В маленькой шведской деревушке Вестменхёг жил когда-то мальчик, по имени Нильс. С виду — мальчик как мальчик. А житья от него не было никому.

На уроках он считал ворон и ловил двойки, в лесу разорял птичьи гнёзда, гусей — дразнил, кур — гонял, в коров бросал камни, а кота дёргал за хвост, будто хвост — это верёвка от дверного колокольчика.

Так прожил он до двенадцати лет. И тут случилось с ним необыкновенное происшествие.

Вот как было дело.

Однажды в воскресенье отец с матерью собрались на ярмарку в соседнее село. Нильс не мог дождаться, когда они уйдут.

«Шли бы скорее! — думал Нильс, поглядывая на отцовское ружьё, которое висело на стене. — Все мальчишки от зависти лопнут, когда увидят меня с ружьём».

Но отец будто отгадал его мысли.

— Смотри, из дому ни на шаг! — сказал он. — Раскрывай учебник и берись за ум. Слышишь?

— Слышу, — ответил Нильс, а про себя подумал: «Так я и уду тратить воскресный день на уроки!»

— Учись, сынок, учись, — сказала мать.

Она даже сама достала с полки учебник, положила на гол и придвинула кресло.

А отец отсчитал целых десять страниц и строго-настрого приказал:

— Чтобы к нашему возвращению всё назубок знал. Сам проверю.

Наконец отец с матерью ушли.

«Им-то хорошо, вон как весело шагают! — думал Нильс, глядя родителям вслед. — А я точно мышь в мышеловку попался с этими уроками!»

Но что поделаешь! Нильс знал, что с отцом шутки плохи. Он тяжело вздохнул и уселся за стол. Правда, он смотрел не только в книгу, сколько в окно. Ведь это было куда интереснее!

По календарю был ещё март, но деревня Вестменхёг находилась на юге Швеции, и весна здесь успела переспорить зиму. В канавах весело бежала вода. На деревьях набухли почки. Буковый лес расправил свои ветки, окоченевшие в зимние холода, и теперь тянулся кверху, как будто хотел достать до голубого весеннего неба.

А под самым окном с важным видом разгуливали куры, прыгали и дрались воробьи, в мутных лужах плескались гуси. Даже коровы, запертые в хлеву, почуяли весну и мычали на все голоса.

Нильсу тоже хотелось и петь, и кричать, и шлёпать по лужам, и драться с соседскими мальчишками. Он отвернулся от окна. Но стоило ему посмотреть в книгу, как его сразу начинало клонить ко сну. Глаза его сами собой слипались, и кончилось тем, что Нильс крепко заснул.

Кто знает, — может быть, Нильс так и проспал бы весь день, если б его не разбудил какой-то шорох.

Нильс поднял голову и насторожился.

В зеркале, которое висело над столом, отражалась вся комната. Никого, кроме самого Нильса, в комнате нет… Всё как будто на своём месте, всё в порядке…

И вдруг Нильс чуть не вскрикнул. Сундук! Тяжёлая крышка сундука была открыта!

В сундуке мать хранила все свои драгоценности. Там лежали наряды, которые она носила ещё в молодости, — широченные юбки из домотканого крестьянского сукна, расшитые цветным бисером лифы, белые, как снег, накрахмаленные чепцы, серебряные пряжки и цепочки.

Мать никому не позволяла открывать без неё сундук, а Нильса и близко к нему не подпускала. И уж о том, что она могла уйти из дому, не заперев сундука, даже говорить нечего! Не бывало такого случая. Да и сегодня — Нильс отлично это помнил мать два раза возвращалась с порога, чтобы подёргать замок, — хорошо ли защёлкнулся?

Кто же открыл сундук? Может быть, пока Нильс спал, в дом забрался вор и теперь прячется где-нибудь здесь, за дверью или за шкафом?

Нильс замер на месте. Он затаил дыхание и не мигая всматривался в зеркало.

Что это за тень там, в углу сундука? Вот она шевельнулась… Вот поползла по краю… Мышь? Нет, на мышь не похоже…

Нильс прямо глазам не верил. На краю сундука сидел маленький человечек. Он словно сошёл с воскресной картинки в календаре. На голове — широкополая шляпа, чёрный кафтанчик украшен кружевным воротником и манжетами, чулки у колен завязаны пышными бантами, а на красных сафьяновых башмачках поблёскивают серебряные пряжки.

«Да ведь это гном! — подумал Нильс. — Самый настоящий гном!»

Мать часто рассказывала Нильсу о гномах. Они живут в лесу. Они умеют говорить и по-человечьи, и по-птичьи, и по-звериному. Они знают о всех кладах, которые хоть сто, хоть тысячу лет назад были зарыты в землю. Захотят гномы — зимой на снегу цветы зацветут, захотят — летом замёрзнут реки.

Когда Нильс понял, кто забрался к ним в дом, страх его прошёл. Разве можно бояться такого крошечного существа!

К тому же гном не обращал на Нильса никакого внимания. Он, кажется, ничего не видел, кроме бархатной безрукавки, расшитой мелким речным жемчугом, что лежала в сундуке на самом верху.

Пока гном любовался затейливым старинным узором, Нильс уже прикидывал, — какую бы штуку сыграть с удивительным гостем. Хорошо бы столкнуть его в сундук и потом захлопнуть крышку. А можно ещё вот что…

Не поворачивая головы, Нильс оглядел комнату. В зеркале она вся была перед ним как на ладони. Он переводил глаза с широкой лавки на стол, со стола — на полки, где в строгом порядке выстроились кофейники, чайники, миски, кастрюли. Он оглядел подоконник, комод, на котором была наставлена всякая всячина, и, наконец, увидел на стене рядом с отцовским ружьём сачок для ловли мух. Вот это как раз то, что Нильсу нужно!

Нильс осторожно соскользнул на пол и сдёрнул сачок с гвоздя. Один взмах — и гном забился в сетке, как пойманная стрекоза.

Его широкополая шляпа съехала на нос, ноги запутались в полах кафтанчика. Он барахтался на дне сетки и беспомощно размахивал руками. Но чуть только ему удавалось немного приподняться, Нильс встряхивал сачок, и гном опять срывался вниз.

— Послушай, Нильс, — взмолился наконец гном, — отпусти меня на волю! Я дам тебе за это золотую монету, большую, как пуговица на твоей рубашке.

Нильс на минуту задумался.

— А что же, это, пожалуй, неплохо, — сказал он и перестал раскачивать сетку.

Цепляясь за нити редкой ткани, гном ловко полез вверх. Вот он уже ухватился за железный обруч, и над краем сетки показалась его голова…

Но тут Нильсу пришло в голову, что он продешевил. Вдобавок к золотой монете можно было ведь потребовать, чтобы гном учил за него уроки. Да мало ли что ещё можно придумать! Гном теперь на всё согласится! Когда сидишь в сачке, спорить не станешь.

И Нильс снова тряхнул сеткой.

Но вдруг он получил такую здоровенную затрещину, что сетка выпала у него из рук, а сам он кубарем откатился в угол.

С минуту Нильс лежал не двигаясь, потом, кряхтя и охая, встал.

Гнома уже и след простыл. Сундук был закрыт, а сетка для ловли мух висела на своём месте — рядом с отцовским ружьём.

Если бы правая щека не горела, словно к ней прикоснулись утюгом, Нильс решил бы, что всё это ему только приснилось. Конечно, и отец с матерью не поверят, что гном побывал у них в гостях. «Всё это просто-напросто выдумки, — скажут, — чтобы уроки не учить». Вот и выходит, — как ни увиливай, надо опять садиться за книгу!

Нильс сделал два шага и остановился. С комнатой что-то случилось. Стены их маленького домика раздвинулись, потолок ушёл высоко вверх, а кресло, на котором Нильс всегда сидел, возвышалось над ним неприступной горой. Чтобы взобраться на него, Нильсу пришлось карабкаться по витой ножке, как по корявому стволу дуба.

Книга по-прежнему лежала на столе, но она была такая огромная, что вверху страницы Нильс не мог разглядеть ни одной буквы. Он улёгся животом на книгу и, словно муха, пополз от строчки к строчке, от слова к слову.

Он прямо измучился, пока прочёл одну фразу.

— Да что же это такое? Уж не заколдовал ли гном и кресло, и стол, и книгу, и всю комнату? — воскликнул Нильс и рукавом отёр пот со лба.

И вдруг он увидел, что из зеркала на него смотрит крошечный человечек — совсем такой же, как тот гном, который попался к нему в сетку. Только одет по-другому: в кожаных штанах, в жилетке и в клетчатой рубашке с большими пуговицами.

— Эй, ты, чего тебе здесь надо? — крикнул Нильс и погрозил человечку кулаком.

Человечек погрозил кулаком Нильсу.

Нильс подбоченился и высунул язык. Человечек тоже подбоченился и тоже показал Нильсу язык.

Нильс топнул ногой. И человечек топнул ногой.

Нильс прыгал, вертелся волчком, размахивал руками, но человечек не отставал от него. Он тоже прыгал, тоже вертелся волчком и размахивал руками.

Тогда Нильс сел на книгу и горько заплакал. Он понял, что гном заколдовал его и что маленький человечек, который смотрел на него из зеркала, — это он сам, Нильс Хольгерсон.

«А может быть, это всё-таки сон?» — подумал Нильс.

Он крепко зажмурился, потом — чтобы совсем проснуться — ущипнул себя изо всех сил и, подождав с минуту, снова открыл глаза. Нет, он не спал. И рука, которую он ущипнул, болела совсем по-настоящему.

Нильс подобрался к самому зеркалу и уткнулся в него носом. Да, это он, Нильс. Только был он теперь не больше воробья.

«Надо искать гнома, — решил Нильс. — Может быть, гном просто пошутил?»

Нильс сполз по ножке кресла на пол и стал обшаривать все углы. Он залез под скамью, под шкаф, — сейчас ему это было нетрудно, — залез даже в мышиную нору, но гнома нигде не нашёл.

Оставалась ещё одна надежда — гном мог спрятаться во дворе.

Нильс выбежал в сени. Где же его башмаки? Они должны стоять возле двери. И сам Нильс, и его отец с матерью, и все крестьяне в Вестменхёге, да и во всех деревнях Швеции всегда оставляют свои башмаки у порога. Башмаки ведь деревянные. В них ходят только по улице, а дома снимают. И Нильс делал так же.

Но как он, такой маленький, справится теперь со своими большими, тяжёлыми башмачищами?

И вдруг Нильс увидел перед дверью пару крохотных башмачков. Сначала он обрадовался, а потом испугался. Если гном заколдовал даже башмаки, — значит, он и не собирается снять заклятие с Нильса!

Нет, нет, надо поскорее найти гнома! Надо просить его, умолять! Никогда, никогда больше Нильс никого не обидит! Он станет самым послушным, самым примерным мальчиком…

Нильс сунул ноги в башмачки и проскользнул в дверь. Хорошо, что она была приоткрыта. Разве смог бы он дотянуться до щеколды и отодвинуть её!

У крыльца, на старой дубовой доске, переброшенной с одного края лужи на другой, прыгал воробей. Чуть только воробей увидел Нильса, он запрыгал ещё быстрее и зачирикал во всё своё воробьиное горло. И — удивительное дело! — Нильс его прекрасно понимал.

— Посмотрите-ка на Нильса! — кричал воробей. — Посмотрите-ка на Нильса!

— Кукареку! — весело заорал петух.

А куры захлопали крыльями и наперебой закудахтали:

— Так ему и надо! Так ему и надо!

Гуси обступили Нильса со всех сторон и, вытягивая шеи, шипели ему в ухо:

— Хорош-ш! Ну уж хорош! Что, боиш-шься теперь? Боиш-шься?

И они клевали его, щипали, долбили клювами, дёргали за руки и за ноги.

Бедному Нильсу пришлось бы совсем плохо, если бы в это время на дворе не появился кот. Заметив кота, куры, гуси и утки сейчас же бросились врассыпную и принялись рыться в земле с таким видом, будто их ничего на свете не интересует, кроме червяков и прошлогодних зёрен.

А Нильс обрадовался коту, как родному.

— Милый котик, — сказал он, — ты знаешь все закоулки, все дыры, все норки на нашем дворе. Будь добр, скажи, — где мне найти гнома? Он ведь не мог далеко уйти.

Кот ответил не сразу. Он уселся, обвил хвостом передние лапы и посмотрел на мальчика. Это был огромный чёрный кот, с большим белым пятном на груди. Его гладкая шёрстка так и блестела на солнце. Вид у кота был вполне добродушный. Он даже втянул свои копи в мягкие подушечки лап и зажмурил желтоватые глаза с узенькой-преузенькой полоской посредине.

— М-р-р, м-р-р! Я, конечно, знаю, где найти гнома, — заговорил кот ласковым голосом. — Но ещё не известно, скажу я тебе или нет…

— Котик, котик, золотой ротик, ты должен мне помочь! Разве ты не видишь, что гном меня заколдовал?

Кот чуть-чуть приоткрыл глаза. В них вспыхнул зелёный злой огонёк, но мурлыкал кот по-прежнему ласково.

— Это за что же я должен тебе помогать? — сказал он. — Может быть, за то, что ты сунул мне в ухо осу? Или за то, что ты подпалил мне шерсть? Или за то, что ты каждый день дёргал меня за хвост? А?

— Ну, ты не очень-то! — закричал Нильс. — Я и сейчас могу дёрнуть тебя за хвост.

И, забыв о том, что кот в десять раз больше его самого, Нильс шагнул вперёд.

Что тут сталось с котом! Глаза у него засверкали, спина выгнулась, шерсть стала дыбом, из мягких пушистых лап вылезли острые когти. Нильсу даже показалось, что это какой-то невиданный дикий зверь выскочил из лесной чащи. И всё-таки Нильс не отступил. Он сделал еще шаг… Тогда кот одним прыжком опрокинул Нильса и стал над ним, прижав его к земле передними лапами.

— Помогите, помогите! — закричал Иильс изо всех сил.

Но голосок у него был слабенький. Да и некому было его выручать.

Нильс понял, что ему пришёл конец, и в ужасе закрыл глаза.

Вдруг кот втянул когти, выпустил Нильса из лап и сказал:

— Ладно, на первый раз хватит. Если бы твоя мать не была такой доброй хозяйкой и не поила меня утром и вечером молоком, тебе пришлось бы худо. Ради неё я оставляю тебя в живых.

С этими словами кот повернулся и будто ни в чём не бывало пошёл прочь, тихонько мурлыкая, как полагается доброму домашнему коту.

Нильс встал, стряхнул с кожаных штанов грязь и поплёлся в конец двора. Там он вскарабкался на выступ каменной ограды, уселся, свесив крошечные ноги в крошечных башмачках, и задумался.

Что же будет дальше?! Скоро вернутся отец и мать. Как они удивятся, увидев своего сына! Мать, конечно, заплачет, а отец, может, скажет: так Нильсу и надо! Потом придут соседи со всей Вестменхёгской округи. Все примутся его рассматривать и ахать… А вдруг его кто-нибудь украдёт, чтобы показывать зевакам на ярмарке? Вот-то посмеются над ним мальчишки!.. Ах, какой он несчастный! На всём белом свете, наверное, нет человека несчастнее, чем он!

Бедный домик его родителей, прижатый к земле покатой крышей, никогда не казался ему таким большим и красивым, а их тесный дворик — таким просторным.

Где-то над головой Нильса зашумели крылья. Это с юга на север летели дикие гуси. Они летели высоко в небе, вытянувшись правильным треугольником, но, увидев своих родичей — домашних гусей, — спустились ниже и закричали:

— Летите с нами! Летите с нами! Мы летим на север, в Лапландию! В Лапландию!

Домашние гуси заволновались, загоготали, захлопали крыльями, как будто пробовали, могут ли они взлететь. Но старая гусыня — она приходилась бабушкой доброй половине гусей — бегала вокруг них и кричала:

— С ума сош-шли! С ума сош-шли! Не делайте глупостей! Вы же не какие-нибудь бродяги, вы почтенные домашние гуси!

И, задрав голову, она закричала в небо:

— Нам и тут хорошо! Нам и тут хорошо!

Дикие гуси спустились ещё ниже, словно высматривая что-то во дворе, и вдруг — все разом — взмыли в небо.

— Га-га-га! Га-га-га! — кричали они. — Да ведь это не гуси! Это мокрые курицы! Оставайтесь в вашем курятнике!

От злости и обиды у домашних гусей даже глаза сделались красными. Такого оскорбления они ещё никогда не слышали.

Только белый молодой гусь, задрав голову кверху, стремительно побежал по лужам.

— Подождите меня! Подождите меня! — кричал он диким гусям. — Я лечу с вами! С вами!

«Да ведь это Мартин, лучший мамин гусь, — подумал Нильс. — Чего доброго, он и в самом деле улетит!»

— Стой, стой, — закричал Нильс и бросился за Мартином.

Нильс едва догнал его. Он подпрыгнул и, обхватив руками длинную гусиную шею, повис на ней всем телом. Но гусь даже не почувствовал этого, точно Нильса и не было. Он сильно взмахнул крыльями — раз, другой — и, сам того не ожидая, поднялся над землёй.

Прежде чем Нильс понял, что случилось, они уже были высоко в небе.

Нильс сидел на спине у Мартина и не смел шевельнуться. Он никогда не думал, что гусь такой скользкий. Нильс прямо прилип к шее Мартина. Обеими руками он вцепился в гусиные перья и, чтобы лучше удержаться, весь съёжился, вобрал голову в плечи и даже зажмурил глаза.

А вокруг него выл и гудел ветер, — словно хотел оторвать Нильса от Мартина и сбросить вниз.

— Сейчас упаду, вот сейчас упаду! — шептал Нильс.

Но прошло десять минут, двадцать, а он не падал. Наконец он расхрабрился и чуть-чуть приоткрыл глаза.

Справа и слева мелькали серые крылья диких гусей, над самой головой Нильса, чуть не задевая его, проплывали облака, а далеко-далеко внизу темнела земля.

Она была совсем не похожа на землю. Казалось, что кто-то разостлал под ними огромный клетчатый платок. Одни клетки были чёрные, другие желтовато-серые, третьи светло-зелёные.

Нильс не сразу понял, что всё это — поля. Чёрные клетки — только что вспаханные поля, зелёные клетки — это осенние всходы, перезимовавшие под снегом, а желтовато-серые квадратики — прошлогодние жнивья, до них ещё не успел добраться крестьянский плуг.

Вот клетки по краям тёмные, а в середине — зелёные. Это сады, — деревья ещё совсем голые, но лужайки покрылись первой травой.

А то попадались коричневые клетки с жёлтой каймой — это был лес: он стоял тёмный, неодетый, а молодые буки на опушке желтели старыми сухими листьями.

Сначала Нильсу было даже весело разглядывать это лоскутное одеяло из разноцветных клеток. Но чем дальше летели гуси, тем тревожнее становилось у него на душе.

«Чего доброго, они и в самом деле занесут меня в Лапландию!» — подумал он.

— Мартин, Мартин! — крикнул он гусю. — Поворачивай домой! Хватит, налетались!

Но Мартин ничего не ответил.

Тогда Нильс изо всей силы пришпорил его своими деревянными башмачками.

Мартин чуть-чуть повернул голову и прошипел:

— Слуш-ш-ай, ты! Не ш-шуми! Сиди смирно, а не то сброшу тебя…

Пришлось сидеть смирно.

Весь день белый гусь Мартин летел вровень со всей стаей, будто он никогда и не был домашним гусем, будто он всю жизнь только и делал, что летал.

«И откуда у него такая прыть взялась?» — удивлялся Нильс.

Но к вечеру Мартин всё-таки стал сдавать. Теперь-то всякий бы увидел, что летает он без году один день: то вдруг отстанет, то вырвется вперёд, то будто провалится в яму, то словно подскочит вверх.

И дикие гуси увидели это.

— Акка Кнебекайзе! Акка Кнебекайзе! — закричали они.

— Что вам от меня нужно? — спросила гусыня, летевшая впереди всех.

— Белый отстаёт!

— Он должен знать, что летать быстро легче, чем летать медленно! — крикнула гусыня, даже не обернувшись.

Мартин пытался сильнее и чаще взмахивать крыльями, но усталые крылья отяжелели и тянули его вниз.

— Акка! Акка Кнебекайзе!

— Что вам нужно? — отозвалась старая гусыня.

— Белый теряет высоту!

— Он должен знать, что летать высоко легче, чем летать низко! — ответила Акка.

Бедный Мартин напряг последние силы. Но крылья у него ослабели так, что совсем не держали его в воздухе.

— Акка Кнебекайзе! Белый падает!

— Кто не может летать, как мы, пусть сидит дома! Скажите это белому! — крикнула Акка, не замедляя полёта.

— И верно, лучше бы нам сидеть дома, — прошептал Нильс и покрепче уцепился за шею Мартина.

Мартин, как подстреленный, падал вниз.

Счастье ещё, что по пути им подвернулась какая-то тощая ветла. Мартин зацепился за верхушку дерева и повис среди веток. Так они и висели на ветке. Крылья у Мартина обмякли, шея болталась, как тряпка. Он громко дышал, широко разевая клюв, точно хотел захватить побольше воздуха.

Нильсу стало жалко Мартина. Он даже попробовал его утешить.

— Милый Мартин, — сказал Нильс ласково, — не печалься, что они тебя бросили. Ну посуди сам, — куда тебе с ними тягаться! Давай лучше вернёмся домой!

Мартин и сам понимал, что надо бы вернуться. Но ему так хотелось доказать всему свету, что и домашние гуси кое-чего стоят!

А тут ещё этот противный мальчишка со своими утешениями! Может быть, если б он не сидел на шее, Мартин и долетел бы до Лапландии.

Со злости у Мартина сразу прибавилось силы. Он замахал крыльями с такой яростью, что поднялся чуть не до самых облаков и скоро догнал стаю.

На его счастье, уже наступал вечер.

На землю легли чёрные тени. С озера, над которым летели дикие гуси, потянулся туман.

Стая Акки Кнебекайзе спустилась на ночёвку.

Чуть только гуси коснулись прибрежной полоски земли, они сразу полезли в воду. На берегу остались гусь Мартин и Нильс.

Как с ледяной горки, Нильс съехал со скользкой спины Мартина. Наконец-то он на земле! Нильс расправил затёкшие руки и ноги и поглядел по сторонам.

Зима здесь отступала медленно.

Всё озеро было еще подо льдом, и только у берегов выступила вода — тёмная и блестящая.

К самому озеру чёрной стеной подходили высокие ели. Всюду снег уже растаял, но здесь, у корявых, разросшихся корней, снег всё ещё лежал плотным толстым слоем, как будто эти могучие ели силой удерживали возле себя зиму.

Солнце уже совсем спряталось.

Из тёмной глубины леса слышалось какое-то потрескивание и шуршанье.

Нильсу стало не по себе.

Как далеко они залетели! Теперь, если Мартин даже захочет вернуться, им всё равно не найти дороги домой… А всё-таки Мартин молодец!.. Да где же он?

— Мартин! Мартин! — позвал Нильс.

Никто не отвечал. Нильс растерянно оглянулся.

Бедный Мартин! Он лежал, как мёртвый, распластав по земле крылья и вытянув шею. Глаза его были затянуты мутной плёнкой. Нильс испугался.

— Милый Мартин, — сказал он, наклонившись над гусем, — выпей глоток воды! Увидишь, тебе сразу станет легче.

Но гусь не шевелился.

Нильс похолодел от страха…

Неужели Мартин умрёт? Ведь у Нильса не было теперь ни одной близкой души, кроме этого гуся.

— Мартин! Ну же, Мартин! — тормошил его Нильс.

Гусь словно не слышал его.

Тогда Нильс схватил Мартина обеими руками за шею и потащил к воде.

Это было нелёгкое дело. Гусь был самый лучший в их хозяйстве, и мать раскормила его на славу. А Нильса сейчас едва от земли было видно. И всё-таки он дотащил Мартина до самого озера и сунул его головой прямо в студёную воду.

Сначала Мартин лежал неподвижно. Но вот он открыл глаза, глотнул разок-другой и с трудом встал на лапы. С минуту он постоял, шатаясь из стороны в сторону, потом по самую шею залез в озеро и медленно поплыл между льдинами. То и дело он погружал клюв в воду, а потом, запрокинув голову, жадно глотал водоросли и водяных пауков.

«Ему-то хорошо, — с завистью подумал Нильс, — а ведь я тоже с утра ничего не ел».

И Нильсу сразу так захотелось есть, что у него даже засосало под ложечкой.

В это время Мартин подплыл к берегу. В клюве у него был зажат маленький красноглазый карасик.

Гусь положил рыбу перед Нильсом и сказал:

— Дома мы не были с тобой друзьями. Но ты помог мне в беде, и я хочу отблагодарить тебя.

Нильс был так растроган, что чуть не бросился обнимать Мартина. Правда, он никогда ещё не пробовал сырой рыбы. Но что делать, надо привыкать! Другого ужина не получишь.

Он порылся у себя в карманах, разыскивая перочинный ножичек. Ножичек, как всегда, лежал с правой стороны, только стал маленький, точно булавка, — впрочем, как раз по карману.

Нильс раскрыл ножичек и принялся потрошить рыбу.

Вдруг он услышал какой-то шум и плеск.

На берег, отряхиваясь, вышли дикие гуси.

— Смотри, не проболтайся, что ты человек, — шепнул Нильсу Мартин и выступил вперёд, почтительно приветствуя стаю.

Теперь можно было хорошенько рассмотреть всю компанию. Надо признаться, что красотой они не блистали, эти дикие гуси. И ростом не вышли, и нарядом не могли похвастать. Все как на подбор серые, точно пылью покрытые, — хоть бы у кого-нибудь одно белое пёрышко!

А ходят-то как! Вприпрыжку, вприскочку, ступают куда попало, не глядя под ноги.

Мартин от удивления даже развёл крыльями. Разве так ходят порядочные гуси? Ходить надо медленно, ступать на всю лапу, голову держать высоко. А эти ковыляют, точно хромые.

Впереди всех выступала старая-престарая гусыня. Ну, уж это была и красавица! Шея тощая, из-под перьев кости торчат, а крылья точно кто-то обгрыз. Зато её жёлтые глаза сверкали, как два горящих уголька. Все гуси почтительно смотрели на неё, не смея заговорить, пока гусыня не скажет своё первое слово.

Это была сама Акка Кнебекайзе, предводительница стаи.

Сто раз уже водила она гусей с юга на север и сто раз возвращалась с ними с севера на юг. Каждый кустик, каждый островок на озере, каждую полянку в лесу знала Акка Кнебекайзе. Никто не умел выбрать место для ночёвки лучше, чем Акка Хнебекайзе; никто не умел лучше, чем она, укрыться от хитрых врагов, подстерегавших гусей на каждом шагу.

Акка долго разглядывала Мартина от кончика клюва до кончика хвоста и наконец сказала:

— Наша стая не может принимать к себе первых встречных. Все, кого ты видишь перед собой, принадлежат к лучшим гусиным семействам. А ты даже летать как следует не умеешь. Что ты за гусь, какого роду и племени?

— Моя история не длинная, — грустно сказал Мартин. — Я родился в прошлом году в местечке Сванегольм, а осенью меня продали Хольгеру Нильсону — в соседнюю деревню Вестменхёг. Вот я и жил у него до сегодняшнего дня.

— Как же ты набрался храбрости лететь с нами? — спросила Акка Кнебекайзе.

— Вы назвали нас жалкими курицами, и я решил показать вам, диким гусям, что и мы, домашние гуси, кое на что способны, — ответил Мартин.

— На что же вы, домашние гуси, способны? — заговорила Акка Кнебекайзе. — Как ты летаешь, мы уже видели, но, может быть, ты отличный пловец?

— И этим я не могу похвастать, — печально сказал Мартин. — Мне доводилось плавать только в пруду за деревней, но, по правде говоря, этот пруд разве что немного побольше самой большой лужи.

— Ну, тогда ты, верно, мастер прыгать?

— Прыгать? Ни один уважающий себя домашний гусь не позволит себе прыгать, — сказал Мартин.

И вдруг спохватился. Он вспомнил, как смешно подпрыгивают дикие гуси, и понял, что сказал лишнее.

Теперь Мартин был уверен, что Акка Кнебекайзе сейчас же прогонит его из своей стаи.

Но Акка Кнебекайзе сказала:

— Мне нравится, что ты говоришь так смело. Кто смел, — тот будет верным товарищем. Ну, а научиться тому, что не умеешь, никогда не поздно. Если хочешь, оставайся с нами.

— Очень хочу! — ответил Мартин.

Вдруг Акка Кнебекайзе заметила Нильса.

— А это кто ещё с тобой? Таких, как он, я никогда не видала.

— Это мой товарищ…— неуверенно сказал он.

Но тут Нильс выступил вперёд и решительно заявил:

— Меня зовут Нильс Хольгерсон. Мой отец — Хольгер Нильсон — крестьянин, и до сегодняшнего дня я был человеком, но сегодня утром…

Кончить ему не удалось. Едва он произнёс слово «человека, гуси попятились и, вытянув шеи, злобно зашипели, загоготали, захлопали крыльями.

— Человеку не место среди диких гусей, — сказала старая гусыня. — Люди были, есть и будут нашими врагами. Ты должен немедленно покинуть стаю.

Тут Мартин не выдержал и вмешался:

— Но ведь его никак человеком не назовёшь! Смотрите, какой он маленький! Я ручаюсь, что он не сделает вам никакого зла. Позвольте ему остаться хотя бы на одну ночь.

Акка испытующе посмотрела на Нильса, потом на Мартина и наконец сказала:

— Наши деды, прадеды и прапрадеды завещали нам никогда не доверяться человеку, будь он маленький или большой. Но если ты ручаешься за него, то так и быть — сегодня пусть он останется с нами. Мы ночуем на большой льдине посреди озера. А завтра утром он должен покинуть нас.

С этими словами она поднялась в воздух. За нею полетела вся стая.

— Послушай, Мартин, — робко спросил Нильс, — ты что же, останешься с ними?

— Ну, конечно! — с гордостью сказал Мартин. — Не каждый день домашнему гусю выпадает такая честь — лететь в стае Акки Кнебекайзе.

— А как же я? — опять спросил Нильс. — Мне ни за что одному не добраться домой. Я сейчас и в траве заблужусь, не то что в этом лесу.

