, может Лина Костенко была бы не только большим поэтом, но и выдающимся киносценаристом, восточно-европейским Тонино Гуэрра. Но кинематограф — искусство в большей степени социальное, общественное. Индустрия, требующая больших затрат, не только душевных, но и финансовых. Поэтому в душной атмосфере УССР (как части СССР), задаваемой КПУ (как части КПСС), шансов, чтобы Костенко, с ее узким пространством компромисса могла стать еще и кинодеятелем, не было.

Но для понимания всех граней ее творческой личности важно посмотреть на несколько кинопроектов Костенко, запускавшихся в производство на киностудии им. Довженко (идя мимо этих букв, она снова вспоминала его светящееся окошко), зашедших достаточно далеко, но так и не состоявшихся.

Газета «Радянська культура» в начале 1961 года информировала читателей о предстоящих новинках довженковцев — снимается лента «Дорогой ветров» (автор сценария Л. Костенко; режиссеры М. Ильинский, А. Тимошкин; художественный руководитель Т. Левчук): «Место действия фильма — строительство дороги в Карпатах. В коллективе строителей этой дороги — колхозников окрестных сел — формируются характеры героев. Побеждая трудности, сопротивление отсталых людей, строители успешно завершают свою работу, прокладывают дорогу, символизирующую путь к новой жизни»[91]. Даже сквозь барабанную дробь залитованного анонса можно услышать негромкую авторскую мелодию «Дорогой ветров». Божественной красоты Карпаты, столкновение разных судеб и личностей. До экрана эта картина так и не дошла. (Кто знает, может, цензуре также не понравилась перекличка с популярной тогда книжкой российского писателя, ученого-палеонтолога Ивана Ефремова «Дорога ветров» — о поисках в монгольской пустыне «костей дракона», динозавров. Нехорошая получалась аллюзия — «самого передового в мире и строя» и доисторической древности, на обложке ефремовской книги были изображены: сверху колонна грузовиков, снизу — бьющиеся динозавры.)

Был у Лины Костенко и другой киносценарий — на тему, проходящую через самое сердце… Вскоре после возвращения в Киев, она собрала стихи поэта-фронтовика Владимира Булаенко и, написав предисловие, издала его посмертный сборник «Поезії» (1958). Видимо тогда уже появилась мысль сделать эту судьбу и эти стихи основой для киносценария. В начале 60-х он был написан. Название — «Сверьте свои часы», удивительное произведение о трех украинских поэтах-фронтовиках, погибших на Войне. Лина писала его вместе с известным сценаристом Аркадием Добровольским, недавно вернувшимся из лагерей. Учитывая тему, это был гармоничный творческий союз. Замечательная поэтесса, в детском возрасте познавшая, что такое Война, и опытный сильный сценарист (успевший до отсидки написать сценарии к нескольким выдающимся фильмам). Кроме Владимира Булаенко героями картины должны были стать Леонид Левицкий и Федор Швындин. Сценарий представлял собой смелую по монтажу мозаику трех судеб. В нем многое строилось на контрастах — темное и светлое, патетика и быт, лиризм и предательство.

Затрагивалась и болезненная для всех, но в тот недолгий период разрешенная тема «культа личности». Один из главных героев уже в войну погибал от доноса все того же «хлыща с ранними залысинами и впалыми висками», который еще в 30-х годах писал анонимку: «Секретарь райкома комсомола Швындин берет под защиту “врагов народа” и выражает сомнение в правильности действий НКВД. А еще Швындин сказал, что Сталин не разбирается в проблемах литературы и свой собственный плохой вкус делает объективным критерием оценки». И это был необычный поворот темы. Ведь в хрущевском разоблачении Сталина, смелом по сравнению с брежневскими временами, но все же половинчатом, отвратительные 30-е годы отделялись от «святых лет» «Великой Отечественной войны». А Добровольский и Костенко показали их неразрывную связь.

В 1962 году на республиканском конкурсе сценарий «Сверьте свои часы» был отмечен второй премией. А в феврале следующего года его издали в журнале «Дніпро», что с произведениями этого жанра во все времена случалось нечасто.

