Настоящая сказка должна быть волшебной тем самым волшебством, что в детстве прорастало сквозь все вещи и явления, определяя их место в мире.

А ещё пугающей, жуткой, чтобы кровь холодела в жилах, а память о днях, когда в каждом болоте, на каждой поляне можно было встретить духов, отдавалась дрожью в пальцах.

При этом хорошей сказке положено раззадоривать сердца, чтобы храбрые стучали звонко и страстно, а трусливые обретали мужество, ведь герои волшебных историй обязательно одолеют трудности!

В сказках Саши Яковлевой есть всё это и немного больше. Помимо увлекательных, пронизанных колдовством сюжетов вы найдёте в этой книге потаённую душу природы, зримую для внимательных наблюдателей, тысячелетние мотивы, бережно оправленные в золото авторского вымысла, а ещё идею о цикличности жизни, что бесконечно угасает и возрождается, словно змейка со дна озера, кусающая себя за хвост.

Рекомендую любителям древних мудрых сказок и взрослым детям, которые никогда не вырастут.

Евгения Спащенко

Тайной тропой да по крутому бережку меж плетей-кореньев пройди, не оступившись, и тогда откроется тебе озеро. Вода в нём мутна, со стороны и не поймёшь – болото болотом. А ты примечай. Сядет на берег утица, станет грудку купать, значит, верное место. Тут уж поздно поворачивать.

Каким тебе озеро глянется, такова и душа твоя. Зелёное ещё ничего, полбеды. Ряска – она что? Трава травой. Хуже, если будет чёрное, смрадное. Вот посмотри хорошенько, каково твоё озеро, а потом ступай в него смело да принимайся за работу.

Ни сетей, ни багров с собой не бери – иди как есть, с пустыми руками. Ими-то и выгребай всё, что не любо покажется.

Будут тебя пиявки кусать – ты поплачь; будут водоросли вязать – ты попляши, будут жабы донимать – ты им спой. А как почуешь холодок по ногам, значит, готово дело: родник отыскался, подземная река пробудилась.

Тут-то всё и кончится, и ты возвращайся домой.

В дальней стороне, за холмами, за лугами в сторожке на краю чащобы жил лесничий. Всё нужное для жизни брал в лесу, а чего не хватало – за тем шёл тридцать вёрст до города. Горожане в глаза его Лесовиком звали, за глаза судачили. Живёт бирюком, почти зверем лесным, а поди ж ты, и доброта в нём есть. Светлый князь платил щедро, только к чему лесничему деньги? Пройдёт по базару, возьмёт того-сего, сколько в руках унести можно, – ткани ли какой одёжу чинить, топор ли новый, а на сдачу наберёт изюму и раздаст детворе.

Молодые девки, как Лесовик в городе объявлялся, отворяли сундуки, доставали платки расписные, щёки румянили – и сыпались на улицу, будто ягоды из лукошка. Лесовик-то на диво хорош! Крепок да чернобород, взором светел, нравом сдержан, к труду привычен, а главное, на выпивку не смотрит. Завидный жених, одним словом. «Завидный да недальновидный Лесовик наш!» – ёрничал народ. И то верно: хоть какая раскрасавица мимо него пройдёт да будто невзначай что обронит, Лесовик оброненное подаст – и дальше идёт своей дорогой.

Однажды вцепилась в Лесовика сваха и давай ворчать: «Молодой ты, собой пригож, а один живёшь. Без жены, небось, тяжко. Почто не сватаешься? За тебя любая пойдёт из тех, кто попроще. Уж не на княжескую ли дочку заришься?»

А Лесовик ей: «Ни на чью дочку не зарюсь, матушка. А разве злой я человек, чтобы добрую девушку вести в лес? Она там, кроме меня да медведей, и не увидит никого».

Народ только рты поразевал: никогда от Лесовика столько слов зараз не слыхали. На том и отсохли: что возьмёшь с лешего?

В ту пору вздумал князь поохотиться. Взял с собой свиту, взял и лесничего, чтобы звериные тропы открывал. Вот идёт князь по чаще – земля дрожит, слово скажет – гром рокочет. Разбежались от него все зайцы, птицы попрятались. Мрачен князь, уже чернее тучи сделался. Недоволен охотой.

Вдруг сверкнуло в траве живое, зашипело под ногой.

– Змея! – обрадовался князь. – Держи, уйдёт!

Лесовик пустил стрелку – да куда там! Только одну чешуйку отколол. Змея наутёк, Лесовик – за ней: бежит по лесу соболем, над лугами канюком степным пролетает. Долго ли, коротко ли, уже все знакомые места позади. Выскочил на поляну, глядит: что такое? Раскинулось перед ним озеро, да такое тёмное – ввек до дна не достанешь. А змейка с берега нырнула в воду и была такова. Закручинился тут Лесовик. Как пустому возвращаться, князю в глаза смотреть? Сел на бережок, прислонился к горючему камню и стал следить за озером: авось ещё вылезет.

Наступил вечер, за ним и ночь ясная. Лесовик одним глазом спит, другим смотрит. Вдруг – что за диво? Тёмная вода на озере взыграла, луна в ней заплескалась – поднялись со дна двенадцать прекрасных девушек. Платья свои на берег побросали и стали в лунном свете играть да косы свои лазоревые расплетать. Укрылся Лесовик за камнем, смотрит во все глаза. А на озере смех и гомон, песни льются дивные, разговоры шепчутся тайные. Одиннадцать девиц резвятся, только двенадцатая невесела: под левой лопаткой у неё розовый рубчик, будто от стрелы. Смекнул тут Лесовик, что к чему. Тихонько подобрался к платьям, а это кожи змеиные. Нашёл ту, на которой чешуйки недоставало, да и прибрал за пазуху.

Как начало светать, озёрные девы похватали каждая своё платье, обернулись змейками и ушли в пучину. Только одна осталась на берегу, та, что с рубчиком под левой лопаткой. Горько она заплакала:

– Ах, добрый молодец! Зачем ты взял мою кожу? Теперь нет мне обратной дороги, а судьба одна: быть женою тебе отныне и впредь.

Вышел тут Лесовик из-за камня, взял девицу под белы руки и повёл в свою лесничью сторожку. И стали они жить как муж с женой. Недолго горевала супруга – вскоре позабыла и о сёстрах, и о коже змеиной. Через год народились у них дети, мальчонка да девчонка. Всем славные, только волосы зеленей весенней травы, а глаза прозрачней ключевой воды. Ничего, кроме леса, не знали, росли на сказках матушки да на уроках батюшки, с каждой живностью, большой и малой, дружили.

Так прошло без малого восемь лет. На девятый год видит Лесовик: неладное с его женой творится. Песни стали ей не в радость, супружеские утехи в тягость, дети бегают без пригляда. Смутная дума захватила её мысли и житья не даёт.

Спрашивает Лесовик:

– Что с тобой, краса ненаглядная? Нешто хворь обуяла? Нешто я не мил?

Отвечает жена:

– Видела я сон чудной, будто вместо ног у меня змеиный хвост, а сижу я у бездонной стоячей воды. В той воде змейки плещутся, зовут к себе играть и резвиться.

Неспокойно стало Лесовику. Вытянул из погреба ветхий сундук, где женину кожу прятал, откинул крышку и видит: шкура, иссохшая за восемь лет, повлажнела, разбухла.

А жена день ото дня всё мрачнее делается. Лесовик опять:

– Что с тобой, сердце трепетное? Кто обидчик твой? Кто мутит взор?

Отвечает жена:

– Видела я сон чудной, будто дети наши поросли озёрной травой и плавают с рыбами, полными икры, всё глубже и глубже в пучину уходят.

Лесовик опять к сундуку, смотрит на женину кожу, а там вместо серой шкурки – богатая чешуя, вся в золоте и каменьях, так что глаз слепит. Запрятал Лесовик сундук понадёжней, забыл о службе, даже в город ходить перестал: всё подле жены и детей держится, следит, как бы чего не вышло.

А жена его совсем неспокойная стала. Мечется по дому, будто ищет чего, да найти не может. Лесовик обнимает её ласково:

– Что с тобой, душа горемычная? Ужель забыла ты мужа? Ужель детей при жизни осиротить хочешь?

Отвечает жена:

– Видела я сон чудной, будто живёт в глубокой воде Большая Рыба, глаза что твоё колесо, и смотрит жадно, и гневается страшно, и детей наших пережёвывает. Вокруг Рыбы танцуют одиннадцать змеек – только меня в кругу не хватает.

Испугался Лесовик, бросился к тайнику, открыл сундук, а с него вода льётся в три ручья. Кожа внутри так и плещется, так и горит затонувшим сокровищем. Хотел было кинуть её в печь, да жена увидала и взмолилась:

– Ах, не делай этого! Коли сожжёшь, то и я сгорю дотла.