— Домой тебя отвозить мне некогда, сам понимаешь, — сказал Мартин. — Но вот что я могу тебе предложить: летим вместе в Лапландию. Посмотрим, как там, что там, и потом вместе домой вернёмся. Акку я уж как-нибудь уговорю, а не уговорю, — так обману. Ты теперь маленький, спрятать тебя нетрудно. Ну, а сейчас за дело! Собери-ка поскорее хворосту и сухой травы. Да побольше!

Когда Нильс набрал целую охапку прошлогодней травы, Мартин осторожно подхватил его за ворот рубашки и перенёс на большую льдину посредине озера.

Дикие гуси уже спали, подвернув головы под крылья.

— Разложи траву, — скомандовал Мартин, — а то без подстилки у меня, чего доброго, лапы ко льду примёрзнут.

Подстилка хоть и получилась жидковатая (много ли Нильс мог травы унести!), но всё-таки лёд кое-как прикрывала.

Мартин стал на неё, снова схватил Нильса за шиворот и сунул к себе под крыло.

— Спокойной ночи! — сказал Мартин и покрепче прижал крыло, чтобы Нильс не вывалился.

— Спокойной ночи! — сказал Нильс, зарываясь с головой в мягкий и тёплый гусиный пух.

Когда все птицы и звери уснули крепким сном, из лесу вышел лис Смирре. Каждую ночь выходил Смирре на охоту, и плохо было тому, кто беспечно засыпал, не успев забраться на высокое дерево или спрятаться в глубокой норе.

Мягкими, неслышными шагами подошёл лис Смирре к озеру. Он давно уже выследил стаю диких гусей и заранее облизывался, думая о вкусной гусятине.

Но широкая чёрная полоса воды отделяла Смирре от диких гусей.

Смирре стоял на берегу и от злости щёлкал зубами.

И вдруг он заметил, что ветер медленно-медленно подгоняет льдину к берегу.

«Ага, добыча все-таки моя!» — ухмыльнулся Смирре и, присев на задние лапы, терпеливо принялся ждать.

Он ждал час… Ждал два часа… три…

Чёрная полоска воды между берегом и льдиной становилась все уже и уже.

Вот до лиса донесся гусиный дух.

Смирре проглотил слюну.

С шуршаньем и лёгким звоном льдина ударилась о берег…

Смирре изловчился и прыгнул на лёд.

Он подбирался к стае так тихо и осторожно, что ни один гусь не услышал приближения врага. Но старая Акка услышала. Резкий крик её разнёсся над озером, разбудил гусей, поднял всю стаю в воздух.

И всё-таки Смирре успел схватить одного гуся.

От крика Акки Кнебекайзе проснулся и Мартин. Сильным взмахом он раскрыл крылья и стремительно взлетел вверх. А Нильс с такой же быстротой полетел вниз.

Он стукнулся об лёд и открыл глаза. Спросонок Нильс даже не понял, где он и что с ним случилось. И вдруг он увидел лиса, удиравшего с гусем в зубах. Не раздумывая долго, Нильс кинулся вдогонку.

Бедный гусь, которого Смирре тащил в зубах, услышал топот деревянных башмаков и, выгнув шею, с робкой надеждой посмотрел назад.

«Ах, вот кто это! — грустно подумал он. — Ну, значит, пропал я. Куда такой козявке справиться с лисом!»

А Нильс совсем забыл, что лис, если захочет, может раздавить его одной лапой. Он бежал по пятам за ночным вором и шептал сквозь зубы:

— Только бы догнать! Только бы догнать!

Лис перепрыгнул на берег — Нильс за ним.

Лис бросился к лесу — Нильс за ним.

— Сейчас же отпусти гуся! Слышишь? — кричал Нильс. — А не то я тебя так отделаю, что сам рад не будешь!

«Кто это там пищит?» — удивился Смирре.

Он был любопытен, как все лисы на свете, и поэтому остановился и повернул морду.

Сначала он даже не увидал никого.

Только когда Нильс подбежал ближе, Смирре разглядел своего страшного врага.

Лису стало так смешно, что он чуть не выронил добычу.

— Говорю тебе, — отдавай моего гуся! — кричал Нильс.

Смирре положил гуся на землю, придавил его передними лапами и сказал:

— Ах, это твой гусь? Тем лучше. Можешь посмотреть, как я его съем. Я это ловко делаю!

«Этот рыжий вор, кажется, и за человека меня не считает!» — подумал Нильс и бросился вперёд.

Обеими руками он вцепился в лисий хвост и дёрнул что было силы.

От неожиданности Смирре выпустил гуся. Всего только на секунду. Но больше секунды и не надо было. Не теряя времени, гусь рванулся вверх.

Он очень хотел бы помочь Нильсу. Но что он мог сделать? Одно крыло у него было смято. К тому же в темноте гусь почти ничего не видел. Может быть, Акка Кнебекайзе что-нибудь придумает? Надо скорее лететь к стае. Нельзя же оставлять Нильса на растерзание лису!

Тяжело взмахивая крыльями, гусь поднялся в просвет между высокими стволами бука и повернул к озеру.

Нильс и Смирре посмотрели ему вслед. Мальчик — с радостью и гордостью, а Смирре с бессильной злобой.

— Ну что ж! — прошипел лис. — Если уж один ушёл от меня, так другого я не выпущу. Проглочу в два счёта!

— Пожалуйста! Сейчас я посмотрю, как ловко ты это сделаешь! — сказал Нильс и ещё крепче сжал лисий хвост.

И верно, поймать Нильса оказалось не так просто, как это воображал Смирре.

Смирре прыгнул вправо, а хвост повернулся влево.

Смирре прыгнул влево, а хвост повернулся вправо.

Смирре кружился, как волчок, но и хвост кружился вместе с ним, а вместе с хвостом — и Нильс.

Сначала Нильсу было даже весело от этой бешеной пляски. Но скоро руки у него затекли, в глазах зарябило. Вокруг Нильса поднимались целые тучи прошлогодних листьев, его ударяло о корни деревьев, глаза его засыпало землей.

«Нет! Долго так не продержаться. Надо удирать!»

Нильс разжал руки и выпустил лисий хвост.

И сразу, точно вихрем, его отбросило далеко в сторону и ударило о толстую сосну. Не чувствуя боли, Нильс стал карабкаться на дерево — выше, выше, — и так, без передышка, чуть не до самой вершины.

А Смирре ничего не видел, — всё кружилось и мелькало у него перед глазами, и сам он, как заводной, кружился на месте, разметая хвостом сухие листья.

— Полно тебе плясать-то! Можешь отдохнуть немножко! — крикнул ему сверху Нильс.

Смирре остановился, как вкопанный, и с удивлением посмотрел на свой хвост. На хвосте никого не было.

— Ты не лис, а ворона! Карр! Карр! Карр! — кричал Нильс.

Смирре задрал голову. Из-за толстого корявого сучка выглядывал Нильс и показывал ему язык.

— Все равно от меня не уйдешь! — сказал Смирре и уселся под деревом.

Нильс надеялся, что лис в конце концов проголодается и пойдёт добывать себе другой ужин. Но Смирре был не так прост: лис рассчитывал, что Нильса рано или поздно одолеет дремота и он свалится на землю.

Так они и сидели всю ночь: Нильс — высоко на дереве. Смирре — внизу под деревом.

Ох, как жутко в лесу ночью! В густой тьме всё кругом как будто окаменело. Нильс и сам словно оцепенел. Глаза у него слипались, ноги и руки затекли, пальцы превратились в узловатые сучки… Нильсу казалось, что ночь никогда не кончится, что никогда больше не наступит утро.

И всё-таки утро наступило. Солнце медленно поднималось далеко-далеко за лесом.

Но, прежде чем показаться над землёй, оно послало целые снопы огненных сверкающих лучей, чтобы они развеяли, разогнали ночную тьму.

Облака на тёмном небе, ночной иней, покрывавший землю, застывшие ветви деревьев — всё вспыхнуло, озарилось светом.

Проснулись лесные жители. Красногрудый дятел застучал своим клювом по коре. Из дупла выпрыгнула белочка с орехом в лапках, уселась на сучок и принялась завтракать. Пролетел скворец. Где-то в верхушках деревьев запел зяблик.

— Проснитесь! Выходите из своих нор! Теперь вам нечего бояться! — говорило всем солнце.

Нильс облегчённо вздохнул и расправил затёкшие руки и ноги.

Вдруг с озера донёсся крик диких гусей, и Нильс с вершины дерева увидел, как вся стая поднялась со льдины и полетела над лесом.

Он крикнул им, замахал руками, но гуси пронеслись над самой его головой и скрылись за верхушками сосен. Вместе с ними улетел его единственный товарищ, белый гусь Мартин.

Нильс почувствовал себя таким несчастным и одиноким, что чуть не заплакал.

Он посмотрел вниз. Под деревом по-прежнему сидел лис Смирре, задрав острую морду, и ехидно ухмылялся.

— Эй, ты! — крикнул ему Смирре. — Видно, твои друзья не очень-то о тебе беспокоятся! Слезай-ка лучше, приятель. У меня для дорогого дружка хорошее местечко приготовлено, тёпленькое, уютное! — И он погладил себя лапой по брюху.

Но вот где-то совсем близко захлопали крылья. Среди густых веток медленно и осторожно, боясь поломать широкие крылья, летел серый гусь. Как будто не видя опасности, он летел прямо на Смирре.

Смирре замер.

Гусь летел так низко, что казалось, крылья его волочатся по земле.

Точно отпущенная пружина, Смирре подскочил кверху. Он чуть было не схватил гуся за крыло. Но гусь увернулся из-под самого носа и бесшумно, как тень, пронёсся к озеру.

Не успел Смирре опомниться, а из чащи леса уже вылетел второй гусь. Он летел так же низко и так же медленно.

Смирре приготовился. «Ну, этому уж не уйти!» Лис прыгнул. Всего только на волосок он не дотянулся до гуся. Удар его лапы пришёлся по воздуху, и гусь, как ни в чём не бывало, скрылся за деревьями.

Через минуту показался третий гусь. Он летел вкривь и вкось, как будто у него было перебито крыло.

Чтобы не промахнуться снова, Смирре подпустил его совсем близко — вот сейчас гусь налетит на него и заденет крыльями. Прыжок — и Смирре уже коснулся гуся. Но тот шарахнулся в сторону, и острые когти лиса только скрипнули по гладким серым перьям.

Потом из чащи вылетел четвёртый гусь, пятый, шестой… Смирре метался от одного к другому. Глаза у него покраснели, язык свесился набок, рыжая блестящая шерсть сбилась клочьями. От злости и от голода он ничего уже не видел; он бросался на солнечные пятна и даже на свою собственную тень.

Смирре был немолодой, видавший виды лис. Собаки не раз гнались за ним по пятам, и не раз мимо его ушей со свистом пролетали пули. Однажды ему случилось прятаться в глубине своей норы, а две охотничьи таксы, напавшие на его след, уже разрывали лапами извилистые подземные ходы. И всё-таки никогда Смирре не приходилось так плохо, как в это утро.

Когда дикие гуси увидели, что Смирре совсем обессилел и, едва дыша, свалился на кучу сухих листьев, они прекратили свою игру.

— Теперь ты надолго запомнишь, каково тягаться со стаей Акки Кнебекайзе! — прокричали они на прощанье и скрылись за лесной чащей.

А в это время белый гусь Мартин подлетел к Нильсу. Он осторожно подцепил его клювом, снял с ветки и направился к озеру.

Там на большой льдине уже собралась вся стая.

Увидев Нильса, дикие гуси радостно загоготали и захлопали крыльями. А старая Акка Кнебекайзе выступила вперёд и сказала:

— Ты первый человек, который сделал нам добро, и стад позволяет тебе остаться с нами.

Пять дней летел уже Нильс с дикими гусями. Теперь он не боялся упасть, а гордо сидел на спине Мартина. Синему небу конца-края нет, воздух лёгкий, прохладный, будто в чистой воде в нём купаешься. Облака взапуски бегут за стаей: то догонят её, то отстанут, то собьются все в кучу, то снова разбегутся, как барашки по полю.

А то вдруг небо потемнеет, и Нильсу кажется, что со всех сторон на них надвигаются какие-то возы, нагружённые мешками, бочками, котлами. Возы с грохотом сталкиваются. Из мешков сыплется крупный, как горох, дождь. Из бочек и котлов льёт ливень.

А потом опять, куда ни глянь, — открытое небо, голубое, чистое, прозрачное.

И земля внизу вся как на ладони.

Снег уже совсем стаял, и крестьяне вышли в поля на весенние работы. Волы, покачивая рогами, тащат за собой тяжёлые плуги.

— Га-га-га! — кричат сверху гуси. — Поторапливайтесь! А то и лето пройдёт, пока вы доберётесь до края поля.

Волы не остаются в долгу. Они задирают головы и мычат:

— М-м-медленно, но верно! М-м-медленно, но верно!

Вот по крестьянскому двору бегает баран. Его только что остригли и выпустили из хлева.

— Баран, баран! — кричат гуси. — Шубу потерял!

— Зато бе-е-егать легче, бе-е-егать легче! — кричит в ответ баран.

А вот гуси летят над усадьбой. Во дворе стоит собачья будка. Гремя цепью, около нёё кружит сторожевая собака.

— Га-га-га! — кричат крылатые путешественники. — Какую красивую цепь на тебя надели!

— Бродяги! — лает им вслед собака. — Бездомные бродяги! Вот вы кто такие!

Но гуси даже не удостаивают её ответом. Собака лает — ветер носит.

Если дразнить было некого, гуси просто перекликались друг с другом.

— Где ты?

— Я здесь!

— Ты здесь?

— Я тут!

И лететь им было веселее. Да и Нильс не скучал. Но всё-таки иногда ему хотелось пожить по-человечески. Хорошо бы посидеть в настоящей комнате, за настоящим столом, погреться у настоящей печки. И на кровати поспать было бы неплохо! Когда это ещё будет! Да и будет ли когда-нибудь? Правда, Мартин заботился о нём и каждую ночь прятал у себя под крылом, чтобы Нильс не замёрз. Но не так-то легко человеку жить под птичьим крылышком!

А хуже всего было с едой. Дикие гуси вылавливали для Нильса самые лучшие водоросли и самых больших водяных пауков. Нильс вежливо благодарил гусей, но отведать такое угощение не решался.

Случалось, что Нильсу везло, и в лесу, под сухими листьями, он находил прошлогодние орешки. Сам-то он не мог их разбить. Он бежал к Мартину, закладывал орех ему в клюв, и Мартин с треском раскалывал твёрдую скорлупу. Дома Нильс почти так же колол грецкие орехи. Только закладывал он их не в гусиный клюв, а в дверную щель.

Но орехов было очень мало. Чтобы найти хоть один орешек, Нильсу приходилось целый час бродить по лесу, пробираясь сквозь жёсткую, прошлогоднюю траву, увязая в сыпучей хвое, спотыкаясь о хворостинки.

На каждом шагу его подстерегала опасность.

Однажды на него вдруг напали муравьи. Целые полчища огромных пучеглазых муравьёв окружили его со всех сторон. Они кусали его, обжигали своим ядом, карабкались на него, залезали за шиворот и в рукава.

Нильс отряхивался, отбивался от них руками, топтал ногами, но, пока он справлялся с одним врагом, на него набрасывалось десять новых.

Когда он прибежал к болоту, на котором расположилась для ночёвки стая, гуси даже не сразу узнали его — весь он, от макушки до пяток, был облеплен чёрными муравьями.

— Стой, не шевелись! — закричал Мартин и стал быстро-быстро склёвывать одного муравья за другим.

Целую ночь после этого Мартин, как нянька, ухаживал за Нильсом.

От муравьиных укусов лицо, руки и ноги у Нильса стали красные, как свёкла, и покрылись огромными волдырями. Глаза затекли. Тело ныло и горело, точно после ожога.

Мартин собрал большую кучу сухой травы — Нильсу для подстилки, а потом обложил его с ног до головы мокрыми липкими листьями, чтобы оттянуть жар.

Как только листья подсыхали, Мартин осторожно снимал их клювом, окунал в болотную воду и снова прикладывал к больным местам.

К утру Нильсу стало полегче, ему даже удалось повернуться на другой бок.

— Кажется, я уже здоров, — сказал Нильс.

— Какое там здоров! — проворчал Мартин. — Не разберёшь, где у тебя нос, где глаз. Всё распухло. Ты бы сам не поверил, что это ты, если б увидел себя! За один час так растолстел, будто тебя год чистым ячменём откармливали.

Кряхтя и охая, Нильс высвободил из-под мокрых листьев одну руку и распухшими, негнущимися, как чурбачки, пальцами стал ощупывать лицо.

И верно, лицо было точно туго надутый мяч. Нильс с трудом нашёл кончик носа, затерявшийся между вздувшимися щеками.

— Может, надо почаще менять листья? — робко спросил он Мартина. — Как ты думаешь? А? Может, тогда скорее пройдёт?

— Да куда же чаще! — сказал Мартин. — Я и так всё время взад-вперёд бегаю. И надо же тебе было в муравейник залезть!

— Разве я знал, что там муравейник? Я не знал! Я орешки искал.

— Ну ладно, не вертись, — сказал Мартин и шлёпнул ему на лицо большой мокрый лист. — Полежи спокойно, а я сейчас приду.

II Мартин куда-то ушёл. Нильс только слышал, как зачмокала и захлюпала под его лапами болотная вода. Потом чмоканье стало тише и наконец затихло совсем.

Через несколько минут в болоте снова зачмокало и зачавкало, — сперва чуть слышно, где-то вдалеке, а потом всё громче, всё ближе и ближе.

Но теперь шлёпали по болоту уже четыре лапы.

«С кем это он идёт?» — подумал Нильс и завертел головой, пытаясь сбросить примочку, закрывавшую всё лицо.

— Пожалуйста, не вертись! — раздался над ним строгий голос Мартина. — Что за беспокойный больной! Ни на минуту одного нельзя оставить!

— А ну-ка, дай я посмотрю, что с ним такое, — проговорил другой гусиный голос, и кто-то приподнял лист с лица Нильса.

Сквозь щёлочки глаз Нильс увидел Акку Кнебекайзе.

Она долго с удивлением рассматривала Нильса, потом покачала головой и сказала:

— Вот уж никогда не думала, что от муравьёв такая беда может приключиться! Гусей-то они не трогают, — знают, что гусь их не боится…

— Раньше и я их не боялся, — обиделся Нильс. — Раньше я никого не боялся.

— Ты и теперь никого не должен бояться, — сказала Акка. — Но остерегаться должен многих. Не забывай, что сейчас у тебя много врагов. Победить их может только тот, кто находчив и осторожен. Будь всегда наготове. В лесу берегись лисы и куницы. На берегу озера помни о выдре. В ореховой роще остерегайся кобчика. Ночью прячься от совы, днём не попадайся на глаза орлу и ястребу. Если ты идёшь по густой траве, ступай осторожно и прислушивайся, не ползёт ли поблизости змея. Если с тобой заговорит сорока, не доверяй ей, — сорока всегда обманет.

— Ну, тогда мне всё равно пропадать, — сказал Нильс. — Разве уследишь за всеми сразу? От одного спрячешься, а другой тебя как раз и схватит.

— Конечно, одному тебе со всеми не справиться, — сказала Акка. — Но в лесу и в поле живут не только наши враги, у нас есть и друзья. Если в небе покажется орёл — тебя предупредит зяблик. Если на дереве прячется куница, — тебе скажет белка. О том, что крадётся лиса, пролопочет заяц. О том, что ползёт змея, прострекочет кузнечик.

— Чего ж они все молчали, когда я в муравьиную кучу лез? — проворчал Нильс.

— Ну, надо и самому голову иметь на плечах, — ответила Акка. — Мы проживём здесь три дня. Болото тут хорошее, водорослей сколько душе угодно, а путь нам предстоит долгий. Вот я и решила — пусть стая отдохнёт да подкормится. Мартин тем временем тебя полечит. На рассвете четвертого дня мы полетим дальше.

Акка слегка кивнула головой и неторопливо зашлёпала по болоту.

Это были трудные дни для Мартина. Нужно было и лечить Нильса, и кормить его. Сменив примочку из мокрых листьев и поправив подстилку, Мартин бежал в ближний лесок на поиски орехов. Два раза он возвращался ни с чем.

— Да ты, наверное, не умеешь искать! — ворчал Нильс. — Надо хорошенько разгребать листья. Орешки всегда на самой земле лежат.

— Знаю я. Да ведь тебя надолго одного не оставишь!.. А лес не так близко. Не успеешь добежать, — сразу назад надо.

— Зачем же ты пешком бегаешь? Ты бы летал.

— А ведь верно! — обрадовался Мартин. — Как это я сам не догадался! Вот что значит старая привычка!

На третий раз Мартин прилетел совсем скоро, но вид у него был очень довольный. Он опустился около Нильса и, не говоря ни слова, во всю ширь разинул клюв. И оттуда один за другим выкатилось шесть ровных, крупных, крепких орехов. Таких красивых орехов Нильс никогда ещё не находил. Те, что он подбирал на земле, всегда были уже подгнившие, почерневшие от сырости.

— Где это ты нашёл такие орехи? — воскликнул Нильс. — Точно из лавки.

— Ну, хоть и не из лавки, — сказал Мартин, — а вроде того.

Он подхватил самый крупный орешек и сдавил его клювом. Скорлупа звонко хрустнула, и на ладонь Нильса упало свежее золотистое ядрышко.

— Эти орехи дала мне из своих запасов белка Сирле, — гордо проговорил Мартин. — Я познакомился с ней в лесу. Она сидела на сосне перед дуплом и щёлкала орешки для своих бельчат. А я мимо летел. Белка так удивилась, когда увидала меня, что даже выронила орешек. «Вот, — думаю, — удача! Вот повезло!» Приметил я, куда орешек упал, и скорее вниз. Белка за мной. С ветки на ветку перепрыгивает и ловко так — точно по воздуху летает. Я думал — ей орешка жалко, белки ведь народ хозяйственный. Да нет, её просто любопытство разобрало: кто я, да откуда, да отчего у меня крылья белые? Ну, мы и разговорились. Она меня даже к себе пригласила на бельчат посмотреть. Мне хоть и трудновато среди веток летать, да неловко было отказаться. Посмотрел. А потом она меня орехами угостила и на прощанье вон ещё сколько дала — едва в клюве поместились. Я даже поблагодарить её не мог — боялся орехи растерять.

— Вот это нехорошо, — сказал Нильс, запихивая орешек в рог. — Придётся мне самому её поблагодарить.

На другое утро Нильс проснулся чуть свет. Мартин ещё спал, спрятав, по гусиному обычаю, голову под крыло.

Нильс легонько пошевелил ногами, руками, повертел головой. Ничего, всё как будто в порядке.

Тогда он осторожно, чтобы не разбудить Мартина, выполз из-под вороха листьев и побежал к болоту. Он выискал кочку посуше и покрепче, взобрался на неё и, став на четвереньки, заглянул в неподвижную чёрную воду.

Из блестящей болотной жижи на него глядело его собственное лицо. И всё было на месте, как полагается: нос как нос, щёки как щёки, только правое ухо чуть-чуть больше левого.

Нильс встал, отряхнул мох с коленок и зашагал к лесу.

Он решил непременно разыскать белку Сирле.

Во-первых, надо поблагодарить её за вчерашние орешки, а во-вторых, попросить ещё орехов — про запас. И бельчат хорошо бы заодно посмотреть…

Пока Нильс добрался до опушки, небо совсем посветлело.

«Надо скорее идти, — заторопился Нильс. — А то Мартин проснётся и пойдёт меня искать».

Но все получилось не так, как думал Нильс.

С самого начала ему не повезло.

Мартин говорил, что белка живёт на сосне. А сосен в лесу очень много. Поди-ка разбери, на какой она живёт!

«Спрошу кого-нибудь», — подумал Нильс и оглянулся.

И вдруг совсем рядом что-то громко застрекотало.

Нильс вздрогнул и отскочил в сторону. Из-под самых его ног, как пуля, вылетел кузнечик. Вылетел, протрещал что-то и снова пропал в траве.

— Эй, кузнец, погоди! — закричал Нильс.

Но кузнечик уже был на другом конце опушки. Догонять его не имело смысла. Разве за таким прыгуном угонишься!

Нильс побрёл дальше.

Он старательно обходил каждый пень, чтобы не попасть снова в муравьиную засаду, прислушивался к каждому шороху и, чуть что, хватался за перочинный ножичек, готовясь отразить нападение змеи.

Он шёл так осторожно, так часто оглядывался, что даже не заметил, как наткнулся на ежа. Еж принял его прямо в штыки, выставив навстречу сотню своих иголок.

Нильс попятился назад и, отступив на почтительное расстояние, вежливо сказал:

— Мне нужно у вас кое-что разузнать. Не можете ли вы хотя бы на время убрать ваши колючки?

— Не могу! — буркнул еж и плотным колючим шаром прокатился мимо Нильса.

— Ну что ж! — сказал Нильс. — Найду кого-нибудь посговорчивей.

И только он двинулся дальше, как откуда-то сверху на него посыпался настоящий град: кусочки сухой коры, хворостинки, шишки. Одна шишка просвистела у самого его носа, другая ударила по макушке. Нильс почесал голову, отряхнул мусор и с опаской поглядел вверх.

Прямо над его головой на широколапой ели сидела остроносая длиннохвостая сорока и старательно сбивала клювом чёрную шишку. Пока Нильс разглядывал сороку и придумывал, как бы с ней заговорить, сорока справилась со своей работой, и шишка стукнула Нильса по лбу.

— Чудно! Прекрасно! Прямо в цель! Прямо в цель! — затараторила сорока и шумно захлопала крыльями, прыгая по ветке.

— По-моему, вы не очень-то удачно выбрали цель, — сердито сказал Нильс, потирая лоб.

— Чем же плохая цель? Очень хорошая цель. Ни одного промаха. Постойте минутку здесь, я ещё вон с той ветки попробую, — и сорока вспорхнула на ветку повыше. — Кстати, как вас зовут? Чтобы я знала, в кого мечу! — крикнула она сверху.

— Зовут-то меня Нильсом. — Только, право, вам не стоит трудиться. Я и так знаю, что вы попадёте. Лучше скажите мне, где тут живёт белка Сирле. Мне она очень нужна.

— Белка Сирле? Вам нужна белка Сирле? О, мы с ней старые друзья! Я с удовольствием вас провожу до самой её сосны. Это недалеко. Идите за мной следом. Куда я, — туда и вы. Куда я, — туда и вы. Прямо к ней и придёте.

С этими словами она перепорхнула на клён, с клёна перелетела на ель, потом на осину, потом опять на клён, потом снова на ель…

Нильс метался за ней взад и вперёд, не отрывая глаз от чёрного вертлявого хвоста, мелькавшего среди веток. Он спотыкался и падал, опять вскакивал и снова бежал за сорочьим хвостом.

Лес становился гуще и темнее, а сорока всё перепрыгивала с ветки на ветку, с дерева на дерево.

И вдруг она взвилась в воздух и закружилась над Нильсом.

— Ох, я совсем забыла, что иволга звала меня нынче в гости! — закричала она. — Сами понимаете, что опаздывать невежливо. Вам придётся меня немного подождать. А пока всего доброго, всего доброго! Очень приятно было с вами познакомиться.

И сорока улетела.

Целый час выбирался Нильс из лесной чаши. Когда он вышел на опушку, солнце уже стояло высоко в небе.

Усталый и голодный, Нильс присел на корявый корень.

«Вот уж посмеётся надо мной Мартин, когда узнает, как одурачила меня сорока… И что я ей сделал? Правда, один раз я разорил сорочье гнездо, но ведь это было в прошлом году, и не здесь, а в Вестменхёге. Ей-то откуда знать!»

Нильс тяжело вздохнул и с досадой стал носком башмачка ковырять землю. И вдруг под ногами у него что-то хрустнуло. Нильс наклонился. На земле лежала ореховая скорлупа. Вот ещё одна. И ещё, и ещё.

«Откуда это здесь столько ореховой скорлупы? — удивился Нильс. — Уж не на этой ли самой сосне живёт белка Сирле?»

Нильс медленно обошёл дерево, всматриваясь в густые зелёные ветки. Никого не было видно. Тогда Нильс крикнул что было силы:

— Не здесь ли живёт белка Сирле?

Никто не ответил.

Нильс сложил ладони трубой, приставил ко рту и опять закричал:

— Госпожа Сирле! Госпожа Сирле! Ответьте, пожалуйста, если вы здесь!

Он замолчал и прислушался. Сперва всё было по-прежнему тихо, потом сверху до него донёсся тоненький, приглушенный писк.

— Говорите, пожалуйста, погромче! — опять закричал Нильс и замер, прислушиваясь к ответу.

И снова до него донёсся только жалобный писк. Но на этот раз писк шёл откуда-то из кустов, около самых корней сосны.

Нильс подскочил к кусту и притаился. Нет, ничего не слышно — ни шороха, ни звука.

А над головой опять кто-то запищал, теперь уже совсем громко.

«Полезу-ка посмотрю, что там такое», — решил Нильс и, цепляясь за выступы коры, стал карабкаться на сосну.

Карабкался он долго. На каждой ветке устраивал остановку, чтобы отдышаться, и снова лез вверх.

И чем выше он взбирался, тем громче и ближе раздавался тревожный писк.

Почти у самой вершины Нильс увидел большое дупло.

Из чёрной дыры, как из окна, высовывались четыре маленьких бельчонка.

Они вертели во все стороны острыми мордочками, толкались, налезали друг на друга, путаясь длинными голыми хвостами. И всё время, ни на минуту не умолкая, они пищали в четыре рта, на один голос.

Увидев Нильса, бельчата от удивления замолкли на секунду, а потом, как будто набравшись новых сил, запищали ещё пронзительнее.

— Тирле упал! Тирле пропал! Мы тоже упадём! Мы тоже пропадём! — верещали бельчата.

Нильс даже зажал уши, чтобы не оглохнуть.

— Да замолчите вы! Пусть один говорит. Кто там у вас упал?

— Тирле упал! Тирле! Он влез на спину Дирле, а Пирле толкнул Дирле, и Тирле упал.

— Постойте-ка, я что-то ничего не пойму: тирле-дирле, дирле-тирле! Позовите-ка мне белку Сирле. Это ваша мама, что ли?

— Конечно, это наша мама! Только её нет, она ушла, а Тирле упал. Его змея укусит, его ястреб заклюёт, его куница съест. Мама! Мама! Иди сюда!