Фильм должен был снимать молодой режиссер, недавний выпускник ВГИКа (мастерская Сергея Герасимова) Василий Ильяшенко, которому не было еще и 30-ти. Одну из трех главных ролей должен был исполнить Иван Мыколайчук. Но тут начался самый тяжелый этап — согласований. Поэтическую быль-фантазию начали уминать, загонять в прокрустово ложе советской идеологии.

К тому же в 1963 году окончательно закрыли проект «Дорогой ветров». После это угроза нависала и над второй работа Костенко. Тот же «Дніпро», что год назад напечатал киносценарий как выдающееся художественное произведение, в апреле 63-го дал такую эпиграмму:

8 апреля 1963 года на профильном совещании секретарь ЦК КПУ по идеологии А. Скаба ударил украинских шестидесятников побольнее: «Формалистические выкрутасы со словом неизбежно приводят к искривлению и затемнению идейно-художественного содержания произведения. А что ситуация именно такова, свидетельствуют некоторые произведения молодых поэтов М. Винграновского, И. Драча, Л. Костенко»[96]. Это был скверный сигнал. И на местах его услышали правильно. Набор четвертого сборника Лины Костенко «Зоряний інтеграл», готовившегося в Гослитиздате, будет рассыпан — практически уже готовая книга.

Чтобы ощутить дух и суть времени, поэтесса советует прочитать ее стихотворение «Лето 1963 года»: «Там все тогдашние реалии: и духота, и цензура, и “осел демагогии”, побеждающий нас “аргументом копыт”».

Да, непростые, противоречивые годы — шестидесятые. Но все же и в них было для Костенко нечто абсолютно радостное, светлое. Он нашла свою половину, человека, с которым счастливо прожила 35 лет (вплоть до смерти этого незаурядного человека).

Ее киевская подруга, поэтесса Ирина Жиленко, так описывала Костенко 60-х годов: «Я люблю ее красивую головку с белыми космами; ярко-синие глаза, такие выразительные; подвижные и прекрасные губы, люблю ее нервный фанатизм и ее гениальность… В Лине есть какой-то электрический чувственный ток ужасно высокого напряжения, и она электризует воздух вокруг себя чувством какого-то мученического страдальчества»[104]. Поразительный портрет, который сам по себе искрит и электризует пространство. Причем в этом несколько неловком, избыточном определении «мученическое страдальчество» нет и намека на жеманство или позу. Только констатация того, что все, буквально все, происходящее вокруг, Лина пропускала через свою душу, сердце.

Да, она была очень красивой, ма́нкой женщиной. В нее тогда влюблялись многие, кто явно, кто тайно. Но кого полюбила она?..

Самым сложным, запутанным выдался 1963 год. Все сплелось, перемешалось. К Аркадию Добровольскому приехала — вернулась его жена Елена Орехова, с которой они расписались еще на Колыме. Не одна приехала — с их общим 9-летним сыном Максимом. В работе, в будничной жизни Лины со всех сторон начали подступать неприятности. Проблемы — со всех сторон.

И вот тут-то ее захватило новое чувство. Точней всего об этом расскажут стихи того времени.

На следующий 1977-й год планировалось (и состоялось) принятие новой, «брежневской конституции». В связи с продвижением концепции «развито́го социализма» также полагались некоторые показательные послабления. Появилась идея не просто опубликовать стихи Костенко, а издать сборник — первый после 1961 года (а общим счетом — четвертый). Согласование шло непросто. Естественно, Лина Васильевна отказывалась писать какой-нибудь «паровозик» в качестве начального стихотворения. Компромиссом, на который Костенко согласилась пойти, было — поставить первым стихом «Мій перший вірш, написаний в окопі». К счастью, для советской власти и этого оказалось достаточно: увы, не про любимую Партию, но все же — о войне. Так вышел сборник «Над берегами вічної ріки» (1977)[118].

