Сегодня все вышло так, как ему хотелось. Молодой человек спрыгнул с подножки вагона на маленьком полустанке, где даже платформы не было. И пока стоял поезд, он терпеливо дожидался, стоя лицом к вагону, не оглядываясь по сторонам на других спешившихся пассажиров. Когда поезд дрогнул и вагоны один за другим с перестуком пробежали мимо и последний с поразительным проворством умчался в сторону и вдаль, мгновенно настала тишина и открылась перед глазами зеленая ширь поля. Поезд еще погромыхивал вдали, заметно стихая, но это уже был потусторонний, не касающийся явленного мира шум. А в этом мире зеленая и сочная тишина, невозмутимая, разлилась до самого небосклона, зубчато подрезанного снизу темной каймою далекого леса. И в голубизне, вознесшейся высоко и бездонно, блуждали темные точки ласточек.

Молодой человек, инженер-радиофизик, в свой выходной день спешил на дачу. Он перешел через рельсы, сбежал с насыпи, обложенной серым крупным гравием, меж которым пробивалась трава, и бодро зашагал мимо свекольного поля — дорога же к деревне, по которой обычно добирались со станции, шла вдоль насыпи. Изумрудно светилась свекольная ботва, свежая, чистая, желтоватые пеньки кормовой свеклы торчали в рядах бесконечных грядок. Было еще непозднее пополуденное время, но солнце напаривало, и разогретая ботва пахла сырой зеленью. Человек шел по едва заметной травянистой стежке, туфли его вскоре до блеска отчистились в сухой траве. Он был в клетчатой рубахе с короткими рукавами, открывавшими крутые мышцы под загорелой кожей.

День стоял теплый, светлый, насквозь прозрачный и ясный — такой именно, какой он любил больше всего. И сейчас, наедине с этим днем, с открытой нежностью вглядываясь в знакомые дали, он мог бы сказать себе, что именно такой ясности он ищет во всей своей жизни. Он служил в отделе связи при одном ведомстве, имеющем отношение к космическим исследованиям. Но сейчас, вольно и широко шагая вдоль зеленого поля, размахивая на ходу портфелем, молодой человек походил не на служивого человека, а на вырвавшегося за город студента, который рад теплу и солнышку погожего дня.

Перейдя широкий дол со свекольным полем, он оказался на берегу небольшой сонной речки, затянутой вдоль берегов темно-зелеными блинцами круглых листьев кувшинки. Тугие стебли держали над водою цветы — с атласным блеском ярко-желтые чашки. По невысокому берегу словно брели, тащились, повторяя изгибы речки, дряхлые странницы-ивы, устало пригибаясь к земле серебряными лохматыми вершинами. Некоторые из них уже надломились в поясе и пали на корявые руки, так и жили теперь на карачках и пили, не стыдясь своей убогой старости, солнечный сок под огромным голубым куполом неба. Молодой человек прошел вдоль берега и вскоре оказался возле лав — двух бревен, переброшенных с одного берега на другой, с опорой на утопленные в воде козлы, и сверху кое-как связанных старыми досками.

Перейдя речку, он пошел низким берегом, ровным, травянистым, еще не выкошенным. Сладкий дух разогретой зелени здесь был особенно густ. Посреди ровной лужайки стояла молоденькая береза на ослепительно белой ножке. Он приостановился, стянул с себя рубашку и, волоча ее за собою, направился к березе. Но, не дойдя до нее, бросился в траву, перевернулся на спину и широко раскинул руки. Смотреть в небо было трудно, оно светилось как раскаленное. И опять черные ласточки предстали его взору — глубоко, глубоко в ослепительной бездне неба.

Солнце рушилось на него откуда-то слева — невидимое в своем могущественном блеске, таясь в самом центре этого блеска, оно казалось близким и опасным, как подобравшийся вплотную пожар. В стороне от его путей плыло большое облако с белоснежными боками и темным низом, похожим на дно проплывающего вверху громадного корабля. Молодой человек загляделся на этот корабль, ощущая себя некой каракатицей на дне моря.

Вскоре он почувствовал обнаженной спиною близкую сырость земли, что просачивалась сквозь теплую траву, приподнялся, вынул из портфеля свитер, расстелил его сверх сочной зелени, в головах разостлал рубашку и, удовлетворенно вздохнув, вновь раскинулся на ложе.

И вот он задремал. И сквозь теплую сладость первой пелены сна услышал разговор двух птиц. Тоненький, кроткий голосок явственно, хотя и по-птичьи, произносил: «Дмитрий, да-ай крючок! Дмитрий, да-ай крючок!» И так много-много раз, все с тою же неизменной кротостью, и миром, и долготерпением существа маленького, бесхитростного, с серебряным горлышком, привычным к холодному, чистому питью утренней росы…

Дмитрий же, к кому обращались со столь терпеливой и настойчивой просьбой, был, видимо, малый грубый и озорник, потому что на сладкоголосое обращение своей подружки изредка лениво отвечал: «Фиг тебе. Вот фиг тебе…»

И все равно нежно, самозабвенно: «Дмитрий, дай крючок!»

«Да отдай ты ей, чертенок нехороший, этот самый крючок», — хотелось сказать улыбающемуся человеку.

И тут он уснул — легко, мгновенно, сразу же очень глубоко, и ему приснился сон. Сидел он вроде бы у пульта, перед телеэкраном и держал связь с космонавтом, губастым, узкоглазым, веселым парнем.

— Коля, Коля, — размеренным, спокойным и четким голосом, каким обычно говорил, выходя на связь, произнес он. — Отвечай мне, пожалуйста, Коля, знаешь ли ты, что такое тамбурин и тамариск? — спросил почему-то он у космонавта. Кажется, это нужно было в целях контролирования психики испытуемого…

— Не знаю… — сдавленно, хрипло выдохнул тот.

— Все в порядке, Коля. Можешь действовать дальше, — успокоительно проговорил он. Но вдруг с тревогою почувствовал, что далеко не все в порядке.

— Связь прервалась! — подал он тревожный сигнал и кинулся к панели пульта. И увидел, что оттуда идет дым и отваливаются, сверкая жидким оловом, расплавленные сопротивления…

Он проснулся и первое, что увидел, было облако в небе, похожее на проплывающий вверху корабль. И все так же терпеливо, кротко выпрашивала птичка крючок у Дмитрия. С великим облегчением вздохнул человек, приходя в себя.

Сон был нелепым и в чем-то темным, угрожающе-зыбким, но тем яснее и выпуклее был окружающий мир. Он раскинулся, надежно широкий, приятно объемный, с огромной влекущей глубиною. И эту ни с чем не сравнимую, животрепещущую глубину мира он воспринимал не только глазами — не только видел перед собою, но ощущал и сзади, и сверху, и под ногами. Быть живым значило быть вовлеченным в этот объемный и бесконечный в своих глубинах мир.

Он поднялся, надел рубашку, стряхнул и аккуратным образом свернул свитер, спрятал его в портфель — и вскоре уже входил в деревню. Под двумя огромными липами расположился крайний домик, где жила у родственницы его жена, проводя здесь свой отпуск. Открывая калитку, он увидел ее и уже неторопливо, с необходимой основательностью закрыл неподатливую калитку, запер вертушкою и пошел навстречу жене. Но когда они встретились посреди двора, оба истосковавшиеся за неделю, глаза, и руки, и первый поцелуй их сказали все, что было скрыто в их молчании и сдержанности.

Жена была в полинялом цветастом сарафанчике, светились ее полные плечи, покрытые бронзовыми веснушками. Яркие карие глаза, цвета этих веснушек, сейчас, на солнечном свету, были прозрачны, с жаркой глубиною. Эти родные глаза, ласково смотревшие на него с усыпанного веснушками румяного лица, таили в себе такое могучее, радостное обещание, что у него вмиг перехватило дыхание и громко, казалось, во всеуслышание, застучало сердце.

— Ну, как живешь? — вздохнув, спросил он почему-то непроизвольно печальным голосом.

— Ах, скучно мне тут без Димки! — ответила жена.

Речь шла о сыне, которого они отправили в какой-то шикарный пионерский лагерь на берегу Черного моря. И теперь оба каялись, скучая без своего сорванца, а он с понтийских берегов слал им свои неряшливые каракули, исполненные, однако, неподдельной грусти, раздирающей родительскую душу.

Они прошли на ту половину пятистенной избы, которую уступила им родственница, и вскоре он с наслаждением скинул чистую одежду и облачился в удобное стираное старье, в котором он обычно ходил в глухой малолюдной деревне. Он не притрагивался больше к жене, не ласкал ее, словно боясь расплескать то широкое, неизмеримое, что принес он к ней в себе. И она, понимая его прекрасно, отошла и занялась какими-то своими будничными делами, где-то во дворе уже громко разговаривала с хозяйкой дома. А он достал лукошко, нашел кривой садовый ножик и наладился по грибы.

— А вроде бы поздновато по грибы, Алексей Матвеич! — певуче раздалось рядом, и на крыльцо веранды взошла, стуча босыми пятками, их родственница.

Она была коротко завита, в очках, пузатая и могучая женщина лет сорока пяти.

— Чего-нибудь найду, если посчастливится, Анна Евдокимовна, — ответил он.

— Ну а если не найдешь, то завтра найдешь, — деловито заключила женщина и, повернувшись, скрылась в доме.

Перевесив через плечо наискось лукошко за приделанный ремешок, он вышел из калитки, на секунду обернулся и увидел жену, которая прильнула к окну веранды. Махнув ей рукою, он широко зашагал по проулку, вышел к мостику, перешел по бревенчатому настилу через овраг и по изволоку дороги двинулся к чудесному липовому парку, столетнему, когда-то окружавшему дворянскую усадьбу.

За парком была раздольная березовая роща, вся сквозная и солнечная, в ярких вспышках самоцветной зелени и белых брызгах густой ромашки. Высокие дерева рощи все были безупречными, и думалось, что их не тронул топор человека лишь потому, что его душа покорилась красоте и не посмела ее тронуть — остальное же оказалось безжалостно вырубленным. И даже немного было странно, что прекрасная белоствольная роща и зеленый взгорок, охваченный извилистой речкой, не пестрят людской толпой — здесь словно было подготовлено место для радости и праздника.

За березником лежало кукурузное поле с зеленым бодрым подростом в ровных шеренгах гряд, и протоптанная через кукурузник тропинка вела к лесочку, который местные люди называли Александровским. Это было самой ближней к деревне грибной рощей, и он решил, учитывая позднее время, внимательно поискать здесь, не уходя далее. Отоптанные тропиночками небольшие березки и осины Александровского леса стояли на ровной земле, поросшей ворсистой травою.

Здесь по канавчатым тропинкам водились, знал он, особого рода белые грибы, неказистые и мелкие, корявые, но очень плотные — зазвенят, если щелкнешь пальцем по шляпке. Находить их в траве по этим чуть выставленным мелким шляпкам было мудрено, однако он особенно любил эту внимательную охоту.

И, словно бы отвечая его страстному ожиданию, на первых же шагах по опушке ему попался гриб с тускло-бурой шляпкой, насквозь продырявленной в двух местах. Был он высотою чуть больше спичечного коробка, но не червив и с белоснежной матовой мякотью ножки. После этого первенького он, медленно продвигаясь вдоль леса, стал находить и другие подобные грибы.

Все в этот день у него выходило так, как он хотел. Не прошло и двух часов, как уже был с грибами. И не понадобилось за ними бежать далеко на заветные поляны и палестинки — всего лишь несколько раз пересек редкий Александровский лес из конца в конец. Решив завершить удачную грибную охоту, он вышел к реке, на тропинку, и, соблазнившись ровным клеверным ковром, покрывавшим верх обрывистого берега, сел на него и свесил вниз ноги.

Широкая в этом месте заводь уже вобрала в себя сочную смуглоту созревающего вечера, чей тяжелый колос — пожелтевшее солнце — низко клонился над дальними сиреневыми лесами. Прохладный ветер коснулся его затылка, обдул виски; по воде замигала рябь, разбив огненное отражение солнца на тысячи приплясывающих осколков. Глядя на них, можно было предположить разное: что это огненные паруса каких-то волшебных корабликов; что работает невиданное световое табло, обращенное в небо, к иным мирам; что сверху от солнца льется его светозарное вещество и, бесшумно разбрызгиваясь, падает в речную заводь.

Это и есть, наверное, совершенство мира, вдруг подумалось молодому инженеру. Тихая река. Золотое солнце. Березовая роща. Грибы. Весь бесконечно долгий летний день. Ровное и неизбывное, порою жгучее ожидание встречи с женою. И перехватывающая дыхание радость сдержанности, блаженство неторопливости, сладость уверенной надежды…

Он, инженер, человек, причастный к исследованиям космоса, впервые представил этот космос не как разверстое в бесконечность черное пространство, в котором он должен обеспечить себе безопасную сферу для действий и борьбы с мертвой пустотой и холодом, но как неразрывное продолжение этого клеверного берега, теплого летнего вечера, лесов, грибов, порхающих бабочек и стрекоз. И смысл своей сложной и напряженной деятельности он увидел не в том, чтобы что-то одно завоевать, а другое подавить, а именно в том, чтобы найти и обеспечить связь между земным и небесным.

Поздно вечером он лежал один в чистой постели и продолжал раздумывать о неразрывности всего того, что живет, растет и сотворяется на земле, с тем, что сверкает, громоздится и кружится в небе… О единстве своего жадного ожидания счастья с устремлением света звезд от одной к другим…

Пришла, наконец, жена, двигаясь в темноте и дыша так, что он сразу угадал ее взволнованность чем-то.

— Ты не спишь? — спросила она.

— Нет, — ответил он и почувствовал, как глухо и странно прозвучал его голос.

— Что я сейчас видела! Никогда бы раньше не подумала! — возбужденным голосом принялась рассказывать жена, укладываясь на кровать с края. — Представляешь, мышь, оказывается, пьет молоко!

— Где ты это видела? — спросил он.

— Только что на веранде, — продолжала рассказывать жена. — Иду и, представляешь, слышу, как на столе брякнула крышка. А там у меня молоко стоит в кувшине, накрытое консервной крышкой. Кувшин поставила в холодную воду, в алюминиевую кастрюлю, — излагала она подробности. — Включаю свет и что же вижу? Мышка забралась на ручку кастрюли, встала на задние лапки, столкнула консервную крышку и пьет молоко! Ты можешь себе представить такое!

— Почему бы мышке не попить молока? — улыбнувшись, сказал он.

— Нет, а что я с этим молоком буду делать?.. Я включаю свет, а она голову нагнула и через край дует молоко! Обернулась, посмотрела на меня — и шмыг, сразу исчезла с глаз, как будто ее и не было!

— Я вижу, мыши стали для тебя большой проблемой, бедняжка, — сказал он, целуя ее в плечо.

— Да, тебе хорошо смеяться, а я их так боюсь. Тебя здесь нет, я лежу одна и слушаю, как они скребут, скребут и бегают за обоями. Иногда почти всю ночь не сплю, лежу, слушаю, думаю.

— О чем же ты думаешь всю ночь? Ну-ка расскажи мужу, о чем думаешь по ночам, когда его дома нет?

— Могу и рассказать. Например, о том, как они сползают вниз за обоями — хвостиками вниз или хвостиками вверх?..

Он был счастлив так бездонно, неохватно, невыносимо, как и ожидал, надеялся, желал весь долгий день. Смысл его существования почти исчерпывался этим счастьем, заключенным внутри его, как некая серебристая плазма. Но то и дело отвлекали его счастливое внимание знаки и звуки внешнего мира. То сова вскрикивала за окном, то мыши шуршали за обоями, то богатырски всхрапывала за стеною хозяйка.

И представился ему птичий голосок, настойчиво просивший у Дмитрия крючок; и вспомнилось странное видение ясным днем, в мгновенье сна, когда он нечаянно уснул на лугу. Он еще никогда не видел смерти, не знал войны, из оружия стрелял только по мишеням. Поэтому вся его жизнь, тихо растворяясь в этот миг во сне, вдруг всплыла на плавных волнах и двинулась вниз по какой-то туманной реке, которой не было конца. Утонуть в этой реке и значило умереть, но это невозможно, потому что он весь легок, упруг и невесом, как полет ласточки, — и давно уже не плывет по волнам, а летит над ними.

В командировках выпадают дни особо тягостные, но не тем, что работы много, а как раз наоборот — ее вовсе нет. Допустим, послали тебя в Баскар реконструировать некую грануляционную башню, ты приехал в этот замечательный городишко, что стоит средь грязевых осенних просторов, и оказалось, что приступать к работе нельзя. Потому что нет какого-то Прохорова, которого послали за трубами, пропал Прохоров, и надо ждать его день, два, неделю… Постепенно от скуки и жуткой командировочной тоски ты приходишь к чудовищной мысли, что пора бросать все к чертовой матери и становиться писателем. Писателю что! — если и чуть брезжит мутным светом поздний октябрь на полях и, как острова в тумане, еле виднеются за изморосью совхозные стога вдали, свищет ветер под карнизом да сыплет дождичек по железной крыше двухэтажной гостиницы — тебе все нипочем. Более того — даже на руку: сама дикая тоска послужит причиной вдохновения, дождешься и ты наконец своей болдинской осени. Тогда и, дабы не последовать примеру толстого соседа по койке, который уже третий день пьет не просыхая (утром и вечером наведается кое-куда — остальное время храпит, словно бензопила, лежа на кровати как есть в свитере, штанах и в наполовину сползших вигоневых носках; возле кровати валяется огромный рыжий портфель с двумя застежками), — тогда и берешь случайную бумагу, автокарандаш в руку и садишься к столу, отвернувшись от всего мира. Чтобы, значит, через часок-другой понять, что писателя из тебя не выйдет никогда и ты рожден в этот мир для прозябанья и, очевидно, однажды все-таки повесишься на собственном галстуке.

Рассказ так и не был написан на оборотной чистой стороне чертежей — лишь строчек десять-пятнадцать явилось из небытия, чтобы кануть в него обратно, да сбоку них изображение чайки… Осталась навек безвестной для мира история Володи Соловьева.

Чтобы справиться с рассказом, нужно было мне прежде всего обладать даром перевоплощения и на какое-то время почувствовать себя совершенно Володей Соловьевым. То есть вообразить себя человеком, которому уже далеко за тридцать, у меня круглое, с добрыми морщинами лицо, глаза с мягким светом — спокойные и внятные. Когда я улыбаюсь, на моих щеках, которые шуршат от щетины, неожиданно появляются мальчишеские ямки. Я крепок, с широкой рабочей костью, не тощ и не жилист, а с гладкими, увесистыми мышцами, — но по внешнему виду моему не всегда угадаешь, что силушка есть.

Первым делом я плотник, потомственный: в моей деревне исстари все были плотниками и работали в отходе, то есть по-современному — ездили в командировку в чужие края. К топору приучен с детства, но могу и по каменному делу, и валенки катать.

А теперь, чтобы приступить к истории, должен я стать Володей Соловьевым — его далекого детства. Я деревенский мальчик лет восьми от роду, у меня круглая стриженая голова. Постриг меня машинкой гитлеровский солдат, постоялец, которого деревенская детвора прозвала Бутербродом. Это был немолодой солдат, коротенький, пухлощекий хлопотун и говорун, сам колол дрова, построил из горбылей сортир. Он иногда появлялся на крыльце, держа кусок хлеба, намазанный свиным жиром, и весело орал, скаля белые мокрые зубы: «Киндер! Бутерброд!» — угощал детей. Возился с ними — приучал их к себе.