Жалостью наполнилось сердце Лесовика, не смог он убить любимую. А наутро видит: ни жены, ни детей в доме нет, и сундук пустой стоит. Бросился Лесовик в погоню, до самого озера добежал, но куда там! Увидал только, как хвост в воде скрылся. Горько заплакал Лесовик, потом снарядился в дорогу и отправился куда глаза глядят искать помощи по всему свету.

Шёл он долами, шёл полями, шёл степью и болотом. Чего только ни повидал на пути, и хорошего, и дурного. Густой бородой, как гривой, зарос, кожей задубел. Наконец, добрался до старых гор. Стал забираться всё выше и выше, через курумник да на крутой кряж. Вот чует: близко уже. На такую высоту влез, что мог небу брюхо почесать да искупаться в облаке.

Видит: в камнях бьёт горный ключ, и вода в нём такая горячая, что пар стоит столбом. Рядом избушка, ладная да нарядная. Из той избушки выходит ему навстречу женщина – не то девка молодая, не то старуха столетняя, смотря как солнышко на неё глянет. Проводит она Лесовика в избу, парной водой отмывает, за стол сажает, кормит досыта, поит допьяна, а после на пуховую перину спать укладывает.

Уснул Лесовик глубоким сном, а проснулся – девица-старица тут как тут. Спрашивает, кто таков, да откуда, да какая такая беда приключилась. Рассказал Лесовик всё как есть: и про службу, и про княжескую охоту, и про змейку, что в жёны взял, и про сны её чудные, и про детей пропавших, мальчонку да девчонку.

Говорит ему девица-старица:

– Верно ты поступил, что ко мне пришёл. Только боюсь, как бы поздно не было. Но горю твоему попробуем помочь.

Вышла она на порог, кликнула – эхо прокатилось по горам, птицы с веток снялись, гром отозвался далече. Заволокла небо чёрная туча, а из неё выехала тройка вороных, запряжённых в сани, да ровнёхонько у порога встала. Кони как на подбор злые, норовистые, из ноздрей дым валит, гривы небо застят, копыта камень дробят. Вот сели они в саночки и пустились в обратный путь. Резвые кони вмиг домчали их к озеру.

Говорит Лесовику девица-старица:

– Это озеро я хорошо знаю. На дне его царствует Большая Рыба, а двенадцать змеек – его невесты. Большая Рыба беспробудно спит, но раз в три столетия просыпается. Если недосчитается одной из змеек, зовёт обратно. Так и ушла твоя жена.

Опечалился Лесовик: всё это время супруга принадлежала чудищу!

– Изловлю Рыбу, – говорит, – и станем жить как прежде.

– Нельзя, – отвечает ему девица-старица. – Без хозяина и озеро, и лес погибнут.

– Как же быть?

– А я научу. Спрячься за тот камень да слушай, что будет. Как заслышишь своё имя, выходи: «Туточки я». А попадёшь в Озёрное царство – там уж не зевай да жену спасай.

Вот спрятался Лесовик за камень, а девица-старица вышла на плёс, не замочив юбок, махнула ими на сторону, закружилась, завертелась веретеном. Раскрылся под её ногами водоворот, и поднялся хозяин озера – Большая Рыба: чешуя золотом горит, хвост драгоценными камнями переливается. Рыщет жадным глазом Большая Рыба, бурлит:

– Кто тут шутки шутит, кто воду мутит, мою свиту пугает, мои богатства открывает?

Увидал девицу-старицу:

– А, это ты, старая карга! Всё никак не приберёт тебя сыра земля.

– Молодей тебя буду, – отвечает она, и ну опять мутить воду.

– Да ты погоди, уймись, матушка! – молит Большая Рыба. – Зачем пожаловала?

Говорит тут девица-старица голосом сладким, каждое слово, будто мёд, с губ каплет:

– Слыхала, есть в твоей свите двое детишек, мальчонка да девчонка, волосы зеленей весенней травы, глаза прозрачней ключевой воды.

– Есть, есть, матушка, – гудит Большая Рыба. – Младшая из змеек, такая-сякая, в подоле принесла. Ума не приложу, что с ними делать.

– А ты мне отдай.

Хмурится Большая Рыба, алчным огнём глаза блещут:

– Моя змейка, значит, и дети мои. Лучше сожру их перед сном, тогда и спать будет слаще.

– Да я же не за так прошу, – говорит девица-старица. – Посмотри на себя: вон какой огромный! Разве насытишься двумя мальками? Лучше закуси их тятькой, Лесовиком. Он, глядишь, посытнее будет.

Взбеленился Большая Рыба, хвостом по воде забил и воет:

– Ужо я его сожру и косточек не оставлю – будет знать, как мою змейку красть! Показывай, где Лесовик, тогда отдам тебе отпрысков, и делай с ними что хочешь.

Услыхал Лесовик своё имя, выскочил из-за камня:

– А туточки я!

Страшно забурлил Большая Рыба, бросился на Лесовика. Глазами ворочает, пасть разевает, только добраться не может: кружит водоворот, затягивает его обратно на дно.

– Нет уж, сосед, – смеётся девица-старица. – Подавай мне сперва мальчонку с девчонкой!

Озлился Большая Рыба, да делать нечего. Нырнул в омут, поднял со дна детей Лесовика, а они спят сном волшебным, ни живы ни мертвы. Взяла их девица-старица, посадила в свои саночки и была такова.

Тут вода унялась. Освободился Большая Рыба и одним махом проглотил Лесовика. С добычей вернулся на дно, в Озёрное царство, там открыл рот и выпустил. Глядит Лесовик: кругом великолепие, богатства несметные, жемчуга да золото. Пред ним трон, а на троне сидит Большая Рыба в самоцветной короне. Подле хозяина кружатся в танце двенадцать змеек, все на одно лицо, только у одной не хватает чешуйки.

Говорит Лесовику Большая Рыба:

– Смотри, человек, смотри хорошенько! Долго я живу на белом свете, много добра нажил. Я богаче любого князя и любого короля!

– Это так, – отвечает Лесовик. – Бессчётны твои сокровища, бесценны богатства. И всё-таки самого дорогого у тебя нет.

Рассердился Большая Рыба:

– Возьми свои слова обратно, человек: в моём царстве есть всё, что душа пожелает!

– Я бы взял, коли солгал. А то ведь правду говорю: нет у тебя самого дорогого.

– Да что же это – самое дорогое?!

Гневается Большая Рыба, мечется на троне, а Лесовик знай себе посмеивается:

– Я тебе секрет открою, а ты меня тут же и съешь.

– Не съем, клянусь! Расскажи, – молит Рыба, а у самого глаза от жадности горят.

Велел он подать Лесовику лучшие яства и самый хмельной мёд, постелить мягко, умастить маслами да гусельками развлечь. Наелся Лесовик, напился и нежится на подушках. А Большая Рыба тут как тут: скажи да скажи ему, чего такого самого дорогого нет в его царстве.

– Ладно, твоя взяла, – отвечает Лесовик. – Открою тебе секрет. Да только боюсь, съешь ты меня, Большая Рыба! Уж больно хорошо откормил. Мы вот как сделаем. Когда придёт тебе время уснуть на триста лет и будешь ты уже засыпать, я шепну тебе на ухо тайну, а потом уйду. А когда проснёшься, то будешь знать, чего нет в твоём царстве.

Нечего делать, согласился Большая Рыба.

Вот время подходит, хозяин спать-почивать собирается, а Лесовик подле него сел. Большая Рыба глаза зажмурил и лежит, не шелохнётся: притворился, будто спит.

Лесовик и спрашивает:

– Спишь ли, Большая Рыба?

– Сплю, – отвечает, – сплю.

– Ой, врёшь! Спи шибче.

Большая Рыба сильнее жмурит глаза. Лесовик опять:

– Спишь ли, Большая Рыба?

Большая Рыба молчит.

Лесовик тогда говорит:

– А раз спишь, возьму-ка да и выколупаю вот этот камешек из твоей чешуи.

Испугался Большая Рыба:

– Не трожь!

– Так ты ещё не спишь, что ли? А ну, спи шибче.

Тут время пришло, и Большая Рыба уснул, только пузыри пошли. Бросился тогда Лесовик к трону, где вились в танце двенадцать змеек, отыскал единственную, у которой не хватало чешуйки. А она уж сама к нему ластится, шею обвивает, ползёт под рубаху. Обрадовался Лесовик, обнял жену крепко-крепко, а она раз – и укусила его в самое сердце.