— Ну, вот что, — сказал Нильс, — забирайтесь-ка поглубже в дупло, пока вас, и вправду, куница не съела, и сидите тихонько. А я полезу вниз, поищу там вашего Мирле — или как его там зовут!

— Тирле! Тирле! Его зовут Тирле!

— Ну Тирле, так Тирле, — сказал Нильс и осторожно стал спускаться.

Нильс искал бедного Тирле недолго. Он прямо направился к кустам, откуда раньше слышался писк.

— Тирле, Тирле! Где ты? — кричал он, раздвигая густые ветки.

Из глубины кустарника в ответ ему кто-то тихонько пискнул.

— Ага, вот ты где! — сказал Нильс и смело полез вперёд, ломая по дороге сухие стебли и сучки.

В самой гуще кустарника он увидел серый комочек шерсти с реденьким, как метёлочка, хвостиком. Это был Тирле. Он сидел на тоненькой веточке, вцепившись в неё всеми четырьмя лапками, и так дрожал со страху, что ветка раскачивалась под ним, точно от сильного ветра.

Нильс поймал кончик ветки и, как на канате, подтянул к себе Тирле.

— Перебирайся ко мне на плечи, — скомандовал Нильс.

— Я боюсь! Я упаду! — пропищал Тирле.

— Да ты уже упал, больше падать некуда! Лезь скорее! — Тирле осторожно оторвал от ветки одну лапу и вцепился в плечо Нильса. Потом он вцепился в него второй лапой и наконец весь, вместе с трясущимся хвостом, перебрался на спину к Нильсу.

— Держись покрепче! Только когтями не очень-то впивайся, — сказал Нильс и, сгибаясь под тяжёлой ношей, медленно побрёл в обратный путь.

— Ну и толстый же ты! — вздохнул он, выбравшись из чащи кустарника.

— А вот и я! Вот и я! — затрещал над Нильсом знакомый скрипучий голос.

Это была длиннохвостая сорока.

— Что это у вас на спине? Очень интересно, что это вы несёте? — стрекотала сорока.

Нильс ничего не ответил и молча направился к сосне.

Но не успел он сделать и трёх шагов, как сорока пронзительно закричала, затрещала, захлопала крыльями.

— Разбой среди бела дня! У белки Сирле похитили бельчонка! Разбой среди бела дня! Несчастная мать! Несчастная мать!

— Никто меня не похищал — я сам упал! — пискнул Тирле.

Однако сорока и слушать ничего не хотела.

— Несчастная мать! Несчастная мать! — твердила она.

А потом сорвалась с ветки и стремительно полетела в глубину леса, выкрикивая на лету всё одно и то же.

— Разбой среди бела дня! У белки Сирле украли бельчонка! У белки Сирле украли бельчонка!

— Вот пустомеля! — сказал Нильс и полез на сосну…

Нильс уже был на полпути, как вдруг услышал какой-то глухой шум.

Шум приближался, становился все громче, и скоро весь воздух наполнился птичьим криком и хлопаньем тысячи крыльев.

Со всех сторон к сосне слетались встревоженные птицы, а между ними взад и вперед сновала длиннохвостая сорока и громче всех кричала:

— Я сама его видела! Своими глазами видела! Этот разбойник Нильс унес бельчонка! Ищите вора! Ловите его! Держите его!

— Ой, я боюсь! — прошептал Тирле. — Они тебя заклюют, а я опять упаду!

— Ничего не будет, они нас даже не увидят, — храбро сказал Нильс. А сам подумал: «Ведь и верно, — заклюют!»

Но всё обошлось благополучно.

Под прикрытием веток Нильс с Тирле на спине добрался, наконец, до беличьего гнезда.

На краю дупла сидела белка Сирле и хвостом вытирала слезы.

А над ней кружилась сорока и без умолку трещала:

— Несчастная мать! Несчастная мать!

— Получайте вашего сына, — тяжело пыхтя, сказал Нильс и, точно куль муки, сбросил Тирле в отверстие дупла.

Увидев Нильса, сорока замолчала на минуту, а потом решительно тряхнула головой и застрекотала ещё громче:

— Счастливая мать! Счастливая мать! Бельчонок спасён! Храбрый Нильс спас бельчонка! Да здравствует Нильс!

А счастливая мать обняла Тирле всеми четырьмя лапами, нежно гладила его пушистым хвостом и тихонько посвистывала от радости.

И вдруг она повернулась к сороке.

— Постой-ка, — сказала она, — кто же это говорил, что Нильс украл Тирле?

— Никто не говорил! Никто не говорил! — протрещала сорока и на всякий случай отлетела подальше.

— Да здравствует Нильс! Бельчонок спасён! Счастливая мать обнимает своё дитя! — кричала она, перелетая с дерева на дерево.

— Ну, понесла на своём хвосте последние новости! — сказала белка и бросила ей вслед старую шишку.

Только к концу дня Нильс вернулся домой — то есть не домой, конечно, а к болоту, где отдыхали гуси.

Он принёс полные карманы орехов и два прутика, сверху донизу унизанные сухими грибами.

Всё это подарила ему на прощанье белка Сирле.

Она проводила Нильса до самого крайнего дерева на опушке леса и долго ещё махала ему вслед золотистым хвостом. Она бы проводила его и дальше, да не могла: по ровной земле белке ходить так же трудно, как человеку по деревьям.

А лесные птицы проводили Нильса до самого болота. Они кружились над его головой и на все голоса распевали в его честь звонкие песни.

На другое утро стая покинула болото. Гуси построились ровным треугольником, и старая Акка Кнебекайзе повела их в путь.

— Летим к Глиммингенскому замку! —крикнула Акка.

— Летим к Глиммингенскому замку! — передавали гуси друг другу по цепочке.

— Летим к Глиммингенскому замку! — закричал Нильс в самое ухо Мартину.

Со всех сторон Глиммингенский замок окружён непроходимыми горами. Их острые вершины поднимаются вокруг него, как сторожевые башни. А сторожевые башни замка высятся, словно горные пики.

Нигде не видно ни входов, ни выходов. Толщу каменных стен прорезают лишь узкие, как щели, окошки, которые едва пропускают дневной свет в мрачные, холодные залы.

Когда-то обитатели этого замка своими набегами наводили страх на всех соседей. Ведь в те далёкие времена соседи воевали между собой гораздо чаще, чем ездили друг к другу в гости. Их замки, как военные крепости, прятались среди неприступных гор. Отвесные скалы, глубокие ущелья, глухие стены защищали их друг от друга так же верно, как меховая шуба защищает от мороза.

В те дни, когда Нильс Хольгерсон путешествовал в компании диких гусей, люди больше не жили в Глиммингенском замке.

Правда, это вовсе не значит, что замок был необитаем. Под его мрачными сводами поселились совы, в старом развалившемся очаге приютилась дикая кошка, а на крыше построили себе гнездо аисты.

Не долетев немного до Глиммингенекого замка, стая Акки Кнебекайзе опустилась на уступы глубокого ущелья.

Лет сто тому назад, когда Акка в первый раз вела стаю на север, здесь бурлил горный поток. А теперь на самом дне ущелья едва пробивался тоненькой струйкой ручеёк. Но всё-таки это была вода. Потому-то мудрая Акка Кнебекайзе и привела сюда свою стаю.

Не успели гуси устроиться на новом месте, как сразу же к ним явился гость. Это был аист Эрменрих, самый старый жилец Глиммингенского замка.

Аист — очень нескладная птица. Шея и туловище у него немногим больше, чем у обыкновенного домашнего гуся, и при этом почему-то огромные крылья. А что за ноги, что за клюв завёл себе аист! Ноги словно две тонкие жерди, выкрашенные в красный цвет. К маленькой головке приделан длинный-предлинный толстый клюв. Этот клюв постоянно тянет его голову книзу. Поэтому аист всегда ходит повесив нос, будто вечно чем-то озабочен и недоволен.

Приблизившись к старой гусыне, аист Эрменрих поджал, как того требует приличие, левую ногу к самому животу и поклонился так низко, что его длинный нос вонзился в щель между камнями.

Рада вас видеть, господин Эрменрих, — сказала Акка Кнебекайзе, отвечая поклоном на его поклон. — Надеюсь, у вас всё благополучно? Как здоровье вашей супруги? Что поделывают ваши почтенные соседки, тётушки совы?

Аист попытался было что-то ответить, но клюв его прочно застрял между камнями, и в ответ раздалось одно только бульканье.

Пришлось нарушить все правила приличия, стать на обе ноги и, упёршись в землю покрепче, тащить свой клюв, как гвоздь из стены.

Наконец аист справился с этим делом и, щёлкнув несколько раз клювом, чтобы проверить, цел ли он, заговорил:

— Ах, госпожа Кнебекайзе! Не в добрый час вы посетили это место! Страшная беда грозит этому дому…

Аист горестно поник головой, и клюв его снова вонзился в щель.

Недаром говорят, что аист только для того открывает клюв, чтобы пожаловаться. К тому же он цедит слова так медленно, что их приходится собирать, точно воду по капле.

— Послушайте-ка, господин Эрменрих, — сказала Акка Кнебекайзе, — не можете ли вы как-нибудь вытащить ваш клюв и рассказать, что у вас там стряслось?

Одним рывком аист выдернул клюв из расщелины и с отчаянием воскликнул:

— Вы спрашиваете, что стряслось, госпожа Кнебекайзе? Коварный враг хочет разорить наши жилища, сделать нас нищими и бездомными, погубить наших жён и детей! И зачем только я вчера, не щадя клюва, целый день затыкал все щели в гнезде! Да разве мою супругу переспоришь? Ей что ни говори, всё как с гуся вода…

Тут аист Эрменрих смущённо захлопнул клюв. И как это у него сорвалось насчёт гуся!..

Но Акка Кнебекайзе пропустила его слова мимо ушей. Она считала ниже своего достоинства обижаться на всякую болтовню.

— Что же всё-таки случилось? — спросила она. — Может быть, люди возвращаются в замок?

— Ах, если бы так! — грустно сказал аист Эрменрих. — Этот враг страшнее всего на свете, госпожа Кнебекайзе. Крысы, серые крысы подступают к замку! — выкрикнул он и опять поник головой.

— Серые крысы? Что же вы молчали до сих пор? — воскликнула гусыня.

— Да разве я молчу? Я всё время только и твержу об этом. Ведь эти разбойники не посмотрят, что мы тут столько лет живём. Они, что хотят, то и делают. Пронюхали, что в подвале замка хранится зерно, — вот и решили захватить замок. И ведь как хитры, как хитры! Вы знаете, конечно, госпожа Кнебекайзе, что завтра в полдень на Кулаберге будет праздник? Так вот, сегодня ночью эти серые крысы и ворвутся в наш замок. И некому будет защищать его. На сто вёрст кругом все звери и птицы готовятся к празднику. Никого теперь не разыщешь! Ах, какое несчастье! Какое несчастье!

— Не время проливать слезы, господин Эрменрих, — строго сказала Акка Кнебекайзе. — Мы не должны терять ни минуты. Я знаю одну старую гусыню, которая не допустит, чтобы совершилось такое беззаконие.

— Уж не собираетесь ли вы вступить в бой с серыми крысами? — недоверчиво усмехнулся аист.

— Нет, — сказала Акка Кнебекайзе, — но у меня в стае есть один воин, который справится со всеми крысами, сколько бы их ни было.

— Нельзя ли посмотреть на этого силача? — спросил Эрменрих, почтительно склонив голову.

— Что же, можно, — ответила Акка. — Мартин! Мартин! — закричала она.

Мартин проворно подбежал и вежливо поклонился гостю.

— Это и есть ваш храбрый воин? — насмешливо спросил Эрменрих. — Неплохой гусь, жирный.

Акка ничего не ответила и, обернувшись к Мартину, сказала:

— Позови Нильса.

Через минуту Мартин вернулся с Нильсом на спине.

— Послушай, — сказала Нильсу старая гусыня, — ты должен помочь мне в одном важном деле. Согласен ли ты лететь со мной в Глнммингенский замок?

Нильс был очень польщён, что Акка Кнебекайзе обращается к нему за помощью. Но не успел он произнести и слова, как аист Эрменрих, точно щипцами, подхватил его своим длинным клювом, подбросил, снова поймал на кончик собственного носа, опять подбросил и опять поймал…

Семь раз проделал он этот фокус, а потом посадил Нильса на спину старой гусыне и сказал:

Ну, если крысы узнают, с кем им придётся иметь дело, они, конечно, разбегутся в страхе. Прощайте! Я лечу предупредить госпожу Эрменрих и моих почтенных соседей, что сейчас к ним пожалует их спаситель. А то они насмерть перепугаются, когда увидят вашего великана.

И, щёлкнув ещё раз клювом, аист улетел.

В Глиммингснском замке был переполох. Все жильцы побросали свои насиженные места и сбежались на крышу угловой башни, — там жил аист Эрменрих со своей супругой.

Гнездо у них было отличное. Оно было устроено в старом колесе от телеги, выложено в несколько рядов прутьями и дерном, выстлано мягким мхом и пухом. А снаружи гнездо обросло густой травой и даже мелким кустарником.

Не зря аист Эрменрих и его аистиха гордились своим домом!

Сейчас гнездо было битком набито жильцами Глиммингенского замка. В обыкновенное время они старались не попадаться друг другу на глаза, но опасность, грозившая замку, сблизила всех.

На краю гнезда сидели две почтенные тётушки совы. Они испуганно хлопали круглыми глазами и наперебой рассказывали страшные истории о кровожадности и жестокости крыс.

Дряхлая одичавшая кошка устроилась на самом дне гнезда, у ног госпожи Эрменрих, и жалобно мяукала, как маленький котёнок. Она была уверена, что крысы загрызут её первой, чтобы рассчитаться со всем кошачьим родом.

А по стенам гнезда, опрокинувшись вниз головой, висели летучие мыши. Они были очень смущены. Как-никак, а серые крысы приходились им роднёй. Бедные летучие мыши всё время чувствовали на себе косые взгляды, как будто это они были во всём виноваты.

Посреди гнезда стоял аист Эрменрих.

— Надо бежать, — решительно говорил он, — иначе мы все погибнем.

— Ну да, погибнем, все погибнем! — запитала кошка. — Разве у них есть сердце, у этих разбойников? Они непременно отгрызут мне хвост. — И она укоризненно посмотрела на летучих мышей.

— Есть о чём горевать — о каком-то облезлом хвосте! — возмутилась старая тётушка сова. — Они способны загрызть даже маленьких птенчиков. Я хорошо знаю это отродье. Все крысы таковы. Да и мыши не лучше! — И она злобно сверкнула глазами.

— Ах, что с нами будет, что с нами будет! — стонала аистиха.

— Идут! Идут! — ухнул вдруг филин Флимнеа.

Он сидел на кончике шпиля и, как дозорный, смотрел по сторонам.

Все, точно по команде, повернули головы и в ужасе застыли.

В это время к гнезду подлетела Акка Кнебекайзе с Нильсом. Но никто Даже не взглянул на них. Как зачарованные, все смотрели куда-то вниз, в одну сторону.

«Да что это с ними? Что они там увидели?» — подумал Нильс и приподнялся на спине гусыни.

Внизу за крепостным валом тянулась длинная дорога, вымощенная серыми камнями.

И вдруг Нильс заметил, что дорога движется, шевелится, как живая, становится то шире, то уже, то растягивается, то сжимается, как будто у камней выросли ноги.

— Да это крысы, серые крысы! — вдруг крикнул он. — Скорее летим отсюда!

— Нет, мы останемся здесь, — спокойно сказала Акка Кнебекайзе. — Мы должны спасти Глиммингенский замок.

— Да вы, верно, не видите, сколько их? Даже если бы я был мальчик как мальчик, я и то ничего не смог бы сделать.

Если бы ты был большим, как настоящие мальчики, ты ничего не смог бы сделать, а теперь, когда ты маленький, как гном, ты победишь всех серых крыс. Подойди-ка к моему клюву, я должна сказать тебе кое-что на ухо.

Нильс подошёл к ней, и она долго что-то шептала ему.

— Вот это ловко! — засмеялся Нильс и хлопнул себя по коленке. — Запляшут они у нас!

— Чш-ш, молчи! — зашипела старая гусыня.

Потом она подлетела к филину Флимнеа, и о чём-то стала шептаться с ним.

И вдруг филин весело ухнул, сорвался со шпиля и куда-то полетел.

Было уже совсем темно, когда серые крысы подступили к стенам Глиммингенского замка. Трижды они обошли весь замок кругом, отыскивая хоть какую-нибудь щель, чтобы пробраться внутрь. Нигде ни лазейки, ни выступа, некуда лапу просунуть, не за что уцепиться.

После долгих поисков крысы нашли, наконец, камень, который чуть-чуть выпирал из стены. Они навалились на него со всех сторон, но камень не поддавался. Тогда крысы стали грызть его зубами, царапать когтями, подкапывать под ним землю. С разбегу они кидались на камень и повисали на нём всей своей тяжестью.

И вот камень дрогнул, качнулся и с глухим грохотом отвалился от стены…

Когда всё затихло, крысы одна за другой полезли в чёрное квадратное отверстие. Они прошли несколько шагов и остановились. В чужом месте всегда можно натолкнуться на засаду. Но нет — нигде ни звука, ни шороха.

Тогда крысы медленно, обнюхивая каждую ступеньку, полезли вверх по лестнице.

Первый этаж был пуст. В больших покинутых залах целыми горами лежало зерно. Крысы были голодны, а запах зерна такой соблазнительный! Но всё-таки крысы не тронули ни одного зёрнышка.

Может быть, это ловушка? Может быть, их хотят застигнуть врасплох? Нет! Они не поддадутся на эту хитрость! Пока они не обыщут весь замок, нельзя думать ни об отдыхе, ни о еде.

Крысы обшарили все тёмные углы первого этажа и полезли во второй. Там они тоже обрыскали и обнюхали все закоулки, все ходы и переходы.

Нигде никого.

Видно, хозяева замка струсили и бежали.

Замок принадлежит им, крысам!

Сплошной лавиной они ринулись вниз — туда, где кучами лежало зерно. Крысы с головой зарывались в сыпучие горы и жадно грызли крупные пшеничные зёрна. Они ещё и наполовину не насытились, как вдруг откуда-то издалека до них донёсся тоненький, чистый звук дудочки.

Крысы подняли морды и замерли.

Но дудочка замолкла, и крысы снова набросились на лакомый корм.

Не успели они разгрызть и по зёрнышку, как дудочка заиграла опять.

Сперва она пела чуть слышно, потом всё смелее, всё громче, всё увереннее. И вот, наконец, как будто прорвавшись сквозь толстые стены, по всему замку раскатилась звонкая Одна за другой крысы оставляли добычу и бежали на звук дудочки. Самые упрямые ни за что не хотели уходить, — жадно и быстро они догрызали крупные крепкие зёрна. Но дудочка звала их, она приказывала им покинуть замок, и крысы не смели ослушаться.

Крысы скатывались по лестницам, перепрыгивали друг через друга, бросались вниз прямо из окон, — словно торопились как можно скорее туда, во двор, откуда неслась настойчивая и зовущая песня.

Внизу, посредине замкового двора, стоял маленький человечек и наигрывал на дудочке.

Крысы плотным кольцом окружили его и, подняв острые морды, не отрывали от него глаз.

Во дворе уже и ступить было некуда, а из замка сбегались всё новые и новые полчища крыс.

Чуть только дудочка замолкала, крысы шевелили усами, оскаливали пасти, щёлкали зубами. Вот сейчас они бросятся на маленького человечка и растерзают его в клочки!

Но дудочка играет снова, и крысы снова не смеют шевельнуться.

Когда маленький человечек собрал всех крыс, он медленно двинулся к воротам. А за ним покорно шли крысы.

Человечек насвистывал на своей дудочке и шагал всё вперёд и вперёд. Он обогнул скалы и спустился в долину. Он шёл полями и оврагами, и за ним сплошным потоком тянулись крысы.

Уже звёзды потухли в небе, когда маленький человечек подошёл к озеру.

У самого берега, как лодка на привязи, покачивалась на волнах серая гусыня.

Не переставая наигрывать на дудочке, маленький человечек прыгнул на спину гусыни, и она поплыла к середине озера.

Крысы заметались, забегали вдоль берега, но дудочка ещё звонче звенела над озером, ещё громче звала их за собой.

Забыв обо всём на свете, крысы ринулись в воду…

Когда вода сомкнулась над головой последней крысы, гусыня со своим седоком поднялась в воздух.

— Ты молодец, Нильс, — сказала старая Акка Кнебекайзе. — Ты хорошо справился с делом. Ведь если бы у тебя не хватило силы всё время играть, они бы загрызли тебя.

— Да, признаться, я сам этого боялся, — сказал Нильс. — Они так и щёлкали зубами, едва только я переводил дух. И кто бы поверил, что такой маленькой дудочкой можно усмирить целое крысиное войско! — Нильс вытащил дудочку из кармана и стал рассматривать её со всех сторон.

Это дудочка волшебная, — сказала гусыня. — Все звери и птицы слушаются её. Коршуны, как цыплята, будут клевать корм из твоих рук, золки, как глупые щенки, будут ласкаться к тебе, чуть только ты заиграешь на этой дудочке.

— А где же вы её взяли? — спросил Нильс.

— Её принёс филин Флимнеа, — сказала гусыня, — а филину дал её лесной гном.

— Лесной гном? — воскликнул Нильс, и ему сразу стало не по себе.

— Ну да, лесной гном, — сказала гусыня. — Что ты так перепугался? Только у него одного и есть такая дудочка. Кроме меня и старого филина Флимнеа, никто про это не знает. Смотри, и ты не проговорись никому. Да держи дудочку покрепче, не урони. Ещё до восхода солнца филин Флимнеа должен вернуть её гному. Гном и так не хотел давать дудочку, когда услышал, что она попадёт в твои руки. Уж филин уговаривал его, уговаривал… Еле уговорил. И за что это гном сердится на тебя?

Нильс ничего не ответил. Он притворился, что не расслышал последних слов Акки.

На самом-то деле он прекрасно всё слышал и очень испугался.

«Значит, гном всё ещё помнит о моей проделке! — мрачно размышлял Нильс. — Мало того, что я его в сачок поймал, да ведь как ещё обманул! Только бы он Акке ничего не сказал. Она строгая, справедливая, узнает, — сейчас же выгонит меня из стаи. Что со мной тогда будет? Куда я такой денусь?» — и он тяжело вздохнул.

— Что это ты вздыхаешь? — спросила Акка.

— Да это я просто зевнул. Что-то спать хочется.

Он и вправду скоро заснул. Да так крепко, что даже не услышал, как они спустились на землю.

Вся стая с шумом и криком окружила их. Но Мартин растолкал всех, снял Нильса со спины старой гусыни и бережно спрятал у себя под крылом.

— Ступайте, ступайте, — гнал он всех прочь. — Дайте человеку выспаться!

Но долго спать Нильсу не пришлось.

Ещё не взошло солнце, а к диким гусям уже прилетел аист Эрменрих. Он непременно хотел повидать Нильса и выразить ему благодарность от своего имени и от имени своей супруги.

Потом явились летучие мыши. В обычные дни на рассвете они ложатся спать. Утро у них — вечером, а вечер — утром и никто не может их уговорить, что это непорядок. Но сегодня даже они отказались от своих привычек.

Вслед за летучими мышами прибежала кошка весело помахивая уцелевшим хвостом.

Все хотели посмотреть на Нильса, все хотели приветствовать его — бесстрашного воина, победителя серых крыс.

Не успела стая успокоиться после ночных событий, как уже пора было собираться на Кулаберг.

— Тебе повезло! —говорили дикие гуси Мартину. — Только раз в году сходятся вместе все звери и птицы. Какие игры они затевают. Какие танцы заводят!

— Что-то я никогда не слышал об этом празднике, — сказал Нильс. — А ведь я учился в школе целых три года.

— Ничего нет удивительного, что об этом празднике ты не слышал, — сказала старая Акка. — О великом празднике птиц и зверей не слышал ни один человек. И ни один человек не должен знать даже дороги, которая ведёт на Кулаберг.

Тут Акка Кнебекайзе посмотрела на Нильса так, что ему стало не по себе.

«Верно, она не возьмёт меня с собой, — подумал Нильс. — Ведь всё-таки я человек».

Но он ни о чём не спросил Акку.

Тем временем гуси старательно готовились к празднику. Приглаживали на себе пёрышки, чтобы все они лежали одно к одному, мыли лапы, до блеска начищали песком клювы.

Только Мартин и Нильс сидели в сторонке и старались не обращать внимания на все эти сборы. Они ни о чём не говорили, но прекрасно друг друга понимали.

Нильс думал о том, что его, конечно, не возьмут на Кулаберг, а Мартин думал о том, что ему, конечно, придётся остаться с Нильсом. Не бросать же товарища одного!

Около полудня снова прилетел аист Эрменрих.

С самого утра ему не сиделось на месте. Он уже раз пять слетал на болото и принёс столько лягушек, что госпожа Эрменрих не знала, куда их девать.

Теперь, глядя на господина Эрменриха, никто бы не сказал, что он открывает клюв только для того, чтобы пожаловаться на судьбу. Каждым своим движением он, казалось, говорил, что нет на свете аиста счастливее, чем он.

Когда господин Эрменрих кончил все свои поклоны, приветствия и приседания, Акка Кнебекайзе отвела его в сторону и сказала:

— Мне нужно с вами серьёзно поговорить, господин Эрменрих. Сегодня мы все отправляемся на Кулаберг. Вы знаете, с нашей стаей летит белый гусь и… — тут старая Акка запнулась, — и его приятель. — Акка Кнебекайзе всё-таки не решилась назвать Нильса человеком —Так вот я хотела бы, чтобы он тоже отправился с нами. Раньше я сама относилась к нему подозрительно, но теперь готова ручаться за него, как за любого из своей стаи. Я знаю, что он никогда не выдаст нас людям. Я даже думаю…

Но аист не дал ей кончить.

— Уважаемая Акка Кнебекайзе, — важно произнёс аист. — Насколько я понимаю, вы говорите о Нильсе, который спас Глиммингенский замок? О том самом Нильсе, который уступил в единоборство с тысячью серых крыс? О великом Нильсе, который, рискуя собственной жизнью, спас жизнь моей жене и моим детям? О Нильсе, который…

— Да, да, о нём, — прервала Акка Кнебекайзе пышную речь аиста Эрменриха. — Так что же вы посоветуете?

— Госпожа Кнебекайзе, — торжественно сказал аист и так энергично стукнул клювом по камню, что тот раскололся, будто пустой орешек. — Госпожа Кнебекайзе, я сочту за честь для себя, если наш спаситель Нильс вместе с нами отправится на Кулаберг. До сих пор я не могу простить себе, что вчера так непочтительно обошёлся с ним. И чтобы загладить свою вину — невольную, прошу вас помнить! — я сам понесу его, разумеется не в клюве, а на своей спине.

Господин Эрменрих тряхнул головой и с видом непоколебимой решимости взметнул свой клюв, точно копьё, к небу.

Когда Нильс узнал, что его берут на Кулаберг и что сам аист хочет нести его, он готов был прыгать выше головы. Это, может быть, и не очень высоко, но выше собственной головы не дано прыгнуть ни одному человеку — ни большому, ни маленькому.

Наконец все сборы и приготовления были закончены.

Аист подставил Нильсу свой клюв, и Нильс вскарабкался по нему на спину господина Эрменриха.

Вся стая вместе с аистом, Нильсом и Мартином двинулась в путь.

Только теперь Нильс по-настоящему понял, что значит летать.

Дикие гуси не могли угнаться за аистом точно так же, как когда-то Мартин не мог угнаться за дикими гусями.

К тому же господин Эрменрих хотел доставить Нильсу как можно больше удовольствий. Поэтому он всё время проделывал в воздухе разные фокусы. Он просто превзошёл самого себя — то взмывал к самым облакам и, расправив крылья, неподвижно застывал в воздухе, то камнем падал вниз с такой быстротой, что казалось, вот-вот разобьётся о землю. А то принимался вычерчивать в воздухе круги — сначала широкие, потом всё уже и уже, сначала плавно, потом всё быстрее и быстрее, — так, что у Нильса голова пошла кругом.

Да, это был настоящий полёт!

Нильс едва успевал поворачиваться, чтобы отыскать глазами стаю Акки Кнебекайзе.

Стая, как всегда, летела в строгом порядке. Гуси мерно взмахивали крыльями. И, не отставая от других, как заправский дикий гусь, летел Мартин.

Крутые склоны горного хребта Кулаберг поднимаются прямо из моря. У подножия Кулаберга нет ни полоски земли или песка, которая защищала бы его от яростных волн. Тысячи лет упрямые волны бьются о каменные стены, рассыпаясь шипучей пеной. По камешку, по песчинке волны вырыли глубокие пещеры, пробили в скалистых уступах сводчатые ворота, врезались в глубину гор широкими заливами. Море и его помощник ветер вытесали здесь высокие колонны, без единого выступа, без единой морщинки, такие гладкие и блестящие, что ни один каменщик на свете не мог бы похвастать лучшей работой.

По склонам Кулаберга, вцепившись в камни крепкими корнями, растут деревья. Морской ветер бьёт их, пригибает книзу, не даёт поднять головы. Но деревья не сдаются. Они приникают к самой земле, и листва их, словно плющ, стелется по голому камню.

В глубине этого неприступного горного кряжа, невидимая и недоступная ни одному человеку, находится площадка — такая ровная, словно кто-то срезал гигантским ножом верхушку горы.

Один раз в году, ранней весной, сюда сходятся все четвероногие и пернатые на великие игрища птиц и зверей.

День для этого сборища выбирают журавли. Они отлично предсказывают погоду и наперёд знают, когда будет дождь, а когда небо будет ясное.

По древнему обычаю, звери и птицы на всё время праздника заключают друг с другом перемирие. Зайчонок в этот день может спокойно прогуливаться под боком у вóронов, и ни один из этих крылатых разбойников не посмеет на него даже каркнуть. А дикие гуси могут без опаски прохаживаться под самым носом у лисиц, и ни одна даже не посмотрит на них.

И всё-таки звери держатся стаями — такова уж сила привычки.

Стая Акки Кнебекайзе прилетела на Кулаберг раньше других пернатых.

Прежде чем выбрать себе место, гуси хорошенько огляделись по сторонам.

Совсем рядом с ними поднимался целый лес ветвистых рогов, — тут расположились стада оленей.