Но вот что однажды произошло. Володя осмелился пройти за перегородку, где располагались вражеские солдаты. В тот час никого там не было. Грубые мужские голоса, смех, непонятная речь звучали во дворе. Мальчик знал, где стоит банка с салом, которым мазали немцы хлеб, крадучись, пробрался в тот угол, чтобы по-быстрому запустить палец в мягкий свиной жир. Но кто-то грохнул сапогами в сенях, и тяжелое, несущее в себе угрозу чье-то тело приблизилось к перегородке — уже прогибается половица, на которой я стою, и вновь выпрямляется, подымая меня, а рядом прогибается соседняя хлипкая половица. Уже готова шевельнуться — шевельнулась грязная ситцевая занавеска на двери. Еще мгновенье — и я увижу нечто страшное, дотоле невиданное: темные глаза чужеземного солдата, который с оружием пришел среди ночи, согнал старую бабку с кровати, стал жить в твоем доме, царапать пол гвоздями сапожищ, шумно гоготать в непонятном веселье и с пальца кидать сопли на стену. Чего же мне ждать от него, если вдруг попадусь ему на глаза в ту минуту, когда голодная моя рука еще сжимает кусок хлеба, украденный из его вещмешка? Володя взлетел на подоконник, тукнулся в стекло, как воробей, — родное окно быстро и бесшумно раскрылось. Он спрыгнул, выставив одну ногу вперед, на мягкую землю, в сад, и тотчас припал на четвереньки, пополз вдоль завалинки. Немецкий же солдат, свесив свое большое лицо из окна, посмотрел на него сверху и затем быстро пошел к выходу, подхватив с лавки карабин.

На углу дома стояла для дождевой воды железная бочка. Когда Володя ползком добрался до нее, раздался близкий выстрел, пуля со страшным лязгом ударилась о край бочки и унеслась жужжа. А взрослый широкоплечий человек стоял возле сарая, сжимая карабин в руках, и кричал в гневе: «Я тебе покажу, гром и молния, как заниматься воровством! Мальчишка должен знать, что чужое добро нельзя трогать», — что-нибудь подобное, в общем-то правильное с точки зрения средней человеческой морали. Выйдя из-за угла сарая, стояли и хохотали его товарищи, показывая пальцем на закоченевшего возле бочки мальчишку.

Что-то странное случилось с ним. Он словно впал в беспамятство с открытыми глазами. Как выбежала из дома мать, подхватила его на руки и отнесла в постель, как пролежал он в молчании, дрожа, целый день и всю ночь — того не помнил Володя. Постепенно он отошел, но с этого времени бывали с ним порою странные случаи. Об одном из них и рассказ.

Теперь мне надо представить, что же испытывает мастеровой человек, плотник в данном случае, находясь вдали от дома, на отхожей работе. Наверное, сродни это чувство обычному командировочному томлению, тоске по самым простым вещам из той привычной жизни, которая вблизи, воочию, представлялась иногда пленом земным, семейным рабством, а не единственной формой земного счастья. Все вчуже вдали от дома, и только бригадир Ларионыч, бритый, коснолицый, жесткий мужик, полжизни проведший в отходе, поддерживает мой дух своим обычным уверенным видом, недоступностью, грубостью. И в нем я, молодой отходник, вижу отца родного, даже больше — самого бога, от чьей воли единственно зависит благополучие мое в пучинной глубине мира и — возможность столь же благополучного моего возвращения к своей семье, к жене и детям. Впрочем, Володя-то не был женат тогда, и представляется мне его крупное, с отличным деревенским румянцем, несколько растерянное лицо, промелькнувшее перед ним в зеркале вагонного окна. У нас может быть такое растерянное лицо, когда несет нас поезд сквозь бесконечный грохочущий туннель бессонной ночи и нам всего восемнадцать лет, а миру, который со свистом проносится там, за черным стеклом окна, гораздо больше — считается, что примерно идет тысяча девятьсот пятьдесят третий год. Лето. (Лишь через семь лет будет и мое путешествие на пароходике по Оке.) Духота в вагоне. Немного выпито. У пожилой проводницы того вагона — тех далеких пятидесятых годов — был берет на голове, желтый замасленный флажок в сумке и затрепанный веник, которым она выметала дорожный пассажирский мусор, низко пригибаясь к нижним полкам. Мужики отдали ей пустую посуду из-под вина. Они возвращались домой, очень долго проработав на Украине, и Ларионыч, махнув рукой, взял всем билеты с плацкартой, когда мест в общем вагоне не оказалось. Предстояло самое приятное — возвращение домой из отхода с приличным заработком.

К бригадникам подсел человечек с трезвыми, быстрыми глазами, с кустиком волос на малиновой облупленной хребтине носа, стал о чем-то шептаться с бригадиром. Ларионыч слушал, потупившись, потом хмуро улыбнулся и отрицательно качал головой, но человек шептал все настойчивее, не обращая внимания на отказ.

— Деньгами не разбрасывайся, — приговаривал он вслух, шустро оглядывая всех и затем с настойчивостью маньяка сверля взглядом висок Ларионыча. — Слушай и помалкивай…

— Ня выйдет, — отвечал бригадир. — Мы уже телеграммы от жен получили. Сенокосить пора.

— Деньгами не разбрасывайся, — убеждал человечек.

— Какие там деньги. Всех денег не заработаешь, — отнекивался Ларионыч. — Нас семьи ждут.

И наконец он указал на Володю:

— Хошь — с ним потолкуй. Он у нас один няжанатый. Может, и даст согласие.

— Молод больно, — сомневался незнакомец.

— Он тебе чего хошь сделает, — возражал подвыпивший бригадир.

Так и вышло, что Володя отстал от бригады и тою же ночью сошел с поезда на неизвестной станции. Никакой важной причины, чтобы поступать так, не было у него, и выпил он самую малость, и жадности к деньгам не испытывал. Лет в шестнадцать-восемнадцать мы еще хотим от жизни чуда. А потом, уверовав в полное ее бесчудесье, хотим своего места в ней. Но именно в то непродолжительное время, когда мы с нетерпением ждем чуда, с нами может происходить все самое удивительное и невероятное… В этом и крылась причина неожиданного для самого Володи решения.

Ему предстояло поставить пристройку к дому железнодорожного работника. Материал — старые шпалы, которые надо было наращивать и рубить на углах «в лапу». Вообразите мгновенную тоску предчувствия, которая сжала его сердце, когда он с плотницким ящиком в руке сошел в темень на безвестной станции и зашагал следом за незнакомцем. Тот уверенно топал впереди, ворча под нос слова разочарования: мечтал нанять всю бригаду случайно подвернувшихся отходников, чтобы за день махнули пристройку, а они денег не хотят, разбрасываются ими. Он словно забыл о следовавшем за ним молодом плотнике, казалось, что два случайных попутчика идут вместе по темной дороге глубокой ночью, безлунной, слегка пасмурной и влажной; и может плотник свернуть сейчас в сторону или пойти обратно к станции — ничего не заметит его наниматель, не окликнет.

Чужую любовь трудно понять, рассказывать о ней бесполезно — все не так, все вранье, и лучшие истории любви как раз те, что выдуманы от начала и до конца. Так мне подумалось однажды, когда я не смог справиться с рассказом о любви подлинной, томясь глухой, серой осенью в маленькой районной гостинице. И далее я подумал, что надо самому высидеть, подобно клуше, своих цыплят — это и будет правдивым рассказом о любви. А потом утратить всех до одного и спокойно сказать себе: что ж, разбежались мои цыплята. Таков закон жизни. Разве мне одному грустно? Бывает любовь — и нет ее, побыла и ушла. Экая невидаль… Но она где-то еще ходит по свету, и совершенно неважно, кто это вошел ночью, нагнув голову под низкой притолокой, в сонный дом с небольшой верандой. Он ли увидел, я увидел, как стоит в раме двери, широко распахнув ее, девушка в чем-то коротком, мягко нависшем шелковыми складками над парою золотистых ног. Миг — и я вижу только, как сверкнула в раме следующей, изнутри дома освещенной двери гладкая, низко открытая спина. Отныне и навсегда, пока он жив, я жив, они живы, останется волнение юноши, когда он глухой ночью вошел в чужой дом и застиг это видение.

Я не мог долго уснуть, ворочаясь на той поспешно приготовленной постели, томясь в полутьме крошечной веранды. Сквозь мелкие стекла, за частым переплетом рамы едва было различить, как плывет беззвездная громада неба. Я хотел, чтобы она немедленно пришла, пробравшись на ощупь через коридорчик, и, мягко склонившись, поцеловала меня. Я задыхался, умирал от этого желания. Если чем и скучен прекрасный мир, то невозможностью исполнения подобных безумных желаний — из-за безнадежной их односторонности и одиночества. Ибо она уже давно спала, обняв безмолвную подушку, и снилось ей, что из волн морских вышел на берег красивый белый бык, подошел к ней, жарко отфыркиваясь ноздрями, подмигнул и мужественным, нежным голосом предложил ей прокатиться на его спине по морю… Тайна снов девичьих. Почему всегда кажется, что они не спят в белых своих постелях, а лишь притворяются спящими? Нет, можно ошибиться. И девушка спит как убитая, молодое тело ее спешит скорее, скорее изгнать из себя усталость после дня тяжкой работы, и снится ей не царственный бык, а железный костыль, который никак не удается загнать в шпалу ударом кайла.

Утром, чуть свет, она должна подняться, подоить корову, принести воды, поесть и бегом припустить к станции, где возле нарядной уже сидят на завалинке ее товарки из ремонтной бригады. В то утро она так и не увидела гостя-плотника во всей красе — лишь мельком, пробегая мимо веранды, заметила лохматую макушку, торчавшую из-под одеяла. А вечером она не застала его — вместе с хозяином плотник отправился в соседний лес, чтобы привезти оттуда заготовленный тайно жердевой материал для крыши. Целый день, огромный день пропал зря для любви плотника и железнодорожной ремонтницы. А может быть, и не пропал, как не пропала вечность до них — равным образом и вся вечность после них. Итак, необходимы две вечности, чтобы доказать великую необходимость одной жизни и между ними, пока трепещут флаги на ветру, качаются цветы и дети бегают по траве, — мы должны были с нею столкнуться однажды лицом к лицу и с первого же мгновенья, как глаза наши встретятся, чем-то необычайно поразиться друг в друге. Меня поразило то, что встреча эта произошла на пароходике и она была в полосатой тельняшке с закатанными рукавами. Эта перешитая матросская тельняшка упруго облегала ее мощный девичий стан, — да здравствует совершенство вокруг нас! Весело бежать навстречу горизонту вслед за смуглыми нежными ногами в золотистом пуху. Меня насмерть поразила эта тельняшка (оказалось, брат ее Никита служил на флоте, теперь живет в Сормове), а чем я поразил ее воображение, не знаю.

Я пытаюсь сейчас вернуться к плотнику и железнодорожнице — и не могу. Друзья мои, юность — божественная командировка, которая больше не повторится. Тогда, на пароходике, не успев еще как следует познакомиться, мы бегали по безлюдной верхней палубе и то и дело, припадая друг к другу, торопливо целовались. Проходили мимо пустынные берега реки, вечерний воздух был теплым и густым, как вода, в которой плыли, покачиваясь, кем-то разбросанные цветы, а мы, как разыгравшиеся мальки, хватали эти цветы жадно открытым ртом. То были небольшие розы, едва раскрученные, еще в бутонах, с чуть заметной шелковистостью, идущей изнутри цветка. Природа устроила так, что все происходило намного быстрее, чем предполагали мы, исходя из своих скромных намерений: не понадобилось и часу времени, чтобы нам приступить к поцелуям. У плотника с железнодорожницей все могло быть иначе. Но не дольше того тянулась неизвестность меж ними, чем это следовало. Полная ясность могла наступить в ту минуту, когда она, умываясь утром, намылила лицо и вдруг обнаружила, что нет воды в умывальнике. С закрытыми глазами метнулась она знакомым коридором к тому углу, где стояло ведро с водою и висел на гвоздике ковшик. Заспанный плотник как раз выходил из веранды в коридорчик — тут и налетела на него с маху девушка да приоткрыла на миг залепленные мыльной пеною глаза и тут же закрыла и звонко рассмеялась. В означенное мгновение ока при столкновении ощутил он бедром и тыльной стороною руки, не успев даже отстраниться, полновесный удар ее бедра. И ничего не было сказано — не понадобилось ничего говорить. Дело теперь осталось только за временем — долгий июльский день должен был пройти, знойный, сенокосный, когда изнемогала под солнцем и словно сама просилась под косу зрелая, душистая, полным соком налитая трава. Плыло волнистое марево над разогретым полотном железной дороги, и девушка, низко повязав косынку, бросала снизу вверх, сгибаясь и пружинисто распрямляясь с вилами, сено на высокую копну. А он сидел верхом на бревне и, воткнув перед собою топор, жадно глядел вдаль, на зубчатые синие леса. Солнце припекало ему голову, спину, плечи, иссушая его рабочий пот, поднимаясь все выше, а потом снижаясь к вечеру. И когда оно склонилось над свеженаметанными стогами — огромное, багровое, больше каждого стога, — все между плотником и девушкой было выяснено, хотя они еще и не виделись с самого утра.

Пришла свежая, вся в звездных брызгах, синяя ночь, и они утешились первыми поцелуями. Поначалу она вовсе не давалась им, дурачилась, мотала головою и крепко сжимала губы, но потом они сели на край какой-то травянистой ямы, спустив в ее темноту все четыре ноги, и уж в следующую минуту что-то произошло. Огромная роза, влажная, черная, с искрами красного огня внутри своей черноты, возникла меж ними. Он был потрясен, захотелось курить. Она откинулась на влажную траву и легла, широко раскинув руки. Ее сильное, дозревшее на работе, павшее тело вздрагивало при каждом самом бережном касании его рук. Она стала ловить эти руки и больно стискивать их в своих жестких руках, прижимать к груди, к горячим щекам. И все бы тогда завершилось в доступной всем истине, которую приемлют вначале с жарким, исступленным — да! да! — затем спокойным — да, да, — а потом следуют дальше… — пусть бы наступило это завершение, оно же и начало, которым оплачивается все! Но что-то произошло с девушкой, она внезапно заплакала, заметалась, с силою отбиваясь от него, а он не понял ничего и в смущении выпустил ее из рук. Жалость пришла к нему в такую минуту. Не будь ее, все обернулось, может быть, по-другому, и я остался бы в этом приречном поселке, в домике с небольшой верандой, где жила девушка в матросской тельняшке, — и прошел по-иному свой смиренный путь, мы сейчас жили бы, наверное, в Сормове, близ Горького, где ее брат Никита служил в речном пароходстве, он мог меня устроить матросом, и постепенно я выучился бы на судового механика. У Володи Соловьева могло быть еще проще: он закончил бы пристройку, накрыл ее шифером да там же и поселился с нею, с золотистым видением своим, неожиданно став зятем быстроглазого железнодорожника… Однако все произошло по-другому. Почему? Не знаю. Я снова сел на пароход и далее поплыл по реке Оке, и той же осенью меня взяли в армию — шел призыв сорок первого года рождения, народу не хватало, и меня забрали с третьего курса техникума. А Володя закончил работу, собрал инструменты, получил деньги от хозяина и с плотницким ящиком в руке одиноко направился к станции. Девушки не было — уехала на дрезине ремонтировать дальний участок, и ни о чем он с нею не успел договориться. Он взял билет, сел в поезд, поехал — и все это как во сне.

Приехал домой, отдал матери деньги, погулял недельки две, сходил в лес за грибами и принес корзину тугих боровичков. Затем, помаявшись еще немного, однажды потихоньку уехал из деревни.

Он добрался до Москвы, где надо было делать пересадку, проехал в метро к Киевскому вокзалу, занял очередь в билетную кассу. И все это опять же как во сне. Приблизившись к окошечку кассы, он вдруг растерянно уставился в пустоту: оказалось, что не помнит, как называется та станция… Кассирша раздраженно закричала на него, хлопнула ладонью по столику, очередь зашумела, его оттеснили в сторону. Он часа два бродил по огромному, глухо рокотавшему народом Киевскому вокзалу. Взял в буфете котлет, мутного кофе и поел. Затем вновь пошел к кассе и купил билет до Калуги.

Добравшись до Калуги, он тут же поехал назад, выходил на каждой станции, напоминавшей ему ту, которую он искал. Так он вновь добрался до Москвы, поспал на вокзале, а утром опять отправился к Калуге. Провалы памяти — странный недуг, следствие жестокого детского испуга, — теперь настигали его то и дело. И порою, очнувшись, он не мог себе сказать, где он, как оказался здесь — в полутемном помещении с затоптанным полом, где стоит металлический столик, а за столиком два человека в замасленных телогрейках пьют пиво, подмешивая туда сгущенных сливок из проткнутой консервной банки… Однажды, сидя у вагонного окна, он вдруг увидел на здании надпись: «Чернигов». Значит, добрался каким-то образом до Чернигова. Деньги у него кончились — или потерял их, и он зарабатывал на выгрузке вагонов, прибившись к случайной артели студентов. Разгружал из полувагонов лес-кругляк, тес, а из вагонов-холодильников виноград и арбузы.

К октябрю он вернулся домой. Мать плакала, расспрашивала его, что с ним, где был, — сын молчал. Эти два месяца, которые он провел в отчаянии и глухом одиночестве средь множества людей, совершенно изменили его. Перед матерью сидел на табурете почти незнакомый, худой человек в новой зеленой куртке, с поникшей головою, с неуверенно уходящими в сторону глазами. Мать, топчась у печки и глядя на него, завыла, словно по покойнику. Но все обошлось — он отлежался дома, вновь пополнел, а после Октябрьских праздников его, пьяного, под гармошку проводили в армию. Это произошло далекой осенью пятьдесят третьего года. После армии он женился, снова отходничал, и тут-то мы встретились с ним в одном совхозе. Он перекладывал в Доме приезжих печь, работал не спеша, спокойно потягивая прилипшую к губе папироску, то и дело прося поднести огоньку, ибо у самого руки были в сырой глине. Передо мной был человек, зрелость которого не могла вызвать сомнения, подтвержденная к тому же столь серьезными фактами биографии, как служение в армии, женитьба, рождение детей, — это был много повидавший, бывалый мужик с красным добродушным лицом, мягким взором синих глаз, разговорчивый. Когда он улыбался, щеки вспухали энергическими буграми, на них мелькали и таяли круглые ямки.

— Можно сказать, мне крупно не повезло, — говорил он, — что отшибло память и я забыл, как называлась станция. Еще бы мог тогда, как вернулся домой, узнать у Ларионыча, да он снова был в отходе, до Михайлова дня бесполезно было ждать его, а тут и в армию меня забрали. И потом, куда бы я ни ездил, как только увижу ремонтниц на железной дороге, так у меня на сердце и подкатит…

Они живут в вагончиках ремонтных поездов где-нибудь на окраине станции, среди запасных путей и тупиков. Временные лесенки с деревянными ступенями приставлены к раздвинутым дверям вагонов. Прямоугольные отверстия высоких окон завешены белыми занавесками. Работают эти женщины и девушки целый день на воздухе, и можно увидеть из пролетающего мимо, грохочущего поезда, как они пережидают, глядя из-под надвинутых на самые глаза косынок в вагонные окна. Некоторые из них стоят под солнцем и знойным ветром полуобнаженные, опираясь смуглыми руками на лопаты. Вылинявшие майки, выгоревшие добела полоски лифчиков… о, куда же делась та матросская тельняшка, пахнущая солнцем, сухим сеном и теплой девичьей кожей! Мы могли бы жить в одном из этих вагончиков с белыми занавесками на окнах. Вечером, после работы, умывшись и переодевшись в чистое, ходили бы в местный клуб смотреть кино. И там, в темноте, сидели бы рядом, тесно прижавшись друг к другу, держась за руки.

Вместо этого — командировочное безвременье, жуть на душе и мрачное предчувствие, что уже никогда не выбраться из этого захолустья. И я уже не жду чуда — я жду Прохорова с трубами. И названия станции мне не вспомнить, не узнать, потому что война-то была, и выстрел в мальчика был, и пока Володя служил в армии, умер старый Ларионыч. Но главное — уже незачем вспоминать забытую станцию.