Так была прервана линия на замалчивание поэзии Костенко! А ведь у нее в рабочем столе с 1972 года хранился роман в стихах «Маруся Чурай». В издательстве «Радянський письменник», где рукопись активно рассматривали и обсуждали в 1972–1974 годах, сказали, что она «должна подождать решения своей судьбы» по причине некоторой «идейной порочности». Список пороков был довольно длинным: «буржуазно-объективистский подход» в изображении прошлого Украины, «лжеисторическая концепция» о «фетишизации своего (в смысле, личностного. — Прим. авт.)» и даже — «чрезмерная растянутость и художественная неполноценность»…[119]

В 1979 году решение о публикации «Маруси Чурай» принималось Президиумом правления Союза писателей Украины и утверждалось его специальным постановлением. Восьмитысячный тираж был издан все тем же «Радянським письменником». Первый тираж был распродан за несколько дней. Повторное издание тиражом уже сто тысяч экземпляров состоялось через три года — в серии «Романи і повісті» («Дніпро», 1982), где ранее выходила только проза. И оно также было быстро раскуплено.

Не хочется громких слов, но тут без них не обойтись. Роман в стихах произвел ошарашивающее впечатление. К примеру, после его прочтения 83-летний поэт Михаил Доленго (он же доктор биологических наук, лауреат Госпремии СССР за участие в издании 12-томного труда «Флора УРСР, 1938–1965) сказал: «Теперь и умереть не страшно». Большой ученый, незаурядный поэт и литературовед так раскрыл свои ощущения после прочтения книги: «Примкнул к вечности. Я столько лет ждал в современной украинской литературе произведения, о котором наверняка мог бы сказать, что это станет классикой…»[120]

Почему же исторический роман о любви был так востребован и так принят? Дочь Лины Костенко, замечательный гуманитарий, литературовед Оксана Пахлёвская так объясняет это: «Система запретила Лину Костенко как поэта-историка. А Лина Костенко писала историю. Историю трагедий и прозрений народа, которого в оптике империи — царской ли, советской ли — не должно было быть <…> И в Украине просыпалась память, убиваемая десятилетиями. Убиваемая столетиями. Мама коснулась того пласта истории, который залегает в генах». Далее у Пахлёвской очень важно — подчеркивание тесного контакта, дружбы, существовавшей внутри группы шестидесятников, между поэтами, писателями и историками. В особенности это касается центральной тогда «триады» украинских историков — Елена Компан (1916–1986), Елена Апанович (1919–2000), Михаил Брайчевский (1924–2001)[121].

У Костенко действительно много произведений историко-поэтического плана: исторический роман «Берестечко», поэма-баллада «Скіфська Одісея», драматическая поэма «Дума про братів неазовських». Это все, безусловно, сильные и важные произведения. И все же — объективно-субъективно — по силе воздействия они уступают «Марусе Чурай». Почему? Как мы уже отмечали, в этом романе много личного, глубинно содержащегося в «Я» поэтессы: редкое сочетание нежности и жесткости, творческий и нравственный максимализм, бескомпромиссность. От этого идет прочувствованность каждого слова, интонации, каждого психологического изгиба переживаний героини. Но с той же силой, с какой роман прорастает во внутреннее — личностное, психологическое, в душу (душу героини, находя отзвук в душе читателя), он вырывается и во внешнее — на просторы украинской истории, историософии. А тут в мире «Маруси Чурай» — Хмельниччина, точка бифуркации, надолго определившая историю страны, народа. Великий взлет — духа, надежд, который в чем-то способствовал сохранению нации, ее сути и корня. Но параллельно — положил начало и другому, новому этапу ее ползучего закабаления иным имперским центром. И всё это — на основе сюжета, мелодраматического по сути, но в огранке большого автора, не ставшего ни пошлым, ни банальным. (А в чем-то — при всем различии нюансов — даже чувствуется перекличка со страшным внутрисемейным жертвоприношением Гонты в шевченковских «Гайдамаках».)

