Никогда не думала, что воспитывать детей так сложно. Я сейчас не о «прокормить и дать достойное образование», а о добром и светлом…

Пока ходила беременной, думала вот рожу и станет легче. Боже, как я ошибалась! Понимание всей глубины моего заблуждения пришла не сразу, а спустя три месяца после рождения ребёнка. Как раз тогда, когда забавный свёрточек, сопящий в кроватке, начал выдавать осознанные реакции на окружающий мир. Вот тогда я задумалась о воспитании. Как же донести до нового человечка что такое хорошо, а что такое плохо?

Сначала я была уверена, что у меня получается. Моей дочери три, она любознательная и общительная девочка. Тьфу-тьфу-тьфу, в сторону. Сегодня она пришла из садика непривычно спокойной и задумчивой. Я с замиранием сердца поинтересовалась, что случилось. Пока доча держала паузу, у меня перед глазами проносились кадры из «дежурной части», там как раз недавно было что-то насчёт жестокости воспитателей. В тот момент, когда я накрутила себя достаточно, чтобы со сковородкой бежать в садик и начать убивать. Моё солнышко, наконец, выдало:

– Мама, а почему быть жадной это плохо?

Сначала я расслабленно выдохнула, фигня-вопрос, сейчас просвещу! Ребёнку был дан стандартный ответ о том, что делиться нужно и т.д. Но вот потом… Потом я всю ночь думала. А действительно, почему быть жадным нехорошо? И для кого именно нехорошо: для того кто жадничает или кто просит? Перебрала в уме кучу сказок. Вывод: жадина всегда заканчивает плохо, а главный герой, разбазарив добро, наоборот, живёт долго и счастливо. Но то сказка, а в реальной жизни? Решила, как взрослый человек, рассмотреть проблему на собственном примере.

Вот, у меня есть телефон. Я слежу за балансом, вовремя пополняя счёт. А вот, мой сослуживец, который всегда забывает зарядить свой аппарат. Но при этом, все нужные ему номера помнит!

– Дай позвонить. Телефон сел, а жена за детьми поехала, – и многозначительно так бровками: типа сама знаешь баба за рулём и всё такое.

И я, конечно, даю. И не только я, но и весь наш отдел. Отказать как-то неудобно, ну что он там наговорит, копейки! Но вот как вижу его радостно-предвкушающую физиономию, когда он тянет ручонки, сразу же хочется стегануть по ним линейкой. Вывод: я не жадина. Попросят – делюсь, но вот счастья по этому поводу не испытываю.

Нет, это пример неудачный. Просто этот сослуживец не вызывает у меня положительных эмоций, вот и цепляюсь. Нужно вспомнить, что-нибудь другое. Старательно морщу лобик и… вуаля!

Барнаульский пирон встретил меня неласково: вялая вокзальная суета, скучающие таксисты и ни следа моих встречающих. Я бы мог добраться и сам, но меня предупредили ещё в Москве: ехать хрен знает, куда и хрен знает зачем. Жмур есть, а дела вроде как нет.

В алтайских горах в последнее время начался археологический бум. Чёрные копатели из братских Китая, Монголии и Казахстана старались вовсю, а у советской, то есть, теперь у Российской науки денег на экспедиции не было. Нынешний великий вождь предложил совместный проект с американским институтом. Доллары ещё не успели затеряться в кабинетах Академии Наук, а первая экспедиция уже рванула в горный Алтай.

Да вот незадача, один из сопровождающих экспортных учёных скончался во цвете лет. Наши поспешили предложить помощь в расследовании, но иностранцы вежливо отказались.

Вот и получается американское тело, одна штука, есть, а уголовного дела нет.

Начальник у меня не дурак, умеет держать нос по ветру. Понимает, старый чекист, что информация лишней не бывает. Командировку мне состряпали за сутки. Теперь я официально еду обеспечивать охрану нашим светилам на месте раскопок, а не официально – узнать: кого пришили, за что пришили и кого благодарить за это богоугодное дело.

Я покрутил последнюю сигарету между пальцев, сунул в рот и подкурил. Если никто не подойдёт, пока курю, попробую добраться сам.

– Денис Владимирович?

Вопрос был задан та-а-аким голосом, что будь я не Денисом Владимировичем, всё равно бы среагировал.

Я обернулся в предвкушении и чуть не выронил сигарету. За спиной стояли двое: мужчина, со щедрой примесью азиатской крови и женщина. С первого взгляда я понял, что пропал. Высокая, метр семьдесят с небольшим, стройная и напряжённая, как копьё. В её лице сошлись два мира утонченный Восток и резкий Запад: широкие скулы, тонкий прямой нос и ярко синие «северные» глаза.

Капюшон куртки скрывал её волосы, но я почему-то был уверен, что они чёрные, как ночь, длинные и гладкие.

Чёрт, я, кажется, уже видел её, в передаче «Очевидное и Невероятное». Какой-то чудик недавно рисовал портрет, похитившей его инопланетянки.

– Э, да? – Меня, по ощущениям, только что тоже того, похитили…

– Извините, что заставили вас ждать, – заговорил азиат. – Я участковый села Кош-Агач. Зовут Сенчек, можно просто Сеня.

Сеня, так Сеня, кивнул я. Больше всего меня интересовала она.

– Это Ратмира, – я удостоился царственного кивка, – наш проводник.

Из местных, значит.

– А просто Мира, можно? – Игриво поинтересовался я.

– Нет.

Я не обиделся. Я, как дебил, счастливо улыбался ей в спину.

Сеня поспешил сгладить неловкость:

– Мы на машине. Ехать часов пять. Можем выдвинуться прямо сейчас, а можем заскочить перекусить. Так куда?

Здоровый аппетит всегда пагубно влиял на мою работоспособность. Но два с половиной дня в плацкарте, наполненном доверху запахом несвежих носков и варёных яиц, напрочь отбили у меня желание есть. Ближайшие сутки точно.

– Мне бы пару бутылок водки и в морг.

Сеня споткнулся, а Ратмира удостоила меня ещё одним взглядом, на этот раз было в нём что-то такое… ммм.

Сердце кольнуло, Мэри Сью тяжело поднялась с дивана и направилась к шкафу. Где-то здесь должны быть сердечные пилюли. Коробка с лекарством исчезла с привычного места и нашлась только на верхней полке. Мэри потянулась, кончики пальцев скользнули по корешку какой-то книги. Это оказался школьный альбом. Когда Мэри уходил на пенсию её коллеги собрали фотографии всех классов, в которых она преподавала, и сделали ей этот подарок. Как же долго он пылился!

Мери удобно устроилась на диване и погрузилась в воспоминания. Сердечные капли были уже давно забыты, да и боль тоже. Глянцевые, пожелтевшие на уголках, страницы хранили всю её жизнь. Каждый разворот посвящён одному классу. Слева фотография третьеклашек, справа уже взрослых людей.

Взгляд остановился на изображении мужчины в форменном мундире. Майкл Элкотт, командир пожарного расчёта. Мэри прикрыла глаза, вспоминая бойкого мальчугана с серьёзными серыми глазами…

– Кто скажет, кем он хочет быть?

Сразу же полкласса подняли руки вверх. Спустя минуту к ним присоединились и остальные. Мэри Сью обвела взглядом своих учеников, все так хотели ответить первыми, что некоторые буквально выскакивали из-за своих парт.

– Хорошо, – улыбнулась она и, сделав вид, что задумалась, протянула руку в сторону первой парты. – Давай Изи.

Смешная девочка с рыжими кудряшками и россыпью веснушек на носу резко подскочила и выпалила:

– Я буду врачом. Стома.. Смота.. Дантистом, вот!

– Здорово! А почему ты хочешь стать стоматологом?

– Мама говорит, что они всегда себя смогут прокормить! Всё потому, что дети едят много сладкого.

Последние слова потонули в звонком детском смехе.