Однажды я возвращался домой из командировки, реконструировав очередную башню в Р-ской области. Поезд, на котором я ехал, был не скорый, с каким-то сложным, кружным маршрутом по немагистральному направлению. То и дело прицепляли к нему или отцепляли от него вагоны, а тепловоз тащил его за собой то спереди, то сзади. На одной остановке, когда снова отцепляли или прицепляли очередной вагон, я отправился к пристанционному рынку купить себе баночку варенца. Это нельзя было назвать рынком — так, базарчик об один прилавок, за которым стояли женщины, торгующие молоком, ягодами, семечками и яблоками-паданцами в ведерках. И среди этих торговок я увидел ту, утрату которой оплакивала моя душа многие годы. Я ей писал из армии, она не дождалась — обычная история. Я сразу узнал ее, хотя узнать ту в этой плотной, широкоплечей тете было трудно. Остановившись перед нею, я молчаливо и взволнованно смотрел на нее. И она меня узнала — лицо ее вмиг стало таким, каким бывает лицо человека в минуту настигшей беды… Все в ней стало другим, но главное — это выражение глаз, эти суетливые, вздрагивающие руки, — манера, какая бывает только у пожилых, много страдавших женщин. Я не знаю, сколько времени стоял безмолвно перед нею и что чувствовал при этом. Оперся одной рукою о прилавок, и она на эту руку посмотрела. Постепенно я все узнал: те же сросшиеся брови, близкие глаза с густыми загнутыми ресницами, тонкий нос, припухшие небольшие губы. Перед нею стояли на прилавке стеклянные баночки с варенцом с коричневой пригарной пенкой — таким именно, какой я особенно любил.

— Почем банка? — спросил я, стараясь весело улыбнуться, но почувствовал, что не вышло у меня…

Она не ответила, все так же молча поглядывая в мою сторону — словно бы с ужасом… К ней откуда-то подошла горбоносенькая, стриженая девочка лет десяти, стала рядом.

— Твоя, что ли? — спросил я.

— Моя, — ответила она; голос был тот же.

— А у меня их двое, — сказал я. — Мальчик и девочка.

Опять помолчали. И тут раздался рядом шум, зарычала собака. Я обернулся. В десяти шагах от меня происходило следующее. Лохматая черная собака тащила в зубах ободранную коровью ногу. Подбежав к калитке, она толкнула ее лбом, но калитка оказалась заперта. Тогда собака бросила кость, обернулась и присела, оскалив зубы. К ней подбегал курчавый коренастый человек, размахивая другой коровьей ногой. Собака кинулась на него, но он ловким, сильным ударом припечатал ее по голове коровьим копытом. Пес ткнулся носом в землю и затем лег мохнатым комом у ног человека. Я подошел и, остановившись рядом, долго смотрел на собаку, а потом, подняв глаза, молча взглянул на кудрявого. Тот с вызовом подался ко мне, сказал что-то, но я не отвечал и лишь продолжал смотреть на него. Он выругался и отвернулся. Между тем собака очнулась, встала, шатаясь, побрела в сторону. Кудрявый человек успокоился и, не обращая больше внимания на меня, стал весело рассказывать женщинам, как пес утащил из ведра коровьи ноги, две сразу, но, заметив преследователя, бросил одну и с другою в зубах попытался скрыться во дворе своего дома… Я оглянулся и не увидел за прилавком, на старом месте, никого — ни ее, ни девочки. Должно быть, собрала баночки в сумку и поспешно удалилась, пока я стоял перед кучерявым человеком. Как в странном сне, возвращался я к поезду, забрался в вагон, лег на полку и вскоре уснул…

С тех пор я редко вспоминал об этой встрече и никакого значения ей не придавал. Но вот найдет такое сумасшедшее настроение в командировке, и захочется написать, словно писателю, рассказ о любви юного плотника и железнодорожницы, да вместо этого черт знает что полезет в голову… А дни идут, трубы все не привозят, и однажды утром, проснувшись, я увижу необычный, яркий свет за окном гостиницы, — окажется, что выпал снег, много снегу, дороги все раскисли и никакой Прохоров теперь не доедет по ним. Дальние стога накрыты белыми шапками, лес в снежной припороше, и плывут над ним печальные сизые облака.

Бородатый парень в рыжей дубленке с портфелем в руке стоял на краю привокзальной площади и ждал автобуса. Через широкую пустую площадь, всю в намерзлых снежных рытвинах, шел рабочий человек, с головы до ног обсыпанный серой цементной пылью. Позади рабочего бежала и лаяла собака, порою совалась вперед, к мелькавшим перед ее носом валенкам, и тут же трусливо отскакивала. Собака была коротконогая, но с мускулистым большим туловищем. Идущий человек никакого внимания на нее не обращал, и она проводила его до середины площади, а потом, довольная собою, повернула назад и деловито заковыляла куда-то на своих кривых обрубках. Бородатый парень, глядя на нее, зябко топтался на месте.

Минут двадцать назад он, сойдя с электрички, шел по платформе, а потом приостановился у билетной кассы. На стене висела листовка уголовного розыска с портретом преступника: круглое молодое лицо, робкие большие глаза. Рядом висел другой листок, поменьше, на котором мрачная физиономия пожилого преступника была крест-накрест перечеркнута красным: попался, значит, голубчик.

Под темно-рыжей бородою парня скрывались те самые щеки, которые на портрете были круглыми, а теперь стали худыми. Борода и портфель делали его нераспознаваемым, похожим на всех молодых бородатых модников, которых столько развелось в городах за последнее время. Он имел краденый паспорт, на который налепил свою фотографию, уже с бородою, и с этим паспортом мог останавливаться и жить в гостиницах. Уже два года его искали, а он ездил по всей стране и всюду видел листки со своим портретом. Фотография, с которой был переснят этот портрет, была еще студенческого времени, когда он учился в техникуме. С тех пор прошло немало лет.

Теперь он стоял, притоптывая ногами, и дожидался автобуса. Вокзал небольшой станции и площадь были хорошо знакомы ему, только за время его отсутствия вокруг площади понастроили много новых ларьков, стоял даже небольшой магазин с прозрачными, витринного стекла, сверкающими стенами. Он оглядывался и думал о том, что совершаются какие-то перемены, пока человека носит где-то по бесконечным закоулкам мира; что коротконогая собака, должно быть, вернулась уже на то место, которое считала своим, и откуда, по ее мнению, она прогнала обсыпанного цементом рабочего. А этот рабочий заработал свои пять-шесть рублей и ушел домой, плевать он хотел на все…

Подлетел с плавного разворота, покачиваясь на ледяных рытвинах, большой автобус. Пассажиры вышли, их было немного в этот час буднего дня. Бородатый человек первым влез в свободную машину. Он выбрал место у окна, положил на колени портфель. Через несколько минут подошел к станции электропоезд, с него набежал народ, и автобус быстро заполнился. Рядом с бородачом уселась старуха, распустила шаль, освободив небольшую усохшую голову, к которой липли пряди темных, почти без седины густых волос. На коленях своих она утвердила связанные вместе мешок и сумку, сумка эта была набита хлебом. Одна белая буханка общипана сверху.

Автобус взревел, со скрипом закрылись створки дверец и пассажиры качнулись на своих местах, — машина неожиданно резко дернулась с места. Бородатый человек тоже покачнулся, как и все, и испытал удовлетворение, что наконец поехали, хотя спешить ему было, собственно, некуда. Прищурив глаза, он осторожно разглядывал людей вокруг себя. Старуха оторвала красными пальцами корку хлеба и стала жевать, крошки обсыпали ее шаль на груди, глаза старухи неподвижно уставились куда-то, а все жующее лицо ее двигалось. В проход набилось много людей, там стояли чьи-то детские санки, груженные вещами, сумки, мешки, и народ молча и терпеливо теснился среди всего этого.

За окном проплывала окраина городка, корявые голые сады, одноусадебные тихие домики. Автобус обогнал колонну солдат с красными флажками сзади и спереди. Обогнал каких-то людей, идущих небольшой толпой по краю дороги. Дети катались с горки на санках и лыжах. Женщина стояла на крыльце — в полушубке, с голыми ногами, торчащими из валенок…

«Что ж, я хотел жить так же, как и они, — подумал он, закрыв глаза. — Есть, пить. Иметь все, что надо в жизни». В которой все зависело от денег. А добывал их каждый по-своему. Можно и так, как тот рабочий, глотая цементную пыль. А можно и по-другому. Но при любом способе человек отдает ради этих бумажек не что иное, как кусочек своей жизни. И задача была в том, чтобы за каждый такой кусочек получить побольше. Вот истина. Он всегда ненавидел тех, которым ни за что перепадало много, и презирал тех, которые получали жалкие крохи за тот же обменный товар. Собрать все деньги, которые имел человек за всю жизнь, и поделить эту сумму на срок его жизни — вот и будет подлинная стоимость человека. «А вы все, которые болтаете всякий вздор, да подите вы к черту, — устало думал он. — К черту».

На остановке в переднюю дверь влезла ватага мальчишек с клюшками, коньками через плечо. Все они были мокрые, в снегу, с румяными свежими лицами. Кондукторша крикнула им со своего места, чтобы они брали билеты. Но, отводя веселые глаза в сторону, мальчишки не отзывались и не платили. И тогда кондукторша махнула на них рукою и отвернулась. Проехав остановки две-три, мальчишки выскочили из автобуса, и кто-то из них весело пропищал: «За безбилетный проезд штраф один рубль!» (Так было отпечатано под трафарет на передней стене салона.) Ребятня звонко расхохоталась, с тем и осталась сзади, когда автобус двинулся далее. Не вылез со всеми только один, с тонкой шеей, белевшей между шапкой и воротником куртки. Как только машина тронулась, мальчик обернулся и кого-то попросил передать назад кондукторше деньги за проезд. «Вот чертенок! — почти с восхищением подумал бородач. — Знает ведь, что одному не сойдет то, что может сойти в компании. Реалист, видать».

Между тем одна за другой шли знакомые остановки. И вскоре он поднялся, пролез мимо старухи с сумками: следующая остановка была его. Он пробрался к выходу и, держась за блестящую трубку поручней, посмотрел на тех, которые поедут дальше без него. Они, наверное, схватили бы его или попытались бы это сделать, узнай, кто он таков. Обложили бы, как волка. Всей оравой на одного. Это они могут… Он смотрел на них — и вдруг почувствовал огромную, непомерную усталость. Такую усталость, что, если бы и на самом деле встали с мест и пошли на него, чтобы схватить, он бы и пальцем не пошевельнул. И даже, возможно, лег бы на грязный, мокрый пол автобуса и закрыл глаза…

Остановка была все там же — у старой церкви с ободранными решетчатыми куполами. И называлась остановка, как и раньше: Красная. Церковь знакома давно — еще с незапамятных дней детства. Она заглянул в щель между старыми досками, которыми заколотили окно притвора. Внутри в полутьме громоздились ящики, в которых тускло блестели пыльные бутылки. Видать, устроили склад стеклопосуды. Он обогнул угол церкви и оказался на паперти. Вход в церковь тоже был забит досками, внизу прорезана маленькая дверь, на которой висел замок. Над дверью реклама Госстраха: обеспечивает выплату при дорожных катастрофах и при угоне автомашин у владельцев. Взглянув на высокую стройную колокольню, он вспомнил, как взбирался когда-то по расшатанной лестнице, распугивая голубей, и смотрел оттуда на крыши, поднимавшиеся среди темной зелени садов, на розовый отсвет заката, в котором тонула дальняя окраина городка.

И вдруг отголосок чего-то несвершенного и навеки утраченного коснулся его души, и он неожиданно для себя заплакал. Слезы хлынули из глаз, он утирал их руками, воровато оглядываясь при этом — не заметил ли кто. Но улица, видимая ему с высоты паперти, была пуста. И он вскоре медленно шел по ней.

Свернув в проулок, он задами пробрался мимо огородных участков и по глубокому снегу, оставляя за собою неизбежные страшные следы, подошел к своему саду. Забор вокруг него был все тот же, и, подойдя к углу, он нашел знакомую доску и потянул ее на себя. Доска, свободно висевшая на гвозде, легко отстала, он сдвинул ее в сторону, пролез в дыру и протащил за собою портфель. Проваливаясь в сугробе, пошел через сад. Яблони были все те же, за много лет отсутствия ничуть, казалось, не изменились, только штамбы их были обернуты тряпками, а поверх них еще и целлофаном. Он узнал старательную руку отца.

Посреди сада шли глубокие следы к дому, и он подумал, что это, должно быть, отцовские следы. Пройдя мимо старого сарая, он очутился во дворе, перед большим каменным домом. Дом был построен без затей — крепкая кирпичная коробка с мрачными прорезями небольших окон, нелюдимо глядящих на заснеженный двор. Но, вглядываясь в его непривлекательное обличье, человек испытывал сложное и глубокое волнение… И вдруг услышал он шорох в сарае — тотчас же резко обернулся и увидел отца. Тот стоял, держась за ручку двери, выпучив глаза и на сторону кривя широко раскрытый рот. Старик сразу же узнал в бородатом человеке родного сына. Дернул дверь, словно желая закрыть ее и спрятаться в сарае. Сын уронил портфель, шагнул к нему.

— Отец… что же ты. Принимай блудного сына, — с трудом произнес он то, что давно обдумывал сказать отцу.

Старик молчал, не выходя из темного сарая. Сын подступил ближе.

— Ну, давай хоть обнимемся, что ли, — сказал сын и протянул вперед руки.

Старик послушно выбежал из сарая и ткнулся, заколотился головою о плечо сына. Шапка со старика слетела, сын обхватил руками отцову голову и торопливо, жадно целовал его в лысую макушку, во впалые виски, над которыми развевались седые клочки волос. Но внезапно они разом отступили друг от друга. Оба дрожали, словно в лихорадке, старик дрожал так, что, желая, видимо, высморкнуться, никак не мог ухватить себя за нос. Сын поднял портфель, отцову шапку, надел ее на старика.

— А теперь, — просипел тот почти безголосо, — уходя отсюда… Не принимаю!..

— Что же ты, папа, — первым успокоившись, насмешливо промолвил сын. — Не успели встретиться, сразу же гонишь сына.

— Сына… Нету у меня… никакого сына.

— Ладно, я уйду… не беспокойся, — устало потупился молодой человек. — Только маму повидать…

— Мать-то… — Старик крякнул. — Она того… Ну поди, все сам увидишь.

— Папа, если хочешь… я денег тебе привез. Много, — сказал сын, прежде чем войти в дом.

Старик нелепо, быстро замахал обеими руками.

— Нет! Не нуждаюсь я… Не надо! — прокричал он шепотом, тыча сжатым костистым кулаком в сторону сына. — И так я… как в гробу теперь, заживо похороненный. Пенсию… пенсию свою стыжусь получать. За продуктами в другой город езжу… И все из-за тебя, негодный сын.

— Ну, как хочешь, — усмехнувшись, сказал молодой человек и отвернулся.

— Кажись, не учил я тебя воровать, — пробормотал старик, глядя в спину поднимавшегося на крыльцо сына.

И тот вдруг быстро обернулся. Глаза его свелись в щелки, борода прыгала.

— А этот дом, — спросил он тихо, злобно, — этот дом ты на свои трудовые построил, что ли? Много ли ты получал в своем эр-се-у, — произнес он раздельно, вкладывая презрение в каждый слог, — чтобы такой дом построить?

— Не наговаривай… подлец ты! Постыдись-ка, — сипел старик, задыхаясь. — Клевету свою… докажи сначала.

Он ловил ртом холодный воздух, который словно бы выталкивался обратно из горла, никак не входя в грудь. Он сел на дубовую колоду, стоявшую посреди двора, снял шапку и положил ее на колени.

Сын тоже сел на ступеньку, весь дрожа от возбуждения. Старая ненависть к отцу, идущая еще из детства, вновь всколыхнулась в нем. Он дернул шнурок на башмаке, снял его с ноги и стал вытряхивать набившийся туда снег. Вновь обулся и, уже успокоившись, насмешливо произнес:

— Доказывать излишне, папаша. Сам знаешь, что правда. Но я не собираюсь тебя обвинять. Ты на этот свет не родился графом, и в твоих подвалах не хранилось собственное вино в бочках. Ты жил как мог, свой шанс в жизни выбивал. Только не надо быть ханжой, папочка. Такие, как ты, всю жизнь берут потихоньку да помаленьку и благополучно доживают до старости, а я взял сразу, за один раз — вот и вся разница между нами.

Он поднялся на ноги и сверху вниз спокойно посмотрел на отца, который сидел, сгорбившись, уставясь на свои валенки. Невидимым потоком морозного воздуха приподняло клок спутанных белых волос над его лысой головою.

— Граф… — пробормотал старик. — Вино в подвалах… И кто только тебя научил?

— Нашлись учителя, — тотчас ответил сын. — Вспомни: кто тысячу раз толковал мне, что без денег, мол, ты не человек? Зажимал деньги, голодом морил меня в студентах. Я ведь выучился благодаря матери, не тебе. Три года лишних после пенсии бегала на свою фабрику, чтобы только облегчить мне существование. И вот теперь деньги у меня есть. Тебе никогда даже не снились такие деньги. Тебе бы за всю жизнь столько не заработать. Вот они тут, в портфеле. Так чего же ты не радуешься за меня? Негодным сыном называешь…

Отец не отвечал, не шевелился, застыв на месте, и сын оставил его в покое. Он вошел, пробравшись через холодную веранду, в полутемную кухню. На веревке возле печи висели грязные тряпки. На столе грудой лежала нечищеная картошка, рядом валялся молоток. Теплое кисловатое зловоние ударило ему в нос. Он обогнул печь и, раздвинув занавески, заглянул в спальню.

Мать лежала в постели. Полное бледное лицо ее едва было различить на светлой подушке, по ней разметались седые пряди волос. Лишь одни глаза темнели — они пристально, не мигая, уставились в лицо вошедшему.

— Мама, милая, прости, если можешь! Ты меня родила, и я умоляю тебя… — начал сын речь, которую также много раз в бессонные ночи повторял про себя.

Но, подойдя к кровати, он вдруг увидел, что мать не слышит и, пожалуй, даже не видит, хотя и смотрит на него в упор. В темном взгляде ее не было ни радости, ни боли, ни покоя, ни смятения, не было и тьмы безумия в этих глазах. Не были они и мертвы — в них ровно и равнодушно теплилась неосмысленная жизнь. Сын протянул руку, чтобы поправить волосы матери, и глаза ее тотчас же пристально уставились на эту руку. И он понял, что глаза эти следят только за тем, что движется вблизи перед ними. И, догадавшись об этом, сын замер, устало сгорбившись над безмолвным и неподвижным телом матери. И понял он также, что ему лучше было бы вовсе не приезжать сюда.

Вдруг он услышал, как во дворе стукнула калитка. Неслышно подскочив к окну, он осторожно выглянул из-за шторы. Двор был пуст. Метнувшись к другому окну, которое выходило на улицу, он увидел, как отец уходит куда-то, глядя себе под ноги и покачивая головой. Куда?!

Сын подошел к матери, торопливо поцеловал ее прохладное сухое лицо и заторопился к выходу. Прокравшись через веранду, он выглянул сквозь мутное намерзшее стекло во двор. Никого не было. Он вышел на крыльцо, тихо прикрыл за собою дверь и, сойдя по ступеням, направился в сторону сада…

Вскоре он снова ехал в автобусе — назад к станции. Пассажиров было немного, никто не разговаривал, только слышно было гудение мощного мотора да время от времени шипел компрессор, выпуская сжатый воздух.

Он покачивался, одиноко сидя на диванчике, положив рядом с собою портфель, и думал: куда ушел отец? Неужели, чтобы выдать его? Нет, непохоже. Может быть, в магазин за водкой? Или по какому еще неотложному делу… Или просто так, куда глаза глядят, в лес или в чистое поле, ослепнув от горя.