Следом за «Марусей Чурай» был еще издан сборник «Неповторність» (1980). Да не покажется кому-то высокопарным название — он был чрезвычайно важен для поэтессы. После стольких лет «молчания», точнее — работы в стол (аналог «захалявних книжочок» Шевченко), ей нужно было освоиться с этой новой ситуацией. Она говорит — и ее слышат! В «Неповторності» Костенко осмысливала это.

Первые годы украинской независимости… Становление государственности… Тут бы, казалось, Лине Костенко и радоваться. Однако она была слишком чуткой, прозорливой и честной, не умеющей закрывать глаза на то, что происходит. Видела как «переобуваются» на лету коммунисты и комсомольцы; как приблизившись к власти, некоторые еще недавно замечательные люди меняются на глазах. В итоге — повсеместная имитационность.

Еще (или уже?) в октябре 1993 года в «Литературній Україні» была напечатана подборка ее стихов «Коротко — як діагноз». Четыре строчки, одна строка, восемь строк, три, пять, вновь четыре. Что за стихи? То ли поэтическая кардиограмма тяжело больного человека, то ли кровью написанные или в кровь изодранные ошметки, обломки, куски поэзии. Непричесанные, неприглаженные, будто корчащиеся от боли. А в них — жестокий диагноз происходящему в стране. И сейчас в соцсетях, в спорах, в публицистике часто появляются строки именно оттуда, из той горькой подборки 1993 года.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 127.

Костенко Ліна. Неповторність: Вірші, поеми. К.: Молодь, 1980. С. 178.

Там же.

Костенко Ліна. Неповторність: Вірші, поеми. К.: Молодь, 1980. С. 179.

Костенко Ліна. Веселий привид прабаби. URL: https://www.rulit.me/books/lina-kostenko-poeziya-read-410864-14.html

Костенко Ліна. Неповторність: Вірші, поеми. К.: Молодь, 1980. С. 177.

Костенко Ліна. Маруся Чурай: Іст. роман у віршах. К.: Радянський письменник, 1979. С. 22.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 124.

Костенко Ліна. Триста поезій. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2012. С. 293.

Костенко Ліна. Неповторність: Вірші, поеми. К.: Молодь, 1980. С. 113.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 124–125.

Там же.

Костенко Ліна. Сад нетанучих скульптур: Вірші, поема-балада, драматичні поеми. К.: Радянський письменник, 1987. С. 24.

Костенко Ліна. Триста поезій. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2012. С. 294.

Костенко Ліна. Триста поезій. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2012. С. 216.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 129.

Костенко Ліна. Триста поезій. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2012. С. 92.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 124.

Там же.

Там же.

Фрейд Зигмунд. Тотем и табу: Психология первобытной культуры и религии. Пер. с нем. М. В. Вульфа. М. — Пг.: ГИЗ, 1923.

Д’Аннунцио Габриеле. Наслаждение. Пер. с итал. Е. Р. Под ред. Ю. Балтрушайтиса, 1908. URL: http://az.lib.ru/d/d_annuncio_g/text_0040.shtml

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 125.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 124.

Костенко Ліна. Сад нетанучих скульптур: Вірші, поема-балада, драматичні поеми. К.: Радянський Письменник, 1987. С. 23.

Костенко Ліна. Бузиновий цар. URL: https://www.ukrlib.com.ua/books/printit.php?tid=5639

Костенко Ліна. Маруся Чурай: Іст. роман у віршах. К.: Радянський письменник, 1979. С. 136.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 135.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 130–131.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 123.

Костенко Ліна. Вибране. К.: Дніпро, 1989. С. 71.

Там же.

Ліна Костенко. Мадонна перехресть. — К., Либідь, 2012.

Как дальше объясняет сама Костенко, чудо — «это такая высокая круглая форма для теста».

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 130.

Костенко Ліна. Над берегами вічної ріки. К.: Радянський письменник, 1977.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. C. 150–151.

Костенко Ліна. Неповторність: Вірші, поеми. К.: Молодь, 1980. С. 109.

Костенко Ліна. Триста поезій. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2012. С. 85.

Костенко Ліна. Неповторність: Вірші, поеми. К.: Молодь, 1980. С. 172.