– Хорошо, а теперь ты, Роби?

Мальчишка на последнем ряду встрепенулся и на одном дыхании выдал:

– Я хочу быть страховым агентом. Как папа. Тогда у меня будет такая же машина!

– Молодец! А ты Томи?

– А я буду акции продавать! Как Ди Каприо из того фильма!

– А я хочу сниматься в кино!

– …я буду спортсменом!

– …известной писательницей!

Мэри заметила, что один ученик прячет руки под партой. Странно. Майк Элкотт всегда такой активный мальчик, а тут молчит. Неужели на него так повлияла та неприятность? Мэри вспомнила, происшествие недельной давности. По соседству с Элкоттами сгорел дом, пустой. Никто, слава господу, не пострадал. Но мальчик после этого стал тише. Нужно будет сказать психологу.

Мэри не стала его спрашивать при всех. Уже позже, когда уроки закончились, она задержала Майка в кабинете.

– А ты? Кем хочешь быть ты, когда вырастешь?

– Пожарным, – тихо проговорил он.

– Очень хорошо, – она оказалась права, мальчик слишком близко принял всё к сердцу. – А почему?

Майк молча рассматривал что-то на полу. Когда Мэри уже собралась предложить ему зайти в кабинет мисс Чаповски, он ответил непривычно взрослым тоном.

– Потому что очень боюсь…

Мэри закрыла альбом, сердце тянуло, неприятно, но терпимо. Тогда ответ этого маленького мальчика сильно озадачил её. А потом, уж на пенсии, она поняла. Из всего класса только Майк смог стать тем, кем хотел. У всех остальных жизнь сложилась далеко от задуманного. Они хотели достичь мечты всей душой, но одного желания оказалось мало. Нужно что-то большее, например, страх.

Страх остаться прежним.

Раскрасневшаяся, со сбитым набок чепцом нянька выскочила из детской и едва не столкнулась с высокой рыжеволосой женщиной:

– Ваше Сиятельство! Дети совсем не хотят спать.

– Сейчас поправим, – тёплая улыбка озарила лицо княгини.

Забежав вперёд, нянька услужливо открыла перед госпожой двери. Тут же в коридор ворвался шум из детской. Посреди комнаты две девочки пяти и шести лет с визгом делили игрушки. Кто из них преуспел, разглядеть толком не удавалась. Всё терялось в мельтешении белых сорочек и сполохах рыжего пламени волос. Обе пошли в мать: и внешностью, и характером. Княгиня закусила губу, вспомнив своё детство и поединки с сестрой. Темноволосый мальчуган, неполных двух лет, в растерянности бегал вокруг девчонок и громко возмущался, на своём только ему понятном языке.

– Дети, – ласково позвала княгиня, – пора спать.

Нянька тихонько собирала разбросанные игрушки, пока подопечные укладывались в свои кроватки. Это волшебство какое-то! Стоит госпоже только войти в детскую, как эти бесенята превращаются в ангелочков. Нянька держалась за своё место, как-никак семья князя. Да и воспитанников своих очень любила. Детки чудесные, добрые и умные не погодам. А их вечерний бунт просто желание поскорее увидеть мать. Они прекрасно знают, что нянька побежит к ней за помощью.

Княгиня поправила одеяла и, поцеловав детей, собралась уходить. Как же, так просто они её не отпустят!

– А сказку? – попросила старшая из девочек.

Нянька спрятала улыбку. Каждый вечер одно и то же.

– Какую? – лукаво прищурилась княгиня.

– Про жемчужное ожерелье, – хором взмолились девочки. Даже карапуз выдал что-то похожее на «о-е-лелье».

Нянька тихонько спряталась в свой уголок и приготовилась слушать. Эта сказка была любимой не только у детей…

– Хорошо. Закрывайте глазки, а я буду рассказывать…

22:00.

– Насилуют, на-си-лу-ют! – игриво верещала Снегурочка, вися на руке щуплого сержанта.

– Тихо гражданочка, а то Славика разбудишь…

– Что опять?! – резко перешёл на шёпот сержант.

– Да, вон, – кивок на изолятор.

Там на скамье в костюме Деда Мороза отдыхал огромный двухметровый мужик.

– Ой! Дедушка! – взвизгнула Снегурка.

– Тсс! – хором зашипели полицейские.

Дежурный рассматривал Снегурочку. Голубенькая шубка заканчивалась так и не успев начаться. Вид длинных ног в капронках и лёгких сапожках на острых каблучках вызывал дрожь.

Дежурный бросил взгляд в окно, ветер ожесточённо лупил пластиковым корпусом градусника о стекло. -18.

– Теперь у нас полный комплект. – пробормотал он чуть слышно. – Что у тебя, Сережа?

– Сереееежа, – игриво протянула Снегурка и громко расхахаталась.

В изоляторе завозилось что-то большое. Железная скамья жалобно скрипнула.

– Раааабыыы! – Хрипло проорал Дедушка, потом закашлялся, подивившись искусственной бородой, и с треском уронил голову на скамью.

– Ух, какой мужчинка! – восхитились Снегурочка, выписывая к изолятору.

– Куда? Это ж Славик! Он буйный! Пока не протрезвеет лучше не подходить.

Снегурка легко сменила траекторию и плюхнулись на лавку в коридоре.

– Серёж, как оформляем?

– Воровство…

– Я не воровка! – голос опять сорвался на визг. – А клептоманка, это болезнь. В Европе…

Что она ещё хотела сказать, так и осталось неизвестным:

– Раааабыыы! Пропили Россиюууу! – Дед, вцепившись в решётку, пытался её грызть. Выплёвывая куски краски и, как надеялся дежурный, зубов продолжал надрываться: – Раааабыыы!

Сержант наклонился к уху дежурного:

– Прямо с корпоратива везём. Обошла почти пятьдесят человек, взяли на выходе.

– С поличным – это хорошо…

– Раааабыыы!…

– Ладно, пусть сидит здесь, пока я её оформляю. Заявления есть?

– Ага, сейчас…

– Раааабыыы!!!

Сержант зарылся в планшетку. Дежурный открыл журнал. Славик не унимался, но воспринимался уже как фон. Вспышка телефона разрушила идиллию.

Снегурка в розовых мохнатых наручниках, пристёгнутыми к батарее, азартно щёлкала себя на телефон.

– Эй, ты что делаешь? – Сергей выхватил мобилку.

– Это произвол! —она прогремела рукой в наручниках и доверительно сообщила: – Я так и запостила.

– Вот же дур…

– Гражданочка отдайте ключ, – мягко попросил дежурный, ещё не хватало жалобы в новом году от этой… клептоманки.

– А вот и не отдам, – между ярких губ мелькнул игривый язычок.

– Раааабыыы!!!

– Дай сюда! – не выдержал Сергей.

Один широкий замах, ключ брякнул об решётку, прокатился по кафельному полу и скрылся под скамьёй, изрядно озадачив буйного деда.

– И правда, дура, – уныло согласился дежурный.

Славик протрезвеет в лучшем случае к утру, раньше подойти к изолятору не получится. Видно, придётся встречать Новый год по всем правилам: и с Дедом Морозом, и со Снегурочкой. Главное, чтобы без подарков.

Сергей мыслил так же:

– Говоришь, полный комплект?

Дежурный устало потёр лицо.

– Раааабыыы!!! – усердствовал Славик, ему вторил визгливый хохот Клептоманочки.

Не так давно озаботилась поиском работы. Не то чтобы денег не хватает, но… Мне тридцать три года, у меня дом, муж и двое детей замечательного возраста. Дочке три – период вечных «почему». Сыну полгода – в кровати нам лежать уже скучно, а ходить ещё не можем. Поэтому мама возьми меня на ручки! Куда тут ещё и работа, спросите вы? Всё просто я хочу отдохнуть! Пока у меня только один способ сменить скорость – уехать к маме.