Безмолвные, разрозненно сидящие в автобусе пассажиры — почти одни женщины, молодые и старые — и пожилая толстая кондукторша с тремя большими родинками на круглом лице, и шофер автобуса, чей стриженый костлявый затылок виднелся сквозь стекло кабины, — все они были существами, сказочно могущественными в сравнении с ним. Могущество их заключалось в том внутреннем спокойствии, с которым они могли жить. Словно каждый из них владел документом, заверенным самыми верными печатями. И этот документ не купить ни за какие деньги.

В эту минуту он со всей ясностью представлял то, что его ожидает. Не тюрьма, не плаха и колесо, если бы они еще существовали, было самым страшным в том, что его ожидало. Он понял, что постепенно, все еще оставаясь телесно невредимым, как бы перестанет существовать для всего того, что в неисчислимом своем многообразии называется жизнью. И тогда он словно превратится в некий злой и чуждый для людей дух — и в этом исчезновении, уничтожении заживо, которое бесшумно постигнет его, будет наивысшая кара и печаль.

Он оглянулся на находящихся вместе с ним в этой машине. Его взгляд особенно задерживался на лицах женщин. Именно женщина, а не мужчина, в ком он вмиг предугадывал суровость, жестокость и силу, несла в себе отзвук на то чувство, которое внезапно и пронзительно охватило его. В его глазах возникло лицо бедной матери… Он вдруг ощутил бескрайнюю нежность, в которой растворялась и успокаивалась вся его гнетущая темная тревога.

И вновь представилось ему неузнаваемое, преображенное в своем беспросветном затмении лицо матери. Ее глаза, лишенные навсегда света любви и разума. А когда-то взгляд этих глаз был словно прохладная живая вода для его омертвелого детского сердца, опаленного страхом и ожесточением к отцу, который угрюмо властвовал дома, как властвует сильный и матерый хозяин-зверь в своей затаенной берлоге. И побои отца, которыми он, не стесняясь, в равной мере оделял и жену и сына, и злая нехорошая ругань его, и постоянная угроза, исходящая с его стороны, — все это предрасполагало к тревожной и молчаливой подавленности матери и сына. Но между ними была та горячая, безмолвная, потаенная и недоступная для власти отца нежность, которая помогала обоим выстоять в жестокие дни… И вот теперь, в эту минуту, прорвалась она снова к нему, чтобы утешить и обласкать его на прощание — бесконечная, вознесенная выше законов и человеческого суда, охраняющая от зла — материнская нежность.

И тут ему почудилось, что он ни от кого не убегает, а едет, направляется в какое-то обетованное, единственно безопасное для него место. Он взглянул в окно и увидел, что проезжает сейчас мимо знакомого села Рябуши. Проплыли невдалеке приземистые избы под двускатными железными и шиферными крышами, укрытыми белым покрывалом. Пошли заснеженные леса и поля. Замелькали светлые стволы березовой рощи, в глубине ее дальние серебряные деревья тихо кружились на белом ровном снегу.

Пока не приехала Бэла, баба Дора жила на веранде. Раньше у нее была отдельная комната в доме, но стало известно, что приедет племянница хозяина поступать в институт, и бабу Дору вместе со старым диваном перенесли на веранду. Были и другие комнаты, но в большой собирались по вечерам гости, в третьей спали хозяин с женой — вот и весь дом. Куда девать бабу Дору после, когда настанут холода, было пока неясно.

Но приехала Бэла, и все переменилось.

— Дядя! Тетя! Что это такое? — возмутилась она и, не желая никого слушать, перенесла постель старухи в маленькую дальнюю комнатку. Пришлось бабе Доре вновь возвращаться на свое прежнее место.

— Ах ты моя красавица! Огонь девка! — растроганно хныкал дядя. — Вся в мать! Ну просто копия! — Он обнимал Бэлу, прижимал ее к своему крутому животу и целовал в щеки, укалывая волосками густых маленьких усов.

Тетка промолчала — Бэла привезла большой, будто камнями набитый чемодан с разной южной снедью и насильно вручила ей все свои деньги. Почти двести рублей. К тому же тетке было неудобно перед чужими, что она выселила на веранду бабу Дору, мать умершего первого мужа, — всякий мог ее осудить, несмотря на то, что только из милости она столько лет продержала у себя эту бесполезную старуху.

Дядя с тетей уходили на работу, и Бэла, проснувшись, в одном купальнике расхаживала по дому, кормила бабу Дору, завтракала сама и потом выходила со своими книжками и тетрадками в сад. Там на раскладушке она лежала, подперев рукой щеку, и читала, а старуха в это время тихо дремала на кровати в полутемной комнате и, очнувшись порой, шептала свои молитвы.

Утомившись читать и разомлев под солнцем, Бэла глядела в землю и пальцем делала в ней прохладные норки. Когда на лбу и под глазами у нее выступал пот, она шла под душ, устроенный тут же, в саду, в виде будочки с железным баком на крыше.

Мокрая и веселая, вошла она однажды к старухе в комнату, принесла ей желтое яблоко, а другое грызла сама.

— Господу помолимся, — вздрогнув и приоткрыв глаза, произнесла баба Дора. — Это ты, Белочка!

— Ешь яблоко, бабуля, — сказала Бэла и протянула яблоко.

— Что ты, дочка! Где уж мне! Хлебец еле тру — зубов нету, восьмой десяток доживаю, слава те Христу-спасителю! — забормотала и закрестилась старуха.

— Так я через терочку! — решила Бэла, тут же побежала на кухню и вернулась с теркой, чашкой и чайной ложкой. Усевшись на утлый коврик на полу, она принялась за работу.

— Ешь, бабушка, в яблоках витамины, — говорила она потом, стоя на коленях у кровати и поднося к сморщенному рту старухи ложку с яблочной кашицей.

— Что ты, Белочка! Ай я ребенок? Дай-ко я хоть сяду. — Кряхтя, охая, она присела на постели и приняла чашку от Бэлы.

— Почему ты все лежишь, бабуля? — спрашивала Бэла. — Пошла бы на улицу посидела.

— А куда ходить, помирать уж надо, — возражала старуха, черпая ложечкой протертое яблоко и причмокивая от удовольствия.

— Здесь просто нечем дышать! Какой воздух, бабушка! — сказала Бэла. Она сидела на полу, раскинув длинные ноги, отклонившись назад и опираясь на руки.

— Господи, спаси и помилуй! Немытая ведь лежу, — ответила старуха.

— Так я сейчас тебя искупаю! — вскинулась Бэла, поднялась и снова весело поскакала на кухню.

На газовой плите согрела она два ведра воды, поставила к солнечной стороне веранды цинковую большую ванну, налила туда горячей воды, разбавила холодной и после вошла к старухе, напевая что-то на ходу.

— Вставай, бабуля, готово!

— Ох, господь сжалился надо мной, — бормотала старуха, поднимаясь с постели. — Думала, помру, тогда уж и помоют еще разочек. Подай-ко костыль.

— Зачем, баба Дора? Я тебе помогу. — Бэла подхватила старуху и понесла на руках. — Ну и легкая ты, бабуля! — смеялась она. — Ну, прямо как ребенок. Наш толстый Шамилька тяжелее тебя.

Бэла подвела старуху к дивану, развязала и сняла с нее головной белый платок с синими крапинками, сняла кофту, расстегнула и стала снимать платье. Раздев старуху и увидев ее тело, Бэла присела на корточки и закрыла лицо руками.

— Да что ты, Белочка? Напугалась? Да ведь все мы, старые старухи, такие, — принялась ласково успокаивать ее баба Дора.

— Бедная бабушка! Бедная бабушка! — прошептала Бэла и стала размешивать рукою воду в ванне, больно прикусив губы, чтобы не расплакаться.

Но, усадив бабу Дору в ванну, намыливая голову и взбивая пену в ее волосах, натирая мочалкой спину старухи, Бэла уже снова смеялась, разговаривая с ней, то и дело подливала ковшом горячую воду из ведра. Старуха сидела, зажмурив глаза.

— Тебе не холодно, бабуля? — спрашивала Бэла.

— А чего холодно? Ведь лето на дворе, — отвечала баба Дора. — Так ли я раньше мылась! Бывало, по три часа парилась, а еще выскочишь во двор да в снегу поваляешься. Зато и холода не боялись. Мы же, бабы в деревне, и не знали раньше, зачем теплые штаны и длинные чулки носют.

— Неправда! — смеялась Бэла. — А зимой как?

— И зимой. Бывало, поедешь за дровами в лес, а коленки задубеют, мороз лют! А только нагнешься, да потрешь-потрешь коленки рукавицей, да и бежишь дальше за санями.

Выкупав бабу Дору, переодев в чистое, Бэла уложила ее в постель, оставила блаженно дремать, а сама стала собирать тряпкой воду с крашеного пола веранды. Ведра с грязной водой она понесла через сад к канаве. Проходя по краю огорода, она заметила в соседнем дворе мужчину в полосатой пижаме, жадно смотревшего на нее. Он стоял неподвижно, в одной руке держал обрывок цепи, в другой — деревянную скамеечку.

Бэла рассердилась, вскинула голову и выпрямилась, но ей стало вмиг жарко от стыда: стыдно было даже просто идти, перебирая голыми ногами. Проходя обратно, Бэла краем глаза видела, что мужчина все еще стоит на своем месте, и тогда она собрала с раскладушки книги и ушла в дом.

Потянулись тихие дни августа, с томительной жарой, со звоном в ушах. Баба Дора начала вставать с постели и выходить с костылем на улицу. Она садилась на скамеечку возле калитки и осматривала всю улицу налево и направо. Бэла сдавала вступительные экзамены и часто уезжала в город с самого утра. Но к спаду полуденного солнца она неизменно появлялась со стороны станции. Тихо шла она по сонной дачной улице и с улыбкой подходила к бабе Доре — нарядная и красивая.

— Ну как, Белочка, сдала свой экзамен? — ласково спрашивала старуха.

— Сдала, бабушка, — отвечала Бэла и садилась рядом с бабой Дорой, морща под солнцем свой чистый широкий лоб. Надо лбом вились густые темные волосы.

— Ну и умница. Уж я-то за тебя все утро молилась.

Бэла приваливалась к плечику старушки и громко хохотала:

— Ну, бабушка! Разве можно? Надо было наоборот — ругать меня!

— Ругать? А чего же ругать? — не понимала старуха.

— А чтобы я сдала, не провалилась. Приметы не знаешь, бабуля!

— Да ведь бог-то поможет лучше, — убежденно и добродушно говорила баба Дора.

Низенькая, будто карлица, в белой кофтенке и длинной темной юбке, вся иссохшая и покореженная временем, она в эту минуту, однако, смотрела веселыми, живыми глазами. Брови у старушки были лохматые, сросшиеся и еще темные…

Вот и сегодня подошла Бэла к бабе Доре — будто из солнца сошла к ней, из его слепящего круга, в руке покачивается черная сумочка.

— Ты ела, бабушка? — спросила она.

— И-и, господи, спаси и помилуй! Много ли мне теперь надо, Белочка? У воробья корку отыму — вот и сыта.

— Нет, ты отвечай: ела или не ела?

— Бог послал мне заступницу, Христос-спаситель! Все о бабке заботишься, а бабку раньше никто не спрашивал, поела ли… Поела, красавица моя, пожевала я кашки.

— Ой, мама! Мороженое растаяло! — вскрикнула вдруг Бэла и начала рыться в сумочке, выбрасывая на скамейку тетради. — Ой, что это такое! — плачуще затянула она, держа далеко от себя бумажный брикет, с которого капало молоко. — Пойдем, бабуля, домой, я на блюдце выложу…

Тетка стала лучше относиться к бабе Доре, стала даже называть ее мамашей, как когда-то. Дядя все лез целовать Бэлу, колол ее лицо усами, все не мог налюбоваться на нее и часто плакал, вспоминая двух своих сыновей, брошенных вместе с первой женой давным-давно. Он всего год назад перестал выплачивать алименты. Дядя страшно волновался по поводу экзаменов, с работы часто заезжал в институт и пытался как-то хлопотать за племянницу. Во второй половине августа экзамены закончились, и оставалось лишь ждать результатов конкурса. Баба Дора в эти дни совсем ожила и даже сходила в гости к одной старушке на дальний конец улицы.

Бэла бродила по дому печальная, подолгу разговаривала с бабой Дорой и, когда та засыпала, выходила на веранду и тихо сидела одна на старом диване.

По всему саду в траве желтели упавшие яблоки, урожай на них был небывалый. В сад Бэла больше не шла загорать, без платья даже во двор не выходила: ее пугал сосед в полосатой пижаме. Встанет с ведрами у колодца и смотрит неотрывно на нее — Бэле он стал так противен и ненавистен, что даже мимо его дома не могла пройти спокойно. А всегда взлохмаченная старая женщина в цветастом сарафанчике, с голыми жирными плечами, появлявшаяся в глубине соседнего двора, казалась Бэле настоящей ведьмой.

Баба Дора однажды вышла на веранду, тукая своей клюкой, подошла к дивану и села с краю.

— Ну, чего ты горюешь, Белочка, чего маешься? — сказала она. — Бог даст, все будет хорошо. Вон ты у нас какая справная да умница какая. Тебе ли об чем беспокоиться? Таким завсегда бывает счастье.

— Что ты, бабуля, еще ничего не известно, — грустно возразила Бэла, поправляя косынку на старушке, — потому что конкурс очень большой — пятнадцать человек на одно место.

— Завела бы радиолу пластинки послушать или в город съездила бы, в цирк или в кино сходила.

— Бабушка! Пойдем сегодня вечером в кино! — обрадовалась Бэла новой мысли.

— Что ты, Белочка! Куда мне, старухе… И не подумаю!

— Ну, баба Дора! Ну, хорошая! Ну, умоляю тебя, сходим!

— И что задумала? Люди же засмеют.

— А что тут такого?

— Дак скажут: помирать пора, а она туда же, в кино, ползет, бога не боится.

— Ничего подобного! Пойдем — и все. Другие же старушки ходят!

Вечером они и впрямь пошли в клуб. Дядя с теткой, принарядившись, тоже пошли. Баба Дора в новом платке с красно-зелеными цветами по черному полю, в шерстяной серой кофте ковыляла с палкой в руке рядом с Бэлой. В клубе все расступились и пропустили Бэлу и бабу Дору вперед, они уселись во втором ряду. Дядя с теткой устроились где-то сзади. Румяная, с блестящими глазами, Бэла сидела возле старухи потупившись — на них со всех сторон смотрели.

Кино началось, и уже через минуту старуха задремала. Она положила на палку руки, на руки — голову, и только раза два поднимала глаза и взглядывала на экран. Мельком, из-за чужой спины, она успела заметить какого-то усатого человека, который все ходил и ходил возле стола. Потом она увидела бегущих по дороге людей. И еще раз промелькнул перед ней усатый человек: высунувшись из окна вагона, он плакал. Бэла сидела рядом, прижавшись к ней, горячая, большая и хорошо пахнущая. И сквозь дрему баба Дора привычно молилась богу и благодарила его. Вспомнил ее за все муки и послал перед смертью доброго ангела. И теперь всегда сыта она, ходит в чистоте и, дай бог, умрет грядущей зимой в такой же чистоте и в покое. А что умрет этой зимой, то казалось для нее делом решенным… И тут она совсем уснула, и ей приснились рыбаки на какой-то широкой реке, тянущие сеть. Когда же баба Дора очнулась, то в зале уже горел свет и все вставали со скамеек, Бэла заплаканными глазами смотрела на нее и смеялась.

— Что, бабуля, уснула? — спрашивала она весело.

— Уснула, окаянная, ох ты грех-грех! Мне ли, старухе, по клубам ходить…

Они вышли из зала после всех. Дядя с теткой ждали их на улице, дядя курил папиросу и держал жену под руку. Все четверо медленно двинулись к дому. Баба Дора ощущала себя усталой и счастливой, будто сходила не в клуб, а в церковь — святое место.

Сентябрь уже заканчивался, но дни стояли дивные, все ходили еще в летних платьях. Баба Дора говорила, что только в один год, лет пятьдесят тому назад, было такое же. По всей веранде катались яблоки, подобранные с земли в саду, а на деревьях их оставалось еще видимо-невидимо, ветки ломились. Тетка даже растерялась, не знала, что с ними делать. В институт Бэла поступила и теперь каждое утро уезжала на занятия, так что дом караулить оставалась одна баба Дора. Но уже вторую неделю лежала она больная и не выходила из своей комнатки.

Бэла перебралась в большую гостиную, спала там на новой тахте, но занималась и книги держала у бабы Доры. В тот день она сидела над конспектами за столом, как вдруг старушка завозилась на кровати, приподнялась и села.

— Чего тебе, бабушка? — спросила удивленная Бэла. Она сидела на стуле, обняв руками колено согнутой ноги, другую вытянула вперед под столом. С ноги этой соскочила голубая тапочка и лежала рядом со ступней, полной, белой, с ровными пальцами. На девушке была нарядная оранжевая пижама.

— Ты что ноне на учебу не пошла? — спросила старуха.

— Так сегодня же воскресенье!

— Вона. Соблюдают, значит, люди божий завет.

— Какой завет, баба Дора?

— А значит, шесть ден работай, а на седьмой отдыхай. Господь сам отдыхал в этот день, — разъясняла старуха. — Где же это моя палка завалилась?

— Зачем тебе палка? — удивилась Бэла.

— А пойду, хоть еще раз посижу на солнышке. Залежалась.

— Так ты выздоровела? Ура! — закричала Бэла, хлопая в ладоши. — И я пойду! Мы вместе погуляем!

— И погуляем, а что ж. Мы ж с тобой теперь как жених с невестой, водой не разольешь.

— Я сейчас! Только переоденусь! — крикнула Бэла, выбежала в большую комнату и через минуту уже вернулась, поправляя на себе вельветовый сарафан.

За окном потемнело, видимо, набежало на солнце облако.

— Ты что это, Белочка, в черное-то нарядилась? Одела бы что повеселее, — обратилась к ней старуха.

— Что ты, бабушка! Это же красный сарафан! — Бэла растерянно посмотрела на бабу Дору, а потом на свой винно-красный сарафан.

— Неужели? А мне видится — черный. Чудно! Видно, совсем слепая стала, темно в глазах-то.

— Ох, бабуля, боюсь, как бы не простудилась ты, — забеспокоилась Бэла.

— Мне ли простуды бояться, старухе. Пойдем-ка, дочечка, веди.

Дядя с теткой работали в саду: дядя в мятых штанах, в берете, собирал граблями сухие листья в кучи, тетка подбирала на фартук падалицу. Она была толстая, с огромной грудью, но белокурые кудлатые волосы ее очень красиво вспыхивали на солнце.

Пройдя за калитку, баба Дора собралась было устроиться на скамеечке, но Бэла потянула ее за руку. Она увидела ненавистного соседа в пижаме, — отложив на скамейку рядом с собой газету, тот уставился на них из-под соломенной шляпы.

— Пойдем, бабушка, дальше!

— Куда же идти-то? Я и здесь посижу.

— Ну, пойдем, бабуля! Ну, пожалуйста! Мы потихоньку.

— Ну, дак пойдем, господь с тобой, — согласилась старуха.

Очень медленно, садясь отдыхать на скамейки у чужих ворот, они прошли всю улицу до конца и оказались возле рощи. В воздухе непрестанно кружился сухой лист, сквозь стволы и ветки берез виднелось небо в облаках — синее и белое. Пройдя мимо рощи, они выбрались к подножию пологого косогора. По нему густо стлалась усталая осенняя трава да кое-где темнели полуосыпавшиеся кусты. Над вершиной бугра светилось чистое, с одним маленьким облаком высокое небо.

— Бабуля, давай залезем наверх! — предложила Бэла.

— Ахти, что надумала! — испугалась баба Дора. — Да как же это я заберусь живая туда!

— А я тебя на руках! — Бэла тут же взяла старушку на руки.