Костенко Ліна. Всі ми про щось мріяли у дитинстві. URL: https://www.rulit.me/books/lina-kostenko-poeziya-read-410864-38.html

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 155.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 153.

Костенко Ліна. Вибране. К.: Дніпро, 1989. С. 71.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 156.

Ліна Костенко: «Навіщо нам змінювати українську мову російським матом?» Дзеркало тижня. 23 вересня 2011. URL: https://dt.ua/CULTURE/lina_kostenko_navischo_nam_zaminyuvati_ukrayinsku_movu_rosiyskim_matom.html

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 402.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 162.

Там же, с. 164.

Галина Вайгер. «Мост через времена». Последнее интервью с Анатолием Приставкиным. URL: https://www.pravmir.ru/most-cherez-vremena-poslednee-intervyu-s-anatoliem-pristavkinym/

Костенко Ліна. Підмосковний етюд. Вибране. К.: Дніпро, 1989. С. 106.

Юлия Пятецкая. «Евтушенко считал первым поэтом себя, Вознесенский — себя…». Интервью с Аллой Киреевой. Газета «Бульвар Гордона». 9 февраля 2006. URL: http://bulvar.com.ua/gazeta/archive/s6_3154/1915.html

Руденко Микола. Найбільше диво — життя: Спогади. Київ, Едмонтон, Торонто. Видавництво Таксон, 1998. С. 214.

Костенко Ліна. Геній в умовах заблокованої культури. Літературна Україна, 26 вересня 1991.

Коржавин Наум. В соблазнах кровавой эпохи. Т. 1. М.: Захаров, 2005.

Костенко Ліна. В маєтку гетьмана Івана Сулими. Антологія української поезії ХХ століття. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2018. С. 608.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 160.

Кузнецов Анатолий. На «Свободе». М.: Corpus, 2011. С. 132–133.

Ванденко Андрей. «Заглавными буквами». Интервью с Евгением Евтушенко. Журнал «Итоги». 18 июня 2007. URL: http://www.itogi.ru/archive/2007/25/20687.html

Кузнецов Анатолий. На «Свободе». М.: Corpus, 2011. С. 36.

Унгурян Ольга. «Только очень смелый человек мог предложить руку и сердце такой “крамольной” женщине, как я». Интервью с Линой Костенко. Газета «Факты». 19 июля 2002. URL: https://fakty.ua/89360-lina-kostenko-quot-tolko-ochen-smelyj-chelovek-mog-predlozhit-ruku-i-serdce-takoj-quot-kramolnoj-quot-zhencshine-kak-ya-quot

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 160.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 163.

Там же. С. 165.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 166.

Там же.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 167.

«Лина Костенко: Наедине с эпохой». Тематический дайджест Б-ки укр. лит-ры (Москва) «Личность в истории культуры». Выпуск № 5. 17 марта 2010. URL: https://studylib.ru/doc/757488/moya-l%D1%96na-kostenko-biblioteka-ukrainskoj-literatury

Руденко Микола. Найбільше диво — життя: Спогади. Київ, Едмонтон, Торонто, Видавництво Таксон, 1998. С. 214.

Школьная Анна. «В устах ваших политиков украинский звучит так грубо». Интервью с Евгением Евтушенко. Газета «Сегодня». 24 января 2013 года. URL: https://www.segodnya.ua/interview/Evgeniy-Evtushenko-V-ustah-vashih-politikov-ukrainskiy-zvuchit-tak-grubo-412401.html

Костенко Ліна. Записки українського самашедшого. Роман. URL: https://www. e-reading.club/bookreader.php/1000996/Kostenko_Lina_-_Zapiski_ukrainskogo_samashedshogo.html

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 160.

Костенко Ліна. Маруся Чурай: Іст. роман у віршах. К.: Радянський письменник, 1979. С. 63.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 163.

Костенко Ліна. І знову пролог. Триста поезій. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2012. С. 62.

Костенко Ліна. Сади стояли в білому наливі. Триста поезій. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2012. С. 66.