У мамы небольшая двухкомнатная квартирка в хрущёвке. Особенностью этой планировки является мизерная кухня. Может быть, когда-то это и было оправдано, но прогресс не стоит на месте и всё многообразие кухонной техники она вместить уже не может. Хотя, о чём это я, какое многообразие? Печка. Мойка. Стол и пара стульев. Холодильник не влез, поэтому переехал в коридор.

Мама живёт на первом этаже, рядом с магазином. С одной стороны, это удобно, за продуктами далеко ходить не нужно. Но с другой… Ни один продуктовый магазин не имеет полностью чистой совести перед санэпидемстанцией, вот и в нашем живут неожиданные квартиранты – мыши.

Однажды одна из них решила сменить прописку на мамины скромные квадратные метры. То ли ленивая мышь попалась, то ли привыкшая к комфорту – норку зверушка оборудовала за холодильником, чтоб недалеко ходить. Моя родительница решила избавиться от наглой квартирантки радикальным способом. Затарившись в том же магазине отравой, она щедрой рукой напихала её вокруг холодильника. По принципу не сожрёт, так задохнётся. Надо сказать мама очень спешила, поскольку я объявила о своём скором приезде.

По задумке производителей Отравляющих Веществ жертва, объевшись, должна выползти на свет белый в поисках воды и только потом отойти в мир иной. Но наша мышка, как мы помним, была слишком ленива, чтобы бороться за свою жизнь. А может решила просто отомстить отравительнице. Короче, эта тварь сдохла в норе.

Спустя день я вместе с двумя детьми, мужественно одолев почти двести километров по тридцатиградусной жаре, прибыла в отчий дом. Тонкостей разыгравшейся драмы я не знала, да и мама до поры до времени надеялась всё сохранить в тайне. Но у мыши были другие планы. На второй день маме стало сложно делать вид, что ничего не случилось, и «воняет, скорее всего, в подъезде».

Надо сказать, отправляясь в путь, я втайне хотела похудеть, но особо на это не надеялась. Во-первых, кормление грудью к этому не располагает. А, во-вторых, ну кто худеет у мамы в гостях? И вот, как обычно, я встала ночью пожрать. Совесть заворочалась, просыпаясь, но урчание желудка было громче. Пробравшись к холодильнику, я имела неосторожность глубоко вдохнуть, так сказать, в предвкушении. Есть расхотелось вмиг! Недавно почившая мышь действовала намного эффективнее маминого магнитика «На ночь не жрать!».

Мышка отравляла нам жизнь в течение двух недель (не представляю, какого размера был этот заверь!). Первое время мы ужасно страдали от голода. Как следствие, настроение ужасное, а тут, как назло, моя дочь очень заинтересовалась источником запаха. В свои три года она имела достаточный словарный запас, чтобы достать своими вопросами кого угодно. Видит Бог, я старалась корректно отвечать на все её «почему», но однажды я не выдержала:

– Мам, а что воняет?

– Я уже говорила, мышка.

– А где мышка?

– В норке.

– А что она там делает?

– Воняет.

– А она спит?

– Нет.

– А лапками дрыгает?

– Нет.

– Она играет?

– Нет.

– А что она делает?

– Ничего.

– А почему?

– Да потому что сдохла, теперь лежит, тварь, и воняет, – прошипела я, стараясь чтобы дочь не услышала.

Но у неё оказался очень хороший слух, мгновенная память и обширные связи. Дочка умудрилась запомнить два слова, комбинацию которых я с удивлением услышала на площадке. Кроме того, моя малышка очень честная девочка. Она не стала скрывать перед поражёнными родителями других детей, от кого именно услышала эти слова. С тех пор, проходя мимо площадки, я вздрагиваю, слыша «сдохла» и «тварь» в одном предложении. А в глазах местного взрослого населения мне до сих пор видится осуждение…

Дорогие родители, наши дети лучше нас и честнее! Имейте это в виду, прежде чем в сердцах крикнуть непечатное, иногда можно обойтись привычным «Ой!».

Пятница, конец рабочей недели. Сотни офисных работников наводнили метро. Двери вагонов, словно ширинка на любителе пива с колбасками, сходятся только на выдохе. Люди ужались, створки сомкнулись, и очередная партия пассажиров умчалась в сторону центра. Скоро все бары Мариенплац и прилегающие к ней улочки будут заполнены жаждущими выпивки и приключений служащими, бухгалтерами и юристами.

Кейт искала одиночества. В большом городе час тишины это роскошь, тем более в пятницу. Но она знала, где можно купить уединение всего за семь евро. Смешная цена, если подумать.

Выход на Кёнингсплац был почти свободен. Ещё бы, кто вздумает в пятницу вечером идти в музей?

Сегодня вместо светлых залов с античными экспонатами, Кейт выбрала выставку современного искусства. Огромный полутёмный зал был разграничен ширмами, словно лабиринт Минотавра. Фотографии в разномастных рамах, навевали ассоциации с Икея. Кейт даже обернулась в поисках тележек и шумных семейств на выгуле, но кроме неё здесь никого не было.

Кейт не была поклонником фотографии, уж лучше битая посуда древних эллийцев. Она даже хотела уйти, но взгляд зацепился за рамку одного портрета. Она была потёртой и очень старой на вид, как будто бы досталась в наследство. Неужели у художника не хватило средств на достойное обрамление для своих работ? Кейт пренебрежительно хмыкнула и неожиданно для себя пошла дальше. Вот ещё одно фото с улыбающейся девушкой и опять странная рамка: картонная, лёгкая, треснувшая на углах, словно героине тесно.

Следующий портрет принадлежал мужчине со строгой прической, его рамка, напротив, была жёсткой, как узел его галстука. Бедный, как же ему трудно, наверно.

Ещё одна картина, здесь старик и мальчик. Они что-то с интересом рассматривают за пределами комнаты. Казалось, стоит протянуть руку и провалишься к ним. Кейт вздрогнула, когда пальцы коснулись холодного стекла. И только тут она заметила – у этой картины не было рамы. Эти двое были абсолютно свободны. Мощный поток жизнелюбия и оптимизма вырывался в пустой коридор, обволакивал, проникал под стылое пальто и жаром дышал на холодные пальцы.

«А ведь это выставка не фотографий», – подумала Кейт.

«Это как в жизни, у каждого свои рамки. Мы с самого детство выстраиваем их вокруг себя: отказываемся от желаний, исполняем чужие мечты и верим, что завтра всё измениться. А сегодня мы недовольны собой и своей жизнью, тратим огромные средства на самообразование, развитие и на спортзал».

Кейт переходила от одной картины к другой. На всех были изображены люди. Каждый из них был чем-то увлечён и совсем не смотрел на зрителя, словно художник подсматривал за ними в замочную скважину. Каждая фотография была оформлена в свою неповторимую раму.

«Интересно, а как бы выглядел мой портрет?» – подумала Кейт. И тут же перед глазами встала маленькая фотография, на которой её силуэт темнел на фоне ярких портретов. Кейт в панике обернулась, картин больше не было. Были окна, через которые лилась жизнь, неровными точками или широким потоком, лёгким сквозняком или оглушающей лавиной. Чужая, не её.

Как же так? Она всегда такая независимая, интеллектуально развитая, «гордячка Кейт» смогла вместить всю свою жизнь в формат 9 на 12. Почему?

«Потому что ты не знаешь, чего хочешь», прошелестело от фотографии девушки.

– Я знаю! Я просто хочу немного уединения, побыть сама с собой!

«Зачем тебе это?» улыбнулся старик.

– Я… я хочу…мне нужно…

Мысли путались, в голове звучали чужие голоса, а ответа всё нет. Голоса оглушали, их было так много, что, казалось, черепная коробка сейчас лопнет. Кейт обхватила голову руками, не помогло. Тогда она закричала, во весь голос так, как могла только в детстве.

Тишина.