— Пусти, срамница! — Старушка отбивалась. — Люди засмеют: таскает бабку, будто кошку какую. Пусти-ко!

— Не отпущу! — смеялась Бэла, легко и быстро взбираясь по склону.

— Никого нет, бабуля, никто не увидит. Держись за меня! — кричала она и хохотала. — А то упадем и вниз покатимся!..

Но на вершине холма, осторожно усадив бабу Дору на сухую, в лохматой желтой траве кочку, Бэла сумрачно, исподлобья уставилась вдаль. Она стояла на коленях, опустив вдоль тела руки, прямые и длинные. Вдруг она вскрикнула протяжно, дико и непонятно и рухнула ниц, забилась в траве и зарыдала.

— Ах ты господи! Да что с тобой, дочечка?! — перепугалась старуха.

— Бедная бабуля! — шептала Бэла в траву. — Бедная, бедная ты моя!

…Поднявшись на вершину, держа старуху на руках, Бэла с ужасом почувствовала, что та стала совсем легкой — намного легче, чем даже была тогда, когда она купала ее. И как будто провалилась под ногами вершина бугра, будто полетела она с бабой Дорой на руках куда-то вниз, вниз, во мрак, и грозный неудержимый плач вскипел в ней.

Старуха молча, собрав вокруг рта скорбные морщины, высоко воздев лохматые брови, одернула на теплых сильных ногах Бэлы завернувшийся подол сарафана и перекрестилась.

— Бог дал ангельскую душу. Жалко ей, вишь, бабку чужую, а на что ей чужая бабка? — бормотала старуха. — Господи, не обойди ее своей милостию! Господи, защити ее! — прошептала она и стала часто крестить лежавшую на земле девушку.

Бэла вскоре затихла, но осталась лежать, будто уснув, и баба Дора ласково заговорила:

— А сарафанчик-то не испачкай, Белочка, встань, дочка. День-то какой ноне — как слезиночка божья. На огородах, в садах ботву жгут да листья. Вон дым-то какой: желтый-желтый, осенний. Так и стелет по всей земле. Яблочков нынче, гляди-ко, какой урожай — и ведь червяк не тронул, и роса плохая не пала.

Бэла поднялась с земли, платком вытерла лицо, откинула назад волосы. Земля раскрывалась перед ее заплаканным лицом вся желтая. В садах среди опадающей листвы обильно и ярко пестрели яблоки. За поселком виднелся светящийся багряно-желтый лес, выбежавший длинной полосой на край равнины. Посреди жухлой равнины двигалась темная цепочка электропоезда.

Над садами клубился дым, раскручивался в воздухе и таял в вышине. Дым вовсе не был желтый, как сказала старуха, был светлый, чуть голубоватый, а в тени своих изгибов густо-синий.

— Бабушка! — тихо позвала Бэла. — Правда, здесь хорошо?

— Хорошо. Тучки легкие, дождя не будет.

— Давай всегда будем сюда приходить?

— Дак хлопотно очень, Белочка, — ответила старуха.

И не стала она говорить девушке, жалея ее, что в последний раз, может быть, глядит с высоты холма на божий мир, что зимой надо ей непременно помирать… Но тут же и подумала с кроткой печалью: нешто пожить еще годик-другой? Ведь вот же есть еще на земле человек, не чужой для нее, и она теперь вроде бы для него не чужая…

Погасшее было на минуту солнце вышло из-за облака, зажгло его тонкий край, и вниз ударил луч — и, ярко-алая, засветилась одежда, и знакомое лицо, доброе и грустное, улыбнулось бабе Доре. Тогда она поняла, что человеческое счастье пахнет землею и травами, что дает оно великое успокоение и что даже светлые ангелы и крылатые серафимы на небе желают, может быть, только его и безутешно тоскуют по нему.

Карлов стоял во дворе у железного щита, с которого грубо намалеванный солдат совершал «отдание чести на месте». Высокий, сгорбленный, Карлов резко озирался, загнанно кося глазами. Я не сразу заметил, что руки у него связаны за спиной.

Это происходило в полдень. Уже собирались развозить по постам очередную смену, когда Санька Рунов привел к казарме задержанного Карлова. А перед тем прошла ночь и был другой день, на спаде которого в роту пришла тревожная весть: побег. Этот Карлов сбежал из строительной зоны да к тому же еще зарубил топором бригадира-заключенного. И всех нас, конвойных солдат, подняли в ружье и расставили по дорогам на пространстве километров в двести по кругу. И мы все простояли далеко за полночь, а некоторые так и до утра. Ночь же, помню, выпала нелегкая: ноябрьский вечер быстро сгустился в холодную тьму, и под ногами зазвенела прихваченная морозом дорога.

А в тот летний вечер, когда нас вместе назначили на чистку картошки, я спросил у Саньки Рунова:

— Значит, ты его еще вечером поймал?

— Ну…

— А где же вы всю ночь пробыли?

Мы сидели на кухне на поленьях, сняв широкие солдатские ремни, расстегнув воротнички гимнастерок и закатав рукава. На Саньке было полинялое, чистенькое обмундирование. Вокруг шеи белел подворотничок, аккуратно обшитый (по соображениям солдатской моды) прозрачным целлофаном. Санька ответил вопросом:

— Неуж тебе кто проболтался?

Спросил настороженно, вкусно выговаривая «о». На мгновенье он отвел взгляд от ловко работавших рук и поднял на меня серые, со стальным отблеском глаза; и они, посаженные с изящным раскосом, казались глазами какой-то птицы; и весь он сам, собранный, подтянутый и опрятный, был схож с этой неведомой мне птицей — некрупной, стремительной, сильной; и это сравнение приходило мне в голову всегда, когда видел я небольшую, слегка кривоногую, но ладную и крепкую его фигуру, когда наблюдал его быстрые, но всегда точные движения… Я удивился вопросу.

— Нет, — ответил ему. — А что?

— Ничего, — сказал он и улыбнулся. — Курить найдется?

Мы закурили. Пела вода, точась каплями из питьевого бака, падая с высоты в помойное ведро. Алюминиевые бачки, добела надраенные, стояли ровными рядами на деревянных некрашеных полках. В большой бак время от времени ныряла, чавкнув, очищенная картофелина.

— А все же, — продолжал я, — где вы ночь пробыли? Холод был — страшно вспомнить. Померзли, наверное?

— Было такое, — сказал Санька и вновь повторил: — А тебе точно никто не сболтнул?

— Никто ничего. А что? — удивился я.

— Да так…

— Что-то темнишь, друг.

— Да рассказывал я тут кое-кому… Было подумал: ай трепанулся кто?

— О чем? — спросил я. — Чего ты тюльку травишь?

— Много будешь знать — скоро помрешь, — сказал он тогда, поблескивая лукаво глазами, но в конце концов рассказал, как было дело, и его рассказ ошеломил меня с самого начала, потому что он начал со следующего:

— А я чуть не отпустил. Хотел было сам отпустить гада.

— Что?

— Точно. А потом он у меня сбежал.

— Как?!

— А вот так. Хорошо еще, что вовремя сбежал, а то ведь отпустил бы его, факт.

Было уже поздно. В казарме все поулеглись, притихли; сквозь закрытую кухонную «амбразуру» слышалось, как дневальный бухает шваброй в столовой. О проволочную сетку, набитую на раму окна, бились в бесполезном экстазе тысячи мотыльков, бабочек и каких-то бледных летающих тварей, не понимающих тщеты своих устремлений. От их безумного танца возникал звук — мягкий шорох, — как если бы беспрерывно осыпалось что-то очень легкое, очень нежное.

Тот странный ноябрь обрушился на наши степи с непонятной тяжелой погодой. Днем туман (накануне прошли дожди), душная сырость парного воздуха, а ночью зверство настоящего зимнего холода. К вечеру грязная земля загустевала, твердела и выглядела так, словно отныне и навсегда могла быть только холодной, мертвой, каменно-звонкой. Словом, лютою для нас была та ночь. Она не забывается.

…Вот уже наваливается темнота. В ней, приглядишься, шевелятся местами звезды. Выходит из-за туч почти красного цвета луна, неестественно чистая среди грязей ноября, словно чуждый всему земному космический корабль, не подбирающий робинзонов. А робинзоны рады даже тому, что в кармане лежит еще довольно полная пачка сигарет и коробок спичек… Стоя на промерзлых дорогах, можно покуривать и, вздыхая, тешить себя мечтою — в образе дымящейся миски с борщом, — глядеть на звезды и воображать, что, возможно, в других мирах такие же часовые стоят сейчас, поеживаясь, постукивают ногою об ногу и крепятся, исполняя свой служебный долг в злую холодину ноябрьской ночи. И эта ночная дума как бы снижает вселенную, и звездное небо оказывается совсем близко — штыком зацепить.

Дорога, затвердевшая в полужидкой осенней распутице, казалась бросовым участком земли, от которого человек должен уйти, не надеясь здесь увидеть хоть когда-нибудь что-то полезное для себя.

…А снизу ползет по ногам вверх, пожирая маленькое тепло усталого, встревоженного тела, мертвенный холод, и от него не отмахнешься, не отпоешься, не откуришься табаком.

И вот тогда-то приходит жалость. Жалость к себе. И злость, ненависть к другому. И дело представляется так: вот появится машина, сверкнут на повороте дороги огни фар, и ты встанешь тогда посредине дороги, поднимешь руку и остановишь машину. А там окажется эта сволочь, этот зверь, убийца, из-за которого все мучаются и не спят ночь, и еще неизвестно, в какое наказание обойдется для конвоя этот побег… «Встать, — прикажешь ты, — выйти из машины!»

Эта машина появилась из ночи перед Санькой на двадцатом от зоны километре, и ему, заранее поднявшему руку (с почтительностью жителя деревни, привыкшего «голосовать» на дорогах), ему и в голову не пришло, что он остановится — уже стал! — главным в этой истории, когда машина далеко еще, метров за сто до него, вдруг резко остановилась, скрежетнув тормозами. И тут Санька мгновенно все понял, и шофер, наверное, понял и взволновался, потому что он и фар не выключил и соскочил на землю; и когда Санька подбежал и с придыханьем спросил: «Куда?» — шофер так же коротко ответил: «Туда!» Но Санька и сам уже знал, куда ему бежать.

Карлов не видел подробной карты района, как видели мы все, отправляясь на службу, иначе он побежал бы совсем в другую сторону — прочь от своей ловушки. Широкий и глубокий оросительный канал изгибался в этом месте крутой дугою, и на вершине этой дуги, на мосту, был расположен Санькин пост. И надо бы Карлову бежать по касательной к дуге налево, но побежал он направо, где далеко впереди его ожидал другой канал, такой же глубокий и полноводный, сливающийся с первым и превращавший большой участок степи в полуостров, в предательский для него мешок. И туда, к самому дну мешка, устремил он свой отчаянный бег.

Все это опять-таки случайность, но для Саньки и для всех нас эта случайность оказалась счастливой, а Саньке она придала вдохновения в его преследовании. Вот как он сам рассказывал, пока мы чистили картошку:

— Слышу, значит, травой шебаршит, а трава там высокая, сухая; так и ломит по ней, как лошадь. Ага, думаю, не туда бежишь! Потом шваркнулся в лужу, — лед, слышу, зазвенел. А сам бегу, — патрон в патронник — и бегу. Ничего еще не видно, но слышу, чувствую — недалеко он. А потом вышла луна, и все стало как на ладошке. Ага, вижу его, голубчика, метров триста от меня.

Я ему: «Стой! стой!» — да из автомата очередью, над головой, конечно, а он только пригнулся ниже и пулей жарит. Ну, думаю, придется, видно, дуть за тобой до самого канала…

— Постой, постой! — вспомнил тут я. — Постой! Да ведь ты плавать не умеешь!

— Ну.

— Да ведь он мог прыгнуть в канал, переплыть и смыться!

— На-ка, выкуси! — сказал Санька и сотворил из пальцев некий символ. — Не тут-то было! Он и сам не умеет плавать.

— Что? И он? — Помню, как я был удивлен.

— Точно. Потом сам мне признался.

— И ты его у второго канала и сцапал?

— Так и сцапал, часом! Больно ты скорый, я погляжу. Мы еще сколько по-над каналом бежали, что тебе самый настоящий марш-бросок. Аж до самого того места добежали, где каналы стыкаются.

— Ну и как ты его поймал? Что он делал, когда ты его догнал?

— А что ему делать? Стоит, повернулся ко мне, варежку разинул и дышит как лошадь.

— А ты?

— И я стою, задыхаюсь. Шутка ли, сколько километров отмахали? Хорошо еще, что дело это привычное — марш-броски.

— А потом? А он?

— А он стоит и все тыкает. Под дых, значит, подперло. А над головой парок шевелится. Месяц как раз чистый был. Только и сверкает, бес, глазищами: туда-сюда, туда-сюда. Ну, я ему кидаю шапку и говорю: надень-ка.

— Какую шапку?

— А я ее подобрал, когда бежали еще. Он упал, верно, или споткнулся. Короче, смотрю: шапка валяется. Я ее хвать — и за пояс.

— Чудак! — говорю ему. — Время нашел шапки подбирать.

— А чего же, — отвечает, — шапка была хорошая. Не пропадать же добру.

— Ну а дальше?

— Дальше? Дальше — хуже. Он руками-то, значит, это место зажал, качался, качался, — упал и блевнул. Дело прошлое, я уже было перепугался, думал, концы отдает.

— Ну а потом?

— А потом я сел на бугорок, на травку, закурил и стал ждать.

— А дальше? Что дальше?

— А то… Тут только все и начиналось. Тут-то он и купил меня, дурака.

Санька дочистил и бросил в ведро желтоватую картофелину, встал, вытер руки о поварское полотенце, потянулся.

— Осталось маленько. Ошкурки потом снесем кабанам — и спать! Давай перекурим.

Мы закурили. Я сидел тогда и вспоминал ту же ночь, когда и я расхаживал в ноябрьскую стужу по дороге, одинокий, голодный, иззябший.

Картошку мы тогда вскоре дочистили. Навалили в фанерный ящик смуглые очистки и понесли к свинарнику, где в великом довольстве проходила жизнь ротных (отдельной конвойной роты) свиней. По большим официальным праздникам их прикалывали «для навара» к казенному котлу.

А за порогом пульсировала, шелестела и квакала душная летняя ночь; желтые огни прожекторов и ламп разлетались порхающими хлопьями — густая метель бабочек, мошкары и мотыльков вилась вокруг огней, и им, этим нежным частицам крошечных галактик, уже тесно было в воздухе, а их, прилетающих со всех сторон из степи, скоплялось все больше.

Мы прошли мимо белесого столба — на макушке его коротала ночь бессонная лампочка — и тут попали в такой хлесткий, густой вихрь танцующей мошкары, что нельзя было дышать. И мы живо смотались из этого разжиженного светом кусочка ночи — слишком неуклюжие в своих кирзовых сапогах, чтобы закружиться вместе с другими в лихорадочном танце этого быстротечного праздника.

А когда мы подошли к двери овощного склада, охваченной сложными кандалами запора, с килограммовым висячим замком, Санька вдруг вскрикнул, бросил свой край ящика и отскочил назад.

— Ты что? — удивился я.

— Ну их к бесу! Не пойду дальше, — сказал он и отошел к палисаднику, сплевывая.

— С чего это? — все еще не понимал я.

— Ну их к бесу! Сходи один. Терпеть не могу этого жабья. И глядеть-то на них боюсь, — сказал Санька.

Я понял все, взглянув вперед: на пути, у освещенной стены овощного склада, темнели серыми комочками десятки жаб. Грузные, анемичные, дряблые, сидели они плотным рядком под самой стеной, уставясь на нее вспученными, оцепенелыми глазами. И только изредка какая-нибудь из жаб вдруг судорожно дергалась в прыжке и тут же шлепалась обратно, с удовлетворенным видом глотая добычу. Здесь было место их ночной охоты, из темноты мягкими прыжками спешили к своему месту охоты запоздавшие ленивцы.

Делать было нечего — все оказывались при своих интересах; каждому хотелось в эту благостную ночь испытывать лишь благостные ощущения; но кому-то надо было все-таки работать, и я подхватил обеими руками ящик и один снес очистки любимчикам старшины, дружелюбно хрюкнувшим мне из вонючей темноты свинарника.

Когда я вернулся, Санька сидел в курилке. В землю был врыт железный бочонок, его окружал замкнутый квадрат лавочек. Мы закурили по последней.

— А ты знаешь, — сказал Санька, — дело прошлое, но я чуть не отпустил его, факт… И ходил бы он теперь на воле, волк зубастый. Я ему хотел сказать, что, мол, собирался тебя, враг, пожалеть и отпустить подобру, а ты чего сделал надо мной? Но не сказал. Больно наплевать — такому еще говорить! Так он тебя, и меня, и всех таких и за людей не считает; мол, я человек, а вы все вроде бы букашки…

Я сидел против него и молчал. Его суровый рассказ все еще звучал и жил передо мной. Вот каким он запомнился мне.

— Ты встань, встань! Земля-то, чай, холодная, — сказал Санька тогда Карлову.

— Сейчас, начальник, сейчас… Дай отдышусь… Сердце-то, сердце! Боже мой… ох, сердце! — стонал Карлов, но все же перестал кататься по земле и сел, низко склонясь к коленям, охватив руками грудь, и равномерно, словно бы в молитве, раскачиваясь взад-вперед. Он был в одной черной форменной рубахе и телогрейке, все еще без шапки. Над головой его курился пар.

— Ну подымайся — и пошли, — приказал Санька, стараясь говорить как можно решительней.

— Ладно, начальник, — сказал Карлов, — пошли. Твоя взяла.

Но, поднявшись было, он снова свалился на землю, и опять его стошнило. Санька осторожно приблизился.

— Ты что, земляк? — спросил он.

— Нет… — прохрипел Карлов. — О-ох, больно!

— Дыхалка еще не отошла?

— Нет, — бормотал Карлов. — Сердце. Ой, мамочки! Как пьяный… Туман в голове. Ох, боже, боже! Не могу, начальник. Видишь, всю кровную пайку стравил…

Он сидел на земле, вытянув вперед длинные ноги, ссутулясь. На голову была уже нахлобучена шапка, под ней лицо его казалось маленьким, безглазым.

— Не могу. Хочешь, неси меня, начальник. Или пристрели. Пристрели, начальник, — чего тебе со мной возиться? Мне теперь все равно хана…

Но вскоре он плелся впереди Саньки, высоко подняв острые плечи, сотрясаемый ознобом, пьяно спотыкаясь.

И они с полчаса шли так в темноте. Впереди брел Карлов, голые кисти рук упрятав под мышки, горбясь длинной спиной. Сзади шел, приминал сухую траву Санька, спотыкаясь о мерзлые кочки, прижимая к боку автомат, опущенный дулом к земле. Им нужно было и те километры пройти, что остались до перееезда, и вышагать по дороге еще двадцать километров до колонии.

— Сколько времени, начальник? — вдруг услышал Санька.

— Скоро двенадцать, должно, — ответил он, и ему стало тоскливо: он знал, что по дорогам в эту пору, в полночь, да в такое время года машины не проходят.

— Не дойду я, начальник, — опять донесся до Саньки ровный печальный голос Карлова.

— Опять сердце?

— Нет, сердце в порядке. Но я замерз, начальник. Я так замерз! Уж ты извини меня, парень, но, видно, мне не дойти… Ночь еще длинная впереди, ох, какая длинная! Если только машина ваша придет за тобой… Что? Как же ты не знаешь? Солдат должен все знать. К утру? Ох, до утра еще далеко.

— Ладно, — сказал Санька. Он уже решил, что делать. Он сам чувствовал, какая ночь предстоит, чувствовал ногами, обернутыми в теплые портянки и обутыми в сапоги, чувствовал всем своим уже остывшим вздрагивающим телом.

— Шагай к тому каналу, — приказал он.