Костенко Ліна. Біла симфонія. URL: https://www.ukrlib.com.ua/books/printit.php?tid=13056

Lina Kostenko. Poezja. URL: http://arch.ck.lublin.pl/images/media/Pliki.do.pobrania/Poezja.Liny.Kostenko..tlum..Andrzej.Nowak.pdf

Зорин Леонид. Варшавская мелодия. Пьеса // URL https://knigogid.ru/books/106214-varshavskaya-melodiya/toread/page-7

Борусяк Любовь. «Самые продуктивные мои годы пришлись на цензурный мрак». Беседа с Леонидом Зориным. 4 июня 2009.

Радзієвська Валерія. «Пахльовський зняв плащ і постелив перед Ліною Костенко…». Інтерв’ю з полковником КДБ-СБУ Іваном Котовенком. 1 квітня 2013. URL: https://gazeta.ua/articles/culture/_pahlovskij-znyav-bilij-plasch-i-posteliv-pered-linoyu-kostenko-schob-vona-ne-zamochila-cherevichkiv/490324

Костенко Ліна. Я дуже тяжко Вами відболіла. Триста поезій. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2012. С. 28.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. C. 169–170.

Там же. С. 285.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 178.

Пахльовська Оксана. «У майбутнього слух абсолютний». Интерв’ю Ліни Костенко. Газета «День». URL: http://incognita.day.kyiv.ua/u-majbutnyogo-slyx-absolyutnuj.html

Пахльовська Оксана. «У майбутнього слух абсолютний». Интерв’ю Ліни Костенко. Газета «День». URL: http://incognita.day.kyiv.ua/u-majbutnyogo-slyx-absolyutnuj.html

Панков Юрий. «Необычайные приключения живого классика». Интервью с Владимиром Войновичем. Газета «Совершенно секретно». 1 сентября 2012. URL: https://www.sovsekretno.ru/articles/neobychaynye-priklyucheniya-zhivogo-klassika/

Костенко Ліна. Геній в умовах заблокованої культури. Літературна Україна. 26 вересня 1991.

Костенко Ліна. Іма Сумак. Триста поезій. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2012. С. 132–133.

Газета «Радянська культура», 5 січня 1961.

Мащенко Николай. На творческом старте. «Правда Украины». 7 июня 1964.

Руденко Микола. Найбільше диво — життя: Спогади. Київ, Едмонтон, Торонто. Видавництво Таксон, 1998. С. 252.

Горобець Олександр. Жінка, перед якою Аркадій Добровольський став навколішки. 21 квітня 2015. URL: https://gazeta.ua/blog/48195/zinka-pered-yakoyu-arkadij-dobrovolskij-stav-navkolishki

Руденко Микола. Найбільше диво — життя: спогади. Київ, Едмонтон, Торонто. Видавництво Таксон. 1998. С. 252.

Бути гідними співцями і творцями нашої великої доби: Республіканська нарада активу творчої інтелігенції та ідеологічних працівників України. Радянська Україна. 9 квітня 1963.

Костенко Ліна. Літо 1963-го року. URL: https://www.facebook.com/LinaKostenkoUkr/posts/1998093983759002/

Пахльовська Оксана. «У майбутнього слух абсолютний». Інтерв’ю Ліни Костенко. Газета «День». URL: http://incognita.day.kyiv.ua/u-majbutnyogo-slyx-absolyutnuj.html

Пахльовська Оксана. «У майбутнього слух абсолютний». Інтерв’ю Ліни Костенко. Газета «День». URL: http://incognita.day.kyiv.ua/u-majbutnyogo-slyx-absolyutnuj.html

Молодик Марія. Ліна Костенко: «Якщо мене ви й зігнете в дугу, то ця дуга, напевно, буде вольтова». URL: molod.podil.com/site_ukr/2010/03_Lina/Intervu1.doc

Кузнецов Анатолий. На «Свободе». М.: Corpus, 2011. С. 134.