Люди застыли в своих рамках.

Кейт оглянулась, портреты молчали.

– Что я хочу? – прошептала она и в первые за тридцать лет прислушалась к себе.

Пиццу.

С сыром.

И позвонить маме.

Кейт нащупала в кармане телефон и уверено пошла к выходу.

Старик слышал её удаляющиеся шаги и улыбался внуку.

Старый заглянул в окно. Обзор заслоняла спина какой-то блондинки, две другие, удивительно похожие друг на друга, сноровисто упаковывали Деда в мохнатые наручники. Он брыкался и вяло матерился. Время от времени истеричные вопли прорывались сквозь метель:

– Я тебя, сука, просила сиськи побольше, а ты?

Ответа Деда Старый не разобрал, зато женский рык был слышен даже у соседей-полярников:

– Б..ь, размер, а не количество!

Старый хмыкнул. Живая фантазия нарисовала лифчик с тремя чашками. Больная её часть – сделала их разного размера.

– …оливье полную жопу… Липпа, тащи тазик…

Неприятный чавкающий звук, заглушил привычный шум борьбы. Старый брезгливо поморщился и отвернулся.

Подмораживало. Диско задумчиво почесал рогом бок:

– Вмешаемся? – без особого энтузиазма поинтересовался он. – А то у нас все шансы остаться без работы.

Умник оттеснил Старого от окна:

– Не ссы. – хмыкнул он. – Думаешь, эти первые?

Старый отошёл от окна. Работы вагон. Нужно сани проверить, что-то в последнее время на повороте закладывают и против ветра плохо тянут.

– … я просила, чтобы Ипполит меня понимал… а ты его в БАБУ!!! Верни мне мужа!

– Да! – вторил ей неприятный фальцет. – Верни меня жене! Я ж тебя ваще ни о чём не просил – я бухал с 8-ми утра…

Да, бедный Ипполит! В этот раз Дед начудил…

Умник с Диско всё ещё пихались жопами у подоконника, как будто им делать больше нечего! А у него, у Старого, успевай только разгребать: и сани барахлят, и новый олень в команде и шеф – скучающий маразматик!

– За что его? – донёсся до него любопытный голос Диско.

– За пьянку. – пояснил Умник. – Весь год не просыхает…

– Ага, – пыхнул из саней сигарой Казанова, – а мы потом носимся, как олени, то адресом ошибся, то доставкой…

Высокий визг оборвал разговор. У окна Старому пришлось побороться.

Епст!!!

Большая часть бороды ещё произрастала на месте, другую же, с гиканьем крутила над головой молодая блондинка с двойным рядом молочных желёз. Судя по тому, как энергично разогревали в руках восковые полоски две другие – Деду грозит полная и беспощадная эпиляция.

– Так, пусть бороду уже поровняют, а потом вытаскиваем его ребята…

Первое слово ребёнка волнительный момент для любого родителя. Когда среди неясного гуления, вдруг чётко слышишь – мама или папа, сердце заходится в груди. Моя дочь рано начала издавать осознанные звуки: собачка – ав-ав, машина – бр-бр. А слова пока не получались. Всё семейство с близкими и не очень родственниками замерло в ожидании – кого же она позовёт первым – маму или папу? Команда поддержки мужа больше, поэтому и старались они усерднее. Мне, на самом деле, было всё равно: позовёт меня – прекрасно, мужа – ещё лучше! Я ведь и так с ребёнком провожу больше времени чем он. Первая улыбка досталась мне, первый поцелуй тоже, так что пусть первым словом будет ПАПА. Сказано – сделано! Когда любимого не было дома я брала дочку на руки и шла на кухню. Там, у холодильника, увешанного фотографиями, я с усердием тыкала в его изображение и повторяла:

– Папа, солнышко. Это, папа!

Солнышко гулила и улыбалась, но повторять за мной отказывалась. Меня это расстраивало, но сдаваться я не собиралась.

В субботу у меня SPA день. Муж остаётся за главного, а я удаляюсь на косметологические процедуры. Недалёко. В ванную… У меня есть почти целый час, который я могу потратить только на себя! Прекрасно!

В эту субботу я так спешила сбежать, что забыла набор для маникюра в спальне. Звать мужа не стала, ведь стоит мне подать голос и всё! – ребёнок под дверью, слёзы стучат по полу, совесть рвёт сердце. Конец отдыху…

Намотав на себя полотенце, я тихонько выглянула за дверь. В коридоре чисто! Оставляя на ламинате мокрые следы, я прокралась к спальне. Тишина. Быстро нашла нужную коробочку и выскочила обратно. Странно. Вокруг было слишком тихо, любопытство, замешенное на тревоге, погнало меня посмотреть, что же происходит. Почему я не слышу пищание игрушек, гуление дочки или хотя бы мультиков?

В кухне шептались, я перестала дышать. Выглянув из-за угла, увидела, как муж возле холодильника тихонько втолковывает дочери:

– Принцесса, это мама. Ма-ма!

Аккуратно сдала назад. Задумалась. С одной стороны, приятно. Да, что там, чертовски приятно! Такая трогательная забота. Но с другой стороны, мне нужен был новый план…

У нас дома куча игрушек. Нет, не так. У нас дома столько игрушек, что многие я даже не помню. Толпа родственников усердно пополняет их количество. Причём даже когда мы отнекиваемся в ответ на вопрос «Что подарить?», они норовят сунуть что-нибудь «незаметно». В одной из коробок нашла пальчиковые игрушки. Такие мелкие фигурки животных, которые одеваются на пальцы. С удивлением обнаружила, что их двенадцать: то ли китайцы обсчитались, то ли у меня что-то не так с руками… Дочь заметила новинку и с интересом потянулась ко мне. Начали играть. Надеваю на палец собаку.

– Солнышко, это собачка!

– Ав-ав! – радостно щебечет доча.

– Молодец!

Пропускаю слона и бегемота, беру лягушку:

– А, это лягушка!

– Ква-ква!

– Умничка!

Пытаюсь пропустить медведя, но доча замечает и требовательно тычет пальчиком. Надеваю:

– Это медведь!

Солнышко молчит и вопросительно хлопает голубыми глазками. Вздыхаю.

– Ы-ы. Говорит медведь. Ы-ы!

Доча радостно повторяет.

В конце списка оказывается что-то серое с большим носом и ушами. Сначала я решила, что это слон. Но он вроде бы уже был? Вот откуда лишние животные! Китайцы просто подстраховались на случай потери. Но нет. Первый «слон» розовый, а этот серый. Серый, уши, нос – ах, это же мышка. Улыбаюсь.

– Мышка. Пи-пи, говорит мышка.

– Па-па! – старается доча.

– Нет, маленькая. Пи-пи, говорит мышка.

– Па-па!

И тут меня осенило! Пока мы играли, мой мозг, слегка припорошённый декретной пылью, скрипя извилинами, разрабатывал план «Б».

Вечером пришёл муж, доча повисла у него на шее. Я его обняла и на ухо прошептала:

– А у нас для тебя сюрприз!

– Какой?

– Солнышко, кто это? – одной рукой показываю на мужа, пальцами другой поглаживаю его по плечу.

Дочь, умничка, делает всё, как и задумано:

– Па-па!

Счастью не было предела! Муж был счастлив. А как была счастлива я! Но громче всех радовались родственники. Доча по телефону, и по скайпу, и на камеру повторяла – Па-па! Па-па! Видела эмоции на лице взрослых и сама заливисто смеялась. Вечер удался!

Я уложила дочку спать и нырнула под одеяло к мужу. Он меня крепко обнял и шёпотом признался:

– Это был самый счастливый день в моей жизни…

Я улыбнулась и поцеловала его, незаметно пряча мышку под подушку. Вряд ли она ещё понадобится, последний десяток звонков наша малышка справлялась и без демонстрации игрушки. Но как говорится, бережённого....