Карлов свернул в сторону и молча пошел туда, куда ему велели. И они вскоре сидели у костра по разные его стороны, курили, грелись. Рядом была развалившаяся будка, вернее — две уцелевших еще стены и рухнувшая между ними крыша. В ней когда-то давным-давно размещались строители канала.

«Как тебя зовут, начальник?» — с этого начался их долгий ночной разговор. Санька сказал. И тут же сам узнал, что Карлова зовут Алексеем Лукичом. Ответил Санька и на другие традиционно задаваемые солдатам вопросы: какой год служит, женат ли, откуда родом?

«А я вот женат, двое детей у меня», — сказал тогда Карлов.

— Это он тюльку травил, зубы мне заговаривал, — рассказывал мне Санька.

Я же не совсем был согласен с Санькой. И вправду: кто знает, кому и в какой момент вдруг захочется рассказать о себе?

— Хитрый, бес! — говорил Санька. — Понимает, как к нашему брату в душу влезть.

«Что ты удивляешься? — говорил Карлов. — Я ведь на воле тоже человеком жил — имел семью, работал… Чего? Уже скоро сорок стукнет. Дело прошлое, но испытал я за свою жизнь кое-что! Вкусил я от радостей жизни. Дай бог и тебе, Санька мой дорогой, испытать того же! Кем работал? Сменным инженером на заводе. Это перед сроком, а так — кем только не приходилось».

— Важно он насчет баб брешет, ох, важно! — говорил мне Санька. — И такие, говорит, были, и сякие. Уши развесишь! И московские были, и ростовские, и всякие. Словом, хорош кобелина оказался!

Я рассмеялся. Санька так потешно выпевал свое «о»! Смеялся и он.

— Ему и срок намотали из-за бабы.

— Знаю, — сказал я. — Из-за малолетки.

— Точно, — подтвердил Санька. Он метко бросил очищенную картофелину в звякнувшее ведро и отложил в сторону нож. — Ну, давай твои болгарские, — потребовал он.

Мы закурили.

— Кипяточку тогда не было! Ох и чайку мне хотелось! Десять кружек выдул бы. Здорово хотелось пить. Да еще после сала и сахара. Сахар мы просто так сжевали, целая пачка была у него. Все это он, волчара, зашустрил еще до побега. Готовился, значит, заранее. Я тогда, как мы поели, и спрашиваю его прямо: «Что же ты, волк, человека-то убил? За что? — говорю. — Порубил человека, как тушу на мясо», — рассказывал Санька.

— Ну-ну… Что он тебе ответил?

— «А разве, — говорит, — Хорьков человек?» — «Как же, — говорю, — все равно человек». А он говорит: «Собака это, змея, а не человек…»

— А ты знал тогда… — начал было я. — Да откуда бы ты знал…

— Что?

— А за что он бригадира?

— Это он рассказал.

— Как, сам? — удивился.

— Ну да. Только не то, что было на деле. Тут он опять купил меня. Сказал, что все одно хотели Хорькова порешить, там клятву зековскую давали… «И ежели, — говорит, — я не убил бы — по той клятве порешили бы меня».

— Да, купил он тебя.

— Факт, купил, — сказал Санька. — Поверил я ему. А он, волчара, первого и убил бы, хошь ты будь, хошь я — только сунься ему поперек, когда он бежать надумал.

— Так оно и было… — сказал я.

— А нешто ты сам бы не поверил? Зек тебе денег не сулит, дает пожрать, покурить, ничего у тебя не просит, а только рассказывает там всякое… Неуж я знал, что у него на уме? Да еще этот трус подвернулся, как нарочно…

— Какой трус?

— А ты больно не торопись, ты слушай, — сказал Санька.

И я слушал.

До самого утра просидели они у костра. Санька так и не решился сходить попить на канал. Они тогда разломали и сожгли всю стенку будки. Костер из сухих досок горел жарко. Ночь прошла спокойно. Ничего не нарушило их уединенного случайного уюта. Только раз в темноте близко от них прошел табун лошадей — донесся глухой топот множества копыт; драчуны бранчливо взвизгивали, фыркали и всхрапывали, тихо вздрагивала земля.

Согревшись возле костра, что пылал с ровным потрескиванием, тихо беседуя, трапезничая и куря, они не замечали, как движется время, бесшумно клубясь в темноте над просторами глухой Сальской степи. Луна между тем порастеряла весь пыл своей ночной угрозы и, омытая нежной, еще глубоко самосозерцающей синевой предутреннего неба, бледная от бессонницы, низко склонилась к неясному, но уже различимому краю степи.

Ночь ушла, и, незаметно выделившись из тьмы, предстал перед ними мир внешний: темная, громадная туша земли в косматой щетине травы; утренний суетливый скрежет сорочьей перебранки; витые розовые столбы дыма над далеким — за горизонтом — хутором; звонко-золотая чекань длинных облачков над огнем и дымом пробужденного небосклона.

— Вот и все, — сказал Карлов. — Уже утро.

Казалось, что серебристый полусвет-полумрак утра, смахнув резкие, четкие тени, наделил его другим лицом — бледным, неожиданно моложавым и приятным, с глубоко посаженными темными глазами и сухими, четко обрисованными губами. Казалось, он забыл о том, что было позади, и не думал о том, что ожидало его. Но это только казалось.

— Куда ты торопишься? — сказал он Саньке. — Будь человеком, не торопи меня… Ах, убежать, убежать мне надо было от тебя, парень, убежать! Но, видно, не судьба. Эх, ноги, мои ноги! Сердце мое старое! Вы бы еще раз выручили Лешку Карлова! Ах, Лешка Карлов, Лешка Карлов! Лучший баскетболист в институте, перворазрядник! Но, видно, сама судьба, чтобы меня накрыл безусый мальчишка… Плавать я не умею. В институте тоже удивлялись. С детства это у меня. Водобоязнь называется.

Санька рассмеялся…

— Что? — удивился Карлов. — Что?! И ты не умеешь? — вскрикнул он. — Вот совпадение, а?

И он тоже рассмеялся.

— Я же говорю, судьба, — серьезно закончил он.

— Слышь, Лукич, — сказал потом Санька, — пить хочу. Хошь, постой здесь, а я сбегаю на канал.

— Нет-нет! — быстро ответил Карлов. — И я с тобой. Нет.

— Ну ладно, — сказал Санька, — пойдем, коли сам…

Они пошли к каналу, что высоким своим берегом поднимался из степи метрах в ста от них. И тут выскочил этот заяц, будто земля его выкинула. Серый, облезлый ком его тельца завилял почти между их ногами. Санька торопливо ударил одиночным, потом дал короткую очередь — заяц высоко подпрыгнул и упал на землю, перекатился через голову и остался на месте, только отмахивалась от чего-то его задняя лапка.

— Готов! — заорал Санька и прыгнул было вперед, но тут же опомнился и стал торопливо разряжать автомат.

А тем временем Карлов подобрал зайца и, прижав его к груди, дул на его мордочку, разглаживал обвисшие уши.

— Я думал, готов трус, — рассказывал мне Санька, — а он сидит у него на руках, бес, и носом дергает. А этот нянчит его все и кровь вытирает — я его пулей по голове задел, возле уха; оглушил, значит. «Будет, — говорю, — сегодня навар к нашей пайке». А он затрясся аж, глазами застращал. «Ах ты, — говорит, — бес, мерин актированный!» Ну и дела, думаю: сам не сжалился человека порубать, а тут над зайцем нянчится.

— Ах ты бедный! Ах ты маленький! Испугался, голубчик? — приговаривал Карлов над зайцем, который уже приподнял свои уши и часто дышал, испуганно вздрагивая и прикрывая глаза, когда его трогали.

— Ну а что с ним делать? — сказал Санька. — В суп его, косого. Чай, на то он и зверь лесной.

— Сам ты зверь лесной! — закричал Карлов. — Пошел к черту! Не трогай его, живодер!

— Полно тебе модничать! — сказал Санька, смеясь. — Давай-ка поскорее обдерем его.

— Гляди-гляди! — опять вскрикнул Карлов. — Знает, бес, где похавать искать!

Заяц зарылся головой под отворот телогрейки и там, поводя и вынюхивая носом, тыкался в пришитый широкий карман, где Карлов прятал еду.

— Нету ничего там, нету, дорогой, все уже съели, — говорил Карлов. — А ты отойди, убери свою пушку, а то она еще сама выстрелит.

И тут Санька опомнился. Он гладил рукой зайца, стоя вплотную к Карлову, и дуло автомата упиралось тому почти что в самое лицо.

— А чего же он тогда автомат не вырвал? Ужо если бежать надумал? А ты бы как посчитал? — спрашивал у меня Санька. — А труса мы тогда выпустили, — рассказывал он дальше. — Эх, как дунул он от канала — только хвост запрыгал!

После они подошли к каналу и взобрались на высокий глинистый берег. И тут со стороны переезда, со стороны далекой еще дороги показалась скачущая лошадь. Она бежала по гребню береговой насыпи. Не замедляя стремительного галопа, лошадь кинулась со склона вниз, проскакала стороной по степи, далеко обходя людей, а затем вновь взобралась на крутой вал берега, вытягиваясь всем длинным темно-гнедым телом, вздымая тучей пыль и осыпая глину из-под копыт.

— Что это сегодня: то заяц, то конь… — сказал Карлов, глядя вслед скачущей лошади, прислушиваясь к ее тревожному, вибрирующему ржанию. На повороте она стала видна вся — космы гривы летят по ветру, шлейф хвоста вытянут в линию спины.

— Видать, недалеко табун пасется, — сказал Санька. — Видать, отстала от табуна, а теперь догоняет. Слышь, как зовет?

— Хорош! А хорош конек, Санька, а? — воскликнул Карлов. — Ах, бог мой, как хорош! — А потом проговорил: — Почему я не конь, почему я не заяц, а, Санька? Почему, дорогой?

— Ну я пить пошел, конь! — крикнул Санька и стал сбегать по круче берега. И успел заметить, что над противоположным берегом уже повисло ржаво-рыжее солнце.

— Лукич! А ты не будешь? — крикнул Санька внизу.

Но Карлов не отвечал. Он стоял, высокий и тонкий, и все так же алчно высматривал скачущую лошадь.

— Эй, Лукич! Чего молчишь? Ай на воле-то неплохо? А? А хошь, я тебя отпущу? На все четыре стороны?

Карлов быстро оглянулся, улыбнулся, затем покачал головой:

— Нехорошо ты шутишь, Санька! Ох нехорошо! Лучше не тревожь ты меня. Не искушай лучше.

— Понимаешь, я же знал, что дело глухо — все равно ему вышака сунут. За что, думаю, за кого? За Хорька? А тот был тоже хорош гусь! Зеки сами на него обижались — он их обдурял и с прорабом денежки делил. Жулик, одним словом… Ну, думаю, убил человека, ну теперь его самого убьют… А я-то при чем? Думаю: ай и впрямь его отпустить? Ай сказать ему? Что иди, мол, парень, я тебя не видал.

Но этого Санька тогда не сделал.

— Как хошь, — сказал он и стал искать удобный подступ к воде.

Он положил автомат на низенький обрывчик, от которого вода когда-то обрушила, подмыв, большие глыбы глины, хотел осторожно сойти к воде, но вдруг сполз вместе с предательски осевшим берегом и глубоко увяз сапогами в желтую грязь дна. Вода взмутнела под треснувшим льдом. Санька ругнулся, отошел на несколько шагов в сторону и только тут нагнулся к воде, опершись одной рукой на мерзлый ком глины, а другой разбивая лед, что нарос за ночь широкой кромкой вдоль всего берега.

Когда и каким образом — так быстро и бесшумно — Карлов спустился к воде, Санька не заметил. Он услышал вдруг, как звенькнул ледок и тут же всхлюпнула вода. Обернувшись, он увидел только, как недалеко от берега суетятся частые маленькие волны и на них приплясывают осколки льда, а у самой воды стоит этот Карлов и смотрит на полынью. И опять Санька ничего еще не понял, он подумал, что Карлов хочет напиться, но не решается, видно, спускаться к воде в своих жидких ботиночках. Он неспешно выбрался на сухое место и снова взглянул туда, где все еще позванивали льдинки. Карлов обернулся, и тогда-то Санька оцепенел, замер, нет — полетел, низвергся, цепенея и замирая, в бездну жуткой догадки, когда увидел лицо Карлова; когда еще раз взглянул на полынью: там вода исторгла из своих глубин желтые клубы глины; когда посмотрел на то место, где лежал автомат и где теперь его не было.

— Лукич, что ты наделал!.. — тихо сказал Санька. — Да неуж утопил его, сука ты дешевая! — закричал он.

— А мне он ни к чему, начальник, — проговорил Карлов. И осклабился. — Я из него и стрелять не умею.

— Ух, па-адло! — задохнулся Санька. Вскипали слезы.

Но вдруг он осекся, встретив взгляд стоявшего перед ним человека.

— Понимаешь, гляжу я на него — и вроде бы не он это, — рассказывал Санька в тот вечер, держа в руке последнюю картофелину и глядя куда-то немигающими глазами.

Я сидел против него уже без дела, отложив в сторону нож.

— А он стоит и глядит на меня, и вижу я, что смеется, а ничего не слышу. И зубы скалит, и трясется весь, а я не слышу. Нешо оглох, думаю. Потом, слышу, закатился. Сначала тихо так, как баба, а после и вовсю. «Что, — говорит (это как смеяться перестал), — взял Лешку Карлова? Ты думал, просто взять Лешку Карлова? — И он помолчал, и все глядел на меня, а потом опять рассмеялся, а потом опять замолчал. — Лешка Карлов, — говорит, — жить еще хочет, слышь, чучело, — жить!..» Так и обозвал — чучелом… — Сказав это, Санька надолго умолк.

— Ну а потом? — спросил я. — А ты?

— Ух, думаю, змей! То был Санька и друг, а то враз — и чучело. Говорю ему: «Все одно ведь не уйдешь!» А сам соображаю: в случае чего бляхой гада.

— А он?

— Он мне: «Давай, парень, по-хорошему». А я: «По-хорошему теперь не выйдет, Алексей Лукич» — и было за ремень. Тут он лапу шасть в карман и ножик достает. Самоделка, небольшой такой, пальца на четыре как раз ножик. Ну, думаю, прощай жизнь — воткнет сейчас в глотку.

— Дальше, — говорю, — дальше…

— А что дальше? Нешо мне на нож кидаться? Он же, волк, опять давай скалиться, опять заливаться. Чисто больной! Ужо и рад я был до смерти, когда он отвалил… Стою, будто пень, и гляжу, как с берега комки катятся.

— Ушел?!

— Неуж нет? Не оглянулся даже. Ну вот и аминь! Дочистили. «Давай, слышь, по-хорошему…» Видал такого? А сам, змей, так глядел на меня… Вовек не забуду. Больно поганые глаза бывают у некоторых, скажу тебе. Одним словом, такой любого заглотит, хоть брата родного… Ну, теперь сгребем ошкурки да разом и снесем кабанам.

— Ладно, успеем, — сказал я. — Ты уж рассказывай до конца.

— Ну а конец простой. Без автомата, думаю, в часть ходу нету. Тут мало, что зека проворонил, тут, думаю, дело дисбатом пахнет. И полез я, родимый, в воду! Ух, и холодна была водичка! Аж будто шкуру сдирают, аж как будто глаза лопнут. Мама моя родная, думаю, зачем ты меня на свет родила! А тут еще и дно, как кисель, и ледком морду режет…

— Постой, Санька, — сказал я. — Ты же плавать не умеешь!

— А я и не вплавь. Я смотрю: от берега место недалече, и эта хмара со дна поднялась — значит, неглубоко. Снял сапожки, бушлат, шапочку… До самого горла залез, ногами шарю-шарю, а все не найду. Ну, думаю, спаси, богородица! — нырнул. Целый час, наверное, был окунувши, уже не помню: руками ли, ногами, — но нашел! А воды напился — во пузо было! Досыта.

— Судорогой не хватало?

— А бес его знает, может, и хватало. Уж я не помню, как и вылез. Говорю тебе — думал, шары лопнут.

— Ух!

— Неуж! — говорил Санька. — Собираю барахло, сапоги кое-как натянул, хотел уже сигать обратно до костра, а тут и появись эти лошади: весь табун шел по-над берегом. Ну, думаю, есть бог на свете! Поймал я одну, руками за гриву, сапогами в пузо — и давай, давай, матушка! Не уйдешь, думаю, гад! Теперь уж не уйдешь, вражина!

— Нет, постой, — пробормотал я, растерянный. — Постой… а как же ты коня-то поймал?

— Как? — Санька улыбнулся. — А я один посвист знаю, цыганский. Любую лошадь подмануть могу. Ай не веришь?

И он, подойдя к окну, раскрыл створки пошире, приник к проволочной сетке лицом и как-то удивительно, тихо и призывно запричитал, сопровождая это негромким свистом:

— Зорька-Зорька-Зорька!..

И в этом свисте, в этом ласковом голосе являлась все та же уютность его нрава, но было и еще что-то, настораживавшее, привлекавшее, уже вовсе языческое и непонятное мне. Тотчас же со стороны невидимой конюшни сквозь плотную толщу тьмы донеслись к нам фырканье, стук копытом о дерево и тонкое, дрожащее, чуть грустное ржание.

— Слышь? Зорька отзывается, — сказал Санька.

Этот Карлов добежал уже почти до моста. Он оглянулся и сразу все понял. Он остановился. И когда Санька, проскакав мимо, спрыгнул с лошади и пошел к нему, на ходу выдергивая из мокрых брюк ремень, Карлов сидел уже на земле, на кочке, низко склонив голову к самым коленям. И тут Санька стал выкрикивать свои противоречивые приказания:

— Ну, ты! — крикнул он. — Ну ты, гад! Встань! Носом в землю и руки назад, гад! Ну, ты, шевелись, а то приклада попробуешь! Встань, враг!

Вот и все, пожалуй, что узнал я от Саньки Рунова про дела той ночи, когда он ликвидировал побег. Был, помнится, еще у меня к нему вопрос.

— Почему, — спросил я, — все же он не порешил тебя тогда?

Мы уже выкурили по самой последней и шли в казарму спать. Спать, понимали мы, необходимо, но так было хорошо нам, погруженным в благостный омут теплой ночи, что у порога захотелось остановиться, прислушаться и прочувствовать еще одну — последнюю — минуту. И, торжественно промолчав эту минуту, Санька ответил:

— Я и сам об этом думал, как вел его… Должно быть, не смог. Не вышло, чай, у него: убить двух человек одного за другим. Крови лишней забоялся. Никак, наверное, это невозможно. Даже, если и самому хана.

В конце концов и тот тяжелый ноябрь миновал, и сразу же завыла степная зима. Наступили для нас, конвойничков, и для заключенных дни испытаний: и вьюгой, и нескончаемой зимней ночью, и окаянным холодом. И все мы думать забыли про Карлова и его побег, тем более что его куда-то от нас увезли. Но вот весной кругом растаяло, пообсохла затем дорога в город, и в мае приехала выездная сессия по делу Карлова, и она работала в самой колонии.

Я еще не знал тогда Санькиной истории, еще в будущем ожидали меня его рассказ и тот вечер, в котором он прозвучит, — так что я не очень-то хотел слушать суд. Но на танцах, происходивших на бетонном пятачке перед казармой, в тот вечер была эта фельдшерица, совсем недавно приехавшая работать в колонию. Я тогда стоял в сторонке и думал: как это занесло ее к нам, в наш обнаженно-грубый, суровый мир? В эту толпу загорелых, грубоголосых хуторских девчат? Что за обстоятельства привели сюда эту девушку с ее модным, облегающим, коротким платьем, с ее клипсами и химической помадой на губах? И тут подошел к пятачку наш лейтенант, а она сказала ему: «Пойдемте танцевать, Геннадий Игоревич!» А он ответил: «Нет, не могу, иду на суд, приговор сейчас будут зачитывать». — «Я с вами, — заулыбалась она. — Можно, Геннадий Игоревич?» — «Это тебе-то? — ответил ей лейтенант (он со всеми девушками был на „ты“). — А почему бы и нельзя? Ты все не привыкнешь, вижу, что на работе там, а не в филармонии». — «Не привыкну», — отвечала она, смеясь. И они ушли, и наш лейтенант был ей почти что по плечо, но вел ее под руку.