Пропал тут Лесовик, и Большая Рыба спал крепко ещё триста лет, довольный тем, что получил самое дорогое. Ведь нет ничего для человека дороже его жизни.

С той поры, сказывают, не видать ни Лесовика, ни его жены-змейки. Да и то студёное озеро пойди сыщи! Сгинуло оно, никому не открывается. Зато стали примечать в ближних лесах диво дивное, незлобивое. Ходят рядком, говорят ладком девушка да парень – оба статные, собой пригожие, а волосы у них зеленей весенней травы, а глаза прозрачней ключевой воды. Коли спросишь их, чьих будут, говорят так: «Родились мы от матушки с батюшкой, от воды и травы, а воспитала нас девица-старица и дала наказ. А что за наказ, то не про вас. Иди, мил человек, своей дорогой и змеек в лесу не трогай».

Давнее было времечко, спокойное, как степная река. Текло, перекатываясь волнами, к разливному устью. Сонная трава по берегам кормила всё живое впрок, готовила юный мир к смутному будущему.

В ту пору жила одна старушка. Скромно доживала свой век в избе на краю деревни у самого погоста, будто давно сдружилась со смертью. Но подруга не спешила на огонёк её жизни – всё скрипела костьми где-то рядом, а в дверь не стучалась. Во всякое утро, просыпаясь, думала старушка: «Вот бы смерть прибрала поскорее».

Одно только мешало уйти с лёгким сердцем: прожила она долго, а детей не нажила.

Раз выдалось дождливое тёплое лето, полное грибов и ягод, и старушка, что ни день, приносила из леса полную корзину. Однажды подалась – а лес пустой. Долго плутала, вороша палкой траву, все глаза проглядела – нет ягоды, как в землю ушла. Думала уже домой ни с чем поворачивать, как вдруг слышит: не то птица по-человечьи плачет, не то девица, как птица, поёт.

Пошла старушка на голос и оказалась на поляне, красной от ягод. Ягода вся как на подбор: крупная, сладкая, точно дикий мёд. А над поляной кружит птичка, да не простая. Солнце играет в её прозрачном звонком тельце, и вся-то она сияет, вся переливается.

Подивилась старушка эдакому чуду. Дай, думает, приманю. Нарвала ягоды и на ладони протянула. Птичка, будто никогда людей не знала, бесстрашно слетает в руку. Пригляделась старушка: вся она стеклянная, прозрачная, как лёд, даже косточки видно, а ягоду пьёт и от сока понемногу румянится. Как напилась, так заалела грудка, заволновалась – и разлилась птичка песней. Легко и пусто стало на душе у старушки от той песни. Никак ты смерть моя, думает. Вот и ладно, давно пора.

Посадила старушка птичку в корзину, набрала ей побольше ягод, прикрыла платком и понесла в избу. Радуясь, что помирать скоро, затопила баню пожарче, расплела долгую косу, выпарилась на славу, вымылась в семи водах. Вот закончила и пошла проведать, что там птичка. Открывает корзину – пусто. Растаяла, бедная, только стеклянные косточки остались. Взяла их старушка, увязала в платок, поплакала немного да и схоронила на погосте.

Ночью ветер выл под окнами, будто стая волков свадьбу играла. Старушка глаз не сомкнула до самой зари. Тревожно ей было, страшно: что-то теперь будет? Саму смерть зарыла – как людям в глаза смотреть? Вся измучилась, извелась. Едва небо посветлело, она уж на ногах. Глядит: идёт к избе девица, статная да ладная, только бледная – аж просвечивает. И ни цвета в ней будто, ни жизни. Идёт как есть, без платья, замызганным тряпьём прикрывается. Пригляделась старушка, а это её платок.

– Ты чьих будешь, милая? – спрашивает.

Девица молчит, белый волос на палец мотает. Завела её в дом старушка, сажает за стол:

– Ешь, дочка, сил набирайся. Может, и словечко молвишь.

А девица всё молчит, к еде не притрагивается. Тогда спустилась старушка в погреб и выставила прошлогоднее варенье: на-тко, полакомься. Девица взяла да и съела всю банку. А как съела, так щёки у ней порозовели, губы заалели. Смекнула тут старушка, что к чему: вот уж диковинная дочка мне на старость лет!

Открыла сундук, нашла лучший свой сарафан, ещё девичий, расписной, с каймой да оторочками. Обрядила девицу, белый волос в косу заплела, под платок убрала, и получилась дочка. Взглянула на неё старушка – будто себя молодую увидала. И назвала её, как саму когда-то звали, Живочкой.

Стали они жить вдвоём, по-семейному. Живочка оказалась в быту помощница, старым глазам отрада, а скромница такая, что лишней крошки в рот не возьмёт. Пойдёт по ягоды в лес, соберёт полную корзину на заповедной поляне, сама съест горсть – тем и сыта. Подзагорела на летнем солнце, волос потемнел, глаза зелёной воды набрались. Хороша стала Живочка! Только ни словечка от неё не услышишь. Зато по вечерам лилась по избе песня. Сядет она за кросна, сама ткёт, а сама трели выводит. Издали и не понять, что девица поёт: будто плачет по-человечьи невиданная птица.

Повадился свататься к Живочке деревенский парень. Всюду ходил по пятам, помогал с работой, слушал песни, и распалялось его глупое юное сердце сильней день ото дня.

– Всё для тебя сделаю, – убеждал, – новую избу справлю, хозяйство налажу, сам его буду вести. Хоть что делай, хоть век молчи, только пой мне, Живочка.

Улыбалась ему девица, ответа не давала.

А колесо года уже к осени повернуло. Убрали хлеб, запаслись на зиму. У кого яблоки мочёные, у кого грибы сушёные, а у старушки – полный погреб варенья, чтобы Живочке зимой лакомиться.

Вот прихватили первые заморозки, дни стали короче и тише. Летнее буйство жизни отгорело, и природа спокойно вглядывалась в самоё себя сквозь тонкий лёд. Вместе с природой угасла и Живочка: цвет сошёл с лица, седина тронула тёмную косу, глаза замутились и поблёкли. По целым дням пряталась она в избе, к жениху не выходила. К середине зимы подъела запасы и день ото дня становилась всё прозрачнее, как стеклянная птичка. Даже петь перестала.

Видит старушка – делать нечего, пришла, значит, пора. Взяла она нож, взрезала себе руку, нацедила крови в миску. Подносит Живочке: пей, дочка. Выпила Живочка крови, и в тот же миг зажглись щёки румянцем, тяжёлой медью налился волос. Рассмеялась Живочка, залилась малиновкой посреди зимы, побежала к жениху. А старушка перетянула руку потуже тряпицей. Боли она не чуяла.

Всю зиму кормила старушка Живочку своей кровью, так что к весне совсем высохла и иссякла, словно затхлый ручей на мёртвой земле. Остались от неё только косточки, и те прозрачные, будто стеклянные. Собрала их Живочка в платок, поплакала немного да и схоронила на погосте. Ночью ветер выл под окнами стаей голодных волков, а утром порскнула в небе птичка, прозрачная, как тонкий лёд, и улетела неведомо куда.

– Одна ты осталась, – сказал жених. – Теперь я о тебе позабочусь. Будем вместе жить, будешь петь мне и нашим детям дни напролёт.

Думал, Живочка только головой качнёт, как обычно. Но та рассмеялась:

– На кой тебе сдалась старуха? Посватайся лучше к молодой девке, уж она-то тебя обогреет! А мои холодные кости тебе не понравятся.

И ушла приговаривая:

– Вот бы смерть прибрала поскорее.

Случилась в один год ранняя, дружная весна: споро растопила зиму и уже расцветала на её водянистой талой крови первыми цветами. По тем цветам шла лесной тропой Белянка. Весна гнала её вперёд, нежный ландыш указывал путь, юное солнце играло в волосах, будто хотело растопить, да сил не хватало. Вот шла Белянка и песню напевала, да так, что даже птицы умолкали, уступая ей:

– Умоюсь я росой, расцвету да милого к себе позову. Ты скачи, царевич, ко мне, ко своей ненаглядной жене.

В то время мимо леса как раз проезжал молодой царевич Лухар верхом на гнедом коне. Он держал путь в соседнюю страну к своей наречённой, но тут услышал в лесу песню. Затрепетало сердце царевича дикой птицей. Позабыв о невесте, повернул он коня и пустился на голос. Вскоре среди деревьев показался девичий стан, и гнедой, оскальзываясь на весенней распутице, вынес Лухара к Белянке.

Смотрит на неё царевич – налюбоваться не может. Вся-то она, как молодая берёзка, тонкая да ладная, косой бела, лицом чиста. Спешился, не помня себя, взял платок, расшитый цветами да ягодами, что вёз невесте, и покрыл им плечи девицы. А та – ну хохотать:

– Уж не к моей ли красе подбирал? Что же ты, соколик, на голубку слетел, когда тебя соколица дожидается?