Чуть позже мне пришлось признаться в своей хитрости: доча до двух лет папу и мышку называла одинаково. Но муж не обиделся. Наоборот, он сказал, что я самая лучшая на свете жена и мать.

Мой сын оказался разговорчивее, чем дочь. В год он сказал своё первое слово – «Отдай!». Думаю, насчёт «самой лучшей» матери муж всё-таки поторопился…

Новый год я предпочитаю отмечать дома с родителями. Этот год у них юбилейный, поэтому 28-го они улетели наряжать пальму. Я же осталась на хозяйстве.

Единственное, что меня парило в предстоящем праздновании – одиночество. Как встретишь Новый год, так и проведёшь…

С парнем я неделю как рассталась, поэтому 30-го пришлось срочно обзванивать подруг. У всех были планы, кроме одной. Лена, как и я недавно расплевалась со своим кавалером. Подробности не знаю. Говорят, он ей изменил – кооозел!

Ленка обосновалась у меня с утра. Сначала мы устроили грандиозную уборку, потом не менее грандиозную попойку. Ясен пень, все разговоры о мужекозлах. В перерывах мы устраивали музыкальные паузы. Ваенга старалась, соседи терпели.

После того как Ленка в очередной раз проорала с балкона: «Мужики-козлы, горите все в аду!». Соседи робко пообещали вызвать полицию. Около девяти вечера мы проголодались, да и последняя бутылка красного щедро обагрила пол в зале. Нужно было идти в магазин. Ленка моего района не знала, поэтому и осталась в квартире. На дело я пошла одна.

Через полчаса, скупившись в местной забегаловке, я чапала домой. Лифт в моём доме не предусматривался, путь наверх был тернист и труден. Приходилось останавливаться через каждые два пролёта. В очередной раз, привалившись на пакетиках, я услышала голоса:

– …сатанисты, наверное, кошку режут, ругаются срамно и, – тут женский голос перешёл на трагический шёпот, – богохульствуют!

– Хорошо, сигнал принял. Я поднимусь и посмотрю, а вы идите, гражданочка, отдыхайте…

Мне стало любопытно, но не настолько, чтобы бежать с пакетами прямо сейчас.

Я, пожалуй, ещё посижу.

Минут через пять я, наконец, осилила оставшиеся пару десятков ступеней. Возле моей двери стоял парень по форме и прислушивался. Я подошла и тоже приложила ухо к двери:

– Что слышно?

Он дёрнулся, одной рукой схватился за сердце, другой за кобуру.

Рассмотрев меня получше и поверив в мою безобидность, он признался, что поступил вызов на каких-то сатанистов, которые устроили дебош в моей квартире.

– Не может быть!

Сатанисты?

Там же Ленка, одна! Я в нетерпении толкнула дверь, она с тихим скрипом открылась. Мой спутник изменился в лице.

Чёрт, забыла захлопнуть. Пока я думала о том, как я могла так тупануть, он достал пистолет и приказал мне оставаться снаружи.

Обалдев от такой наглости, я пропустила тот момент, когда он скользнул внутрь. С запозданием я последовала за ним. Квартира меня встретила такой же, как я её и покинула: неровный свет свечей, гирлянды из порезанных фоток наших с Ленкой «бывших», и Ваенга в магнитофоне. Звук, правда, почти на минимуме.

Полицейский заглянул в зал, сделал пару шагов, потом опустился на колено.

Трясущимися пальцами он слегка тронул лужу на полу.

– Что там? – тихо спросила я.

Парень выдал нечто неуставное и шёпотом поинтересовался, кто меня сюда принёс. Ответить я не успела. Громко щёлкнула щеколда на двери санузла. Полицейский спрятал меня к себе за спину и направил пистолет на выходящего.

Я ждала кого угодно, но только не Ленку. В чёрном шелковом халате, полотенцем на голове и красной маской, кажется «свежесть молодости» называется – всё вместе производило незабываемое впечатление.

Ну, слава богу, с ней всё в порядке! Я с облегчением вздохнула.

Парень, напротив, напрягся:

– Стоять, руки вверх!

Ленка завизжала.

– Тихо! – она также резко заткнулась. – Вы хозяйка квартиры?

Ленка покачала головой.

– А где хозяева?

Голос видно ей так и не вернулся, поэтому она просто ткнула пальцем ему за спину.

Круглые от ужаса глаза парня я никогда не забуду. Не знаю, кого он ожидал там увидеть: сатанистов, кошкомучителей или санитаров, но очень обрадовался, найдя только меня.

За полчаса до Нового года мы, наконец, разобрались.

Мой герой извинился и попытался смыться.

– Эй, а Новый год? Служба? Нееет, двум девочкам на выданье в Новый год без мужика нельзя – как встретишь, так и проведёшь. Так что оставайтесь…

Он смущенно улыбнулся и пообещал задержаться разве что на двадцать минут.

А я уже точно знала Дима останется со мною надолго.

Осознание того, что невидимая русалка сейчас где-то рядом, рассматривает его рыбьими глазами, холодком мазнуло по затылку. Через десять минут в аквариуме появился Тренер в водолазном костюме. Он помахал рукой, привлекая внимание, и указал им за спины. Громкий вздох прокатился по галерее. Секунду все молчали, но потом голос вернулся, одновременно ко всем. Русалку обсуждали, показывали пальцами, хихикали. Зоя торопилась навести порядок и одновременно читала лекцию о морских гоминидах. Но Вовчик её не слышал, он просто смотрел. Сверху человек, снизу рыба – всё как на картинках. Вот только невозможно фотографией передать всю её чуждость.

– …живут стаями. Дрессуре не поддаются, хотя некоторые идеалисты продолжают верить…

Красива ли она? Вовчик не знал ответа. Кожа сероватого цвета, тёмно-синие – с фиолетовым отливом волосы и брови. Глаза тёмные, точнее, разглядеть он их не смог. Нос прямой, с непривычно узкими ноздрями. В целом лицо можно было назвать человеческим… Вот только не бывает таких пустых и застывших лиц у людей. Рыба…

– …дыхание жаберное. Без воды живут небольше получаса…

Взгляд русалки упёрся во что-то, видимое только ей. Казалась, всё, что происходит вокруг – её не касается. И это пугало. Точно! Где-то он слышал такое выражение – «страшная красота». Из задумчивости выдернул громкий смех.

– Ушанов, держите при себе свои фантазии!

Ухо с дружками стучали по стеклу, показывая неприличные жесты, и корчили рожи. Обезьяны! Вовчику стало стыдно:

– Прекратите!

– А то что? – вскинулся Ушанов.

– Дебил русалку полюбил… – пропел один из его дружков.

– Молчать! Ушанов – тема доклада китообразные. Свиридов – морские гоминиды.

– Ну-у, Зоя Гермоновна-а…

– К следующему уроку!

Ухо что-то ещё клянчил, но учительница была непреклонна. Вовчик вернулся к русалке. Она по-прежнему безучастно смотрела перед собой. Лишь лёгкие движения хвоста говорили, что она реальна. Вот к ней подплыл Тренер. Коротким тонким прутом, слегка касаясь тела русалки, он показывал направление движения. Мгновение, и её взгляд изменился. Вовчик прилип к стеклу, пытаясь понять, что же привлекло её внимание. Русалка моргнула, человеческие эмоции исчезли, зато вернулось рыбье безразличие. Водолаз плавно повернулся, сверкнула металлом цепочка. Ключ! Русалка смотрела на ключ, как будто проверяя, на месте ли он…

– Интересно, какую дверь он открывает?

– Свиридов, что вы там бормочите?

– У Тренера был ключ, такой большой. От чего он, интересно?

– Ничего интересного. Обычный универсальный ключ от аквариумов и бассейнов. Не отвлекайтесь!

– Идиот!

– Авантюрист!

Моя улыбка не возымела действия. Мэтт в ответ лишь фыркнул.