Неподалёку виднелся огненно-рыжий лисий пригорок.

Ещё дальше — серый пушистый холм: здесь сбились в кучу зайцы.

Хотя гуси и знали, что им не грозит никакая опасность, они всё-таки выбрали для себя местечко подальше от лисиц.

Все с нетерпением ждали начала праздника. А больше всего не терпелось Нильсу. Ведь он был первый и единственный человек, которому выпала честь увидеть игрища зверей и птиц.

Нильс во все глаза высматривал, — не летят ли птичьи стаи. Сидя на спине господина Эрменриха, он видел всё небо.

Но птицы словно позабыли о сегодняшнем празднике.

Небо было совсем чистое, только далеко-далеко над самым горизонтом повисло небольшое тёмное облачко. Это облачко становилось всё больше и больше. Оно двигалось прямо на Кулаберг и над самой площадкой, где собрались звери, закружилось на месте.

И всё облако пело, свистело, щебетало. Оно то поднималось, то опускалось, звук то затихал, то разрастался. Вдруг это поющее облако разом упало на землю — и вся земля запестрела красно-серо-зелёными щеглами, жаворонками, зябликами.

Вслед за первым облаком показалось второе. Где бы оно ни проплывало — над деревенским хутором или над городской площадью, над усадьбой, рудником или заводом — отовсюду к нему поднимались с земли словно струйки серой пыли. Облако росло, ширилось, и, когда оно подошло к Кулабергу, хлынул настоящий воробьиный ливень.

А на краю неба показалась черно-синяя грозовая туча. Она надвигалась на Кулаберг, нагоняя на всех страх. Ни один солнечный луч не мог проникнуть сквозь эту плотную завесу. Стало темно, как ночью. Зловещий, скрипучий грохот прокатывался по туче из конца в конец, и вдруг чёрный град посыпался на Кулаберг. Когда он прошёл, солнце снова засияло в небе, а по площадке расхаживали, хлопая крыльями и каркая, чёрные вороны, галки и прочий вороний народ.

А потом небо покрылось сотней точек и чёрточек, которые складывались то в ровный треугольник, то вытягивались, точно по линейке, в прямую линию, то вычерчивали в небе полукруги. Это летели из окрестных лесов и болот утки, гуси, журавли, глухари…

Как заведено на Кулаберге испокон веков, игры начинались полётом вóронов.

С двух самых отдалённых концов площадки вóроны летели навстречу друг другу и, столкнувшись в воздухе, снова разлетались в разные стороны.

Сами вóроны находили, что не может быть ничего красивее этого танца. Но всем остальным он казался довольно-таки бестолковым и утомительным, как пляска снежинок во время метели. Верно, потому вóронов и выпускали первыми, чтобы потом они уже не портили праздника.

Наконец вóроны угомонились.

На площадку выбежали зайцы.

Вот теперь-то началось настоящее веселье!

Зайцы прыгали, кувыркались через голову, кто катался по земле колесом, кто вертелся волчком, стоя на одной лапе, кто ходил вниз головой. Зайцам и самим было весело, и смотреть на них было весело!

Да и как же им было не прыгать и не кувыркаться! Весна идёт! Кончилась холодная зима! Кончилось голодное время!

После зайцев настала очередь глухарей.

Глухари расселись на дереве — в блестящем чёрном оперении, с ярко-красными бровями, важные, надутые. Первым начал свою песню глухарь, который сидел на самой верхней ветке. Он поднял хвост, открывая под чёрными перьями белую подкладку, вытянул шею, закатил глаза и заговорил, засвистел, затакал:

— Зпс! Зис! Так! Так! Так!

Три глухаря, сидевшие пониже, подхватили его песню, и с ветки на ветку эта песня спускалась ниже и ниже, пока не затоковали все глухари. Теперь всё дерево пело и свистело, приветствуя долгожданную весну.

Глухариная песня всех взяла за живое, все звери готовы были вторить ей. А тетерева, не дождавшись своей очереди, от избытка радости принялись во весь голос подтягивать:

— О-р-р! О-р-р! О-р-р!

Все были так поглощены пением, что никто не заметил, как одна из лисиц тихонько стала подкрадываться к стае Акки Кнебекайзе. Это был лис Смирре.

— Дикие гуси! Берегитесь! Берегитесь! — закричал маленький воробушек.

Смирре бросился на воробья и одним ударом лапы расправился с ним. Но гуси уже успели подняться высоко в воздух.

Смирре так и завыл от ярости, — ведь вся его надежда была на то, что здесь, на Кулаберге, он отомстит старой Акке и её стае. Ради этого он готов был на всё.

Но нарушить мир на Кулаберге — это было уж слишком!

Когда звери увидели, что Смирре хотел напасть на диких гусей, что он убил воробья, — гневу их не было предела. Даже лисицы восстали против своего сородича.

Тут же на месте был устроен суд.

Приговор гласил:

«Тот, кто нарушил мир в день великого сборища зверей и птиц, навсегда изгоняется из своей стаи, навсегда изгоняется из своей страны. Лис Смирре нарушил закон всех зверей — и лапа его не должна больше ступать по нашей земле».

А для того, чтобы все знали, какое преступление совершил Смирре, самая старая из лисиц откусила ему кончик уха.

Униженный, посрамлённый, с откушенным ухом лис Смирре бросился бежать, а вслед ему нёсся яростный лай всей лисьей стаи…

Пока звери чинили расправу над лисом Смирре, глухари и тетерева продолжали свою песню. Такой уж характер у этих лесных птиц, — когда они заводят песню, они ничего не видят, не слышат, не понимают.

Наконец и сами певцы устали и замолкли.

Теперь на площадку вышли олени. Это были прославленные борцы.

Боролись сразу несколько пар. Олени сталкивались лбами, рога их переплетались, из-под копыт взлетали камни. Олени бросались друг на друга с таким боевым грозным рёвом, что всех зверей и птиц охватывал воинственный дух. Птицы расправляли крылья, звери точили когти. Весна пробуждала во всех новые силы, силы к борьбе и к жизни.

Олени кончили борьбу как раз вовремя, — потому что, глядя на них, всем другим тоже хотелось показать свою силу, и, того гляди, праздник кончился бы всеобщей дракой.

— Теперь очередь журавлей! Теперь очередь журавлей! — пронеслось над Кулабергом.

И вот на площадке появились журавли — большие серые птицы на длинных стройных ногах, с гибкой шеей, с красным хохолком на маленькой точёной головке. Широко раскрыв крылья, журавли то взлетали, то, едва коснувшись земли, быстро кружились на одной ноге. Казалось, на площадке мелькают не птицы, а серые тени. Кто научил журавлей скользить так легко и бесшумно? Может быть, туман, стелющийся над болотами? Может быть, вольный ветер, проносящийся над землёй? Или облака, проплывающие в небе?

Все на Кулаберге, словно заворожённые, следили за журавлями. Птицы тихонько поднимали и опускали крылья, звери покачивались из стороны в сторону: одни похлопывали хвостами в лад журавлиному танцу, другие склоняли рога.

Журавли кружились до тех пор, пока солнце не скрылось за горными уступами. И когда их серые крылья слились с серыми сумерками, они взмыли в небо и пропали вдали.

Праздник кончился.

Держась поближе к своим стадам и стаям, птицы и звери спешили покинуть Кулаберг.

Было уже совсем темно, когда гуси снова вернулись к стенам Глиммингенского замка.

— Сегодня все могут спокойно выспаться, — сказала Акка. — Лиса Смирре можно не бояться. А завтра на рассвете — в путь!

Гуси рады были отдыху. Подвернув головы под крылья, они сразу заснули. Не спал только Нильс.

Глубокой ночью Нильс тихонько выполз из-под крыла Мартина. Он огляделся по сторонам и, когда убедился в том, что никто его не видит, быстро зашагал к замку.

У Нильса было важное дело. Во что бы то ни стало он должен повидать филина Флимнеа. Надо выпытать у филина, где живет лесной гном. Тогда уж Нильс разыщет его, даже если лесной гном живёт на краю света. Пусть гном потребует от него всё, что захочет. Нильс всё сделает, только бы снова стать человеком!

Нильс долго бродил вокруг замка, пытаясь высмотреть где-нибудь на башне филина Флимнеа. Но было так темно, что он не видел даже собственной руки.

Он совсем продрог и хотел уже возвращаться, как вдруг услыхал чьи-то голоса.

Нильс поднял голову: четыре горящих, точно раскалённые угольки, глаза пронизывали темноту.

— Теперь-то он, как шёлковый… А ведь раньше от него житья не было, — говорила одна сова хриплым, глухим голосом. — Всем от него доставалось! Сколько он гнёзд разрушил! Сколько птенцов погубил! А раз, — тут сова заговорила совсем шёпотом, — страшно даже произнести, что он сделал: он подшутил над лесным гномом. Ну, гном его и заколдовал…

Неужели же он никогда не превратится в человека? — спросила вторая сова.

Трудно ему теперь человеком стать. Ведь знаешь, что для этого нужно?

— Что? Что?

— Это такая страшная тайна, что я могу сказать её тебе только на ухо…

И Нильс увидел, как одна пара горящих глаз приблизилась к другой совсем-совсем близко.

Как ни прислушивался Нильс, он ничего не услышал.

Долго ещё стоял он у стен замка, ожидая, что совы опять заговорят. Но совы, нашептавшись в своё удовольствие, улетели прочь.

«Видно, мне никогда не превратиться в человека!» — грустно подумал Нильс и поплёлся к стае диких гусей.

Наступило дождливое время. Небо было затянуто серыми скучными тучами, и солнце спряталось за ними так далеко, что никто не мог бы сказать, где оно находится. Дождь тяжело шлёпал по крыльям гусей. Гуси летели молча, не переговариваясь друг с другом. Только Акка Кнебекайзе время от времени оглядывалась назад, чтобы посмотреть, не отстал ли, не потерялся ли кто-нибудь в этой серой мокрой мгле.

Нильс совсем приуныл. Он сидел на спине у Мартина, промокший до нитки и замёрзший. Даже когда стая опускалась Для ночёвки, он не мог обсушиться и отогреться. Повсюду — лужи, мокрая, мёрзлая земля. Под деревьями тоже не укрыться от дождя, — чуть только ветер шевельнёт ветку, с нее сыплются на голову, за шиворот, на плечи крупные, как горох, холодные капли.

Голодный дрожащий Нильс забирался под крыло Мартина и с тоской думал о том, как хорошо было бы оказаться в родной деревне Вестменхёг. Он представлял себе, как вечером в домах зажигают лампы. Все сидят у своих очагов, отдыхая после дневной работы, а на столе дымится горячий кофе и пахнет свежим хлебом.

А ему вот приходится, скрючившись в три погибели, прятаться под крылом гуся где-то среди болотных кочек и есть гнилые орешки, подобранные с земли.

Но как же ему стать человеком? Как узнать, что от него хочет гном?

Ради этого он согласился бы теперь решить все задачи в учебнике по арифметике и выучить все правила грамматики. И ведь ни с одним человеком на свете он не мог посоветоваться. Если случалось, что стая выбирала для ночёвки место на окраине села или города, Нильс никогда не отваживался даже подойти к дому, где жили люди, — не то что заговорить с кем-нибудь. Разве может он теперь показаться людям на глаза!

Нет, он ни за что не позволит, чтобы над ним смеялись и рассматривали его, словно какую-то диковинную букашку.

Пусть уж лучше никто из людей никогда его не увидит.

А гуси летели всё вперёд и вперёд и уносили Нильса всё дальше и дальше на север.

С тех пор, как лис Смирре был с позором изгнан из лисьей стаи, счастье совсем покинуло его.

Отощавший и злой, бродил Смирре по лесам, не находя нигде ни еды, ни пристанища. Дошло до того, что однажды он схватил большую шишку и стал украдкой выгрызать из нее сухие зёрнышки.

— Ах, как интересно! Ах, как интересно! Смотрите все! Смотрите! Лис Смирре ест только траву и шишки! — застрекотал кто-то над его головой. — Зайцы могут спокойно танцевать на лужайке! Птицы могут не прятать больше свои яйца! Смирре никого не тронет! Смирре ест только траву и шишки!

Смирре так и заскрипел зубами от досады. Он, наверное, покраснел бы от злости и стыда, если бы и без того не был весь красно-рыжий — от кончика ушей до кончика хвоста.

Смирре отшвырнул шишку и поднял голову.

— А, это ты, длиннохвостая сорока! Вовремя же ты мне подвернулась! Я как раз хорошенько наточил себе зубы сосновой шишкой!

— Зря старался, дорогой куманёк! Мои перья не по твоим зубам! — крикнула сорока и, чтобы подразнить Смирре, спрыгнула на ветку пониже.

Но это было очень неосторожно с её стороны. И сорока сразу же в этом убедилась. Не успела она вильнуть хвостом, как Смирре подпрыгнул и сгрёб её передними лапами. Сорока рванулась, забила крыльями, да не тут-то было!

— Потише, потише, ты оторвёшь мне хвост! — кричала сорока.

— Я тебе не то что хвост, я тебе голову оторву! — прошипел Смирре и щёлкнул зубами.

— Да ты же первый об этом пожалеешь! — трещала сорока, извиваясь в лапах Смирре. — Ведь если ты отгрызёшь мне голову, ты не узнаешь про новости, которые тебе очень бы понравились.

— Ну, какие ещё там новости? Выкладывай скорее. А то я тебя вместе со всеми новостями проглочу.

— Дело в том, — начала сорока, — что здесь недавно была стая Акки Кнебекайзе…

— Что же ты, пустомеля, до сих пор молчала! — залаял Смирре. — Где стая? Говори!

— Я с величайшей радостью сообщу об этом, если ты отпустишь мой хвост, — вкрадчиво сказала сорока.

— И так скажешь! — буркнул Смирре и, в подтверждение своих слов, хорошенько тряхнул сороку. — Ну, отвечай! Где стая? В какую сторону полетела?

Сорока увидела, что деваться некуда.

— Они полетели к реке Роннебю, — сказала она. — Я нарочно подслушала их разговор и поспешила к тебе навстречу, чтобы успеть тебя предупредить. Неужели в благодарность за мою дружбу ты съешь меня?

— Была бы ты жирнее, так я бы не посмотрел на дружбу, — сказал Смирре. — Уж очень ты тоща — один хвост да язык болтливый. Ну, ладно, проваливай! Только если ты наврала, — берегись! С неба достану. Вот тебе моё лисье слово.

И, тряхнув сороку ещё разок на прощанье, лис пустился в путь.

К вечеру Смирре догнал диких гусей. С высокого, обрывистого берега он увидел далеко внизу узенькую песчаную отмель и на ней стаю Акки Кнебекайзе. Эту стаю нетрудно было узнать, — ярко-белые крылья Мартина выдавали ее даже издалека, даже в темноте.

Нельзя было выбрать для ночёвки место лучше этого. С одной стороны оно было защищено отвесной скалой. С другой стороны — бурным потоком, по которому стремительно проносились обломки льдин.

«Нет, тебе по этой скале не спуститься, — говорил сам себе лис Смирре, глядя вниз. — Тут и лапу поставить некуда».

И вдруг Смирре навострил уши. В двух шагах от него кто-то осторожно крался по дереву. Не поворачивая головы, Смирре скосил глаза.

Маленькая юркая куница, извиваясь всем телом, скользила по гладкому стволу вниз головой. В зубах она держала задушенного птенца.

Хоть Смирре и был голоден, по добыча в зубах у куницы не вызвала у него зависти. Позавидовал он другому.

«Вот бы мне так лазить, как эта куница! — подумал Смирре. — Тогда старая Акка со своей стаей не спала бы сейчас на песочке… Но всё равно эти гуси от меня не уйдут!»

Смирре отошёл немного от дерева, чтобы куница не подумала, будто он собирается отнять у неё добычу, и самым приветливым голосом сказал:

— Вот приятная встреча!

Но куница решила, что будет гораздо благоразумнее, если она поднимется повыше. И она в один миг взбежала чуть ли не на самую вершину дерева.

— Куда ты? Постой! Я только хотел пожелать тебе приятного аппетита, — сказал Смирре. — Правда, меня немного удивляет, что ты при твоей ловкости довольствуешься такой мелочью… По, впрочем, у каждого свои вкус.

Куница ничего не ответила.

— Все-таки не могу тебя понять, — не унимался Смирре. — Рядом целая стая диких гусей — хватай любого на выбор! — а она с какой-то несчастной пичугой возится.

Куница уже успела расправиться со своей добычей и спустилась пониже.

— Чего же ты сам время теряешь? Врёшь, наверное, рыжий мошенник!

— Если не веришь, посмотри. А я и так сыт, — сказал Смирре.

Куница соскользнула с дерева и, подбежав к обрыву, заглянула вниз.

— А ведь и верно, гуси! — сказала она и проворно стала спускаться по обрыву.

Смирре следил за каждым её движением.

«Хоть мне и не достанется ничего, — злорадно думал он, — зато я отомщу этим бродягам за все свои обиды».

А куница спускалась всё ниже и ниже. Она повисала то на одной лапе, то на другой, а если уж совсем не за что было уцепиться, змеёй скользила по расщелинам.

Смирре не сводил с неё глаз.

Вот куница уже внизу.

Сейчас она доберётся до отмели.

Затаив дыхание, Смирре ждал предсмертного гусиного крика.

Но вдруг он увидел, что куница плюхнулась в воду. Потом шумно захлопали крылья, и вся стая стремительно поднялась в воздух.

Смирре успел пересчитать гусей. Их было по-прежнему четырнадцать.

— Ушли! Опять ушли! — прохрипел Смирре. — Эта дура куница только спугнула их… Ну, уж с ней-то я рассчитаюсь, — и он защёлкал зубами. — Пусть только покажется!

Но, когда куница показалась, Смирре и смотреть на нее не захотел — такой у неё был жалкий вид.

Вода потоками стекала с её длинной шерсти. Отяжелевший, намокший хвост волочился по земле. Она часто дышала, то и дело потирая голову передними лапами.

— Медведь ты косолапый, а не куница! — презрительно сказал Смирре. — Всё дело испортила.

— Да разве я виновата? — жалобно заговорила куница. — Я уже совсем рядом была, я уж и гуся себе присмотрела — самого большого, жирного, белого… А он как стукнет меня камнем по голове! Я так в воду и бултыхнулась… Подумать только — гусь, а камнями дерётся! Вот бы ни за что не поверила, если бы кто другой сказал.

— Да ты и себе не верь, — сказал Смирре. — Не гусь это. Это всё он, мальчишка проклятый!

— Какой-такой мальчишка? Не выдумывай! Там одни только гуси…

Но Смирре уже не слушал её.

Он мчался вдогонку за стаей.

Медленно и устало сонные гуси летели над рекой. Высоко в небе светил месяц, и гуси хорошо видели, как река чёрной, блестящей змеёй извивалась среди скал. Скалы сжимали её с двух сторон, преграждали ей путь завалами и наконец совсем загнали под землю. Но она и под землёй пробила себе дорогу и, вырвавшись наружу, кипящим водопадом обрушилась на дно ущелья, поднимая столбы водяной пыли и пены.

Здесь, у подножия водопада, на скользких камнях среди бушующего водоворота, гуси решили провести остаток ночи.

Нельзя сказать, что это было очень удобное место для мирного отдыха — того и гляди унесёт бурным потоком! Но зато от диких зверей убежище надёжное.

Это очень хорошо понял и Смирре, когда увидел стаю. Никогда ещё гуси не были так близко от него. И никогда до них не было так трудно добраться, как теперь.

Дрожа от голода и злости, Смирре смотрел на гусей, спавших среди бушующего потока.

На его счастье, из воды вынырнула выдра с рыбой в зубах.

«Вот кто мне поможет!» — подумал Смирре.

Медленно, чтобы не спугнуть выдру, он подошёл к ней поближе и сказал:

— Приятного аппетита!

Выдра покосилась на него и попятилась назад.

— Да ты не бойся, не бойся, ешь на здоровье! — ласково сказал Смирре. — Только, по правде сказать, я никогда бы не поверил, что ты можешь есть такую дрянь.

Выдра поспешно проглотила рыбу, облизнулась и сказала:

— По-моему, и ты был бы не прочь отведать рыбки.

— Нет, я предпочитаю гусятину, — небрежно ответил Смирре.

— Гусятина — это, конечно, пеплохо. Но где же её взять?

— Да ты просто не видишь, что делается у тебя под самым носом, — сказал Смирре и презрительно фыркнул.

— А что? — спросила выдра.

— Поверни свою морду вон к тому большому камню, тогда увидишь. Впрочем, тебе всё равно до них не доплыть.

Выдра быстро повернулась всем телом и тут только увидела гусей. Не говоря ни слова, она нырнула в воду и поплыла прямо к камням, на которых спали гуси.

«Как это Смирре посмел скатать, что мне не доплыть до гусей!» — думала выдра, и это прибавляло ей силы.

А Смирре сидел на берегу и с завистью смотрел, как ловко она правит хвостом, как быстро перебирает лапами.

Правда, на этот раз даже выдре пришлось трудно. То и дело её отбрасывало назад, швыряло в сторону, заливало водой.

Но вот она уже у цели. Вот она уже вползает на большой камень.

— Ну, хватай же, хватай скорей! — шептал Смирре и от нетерпения переступал с лапы на лапу.

Он не очень надеялся на то, что выдра поделится с ним, но ещё больше, чем голод, его мучила жажда мести.

Вдруг выдра пронзительно взвизгнула, перекувырнулась и шлёпнулась прямо в воду.

Стремительный поток сразу подхватил её, закружил, завертел и, словно слепого котёнка, понёс вперёд.

А гуси в ту же минуту поднялись высоко в воздух и полетели прочь.

— Нет, сегодня вы у меня спать не будете, — прошипел Смирре и бросился за стаей.

Он бежал не щадя ног, натыкаясь на камни, проваливаясь в ямы. Он не видел ничего, кроме четырнадцати гусей, летевших над его головой.

С разбегу он наскочил на что-то мягкое, скользкое, мокрое.

Смирре не удержался и упал.

— Эй, эй, полегче, приятель! — проговорил кто-то под ним.

— Тьфу, да это опять ты, мокрая выдра! — огрызнулся Смирре. — Тебе бы только в болоте сидеть — головастиков ловить… А еще выдра называется!

— Да, тебе-то легко говорить, а я вот чуть без лапы не осталась, — заскулила выдра. — И ведь совсем уж рядом с ними была… Уже за крыло одного гуся схватила… Да вдруг точно острая колючка вонзилась мне в лапу. — Вот посмотри сам, как изуродовало, — и она подняла свою раненую лапу.

И верно, перепонка между пальцами была вся изрезана и висела кровавыми клочьями.

— Опять его проделки! —сказал Смирре и, перешагнув через мокрую выдру, побежал дальше.

Стая Акки Кнебекайзе летела над прибрежной полосой, — там, где земля встречается с морем. Давно уже между землёй и морем шёл нескончаемый спор.

Вдали от берега у земли только и было забот, что о картофеле, об овсе и о репе. Про море она и не думала.

И вдруг узкий длинный залив, как ножом, разрезал землю. Земля отгородилась от него берёзой и ольхой и снова занялась своими обычными делами…

Но вот ещё один залив рассёк землю.

Земля и на этот раз окружила его деревьями, словно это был не морской залив, а обыкновенное пресное озеро.

А заливы бороздили уже весь берег. Они ширились, она вторгались в самую середину лесов и полей, дробили землю на мелкие кусочки.

Море хотело захватить землю.

Земля хотела оттеснить море.

Земля подбиралась к морю отлогими зелёными холмами.

Но море выбрасывало ей навстречу песок и складывало у берега сыпучие горы.

— Не пущу! — говорило море.

— Не сдамся! — говорила земля.

И она поднималась перед морем отвесной скалистой стеной.

Тогда море начинало яростно биться. Оно шумело и пенилось, оно кидалось на утёсы так, словно хотело растерзать на части всю землю. И в этой схватке никто никого не мог одолеть.

А земля пускалась на хитрость. Она высылала навстречу морю множество островов — шхер. Завидев первый островок, море накидывалось на него, опустошало, обрывало с него всю зелень — до последней травинки, превращало его в голый камень.

Расправившись с одним островком, море бросалось на другой, на третий, на четвёртый. Но чем ближе к берегу, тем больше становилось островков. И когда море подходило к самой земле, у него уже не было прежней ярости, оно становилось тише, спокойнее. Оно уже не опустошало землю и мирно плескалось у зелёных островов.

Здесь, на этих поросших травой шхерах, стая Акки Кнебекайзе в последний раз отдыхала перед самым большим перелётом.

Дорога всех птичьих стай шла дальше над открытым морем.

Нильс сидел на своём белокрылом коне и вертел головой во все стороны. В воздухе было шумно, как на большой проезди дороге в ярмарочный день.

Никогда в жизни не видел Нильс столько птиц сразу.

Тут были чёрно-белые казарки и пёстрокрылые утки, и крохали, и кулики, и кайры, и гагары. Они кричали, гоготали, чирикали, щебетали, свистели на все голоса. Они перекликались, переговаривались, старые знакомые приветствовали друг друга, а новички засыпали всех вопросами:

— Скоро ли мы прилетим?

— Уж не сбились ли мы с пути?

— Сколько же можно лететь без отдыха?

Но вожаки уверенно вели свои стаи всё дальше и дальше в море.

Берег и шхеры остались уже далеко позади.

Нильс взглянул вниз и — удивительное дело! — ему показалось, что под ними ничего не было, — ни земли, ни моря. Какая-то прозрачная пустота расстилалась под ними, и в этой пустоте тоже летели птичьи стаи, тоже проносились, обгоняя друг друга, лёгкие облака.

Неужели они летят так высоко, что, кроме неба, ничего уже нет?

Нильс посмотрел вверх, потом опять вниз и увидел, что там внизу, птицы летят как-то странно, запрокинувшись на спинки.

Да ведь там внизу море! Спокойное, гладкое, как огромное зеркало, прозрачное море.

И небо — со всеми облаками, с перелётными стаями — отражается в нём так ясно, что самое море кажется небом.

День для перелёта над морем был как нельзя лучше. Лёгкий ветер разгонял облака, словно расчищая птицам дорогу.

Только на западе нависла какая-то тёмная туча и края её почти касались самой воды.

Акка Кнебекайзе давно уже поглядывала на эту тучу, — туча ей не нравилась.

И недаром! Ветер уже не помогал птицам. Он набрасывался на них и резкими толчками норовил разметать во все стороны их ровный строй.

Начиналась буря. Небо почернело. Волны с рёвом наскакивали друг на друга. Над гребнями волн носились тёмные тучи.

— Лететь назад, к берегу! — крикнула Акка Кнебекайзе.

Она знала, что такую бурю лучше переждать на суше.

Трижды пытались гуси повернуть к берегу, и трижды напористый ветер поворачивал их назад, к морю.

Тогда Акка решила спуститься на воду. Она боялась, что ветер занесёт их в такую даль, откуда даже ей не найти дороги в Лапландию. А волны были не так страшны, как ветер.

Крепко прижав крылья к бокам, чтобы вода не пробралась под перья, гуси качались на волнах, точно поплавки.

Им было вовсе не так уж плохо. Только Нильс продрог и промок до нитки. Холодные волны тяжело перекатывались через него, словно хотели оторвать от Мартина. Но Нильс крепко, обеими руками, вцепился в Мартинову шею. Ему было и страшно и весело, когда они скатывались с крутых волн, а потом разом взлетали на пенистый гребень. Вверх — вниз! Вверх — вниз! Вверх — вниз!

Сухопутные птицы, проносившиеся над ними, с завистью смотрели, как легко пляшут гуси на волнах.

— Счастливые! — кричали они. — Волны спасут вас!.. Ах, если бы и мы умели плавать!

Но всё-таки волны были ненадёжным убежищем. От долгой качки на волнах гусей стало клонить ко сну. То один гусь, то другой засовывал клюв под крыло.

Правда, мудрая Акка никому не давала спать.

— Проснитесь! — кричала она. — Проснитесь! Кто заснет, отобьётся от стаи; кто отобьётся от стаи, — погибнет.

Услышав голос Акки, гуси встряхивались, но через минуту сон снова одолевал их.

Скоро даже сама Акка Кнебекайзе не в силах была побороть дремоту. Всё реже и реже раздавался над водой её голос.

И вдруг из волны совсем рядом с Аккой высунулись какие-то зубастые морды.

— Дельфины! Дельфины! Дельфины! — пронзительно закричала Акка и взлетела, шумно хлопая крыльями.

Сонные гуси, разбуженные её криком, нехотя поднялись над водой, а того, кто заснул слишком крепко, Акка будила ударом клюва. Медлить было нельзя, — дельфины подступали нее ближе и ближе. Ещё минута проволочки, и многие гуси сложили бы здесь свои головы.

И вот снова стая в воздухе, снова гуси борются с ветром.

Ветру и самому пора бы отдохнуть, но он не давал покоя ни себе, ни другим. Он подхватил гусей, закружил и понёс в открытое море.

Объятые страхом перед наступающей ночью, гуси летели сами не зная куда. Тьма быстро сгущалась. Гуси едва видели друг друга, едва слышали слабый крик, которым сзывала их старая Акка.

Нильсу казалось, что волны не могут грохотать громче, что тьма вокруг не может быть чернее. И всё-таки в какую-то минуту шум и свист снизу стал ещё сильнее, а из тьмы выступило что-то ещё чернее, чем небо.

Это была скала, словно вынырнувшая со дна моря. Волны так и кипели у её подножия, со скрежетом перекатывая каменные глыбы.

Нильс затаил дыхание. Вот сейчас они разобьются! Неужели Акка не видит опасности?

Но Акка видела больше, чем все другие. Она разглядела в скале пещеру и под её каменные своды привела гусей.

Не выбирая места, гуси повалились на землю и тотчас заснули мёртвым сном. И Нильс заснул — прямо на шее у Мартина, не успев даже залезть к нему под крыло.

Нильс проснулся оттого, что лунный свет бил ему в глаза. Луна, словно нарочно, становилась у входа в пещеру, чтобы разбудить Нильса. Конечно, можно было забраться под крыло Мартина и ещё поспать, но для этого нужно было разбудить верного друга. Нильс пожалел Мартина — очень уж тот уютно прикорнул между двумя камнями. Должно быть совсем измучился после бури.

Тихонько вздохнув, Нильс вышел из пещеры.

Чуть только он обогнул выступ скалы, как перед ним открылось море. Оно лежало такое мирное и спокойное, точно бури никогда не бывало.