Павло Тичина. Із щоденникових записів. Упорядкування та підготовка тексту Л. Тичина, С. Тельнюк. К.: Радянський письменник, 1981. С. 187.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 400.

Жиленко Ірина. Homo Ferriens. Щоденникові записи, № 12, Сучасність. С. 72.

Костенко Ліна. Сонце моє, оченята карі. Антологія української поезії ХХ століття. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2018. С. 604.

Унгурян Ольга. «Только очень смелый человек мог предложить руку и сердце такой “крамольной” женщине, как я». Интервью с Линой Костенко. Газета «Факты». 19 июля 2002. URL: https://fakty.ua/89360-lina-kostenko-quot-tolko-ochen-smelyj-chelovek-mog-predlozhit-ruku-i-serdce-takoj-quot-kramolnoj-quot-zhencshine-kak-ya-quot

Унгурян Ольга. «Только очень смелый человек мог предложить руку и сердце такой “крамольной” женщине, как я». Интервью с Линой Костенко. Газета «Факты». 19 июля 2002. URL: https://fakty.ua/89360-lina-kostenko-quot-tolko-ochen-smelyj-chelovek-mog-predlozhit-ruku-i-serdce-takoj-quot-kramolnoj-quot-zhencshine-kak-ya-quot

Унгурян Ольга. «Только очень смелый человек мог предложить руку и сердце такой “крамольной” женщине, как я». Интервью с Линой Костенко. Газета «Факты». 19 июля 2002. URL: https://fakty.ua/89360-lina-kostenko-quot-tolko-ochen-smelyj-chelovek-mog-predlozhit-ruku-i-serdce-takoj-quot-kramolnoj-quot-zhencshine-kak-ya-quot

Унгурян Ольга. «Только очень смелый человек мог предложить руку и сердце такой “крамольной” женщине, как я». Интервью с Линой Костенко. Газета «Факты». 19 июля 2002. URL: https://fakty.ua/89360-lina-kostenko-quot-tolko-ochen-smelyj-chelovek-mog-predlozhit-ruku-i-serdce-takoj-quot-kramolnoj-quot-zhencshine-kak-ya-quot

Унгурян Ольга. «Только очень смелый человек мог предложить руку и сердце такой “крамольной” женщине, как я». Интервью с Линой Костенко. Газета «Факты». 19 июля 2002. URL: https://fakty.ua/89360-lina-kostenko-quot-tolko-ochen-smelyj-chelovek-mog-predlozhit-ruku-i-serdce-takoj-quot-kramolnoj-quot-zhencshine-kak-ya-quot

Там же.

Унгурян Ольга. «Только очень смелый человек мог предложить руку и сердце такой “крамольной” женщине, как я». Интервью с Линой Костенко. Газета «Факты». 19 июля 2002. URL: https://fakty.ua/89360-lina-kostenko-quot-tolko-ochen-smelyj-chelovek-mog-predlozhit-ruku-i-serdce-takoj-quot-kramolnoj-quot-zhencshine-kak-ya-quot

Костенко Ліна. Мадонна перехресть. К.: Либідь, 2012.

Унгурян Ольга. «Только очень смелый человек мог предложить руку и сердце такой “крамольной” женщине, как я». Интервью с Линой Костенко. Газета «Факты». 19 июля 2002. URL: https://fakty.ua/89360-lina-kostenko-quot-tolko-ochen-smelyj-chelovek-mog-predlozhit-ruku-i-serdce-takoj-quot-kramolnoj-quot-zhencshine-kak-ya-quot

Там же.

Костенко Ліна. Іспанка Карменсіта. Триста поезій. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2012. С. 178–179.