– Ты же сам хочешь пойти со мной!

Возмущённая физиономия друга была мне наградой.

Я поправил чехол с лютней, затем проверил ножи: идут легко, ножны крепко прилегают к телу.

– Ладно! – Мэтт применительно поднял руки, но всё ещё не сдался. – Допустим, тебе удастся покинуть город.

– Нам, – поправил его я.

– Верю, ты сможешь…

– Мы!

– …заговорить зубы стражу Гарнилата, но потом что МЫ будем делать?

Сложный вопрос. С тех пор как я подрядился украсть Чёрное Зеркало, ничего путного так и не пришло. Я просто верил в свою звезду.

– Ну, даже Бессмертным нужны менестрели. – Мэтт многозначительно выгнул бровь. – Да брось, у нас всё получится!

Я вспомнил чёрные, как ночь глаза из своего сна и нежное прикосновение к щеке. Меня будут ждать, а Чёрное Зеркало так, небольшой подарок к долгой и красивой жизни.

В коридоре послышались шаги. Лязгнул замок и дверь открылась:

– На выход!

Я поднялась с перевёрнутого ведра, на котором всё это время сидела в тесной подсобке. Туфель не было они остались лежать под табуретом в баре, поэтому по коридору я шла босиком. Двое мужчин в форме проводили меня до какой-то каюты. Там, за столом сидели представительный усатый дядька в штатском и почему-то знакомый бармен.

Я уселась на стул напротив.

Дядька пристально меня разглядывал, а брюнет ободряюще улыбался. Первой сломалась я:

– Она умерла, да?

Усатый крякнул и пробормотал себе что-то под нос на английском. Бармен быстро перевёл:

– Алевтина Ермяшко жива. Вы застали всего лишь аллергическую реакцию. Мы приносим вам извинения за то, что удерживали вас. Нужно было выяснить все обстоятельства…

После «всего лишь» я его не слушала. Я чуть не сдохла от ужаса, глядя, как она корчилась на полу. Сразу захотелось к маме.

– Ладно, скоро моя остановка, – сказала я поднимаясь.

Вчерашних приключений мне на всю оставшуюся жизнь хватит, пора домой.

– Подождите.

Я не изящно плюхнула свой зад обратно на стул.

Усатый опять что-то прокашлял, с моими школьными знаниями английского, его речь воспринималась именно так. Брюнет покивал и быстро ответил. Настолько быстро, что я поняла только «под мою ответственность».

– Варвара Михайловна, вы свидетель преступления, поэтому вам придётся задержаться.

– Какого преступления? Вы же сказали…

– Вчера у мадам Ермяшко похитили платиновое колье стоимостью два миллиона долларов. Свадебный подарок жениха.

Я забыла, как дышать. Неужели на меня собираются повесить кражу этого ошейника. Бог Мой, два миллиона долларов!

– Как свидетель, вы можете помочь…

Его голос проник под завесу паники, но я на всякий случай уточнила:

– Свидетель?

– Да. Расскажите, что происходило в каюте.

–Я пришла извиниться, она согласилась выслушать и попросила помочь снять колье, – вспоминала я. – А потом она так странно задышала, – я попыталась изобразить как именно. Усатого демонстрация не впечатлила, а вот брюнета напротив, даже слишком. – Она начала задыхаться, повалилась на пол, я позвала на помощь…

– Колье ещё было на ней? – перебил меня усатый.

– Пока я была в сознании да, – уверенно кивнула я.

Мужчины перешли на английский, а я всё не могла поверить, как такой ужас может стоить, так дорого. У Капитоши отвратительный вкус и на украшения, и на баб.

– Почему такое страшное, – пробормотала я.

– Простите? – отвлёкся бармен, мне сразу стало неудобно.

– Колье какое-то страшное, – усатый нахмурился, я поспешила исправиться: – вернее страшно красивое. Историческая ценность?

Брюнет улыбнулся и, несмотря на недовольство усатого, пояснил:

– Это творение известного дизайнера. В колье зашифровано куча смыслов. Одна из находок – потайная застёжка под центральным камнем, когда открываешь он распадается на две идеально подходящих друг другу половины.

Я кивнула. Мужчины продолжили обсуждение. Я же думала над скрытыми смыслами, может Капитоша исходил из внешнего вида: страшной бабе – страшное колье?

– Спасибо, вы можете идти, – перебил мои мысли усатый.

– Я провожу, – вызвался брюнет.

Я была рада его компании. Уже в коридоре я задала давно мучавший меня вопрос:

– Вы не бармен, верно?

– Меня зовут Мартин, я страховой агент.

– Не поняла?

– Колье застраховано на очень большие деньги, а наша компания доверяет своим клиентам…

– Но проверяет, – кивнула я.

Мы помолчали. Перед глазами опять всплыл эпизод в гостиной.

– Если застёжка с секретом, зачем Алевтина попросила помочь? Она что не знала как его снять? Проверяла, не воткну ли я ей нож в спину?

Мартин резко остановился и как-то странно посмотрел на меня:

– В спину?

– Ну да, – проблеяла я, сейчас он не казался мне панком переростком.

– Попался, – сказал он по-английски и достал телефон.

Стас взглянул на часы, полчаса назад наступило новое сегодня. Он с усилием протёр лицо, как будто пытаясь снять усталость последних дней. Пора домой, но его держали пять фотографий, лежащих на столе. Пять ничем не связанных жертв. Вот только у преступника были свои мысли на этот счёт.

Мужчина 45 лет, бездомный. В крови коктейль из алкоголя и клофелина, найден мёртвым на остановке. Стандартная ситуация для подобных персонажей, если не считать разрезанный от уха до уха рот.

Стас потянулся за следующей фотографией, но отвлёкся на звук сообщения:

«Я устала».

Стас зажмурился. Он знал, разговора не избежать, слишком сильно у них с Ленкой всё запуталось. Но это должен быть нетелефонный разговор.

На следующей фотографии была женщина 28 лет. Проститутка, перед смертью выпила вина со снотворным, найдена на одной из съёмных квартир. Ничего особенного выбранная профессия не располагает к долгой и счастливой жизни. Вот только ей зачем-то отрезали язык и уши.

Стас бросил взгляд на экран телефона. Жена настаивала, судя по всему, она настроена решительно:

«Когда ты услышишь меня?»

Он перевернул телефон экраном вниз. Бесплодная попытка убежать от реальности. Они обязательно поговорят, но не сейчас… позже.

Стас выложил следующее фото. Пропавшие части нашли уже через неделю в кармане следующей жертвы. Представительница другой древнейшей профессии, на этот раз журналистка. Что тридцатипятилетняя женщина забыла на крыше здания редакции до сих пор не известно. Коллеги говорят, что писала она для криминальной колонки. Может ей стало что-то известно, поэтому преступник и избавился от неё?

Телефон предупредил о принятом новом сообщении. Лена была на грани:

«Видит Бог, я пыталась!»

Стас понимал, как ей трудно жить с ним. Когда они познакомились, она только что закончила журфак. Много писала, хотела быть услышанной. Она мечтала о работе на телевидении или в известном издании. Но быть замужем за полицейским и работать в СМИ слишком сложно. Лена не сдалась. Она начала писать книги. Говорят, очень интересные. Не зря же её последний роман был переиздан большим тиражом. Вот только ему всё никак не получалось почитать её. Слишком много чернухи на работе, чтобы в свободное время развлекать себя детективами, пусть и написанными собственной женой. Да и где это свободное время?

Рядом с журналисткой легло новое фото. Мужчина 24 лет, курьер интернет-магазина, не дошёл до офиса выдачи товара всего пару кварталов. Лицо скрыто лыжной шапочкой, а под ней… Смартфон вываливался из разрезанного рта жертвы, поэтому убийце пришлось использовать скотч. Последний заказ парень доставил по адресу их полицейского участка. Михалыч считал, что преступник просто над ними издевается, почувствовал себя безнаказанным. Стас думал по-другому. Все эти смертельные инсталляции имели какой-то скрытый смысл.