Чтобы как-нибудь скоротать время до утра, Нильс придумал себе интересное занятие. Он набрал на берегу полную пригоршню плоских камешков и стал бросать их в море. Да не просто бросать, а так, чтобы они мячиком прыгали по лунной дорожке.

— Три… пять… семь… десять, — считал Нильс каждый удар камешка о воду. — Хорошо бы до самой луны добросить! Только вот камня подходящего нет. Нужен совсем-совсем плоский.

И вдруг Нильс вспомнил: монетка! У него ведь есть воронья монетка! Деревянному он так и не успел её отдать.

Вот теперь она всё-таки сослужит Нильсу службу.

Нильс вытащил из кармана монетку, повертел её в пальцах, занёс руку назад, выставил ногу вперёд и бросил монетку.

Но монетка упала, не долетев до воды, закружилась, зашаталась из стороны в сторону и легла на мокрый песок. Нильс бросился за ней вдогонку. Он уже протянул за монеткой руку, да так и застыл на месте.

Что это? Что случилось?

Море исчезло. Прямо перед Нильсом возвышалась глухая каменная стена.

Нильс задрал голову. Стена была такая высокая, что закрывала чуть ли не полнеба. Верхний край её кончался зубцами, и было видно, как в просветах между ними шагал часовой в блестящем шлеме, с копьём в руках.

«Может, я всё-таки сплю?» — подумал Нильс.

Он крепко-крепко зажмурил глаза и быстро открыл их.

Стена по-прежнему стояла перед ним. Самая настоящая стена, сложенная из крупных необтёсанных камней.

Невдалеке между двумя круглыми башнями Нильс увидел ворота. Тяжёлые кованые створки их были наглухо закрыты.

Но, чуть только Нильс подошёл поближе, ржавые петли заскрежетали, заскрипели, и ворота медленно раскрылись, как будто приглашая Нильса войти.

И Нильс вошёл.

Под низкими каменными сводами сидели стражники, вооружённые топориками на длинных древках, и играли в кости.

Они были так заняты игрой, что даже не заметили, как Нильс проскользнул мимо них.

Сразу за воротами была большая площадь, а от площади во все стороны расходились улицы.

В городе, наверное, был праздник. Повсюду развевались пестрые флаги, весело горели цветные фонарики. Да и народ на улицах тоже был разодет по-праздничному: мужчины в длинных бархатных кафтанах с меховой опушкой, в шапочках, украшенных перьями; женщины — в расшитых серебром и золотом платьях и в кружевных чепчиках с бантами, торчащими на голове, как бабочки.

Таких богатых нарядов Нильс никогда не видел, разве что на картинках в старой дедовской книге, которую мать давала Нильсу рассматривать только по воскресеньям.

Но странное дело: хотя по всему было ясно, что в городе праздник, никто не смеялся, не пел, не шутил. Лица у людей были печальные и встревоженные, и все молча с беспокойством посматривали вверх.

Нильс тоже посмотрел вверх.

Высоко над всеми крышами поднималась четырёхугольная башня. В каменную стену её были вделаны часы. Огромным круглым глазом они смотрели вниз, на город.

«Вот хорошо, что тут часы есть! — подумал Нильс. — Погуляю часок и вернусь назад».

И он весело зашагал по улицам.

Никто не обращал внимания на Нильса. Не так-то легко было разглядеть его в толпе. Он свободно бегал по городу» рассматривал дома, заглядывал во дворы.

И отовсюду, куда бы он ни пошёл, он видел башенные часы.

На одной из улочек возле каждого крыльца сидели нарядные женщины и молча пряли золотую пряжу. Время от времени они тяжело вздыхали и посматривали на башенные часы.

«Наверное, устали всю ночь работать», — подумал Нильс и свернул в другую улицу.

Тут тоже шла работа. По всей улице разносился звон и лязг металла — это оружейных дел мастера ковали кинжалы и мечи.

Изредка они отрывались от работы, чтобы отереть рукавом пот со лба и украдкой взглянуть на часы.

На третьей улице башмачники шили сафьяновые сапоги и туфли с меховой опушкой, на четвёртой — кружевницы плели кружева, на пятой — гранильщики шлифовали блестящие разноцветные камни.

И все работали молча, только изредка поднимая головы, чтобы поглядеть на башенные часы.

Долго бегал Нильс по городу, пока не выбежал на большую, просторную улицу.

По обеим сторонам её тянулись лавки. Двери их были широко открыты, полки завалены товаром, но торговля шла не очень-то бойко.

Купцы уныло сидели за своими стойками, не обращая внимания на редких покупателей. А те, даже не глядя на разложенные товары, о чем-то тихо спрашивали купцов и, тяжело вздыхая, выходили из лавки, так ничего и не купив.

«Наверное, цену спрашивали. Да, видно, не по карману товар», — подумал Нильс.

Перед одной лавкой Нильс остановился и долго стоял, как вкопанный. Это была оружейная лавка.

Целое войско можно было снарядить здесь в поход.

Тут были кованые мечи в золотой и серебряной оправе, и тонкие, как спицы, шпаги. Тут были сабли всех образцов — прямые и выгнутые, в ножнах и без ножен. Тут были палаши, тесаки, кинжалы — маленькие и большие, с рукоятками из кости и дерева, из золота и серебра. Тут были тяжёлые щиты, разукрашенные гривастыми львами и семиглавыми драконами. А в глубине лавки, в углу, высился целый лес остроконечных копий, громоздились рыцарские доспехи — латы, кольчуги, шлемы.

И всё оружие — совсем новенькое, ещё не потемневшее в боях и на рыцарских турнирах! Оно так и горело, так и сверкало!

Нильс даже заслонил глаза ладонью, чтобы не больно было смотреть.

«А что, если войти? — подумал он. — Может, никто не заметит меня… А если заметит, я скажу, что хочу купить что-нибудь…»

Но Нильс хорошо помнил, как торговцы на ярмарках гоняли мальчишек, которые попусту глазели на товары, щупали их, долго выбирали, торговались, а потом удирали, ничего не купив. Одного мальчишку из их деревни даже поймали и отодрали за уши, чтобы другим было неповадно. Это на простой-то ярмарке! А уж тут и подавно выдерут.

Нильс долго топтался возле лавки — то подойдёт к двери, то отойдёт, то снова подойдёт.

«Что бы такое придумать? — размышлял Нильс. — Ага, знаю! Скажу, что мне нужен меч по моему росту. А такого и не найдётся. Тогда я вежливо извинюсь — простите, мол, за беспокойство! — и уйду».

Нильс набрался духу и шмыгнул в лавку.

Около стойки в кресле с высокой резной спинкой сидел бородатый купец и не отрываясь смотрел в окно.

Он смотрел на башенные часы.

Яркая луна, висевшая в небе точно фонарь, освещала огромный часовой круг и чёрные стрелки, ползущие по нему медленно и неуклонно.

Нильс незаметно проскользнул мимо купца и крадучись пошёл вдоль стены, сверху донизу увешанной оружием.

Глаза у него так и разбегались во все стороны. Он не знал, на что раньше смотреть.

Особенно понравился Нильсу один кинжал. Кинжал был совсем небольшой, пожалуй, всего только вдвое больше Нильса. По рукоятке его вилась серебряная змейка. И висел кинжал не так уж высоко, над самой стойкой.

Нильс украдкой взглянул на купца — тот по-прежнему сидел на своём кресле и неподвижно смотрел в окно. Тогда Нильс расхрабрился. По ящикам, сваленным у стены, он взобрался на стойку и обеими руками схватился за головку кинжала. Да не удержал! С глухим звоном кинжал упал на пол.

Нильс весь похолодел. Он хотел укрыться за ящиками, но было уже поздно.

Купец оглянулся на стук и, с грохотом отшвырнув кресло, бросился к Нильсу.

Бежать было некуда. Нильс сжал в кармане перочинный ножичек — единственное своё оружие — и приготовился защищаться.

Но купец вовсе не собирался нападать на Нильса. Он смотрел на него добрыми, весёлыми глазами и быстро-быстро говорил на каком-то непонятном языке.

По всему было видно, что он даже рад Нильсу.

Он торопливо срывал со стены мечи, щиты, кинжалы и, низко кланяясь Нильсу, — то ли от услужливости, то ли оттого, что Нильс был очень уж мал, — показывал ему свои сокровища.

Одним рывком он выхватывал из ножен шпаги и сабли, Долго размахивал ими перед самым носом перепуганного Нильса, а потом, припав на правую ногу, делал вдруг смелый выпад и насквозь протыкал невидимого врага.

Он надевал на себя разные шлемы и, присев перед Нильсом на корточки, во все стороны вертел головой, чтобы Нильс мог рассмотреть хорошенько и узорчатый гребень, и забрало, и пышные перья.

А под конец он даже вырвал из своей бороды волосок и, подбросив его, перерубил в воздухе огромным мечом.

От всех этих упражнений в лавке шёл свист и лязг, а на стенах, на потолке, на прилавке прыгали и плясали лунные зайчики.

В это время из других лавок тоже прибежали купцы. Они тащили с собой всё, что было у них самого лучшего: пёструю парчу, ковры, ожерелья, кубки, связки сапог.

Они сваливали все это около Нильса и, показывая друг другу на часы, торопливо бежали за новыми товарами.

«Куда это они так торопятся? И почему все смотрят на часы?» — подумал Нильс и сам посмотрел на часы.

С тех пор как он вошёл в город, стрелка уже обежала почти полный круг.

«Пора мне возвращаться, — спохватился Нильс, — а то гуси проснутся, искать меня будут».

Но не так-то легко было уйти от назойливых купцов.

— У меня же денег нет! Понимаете, нет денег, — пытался он объяснить купцам.

Но те ничего не понимали.

Они умоляюще смотрели на Нильса и поднимали почему-то один палец. А хозяин оружейной лавки вытащил из кассы маленькую монетку и тыкал пальцем то на неё, то на груду добра, сваленного около Нильса, точно хотел сказать, что всё это он отдаст за одну маленькую монетку!

«Вот чудаки! — подумал Нильс. — Тут и мешком золота не расплатиться, а они одну только монетку спрашивают… Да ведь у меня есть монетка! — обрадовался он и стал шарить у себя в карманах. — Где же она? Ах ты, досада какая! Ведь она на берегу осталась».

— Подождите минутку! — крикнул Нильс и, юркнув между ворохом материй, ковров и ещё чего-то, пустился бежать по улице, через площадь, за ворота.

Он сразу нашёл свою монетку. Она лежала на прежнем месте, у самой стены. Нильс схватил её и, крепко зажав в кулаке, бросился назад к воротам…

Но ворот уже не было. И стены не было. И города не было.

Перед ним по-прежнему лежало спокойное море, и тихие полны едва слышно шуршали о прибрежные камни.

Нильс рассердился не на шутку.

— Ну, это уж совсем не дело — то есть город, то нет города. Ничего не поймёшь!

И вдруг за спиной его раздался крик:

— Вот он где! Здесь он!

Нильс обернулся. Из-за выступа скалы показался Мартин, а за ним вся стая Акки Кнебекайзе.

Мартин был очень зол.

— Ты куда же это убежал? — шипел он. — Дождёшься, что тебя опять кто-нибудь утащит. Прямо хоть привязывай тебя по ночам… Ну, чего ты здесь не видел?

— Ты лучше спроси, что я здесь видел, — сказал Нильс.

— Ну а что видел? — буркнул Мартин.

— Город видел, с башнями, с красивыми домами. А народу там сколько! И все ходят в бархате и в шелках — один наряднее другого… А лавки какие там богатые! Таких товаров у нас даже на ярмарке новогодней не увидишь. И всё прямо за бесценок идёт. Сказать, так не поверишь. Я вот за одну эту монетку всю лавку чуть не купил — со стойкой и даже с купцом.

И Нильс показал Мартину маленькую серебряную монетку.

— Так что же ты не купил? Не сторговался, что ли? — насмешливо спросил Мартин.

— Какой там не сторговался! — воскликнул Нильс. — От купцов отбою не было. Да я, как назло, монетку обронил. А пока бегал искал — город точно под воду провалился. Вот досада-то!

Тут Мартин и все гуси не выдержали и дружно загоготали.

— Что вы смеётесь? — чуть не заплакал от обиды Нильс. — Я ведь не вру, я в самом деле был в этом городе. Я всё могу рассказать, — какие там дома, какие улицы…

Но гуси не слушали его и дружно гоготали.

— Замолчите! — раздался вдруг голос Акки Кнебекайзе. — Мальчик говорит правду.

Гуси с удивлением посмотрели на неё.

— Да, да, — сказала Акка, — мальчик говорит правду. Вы ещё молоды и неопытны, вы не знаете, что когда-то, много-много лет назад, путь в Лапландию лежал через этот остров. И на острове этом был тогда город. Ещё моя прабабка рассказывала моей бабке, а бабка рассказывала мне, а я теперь расскажу вам об этом чудесном городе. Слушайте же меня.

И старая Акка рассказала им вот какую историю.

Резкий западный ветер дул весь день напролёт. Казалось, он проснулся вместе с дикими гусями на рассвете, да так и не захотел угомониться. Ветер бросался на стаю Акки Кнебекайзе то справа, то слева, то сзади, то спереди. Но гуси летели своей дорогой, взмахивая крыльями так же мерно, как всегда.

Не обращал внимания на ветер и Нильс. Давно прошли те времена, когда он, чуть что, вцеплялся всеми пальцами в перья Мартина. Теперь он как ни в чем небывало сидел верхом на шее белого гуся, да ещё болтал ногами, словно он сидел верхом на заборе у себя во дворе.

Но ветер не сдавался. Разозлившись, что никто его не боится, он ринулся на гусей с такой силой, что в один миг разметал их ровный треугольник.

Не удержался на своём крылатом коне и Нильс.

Счастье Нильса, что он был таким маленьким и лёгким. Нильс падал, как сухой лист, как клочок бумаги. Его кружило и переворачивало то вверх ногами, то вниз головой. Вот перед глазами у него мелькнули ветки дерева… Вот-вот он ударится о землю… Но земля словно расступилась под ним.

Говорят, ниже земли не упадёшь. А Нильс упал.

«Где же это я?» — подумал он, вставая на ноги.

Кругом было темно, точно ночью. Потом глаза Нильса привыкли к темноте. Он увидел под ногами обнажённые корни деревьев, а над головой — клочок неба. Нильс понял, что свалился в какую-то глубокую яму.

Позади него что-то ворочалось, сопело, пыхтело.

Нильс обернулся и увидел какую-то глыбу, поросшую длинным коричневым мохом. Вот она зашевелилась, приподнялась. В густом мху сверкнули два огонька…

Медведица! Лохматая бурая медведица!

Нильс застыл в ужасе.

А медведица подняла лапу и будто шутя дотронулась до Нильса. Чуть дотронулась, — и Нильс уже лежал на земле. Медведица, переваливаясь, обошла вокруг Нильса, обнюхала его, два раза перевернула с боку на бок.

Потом она села на задние лапы и, подцепив Нильса за рубашку, поднесла к самой морде. Она собиралась только получше разглядеть, что за непонятное существо так нежданно-негаданно, откуда-то с неба свалилось в берлогу. А Нильс решил — вот сейчас, сию минуту, медведица просто-напросто проглотит его.

Нильс хотел крикнуть, но крик комком застрял у него в горле.

Медведица и в самом деле широко раскрыла пасть. Нильс зажмурился, оцепенел. Никогда в жизни ему не было так страшно.

Но медведица осторожно положила Нильса на землю и, повернув голову куда-то в угол берлоги, позвала ласковым голосом:

— Мурре! Брумме! Идите сюда! Тут для вас что-то интересное.

Из тёмного угла выкатились два медвежонка. Это были совсем маленькие медвежата. Они даже на ногах держались ещё не твёрдо, а шерсть у них была пушистая и мягкая, как у только что родившихся щенят.

— Что, что ты нашла для нас, мурлила? Это вкусно? Это можно есть? — запищали разом Мурре и Брумме.

Медведица мордой подтолкнула несчастного Нильса к своим детёнышам.

Мурре подскочил первым. Недолго думая, он схватил Нильса зубами за шиворот и уволок его в угол.

Но Брумме тоже не зевал. Он бросился на брата, чтобы отнять у него Нильса. Оба медвежонка принялись тузить друг друга. Они катались, барахтались, кусались, пыхтели и рычали. А Нильс тем временем выскользнул из-под медвежат и начал карабкаться по стене ямы.

— Смотри, удерёт! — закричал Брумме, которому уже изрядно досталось от брата.

Мурре на минуту остановился. Потом отвесил Брумме последнюю пощёчину и полез за Нильсом.

В два счёта он догнал его и, подняв лапу, бросил вниз, словно еловую шишку.

Теперь Нильс угодил прямо в когти Брумме. Правда, ненадолго. Мурре налетел на брата и опять отбил у него Нильса. Брумме, конечно, не стерпел и принялся дубасить Мурре. А Мурре тоже за себя умел постоять — и дал Брумме сдачу.

Нильсу-то было всё равно — у Брумме он в лапах или у Мурре. И так, и этак плохо. Лучше всего и от того и от другого поскорее избавиться. И, пока братья дрались из-за него, Нильс снова полез вверх.

Но каждый раз это кончалось одним и тем же. Мурре и Брумме догоняли его — и все начиналось сначала. Скоро Нильс так устал, что не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.

«Будь что будет!» — подумал он и лёг посреди берлоги.

Медвежата подталкивали его лапами и кричали:

— Беги, беги! А мы будем тебя догонять!

— Не побегу! Шагу больше не сделаю! — сказал Нильс.

Мурре и Брумме очень удивились.

— Мурлила! Мурлила! — закричали они. — Он больше не хочет с нами играть!

— Не хочет играть? — сказала медведица и подошла поближе.

Она посмотрела на Нильса, обнюхала его и сказала:

— Эх, дети, дети! Какая уж тут игра! Вы его совсем замучили.

Дайте ему отдохнуть. Да вам и самим пора спать. Уже поздно.

Медведица улеглась. Около нее прикорнули усталые Мурре и Брумме. Нильса они положили между собой.

Нильс старался не шевелиться. Он ждал, чтобы все медвежье семейство заснуло. Вот тогда-то он непременно удерёт из берлоги.

Хватит с него, наигрался с медвежатами!

Медведица и ее сыновья и в самом деле скоро заснули.

В темной берлоге послышался храп на разные голоса. Медведица храпела громко, раскатисто, точно в горле у нее перекатывались камни. Присвистывая храпел Мурре, причмокивая храпел Брумме.

Они храпели так заразительно, что глаза у Нильса закрылись сами собой и он тоже заснул.

Проснулся Нильс оттого, что со стен берлоги посыпались камешки и земля. Кто-то большой и тяжёлый спускался в яму.

Нильс просунул голову между лапами Брумме и Мурре.

На далёком небе взошла луна. Лунный свет проник в берлогу. И прямо в пятне лунного света Нильс увидел медведя. Он был огромный. Лапы — толстые, каждая как пень. Глазки маленькие, злые. Из открытой красной пасти торчат два острых белых клыка.

— Здесь пахнет человеком! — заревел медведь.

— Глупости! — проворчала медведица. — Откуда тут взяться человеку? Ложись спать, а то ты разбудишь детей.

Медведь ещё раз потянул носом, покачал лохматой головой и грузно опустился на землю.

Нильс поспешил юркнуть под брюхо медвежат. И надо же так случиться! Какая-то шерстинка — не то от шубы Мурре, не то от шубы Брумме — попала ему в нос. Нильс громко чихнул.

Хозяин берлоги вскочил и подбежал к своим детёнышам. Один удар могучей лапы — и Мурре полетел вправо. Второй удар — и Брумме откатился влево. А посредине остался лежать маленький Нильс Хольгерсон.

— Вот он! Вот он, человек! — зарычал медведь.

— Не трогай его! — крикнула медведица. — Не трогай! Мурре и Брумме так славно с ним играли. Они будут плакать, если ты его проглотишь. Да и какой это человек! В жизни своей не видела, чтобы человек был таким маленьким.

— А почему у него руки и ноги, как у человека? — сказал медведь. — Почему на нём вместо шерсти штаны и рубашка? Ну ладно, подождём до утра. Утром посмотрим, что с ним делать.

И медведь снова улёгся.

Опять стало тихо в берлоге.

Спали медведь и медведица, спали их детёныши — мохнатые медвежата Брумме и Мурре. Одному только Нильсу было не до сна.

«Вы-то можете ждать до утра, — подумал он. — А мне ждать незачем. Если медведь не съест, так медвежата заиграют до смерти!»

Медленно и осторожно он выбрался из-под медвежат и, цепляясь за траву и корни, полез вверх. То и дело он останавливался, оглядывался, прислушивался. Но медвежата мирно спали, и пока они видели во сне, как они играют с Нильсом, Нильс выбрался из ямы.

Кругом был густой лес, дерево к дереву, ствол к стволу.

Куда идти? Как разыскать стаю? Далеко-то гуси улететь не могли. Нильс знал — ни Мартин, ни Акка его не бросят. Надо только подальше отойти от медвежьей берлоги.

Нильс посмотрел по сторонам. Налево деревья стоят как будто пореже. Может быть, там лес кончается? И Нильс пошёл налево.

Он шёл быстро, но осторожно — мало ли какие опасности подстерегают в лесу! На всякий случай он далеко обходил корни деревьев, — ведь под корнями звери любят устраивать свои норы. А Нильсу вовсе не хотелось из медвежьих лап попасть в лапы куницы или волка.

Но обитатели леса крепко спали в этот глухой ночной час. Было совсем тихо. Только изредка поскрипывали ветки словно ёжась от ночной сырости, да где-то вверху время от времени раздавался легкий шорох. Может быть, это какая-нибудь птица, отлежав во сне лапку, устраивалась поудобнее.

Нильс совсем успокоился.

И вдруг он услышал какое-то шуршанье и хруст. Так могли шуршать листья под лапами большого зверя. С таким хрустом могли ломаться сухие сучки, когда на них тяжело наступят… Медведь! Медведь проснулся и идёт по его следам.

Нильс прижался к стволу ели.

Нет, это не медведь. У медведя не бывает рук и ног. Медведь не ходит в болотных сапогах. Это же человек! Даже двое людей! Они шли по лесной тропинке прямо к тому месту, где притаился Нильс. За плечами у каждого было ружьё.

«Охотники! — подумал Нильс с тревогой. — Может, нашу стаю выследили»…

Почти у самой ели охотники остановились.

— Вот тут и устроим засаду, — сказал один. — Я их вчера неподалёку видел.

«Ну да, это они про гусей, — подумал Нильс и похолодел от страха. — Гуси, верно, искали меня, кружили над лесом, а охотники их приметили»…

В это время охотник опять заговорил:

— У них берлога тут близко. Целое семейство в ней живет — медведь, медведица и двое медвежат.

Нильс так и открыл рот.

«Вот оно что! Они нашли медвежью яму! Надо скорее предупредить медведей! Надо им всё рассказать!»

На четвереньках, стараясь не высовываться из травы, Нильс отполз от ели, а потом бросился бежать назад, к берлоге.

Теперь он не думал ни о кунице, ни о волках. Он думал только о том, как бы поскорее добраться до медвежьей ямы. И бежал, бежал со всех ног.

У входа в берлогу он остановился и перевёл дух. Потом наклонился. Заглянул в яму. Тихо. Темно.

Тут Нильс вспомнил про сердитого хозяина берлоги. Ведь если бы не мать Мурре и Брумме, медведь непременно съел бы Нильса. Ох, до чего же не хочется самому лезть в медвежью пасть!

На одну короткую минутку Нильс помедлил. Убежать? А что будет с весёлыми медвежатами Мурре и Брумме! Неужели он позволит, чтобы охотники их убили? И их мурлилу, и даже их отца! Узнала бы Акка Кнебекайзе, что Нильс мог спасти медвежье семейство и струсил, очень бы рассердилась, разговаривать бы с ним не стала. Да и что сделает ему медведь? Сразу не проглотил, так теперь-то подавно и когтем не тронет.

И Нильс решительно стал спускаться в медвежью яму.

Медвежата спали, сбившись в клубок. Даже не разберёшь, где Мурре, а где Брумме. Вот медведица. Храпит вовсю. А вот и хозяин берлоги.

Нильс подошёл к самому его уху и крикнул:

— Проснись, медведь! Вставай!

Медведь глухо зарычал и вскочил.

— Что? Кто?.. Кто смеет меня будить? А, это ты? Я же говорил, что тебя надо просто-напросто проглотить!

И медведь широко раскрыл свою красную пасть.

Но Нильс даже не отступил.

— Не спешите так, господин медведь, — храбро заговорил он. — Конечно, проглотить меня вам ничего не стоит. Только я вам не советую. У меня для вас важные новости.

Медведь присел на задние лапы.

— Ну, выкладывай, — проворчал он.

— В лесу охотники засели, — сказал Нильс. — Я слышал, они про медвежью берлогу говорили. Вас, наверное, подстерегают.

— Так, — сказал медведь. — Хорошо, что я тебя не съел. Буди скорее Мурре и Брумме! А жену я сам разбужу. Она со сна ещё злее, чем я.

Он с трудом растолкал медведицу и сразу начал командовать:

— Живо собирайся! Досиделись, пока охотники не пришли. Я же давно говорил, что уходить надо. И пещеру присмотрел хорошую подальше в горах. А ты всё своё: «Жаль покидать обжитое местечко. Подождём ещё. Пусть дети подрастут!» Вот и дождались! Уж не знаю, как теперь ноги унесём.

Нильс и опомниться не успел, как медведь схватил его зубами за рубашку и полез из ямы. Медведица с медвежатами карабкались за ними.

Это было настоящее бегство!

Кто выдумал, что медведь — неповоротливый? Медведь — косолапый, это правда. И ходит он переваливаясь из стороны в сторону — это тоже правда. А неповоротливым его никак не назовёшь.

Медведи бежали так быстро, что Нильса совсем растрясло в медвежьих зубах.

Наконец Брумме и Мурре захныкали:

— Мурлила! Мурлила! Мы больше не можем. Мы все пятки оттоптали. Мы хотим отдохнуть.

Пришлось медвежьему семейству сделать передышку.

Нильс обрадовался этому ещё больше, чем медвежата. Ему совсем не улыбалось, чтобы медведь затащил его в свою новую берлогу.

— Господин медведь, — сказал он как можно вежливее, — я думаю, что я вам больше не нужен. Не обижайтесь на меня, но я бы хотел вас покинуть. Во что бы то ни стало мне надо найти стаю Акки Кнебекайзе…

— Стаю Акки Кнебекайзе! — удивился медведь. — А зачем тебе стая Акки Кнебекайзе? Постой, постой, я что-то припоминаю. Уж не тот ли ты Нильс, который путешествует с гусями?

— Да, меня зовут Нильсом Хольгерсоном, и я лечу с дикими гусями в Лапландию. Но вчера вечером ветер сбросил меня прямо к вам в берлогу, — ответил Нильс.

— Что же ты раньше не сказал? — заревел медведь. — Слыхал я о тебе, слыхал. Все белки и зайчата, все жаворонки и зяблики о тебе твердят. По всему лесу о тебе молва идёт. И подумать только, что я чуть не проглотил тебя… Но как же ты найдешь своих гусей? Я бы помог тебе, да сам видишь, надо отвести семейство на новую квартиру. Ну, погоди, сейчас что-нибудь придумаю.

Думал он долго. Потом, ни слова не говоря, подошёл к дереву и стал его трясти изо всех сил. Толстое дерево так и закачалось под его лапами.

Вверху среди веток зашевелилось что-то чёрное.

— Карр! Карр! — раздался скрипучий голос. — Кто трясёт моё дерево? Кто мешает мне спать?

— Ага, я так и знал, что кто-нибудь там да ночует. Вот тебе и проводник будет, — сказал Нильсу медведь и, подняв голову, закричал: — Эй, вóрон, спускайся пониже! Мне с тобой поговорить надо.

Вóрон слетел на нижнюю ветку и уставился на Нильса. И Нильс во все глаза смотрел на вóрона. Это был Фумле-Друмле, атаман шайки с Разбойничьей горы.

С кем с кем, а с Фумле-Друмле Нильсу меньше всего хотелось повстречаться. Он ещё хорошо помнил его твёрдый клюв и острые когти.

— Здор-рово, пр-риятель! — закаркал вóрон. — Вот ты где бр-родишь! А вчера гуси весь вечер-р-р кр-ружили над лесом. Вер-рно, тебя искали.

Нильс обрадовался.

— А сейчас они где? — спросил он.

— Что я им, сторр-рож? — сказал Фумле-Друмле. — Др-р-рыхнут где-нибудь на болоте. А я болот не люблю. У меня от сырости кости болят.

— Ладно, хватит болтать! — прикрикнул на вóрона медведь. — Помоги Нильсу отыскать стаю. Не то и тебе и всему твоему вороньему роду плохо придётся. Я хоть летать не умею, а на любое дерево мигом взберусь.

Фумле-Друмле слетел на землю.

— Можешь меня не пугать, — сказал он медведю. — Мы с Нильсом старые друзья-приятели. Ну, как, полетели?

— А ты не потащишь меня к своей шайке? — с опаской спросил Нильс.

— Да я с ней давно рассорился, — ответил вóрон. — С того самого дня, как ты гостил на Разбойничьей горе. Они ведь тогда все монетки растащили, мне ни одной не оставили.

— Хочешь, я тебе дам? — спросил Нильс. — Ту, что ты сам мне подарил.

— Дай, дай, дай! — закричал вóрон и закружился над Нильсом.

Нильс вытащил из кармана свою серебряную монетку.

Эту монетку он хотел отдать Деревянному. Но Бронзовый ему помешал.

Эта монетка могла бы спасти подводный город, если бы Нильс её не уронил.

Так пусть она теперь порадует хоть Фумле-Друмле!

А Фумле-Друмле, и верно, обрадовался.

Он выхватил монетку из рук Нильса и, шумно хлопая крыльями, исчез в густых ветках дерева.

«Удрал», — подумал Нильс.

Но Фумле-Друмле уже опять стоял перед ним. Монетки в клюве у него не было. Спрятал, верно, в дупле.

— В дор-р-огу! В дор-р-р-огу! — закаркал Фумле-Друмле.

Нильс попрощался с медведями и подошёл к вóрону.

— Только не вздумай нести меня в клюве! Я привык верхом.

— Вер-р-рхом так вер-р-рхом, — каркнул вóрон.