Унгурян Ольга. «Только очень смелый человек мог предложить руку и сердце такой “крамольной” женщине, как я». Интервью с Линой Костенко. Газета «Факты». 19 июля 2002. URL: https://fakty.ua/89360-lina-kostenko-quot-tolko-ochen-smelyj-chelovek-mog-predlozhit-ruku-i-serdce-takoj-quot-kramolnoj-quot-zhencshine-kak-ya-quot

Радзієвська Валерія. «Пахльовський зняв плащ і постелив перед Ліною Костенко…» Інтерв’ю з полковником КДБ-СБУ Іваном Котовенком. 1 квітня 2013. URL: https://gazeta.ua/articles/culture/_pahlovskij-znyav-bilij-plasch-i-posteliv-pered-linoyu-kostenko-schob-vona-ne-zamochila-cherevichkiv/490324

Брюховецький В’ячеслав. Ліна Костенко: Нарис творчості. К.: Дніпро, 1990. С. 111.

Там же.

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016.

Костенко Ліна. Настане день, обтяжений плодами… Неповторність: Вірші, поеми. К.: Молодь, 1980. С. 44.

Костенко Ліна. Немає еталонних ідеалів. Молодь України, 24 жовтня 1964.

Високі нагороди. Газета «Літературна Україна», 12 березня 1987.

Геращенко Ірина. У 2005 році Ліна Костенко відмовилася від звання Герой України. Укрінформ. 19 березня 2017. URL: https://www.ukrinform.ua/rubric-society/2195944-gerasenko-u-2005-roci-lina-kostenko-vidmovilasa-vid-zvanna-geroj-ukraini.html

Костенко Ліна. Інкрустації. Вибране. К.: Дніпро, 1989. С. 542.

Унгурян Ольга. «Только очень смелый человек мог предложить руку и сердце такой “крамольной” женщине, как я». Интервью с Линой Костенко. Газета «Факты». 19 июля 2002. URL: https://fakty.ua/89360-lina-kostenko-quot-tolko-ochen-smelyj-chelovek-mog-predlozhit-ruku-i-serdce-takoj-quot-kramolnoj-quot-zhencshine-kak-ya-quot

Франко Іван. Зібрання творів у 50 томах. Т. 2. К.: Наукова думка, 1976. С. 184–185.

Костенко Ліна. Берестечко. Історичний роман. К.: Либідь, 2010.

Костенко Ліна. Гуманітарна аура нації, або Дефект головного дзеркала. Львів, вид. центр ЛНУ ім. І. Франка, 2001. С. 28.

Костенко Ліна. Гуманітарна аура нації, або Дефект головного дзеркала. Львів, вид. центр ЛНУ ім. І. Франка, 2001. С. 24–25, 37.

Унгурян Ольга. «Только очень смелый человек мог предложить руку и сердце такой “крамольной” женщине, как я». Интервью с Линой Костенко. Газета «Факты». 19 июля 2002. URL: https://fakty.ua/89360-lina-kostenko-quot-tolko-ochen-smelyj-chelovek-mog-predlozhit-ruku-i-serdce-takoj-quot-kramolnoj-quot-zhencshine-kak-ya-quot

Костенко Ліна. Україна як жертва і чинник глобалізації катастроф. Газета «День», 25 квітня 2003 року. URL: https://day.kyiv.ua/uk/2003/76/den/du2.htm

Костенко Ліна. Машини, шини, стрес, експрес. Триста поезій. Вибрані вірші. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2012. С. 372.

Костенко Ліна. Україна як жертва і чинник глобалізації катастроф. Газета «День», 25 квітня 2003 року. URL: https://day.kyiv.ua/uk/2003/76/den/du2.htm

Костенко Ліна. Записки українського самашедшого. URL: https://www.e-reading.club/bookreader.php/1000996/Kostenko_Lina_-_Zapiski_ukrainskogo_samashed-shogo.html

Ліна Костенко передала гуманітарну допомогу на книжки в зону АТО. Espreso TV. 18 березня 2015. URL: https://espreso.tv/news/2015/03/18/lina_kostenko_peredala_humanitarnu_dopomohu_ta_knyzhky_v_zonu_ato

Дзюба Іван, Костенко Ліна, Пахльовська Оксана. «Гармонія крізь тугу дисонансів…». К.: Либідь, 2016. С. 100.

Костенко Ліна. Машини, шини, стрес, експрес. Триста поезій. Вибрані вірші. К.: А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА, 2012. С. 388.