Сама строжит, а сама улыбается: по нраву ей пришёлся и царевич, и подарок. А Лухар будто не слышит:

– Будешь моей? – требует. – Ну, будешь?

Разлилась Белянка звонким смехом, да таким, что птицы подхватили и понесли – через лес, через поле, через реку, прямо в высокий терем, в светлицу к княжне Василисе, Лухаровой невесте. Слышит Василиса птичий смех, и мутная падера наползает на сердце, скребёт сухим снегом посреди весны. Где же царевич Лухар? Почто не едет друг сердечный? Заметалась Василиса, и нет ей места, нет покоя. То заплетёт долгую косу, то расплетёт, и всё твердит: «Где же мой царевич, где сокол ясный?»

Дело уже к вечеру, и слышит она, наконец, стук копыт. Сбегает княжна вниз, на двор да за ворота, а там конь царевича, порожний, весь в мыле. Расплакалась Василиса. Велела напоить коня, а он морду воротит, копытом бьёт, кровавым глазом сверкает. Нет ему покоя: беда с царевичем! Тогда села Василиса верхом, и конь понёс её за околицу, да через поля, да прямиком в лес-бурелом. Летит – земля под копытами стонет, грива на ветру полощется, в ней звёзды жёлтыми мухами играют.

Вот спустилась ночь, привёз конь Василису в глухую чащу. Вокруг не видать ни зги, только совы хохочут да скрипят вековые сосны. Страшно стало Василисе, но делать нечего. Стала она жениха звать. Тут взошла над лесом луна, и увидала Василиса, что идёт к ней девица красоты несказанной. Белый волос по белым плечам струится, груди точно две сахарные головы, ноги как молодые деревца. Улыбается Василисе:

– Никак моего царевича кличешь? Так знай: не видать тебе его. – Махнула на Василису платком с синими цветами и красными ягодами, затянула: – Как змея болотная извивается, чёрной чешуёй заплетается, так и ты, Василисушка, заплетись, так и ты, подколодная, изогнись. Травой-муравой прорасти на век долгий – ни петь тебе больше, ни слова молвить!

Закружило тут Василису, замутило. Глядит – а рядом с Белянкой царевич Лухар стоит, будто чужой, колдовством схваченный. Хотела позвать его Василиса, да онемела, и изо рта у неё трава проросла, а тело чешуёй покрылось. Стала она огромной чёрной змеёй, а корни к земле привязали. Расплакалась тут Василиса-Змея – набралось целое озеро слёз и утянуло её на дно.

На другой день привёз царевич Лухар Белянку в свой терем, и вскоре сыграли свадьбу. А после молодая жена велела мужу коня прирезать. Не посмел Лухар ослушаться и прирезал, да только никто не заметил, как выпорхнула из гнедого душа и зябликом в небо устремилась.

С тех пор стал царевич угрюм, молчалив. Дни и ночи сидел подле жены, глаз отвести не мог от её красоты. Да и простой люд дивился на молодую царевну, когда она сиживала у окошка. Но вот пришло лето, и чем жарче припекало солнце, тем реже показывалась царевна на свет. День-деньской пряталась в горнице, в самом тёмном и прохладном уголке. Только в хмарь выходила из терема, и народ сыпался ей под ноги, будто горох. Рты раскроют, любуются: красота-то какая! «Благослови, матушка», – детей подносят. А Белянке только в радость. Поцелует их в маковки, свадебным платком обмахнёт, пошепчет что-то на ушко. Иной раз ничего, обходилось. А случалось, дитя как подменяли: мать не признавало, за родную кровь не считало. Таких детей царевна повелела приносить ей на воспитание.

Вот войдёт к ней в горницу муж, а Белянка, обложившись чужими детьми, кормит их по очереди да ласково кличет игошами. Молока у неё полные груди, и не убывает. Пищат младенцы, дерутся между собой, кусают Белянку до крови, а та знай себе хохочет, всё-то она хохочет!

Долго ли, коротко ли, подросли игоши и все в Белянку пошли: беловолосые, синеглазые. Стали они убегать от названой матушки то на рыбалку, то по грибы. Проснётся Белянка, а детей и нет. Тогда накидывает она на плечи свадебный платок, подходит к окошку и поёт зазывную:

– Игошата-пастушата, воротитеся-оборотитеся, молочка поешьте, матушку потешьте.

Где бы ни были игоши, сей же час побросают все дела и бегут домой, будто их кто за цепь тянет.

Так минуло шесть лет. Седьмое лето выдалось на диво знойное. Спит Белянка целыми днями в прохладной горнице, только к вечеру просыпается. Игоши бездомными былинками носятся по полям да по лесам. Вот занесло их в лес дальше обычного: то подосиновик огненный сорвут, то куст дикой малины объедят. Кубарем с пригорка скатятся – хохочут, рады свободе.

Вдруг откуда ни возьмись – зяблик. Вьётся, красногрудый, над их головами, свиристит, будто зовёт куда-то. Побежали игоши за ним вприпрыжку. Руками машут, схватить пытаются, а вёрткий зяблик только дразнит, в руки не идёт. Летит погоня, трещит валежник, гул стоит на весь лес! Не заметили, как забрались в самое его сердце. А там – озеро. С севера сторожат его вековые сосны, на южном бережку вётлы косы полощут. Мигнула над озером красная грудка зяблика и пропала, как не было.

А игоши уж и думать о нём забыли. Бросились в воду гурьбой – ух и солона! Плещутся, смеются и не знают, что на дне долгим сном спит княжна Василиса. Нет в её травяном сердце ни горючей обиды, ни чёрной злобы, одна тоска по потерянному счастью.

Вот наигрались игоши, а как вышли на берег – стали прежними. Василисины слёзы всю белизну с них смыли, колдовство разбили. В тот же миг в высоком тереме проснулась Белянка. Чует: неладное творится. Подошла к окну, платком от солнца укрылась и затянула:

– Игошата-пастушата, воротитеся-оборотитеся, молочка поешьте, матушку потешьте.

Но сколько ни звала Белянка, сколько ни пела – сгинули игоши. Тогда кликнула Белянка мужа. Вошёл в светлицу царевич Лухар, борода и кудри белее снега, глаза пустые. Иди, говорит ему Белянка, на все четыре стороны, ищи детей моих, где хочешь, и без них не возвращайся.

Послушался Лухар Белянку и пошёл искать игош. Вот бредёт он по жаре – ни дождичка, ни ветерка. Разморило царевича, и стал он думать, где бы отдохнуть. Ноги сами привели в лес, к солёному озеру. Глядит Лухар, как на воде солнце играет, и тоска сдавливает остывшее сердце. А по кому тоска, по какой такой потере – о том не помнит.

Захотелось ему испить из озера. Припал к воде – и обожгло всё нутро слезами Василисиными. Вмиг вспомнил о невесте, и вся бель с него сошла. Стал царевич Лухар самим собой и взмолился:

– Встань, Василисушка, пробудись ото сна, выплынь на бережок.

Забурлило тут озеро, поднялась со дна Василиса-Змея: трава сквозь чешую проросла, гибкое тело зелёной шерстью покрылось. Не испугался царевич Василисы – вошёл в воду, обнял тело змеиное, крепко прижал к груди. В тот же миг распалось колдовство, и стала Василиса прежней.

Рассказал ей Лухар, какое зло творила Белянка, как детей с матерями разлучала, из семей похищала. Тут выбежали из леса бывшие игоши, красногрудый зяблик так и вьётся над их русыми головами. Увидали царевича, обрадовались ему, как родному: «Тятя, тятя!» – и ну обнимать да целовать в обе щёки. То-то было радости.

А Белянка-разлучница, едва морок рассеялся, вскрикнула страшно, будто от боли, бросилась из окна – и рассыпалась на солнце снегом. Белыми мухами спустился снег на город. Подивился народ: слыхано ли, посреди лета! Скоро он растаял, как и не было, а вода в землю ушла. Только у иных зевак, что снежинки ртом ловили, малые прядки на всю жизнь побелели.

Одной весенней ночью, когда всякая малая жизнь уже пробудилась и тянется к человечьему теплу, старик Савел вышел на двор. Во дворе неуёмный Арапка брехал трусливо и отчаянно, чего раньше за ним не водилось. Савел кинул в него сапогом, но пёс ещё долго поскуливал в конуре, больше от страха, чем от обиды.