Нильс уселся на шею Фумле-Друмле, и они полетели.

Дикие гуси в самом деле кружили весь вечер над лесом. Они высматривали и звали своего маленького друга, но Нильс не откликался. Только когда совсем стемнело, Акка Кнебекайзе со всей стаей опустилась на землю.

Заночевать гуси решили на краю болота за лесом.

Сколько возни всегда бывало, пока гуси улягутся. И поесть надо. И поговорить хочется.

А сегодня даже самые лучшие водоросли застревали в горле. И не до разговоров было. У всех одно на уме — где-то Нильс? Что с ним?

Акка Кнебекайзе и Мартин заснули позже всех. Старая гусыня подсела к Мартину и, тихонько похлопав его крылом по крылу, сказала:

— Он многому научился за это время. Ничего дурного с ним не должно случиться. Спи, завтра опять полетим на поиски.

Но искать Нильса не пришлось.

Как только солнце разбудило гусей и они открыли глаза, поднялся такой радостный гогот, что все лягушки в болоте переполошились.

Да и как было гусям не радоваться! Нильс — целый и неделимый — лежал на своём месте, рядом с Мартином, и спал как ни в чём не бывало.

Путь близился к концу. В последний раз ночевали гуси как бездомные бродяги. Завтра они уже не будут спать где придётся, они построят себе крепкие тёплые гнёзда и заживут по-семейному.

Первой в стае всегда просыпалась Акка Кнебекайзе. Но в этот день первым проснулся Мартин.

Он постучал по своему крылу, под которым, свернувшись калачиком, спал Нильс, и крикнул:

— Эй ты, лежебока! Вставай!

Нильс вынырнул из-под крыла Мартина и вместе с ним обошёл всех гусей.

Мартин легонько подталкивал по очереди каждого гуся, а Нильс кричал:

— Просыпайся! Просыпайся! Пора лететь. В Лапландии проспишься.

Очень уж и Мартину и Нильсу не терпелось поскорее увидеть эту самую Лапландию.

Через полчаса вся стая двинулась в путь.

То и дело гусей догоняли другие птичьи стаи.

Все окликали гусей, приветствовали, приглашали к себе на новоселье.

— Как здоровье почтенной Акки Кнебекайзе? — крякали утки.

— Где вы остановитесь? Мы остановимся у Зелёного мыса! — кричали кулики.

— Покажите нам мальчика, который спас медвежье семейство! — щебетали чижи.

— Он летит на белом гусе! — отвечала Акка Кнебекайзе.

И Мартин на лету гордо выгибал шею, — ведь на него и на Нильса сейчас все смотрели.

— Маленький Нильс! Где ты? Где ты? — тараторили ласточки. — Белка Сирле просила передать тебе привет!

— Я здесь! Вот я! — кричал в ответ Нильс и махал рукой ласточкам, чтобы они его лучше рассмотрели.

Ему было очень приятно, что все о нём спрашивают. Он развеселился и даже запел песню:

Он пел во всё горло, раскачиваясь из стороны в сторону, и болтал ногами. И вдруг один башмачок соскочил у него с ноги.

— Мартин, Мартин, стой! — закричал Нильс. — У меня башмачок улетел!

Вот уж это совсем не дело! — заворчал Мартин. — Теперь пока спустимся да пока разыщем твой башмак, сколько времени даром пройдёт! Ну да что с тобой поделаешь!.. Акка Кнебекайзе! Акка Кнебеканзе! — крикнул он.

— Что случилось? — спросила гусыня.

— Мы потеряли башмачок, — сказал Мартин.

— Башмачок нужно найти, — сказала Акка Кнебекайзе. — Только мы полетим вперёд, а уж вы нас догоняйте. Запомните хорошенько: лететь надо прямо на север, никуда не сворачивая. Мы всегда останавливаемся у подножия Серых скал, возле Круглого озера.

— Да мы вас живо догоним! Только вы не очень торопитесь, — сказал Мартин.

Потом он обернулся к Нильсу и скомандовал:

— Ну, теперь держись крепче!

И они полетели вниз.

Башмачок они нашли сразу. Он лежал на лесной тропинке, в пяти шагах от того места, где Мартин спустился, и как будто ждал своего хозяина. Но не успел Нильс спрыгнуть с Мартина, как вдруг в лесу послышались человеческие голоса и на тропинку выбежали мальчик и девочка.

— Гляди-ка, Матс! Что это такое? — закричала девочка.

Она нагнулась и подняла башмачок Нильса.

— Вот так штука! Самый настоящий башмачок, совсем как у нас с тобой. Только нам он даже на нос не налезет.

— А ну-ка, попробуем.

Мате выхватил у сестры башмачок и стал напяливать его себе на нос.

— Нет, не лезет.

Он повертел башмачок в руках и вдруг громко рассмеялся.

— Послушай-ка, Ооса! А что, если этот башмачок нашему котёнку примерить? Может, ему подойдёт?

Ооса захлопала в ладоши.

— Ну, конечно, подойдёт! А потом мы ещё три таких сделаем. И будет у нас кот в сапогах. Идём скорее!

И Ооса побежала по тропинке. За Оосой побежал Матс, а за Матсом Мартин с Нильсом.

Тропинка вела прямо к домику лесничего. На крыльце, свернувшись клубком, дремал котёнок.

Ооса уселась на корточки и посадила котёнка к себе на колени, а мальчик стал засовывать его лапу в башмачок. Но котёнок не хотел обуваться: он царапался, пищал и так отчаянно отмахивался всеми четырьмя лапами и даже хвостом, что в конце концов выбил башмачок из рук Матса.

Тут как раз подоспел Мартин. Он подцепил башмачок клювом и пустился наутёк.

Но было уже поздно, его увидели.

В два прыжка Матс подскочил к Мартину и схватил его за крыло.

— Мама, мама, — закричал он, — наша Марта вернулась!

— Да я не Марта! Пустите меня, я Мартин! — кричал несчастный пленник, отбиваясь и крыльями и клювом.

Но никто его не понимал.

— Нет, шалишь, теперь тебе не уйти, — приговаривал Мате и, точно клещами, сжимал его крыло. — Хватит, нагулялась. Мама! Да мама, иди же скорее! — снова закричал он.

На его крик вышла из дому краснощёкая женщина.

Увидев Мартина, она очень обрадовалась.

Я так и знала, что Марта вернётся, — говорила она, подбегая к гусю. — Что ей одной в лесу делать?.. Ой, да ведь это не Марта — это чей-то чужой гусак! — вскрикнула женщина. — Откуда он взялся? Тут и деревни поблизости нет. Ну, да неё равно, раз Марта убежала, пусть хоть этот у нас останется.

Она хотела было взять Мартина и отнести в птичник, но не тут-то было! Мартин рванулся у неё из рук, бил её крыльями, клевал и щипал до крови.

— Вот дикарь! — сказала хозяйка. — Нет, такого в птичник пускать нельзя. Он у меня всех кур покалечит. Что же с ним делать? Зарезать, что ли?

Она быстро скинула передник и набросила на Мартина.

Как ни бился Мартин, как ни рвался, ничего не помогало — он только ещё больше запутывался в переднике.

Так его, спелёнутого, и понесла хозяйка в дом.

Нильс в это время стоял притаившись за деревом. Он всё видел, всё слышал и от горя и досады готов был заплакать.

Никогда ещё он не жалел так горько, что гном превратил его в какую-то жалкую букашку. Будь он настоящим человеком, — пусть бы попробовал кто-нибудь тронуть Мартина!

А теперь, прямо у него на глазах, Мартина, его лучшего друга, потащили в кухню, чтобы зарезать и зажарить на обед. Неужели же Нильс так и будет стоять сложа руки и смотреть?

Нет, он спасёт Мартина! Спасёт во что бы то ни стало!

Нильс решительно двинулся к дому.

По дороге он всё-таки поднял и надел свой башмачок, валявшийся в траве.

Самое трудное было попасть в дом. Крыльцо было высокое, целых семь ступенек!

Точно акробат, подтягивался Нильс на руках со ступеньки на ступеньку, пока не добрался доверху.

Дверь, на его счастье, была открыта, и Нильс незаметно проскользнул на кухню.

У окна на большом столе лежал Мартин. Лапы и крылья у него были связаны так крепко, что он не мог шевельнуться.

Возле очага возилась женщина. Засучив рукава, она тёрла мочалкой большом чугунок. Точно такой чугунок был и у матери Нильса — она всегда жарила в нём кур и гусей.

Вымыв чугунок, женщина поставила его сушиться, а сама принялась разводить огонь в очаге.

— Опять хворосту не хватит! — проворчала она и, подойдя к окошку, громко крикнула: — Матс! Ооса!

Никто не отозвался.

— Вот бездельники! Целый день бегают без толку, не могут даже хворосту набрать! — И, хлопнув дверью, она вышла во двор.

А Нильсу только того и надо было.

— Мартин, ты жив? — спросил он, подбегая к столу.

— Пока что жив, — уныло ответил Мартин.

— Ну, потерпи ещё минуточку, сейчас я тебя освобожу.

Нильс обхватил руками и ногами ножку стола и быстро полез вверх.

— Скорее, Нильс, а то она сейчас вернётся, — торопил его Мартин.

Но Нильса не надо было торопить. Вскочив на стол, он выхватил перочинный ножичек и, как пилой, стал перепиливать верёвки.

Ножичек так и мелькал у него в руке. Взад-вперёд! Взад-вперёд! Взад-вперёд!

Вот крылья уже на свободе. Мартин осторожно пошевелил ими.

— Кажется, целы, не поломаны, — сказал он.

А Нильс уже пилил верёвки на ногах. Верёвки были новые, жесткие, а ножичек совсем уже затупился.

— Скорей, скорей, она идёт! — крикнул вдруг Мартин.

— Ой, не успеть! — прошептал Нильс.

Ножичек его стал горячим, пальцы онемели и распухли, но он всё пилил и пилил. Вот верёвка уже расползается под ножом… Ещё минута — и Мартин свободен.

Но тут скрипнула дверь, и в комнату вошла хозяйка с огромной охапкой хворосту.

— Натягивай верёвку! — успел крикнуть Нильс.

Мартин изо всех сил дёрнул лапами, и верёвка лопнула.

— Ах, разбойник! Да как же это он ухитрился? — вскрикнула хозяйка.

Она швырнула хворост на пол и подскочила к столу. Но Мартин вывернулся прямо у неё из-под рук.

И вот началась погоня.

Мартин — к двери, а хозяйка его ухватом от двери. Мартин — на шкаф, а хозяйка его со шкафа метлой. Мартин — напосудную полку, а хозяйка как прихлопнет его решетом — одни только лапы на свободе остались.

— Фу, совсем загонял! — тяжело дыша, сказала хозяйка и рукавом отёрла пот со лба.

Потом она сгребла Мартина за лапы и, опрокинув вниз головой, опять потащила к столу.

Одной рукой она крепко придавила гуся, а другой скручивала ему лапы верёвкой.

И вдруг что-то острое вонзилось ей в палец. Хозяйка вскрикнула и отдёрнула руку.

 — Ой, что это? — прошептала она.

Из-за большой деревянной солонки на столе выглядывал крошечный человечек и грозил ей перочинным ножичком.

— Ой, что это? — опять прошептала она.

Пока хозяйка охала и ахала, Мартин не терял времени даром. Он вскочил, отряхнулся и, схватив Нильса за шиворот, вылетел в окно.

— Ну и дела! — сказала хозяйка, когда они скрылись за верхушками деревьев.

Она тяжело вздохнула и стала подбирать хворост, разбросанный по полу.

Мартин с Нильсом летели прямо на север, как им велела Акка Кнебекайзе. Хотя они и одержали победу в сражении с хозяйкой, но победа эта досталась им нелегко. Всё-таки хозяйка здорово потрепала Мартина. Крылья у него были помяты, одна лапа распухла, бок, по которому проехалась метла, сильно болел.

Мартин летел медленно, неровно, совсем как в первый день их путешествия — то будто нырнёт, то взметнётся вверх, то завалится на правый бок, то на левый. Нильс едва держался у него на спине. Его так и бросало из стороны в сторону, словно они опять попали в бурю.

— Знаешь что, Мартин, — сказал Нильс, — надо бы тебе передохнуть. Спускайся вниз! Вон кстати и полянка хорошая. Пощиплешь свежей травки, наберёшься сил, а там и снова в путь.

Долго уговаривать Мартина не пришлось. Ему и самому приглянулась эта полянка. Да и торопиться теперь было нечего — стаю им всё равно не догнать, а доберутся они до Лапландии на час раньше или на час позже, это уж не важно.

И они опустились на полянку.

Каждый занялся своим делом: Мартин щипал свежую молодою травку, а Нильс разыскивал старые орехи.

Он медленно брёл по опушке леса от дерева к дереву, обшаривал каждый клочок земли, как вдруг услышал какой-то шорох и потрескивание.

Рядом в кустарнике кто-то прятался.

Нильс остановился. Шорох затих.

Нильс стоял не дыша и не двигаясь.

И вот, наконец, крайний куст зашевелился. Среди веток мелькнули белые перья. Кто-то громко загоготал.

— Мартин! Что ты тут делаешь? Зачем ты сюда залез? — удивился Нильс.

Но в ответ ему раздалось только шипенье, и из куста чуть-чуть высунулась чья-то чужая гусиная голова.

— Да это вовсе не Мартин! — воскликнул Нильс. — Кто же это может быть? Уж не та ли это гусыня, из-за которой Мартина чуть не зарезали на обед?

— Ах, вот как, они хотели меня зарезать!.. Хорошо, что я убежала, — проговорил гусиный голос, и белая голова снова высунулась из куста.

— Значит, вы Марта? — спросил Нильс. — Очень рад познакомиться. — Нильс поклонился гусыне. — Мы только что от ваших хозяев. Едва ноги унесли.

— А сам-то ты кто? — недоверчиво спросила гусыня. — И на человека не похож, и на гуся не похож. Постой-ка, постой! Уж не тот ли ты Нильс, о котором тут в лесу такие чудеса рассказывают?

— Так и вы слышали обо мне? — обрадовался Нильс. — Выходит, мы с вами знакомы. А Мартина вы ещё не видели? Он здесь, на полянке. Пойдёмте к нему. Он, наверное, очень вам обрадуется. Знаете, он тоже домашний гусь и тоже убежал из дому. Только моя мама ни за что бы его не зарезала…

Мартин и вправду очень обрадовался. Он даже забыл о своих ранах и, увидев гусыню, сразу стал прихорашиваться, — пригладил клювом пёрышки, расправил крылья, выпятил грудь.

— Очень, очень рад вас видеть, — сказал Мартин кланяясь. — Вы прекрасно сделали, что убежали от ваших хозяев. Это очень грубые люди. Но всё-таки вам, наверное, страшно жить в лесу одной? Вы так молоды, вас всякий может обидеть.

— Ах, я и сама не знаю, что мне теперь делать, — жалобно заговорила гусыня. — У меня нет ни минутки покоя. Нынешней ночью куница чуть не оборвала мне крыло. А вчера муравьи до крови искусали мне ноги. Но всё равно я ни за что не вернусь домой. Ни за что! Хозяйский сынок только и делал, что дразнит меня. А хозяйская дочка никогда вовремя не накормит и не напоит. — И гусыня горько заплакала.

А Нильс покраснел, — видно, вспомнил, что и Мартину когда-то приходилось от него не сладко.

Верно, и Мартин вспомнил об этом, но из деликатности не подал виду. А Марте он сказал:

— Не надо плакать! Мы с Нильсом сейчас что-нибудь придумаем.

— Я уже придумал! — крикнул Нильс. — Она полетит с нами.

— Ну да, конечно же, она полетит с нами, — обрадовался Мартин. Ему очень понравилось предложение Нильса. — Ведь правда, Марта, вы полетите с нами?

— Ах, это было бы очень хорошо, — сказала Марта, — но я ведь почти не умею летать. Нас, домашних гусей, никто этому не учит.

— Ничего, вы сами научитесь, — сказал Мартин. — Поверьте мне, это не так уже трудно. Надо только твёрдо запомнить, что летать высоко легче, чем летать низко, а летать быстро легче, чем летать медленно. Вот и вся наука. Я-то теперь хорошо это знаю! Ну, а если по правилам не выйдет, можно и без правил — потихонечку, полегонечку, над самым леском. Чуть что, сразу опустимся на землю и отдохнём.

— Что ж, если вы так любезны, я с удовольствием разделю вашу компанию, — сказала гусыня. — Должна вам признаться, что, пока я жила тут одна, я немного училась летать. Вот посмотрите.

И Марта побежала по лужайке, взмахивая на ходу крыльями. Потом она вдруг подпрыгнула и полетела.

— Прекрасно! Прекрасно! Вы отлично летаете! — закричал Мартин. — Нильс, садись скорее!

Нильс вскочил ему на спину, и они полетели.

Марта оказалась очень способной ученицей. Она всё время летела вровень с Мартином, ни чуточки от него не отставая.

Зато Мартин никогда ещё не летал так медленно. Он еле шевелил крыльями и каждый час устраивал отдых.

Нильс даже испугался. Он наклонился к самому уху гуся и зашептал:

— Что с тобой, Мартин? Уж не заболел ли ты?

— Тише, тише, — тоже шёпотом ответил Нильсу Мартин и покосился на Марту. — Как ты не понимаешь! Ведь она в первый раз летит. Забыл, каково мне приходилось поначалу-то!

Так они и летели в пол-лёта. Хорошо ещё, что никто их не видел. Все птичьи стаи давно их опередили.

Каждый раз, когда Нильс смотрел вниз, ему казалось, что вся земля путешествует вместе с ним.

Медленно тянулись поля и луга.

Бежали реки, — то спокойно разливаясь по долинам, то шумно перепрыгивая через каменистые пороги.

Деревья, упираясь корнями в землю, взбирались по горам до самых вершин, а потом сбегали по склонам — где врассыпную, где густой толпой.

А солнце оглядывало всю землю и всех подбадривало:

— Вперёд! Вперёд! Веселее!

Но чем дальше Нильс летел на север, тем меньше становилось у него спутников. Первыми попрощались с Нильсом вишнёвые и яблоневые деревца. Они кивали ему вслед, наклоняя головы в пышных белоснежных шапках, как будто хотели сказать:

«Дальше нам нельзя! Ты думаешь, это снег на наших ветках? Нет, это цветы. Мы боимся, что их прихватит утренним морозом и они облетят раньше времени. Тогда не будет осенью ни вишен, ни яблок. Нет, нет, дальше нам нельзя!»

Потом отстали пашни. С ними остановились на месте и сёла. Ведь в сёлах живут крестьяне. А что делать крестьянам без полей, на которых они взращивают хлеб!

Зелёные луга, где паслись коровы и лошади, нехотя свернули в сторону, уступая дорогу топким мшистым болотам.

А куда подевались леса? Ещё недавно Нильс летел над такими густыми чащами, что за верхушками деревьев и земли не было видно.

Но сейчас деревья будто рассорились. Растут вразброд, каждое само по себе.

Буков давно и в помине нет.

Вот и дуб остановился, точно задумался, — идти ли дальше.

— Шагай, шагай! — кричит ему сверху Нильс. — Чего ты боишься?

Дуб качнулся вперёд, опять задумался, да так и застыл на месте.

— Ну и стой себе, если ты такой упрямый! — рассердился Нильс. — Вон берёзки и сосны храбрее тебя!

Но берёзы и сосны тоже испугались севера. Назад-то они, правда, не повернули, зато скрючились и пригнулись к самой земле.

А солнце катилось по небу — всё вперёд и вперёд и не уставало светить.

Мартин повернул к Нильсу голову и сказал:

— Не понимаю, летим, летим, а вечер всё никак не наступит. До чего же спать хочется!

— И мне спать хочется! — сказала Марта. — Прямо глаза слипаются.

— Да и я бы не прочь вздремнуть, — сказал Нильс. — Смотри, смотри, Мартин, вон аисты на болоте спят. Тут, в Лапландии, всё по-другому. Может, здесь вместо луны всю ночь солнце светит? Давай и мы привал устроим.

Так они и сделали.

На следующий день Нильс, Мартин и Марта увидели Серые скалы, возвышавшиеся над Круглым озером.

— Ура! — закричал Нильс. — Прилетели! Бросай якорь, Мартин!

Они опустились на берег, поросший густым камышом.

— Ну что, Мартин? Рад? — говорил Нильс. — Нравится тебе? Смотри, тут и трава не простая, а лапландская, и камыш, наверное, лапландский, и вода в озере лапландская!

— Да, да, всё прямо замечательно, — говорил Мартин, а сам даже не глядел ни на что.

По правде сказать, его сейчас совсем не интересовало, лапландская тут трава или какая-нибудь другая.

Маргин был чем-то озабочен.

— Послушай, Нильс, — тихонько сказал он, — как же нам быть с Мартой? Акка Кнебеканзе, конечно, хорошая птица, но очень уж строгая. Ведь она может Марту и не принять в стаю.

— Принять-то примет… — сказал Нильс. — Только знаешь что, давай сделаем так: Марту пока здесь оставим и явимся одни. Выберем подходящую минутку и во всём признаемся Акке. А уж потом за Мартой слетаем.

Они спрятали Марту в камышах, натаскали ей про запас водорослей, а сами пошли искать свою стаю.

Медленно пробирались они по берегу, заглядывая в густой тростник и поросли молодого ивняка.

Всюду кипела работа — переселенцы устраивались на новых квартирах. Кто тащил в клюве камышинку, кто охапку травы, кто клочок мха. У некоторых гнёзда были уже готовы, и соседи с завистью поглядывали на счастливых хозяев, которые отдыхали в новых домах.

Но всё это были чужие гуси. Никого из своих Нильс и Мартин не находили.

— Не знаете ли вы, где остановилась Акка Кнебекайзе? — спрашивали они каждого встречного.

— Как не знать! Она к самым скалам полетела. Устроилась под старым орлиным гнездом, — отвечали им.

Нильс и Мартин пошли дальше. Наконец они увидели высокую скалу и на ней гнездо — точно огромная корзина, оно внесло на остром выступе.

— Ну, кажется, пришли, — сказал Нильс.

И верно, навстречу им уже бежали и летели друзья. Гуси обступили Мартина и Нильса тесным кольцом и радостно гоготали:

— Наконец-то! Прилетели!

— Где это вы пропадали?

— Вы что, пешком шли? — кричали им со всех сторон.

— Акка! Акка Кнебекайзе! Гости прилетели!

Акка не торопясь подошла к ним.

— Нашли башмачок? — спросила она.

— Башмачок-то нашли, — весело сказал Нильс и притопнул каблучком. — Пока искали, чуть головы не потеряли. Зато вместе с башмачком мы нашли Мартину невесту.

— Вот это хорошо, — обрадовалась Акка. — Я и сама уж думала, что надо его женить, а то ему одному скучно будет. Он ведь гусь молодой. Ну, где же ваша невеста?

— А она тут, недалеко. Я мигом слетаю за ней, — обрадовался Мартин и полетел за Мартой.

Через несколько дней у подножия Серых скал вырос целый гусиный город.

Мартин с Мартой тоже обзавелись собственным домом. Первый раз в жизни пришлось им жить своим хозяйством.

Сперва это было не очень-то легко. Ведь что там ни говори, а домашние гуси избалованный народ. Привыкли жить, ни о чём не думая, — дом для них всегда готов, обед каждый день в корыте подают. Только и дела — ешь да гуляй! А тут и жильё надо самим строить и о пропитании самим заботиться.

Но всё-таки домашние гуси — это гуси, и Мартин с Мартой отлично зажили в новом доме.

Нильсу тоже поначалу пришлось трудно. Сперва ему всей стаей построили тёплое красивое гнездо, но он не захотел в нём жить — как-никак, он человек, а не птица.

Нильс решил построить себе настоящий дом, с дверью, окном и крышей. Он наломал тростника и на Мартине свёз его на лужайку. Потом срезал в лесу четыре прямых веточки, обстрогал их хорошенько и заострил с одного конца. Получилось четыре одинаковых колышка.

Тогда Нильс начертил на земле ровный четырехугольник и принялся вбивать в каждый угол по колышку. Для этого ему приходилось садиться на клюв Мартина, и Мартин, вытягивая шею, как на подъёмном кране поднимал Нильса вместе с приготовленными колышками вверх. Нильс устанавливал колышек в самый угол, а потом забивал камнем.

Когда все колышки стояли на месте, Нильс начал строить стены. Мартину и тут нашлась работа. Он подносил в клюве тростниковые брёвнышки и укладывал их одно на другое. А Нильс травинками связывал их по углам.

Потом Нильс выпилил в стене дверь и окошко и принялся за крышу.

Крышу он сплёл из тоненьких, гибких веточек, как в деревне плетут корзины. Она и получилась, как корзина: вся просвечивала.

— Ничего, светлее будет, — утешал себя Нильс.

Когда дом был готов, Нильс пригласил к себе в гости Акку Кнебекайзе. Внутрь она, конечно, не могла войти — через дверь пролезала только её голова. Но зато она хорошенько осмотрела всё снаружи.

— Дом-то хорош, — сказала Акка, — а вот крыша ненадёжная: и от солнца под такой крышей не спрячешься и от дождя не укроешься. Ну, да этому горю помочь можно. Сейчас мастеров тебе доставлю. — И она куда-то полетела.

Скоро она вернулась с целой стаей ласточек. Ласточки закружились, захлопотали над домом: они улетали, прилетали и без устали стучали клювами по крыше и стенам. Не прошло и часа, как дом был со всех сторон облеплен толстым слоем глины.

— Лучше всяких штукатуров работают! — весело закричал Нильс. — Молодцы, ласточки!

Так понемногу все устроились и зажили своими домами.

Скоро у всех появились новые заботы: в каждом доме запитали птенцы.

Только в гнезде у Акки Кнебекайзе было по-прежнему тихо. Но, хотя сама она и не вывела ни одного птенца, у неё сразу появилось больше двадцати детей. С утра до вечера она летала от гнезда к гнезду и показывала неопытным родителям, как надо кормить птенцов, как учить их ходить, плавать и нырять.

Больше всего Акка беспокоилась за детей Мартина и Марты — она очень боялась, что родители будут их слишком баловать.

У Мартина и Марты было пятеро длинноногих гусят. Родители долго думали, как бы назвать своих первенцев, да всё не могли выбрать подходящих имён. Все имена казались недостойными их красавцев.

То имя было слишком короткое, то слишком длинное, то слишком простое, то слишком мудрёное, то нравилось Мартину, но не нравилось Марте, то нравилось Марте, но не нравилось Мартину.

Так, наверное, они и проспорили бы всё лето, если б в дело не вмешался Нильс. Он сразу придумал имена всем пяти гусятам.

Имена были не длинные, не короткие и очень красивые. Вот какие: Юкси, Какси, Кольме, Нелье, Вийси. По-русски это значит: Первый, Второй, Третий, Четвёртый, Пятый. И хотя все гусята увидели свет в один час, Юкси то и дело напоминал своим братьям, что он первый вылупился из яйца, и требовал, чтобы все его слушались.

Но братья и сёстры не хотели его слушаться, и в гнезде Мартина не прекращались споры и раздоры.

«Весь в отца, — думал Нильс, глядя на Юкси. — Тот тоже вечно скандалил на птичьем дворе, никому проходу не давал. А зато теперь какой хороший гусь…»

Раз десять в день Мартин и Марта призывали Нильса на семейный суд, и он разбирал все споры, наказывал виновных, утешал обиженных.

И, хотя он был строгим судьёй, гусята очень его любили. Да и не мудрено: он гулял с ними в лесу, учил их прыгать через палочку, водил с ними хороводы.

Был тёплый ясный день. К полудню солнце стало припекать, а в Лапландки даже летом это бывает нечасто.

В этот день Мартин и Марта решили дать своим гусятам первый урок плавания.

На озере они боялись учить их — как бы не случилось какой беды! Да и сами гусята, даже храбрый Юкси, ни за что не хотели войти в холодную озёрную воду.

Но, к счастью, накануне прошёл сильный дождь и лужи ещё не высохли. А в лужах вода и тёплая и неглубокая. И вот на семейном совете было решено поучить гусят плавать сначала в луже. Их выстроили парами, а Юкси, как самый старшин, шёл впереди.

Около большой лужи все остановились. Марта вошла в воду, а Мартин с берега подталкивал к ней гусят.

— Смелей! Смелей! — покрикивал он на птенцов. — Смотрите на свою мать и подражайте ей во всём.

Но гусята топтались у самого края лужи, а дальше не шли.

— Вы опозорите всю нашу семью! — кричала на них Марта. — Сейчас же идите в воду!

И она в сердцах ударила крыльями по луже.

А гусята по-прежнему топтались на месте.

Тогда Мартин подхватил Юкси клювом и поставил его прямо посреди лужи. Юкси сразу по самую макушку ушёл в воду. Он запищал, забарахтался, отчаянно забил крылышками, заболтал лапками и… поплыл.

Через минуту он уже отлично держался на воде и с гордым видом посматривал на своих нерешительных братьев и сестёр.

Это было так обидно, что братья и сёстры сразу же полезли в воду и заработали лапками ничуть не хуже Юкси. Сначала они старались держаться поближе к берегу, а потом осмелели и тоже выплыли на самую середину лужи.

Вслед за гусятами и Нильс решил было полезть в воду.

Но в это время какая-то широкая тень накрыла лужу.

Нильс поднял голову. Прямо над ними, распластав огромные крылья, парил орёл.

— Скорей на берег! В камыши! Спасайте птенцов! — закричал Нильс Мартину и Марте, а сам помчался искать Акку.

— Прячьтесь! — кричал он по дороге. — Спасайтесь! Берегитесь!

Встревоженные гуси выглядывали из гнёзд, но, увидев в небе орла, только отмахивались от Нильса.

— Да что вы, ослепли все, что ли? — надрывался Нильс. — Где Акка Кнебекайзе?

— Я тут. Что ты кричишь, Нильс? — услышал он спокойный голос Акки, и голова её высунулась из камыша. — Чего ты пугаешь гусей?

— Да разве вы не видите? Орёл!

— Ну, конечно, вижу. Вот он уже спускается.

Нильс, вытаращив глаза, смотрел на Акку. Он ничего не понимал.

Орёл приближается к стае, а все преспокойно сидят, будто это не орёл, а какая-нибудь ласточка!

Чуть не сбив Нильса с ног широкими сильными крыльями, орёл сел у самого гнезда Акки Кнебекайзе.