Суд шел в столовой, и возле барака гудела и шевелилась невидимых размеров серая и безликая во тьме толпа: заключенные, начальство в форме и какие-то люди в штатском. В стороне стояли офицеры, среди них я увидел высокого штатского с седой шевелюрой, там же находился и наш маленький лейтенант, но фельдшерицы не было. Ее я увидел уже в зале суда, в громадной, мрачноватой столовой (она же и клуб: в торце зала возвышалась сцена с раздвинутым занавесом). Фельдшерица сидела одна на длинной лавке, во втором ряду. Был перерыв перед приговором, и в дверях стояли дежурные с красными повязками на руках. Они-то и сдерживали натиск толпы заключенных, нажимавших с улицы. Я подошел и сел рядом с фельдшерицей. Она быстро оглянулась и тут же отвернулась. Я взглянул туда же, куда и она, и только теперь заметил Карлова. Он сидел сбоку зала, возле сцены за маленьким столиком, прямой и неподвижный, и меня поразило тогда его лицо, очень бледное, строгое, неожиданно моложавое и даже красивое. Позади его стояли по стойке «вольно» сержант Пеллых и усатый Ханахьян, оба вооруженные пистолетами. Рядом с Карловым, на конце той же скамейки, розовомясой внушительной глыбой возвышался надзиратель Горбач. Распаренный, потный, он откровенно дремал, свесив на грудь седую голову и придерживая на коленях фуражку.

В черные провалы окон напирали серые стриженые головы заключенных, прильнувших к стеклам, их глаза были повернуты все в одну сторону — на Карлова, невыразительные лица их изредка оживлялись шевелением рта, беззвучным из-за преграды стекол.

Горбач, очнувшись от дремоты, с тяжким сопением обтирал платком свою яркую лысину, Ханахьян свирепо дергал усами. Сержант Пеллых мерно переносил тяжесть тела с ноги на ногу. Известный всем в колонии кот Яшка кружился, досадливо жмурясь, возле входа, не решаясь выскочить во двор, прямо под ноги плотной беспокойной толпе. Все ждали конца этого длинного перерыва.

От праздничного тела фельдшерицы при малейшем ее движении исходил легкий, загадочный аромат каких-то духов и еще запах здоровой, чистой кожи, подолгу и часто пребывавшей в прохладной воде, принявшей в себя, растворившей в себе до предельного насыщения белый яростный огонь степного солнца — и этот сложный, могучий запах вызывал во мне смутные, щемящие воспоминания, нет, скорее грезы о каких-то громадных, солнцем залитых лугах, сплошь устланных свежескошенным сеном; о каком-то золотистом утре, опять-таки солнечном, когда в распахнутое настежь окно рушится голубая лавина неба, а белая занавеска изгибается парусом, удерживая от вторжения утренний свежий ветерок; а в белоснежной постели лежит — спящая ли тихо или уже проснувшаяся — лежит она, ну та самая, ну которая должна ведь быть у каждого хоть когда-нибудь…

— …Всех не пускать! Пусть войдут только бригадиры, нарядчик и завбани! — раздался тут низкий, грубый голос. И я сразу увидел его обладателя, не повернув даже головы, увидел, как стоит он, грозный «хозяин», сцепив руки за спиной и чуть пригнув голову, на которой даже фуражка как-то неловко накренилась вперед и вбок, подобострастно прикрывая глаза начальника блестящей черной ладошкой козырька.

И уже рассаживались молча офицеры и администрация колонии на передней скамейке; и уже забухали по полу ботинками бригадиры, пригибались низко и шли к задним рядам, снимая на ходу фуражки и торопясь, как запоздавшие зрители после киножурнала; и уже тучный завбани прорвался в зал — будто упал в дверь, — вырвавшись из дышащей трясины толпы, а в дверях дежурные молча боролись с другой привилегированной личностью жилой зоны — с парикмахером; и уже кот Яшка благоразумно спрятался в угол за цинковый бак с водой и оттуда с неодобрением следил за глухой толчеей в дверях, когда суд в полном составе занял место за столом на сцене.

— Встать! Суд идет!.. Приговор, вынесенный решением…

И тут я посмотрел снова на Карлова. Он стоял, прямой, отрешенный, за своим столиком, хорошо освещенный электролампами и софитом, и в лице его, как говорится, не было ни кровинки. Старшина Горбач стоял, неловко покоя свои багровые кулаки на мощных бедрах, водрузив на голову фуражку. Сержант Пеллых и Ханахьян взяли стойку «смирно». Головы и спины стоящих впереди меня были неподвижны, и голос человека с седой шевелюрой (он оказался председателем суда), этот резковатый, четкий голос затерянно блуждал между замершими людьми, облетал полупустой суровый зал, чуждый и безотносительный ко всему.

И в этом царстве неподвижности черный кот Яшка бесшумно прошел по диагонали немалого зала, скрылся под столиком Карлова и на мгновенье сверкнул глянцем холеной шерсти где-то у ног Ханахьяна.

— …Сопровождалось проявлением крайней жестокости и зверства и совершено при полном отсутствии смягчающих обстоятельств и причин, служащих оправдательными мотивами…

Не вдруг, исподволь, меня поглотила духота, нараставшая в зале по ходу дела. Невольно подумалось о весенней прохладе. Вдруг я вспомнил, что ведь еще только май во дворе! И мне живо представилась вся недавняя весенняя феерия этих степей.

Надежда начинала брезжить над конвойными вышками где-то в марте, нисходя с неба вместе с большими хлопьями влажного весеннего снегопада. А в апреле весна уже бодро звенела утренним льдом, булькала под хрящеватым снегом дорог водой потаенных ручейков, синела дальними проталинами в степи. Но все эти насыщенные соком солнца апрельские дни были лишь томительной прелюдией счастья, неотвратимое явление которого предощущали даже конвойные собаки, смешные и страшные в своих облезающих шубах, дни и ночи грезившие (совершенно начхав на службу), лежа на земле, положив на лапы вздыхающие задумчивые морды… Вот я вижу бледно-зеленый шелк по ровным просторам и дальним буграм степи. А вот и алые тюльпаны, за которыми хуторские девушки уходят в степь и пестрыми ситцевыми стайками, и в одиночку и возвращаются оттуда все с замкнутыми, усталыми лицами, сжимая в руках бесполезные вялые букеты… А в мае уже все купаются. Исхудалый Яшка равнодушно проходит мимо голубоглазой складской Мурки, будто и вовсе не причастен к ее очередной великой озабоченности. И оказывается, что весна-то уже, собственно, прошла. Длинные полосы пыли уже тянутся по дорогам вслед за бегущими машинами к самому горизонту, туда, откуда исходит (первыми легкими вздохами суховея) нешуточная угроза степного лета. Наступает время новых испытаний: пылью, едким потом, нудным бело-огненным кошмаром обжигающего солнца.

Лейтенант Парамонов шел не по дороге, потому что дорога к казарме, протоптанная через пустырь, хоть немного, да виляла, а лейтенант Парамонов всегда ходил по строго прямой линии.

«Хоть бы кто яму перед ним вырыл», — думала Дина Ивановна, глядя на толстые икры, тесно охваченные голенищами яловых сапог, глядя через открытое окно на уходящие эти ноги, вокруг которых она обвилась бы, кажется, да уж так обвилась бы, что умерла бы, а не отпустила.

Только что был у них разговор. Дина Ивановна в халате, нарочно запахнутом так, чтобы виднелись немного груди, раскрыла окно и поздоровалась.

— Здравствуйте, — ответил лейтенант.

— И куда это вы спешите? Мой ушел уже поднимать роту. Зашли бы позавтракали со мной, чайник еще не остыл.

— Спасибо, Дина Ивановна, не могу. Служба есть служба.

— Да вы бы хоть чайку, служба никуда не денется.

— Чай я пил, Дина Ивановна, так что благодарю, не хочется.

— Ну глядите, не пожалейте еще, Алексей Федорович, — сказала Дина Ивановна и с трудом рассмеялась.

А этот лейтенант даже не улыбнулся, отвернулся себе и пошел, заложив руки за спину, будто старик, а не мордастый парень двадцати четырех лет. Отойдя от окна, Дина Ивановна стиснула неубранную голову и потупилась, сдерживая стыд, злобу и слезы жалости к себе.

Ночью муж сбежал от нее — брякнулся с кровати на пол и уполз на четвереньках в темноту, она успела только цапнуть его всеми ногтями своей руки. Он гремел где-то в сенях среди кастрюль, дряблый и жалкий — каков он, знала она, без своей формы, без фуражки, кожаных портупей и капитанских погон, а она лежала одна, кусала подушку… Потом долго плакала и спрашивала себя, зачем живет на свете.

Утром Дина Ивановна нашла мужа на кухне спящим на трех стульях, одетым в ее старую кофту и диагоналевые форменные галифе. Он спал, удивленно подняв брови на своем курносом лице, и дул сквозь губы. Дина Ивановна растолкала мужа, и он, проснувшись, дико посмотрел на нее красными глазами.

— Очнись, на службу пора, — сказала она.

Муж покорно поднялся и зашлепал босыми ногами по крашеному полу, направляясь в сенцы.

— Да не забудь майку надеть, — сурово проговорила она вслед ему.

Но умытого, влажно причесанного, застегнутого на все пуговицы мужа она все же покормила и проводила. «Пустое семя, — думала Дина Ивановна, глядя на его сутулую спину, — зачем ты только на свете живешь, пустое семя. И где вы, наши дети».

И все же порой она жалела мужа и тихо плакала. Уже много лет он ходил в капитанах — все не повышали, и ко всему еще сунули командовать отдельной ротой на этот склад, куда добираться от железной дороги шестьдесят километров на машинах.

Дина Ивановна вышла на крыльцо и увидела все ту же ненавистную степь, пустую до самого безжалостно ровного горизонта, и только одна белая курица хоронила себя в землю, с самого утра ища прохлады. Солнце уже горело белым огнем над степью, злое, как сердитый бог, которого все позабыли и уже не молятся ему, а проклинают.

Из казармы на пустырь выбежали солдаты, неугомонный Парамонов был впереди — без ремня на гимнастерке, высокий, не знающий, куда выплеснуть свою лейтенантскую силу. За ним, голые по пояс, в одних штанах и сапогах припрыгивали солдаты, розовые сильные звери, топоча ногами и сверкая спинами. Они бежали по кругу, большому и совершенно ровному, как характер Алексея Федоровича, — и бежавшие только что далеко на левом краю пустыря уже нестройно грохали сапогами у самой калитки капитанского домика. И каждый из них поворачивал к Дине Ивановне свое круглое, счастливое от молодости лицо, и глупо желал ее и пробегал мимо, смеющийся, а ей хотелось распахнуть халат и показать им всем — этому играющему мускулами племени, что она еще молода и крепка и что напрасно они уносятся прочь в золоте восхода, считая себя более счастливыми, чем она, потому что нипочем для их юности вся эта громада мертвой степи, по которой разбегутся они потом, как дикие кони.

А этот Алексей Федорович, так похожий на мужчину своими бритыми щеками, крепкой шеей и длинными, невозможно красивыми ногами, — этот мальчишка скоро узнает, как жалка его сила перед неодолимой женской силой, и тогда он, Аника-воин, пьяно обмякнет, и уснет, и хоть голову руби — не очнется. Но… сама нежная темнота ночи будет защитой и не даст потревожить спящего лейтенанта.

Дина Ивановна наломала полыни на веник и стала подметать крыльцо и дорожку через двор. Душный полынный запах почему-то сильно тревожил ее. «Я живая, — думала она, — вот поэтому и несчастная». Мертвый мужнин окурок на дорожке был счастливее, чем она, Дина Ивановна, потому что окурку никогда не захочется чего-то такого, чего никогда уже не будет. Например, молодости, у которой тысячи дорог — покупай билет на любой поезд и кати в любую сторону.

И вспомнила Дина Ивановна Ростовский вокзал — как много лет назад уезжали с него молоденькие младшие лейтенанты на службу в Сибирь, где глушь и тайга, а к каждому младшему лейтенанту лепилось по молоденькой женщине — то были жены, такие же новоиспеченные, как и тоненькие веселые офицеры, и среди тех жен стояла она, Дина Ивановна. Сколько смеха, сколько песен, и надежд, и гордости собой! Старые небритые носильщики улыбались, глядя на них…

Прикрывая глаза ладонью, смотрела Дина Ивановна утренний развод караула, смотрела на марширующих солдатиков, дергающихся в строю и таких смешных издали. Среди них видела она самого серьезного, самого истового и увлекающегося мальчика — Алексей Федорович что-то резко и громко выкрикивал, командуя.

Гуляя после завтрака, Дина Ивановна вышла на одинокий травянистый бугор в степи и села, вытянув ноги. Отсюда она рассматривала знакомое и опостылевшее: казарму, свой домик, домик Парамонова, столбы гимнастического снаряда, свинарник, длинный склад за кирпичной стеной и круглую степь с одинокой бляшкой солнца над краем.

Вот ходит возле стены склада капитан, что-то выискивая на земле, как утильщик. Это ее муж. Нет на свете офицера добрее и заботливее, чем он, как любят и слушаются его солдаты и как боятся они строгого лейтенанта Парамонова! А вон солдат тащит ведро с помоями в свинарник, от его ног с кудахтаньем отпрыгнула белая курица.

Давит на лоб палящая пустота степного неба, клонит Дину Ивановну ко сну. Суслик, торчком поставив тело и нежно посвистывая, смотрит на нее словно ребенок: спи, усни! Но боится она уснуть, ей кажется, что усни она здесь, прямо на земле, а не в кровати — то уж больше не проснется. В голову приходит дремотная дума: может быть, солнце — это и есть бог, которому надо бы помолиться. Что же делать, как не молиться, если все выходит так путано и непонятно — ведь не разводиться же с мужем — человеком, которого она уважает, с кем вместе терпели и надеялись всю молодость и кто обожает ее больше жизни? А этот гордый лейтенантик… мало сказать, что он просто не любит ее, старуху.

Жестокая сила, что ты мучаешь человека? Господи боже, как некрасиво все получается… Может, и на самом деле оно бог — солнышко, но это такой бог, перед кем просто смешно и нелепо шептать человеческие слова. И что делать в такую жару до самого вечера — неизвестно…

А ночью, в просторной ночной тишине, сварливым голоском заливалась солдатская собачонка Тяпка, хотя лаять-то ей было не на кого, разве что на звезды. Они так близко подошли к земле и так густо теснились в небе, что зашибут, казалось, голову, вздумай пасть на землю. Среди звезд ярче всех светила одна блуждающая — то пробирался сквозь ночную тень Земли какой-то новый искусственный спутник. Часовой на вышке, нарушая инструкцию, запустил на всю мощь транзисторный приемничек, и гениальный голос поющего итальянского мальчика призывал в темноте святую Лючию.

Спят свободные от службы солдаты, пораскрыв в ночь все окна казармы, обняв подушки — своих безответных, набитых ватой подруг. Пляшет огонек папироски над лицом бессонного капитана, одиноко лежащего в супружеской постели. Дина Ивановна крадучись ходит вокруг домика лейтенанта Парамонова, словно волчица вокруг овчарни.

А в своей комнате лейтенант Парамонов, накомандовавшись за день и нисколько не притомившись, мечется на своей скрипучей солдатской койке. Он перегрелся на солнце, и теперь от прикосновенья смятых простынь жжет его тело. Для него настал час свидания, к нему пришла стройная блестящая красавица, она смотрит на него через плечо и стягивает чулок, поставя нежную ногу на крашеную казенную табуретку. И неважно, что красавица улыбнется то как Сильвана Пампанини, то как Марина Влади — важно для лейтенанта Парамонова то, что она нисколько не похожа на эту раскормленную капитаншу, которую он и на пистолетный выстрел не подпустит к себе…

Дина Ивановна стоит, прислонясь спиной к стене, придерживая у горла свой красивый белый платок, широко раскрыв глаза навстречу звездам. Ей не по себе от того, что охватило странное чувство: будто не вокруг нее простирается эта ночь, а светит своими звездами, звенит истошным собачьим лаем в ней самой — где-то внутри ее ломящей головной боли. Ей жалко мужа. Видно, настал потолок для его служебного продвижения, и надо бы ему учиться.

Но над головой вспыхивает и тут же в косом полете сгорает падающая звезда — словно кто чиркнул спичкой и не смог ее разжечь — и Дина Ивановна, вздрогнув, поворачивается и идет домой.

В Киргизии мне никогда раньше не приходилось бывать.

Приехав с аэропорта «Манас» в гостиницу, я сразу же поднялся в отведенный мне двухместный номер, вымылся под душем и, попив чаю, лег в белоснежную, похрустывающую чистыми простынями постель — накануне я почти не спал ночь. Был ранний вечер, сквозь высокое окно и застекленную дверь балкона светилось небо, еще полное жизни, и лишь несколько куделей облаков в небе были тронуты розоватой вечерней акварелью.

Незаметно я уснул — проснулся и увидел чью-то громадную спину, обтянутую белой рубахой. Здоровенный детина вешал кожаную куртку на спинку стула и, смущенно поглядывая на меня, собирался заговорить. Я не успел притвориться спящим и вынужден был ответить улыбкой на его приветливую улыбку.

— Извините, не знал я, что вы спите. Вижу, ключ торчит снаружи, постучал тихонько, никто не отвечает. Ну я и вошел.

— Ключ был оставлен специально, чтобы не стучали, — пояснил я.

— Вот видите, а я ворвался бесцеремонно, разбудил вас, — сетовал мой напарник, впрочем, весьма благодушно. — Знал бы, что вы спите, так я бы уж на цыпочках, бочком, бочком… Хотя время, доложу вам, еще детское.

Это был темнобровый голубоглазый атлет, смуглый, весь налитой заразительной мужественной энергией. Неловко было, глядя на него, валяться в постели расслабленным и вялым после сна. По привычке командированного человека, прошедшего через множество случайных, самых неожиданных встреч, я стал гадать, кто он. Шахтер? Почему-то его смуглота и мощная фигура вызвали во мне такое предположение. Но минуту спустя, когда он переоделся в синий шерстяной костюм для тренировок, я уже почти не сомневался, что передо мною спортсмен — какой-нибудь тренер по борьбе или водному поло.

— Туров, — представился он, подойдя к моей кровати и сверху вниз протягивая руку, неожиданно маленькую для такой могучей фигуры.

Я тоже протянул руку, хотя положение мое для подобного церемониала было весьма неудобным. Приглядевшись внимательнее к его круглому, добродушному лицу, я различил в нем, несомненно, восточные черты: широту скул, припухлость над верхними веками, широковатый короткий нос. И тут же почему-то решил, что это человек какой-нибудь редкостной специальности: взрывник, инструктор-скалолаз…

Но оказалось, что он инженер-экономист с кандидатским званием. И в республику из Москвы прибыл не в командировку, а по каким-то личным делам. Сообщил он это, расхаживая по комнате мягкими тяжеловесными шагами; подходил к окну, уже темному, и долго закрывал непослушную, цеплявшуюся штору — привставал на цыпочки, вытягивался всем телом и звучно похрустывал суставами. Настроен он был моторно, и чувствовалось, что мотор его не скоро стихнет. Но я успел уже окончательно прийти в себя, сна как не бывало, и, зная, что все это предвещает, настроился на долгий гостиничный разговор. Дело было привычное.