Савелу тоже стало муторно. Вдалеке, за дорогой, в терновом перелеске мерцали два огонька. Прищурился старик: что там?.. что за огни? Неспокойно в последнее время, ох, неспокойно. Сел он на крыльцо, размял папироску, прикурил от свечи и долго потом смотрел, как утекает дымок к рябой круглолицей луне. Вот вырвался из темноты мотылёк – и прямо к крыльцу, к рыжему пламени. Вьётся над свечой, ранит хрупкие крылья.

– Ай, пропадёшь, глупый, – качает головой старик.

Да разве ж послушает мотылёк?.. Враз истлел у огня и осыпался пылью. Спасался от тьмы, да об свет убился – и такое случается.

Савел вернулся в дом. В доме темно, только горит одна лучина. Сидит у окна Улита-краса, косу долгую с прозеленью всё расплетает, расплетает. Увидала Савела, спрашивает:

– Холодна ночь-то?

– Ничего, – отвечает Савел. – Да день всё же мудренее. Ложилась бы спать.

– Ох, не спится, дяденька. Под моим окном рыжий волк резвится, хочет меня украсть.

– То Арапка брехал, а не волк. Поздно, ложись.

Улита только головой качает, снова за косу берётся.

– Меня завтра на Майскую ночь позвали – нешто сходить?

– Сходи, – обрадовался старик, – конечно, сходи.

А улита ему:

– Коли пропаду в один день, так вы по мне не тужите.

– Да что ж я, не понимаю? Ты девка молодая. Лесная. Как пришла, так и уйти вольна.

– Вы ложитесь, дяденька, – говорит, а сама смотрит во тьму за окном, – я ещё посижу.

Дед Савел помялся подле Улиты, снял несколько путаных прядей с её рожек-веточек, да озлился на самого себя не пойми за что и побрёл к печке.

На порог его дома это чудо явилось, когда была ещё жива старуха. Она-то и приютила: девка – она девка и есть, а что рожки у неё и волосья кой-где зелёные, так то разве горе? Назвала Улитой и оставила при себе помощницей. Научила по хозяйству справляться, а что с ней дальше делать, не успела сказать: померла, сердечная.

Скоро пронеслись зимы да вёсны – расцвела Улита, колдовской красой налилась, так что старик Савел замирал, на неё глядя, будто диковинную птицу видел. Уж бы посватался кто – хоть мельник, хоть сам леший! Отдал, и с превеликим удовольствием, лишь бы спокойно век дожить да к старухе отправиться. Только Улита других людей боялась, из дома не выходила. А нынешний год совсем растревожилась. Всё глядит в окошко да слушает, и мерещится ей то тень-плясунья, то царь лесной о семи рогах, то дикий рыжий волк.

На другую ночь собрались деревенские парни и девушки лето встречать, кличут Улиту. Встрепенулась она, раскраснелась, повеселела. Говорит старику Савелу:

– Дяденька, а пойдёмте со мной через костёр прыгать?

Замахал на неё Савел:

– Ты иди, резвись! А с меня какой теперь прыгун?

– А такой, – смеётся Улита, – что если прыгнем вместе, вмиг помолодеете и сделаетесь писаным красавцем.

Была не была – согласился старик.

Вот пришли на поляну. Небо ясное, звёздное. Столбы костров гудят, брызжут искрами, трещат сухим деревом. Молодые уж хороводы водят, русые их головы, цветами увенчанные, так и мелькают среди пламени. Вот стали они прыгать, кто поодиночке, кто парами. Визг, смех, песни! Взлетают волосы к самой луне, поджимаются белые ноги – и пропадает девица в дыму костра, будто не было. С той стороны её уже ловят юноши, да кто поласковей будет, с тем, глядишь, и пойдёт цветок папоротника искать.

– Готовы? – Улита сжимает стариковскую руку, слабую, дрожащую.

Медлит дед Савел. Вдруг – что такое? Выбежал из леса на поляну промеж костров кто-то чужой да незваный. Сам стройный да рыжий, будто огнём поцелованный, вместо лица волчья маска. Влетел в хоровод, закружился – и ну хватать девок, ну подбрасывать! Снова визг, хохот!.. Одна Улита дрожит всем телом.

– Что с тобой, Улитушка? – забеспокоился Савел.

– Нашёл, – шепчет, – нашёл он меня до срока, дядя.

– Нашё-ё-ёл! – воет рыжий диким зверем. – Ну что, ну что, сердечко моё трепетное, думала укрыться среди овец? Ан рожки-то выдают!

Настиг Улиту и давай скакать вокруг: то щипнёт, то кольнёт, то за нос укусит. Дикая пляска! У деда Савела разум помутился, в глазах потемнело, голова пошла кругом. Чёрные мухи зарябили перед лицом, скрывая и костры, и Улиту, только волчья маска всё подпрыгивает, и ерепенится, и взвизгивает, и хохочет.

– Прочь, – хрипит Савел. – Сгинь, нечисть, пропади!

– А ты не лезь, старик, тебя не касается, – рыкнул паяц и толкнул Савела.

Крепко держал Савел Улиту, да чужак оказался сильнее. Полетел старик кувырком, еле с огнём разминулся. Охая, поднялся: гудит перед ним живое пламя, столб бьёт выше прочих, а рыжий тянет Улиту прямо в огонь. Плюнул Савел – всё одно пропадать! – разбежался да и прыгнул следом. Жадно лизнуло ноги, глаза выело дымом, мир закружился и пропал.

Очнулся Савел – поляна пуста. Только костры горят, да трещит дерево, да где-то вдали слышится шакалий хохот. На него-то и побежал Савел. Вот бежит и чует: легко ему, будто мешок камней скинул, ноги крепкие, сердце сильное. Смотрит, а в руке у него не то травы пучок, не то зелёный локон. Да это же Улитины волосы!

– Всё-таки прыгнул вместе с тобой, Улитушка.

Намотал волос на палец и припустил через поле да через лес. Там и тут чудится ему хохот, маска будто из каждого куста выглядывает. Рыжая чудь водит Савела за нос, морочит.

– Куда Улиту дел? Отдавай! – требует Савел.

В ответ ему – лай да визг, из темноты несётся на него горящая рыжим огнём морда:

– Не по плечу старику озёрная девка! Моя она, таков уговор!

Отпрянул Савел – маска мимо пролетела, да только поворотила и пошла на второй круг. Зубами клацает:

– Девять лет искал, девять лет сторожил и ещё столько же владеть буду!

Чувствует Савел, Улитин волос крепко обвил палец, впился в кожу, будто просит: не отпускай. Присмотрелся он к рыжей маске – а в зубах у ней шнурок. На том шнурке висит раковина-завиток. Улита, значит. Бросился Савел прямо в рыжую пасть, крепко схватил подвес, тут волчьи зубы и клацнули, прожгли пальцы до кости.

– Отступись, старик, – ворчит нечисть. – Моя добыча.

Крепко держит Савел Улиту, не отдаёт. А жар от пальцев уже до плеча поднялся, всю руку изнутри прохватил рыжим огнём. Тут небо посветлело, крикнул далёкий петух – взвыл рыжий волк и пропал, как не было. Тут упал без сил Савел, и капнула кровь с руки в сухую траву. Ожила трава, позеленела, распустилась цветами – и явился чудной олень о семи рогах. Опустил он к Савелу тяжёлую голову, коснулся раны мягкими губами, вытянул из пальцев шнурок. Тут же обернулась ракушка Улитой. Обняла она оленя за шею, будто отца родного, и бок о бок пошли они в лес.

– Вставай и ты, – позвала Улита. Поднялся Савел, побрёл по её следам. Рука больше не болела, а юная сила бурлила в сердце, как в былые времена.

У кромки леса поджидала его девица. Узнал её Савел, обрадовался родной душе. Рука об руку прожили они целую жизнь и состарились. Рука об руку ушли, молодые и вольные, по весеннему полю.

Наутро деревенские отыскали старика Савела среди потухших костров. Ладонь у него была обожжена до кости и за ночь насквозь проросла травой. Пёс Арапка выл по хозяину ещё девять дней и девять ночей, а потом убежал в лес – только его и видели.

Если повернуть от столицы ровно на восток и пройти таким путём три полных месяца, окажешься в краю кедров. Давным-давно там цвело болото, да такое огромное – дальнего края не видно. Триста лет оно росло и тучнело, всякую живность привечало.

На том болоте исстари жили мавки с водяными. Весело жили, сами себя, как могли, развлекали. То выпью кричат, то прыгают по кочкам наперегонки с лягушками, а то человека в болото тянут. Тиной их не корми – дай кого-нибудь оморочить.