— Привет друзьям! — весело сказал он и щёлкнул своим страшным клювом.

Гуси высыпали из гнёзд и приветливо закивали орлу.

А старая Акка Кнебекайзе вышла ему навстречу и сказала:

— Здравствуй, здравствуй, Горго. Ну, как живёшь? Рассказывай про свои подвиги!

— Да уж лучше мне о своих подвигах не рассказывать, — ответил Горго. — Ты меня не очень-то за них похвалишь!

Нильс стоял в стороне, смотрел, слушал и не верил ни своим глазам, ни своим ушам.

«Что за чудеса! — думал он. — Кажется, этот Горго даже побаивается Акку. Будто Акка — орёл, а он — гусыня».

И Нильс подошёл поближе, чтобы получше разглядеть этого удивительного орла.

Горго тоже уставился на Нильса.

— А это что за зверь? — спросил он Акку. — Не человечьей ли он породы?

— Это Нильс, — сказала Акка. — Он действительно человечьей породы, но всё-таки наш лучший друг.

— Друзья Акки — мои друзья, — торжественно сказал орёл Горго и слегка наклонил голову.

Потом он снова повернулся к старой гусыне.

— Надеюсь, вас тут без меня никто не обижает? — спросил Горго. — Вы только знак дайте, а уж я со всяким расправлюсь!

— Ну, ну, не зазнавайся, — сказала Акка и легонько стукнула орла клювом по голове.

— А что разве не так? Разве смеет кто-нибудь из птичьего народа перечить мне? Что-то я таких не знаю. Вот разве ты? — И орёл ласково похлопал своим огромным крылом по крылу гусыни. — А теперь мне пора, — сказал он, бросив орлиный взгляд на солнце. — Мои птенцы до хрипоты накричатся, если я запоздаю с обедом. Они ведь все в меня!

— Ну, спасибо, что навестил, — сказала Акка. — Я тебе всегда рада.

— До скорого свидания! — крикнул орёл.

Он взмахнул крыльями, и ветер зашумел над гусиной толпой.

Нильс долго стоял, задрав голову, и глядел на исчезавшего в небе орла.

Вдруг из густых камышей раздался робкий голос Мартина:

— Что, улетел? — шёпотом спросил он, вылезая на берег.

— Улетел, улетел, не бойся, его и не видно уже! — сказал Нильс.

Мартин повернулся назад и закричал в камыши:

— Марта, дети, вылезайте! Он улетел!

Из густых зарослей выглянула встревоженная Марта.

Марта осмотрелась кругом, потом поглядела на небо и только тогда вышла из камышей. Крылья её были широко растопырены, и под ними жались перепуганные гусята.

— Неужели это был настоящий орёл? — спросила Марта.

— Самый настоящий, — сказал Нильс. — И страшный какой. Кончиком клюва заденет, — так насмерть зашибёт. А поговоришь с ним немножко — даже и не скажешь, что это орёл. Вежливый, приветливый. С нашей Аккой, как с родной матерью, разговаривает.

— А как же ему иначе со мной разговаривать? — сказала Акка. — Я ему вроде матери и прихожусь.

Тут уж Нильс совсем разинул рот от удивления.

— Ну да, Горго мой приёмный сын, — сказала Акка. — Идите-ка поближе, я вам сейчас всё расскажу.

И Акка рассказала им удивительную историю.

Несколько лет тому назад старое пустое гнездо на Серой скале не было пустым. В нём жили орёл с орлицей.

Все гуси и утки, прилетавшие на лето в Лапландию, устраивались подальше от этой страшной скалы. Только одна Акка Кнебекайзе каждый год приводила сюда свою стаю.

Акка не зря выбрала это место. Орлы были опасные соседи, но и надёжные сторожа. Ни один хищник не смел приблизиться к Серым скалам с тех пор, как там поселились орлы.

Стая Акки Кнебекайзе могла не бояться ни ястребов, ни коршунов, ни кречетов, зато ей приходилось остерегаться самих сторожей.

Как только орлы просыпались, они вылетали на охоту. Но ещё раньше, чем просыпались орлы, просыпалась Акка. Спрятавшись в камышах, она смотрела, куда направят орлы свой полёт.

Если орлы скрывались за вершинами скал, стая могла спокойно плескаться в озере и ловить водяных пауков. Если же орлы кружились над долиной, все отсиживались в своих гнёздах, хорошо спрятанных в камышах.

В полдень Акка снова выходила на разведку, — в этот час орлы возвращались с охоты. Даже издали по их полёту Акка угадывала, удачный или неудачный был у них день.

— Берегитесь! — кричала она своей стае, когда орлы возвращались с пустыми когтями.

— Опасность миновала! — кричала она, видя, что орлы тащат в когтях крупную добычу.

Но вот однажды орлы, вылетев рано поутру, в свой обычный час не вернулись в гнездо.

Акка долго сидела в камышовой засаде, высматривая в небе орлов, но так и не дождалась их возвращения.

На следующее утро Акка вышла на разведку ещё раньше, чем всегда. Она сидела в камышах час, два часа, три часа. Уже солнце поднялось высоко в небе, но орлы не показывались.

«Верно, они вчера так и не вернулись в гнездо», — подумала Акка.

Она не видела их и в полдень на скалистой площадке, где они всегда делили принесённую добычу.

На третий день всё было по-прежнему. Орлы не вылетали из гнезда и не возвращались в него.

Тогда Акка поняла, что какая-то беда стряслась с орлами, и сама полетела к скале.

Ещё издали она услышала злой и жалобный крик, доносившийся из орлиного гнезда.

В гнезде, посреди обглоданных костей, старая Акка увидела неуклюжего, безобразного птенца. Он был покрыт редким пухом, на маленьких беспомощных крыльях торчком стояли прямые жёсткие пёрышки, а острый загнутый книзу клюв был совсем уже как у взрослого орла.

— Я есть хочу, есть хочу! — кричал он и широко разевал клюв.

Оглядевшись кругом, не подстерегают ли её где-нибудь за уступом орлы, Акка села на край гнезда.

— Наконец-то! Хоть кто-то явился! — закричал птенец, увидя Акку. — Что ты принесла? Давай скорей, я есть хочу!

Акка очень рассердилась.

— Я ещё к тебе в няньки не нанималась! — прикрикнула она на птенца. — Где твои отец с матерью?

— Откуда я знаю! — запищал птенец. — Они уже два дня не возвращались. Ну, чего ты сидишь тут? Ты что, не слышишь? Я есть хочу! Есть! Есть! Дай мне скорее есть!

Акке стало жалко птенца. Всё-таки сирота — ни отца, ни матери. И она отправилась искать ему корм.

Она выловила в озере большую форель и принесла её птенцу. Увидя, что она что-то тащит, орлёнок вытянул шею, и Акка бросила ему свою добычу прямо в раскрытый клюв.

Но орлёнок сразу выплюнул рыбу.

— Уж не думаешь ли ты, что я буду есть такую гадость? Сейчас же принеси мне куропатку или зайца, — слышишь? — зашипел он и защёлкал клювом, точно хотел растерзать Акку на части.

Но Акка не стала с ним церемониться. Она раза два клюнула его в голову и строго сказала:

— Запомни хорошенько: баловать тебя никто не собирается. Твои отец и мать, наверное, погибли, и, если ты не хочешь умереть с голоду, ты должен есть то, что тебе дают.

Потом она разыскала на дне гнезда форель, которую выплюнул орлёнок, и опять положила её перед ним.

— Ешь! — приказала она.

Орлёнок злобно посмотрел на Акку, по рыбу съел.

С этого дня поутру, в полдень и вечером Акка летала к орлиному гнезду и кормила своего питомца. Она носила ему рыбу, лягушек, червяков, и орлёнок покорно всё ел.

Так дело и шло до тех пор, пока Акка не начала линять.

Последний раз она с трудом добралась до орлиного гнезда, теряя по дороге перья.

— Слушай, — сказала она орлёнку, — больше я к тебе прилетать не могу. Перенести тебя вниз на своей спине я тоже не могу. Ты должен сам слететь в долину, иначе ты умрёшь с голоду. Не скрою от тебя — этот первый полёт может стоить тебе жизни. До земли очень далеко, а ты ещё не умеешь летать.

Но орлёнок был не робкого десятка. Он вскарабкался на край гнезда, посмотрел вниз — так ли далеко до этой самой земли — и смело прыгнул.

Акка с тревогой следила за ним. Своих детей у нее давно уже не было, и этот чужой птенец стал ей дорог, словно родной сын.

К счастью, все обошлось благополучно. Сначала орлёнок несколько раз перевернулся в воздухе, но ветер помог ему — раскрыл его крылья, и орлёнок, целый и невредимый, сел на землю.

Всё лето орлёнок прожил в долине вместе с гусятами и очень с ними подружился. Он думал, что он тоже гусёнок, и ни в чём не хотел отставать от своих товарищей. Гусята шли на озеро — и он с ними. Гусята в воду — и он в воду. Но гусята, бойко работая лапами, легко и быстро доплывали до середины озера. А орлёнок, как ни старался, как ни бил когтями по воде, сразу захлёбывался и тут же у самого берега шёл ко дну.

Не раз Акка вытаскивала своего питомца из озера полузадохшегося и долго трясла его, пока он снова не начинал дышать.

— Почему я не могу плавать, как другие? — спрашивал орлёнок.

— Пока ты лежал в своём гнезде, у тебя выросли слишком длинные когти, — отвечала ему Акка. — Но не горюй, из тебя всё-таки выйдет хорошая птица.

Зато, когда для гусят пришло время учиться летать, никто из них не мог угнаться за Горго. Горго летал выше всех, быстрее всех, дальше всех.

Скоро даже просторная долина стала для него слишком тесной, и он пропадал целыми днями, где-то за озером и за горами. Каждый раз он возвращался злой и озабоченный.

— Почему куропатки и козлята убегают и прячутся, когда моя тень падает на землю? — спрашивал он Акку.

— Пока ты лежал в своём гнезде на утёсе, у тебя выросли слишком большие крылья, — отвечала Акка. — Но не горюй, из тебя всё-таки выйдет хорошая птица.

— А почему я ем рыбу и лягушек, а другие гусята щиплют траву и клюют жуков? — спрашивал он Акку.

— Потому что я не могла приносить тебе другого корма, пока ты жил на своей скале, — отвечала ему Акка. — Но не горюй, из тебя всё-таки выйдет хорошая птица.

Осенью, когда гуси двинулись в далёкий путь на юг, Горго полетел с ними. Но он никак не мог научиться держать строй во время полёта. Он улетал далеко вперёд, а потом снова возвращался и кружился над стаей.

Другие птицы, увидев орла среди диких гусей, поднимали тревожный крик и круто сворачивали в сторону.

— Почему они боятся меня? — спрашивал Горго. — Разве я не такой же гусь, как вы?

Однажды они пролетали над крестьянским двором, на котором куры и петухи мирно рылись в мусорной куче.

— Орёл! Орёл! — закукарекал петух.

И тотчас же все куры бросились врассыпную.

На этот раз Горго не стерпел.

«Дурачье! — подумал он. — Они не умеют даже отличить дикого гуся от орла. Ну, ладно же, я проучу их!»

И, сложив крылья, он камнем упал на землю.

— Я покажу тебе, какой я орёл! — кричал он, разбрасывая сено, под которым спрятался петух. — Ты запомнишь, какой я орёл! — кричал он и бил петуха клювом.

Вечером на привале, когда все гуси уже заснули, Акка долго сидела в раздумье.

Она понимала, что пришло время расстаться с орлом. Она сама вскормила его, воспитала, и ей было жалко отпускать его. Но делать было нечего. Он должен знать, что он орёл, и должен жить, как подобает орлам.

Она встала и пошла разыскивать своего питомца, мирно спавшего среди гусей.

В ту же ночь перед рассветом Горго покинул стаю.

Но каждый год, когда гуси возвращались в Лапландию, Горго прилетал в долину у Серых скал.

Это был могучий и смелый орёл. Даже родичи побаивались его и никогда не вступали с ним в спор. Лесные птицы пугали его именем непослушных птенцов. Горные козлы трепетали, как трусливые зайчата, завидев его тень. Он никого не щадил, он бил свою добычу без промаха. Но за всю свою жизнь он ни разу не охотился у Серых скал и не тронул даже кончиком своих когтей ни одного дикого гуся.

Дни протекали за днями мирно и тихо. Каждый день был похож на другой, как две капли воды. На озере возле Серых скал вырос настоящий птичий город.

Со всех сторон его защищали от чужих глаз горы. Никакой зверь сюда не заглядывал, а про людей и говорить нечего. Да и откуда здесь взяться людям? Что им тут делать среди болот и камней?

— Неужели же во всей Лапландии нет ни одного человека? — говорил Нильс Мартину.

— Нет — и хорошо, что нет, — отвечал Мартин. — Ты уж меня прости, а нам, гусям, неплохо отдохнуть от людей.

Но Нильс был с ним несогласен. По правде сказать, ему иногда хотелось отдохнуть от гусей, — как он их ни любил.

— А вон там, за горами, — не унимался Нильс, — неужели тоже только птицы живут?

Старая Акка услышала этот разговор и подошла к Нильсу.

— Хочешь сам увидеть, что там за горами? — сказала Акка. — Я и то уж думала, — ну что ты, как нянька, сидишь целыми днями с гусятами? Полетим завтра, посмотришь нашу Лапландию.

На другой день Нильс проснулся раньше раннего. Даже Акка ещё спала. А уж она-то всегда поднималась первая вовсей стае. Нильс не решился разбудить гусыню. Он принялся расхаживать взад-вперёд около спящей Акки. Ходит как будто тихо, а нет-нет и наступит, словно невзначай, на сучок. Ну, гусыня и проснулась.

— Что, не терпится тебе? — сказала она. — Я и сама рада размять крылья.

И всё-таки Акка сначала обошла для порядка все гнёзда, убедилась, что ничего худого ни с кем за ночь не случилось, — и только тогда решилась покинуть свою стаю.

Гряда за грядой перед Нильсом открылись горы. Горы как будто выталкивали друг друга, каждая хотела подняться повыше, поближе к солнцу и звёздам.

На самых высоких вершинах лежал снег. Снег был белый-белый, он блестел и искрился на солнце, а в ущельях, куда солнечные лучи не могли заглянуть, снег казался голубым, как небо.

Глядя на эти вершины, Нильс вспомнил сказку про одноглазого тролля. Вот какая была эта сказка.

Жил когда-то в лесу одноглазый тролль.

Задумал он построить себе дом, — такой же, как у людей.

И построил. Дом вышел отличный. От стены до стены — верста, от пола до потолка — три версты. Одно только плохо — печки в доме нет. Верно, тролль не разглядел своим одним глазом, что люди у себя в домах складывают печи.

Зима по лесу гуляет. А тролль сидит в своем доме и дрожит от холода.

— Никуда этот дом не годится! — рассердился тролль. — Надо новый строить. Только теперь я буду умнее. Построю дом поближе к солнцу, — пусть оно меня греет.

И тролль принялся за работу. Он собирал повсюду камни и громоздил их друг на друга.

Скоро гора из камней поднялась чуть не до самых туч.

— Вот теперь, пожалуй, хватит! — сказал тролль. — Теперь я построю себе дом на вершине этой горы. Буду жить у самого солнца под боком. Уж рядом с солнцем не замёрзну!

И тролль полез на гору.

Только что такое!? Чем выше он лезет, тем холоднее становится.

Добрался до вершины.

«Ну, — думает, — отсюда до солнца рукой подать!»

А у самого от холода зуб на зуб не попадает.

Тролль этот был упрямый, — если уж ему в голову что западёт — ничем не выбьешь. Решил на горе строить дом — и построил.

Солнце как будто близко, а холод всё равно до костей пробирает.

Так этот глупый тролль и замёрз.

«И почему это? — думал Нильс, поеживаясь от холодного воздуха. — Наверху ведь в самом деле ближе к солнцу, а холоднее?»

В это время Акка начала спускаться вниз, словно она подслушала его мысли.

Горы под ними расступились, и теперь они летели над долиной. Долину разрезала узенькая ленточка реки. А что это за странные холмики на берегу реки? Круглые, остроконечные… И дым из них поднимается!

Дым! Значит, здесь живут люди! Ну, конечно, в Лапландии живут лапландцы. И холмы — это вовсе не холмы, а дома. Их делают так: вбивают в землю несколько жердей, а потом обтягивают оленьими шкурами. И называются такие дома юртами.

Нильс знал об этом по рассказам учителя в школе. А теперь он всё видит собственными глазами!

Вот между юртами бродят какие-то животные. На головах у них торчат рога. Да это же олени! Целое стадо лапландских домашних оленей!

У крайней юрты горел костёр. Девочка-лапландка что-то варила или пекла на раскалённых камнях.

На девочке были надеты меховые штаны и длинная рубашка, тоже меховая. Нильс догадался, что это не мальчик, а девочка, только потому, что две длинные чёрные косички всё время падали вперёд, когда она наклонялась. А девочка их все отбрасывала на спину, чтобы они не попали в огонь.

Вдруг Акка Кнебекайзе повела головой направо, налево и, когда убедилась, что рядом с девочкой никого нет, опустилась совсем низко. Нильс даже почувствовал жар от костра и запах горячего теста.

Акка сделала над девочкой один круг, другой…

Девочка подняла голову и с удивлением посмотрела на гусыню. Должно быть, она подумала: «Какая странная птица Кажется, ей что-то от меня надо…» А гусыня взлетела повыше и опять закружилась над маленькой лапландкой.

Тогда девочка за смеялась, схватила камня горячую лепёшку и протянула ее птице. Акка вытянул шею, подцепила лепёшку клювом и быстро улетела прочь.

Нильс еле успел крикнуть девочке «Спасибо!» Он ведь сразу догадался, для кого это Акка Кнебекайзе выпрашивала угощение.

И в самом дел скоро старая гусыня расположилась на завтрак в небольшой ложбине. Она щипала редкую траву, пробивавшуюся из-под камней, а Нильс ел лепёшку. Настоящую лепёшку из настоящей муки, свежую, ещё горячую! Ему казалось, что ничего вкуснее не бывает на свете. Потом они оба — Акка и Нильс запили свой завтрак ледяной водой из горного родника.

На Круглое озеро возле Серых скал они вернулись толь под вечер.

Лето подходило к концу. Гусята подрастали и радовали родительские сердца. Если и бывали когда-нибудь ссоры в стае Акки Кнебекайзе, то, пожалуй, только из-за того, чьи дети лучше.

Особенно гордились своим потомством Мартин и Марта.

Нильс тоже находил, что их дети самые красивые. Белые, как снег на горах, без единого пятнышка, и только клювы и лапы красные, как брусника.

Крылья у гусят уже немного окрепли, и Мартин каждое утро учил гусят летать. Сначала гусята чуть-чуть поднимались над землёй — взмахнут разок-другой крылышками и опять опустятся на траву. Потом они начали взлетать всё выше и выше и держались в воздухе всё дольше и дольше.

Училась летать и Марта. Она принималась за уроки вечером, когда гусята уже спали — нельзя же было показывать детям, что она, мать большого семейства, тоже не умеет летать.

Мартин заставлял Марту круто поворачиваться на лету, взмахивать крыльями вровень с его крыльями, подниматься в воздух не с разбегу, а прямо с места… Словом, учил её всему, чему сам научился у диких гусей за долгий путь от Вестменхёга до Лапландии.

И Марта старалась изо всех сил. Ведь близилось то время, когда стая Акки Кнебекайзе должна будет покинуть Лапландию и пуститься в обратную дорогу.

А то, что это время не за горами, было видно по всему.

Как-то раз Мартин пришёл к Нильсу. Он просунул голову в дверь его домика и заговорил:

— Не понимаю, — сказал он, — до каких это пор Акка Кнебекайзе собирается торчать в Лапландии. Зима на носу, а она и думать ни о чём не думает. Скорей бы домой! Гусят бы всем показать — и родичам, и курам, и коровам. Марту бы со всеми познакомить! Уж она-то всему птичнику по душе придётся! Ещё бы, ведь такая красавица!

Нильс тоже подумал:

«Верно говорит Мартин. Пора бы нам домой! Как отец с матерью обрадуются, когда я вместо одного гуся целый выводок приведу. Они, конечно, решили, что мы давно погибли и я и Мартин. И вдруг — нате вам! — открывается дверь, и входят друг за дружкой: сперва Юкси, за Юкси — Какси, за Какси — Кольме, за Кольме — Нелье, за Нелье — Вийси, за Бийси — Мартин с Мартой, а за ними я… «Здравствуйте, дорогие родители! Принимайте гостей!..» Что тут начнётся! Отец с матерью, наверное, даже заплачут от радости. Все соседи сбегутся, все мальчишки! «Где же ты пропадал целое лето?» — спросят. А я скажу: «На гусе в Лапландию летал»…

Но тут Нильс вспомнил, что он теперь совсем не похож на прежнего Нильса. Мать и отец, может, и не узнают его…

Соседские мальчишки засмеют, задразнят, станут за ним с сачком гоняться, как он сам гонялся за гномом.

«Нет, лучше уж не возвращаться, пока не сделаюсь настоящим человеком, — подумал Нильс. — Только когда это ещё будет! И что это за тайна, о которой говорили совы?»

Но Мартину он сказал:

— А не будет ли нам дома скучно? Каждый день одно и то же. Дом да двор, двор да дом! Знаешь, что, отправимся-ка мы лучше с дикими гусями за море.

— Что ты! Что ты! — испугался Мартин.

Ведь он всё-таки был домашним гусем. Теперь, когда он доказал стае Акки Кнебекайзе, что он ничуть не хуже диких гусей, Мартин только и мечтал о спокойной жизни в родном птичнике. Хватит с него всяких приключений! Он сыт ими по горло!

— Что ты! Что ты! — повторил Мартин. — А я думал, тебе тоже хочется домой.

Нильс не выдержал.

— Конечно, хочется! — крикнул он. — Да что об этом толковать! Тебе-то хорошо. Вон ты какой большой стал, мне на тебя сейчас даже влезать трудно. А я ни чуточки не вырос. Ну посуди сам: как я такой козявкой отцу и матери покажусь? Возвращайся один домой, а я так и буду летать с гусями. Акка меня теперь не прогонит.

— Ну нет, я без тебя домой не вернусь, — сказал Мар-тиш. — Это уж последнее дело — бросать товарища в беде. — Мартин задумался на минуту. — Слушай-ка, Нильс, ты бы поговорил с Аккой. Наверное, она поможет тебе, что-нибудь придумает. Она ведь всё на свете умеет. Вон даже орла и то приручила.

— Правда! — обрадовался Нильс. — Пойду-ка я посоветуюсь с Аккой.

На следующий день Нильс пошёл к гнезду старой гусыни.

— Здравствуй, Акка, — сказал он. — Мне надо поговорить с тобой.

Акка Кнебекайзе совсем не удивилась.

— Говори, — сказала она, — я тебя слушаю.

Нильс помолчал.

— Знаешь, Акка, — сказал он наконец, — я ведь это не я. Я ведь был настоящим мальчиком, а гном меня заколдовал.

— Да, я об этом догадывалась, — сказала Акка. — Что же теперь делать?

— Вот я и хотел спросить тебя — что же теперь мне делать? Ты самая умная из всех птиц, ты, верно, знаешь, как мне снова стать человеком. А если ты не знаешь, спроси, пожалуйста, у сов, тебе-то они скажут.

А почему ты думаешь, что совы знают? — спросила Акка.

— Я слышал, как они шептались и говорили, что это страшная тайна. Ещё когда мы были в Глиммингенском замке, слышал. Только потом они заговорили так тихо, что я ни слова не разобрал.

— И я не знаю этой тайны, — сказала Акка. — Ты говоришь, у сов спросить? Так ведь они мне не расскажут. Я с ними не очень-то дружна, с этими кумушками… Но постой! Дай мне три дня сроку, может быть, я тебе помогу.

Три дня Нильс не спал, не ел, не пил и всё ждал, когда, наконец, Акка позовёт его, и он узнает, как освободиться от колдовских чар.

«Если Акка сама взялась за это, так уж дело верное, — думал Нильс. — Она зря обещать не будет!»

Он видел, как на следующий день после их разговора Акка улетела куда-то и вернулась только поздно вечером.

Никто из стаи не знал, куда и зачем она летала — она никому не сказала об этом, и никто не смел её спросить.

И Нильс не спрашивал её ни о чём. Правда, он старался почаще попадаться ей на глаза и придумывал разные поводы, чтобы лишний раз пройти мимо её гнезда, но Акка как будто не замечала его. А если и заговаривала с ним, то всё о каких-нибудь пустяках.

«Может, не вышло у неё ничего, — думал Нильс, — потому она и молчит? Так уж лучше бы сразу сказала, начистоту».

На второй день всё было по-прежнему. Акка точно забыла про Нильса.

Никогда ещё дни не тянулись для Нильса так медленно, как теперь. Чтобы как-нибудь убить время, Нильс решил починить крышу на своём домике, но, чуть только принялся строгать прутики, сразу порезал себе палец. Попробовал покрепче привязать пуговицу, болтавшуюся на ниточке, а вместо того оторвал её совсем. Пошёл собирать свежую траву себе для подстилки, да на обратном пути три раза споткнулся — всю траву растерял.

За какое бы дело он ни брался, ничего у него не клеилось, всё валилось из рук.

А тут еще гусята всё время пристают.

Нильс спрятался было от них в своём домике, но гусята и тут нашли его. Они поминутно прибегали к нему, и, просунув головы в дверь, звали то на озеро, то на болото за ягодами.

— Не хочу, идите сами, — говорил Нильс.

Так он и сидел один в своём домике.

Прошёл день, прошла ночь и ещё день прошел.

Акка его не звала.

На третий день к вечеру Нильс совсем загрустил. Вот уже все сроки миновали, а старая Акка даже не вспомнила о нём.

И, уткнувшись лицом в свою травяную подушку, Нильс горько заплакал. Он громко всхлипывал, тяжело вздыхал, и от этого ему становилось так жалко себя, что слёзы в три ручья лились у него из глаз. Подушка его давно промокла, лицо распухло, глаза болели, а он всё плакал и плакал, пока не заснул.

И вдруг кто-то загоготал над самым его ухом, затеребил его, затормошил, затряс.

Нильс вскочил на ноги.

Мартин, просунув голову в домик Нильса, громко кричал:

— Скорей! Иди скорей! Тебя Акка зовёт…

Акка сидела в своём гнезде, а рядом с ней на кочке сидел орёл.

«Он-то здесь зачем?» — удивился Нильс и растерянно посмотрел на Акку.

— Может, мне после прийти? — нерешительно спросил Нильс, подходя к гнезду.

— Нет, нет, — сказала Акка. — Мы тебя как раз и ждём.

Потом она повернулась к орлу и чуть-чуть наклонила голову.

— Теперь рассказывай, Горго.

— Всё в порядке. Был я в Глиммингенском замке, познакомился с вашими совами, — весело заговорил орёл.

«Ага! Так, значит, Акка посылала его к совам!» — подумал Нильс и насторожился.

— Ну и далеко живут ваши приятельницы! Я уж думал, не поспею к сроку вернуться. Даже домой не залетал — прямо сюда со свежими новостями. Да и с совушками этими было немало возни. Прилетел, а они, видите ли, спят… Всё у них шиворот-навыворот, всё не как у птиц. Другие ночью мирно спят, а эти за день-то выспятся хорошенько, а ночью по лесу рыщут. Сразу видно — воровская порода…

— Но ты их все-таки разбудил? — робко спросил Нильс.

— А как же! Стану я с ними церемониться! Я как погладил клювом одну, так другая сама проснулась. Хлопают обе глазищами, охают, ахают, ухают. Сослепу да спросонок ничего понять не могут. Они и так не больно-то понятливы, а тут, видно, последний ум у них отшибло. «Безобразие! — кричат. — Кто смеет тревожить наш сон?» Ну, я им показал, кто смеет. Они теперь надолго запомнят.

— Зачем же ты с ними так! — с укором сказал Нильс. — Они, наверное, рассердились, теперь у них ничего не выведать.

— Как это не выведать? — возмутился Горго. — Да я уже всё выведал.

— Ну что? Что они сказали? — прошептал Нильс.

От страха он даже потерял голос.

— Ты меня не перебивай, — сказал Горго, — а слушай. Я их спрашиваю: «Вы чего между собой сплетничаете, о чужих тайнах болтаете?» Они туда, сюда… «Что ты! — лопочут. — Мы знать ничего не знаем, какие-такие тайны». Я опять потряс их немножко. «А, — говорят, — знаем, вспомнили. Наклонись, пожалуйста, поближе. Мы эту тайну можем сообщить только шёпотом и только на ухо». И зашипели мне в оба уха, как змеи. Ну, я не сова, я шептаться не буду. Я тебе прямо скажу…

— Говори же, говори! — помертвевшим голосом прошептал Нильс.

— Трудно тебе стать человеком, — сказал Горго. — Этот гном такое придумал, что и не приснится.

— Да не томи его, — вмешалась Акка. — Говори скорее.

— Так вот: не быть тебе, Нильс, человеком, пока кто-нибудь по доброй воле не захочет стать таким же маленьким, как ты.

— Да кто же захочет стать таким, как я! — в отчаянии воскликнул Нильс.

— Подожди, это еще не всё. Если найдётся такой, ты должен сразу же сказать заклинание. И ни слова не перепутать. Я это заклинание сто раз повторял, пока запомнил. А теперь ты запоминай.

И Горго стал говорить медленно и торжественно:

— Как, как ты сказал? — переспросил Нильс. — Шурум-шалты? Бурум-балты? — Я — был, стал — ты?

— Ну вот, всё и перепутал! Это же заклинание! Тут каждое слово должно быть на месте. Подумай только: захочет кто-нибудь стать таким, как ты, а ты своим «бурум-балты» всё дело испортишь. Слушай сначала.

И Горго начал сначала.

А Нильс смотрел ему в клюв и повторял слово за словом.

После первых же ночных заморозков Акка Кнебекайзе велела всем готовиться к отлёту. Теперь стая была почти втрое больше, чем весной. Двадцать два гусёнка должны были совершить свой первый полёт.

Накануне дня, назначенного для отправки в дальний путь, Акка устроила гусятам экзамен. Сперва каждый в отдельности показывал своё искусство, потом летали все вместе. Это было очень трудно, — надо разом подняться в воздух и в строгом порядке построиться треугольником.