До сегодняшнего дня Стас искал тайное послание для полицейских. Теперь же он был уверен, что преступник ведёт диалог только с ним.

Жена опять напомнила о себе.

«Ты не говоришь со мной, ты не читаешь мои книги, мы не видимся с тобой сутками. Зачем я тебе? Отпусти!»

Отпустить? Стас грохнул кулаком по столу, фотографии рассыпались. Почему она не хочет понять – он её любит. Как умеет. Если Лена уйдёт, он просто не сможет жить. Стас готов был ей простить всё: ложь, истерики, даже измену. Главное, лишь бы она была в его жизни. Там на месте преступления ему на миг показалось, что перед ним Лена.

Стас достал последнюю фотографию. Молодая женщина, прячущая лицо за ладонями. Брюнетка в тёмно-красном платье. Кажется, в похожем была его жена на премьере своей новой книги. Всё время пока эксперты снимали скотч, Стас не дышал. Он видел её платье, её волосы и очень боялся увидеть под скотчем её лицо.

А может он ошибается? Пытается переложить свои семейные проблемы на работу? Стас открыл приложение соцсети. Сюда он заглядывал редко, только по делу. Поиск по фамилии ничего не дал. Он уже отчаялся, когда решил поискать в подписках. Надо же: он и Лена оказывается друзья. Она была зарегистрирована под псевдонимом. Ожидаемо. Звучание фамилии Стаса ей никогда не нравилось, слишком просто для писательницы.

Лента пестрела фотками. Стас нашёл последний пост, он был посвящён презентации новой книги. На миг сердце дало сбой. Жена была в тёмно-красном платье. Она счастливо улыбалась, демонстрируя фотографу обложку новой книги.

– Беззвучный крик, – прочёл Стас.

Он быстро пролистал ленту вниз.

«Чужие тайны». Фото журналистки на крыше редакции.

«Нетелефонный разговор». Яркая заставка на смартфоне, под лыжной шапочкой.

«Немая любовь». Мёртвая проститутка.

«Улыбка судьбы». Бомж, под клофелиновым дурманом.

Входящий вырвал его из сети.

– Алло, – голос его не слушался.

– Я ухожу.

В трубке слышалось эхо и журчание воды.

Словно наяву он увидел их ванную комнату, с дорогим ремонтом в чёрно-белых тонах, слегка оплывшие свечи и белое тело в красной воде.

Стас опустил руку в карман, вместо сигарет пальцы нащупали металл.

– Подожди, – он достал пистолет и приставил его к виску.

– Я с тобой, – сказал Стас и нажал на курок.

Четверг.

Я проснулась от будильника. Стрелки застыли на пяти утра. Какого Байта, Лёка подняла меня в такую рань?! Наверно, опять что-то не успела сделать и теперь мне, высококлассному программисту, придётся работать курьером.

Постель рядом пустовала. Странно, Алекс любит поспать.

Я пожала плечами и привычно пошарила под подушкой. Нащупав корешок тетради, достала её и принялась читать. Что там натворили девчонки, пока меня не было?

Зануда Павловна жгла. Её красные чернила раскрасили унылый синий текст подчёркиваниями и исправлениями. Хорошо, что оценки ставить отучили! Больше всех отхватывала Валюшка. Жаль девочку, она же не виновата, что смогла осилить только девять классов и ПТУ.

«Нужно опять найти и перепрятать училкину ручку», решила я и мстительно ухмыльнулась.

Округлый почерк Марты сменился на острые буквы Лёки.

Эта чувиха раньше меня страшно раздражала, но потом нашла нам всем мужика и вроде как отформатировалась. Что там она накарябала?

С каждой строчкой внутри росло нечто холодное и тёмное.

Слова плясали по бумаге, кое-где чернила размокли и поплыли. Лёка плакала.

«Вчера он ушёл… получил послание от Пифии. Ники, попрощайся с ним за нас всех».

Попрощаться? Щаззз!

Я отбросила тетрадь и зажмурилась.

Пифия решила, что Алекс выполнил своё предназначение в этой жизни, и отправила ему билет в один конец.

Чё за бред?

Я только-только начала привыкать к окружающей реальности, где нет компов, автопрома и пластика. Научилась делить нижнее бельё с тремя чужими бабами. Почувствовала себя нужной. Полюбила, впервые за 30 лет. И теперь так просто отказаться от всего этого?

С хренали?

Только потому, что какая-то «одарённая», которую я знать не знаю, так решила?

Лёка может верить, во что ей хочется: в Пифию, Будду или святого Нафаню, а я буду верить в себя.

Я быстро оделась. На кухне пусто, готовить времени нет. Я уже собиралась уходить, когда на глаза попался нож. Не задумываясь, я сунула его в карман. В шесть я уже неслась к площади. Что нужно, чтобы попасть к Пифии вне очереди? Как мне иногда не хватало Гугла, но это общество отказалось от всех благ цивилизации: телефона, Макдональдса, нефтепродуктов и фармакологии.

Я не против лошадей на дорогах вместо вонючих авто…

Я всеми конечностями за чтение книг, вместо убитого вечера возле телека…

Но вот интернета я потомкам простить так и не смогла.

Почему они к этому пришли не знаю. Как-то не до того было. Слишком много времени я потратила на то, чтобы осознать все происходящие и примириться с ним. А теперь уточнять времени нет.

Пифия одна из местных реалий, которые были за гранью моего понимания. Люди здесь практически не болели и могли жить долго. Чисто теоретически. По факту же до тридцати пяти максимум. Была некая «просветлённая», которая отслеживала всех, кто выполнил свою программу. Дескать, если он или она достигли всего что могли, зачем им дальше жить, только мучиться! Помню, как-то прочла об уходе известной художницы. Типа она свояла такую гениальную вещь, что жить дальше не имеет смысла, себя не превзойти. И это в двадцать семь?!

И все добровольно идут во дворец Пифии за смертью, стоит её только прислать приглашение. Суицидники, блин!

На площадь я выскочила в полседьмого. Перед вратами кроме меня и двух стражей ещё никого не было. Отлично! В семь потянулись первые приговорённые. На молодых лицах печать тупой покорности. Тьфу, противно смотреть!

Может я зря сюда пришла? В кармане пальцы коснулись ножа, и я испуганно отдёрнула руку.

Алекс пришёл в десять. Он сразу заметил меня, но не подошёл. Я тоже, просто стояла и смотрела. Очередь продвигалась быстро. Арка врат светилась лёгким неоновым светом. Огромные створки открывались, ровно настолько, чтобы прошёл очередной суицидник, свет на мгновение вспыхивал, потом наступала тьма, как будто кто-то выключал рубильник. Потом свет загорался вновь, но человека там уже не было. От жизни до смерти всего семь минут. Страшно.

Я представила, как Алекс войдёт внутрь, как погаснет свет и он окажется в полной темноте. Один. Без меня. А потом его не станет.

Не станет и меня.

Я смотрела, как тает очередь перед Алексом и лихорадочно соображала. Гениальных идей, как назло, не было. Только мысль: «мне его не спасти» назойливо билась о черепную коробку.

Оставалось одно. Когда женщину, стоящую перед Алексом, проглотила тьма, я пошла вперёд.

– Привет.

– Привет, – улыбнулся он. – Хорошо что сегодня четверг.

Он не сказал, но я поняла, он хотел проститься именно со мной. Что-то нужно было сказать, но голос внезапно исчез.

– Я люблю тебя, Ники.

Свет в арку вернулся, створки врат приоткрылись.

Я всхлипнула и нащупала в кармане нож.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я и воткнула остриё ему в ногу.

Он упал. Крики и суматоха настигли меня тогда, когда я уже была под аркой. А потом наступила тьма.