А делают так: сперва светом гнилушек завлекут в трясину, сами же сидят в ней тихонько, только макушки торчат. Человек идёт за огнями, шагает с кочки на кочку. По головам, значит, мавкиным, всё дальше и дальше уходит в болото. Вдруг кочка провалится под ногой – тут уж держись! Накинутся, опутают, сердце сдавят в лапах и утянут под воду. Чуть хлебнёшь болотной воды – назад дороги нет. Зелень под кожей заиграет, плеснёт в глаза, диким папоротом обовьёт голову. Если девушка попадётся, мавкой станет, если юноша – водяным. Хорошо живут болотные: век у них долгий, мох с каждым годом всё мягче, о прошлом и не вспоминают.

Чир был водяным, таким же, как другие. Вёсны танцевал, лета пел, зимы крепко спал подо льдом со своей мавкой Шушанкой. Однажды нашёл он на болоте птичку варакушку. Сама серенькая, на грудке как будто монисто – и крыло ранено. Нехорошо, подумал Чир, когда со своего пути сбиваешься. Взялся выхаживать варакушку, а она пела ему песни о большом мире: о горах и реках, о полях и городах да обо всём, что в дальних странах делается.

– Как огромен и красив мир! – восхищался Чир. – Вот бы самому поглядеть.

А Шушанка только посмеивалась над песнями варакушки:

– Сказки! Всем известно, что горы – это большие моховые кочки, реки – всего-навсего бегущая трясина, а людские городища – ветки да кучи грязи. Кругом одно болото.

Однажды нашли болотные глубокий овраг к западу от трясины. Какое замечательное место, подумали они, здесь мы заживём лучше прежнего. Вскоре затопили и заболотили, а потом пели и плясали, довольные новосельем. Но тут посреди оврага вспенилась чёрная вода, пошла пузырями – и выпросталась на свет громадная туша. Присмотрелись: никак медвежья? Стало быть, залили берлогу, а хозяин в ней издох давно. Плавает туша, не тонет – и смердит страшно! Судили да рядили болотные, как с напастью разобраться, но ничего путного не придумали. Взяли да и вытолкнули тушу на берег: авось само как-нибудь рассосётся.

Вновь зажили беззаботно, не ведая тревог, да только принесла варакушка вести: мишка весь грибницей зарос, да не простой, а синющей. Поначалу её, конечно, на смех подняли. Но варакушка твердила своё: всю калину уже плесенью побило, кукушкин лён сгноило. Призадумались болотные – ну, айда проверять. Пришли на край. Ба! Берег от грибницы синий-синий, а посреди туша лежит себе, полёживает, плесенью расцветает. Но для болотных грибница – дело привычное. Синяя, так что ж? И рыжая бывает, и красная. Попеняли болтушке, что развела канитель на пустом месте, и забыли.

А грибница в считаные дни покрыла добрую часть болота. Ощетинились синим пухом деревца и кочки, берега лазурью оделись. Даже вода поголубела. Птицы всполошились, вмиг встали на крыло – только их и видели. Гады болотные, кто ползком, кто скоком, все разбежались. А мавкам с водяными куда от родной трясины деться?

Поначалу струхнули, конечно. Потом видят: вроде никто не помер. Значит, безобидная, решили они, и давай гулять пуще прежнего. Только один за другим начали плесневеть. Сперва понемногу, тихой сапой: у кого рука распушится, у кого спина зацветёт. Чем только ни скребли грибницу, чем ни тёрли – без толку. Вскоре привыкли к плесени, будто она тут веки вечные царила. Даже хвастались, у кого синее, а у кого кудлатей наросло. Прочно впилась в них грибница, иным и до самого умишка добралась. Ходили такие с синими макушками, плесень нахваливали, а на оставшихся зелёных поглядывали уж вовсе не добро.

И стало болото совсем другим. Вся живность в нём повывелась, одни переродки остались, и были они вполне довольны новым укладом. Только Чир и Шушанка ещё сохранили разум, потому что прятались в тихой заводи.

Вот прилетела к Чиру варакушка и говорит:

– Я возвращаюсь к родным, и ты спасайся, если не хочешь плесень на макушке.

– Милая варакушка, и рад бы спастись, – отвечает ей Чир, – да Шушанка никак не может родное болото бросить.

– Оно ей такое же родное, как эта грибница. Забыли вы, болотные, как в людях жили! Ну, ничего. От чистой воды вспомните.

– Где же взять нам чистой воды, варакушка? Старые мавки поучали, что кругом одно болото да моховые кочки.

– С такими мыслями ты трясину из себя ни в жизнь не выгонишь, – свистнула варакушка и была такова, только монисто сверкнуло на грудке.

Обнял Чир безутешную Шушанку:

– Старухи говорят одно, варакушка иное. Давай не слушать никого. Посмотрим на мир своими глазами.

Вот вышли они из трясины на твёрдую землю и в путь отправились. Идут лесом день и другой – повстречали большую лужу: вода в ней мутная, гнильём пахнет.

– Ох, как пить хочется, – говорит Шушанка.

– Потерпи, – отвечает ей Чир. – Найдём получше.

Идут дальше, день и другой, – посветлел лес. Стоит на пути заброшенный колодец. Взялся Чир за ворот и поднял ведро, полное воды. Прозрачна та вода, только запах едучий.

– Совсем меня жажда замучила! – жалуется Шушанка.

– Потерпи, – отвечает ей Чир. – Найдём получше.

Вот идут ещё день и другой. Наконец, вышли из леса. Тропа перед ними вьётся в холмах, а за холмами горы встают грядой. Слышат: неподалёку вода играет, девичья песня ему вторит. Чир и говорит Шушанке:

– Ты спрячься здесь, а я подойду ближе, посмотрю, хороша ли та вода.

Послушалась Шушанка и спряталась, а Чир вышел к ручью. Бежит вода, сверкает на солнце, каждый камень на дне видно. Рядом девушка, кувшин подставляет ручью и поёт совсем как варакушка. Заслушался Чир, близко подошёл – девушка его и увидела. Но не испугалась водяного, а рукой поманила, как старого знакомца.

– Спасибо, что помог мне, Чир-дружочек, – говорит она, блестит на груди знакомое монисто. – Теперь я тебе помогу.

Протянула ему кувшин, полный чистой воды. Глотнул Чир – вмиг вся зелень с него сошла, папорот отвалился. Стал он вновь юношей, красивым да статным, а жизнь свою болотную позабыл. Тогда взяла его девушка под руку, увела в свою деревню, и зажили они душа в душу.

Долго ждала Чира Шушанка – не дождалась. Сама вышла к ручью, а там и нет никого, только трава болотная на камнях лежит. Запричитала Шушанка: как же я теперь буду одна-одинёшенька? Села на камень плакать – наплакала целое болото. Погиб в том болоте ручей, а мавка и не заметила. А как выплакала все слёзы, огляделась с досадой:

– Ну и глупа была варакушка! Вот смотрю на мир – и что ж? Кругом одно болото.

Если бы кто спросил Шилу-на-гиг, который год она живёт на земле, старуха вряд ли смогла бы ответить. Лета сменялись зимами, дожди – солнцем, а дни – ночами. Шила-на-гиг коротала свой долгий век в ветхой избе посреди озера. К дому вела одна дорога: заросшая лесная тропа да дощатый помост на четырёх сваях. По весне, напившись талой воды вдоволь, озеро скрывало его, подтапливало избу, лизало пятки Шиле-на-гиг. Месяц, тонкий обрезок ногтя, трижды наливался плодом снежноягодника и трижды опадал, прежде чем сходила озёрная вода. Оттого, говорят, у старухи перепонки наросли меж пальцев, а тело всё мхом покрылось.

В одну из холодных осенних ночей Шила-на-гиг вышла из избы и выплеснула ушат помоев в мягкую траву озёрного берега:

– Вот вам, гостюшки, под ноженьки, пошли прочь с моей дороженьки. Слово моё крепко, слово твёрдо, как хвост у чёрта. Трава заплетёт, хлябь засосёт, нет ко мне пути – ни проехать, ни пройти.

Задрав юбки, припадая на одну ногу, посолонь оббежала ветхий домишко, хлюпая в земляном месиве. На мостках вытоптала грязными пятками обережную печать:

– Потяни, сыра земля, захолоди, черна вода, не дойди, человечья дочь, – прочь с глаз моих, прочь!

Пошарив по двери и окнам, разбухшим от сырости, нащупала старые охранные метки, и, вдавливая в дерево толстый ноготь, подновила. Вот и всё на том. Выдохнув, наконец успокоилась, упала без сил на валун и стала ждать.

Вот ступает из лесу девчушка, в простой рубахе, в белом платке и с корзинкой. Шила-на-гиг поводит кривым носом, чует: дымом да молоком пропахшая, неопасная. Знать, пошла по грибы да и набрела на заповедное озеро. И не видит же, безглазая, ничегошеньки – ни мосточка, ни домочка, ни самой Шилы-на-гиг.