Десять раз Акка заставила гусят подняться и спуститься, пока они не научились держать расстояние, не налетать друг на друга и не отставать.

На следующий день на рассвете стая вылетела в путь. Впереди летела Акка Кнебекайзе, а за нею двумя ровными расходящимися линиями тянулась вся стая — восемнадцать гусей справа и восемнадцать гусей слева мерно взмахивали крыльями.

 Нильс, как всегда, сидел верхом на Мартине. Время от времени он оборачивался назад, чтобы пересчитать гусят, — не отстал ли кто? Все ли на месте?

 Гусята старались изо всех сил.

 Они отчаянно били крыльями по воздуху и покрикивали друг на друга:

 — Держись правее!

 — Куда ты вылез?

 — Ты мой хвост задеваешь!

 Один только Юкси был всем недоволен. Не прошло и часа, как он жалобно запищал:

— Акка Кнебекайзе! Акка Кнебекайзе! У меня крылья устали!

 — Ничего, отдохнешь ночью! — крикнула Акка. Но Юкси не унимался.

 — Не хочу ночью, хочу сейчас! — пищал он.

 — Молчи, молчи! — зашипел на него Мартин. — Ты же самый старший! Как тебе не стыдно!

Юкси стало стыдно, и он замолчал. Но через час он опять забыл, что он старший, и опять поднял писк:

 — Акка Кнебекайзе! Акка Кнебекайзе! Я хочу есть!

 — Подожди! — крикнула Акка. — Придет время, все будут есть и ты поешь.

 — Не хочу ждать, хочу сейчас! — пищал Юкси.

 — Не позорь родителей, — зашипели Мартин и Марта. — Вот дождешься, что Акка выгонит тебя из стаи. Что ты тогда будешь делать? Пропадешь ведь один.

 Юкси и сам знал, что пропадет, и замолчал. Одна за другой уходили назад снежные горы.

 — Смотрите и запоминайте! — говорила Акка гусятам. — Эта гора называется Сарьечокко, а рядом — Порсочокко. Вот тот водопад называется Зьофаль, а этот Ристо. А горное озеро под нами…

 Но тут гусята взмолились.

 — Акка! Акка! — закричали они. — У нас в голове не помещается столько названий. Они такие трудные…

 — Ничего, — ответила Акка. — Чем больше вбивать в ваши головы, тем больше в них останется места!

 — А как называется вон та гора, самая высокая? — спросил Нильс.

 — Она называется: Кне-бе-кайзе! — торжественно произнесла старая гусыня.

 «Ах, вот оно что! — подумал Нильс. — Верно, Акка родилась тут. Потому она и зовется — Акка Кнебекайзе. Ну, конечно же, такая замечательная гусыня, как наша Акка, и родиться должна была не где-нибудь, а у самой высокой горы!»

 И Нильс с еще большим уважением посмотрел через головы гусей на предводительницу стаи.

 Лопари тоже уходили на зиму подальше от суровых гор. Нильс видел, как они спускаются вниз целыми стойбищами, с оленьими стадами, с домашним скарбом. Даже дома с собой забирают.

 Нильс смотрел во все глаза — может, где-нибудь в толпе кочевников идет девочка, которая угостила его лепешкой? Неужели он так и не попрощается с ней?

 Но стая летела слишком высоко и слишком быстро. Где же тут разглядеть маленькую лопарку!

«Ну, если уж с ней нельзя попрощаться, так попрощаюсь со всей Лапландией», — подумал Нильс.

 И он громко запел:

 Вот и совсем ушли горы.

 Снова, как весной, кланяются гусям березки — кивают головой, машут ветвями, что-то шепчут. Они дальше всех провожали стаю на север и теперь первые встречают её на обратном пути.

Стая летела на юг тем же путем, каким весной летела на север.

«Тут я потерял башмачок, — вспоминал Нильс. — Как на меня Мартин сердился! А ведь не потеряй я башмачок, Мартин не нашёл бы Марту!..»

«А где-то здесь мои медведи живут. Вот бы посмотреть на Мурре и Брумме, какие они теперь стали. Их мурлнла, верно, и управиться не может со своими сыночками…»

«А здесь Бронзовый должен стоять. Да вон он и стоит! Совсем позеленел от злости… Жаль, Деревянного больше нет. Бедный добрый Розенбум!»

Нильс даже вздохнул, вспомнив своего деревянного друга.

«А где же мы теперь летим?»

Этого места Нильс никак не мог припомнить.

Тут было всё, что только можно пожелать, как будто дары всей страны были собраны здесь вместе. Леса послали сюда свой зелёный наряд, реки протянули свои притоки, долины наградили зелёными лугами, низины расстелили ковры изо мха и папоротника, море украсило шхерами и фиордами, горные склоны поделились скалами и плоскогорьями, а пашни одарили плодородными полями.

Здесь, в этом удивительном краю, где сошлись юг и север, запад и восток, стая Акки Кнебекайзе устроила привал.

Кто хотел, — шлёпал по болоту; кто хотел, — плескался рядом в речке; кому нравилось, — гулял по лесу. Всё тут было под боком.

Нильс сидел на лесной опушке под корнями сосны и маленькой палочкой разгребал опавшую хвою.

Над головой у него с ветки на ветку перепрыгнула белка и бросила ему орешек.

Зайчонок проскакал мимо и положил у его ног морковку.

Из кустов выбежал ёж и остановился перед Нильсом. Он ощетинился всеми своими иглами и на кончике каждой иглы у него была насажена спелая брусничина.

«Вот сколько у меня друзей!» — подумал Нильс.

А помочь его беде никто не мог…

Вдруг Нильс услышал знакомый каркающий голос:

— Здр-р-равствуй! Здр-р-равствуй! Здр-р-равствуй!

Нильс поднял голову. Да это Фумле-Друмле! Атаман вороньей шайки!

— Р-р-разыскал-таки тебя! — выкрикивал Фумле-Друмле, хлопая крыльями. — Кр-р-ружил по небу, кр-р-ру-жил и р-р-разыскал.

Наконец Фумле-Друмле сел около Нильса.

— Мы с тобой стар-р-рые др-р-рузья, — сказал Фумле-Друмле, — а др-р-рузья др-р-руг др-р-руга выр-р-ручают. Я уж псстар-р-рался, р-р-разузнал, как тебе в человека пр-р-ревр-р-ратиться!..

Нильс ничего не ответил.

— Что ж ты не р-р-радуешься? — каркнул вóрон.

Нильс опять ничего не ответил. Потом вздохнул и тихонько забормотал:

— Ты откуда это знаешь? — спросил Фумле-Друмле, и глаза у него засверкали, — так он рассердился, что не он первый открыл эту тайну Нильсу.

— Мне орёл Горго сказал, — ответил Нильс. — Да что толку знать? Всё равно мне некому спеть эту колдовскую песенку.

— Твой Гор-р-го дур-р-ень, — каркнул Фумле-Друмле. — А вот я тебе по-настоящему помогу. Я уж р-р-разыскал того, кто р-р-рад с тобой поменяться.

— Правда, Фумле-Друмле? Неужели правда? — воскликнул Нильс. — Кто же это? Кто?

— Не тор-р-ропись. Узнаешь, когда пр-р-ридёт вр-р-ре-мя, — сказал Фумле-Друмле. — Забир-р-райся на меня.

И Фумле-Друмле подставил Нильсу своё крыло.

Нильс, как по мосткам, взбежал к Фумле-Друмле на спину, и они полетели.

— Мартин! Мартин! Акка! Подождите меня! Я вернусь! — успел крикнуть Нильс.

Все гуси с удивлением смотрели ему вслед, но Нильс был уже далеко.

Скоро он увидел островерхие крутые крыши старинного города Упсала.

Фумле-Друмле покружил над домами и, наконец, сел на крышу, которая ему почему-то приглянулась. Ветер перекатывал по черепицам обрывок бумаги. В окошко маленькой мансарды была видна комнатка. У стола сидел юноша и, не отрывая глаз, смотрел, как ветер треплет бумажный листок.

— Опять этот вóрон! — сказал юноша, когда Фумле-Друмле опустился на крышу. — Ну что ему от меня надо? Какую ещё беду мне накаркает?

«Верно, одна беда с ним уже случилась», — подумал Нильс.

И Нильс угадал.

Жили в городе Упсала два студента.

Одному во всём везло. Так крепко сдружилась с ним удача, что никогда его не оставляла, что бы он ни задумал, за какое бы дело ни взялся. Вот и был он всегда весел, всегда доволен, со всеми приветлив. За то и его все любили. Экзаменаторы не скупились для него на пятёрки, товарищи души в нём не чаяли, и жилось ему на свете легче легкого.

Его так и называли — Удачник. Да к нему никакое другое имя и не подходило! Он даже сам позабыл, как его звали отец с матерью.

А другой студент был нелюдимый, незаметный, беда за ним так и ходила следом, ни на шаг его не отпускала. От людей он прятался, да и к нему никто не шёл. Товарищи даже имени его не знали, а просто называли его Неудачник. Да и какое другое имя можно было ему дать!

И вот однажды, когда Удачник, весело напевая, собрался идти сдавать последний экзамен, дверь отворилась и вошёл Неудачник. В руках у него был какой-то объёмистый свёрток.

— Я пришёл к тебе с просьбой, — робко сказал он Удачнику. — Целых пять лет я трудился над одним сочинением и вот теперь кончил его. Я и сам не знаю, что у меня получилось. Но твоему слову поверю.

Удачник сказал:

— Давай, я прочту.

И подумал про себя:

«Вот как все меня любят. Даже этот нелюдим пришёл ко мне».

А Неудачник протянул ему свой сверток и сказал:

— Мне очень стыдно давать тебе такую мазню, но у меня нет денег, чтобы нанять переписчика. Да, по правде сказать, я боюсь отдать кому-нибудь моё сочинение. Ведь если его потеряют, — вся моя работа пропала.

— Ты можешь не тревожиться, — сказал Удачник, — у меня не пропадёт ни один листок.

Неудачник ушёл. А Удачник выглянул в окно, чтобы посмотреть на башенные часы. До экзамена времени оставалось ешё много, знал он всё назубок, и он решил посмотреть, что это за сочинение принёс ему Неудачник.

Он развязал свёрток.

Перед ним лежала груда листков, исписанных и исчёрканных вдоль и поперёк.

На первой странице крупными буквами было выведено: «История города Упсала».

«И про что это он мог столько написать?» — подумал Удачник.

Он прочёл одну страницу, вторую, третью и забыл обо всём на свете, сидя над этими истрепанными листками.

Каждый день проходил он мимо городского собора и ничего не знал о нём.

А теперь этот собор словно ожил. Ожили короли, погребённые под его каменными плитами. Ожили люди, которые его построили, — хоть и прошло с тех пор немало веков.

Без этого собора нельзя было даже представить себе города. Да разве могло что-нибудь случиться с этой каменной громадой? А ведь когда-то собор был разрушен пожаром. Удачнику почудилось, что со страницы рукописи, над которой он склонился, несётся тревожный набат и встаёт огненное зарево.

И библиотеку, в которую Удачник ходил чуть не каждый день, он увидел как будто первый раз в жизни. Из каких только стран сюда не попадали книги, в переплётах из кожи и резного дерева, с застёжками и без застёжек!

Каждый год, в феврале, он бродил по ярмарке и покупал в лавках всякие безделицы. А ведь ярмарка эта могла бы уже в трёхсотый раз отпраздновать свой день рождения. И Удачнику, пока он переворачивал страницу, казалось, что он сам поёт и пляшет вместе с весёлой толпой в старинных одеждах на самой первой ярмарке, которая шумела здесь ровно триста лет тому назад.

Только бой башенных часов заставил его вспомнить, что ему пора собираться на экзамен.

Удачник вскочил, бросился в чуланчик, где висел его самый лучший костюм, потом в прихожую — там стояли его новые ботинки, снова вбежал в комнату за своей студенческой шапкой… и вдруг остановился на пороге, как вкопанный.

Пока он суетился и бегал взад-вперёд, ветер распахнул окно, перепутал, перемешал все листки рукописи и понёс их над крышей.

Забыв про свой парадный костюм, Удачник бросился догонять ветер. Хорошо ещё, что его комната была на самом чердаке! Он перемахнул через подоконник и был уже на крыше.

А ветер словно смеялся над бедным Удачником, — то подбросит листки, то закружит, а то вдруг дунет — да так, что белая бумажная стая разлетится во все стороны.

Удачник прямо из сил выбился, а поймал только два или три обрывка.

Чуть не плача, вернулся он в свою комнату.

И вдруг прямо против его окна на крышу уселся вóрон — огромный черный, глаза злые, хитрые. Сел и закаркал.

У неудачливого Удачника совсем упало сердце.

Ведь вóрон каркает не к добру. Одна беда уже свалилась на него. А за первой и вторая нагрянет. Так и случилось.

Он чуть не опоздал на экзамен. На все вопросы отвечал невпопад, и кончилось дело тем, что он получил двойку.

Медленно брёл несчастный Удачник домой.

А Неудачник уже поджидал его у ворот.

— Ты ещё не прочёл? — спросил он с тревогой.

— Мне не до тебя было, я готовился к экзамену. Не все ведь такие бездельники, как ты, — сказал Удачник.

Он нарочно говорил так грубо, чтобы поскорее избавиться от товарища. Как он скажет ему, что случилась такая беда, какой даже этот Неудачник никогда не знал?

А Неудачник подумал:

«Наверное, моё сочинение никуда не годится, вот он со мной и не хочет разговаривать. Нет, ни в чём, видно, нет мне удачи!»

На другой день, чуть только злосчастный Удачник вышел из дому, ему повстречался Неудачник.

— Ты что подстерегаешь меня? — сердито сказал Удачник. — Когда прочитаю, сам к тебе приду, а ходить за мной следом нечего.

— Нет, нет, я не тороплю тебя. Я только вот что хотел сказать робко проговорил Неудачник: — если ты увидишь, что моё сочинение никуда не годится, ты можешь выбросить его или сжечь.

Удачник ничего не ответил и прошел мимо.

А Неудачник теперь не сомневался, что вся его работа была пустой потерей времени.

«И говорить-то о ней — только время терять!» — со стыдом подумал Неудачник.

На третий день Удачник совсем не выходил из дому.

Слова, сказанные Неудачником, не переставали звучать у него в ушах:

«Если ты увидишь, что моё сочинение никуда не годится, ты можешь выбросить его или сжечь…» А если сказать, что я так и сделал?.. Никто ничего не узнает… И сам Неудачник не узнает…»

Весь день он ходил из угла в угол по своей комнате, и каждый раз, когда поднимал голову, он видел вóрона, который неподвижно сидел против его окна.

— Ах, какой я несчастный, какой несчастный! — громко воскликнул Удачник. — Мухе и той живётся лучше, чем мне! Вот если бы стать мухой! Или кузнечиком… Кем угодно, — только бы избавиться от беды.

— Кар-р-р! Кар-р-р! — закричал вдруг вóрон и, тяжело взмахивая крыльями, полетел прочь.

Прошёл ещё один день, а несчастный Удачник не мог ни на что решиться.

«Нет, лучше всего сказать правду, — думал он. — Но ведь этот Неудачник не поверит мне. Он непременно решит, что я только из жалости хвалю его сочинение. А что на самом деле — оно никуда не годится, и я сжёг его. И что историю про ветер я просто выдумал… А если он даже поверит, — так будет ещё хуже. Ведь его труд, который мог бы его прославить, погиб навсегда. Так, может быть лучше ему думать, что его сочинение только того и стоило, чтобы его сожгли? Но как же я скажу это?.. Ах, что же мне делать? Что делать?» — думал в отчаянии Удачник.

И мысли его бежали по тому же самому кругу. Обмануть — нельзя. Сказать правду — невозможно. Не поверит ему товарищ — плохо. Поверит — ещё того хуже.

Он метался по комнате, как зверь в клетке, то садился, то вскакивал, то снова садился и неподвижными глазами глядел в окно.

Под вечер он услышал скрипучее карканье.

— Опять этот вóрон! — с тоской сказал Удачник. — Ну что ему от меня надо! Какую ещё беду он мне накаркает!

А вóрон взлетел на самый подоконник, и со спины его — прямо на стол — соскочил маленький, точно игрушечный, человечек.

Удачник так удивился, что на минуту забыл о всех своих неудачах.

— Эй! Кто ты такой? Может, ты гном? Но ведь гномы бывают только в сказках!

— Если бы только в сказках! — сказал Нильс вздыхая. — Я ведь был совсем настоящим человеком, — вот таким, как ты, только мальчиком. А настоящий гном взял и заколдовал меня. С тех пор я так и живу — не человек, не зверь, — непонятно что.

— Да где же ты живёшь? — спросил Удачник.

— А я с птицами живу. Меня гусиная стая к себе взяла.

— Какой ты счастливый, — воскликнул Удачник. — Ах, если бы я мог стать таким, как ты! Если бы и меня унесли отсюда перелётные птицы!

Тут вóрон, который до сих пор молчал, подтолкнул Нильса крылом и радостно каркнул:

— Говор-р-ри! Говор-р-ри! Скор-р-рей говор-р-ри!

«Вот оно что! Вот зачем Фумле-Друмле принёс меня сюда! — подумал Нильс. — Неужели я сейчас снова стану человеком!..»

Он открыл рот и, замирая от волнения, начал:

И вдруг замолчал. Как будто забыл все колдовские слова.

— Говор-р-ри! Говор-р-ри дальше! — закаркал Фумле-Друмле.

Но Нильс только отмахнулся от него.

А Удачник, который ни о чём не подозревал, наклонился над Нильсом и сказал:

— Ну говори же, говори дальше! Я никогда не слышал таких стишков!

— И хорошо, что не слышал, — сказал Нильс.

— Дур-р-рак! Дур-р-рак! — закаркал Фумле-Друмле.

— Помолчи! — прикрикнул на вóрона Нильс.

Потом снова повернулся к Удачнику и спросил:

— А ты почему хочешь стать таким, как я?

— Потому, что я самый несчастный человек на свете! — воскликнул Удачник. — Ты только послушай, что со мной случилось.

И он рассказал Нильсу, ничего не утаивая, о своей беде.

— Да, тут рад будешь на край света улететь, — согласился Нильс. — Но ведь Неудачнику-то от этого не станет легче!.. Послушай, я, кажется, смогу помочь твоей беде.

Он подбежал к вóрону и стал что-то шептать ему на ухо.

— Дур-р-рак! Дур-р-рак! — каркал в ответ ему вóрон.

А Нильс всё уговаривал и уговаривал вóрона. Потом забрался к нему на спину, и они улетели — вóрон и маленький человечек.

— Что это? — пробормотал Удачник, тряхнув головой. — Наверное, я спал и мне приснился сон?

Пока он раздумывал над этим, кто-то бросил в его окно несколько листков пропавшей рукописи.

И перед Удачником мелькнули чёрные вороньи крылья.

Весь вечер, до поздней ночи, собирали Нильс и Фумле-Друмле развеянные ветром листы и листок за листком приносили Удачнику. Они подбирали их на крышах и чердаках, на ветках деревьев и на дорожках сада, среди мусорной свалки и на колокольне собора. Куда только не заглядывали вóрон и мальчик!

Одну страничку Нильс вытащил из собачьей будки. А Фумле-Друмле вырвал исписанный листок прямо из рук торговца, когда тот свёртывал из него кулёк для орехов.

А счастливый Удачник расправлял, разглаживал каждую страницу и складывал их по порядку.

— Вот и все на месте! — сказал он наконец. — Спасибо тебе, маленький человечек! И тебе спасибо, вóрон! Я думал, что ты мне беду накаркаешь, а ты мне вот какое счастье принёс!

Он схватил рукопись и, несмотря на поздний час, побежал к Неудачнику. Пусть и счастливый Неудачник порадуется своей удаче!

Фумле-Друмле и Нильс остались одни на крыше.

— Ну что ж, надо восвояси возвращаться, — сказал вóрон Нильсу. — Прозевал своё счастье, на себя и пеняй.

— Да ты не сердись, Фумле-Друмле, — сказал Нильс. — Очень уж мне стало жалко и Удачника и Неудачника.

И вот, наконец, Нильс увидел родную деревню.

— Гляди, гляди, — крикнул он Мартину, — вон улица наша! Вон наш дом! Попросим Акку спуститься.

Но Акку не надо было просить. Она ведь была умная гусыня и сама понимала, как хочется Нильсу увидеть родной дом.

Она высмотрела за деревней заглохший пруд и приказала стае спускаться.

Нильсу не терпелось сейчас же побежать домой. Но он боялся встретиться с кем-нибудь на улице и решил подождать до вечера.

Когда совсем уже стемнело, он отправился в деревню. Мартин со своим семейством тоже пошёл за ним. Он хотел показать жене и детям птичник, в котором провёл свою молодость.

— Мы только взглянем разок и вернёмся, — сказал Нильс старой гусыне.

К счастью, они никого не встретили, пока шли через деревню.

Вот и знакомый двор. Они осторожно прошмыгнули через калитку.

Во дворе было тихо. Все куры и гуси давно уже спали. Только из дома доносились неясные голоса. Дверь в дом была приоткрыта, и оттуда узкой полосой пробивался свет.

Нильс заглянул в щёлку.

В комнате всё по-прежнему: у окна — стол, около печки — сундук и даже сачок на своём старом месте, между окном и шкафом.

Мать и отец сидели за столом около лампы. Мать что-то вязала, а отец штопал рыбачью сеть. Под столом, свернувшись калачиком, лежал кот и тихонько мурлыкал.

— Где-то сейчас наш сыночек? — говорила мать, тяжело вздыхая. — Верно, голодает да холодает, скитаясь по дорогам… А может, больной лежит. Долго ли ребёнку заболеть!..

Отец ничего не сказал. Он только нахмурился и ещё ниже склонился над сетью.

— А может, его и на свете уже нет, — снова заговорила мать и украдкой вытерла глаза концом своего вязанья.

«Да я жив! Я здесь!» — чуть было не крикнул Нильс и сам отёр рукавом слёзы.

— Ну, уж ты наговоришь! — сердито сказал отец. — Подожди, вернётся наш сыночек! Мы ещё с ним порыбачим!

Но мать только всхлипнула в ответ.

— Уж какое там вернется! Если и жив, всё равно домой не придёт… — говорила она сквозь слезы. — Сколько раз тебе твердила, — не наказывай ты его. Ведь мал он да глуп — что с него спросишь? А ты чуть что — сразу за ремень. Вот он и убежал.

— Ну да, а сама ты его мало бранила, что ли?

— Да я так уж, любя…

— А я что, не любя? Только вот чего я в толк не возьму — неужели он Мартина с собой увёл? Собаку бы ещё, это я понимаю. Собака — друг человека. А тут гусь какой-то! Гусь человеку не товарищ.

— Как это не товарищ? Еще какой товарищ! — крикнул Нильс и скорей захлопнул ладонью рот.

—  Кто это там пищит? — сказала мать оглядываясь. — Мыши, что ли? Прямо беда с ними, всё зерно в подполье перепортят. Эй ты, котище! Довольно тебе нежиться, ступай на охоту!

Кот зевнул, потянулся и лениво пошел к двери.

Он повёл носом вправо, повёл влево. Нет! Мышиным духом не пахнет.

А Нильс тем временем ни жив ни мёртв стоял за кадкой с водой. Он боялся шевельнуться, боялся дохнуть.

Что, если кот и вправду примет его за мышь?

И Нильс сразу представил себе, как кот бросается на него, хватает и тащит в зубах к матери.

У него даже пот на лбу выступил от страха и стыда.

Но кот, не обнаружив ничего подозрительного, угрожающе мяукнул в темноту и вернулся на своё место.

Нильс подождал с минутку, потом тихонько выбрался из своего убежища и медленно побрёл по двору.

Около птичника стояло старое корыто, из которого мать всегда кормила кур и гусей. Гусята обступили корыто со всех сторон и жадно подбирали оставшиеся на дне зёрнышки.

— Это зерно ячменное, — объяснял Мартин своим детям. — Такое зерно домашние гуси клюют каждый день.

— Очень вкусное зерно, — сказал Юкси. — Давайте останемся и будем домашними гусями!

Тут к ним подошёл Нильс.

— Что ж, Мартин, мне пора идти, — грустно сказал он. — А ты, если хочешь, оставайся.

— Нет, — сказал Мартин, — я тебя не брошу. С тобой я бы остался, а так — это не дело… Ну, полетели! — скомандовал он гусятам.

Не хочу никуда лететь, — запищал Юкси. — Хочу здесь жить! Надоело мне всё летать да летать.

— Раз отец велит тебе лететь, — значит, надо лететь, — строго сказал Нильс.

— Да, тебе легко рассуждать, — опять запищал Юкси. — Сидишь себе на папиной шее и пальцем не шевельнёшь. Попробовал бы сам полетать! Ах, если бы я сделался таким же маленьким, как ты! Меня бы тогда тоже все на спине носили. Вот было бы хорошо!

— Глупый! — сказал Нильс. — Неужели же ты, Юкси, и вправду хочешь быть маленьким?

— А что же тут такого? — ответил Юкси. — О маленьких все заботятся, маленьких ничего не заставляют делать… — Гусёнок упрямо топнул лапой и запищал изо всех сил: — Хочу быть маленьким! Хочу быть маленьким! Хочу быть таким, как Нильс!

— Вот наказание с этим Юкси! — сказал Мартин. — Недаром говорят — в семье не без урода. Проучить бы его, оставить бы навсегда маленьким!..

— Ну и что ж, я бы не заплакал, — хорохорился Юкси.

«Ах, ты вот какой! — подумал Нильс. — Тогда тебя и жалеть нечего!»

И Нильс медленно и громко заговорил:

И что же! Едва Нильс проговорил последнее слово, Юкси будто сжался в комочек. Он стал не больше воробья. Таким он был, когда только-только вылупился из яйца!

Юкси с удивлением озирался кругом. Он не понимал, что это с ним случилось.

А Мартин с Мартой загоготали, захлопали крыльями, забегали по двору.

«Наверное, они испугались за Юкси, — подумал Нильс. — А почему они сами тоже стали как будто меньше?»

— Мартин! Слушай, Мартин! — позвал Нильс своего друга.

Но Мартин шарахнулся в сторону, а за ним — Марта и все гусята.

В это время хлопнула дверь, и из дому с фонарем в руках выбежала мать.

— Кто это там гусей выпустил? Эй, мальчик, ты что тут делаешь? — закричала она и подбежала к Нильсу.

Вдруг фонарь выпал у неё из рук.

Нильс, сыночек мой! — воскликнула она. — Отец, отец, иди скорее! Наш Нильс вернулся.

На следующий день Нильс проснулся ещё до рассвета. Он сел на кровати и огляделся. Где он? Вместо высокого неба — над ним низкий потолок. Вместо кустов — гладкие стены. Да ведь он дома! У себя дома!

Нильс чуть не закричал от радости.

И вдруг он вспомнил:

«А как же Акка Кнебекайзе? Неужели она улетит со своей стаей, и я никогда, никогда её больше не увижу?»

Нильс вскочил и выбежал во двор.

«Верно, и Мартин хочет попрощаться со стаей Акки Кнебекайзе», — подумал он и приоткрыл дверь птичника.

Мартин спал рядом с Мартой, окружённый гусятами.

— Мартин! Мартин! — позвал Нильс. — Проснись!

Мартин открыл глаза, вытянул шею и зашипел.

— Мартин! Да что ты? Ведь это я, Нильс!

Мартин недоверчиво покосился на него, но шипеть перестал.

— Мартин! Пойдём попрощаемся с Аккой! — сказал Нильс.

— Га-га-га! — ответил Мартин.

Но что он хотел сказать, — Нильс не понял.

— Ну, не хочешь — не надо!

Нильс махнул рукой и один пошёл к пруду.

Он ещё не привык к тому, что у него такие большие руки и ноги. Поэтому он старательно обошёл первый же камень, который попался ему на дороге.

— Да что это я! — спохватился Нильс и даже рассмеялся.

Он нарочно вернулся назад, перешагнул через камень, да ещё поддал его носком башмака.

На краю деревни Нильс увидел, как из дому с вёдрами в руках вышла какая-то женщина. Нильс прижался к забору. И опять рассмеялся. Ну, чего ему прятаться? Ведь теперь он мальчик как мальчик.

И он смело пошёл дальше.

Утро выдалось тихое, ясное. То и дело в небе раздавались весёлые птичьи голоса. И каждый раз Нильс задирал голову — не его ли это стая летит?

Наконец он подошёл к пруду.

В кустах испуганно зашевелились дикие гуси.

— Не бойтесь, это я, Нильс! — крикнул мальчик.

Услышав чужой голос, гуси совсем переполошились и с шумом поднялись в воздух.

— Акка! Акка! Подожди! Не улетай! — кричал Нильс.

Гуси взметнулись ещё выше, а потом построились ровным треугольником и закружились над головой Нильса.

«Значит, узнали меня! — обрадовался Нильс и замахал им рукой. — Прощаются со мной!»

А старая гусыня отделилась от стаи и полетела прямо к Нильсу. Это была Акка Кнебекайзе. Она села на землю у самых его ног и стала ему что-то ласково говорить:

— Га-га-га! Га-га-га! Га-га-га!

Нильс нагнулся к ней и тихонько погладил её по жёстким перьям. Вот она теперь какая маленькая рядом с ним!

— Прощай, Акка! Спасибо тебе! — сказал Нильс.

И в ответ ему старая Акка раскрыла крылья, как будто хотела на прощанье обнять Нильса.

Дикие гуси закричали над ними, и Нильсу показалось, что они торопят Акку, зовут её скорее вернуться в стаю.

Акка ещё раз ласково похлопала Нильса крылом по плечу…

И вот она опять в небе, опять впереди стаи.

— На юг! На юг! — звенят в воздухе птичьи голоса.

Нильс долго смотрел вслед улетевшей стае. Потом вздохнул и медленно побрёл домой.

Так кончилось удивительное путешествие Нильса с дикими гусями.

Снова Нильс стал ходить в школу.

Теперь в дневнике у него поселились одни пятёрки, а двойкам туда было не пробраться.

Гусята тоже учились, чему им полагается, — как клевать зерно из деревянного корыта, как чистить перья, как здороваться с хозяйкой. Скоро они переросли Мартина с Мартой. И только Юкси остался на всю жизнь маленьким, словно он только что вылупился из яйца.

Стихи на стр. 102, 103, 137 написаны С. Я. Маршаком.

Исправлено. В оригинале — 5 — V_E.