Через пару ударов сердца я услышала чуть слышный гул, потом пол подо мной дёрнулся и поехал.

Эскалатор?

Впереди забрезжил свет, и я пошла ему навстречу. Через минуту я уже была в небольшой белой комнате. Посмотрела на потолок, вверху притаился странный прибор, похожий на перевёрнутое ведро, запутавшееся в переплетении проводов.

Я подошла к стене и ковырнула её ногтем – по ощущениям пластик. Стена вздрогнула и поползла вверх. Из проёма дохнуло холодом.

Сил удивляться или пугаться у меня уже не было. Просто дойду до конца.

Я шагнула вперёд и оказалась в смутно знакомом месте. От стен до потолка тянулись длинные стеллажи, которые подмигивал мне весёлыми огоньками серверов, по полу тянулись толстые канаты кабелей, а с потолка на меня дышали холодным воздухом жерла вентиляторов, в центре стояла консоль с креслом. Я увидела себя на двух десятках экранах, рассыпанных вокруг. На полу валялся череп. Его пустые глазницы следили за моим приближением.

Я заглянула в кресло, так и есть, последний юзер этой махины потерял голову при исполнении. Смахнув пыль с консоли, я наткнулась на самую обычную клаву.

– Тааак и что у нас здесь?

Я не ожидала ответа, поэтому чуть не заработала инфаркт, услышав из динамика холодный механический голос:

– Я Пифия, автономная система жизнеподдержания человеческих организмов.

– Да, иди ты!

– Запрос не идентифицирован.

Я собралась с мыслями. Если это компьютер, то программист точно сможет с ним договориться.

– Почему ты убиваешь людей?

– Я создана сохранять жизнь, а не уничтожать её.

– Поясни.

Экраны все, кроме одного погасли. Пифия показывала мне кадры хроники.

– В 2020 году человечество изобрело лекарство от старения…

Счастливые дикторы на разных языках сообщали о великом прорыве, их сменил кусок репортажа, где серьёзные люди в белых халатах демонстрировали камере яркую пилюлю.

–…в 2022-м после продолжительных актов общественного несогласия, – я увидела горящие машины и горожан, громящих витрины, – лекарство стало доступно по страховому полису.

Картинка сменилась. На экране застыл график, с кривой опасно стремящейся вниз.

–…к 2030-му, население планеты потеряло 1 миллиард человек. Люди перестали стареть, но бессмертными это их не сделало. Смертность превысила рождаемость в несколько десятков раз. Люди перестали размножаться.

Страшные сцены катастроф и массовых суицидов сменяли друг друга.

–…в 2036 родился последний ребёнок. На заседании ООН было принято решение сделать население опять смертными. Для этого был разработан механизм стирания памяти.

На экране возникла картинка с тем самым ведром, которое я только что видела в маленькой белой комнате. Незнакомый грустный человек надевал его на голову, а уже на следующем кадре он же вприпрыжку выскакивал из врат в новую жизнь.

– Раз в двадцать лет каждая особь проходит процедуру. Здесь ей автоматически аннулируется память и с помощью рандомной выборки формируется новая личность.

Перед глазами всплыла потрёпанная тетрадь, написанная четырьмя разными подчерками, четырьмя разными женщинами, одной рукой.

Я вспомнила: как впервые догадалась, что в этом теле я не одна, как вела войну за собственный рассудок, как осознала, что живу только один день в неделю – четверг, как сдалась и решила умереть…

Если бы не Алекс, меня уже не было.

Полтора года назад сисадмин Ники, училка Марта Павловна, продавщица Валюшка и посыльная Лёка, наконец, договорились. Алекс принял все мои «я» и научил с ними жить. Мы идеально подходили друг к другу и девочки были со мной полностью согласны.

И этого всего Пифия хочет меня лишить? Может мне тоже форматнуть память?

Память… Осознание того, что я «умирала» по крайней мере трижды, оглушило. Я пошатнулась, и ухватилась за консоль, чтобы не упасть. Значит, я, Марта, Валюша и Лёка это просто осколки памяти?

Пифия молчала. Гул вентиляторов проходил сквозь меня, я буквально вибрировала от напряжения.

– Кто следит за выполнением программы?

– Никто, я полностью автономна, создана с большим запасом прочности.

– Это нужно остановить. Ещё немного и люди сойдут сума! Во мне уже четыре личности.

– Это невозможно, – оборвала моё возмущение Пифия.

Пальцы привычно легли на клавиатуру.

– Отклонение в психике коснётся 0,000001 процента населения в год. Это незначительная ошибка.

Я оглянулась на приветливо распахнутые двери. Тёплый свет, казалось, лучился от стен, предлагая зайти внутрь и исчезнуть опять.

А потом возродится.

Другой, одинокой.

Надписи на кнопках уже стёрлись, но я действовала по памяти.

– Пифия, ты уже совершила одну незначительную ошибку, – Я вошла в меню и нашла строку управления.

– Какую же? – в машинном голосе проскользнули нетерпеливые нотки.

– Ты ошиблась днём недели. Сегодня четверг, – сказала я и нажала энтер.

Гул вентиляции стих. Скоро Пифия уснёт навсегда.

Свадьба самый счастливый день для девушки, но главное пережить день ДО! Мой будущий муж занимался мелкими организационными вопросами, а мне пришлось ехать в свой поселок забирать маму и подруг. От города, где намечалось торжество, до поселка около двухсот километров, по хорошей дороге часа два с половиной. Я даже не подозревала, что эти часы могут быть такими долгими!

Поскольку прическу мне должны были делать прямо с утра, то в путь я отправилась с бигудями на голове. С железными бигудями! Выехала я в шесть вечера, когда еще солнце не успело зайти, но уже не слепит. Водители, обгонявшие мою ласточку, притормаживали от неожиданности, а некоторые даже пытались меня запечатлеть. Ну, еще бы, я была просто великолепна! Солнечные лучи отражались от металла бигуди, создавая впечатление экзотического шлема. Ну, или свернутых змей, как у медузы Горгоны, это уже комментарий моей мамы.

В общем, пока я добралась до места, я совершенно перестала нервничать из-за свадьбы. Да что там, кроме злости и раздражения у меня не осталось вообще никаких эмоций. Собрав, по дороге к отчему дому, своих подруг, я заехала за мамой. Подруги из вежливости отставили для нее переднее сидение, но она демонстративно села назад. Это был первый звоночек, но я мужественно промолчала.

В полной мере я поняла, во что вляпалась, когда разворачивалась на узкой улочке. Я сдавала назад, а мама очень шумно переживала за соседские клумбы и заборы. И вообще, как она в случае чего, соседям в глаза смотреть будет. Всю дорогу я слушала ее комментарии о моей манере вождения: то быстро еду, то криво еду, зачем обгоняю и тд. Первое время подруги пытались меня отстоять, но быстро сдались. Я готова была вцепиться зубами в руль, но всё-таки терпела.

В какой-то момент ей не понравилась скорость автомобиля. Учитывая ее минус четыре и неработающий спидометр, стрелка которого поднималась выше нуля только на кочках, то цифра, о которой она говорила, жила только в ее воображении.

– Все! Останови машину, я пойду по обочине! – заявила она мне, – А тебе придется ехать за мной со скоростью пешехода! Пусть тебе будет стыдно!

Мое терпение подходило к концу, поэтому я не удержалась и пошутила:

– Ты так в этом уверена?

Уточнять, что именно я имела в виду не стала, предоставив маме самой решать с чем связаны мои сомнения. С тем, что будет стыдно или что буду ехать за ней, а не нажму на педальку, как только за мамой закроется дверь. Видимо что-то такое было в моем голосе, но она обиделась и перестала со мной разговаривать до самого дома. Я же испытывала противоречивые чувства, с одной стороны, я была счастлива ехать в тишине, с другой – мне было стыдно…