Сидит старуха на валуне, одна нога выше головы, другая на сторону, следит за чужачкой, глаз не спускает. Ждёт, когда та уйдёт подобру-поздорову. А девчушка – вот егоза! – на помост вскочила да бегом-бегом, прямо к избушке. Гнилые доски под ней даже не скрипнули, обережную печать проскочила – ног не замарала. Испугалась тут Шила-на-гиг. Виданное ли дело: человечье дитя – а зрячая, и преграда нипочём, и старуха у неё как на ладони. Метнулась она в дом, девчушка – за ней. Под кров проскочила, и обереги не остановили.

Огляделась гостья – страшно! Изба у Шилы-на-гиг чёрная да сырая, стужа из подпола хватает за ноги, с крыши прелая солома потихоньку сыплется, на озере лягвы заходятся криком. Сама хозяйка шарит в печи кочергой, ворочает угли. Скрипит через плечо:

– Грибов-то много набрала?

– Ой, много, бабушка, – отвечает девчушка. – Все руки оттянула.

– А раз так, неси сюда, вечерять будем.

Высыпала она всю корзину на стол и взялась за работу. Каждый гриб осмотрела, от земли и травы почистила. Глянула Шила-на-гиг – все белые, крепкие, без червей. Сама нашла или помогал кто? Поджала губы старуха: свалилась же на голову глазастая!

Пока она раздувала угли да подкидывала дров, гостья нарезала грибы, залила дождевой водой из кадки, заправила травами да кореньями, и вышла такая похлёбка, вкуснее которой Шила-на-гиг давненько не едала. Поели на славу, и старуха принялась расспрашивать: кто такая, откуда, как вышла к озеру?

Девчушка и отвечает:

– Пошла с сестрицами в лес, они сначала аукали, потом перестали. Только к полудню поняла, что отбилась. Бродила по лесу весь день, а обратную дорогу так и не нашла. На счастье, повстречался мне лесной дедушка – до того потешный! Сам маленький, а ручищи большие и борода лопатой. Он и подсказал, как выйти к избушке на озере, даже проводил немного. И наказал тебя, бабушка, не страшиться: сперва накормить, а после оберег просить.

Пожевала Шила-на-гиг губами, крепко задумалась. Говорит:

– Стало быть, ёлман научил. Ладно, будет за ним должок. И какой оберег ты хочешь, провора? Все мои препоны ты обошла, все замки разбила. Чего теперь брать с ветхой старухи, коль она себя оборонить не смогла?..

А девчушка просит:

– Сделай мне такую куколку, чтобы одна нога костяная.

Осерчала тут Шила-на-гиг, по столу хлопнула:

– Нечего человечьей дочери такое выпрашивать! Ступай на печку спать, раз принесла нелёгкая, а утром чтоб духу твоего на моём озере не было!

Делать нечего – легла девчушка и вмиг уснула. А Шиле-на-гиг не спится. Ходит она по избе из угла в угол да на печь поглядывает. Думает: то ли в домовину пора уже ложиться, то ли гостья её с диковинкой. Взяла да и сняла с неё платок – вспыхнул тут огонь, заплясал по рукам Шилы-на-гиг, полетели во все стороны искры, и стало в избе светло, как днём. То горели пожаром волосы незванки. Глядит старуха – не наглядится, локоны, как сокровища, перебирает. Сделаю куколку, как ты просишь, шепчет Шила-на-гиг и острым ножом срезает с темени огненный волос.

Всю ночь просидела старуха на камне под звёздами. Сплетала и резала, связывала и зашёптывала. Чуть свет проснулась девчушка, а Шила-на-гиг подаёт ей куколку: одна ножка у ней из живого дерева, другая – из сухого, мёртвого, а на голове рыжий волос.

– Носи куколку под рубахой, – велит старуха, – не снимай и никому не показывай. Куколка такая, как ты просила: в ногах у неё жизнь и смерть. Корми её своей кровью, и она всегда даст мудрый совет. Слушай куколку, слушай своё сердце, смотри на мир зорко.

Поблагодарила девчушка Шилу-на-гиг и ушла по тёмным от воды мосткам в сторону дома, а старуха ещё долго смотрела ей вслед.

С каждым годом зимний холод всё раньше приходил в избушку Шилы-на-гиг. Первый заморозок трогал озёрную воду в подполе, схватывал льдом, околдовывал лягв, и те, словно мухи в янтарь, вмерзали в ледяную корку. Холодные водяные сердца их замирали в долгом сне, похожем на смерть. Спала с ними и Шила-на-гиг, укрывшись мхом, как одеялом, и снился ей робкий домашний огонь. Сначала он народился из уголька в печке, потом вдруг прыгнул на полати, а с полатей – на стены, а со стен – на крышу. Разросся, загудел, одним махом слизал всю солому с кровли – а и пропади она пропадом, подумала старуха, всё равно гнилая. Вот наелся огонь и стал греть старые кости Шилы-на-гиг, да шибко грел, хотел угодить хозяйке.

Проснулась она от жара – и впрямь солнышко печёт, муха в окошке жужжит. Перезимовали, значит. Глядит кругом Шила-на-гиг и никак в толк не возьмёт: где это она очутилась? Полы все светлые, чистые, печной копоти да плесени нет и в помине, все горшки сверкают, как новые, а крыша застелена свежей соломой.

Слезает старуха с печи, босые ноги, одну сухую, другую всю в новых зелёных росточках, на ладные доски ставит. Выходит из избы – и точно: девчушка тут как тут, двор метёт.

– Ты что, всю зиму у меня хозяйничала? – ворчит Шила-на-гиг, а сама улыбается украдкой. – Уж не куколка ли тебе помогала?

– Ещё как помогала, бабушка! Я теперь с тобой жить буду.

Шила-на-гиг так и всплеснула руками:

– Ишь, выдумала! А что ж родичи твои, сестрицы? Мать с отцом?

Рассказала девчушка:

– Мать моя давно умерла, а отец, когда куколку увидал, грозился её сжечь. Потом про тебя узнал да и выгнал обратно в лес. Так я и жила здесь всю зиму, куколка и лесной дедушка мне помогали.

Если бы кто спросил Шилу-на-гиг, как она сама оказалась в избушке посреди озера, она вряд ли смогла бы ответить. Только заныла старая кость в сухой ноге, как растревоженная память.

– Дождь будет, – сказала она. – Выноси, дочка, кадушку.

Много лет прошло с тех пор. Леса сменились топями, озёра – лугами. Деревни сгинули совсем, и там, где телеги ободами скрипели – звериная тропа пролегла, а где печной дым валил – деревья с ветрами шепчутся.

– А стоит ли то озеро?

– В болото перекинулось.

– А жива ли старуха Шила-на-гиг?

– Давно уж травою стала.

– А что с девчушкой-незванкой?

– Как выросла, зашила свою куклу в юбку, постелила старухе последнюю постель да и ушла прочь – только лес её и видел.

До сих пор случается: живёт себе человек со всех сторон обыкновенный, только пустота у него в груди. У одних с булавочную головку, у других с блюдце. Иные совсем пусты. Глянешь такому в глаза – а там уже ничего человечьего. Откуда приходит напасть, как к людям цепляется, никто не скажет, но горе подстерегает всякого, кто пустит в себя пустоту.

Раз поселились люди у большой воды и стали с неё кормиться. Мужчины то и дело уходили на промысел, день ото дня заплывали всё дальше. Женщины и дети ждали их на берегу. Вот ушли они в море совсем далеко, и самый удачливый охотник поймал златопёрую рыбу. Но самый сильный охотник позавидовал ему. Он убил удачливого охотника, тело бросил в воду, а рыбу забрал себе. Тогда ему позавидовал самый хитрый охотник. Он убил самого сильного охотника, тело бросил в воду, а рыбу забрал себе. Хитрому позавидовал другой – и так один за другим все охотники оказались на дне. Уцелел только самый трусливый охотник. Он всё видел, но не вмешивался, ожидая, когда охотники изведут друг друга и рыба достанется ему.

Вот взял рыбу охотник, а она и говорит: владеет мной человек, пустой на восьмушку. Трусливый охотник боялся возвращаться с правдой к жёнам и детям погибших, а потому решил скитаться по воде до конца дней своих. А рыба ему: владеет мной человек, пустой на четверть. Тогда скажу им, что появилось морское чудище и потопило все каноэ, кроме моего, решил трусливый охотник. А рыба и говорит: владеет мной человек, пустой наполовину. Рассердился тут охотник, съел златопёрую рыбу и стал совсем пустой.

К берегу он причалил один и рассказал вдовам и сиротам о морском чудище. Все ему поверили, кроме трёх дочерей охотников – самого хитрого, самого сильного и самого удачливого. Звали их Тира, Грайан и Иттан. Будь это правда, подумала каждая из них, в живых остался бы мой отец, ведь именно он был лучшим охотником. Пустой пообещал защищать людей от чудища, и снова все поверили ему, кроме трёх дочерей. И когда он потребовал всех трёх в жёны, вдовы охотников не воспротивились.

И вот зажил Пустой как король. Был он жесток и жаден, тщеславен и ленив. Всем от него приходилось худо, да деваться некуда. Очень скоро люди стали бояться его больше, чем морское чудище. Только дочери охотников не боялись, хотя им приходилось тяжелее других. Думали они, думали, как совладать с бедой, и придумали.

Однажды Тира, дочь самого хитрого охотника, набрала вместо устриц камней-окатышей по числу погибших охотников. Дочь самого сильного охотника, Грайан, вскрыла камни ножом. Дочь самого удачливого, Иттан, подала камни к столу и так увлекла мужа беседой, что Пустой не заметил, как съел все камни. Наевшись и напившись допьяна, вздумал Пустой снова неволить своих жён, но те вырвались и побежали к воде. Пустой хотел их догнать, да только камни в брюхе мешали. Пока он ковылял, едва переставляя ноги, Тира, Грайан и Иттан сели в его каноэ и отчалили от берега.

С проклятьями Пустой кинулся за ними в воду, и камни утянули его на дно. Пошёл тогда Пустой по дну, а сам воду пьёт. Сделался на море водоворот, закружил каноэ. Дочь самого сильного охотника налегла на вёсла, дочь самого хитрого растянула своё платье, как парус, а дочь самого удачливого взмолилась о попутном ветре. Откуда ни возьмись, налетел ветер, раздул паруса, и каноэ вырвалось из воронки. Обрадовались тут дочери охотников и повернули к берегу.

А Пустого на дне поджидали утопленные охотники. Они вцепились ему в ноги и держали, пока не вырвалась из Пустого златопёрая рыба и не уплыла восвояси. Без рыбы не осталось в Пустом ничего живого, и он растворился в воде. Открылись тут проглоченные камни-окатыши, по числу утопленников, и сияли они ярче солнца. Каждый охотник взял себе по камню и в тот же миг ожил. Поднялись охотники со дна на поверхность, вышли из воды и все, кроме самого трусливого, вернулись домой. Там их встретили Тира, Грайан и Иттан, что были теперь неразлучны: общее горе и общая победа сплотили их накрепко. Выходя из воды, каждый охотник возвращал им свой камень. Когда собрали дочери камни, сложили из них три ожерелья, и обменялись ими, и навек стали сёстрами.

Было это так давно, что и пращуры, в древних камнях заточённые, не упомнят. В те времена мир был ещё юн и свеж, будто дева на выданье. Леса покрывали всю землю, и в лесах тех духи бродили свободно, и Человек бок о бок бежал с Царём-Оленем.

Однажды Царь-Олень наклонился к Озеру, чтобы напиться, и поднял со дна весь мир на своих золотых рогах. Сначала он вытащил из ила небо и подбросил его вверх, только светила застряли: Солнце в правом роге, а Луна – в левом. Забил Олень копытами, хотел стряхнуть, да не смог, а из-под копыт брызнули звёзды, подняли ветер, закрутили облака.

Наклонившись к Озеру во второй раз, Царь-Олень вытащил землю и разметал её по всему миру. Вспухли горы, разверзлись ущелья, пролегли реки, разлились моря и океаны.

В третий раз припал Царь-Олень к воде и вытянул со дна семена жизни. Рассыпались они по новому миру и проросли, кто чем: кто травой, кто лесом, кто рыбой, кто птицей, кто зверем, а кто и духом. Было среди них и человеческое семечко.

Народился Человек – глядит кругом, удивляется: да кто ж такую красоту создал! Видит тут Царя-Оленя. Огромен и статен он, как гора. Рога небесный свод попирают, в них Солнце с Луной играют, звёзды перемигиваются. Копыта оплетают травы да цветы, в шерсти птицы гнёзда свили. Глядит Царь-Олень на человека всеми двенадцатью глазами спокойно, без суеты.

Но любопытен был Человек. Подошёл к Царю-Оленю совсем близко, под самую его бороду, – и упали с неё три капли озёрной воды прямо Человеку на лоб. Приоткрылась тут ему Великая тайна о счастье. Испугался Царь-Олень, ударил копытом – и пропало Озеро, как не было. Бросился бежать по новорождённому миру, а Человек – за ним.

Царь-Олень быстр и лёгок, как ветер. Стремительно проносится он над горами, неся в своих рогах Солнце, – и наступает утро. За день пробегает весь мир из конца в конец, а ночью бежит обратно – и Луна загорается на чёрном небосводе. Но алчен и настойчив Человек. Поспешает за Оленем что есть мочи, гонит его, беспокойного. Открой, говорит, Озеро, я себе счастья вытяну хоть кусочек.

Раз попался Человеку на пути лесной дух-перевёртыш, что меняет облик вместе с природой. Хотел было прогнать его Человек, да поостерёгся. А дух ему и говорит:

– Почто ты, Человече, за временем гонишься, уж не смерти ли ищешь?

– Ищу, – говорит Человек, – Озеро, что Царём-Оленем спрятано от людских глаз, хочу себе счастья вытянуть.

– И-и-и! – смеётся лесной дух. – Неужели мало тебе для счастья целого мира?

– В том Озере ещё много удивительного осталось.

– Тогда смотри под ноги, а не в небо: Озеро всегда под твоими ногами плещется. Царю-Оленю открылось – быть может, и Человеку откроется.

Опустил Человек голову к земле и стал под ноги смотреть: не блеснёт ли где молочным светом Великая тайна о счастье? В каждой луже видел он звёзды иных миров, в каждом плеске мерещилось ему колыхание вечности.

Долго бродил так Человек, головы не поднимая, и всё-то ему не в радость было, всё тяготило. Родной мир больше не казался красивым и удивительным, хоть и знал о нём Человек едва ли малую толику. Сам не заметил, как перестал отличать дерево от духа и духа от зверя. Только Царь-Олень с его ветвистыми золотыми рогами ещё мерцал смутной дымкой на горизонте, но потом и он пропал, и Человек уже забыл, по какой такой причине по небу ходят Солнце и Луна и почему он сам странствует по миру.

Вот раз вышел Человек в чисто поле и видит: прямо перед ним, заросший лопухами, стоит старый колодец. Остановился Человек у колодца: дай, думает, воды напьюсь. Начал ведро спускать – ворот легко идёт, словно маслом смазанный. Плеснула гулко вода на дне колодца, и забилось у Человека сердце, заныло от тоски. Будто давний сон толкнулся в памяти да и потух неразгаданным.

Стал Человек ведро тянуть из колодца, а оно не идёт. Что такое? Заглянул. А там на самом дне сидит старуха. Крепко она ведёрко держит костлявыми руками да наверх посматривает – а глаза у ней слепые, двумя звёздами горят из темноты.

– Это кто там, в колодце? – спрашивает путник.

– Нет никого, – отвечает старуха. – Одна вода студёная.

– Смеёшься надо мной, старая?! А ну, отпусти ведро!

– И не подумаю.

– Тогда я тебя вместе с ним вытяну на свет.

– Надорвёшься.

– Тогда я сам к тебе прыгну и выпью воды, сколько захочу.

– Прыгай, касатик, прыгай. Я тебя отсель не выпущу вовек.

Махнул рукой Человек – была не была! – и сиганул в колодец. Долго летел до воды, а глаза старухи всё ближе и ближе, в каждом из них по Озеру плещется. Схватила его старуха и утянула на глубину, в студёную тьму.

– Продешевил ты жизнь свою, Человече, – шипит она, подводным течением несёт куда-то. – Не по зубам тебе Великая тайна, коли ты малую не постиг. Сызнова начинай.

Сдавила вода со всех сторон, выбила дух из груди, заползла в нутро. И кажется Человеку, что он вот-вот умрёт, уже умер почти. Вдруг увидел просвет вдалеке и поплыл к нему отчаянно, из последних сил выбиваясь и мучаясь, маленький и жалкий, будто одинокое зёрнышко в бесконечном потоке, неодолимой силой влекомое. Вот вырвался к свету, прильнул к сиянию и замер, умиротворённый. Живое, сверкающее золото оленьих рогов приманило его и вытянуло из воды.

Встал Человек на берегу, пустой и счастливый, без памяти о прошлом, без тоски о будущем. Встал и смотрит на вновь родившийся мир: да кто ж такую красоту создал!»