Я встал, и мы сварили чай в моей походной посудине, крошечной кастрюльке, с помощью электрического кипятильника, который я всегда беру с собою в поездки. По поводу моих дорожных приборов Туров высказался с большим одобрением, добавив при этом:

— Уважаю приспособленных к жизни людей. От них-то всегда бывает благо для ближнего, хотя бы в виде стакана чая…

И тут случилось неожиданное. Экономист опрокинул горячий чай себе на ногу и живо вскочил с места, отбросив грохнувший стул. Все произошло так быстро, что я не успел и пошевельнуться, а Туров уже стоял, держа пустой стакан в руке, и хохотал, сотрясаясь плечами.

— Ерунда какая, ах, какая ерунда! — сказал он, отсмеявшись. — Вот вам и благо для ближнего! — И, оттянув спортивные штаны на резинке, показал багровое пятно, украсившее его толстую, как бревно, мощную ногу.

— Давайте-ка еще вскипятим, — предложил я, — это ведь недолго.

— Нет уж, спать пора, — отказался он, раздеваясь, и, одним рывком разобрав постель, живо улегся на кровать.

Я допил свой стакан и тоже улегся. Но спать нам не хотелось. Где-то по соседству гремели мужские голоса, шло, видимо, веселье. Сосед мой, разглядывая что-то в потолке, спросил:

— Вы раньше бывали здесь?

— Нет, первый раз, — ответил я.

Перевалившись на бок, он приподнялся на локте, согнув руку, на которой вспухло белое ядро бицепса.

— В таком случае, дружище, я вам завидую, — сказал он. — Прекрасная страна Киргизия. Сам я уже третий раз сюда приезжаю. И тоже хорошо помню свой первый приезд. Только был я тогда не здесь, а в Джалал-Абаде. Это небольшой чудный город, весь в садах. Вокруг холмы, красные горы, на холмах тоже сады. Я там был поздней осенью, точнее, в середине октября. Еще висели на деревьях яблоки, вот такие, — показал он сжатые и сложенные вместе кулаки. — Было тепло, как у нас в Москве летом. Ах, какой же это город! Обязательно побывайте там, если будет возможность. Увидишь такой город впервые и подумаешь: вот место на земле, где бы можно прожить мирную жизнь, похожую на сон или сказку. Но однажды возле базара я увидел слепого нищего — в белой одежде, словно в исподнем, с деревянной чашкой в руке, куда он собирал милостыню. Он что-то такое гнусаво напевал про себя… Нет, дружище, и в Джалал-Абаде люди живут не как в сказке, чего уж там говорить. А городок действительно славный.

Я чувствовал, что мой сосед не просто охвачен желанием поболтать, разговориться о всяком-разном, как то бывает на командировочных биваках, в гостиничном номере; нет, он был чем-то возбужден, глубоко и потаенно взволнован. Юная ночь летела за окном, полная каких-то загадочных звуков. Грубые голоса пирующих иногда заглушали их. Мне почудилось, что где-то вдали проревел осел, хотя, спрашивается, откуда мог взяться сей зверь в столичном городе, почти в центре? Я ждал от Турова рассказа, такого же взволнованного и напряженного, как то состояние души, в котором он находился. Но я не хотел ничем выдать, что жду этого рассказа. Косой свет настольной лампы вылепил большие выпуклые мускулы на его теле, теперь он казался могучим борцом, олимпийцем, отдыхающим после победы.

— Базар в Джалал-Абаде замечательный, — заговорил наконец он. — Чего только там не было! Виноград, какой вам и во сне не приснится, гранаты, яблоки «апорт», огромные и совсем крошечные дыни. Ну, всего этого добра вы увидите здесь предостаточно в осеннее время. Базар, одним словом, был изумительный. Базарбаши там расхаживал, то есть начальник базара, высокий, с меня ростом, в коричневой шляпе… Он встретился нам, когда мы с двоюродным братом, у кого я гостил в Джалал-Абаде, шли вдоль прилавков. Брат был на большой должности, его в городе знали. Базарбаши подошел к нам и поздоровался, знаете, вежливо так, протягивая обе руки, что значит — особый почет. Мы хотели купить винограду. Так этот базарный начальник подошел к какому-то старику с бородкой и давай с ним беседовать. Я, знаете ли, наполовину башкир, мать у меня башкирка, отец русский, от матери я научился кое-каким башкирским словам, а речи не понимаю; то же самое и с киргизским, который схож с башкирским; и, однако, я примерно понял содержание беседы. Базарбаши спрашивал: знаешь ли ты, аксакал, кто этот человек? И показывал на моего брата. Это очень большой начальник и мой друг, так продай ему самый лучший виноград, понятно? Джякши, джякши, отвечает старик и набивает пакет отличным виноградом. О деньгах ни звука. Базарбаши берет пакет и уходит куда-то в сторону. Мы с братом идем дальше, вдруг откуда-то сбоку снова выныривает базарбаши и начинает прощаться с нами. Распрощались и разошлись, и после я смотрю — в сумке моей лежит тот самый пакет с виноградом. Когда успел сунуть туда пакет наш базарбаши и каким образом, я так и не понял. Фокус да и только.

Мы посмеялись, помолчали, поворочались в постелях. Туров спросил:

— Вам свет нужен?

— Хотите выключить? Пожалуйста, — ответил я.

Свет был немедленно погашен.

— Так-то лучше. В темноте мне легче разговаривается. Я ведь ужасный болтун, люблю поговорить. Вот считается, что болтуны обычно маленькие, юркие, глазки у них так и бегают. А во мне, знаете ли, сто пятнадцать килограммов. Ростом под метр девяносто.

В темноте мягкий бас моего соседа зазвучал и впрямь как будто бы увереннее, ровнее, а сам рассказ обрел связность и последовательность.

— Мы с братом раньше не встречались, я вырос в Москве, он здесь, в Киргизии. Наши матери родные сестры, а отец у него киргиз, молодец старик, одним из последних охотников на снежного барса был. Тогда я только что закончил аспирантуру, выдался у меня отпуск, ну, мать и отправила меня к сестре в Джалал-Абад. Брат был сильно занят, но мы все же находили время, чтобы поразвлечься. Сходили в горы пострелять уларов. Однажды в выходной день брат взял машину, и мы поехали в ущелье Кара-Алма. С нами были один корреспондент областной газеты с женой и знакомая девушка Алмаш. Ну, приехали в ущелье, брат с шофером остались разводить костер и жарить шашлыки, а остальные разбрелись по лесу собирать орехи. Там замечательные ореховые леса, грецкий орех валяется прямо под ногами, ходи да выбирай его из-под листвы. Представьте себе рай на земле, вот что такое Кара-Алма. Дикие яблони усыпаны плодами, причем это не кислятина какая-нибудь, а сочные, нежные яблочки, довольно вкусные. Деревья алычи с красными, черными, желтыми ягодами — совершенно, знаете ли, райские кущи. Ежевика черная, переспелая, на кустах. Горная речка — вода хрустальная, холодная, гремит, бежит между камнями.

Если вам когда-нибудь придется там побывать, то вы тоже, как и я, навсегда запомните эти места. Они останутся в вашей памяти как самое яркое видение. Извините, что я вынужден говорить так красиво, но что делать, если в жизни есть такие вещи, о которых мы не умеем говорить просто, хорошо и без этих красот… Вот если бы вы или я, скажем, попали в другие миры, на иную планету и у нас стали бы спрашивать, какая она, наша Земля, то мы бы в первую очередь вспомнили, наверное, о таких местах, как ущелье Кара-Алма. Наверное, и у вас в памяти есть что-нибудь подобное?

— Несомненно.

— А мне, признаться, даже не хочется больше побывать в Кара-Алме.

— Почему же? — удивился я.

— Боюсь чего-то… Не уверен, что новые впечатления будут такими же, как первые. Для этого понадобится стечение слишком многих обстоятельств. Ведь никогда уже мне не быть столь счастливым, свободным и молодым, как в тот год, когда я приехал к брату в Джалал-Абад. И не будет той погоды, того солнца, как в день нашей поездки в ущелье. Разумеется, что все такое может повториться — и погода, и солнце, и усыпанные яблоками деревья, да только не будет в райском саду одной распрекрасной Евы, которая и сделала счастливым для меня этот день. Я сейчас говорю не о девушке Алмаш, которую мой брат пригласил ради меня, чтобы я не скучал. Нет, я имею в виду другую — жену корреспондента Гаяну. Я с нею пошел за орехами, потому что идти в лес вдвоем с Алмаш было бы неудобно, девушка и так стеснялась той роли, что выпала, как она догадывалась, на ее долю. Корреспондент же был ее старым знакомым, даже родственником. И мы с Гаяной, прыгая по камням, перебрались через речку и пошли вверх по склону.

Сначала мы пробирались меж больших камней, они были теплые; я протягивал ей руку, когда было круто. Выше начались яблоневые заросли. Под деревьями в траве словно яркие ковры были разостланы — так много валялось паданцев. Среди яблонь мы с Гаяной уже затерялись, отбились от остальных. А скоро вошли под ореховые деревья. Это были настоящие гиганты! Я выломал две рогульки, и мы принялись шарить в палой листве, искать орехи.

Вернулся на круги своя житель мансарды — когда-то было ему двадцать лет, стало сорок, видит он из окна чердачной каморки ветку дерева, с безупречным совершенством нарисованную творцом. Видит ближнюю часть железной кровли — краска сурик, коричневая и запыленная, воронка же водостока на углу крыши из серого ведерного железа. Видит тусклый желтый дом напротив, весь исчерканный ветвями апрельских голых деревьев, за ними таинственные окна, рамы которых покрашены тем же прозаическим суриком. За студенистыми стеклами этих окон томятся вяло обвисшие тюлевые занавески, которые не шелохнутся. А в одном окне, на самом верху, нижний угол занят кипою кое-как наваленной старой бумаги, и мнится бывшему жителю мансарды, что в этих бумагах таится чья-то безысходная надежда переделать весь мир или записано учение о том, как человеку научиться летать исключительно с помощью одного лишь усилия воли.

Гул машинный, как стихия природы, объемлет заоконный мир, и странными всплесками дремучей и случайно уцелевшей жизни звучат средь этого рокота воробьиные крики и вороний старческий ор. Апрельские крохотные снежинки приплясывают за стеклом небольшого окна мансарды, еле видимые мушки-снежинки, эти последние выродыши умирающей стужи, и житель мансарды с бесконечной жалостью провожает взглядом случайный полет каждой снежинки, потому что все это есть не что иное, думает он, как наглядность закона невосполнимых утрат, спокойно доказуемого жизнью.

Двадцать лет тому назад была эта же мансарда, и желтый дом был напротив, и каменный полуколодец двора, и просвет слева от края желтого дома, и даль московских сплошных крыш — мир особенный, населенный кошками, лужами, закопченными трубами и телевизионными антеннами — двадцать лет назад житель мансарды, тогда еще студент третьего курса, видел по вечерам, подойдя к окну, всегда одну и ту же картину. В желтом доме на втором этаже помещалась некая картонажная мастерская или что-то по изготовлению канцелярских бумажных товаров. Белокурая женщина в синем халате работала за столом с кипами бумаг, и в том окне напротив она была видна единственная, вся высветленная мощным электрическим сиянием, других рабочих рядом с нею не было, и казалось, что исполняет она какой-то заколдованный урок. Молодой житель мансарды с восторгом разглядывал ее светлые, должно быть, выцвеченные химией волосы и приветно махал ей рукою, и она махала в ответ, рукава ее халата закатаны были выше локтя. Потом студент задергивал шторку на окне, ибо ему нужно было переодеваться, ужинать, читать книги, но, делая все это, юный житель мансарды то и дело поглядывал на белую, давно не стиранную штору, за которой таилась огромная ночная Москва в машинном гуле и лязге, в тысячах созвездий электрических огней, — в великом своем деянии, стоящем превыше добра и зла.

Юноша, одиноко живя в мансарде в К-м переулке, в те годы часто думал о причинах странного положения человека, когда он должен выбирать между добром и злом — хочет первого, а выбирает почему-то второе. А великий город впитывает в себя, словно огромная амеба, всех и всякого с его выбором и решением — впитывает и переваривает. И летит к небу ярый дым из высоких труб, и кажется при этом, что так вот и рождаются облака…

Чтобы не отвлекаться и не погрязать в бесплодных мечтаниях, студент иногда, вернувшись с занятий в свою комнату, не раздвигал занавесок и не выглядывал в окно. Но проходило несколько дней, и опять житель мансарды, приникнув лбом к холодному стеклу, махал рукою, а девушка-работница радостно отвечала теми же знаками привета. Житель мансарды был в душе большой гордец, ибо об этом доподлинно мог бы сказать он же сам лет двадцать спустя, но в том году, весной, когда он каждый вечер боролся с искушением раздвинуть занавески на окне, он думал, что его не гордость снедает, а берет благоразумие. Надо было усиленно заниматься, чтобы электронная промышленность получила в его лице хорошего специалиста, а тут какая-то крашеная блондиночка машет рукою, отвлекает его от учебников.

Много раз студент задергивал и открывал шторы на окне, и вот однажды в полночь он стоит у проходной какого-то предприятия, ждет ту, которая сумела сообщить ему время окончания своей работы, написав на картонном листе большими цифрами число 12. Вот она с величайшей простотою и охотою идет к нему в комнату и остается у него, а он волнуется, цепенеет от страха, как бы не заметила хозяйка квартиры, дама строгая при подобных делах, к тому же это всего второй случай в его жизни, и он никогда еще не видел женской красоты столь безупречной.

Вскоре он стал бывать у нее, в ее странной комнатке. В ней не имелось ни одного прямого угла, а самый дальний от входа был настолько острым и задвинут так глубоко, что туда, казалось, невозможно и пробраться — разве что боком, изо всех сил втягивая в себя живот… А хозяйка странной комнаты (дом с улицы был немного похож на корабль, кирпичный корабль с острым носом, разрезающим перекресток на две части) гордилась ею и не могла нарадоваться. Было это первым в ее жизни собственным жильем — после детского дома, куда попала она, осиротев с пяти лет, да после многих годов, проведенных в рабочих общежитиях.

По прошествии некоторого времени я уже собирался перебираться к ней на жительство, как меня остановило вдруг однажды ею сказанное: «Тебе не кажется, что мы с тобою ходим вокруг какой-то катастрофы?» И, проговорив это, она улыбнулась, как и всегда, широко, белозубо, с желтоватыми искорками в глазах. Меня этот вопрос задел, потому что вполне точно определил и какие-то мои смутные ощущения. Хотя, разумеется, о какой катастрофе толковать, когда тебе всего двадцать один год, а ей двадцать два (на год она оказалась старше), и мы оба были свободны, и не шла война, и нам было хорошо? Как-то я вернулся в свою мансарду, чтобы подогнать запущенные учебные дела, и, зная, что она работает в ночь, подошел к окну и раздвинул занавески. Моя подруга была на месте, привычно махнула мне рукою, улыбнулась — и вдруг, замерев на минуту, внимательно уставилась в меня, и улыбка исчезла с ее лица. Оно стало неимоверно печальным, это лицо, ярко освещенное сильными лампами, оно выглядело чужим и незнакомым. Я тоже долго, неотрывно смотрел на нее, и в этом нашем странном разглядывании друг друга была какая-то беспощадная откровенность, смысла которой не дано было знать ни мне, ни ей.

Потом произошло то, что и должно было произойти. К началу лета я уехал со студенческим строительным отрядом и лишь к концу сентября вернулся назад. Сказать правду, я не особенно скучал по своей подруге, когда жил в совхозе и строил вместе с друзьями-товарищами свинокомплекс; но, вернувшись в Москву, я в радостном нетерпении кинулся к ней, к ее смешному дому, похожему на кирпичный корабль. Этот дом стоял в одном из тихих искривленных переулков старой Москвы, недалеко от Крымского моста, и со двора поверх каких-то каменных заборов, расположенных гораздо ниже по уровню, можно было увидеть серебряный блеск Москвы-реки. Теперь этого дома нет — на его месте выросло что-то бетонное и стеклянное, научно-исследовательское, — утонул славный кирпичный корабль в океане времени.

Моя подруга оказалась в больнице, да почему-то еще и в такой, куда никого не пускают, даже родных и близких. Мы посмотрели друг на друга через окно, я стоял внизу, на улице, среди что-то кричащих, приставив руки ко рту, посетителей, она — в палате на втором этаже. Беременность сильно исказила ее облик, к тому же она коротко остриглась, то есть попросту откромсала волосы чуть пониже уха, и они, некрашеные, выглядели довольно темными. Большой живот ее был мне хорошо виден снизу. Я только и смог понять по ее записке, выброшенной из форточки, что она решила рожать, что беременность протекает не совсем благополучно. А я и не знал, что она беременна. Знакомо помахав рукою, она исчезла…

В ту осень в Москву приехал друг из Новокузнецка, борец-вольник, на чемпионат по вольной борьбе, и ты целую неделю ходил смотреть соревнования. А когда друг уехал обратно к себе в Сибирь, ты, насытившись спортивными зрелищами, нехотя отправился в больницу. Нечего мне брать на себя то, за что должны, по всей вероятности, отвечать другие, думал ты. Меня не было в Москве почти четыре месяца. Когда я уезжал, она ни о чем таком не говорила. И писем мы за это время друг другу не писали. Да и сейчас — разве хотя бы намекнула она в записке, что ждет именно нашего ребенка? «Жду ребенка. Дела идут неважно. Будут до конца держать под наблюдением» — вот что сообщалось в записке. А ведь я помнил, как она говорила мне неоднократно: «Я свободная женщина. Я буду жить так, как мне хочется». Что ж, я уважал ее взгляды и верил, что она всегда так и будет жить. На лице у нее были ранние морщины, но они ее не старили. Она чуть картавила, и это ей очень шло. Мне с первого дня, а потом и всегда было хорошо с нею. И все же значит ли это, что я должен поступить так, как «повелевает долг»?

Мне никогда не забыть той поездки — сначала в метро, потом долго троллейбусом. Была осенняя слякоть на улицах, небо хмурилось, и лица людей казались мне слишком откровенными — печать некоего знания, невеселого и, впрочем, никому не нужного лежала на этих лицах. И сейчас, когда я сижу в старой мансарде и внизу возле дома стоит моя машина, на которой я и совершил сентиментальное путешествие вспять по времени, мне нечего лукавить перед тобою, дорогой мой житель мансарды. Да нужно ли это хотя бы московским улицам, вид которых неузнаваемо меняется каждую сотню лет? Нужно ли наше пресловутое благоразумие этой ветви апрельского дерева, чьи узелки и почки полны нетерпеливой энергии новых деяний? А я в тот день решил все же встретиться и поговорить с моей беременной подругой. Я прошел в канцелярию больницы, с трудом выпросил разрешение и, натянув выданный в гардеробной белый халат, отправился искать нужную палату. Мне было разрешено лишь вызвать в коридор больную, но я забыл об этом и, предварительно постучав в дверь, вошел в палату. Я увидел очень большую комнату, заставленную множеством кроватей, и на каждой лежало, кто на боку, кто на спине, по беременной женщине. Они внимательно, непонятно смотрели на меня. Но той, к которой я пришел с визитом, не оказалось — увели на процедуры, и я быстро покинул палату. Пошел по коридору куда-то наугад, на меня наткнулась пожилая седая нянька, полная, розоволицая, схватила за рукав и потащила к выходу, в крик ругаясь, что сюда никому нельзя. Я покорно шел за нею. И вот, проходя мимо застекленной двери, я увидел мою подругу, которую вели под руки две медицинские сестрицы… Ты помнишь, какое у нее было лицо, какой вид? Может быть, вся проза жизни и ее неволшебная, земная — земляная сторона открылась в этот миг тебе, и ты не остановился, прошел мимо, влекомый за рукав толстенькой белоголовой старушкой. Ты вышел на улицу и слился с толпою, готовой к принятию самых благоразумных решений.

Но зачем ты пришел сюда и разговариваешь с юным и бедным жителем мансарды? Неужели тебе ко всему еще нужно и оправдаться перед ним? Зачем, бедняга? Достаточно и того, что ты ушел тогда из больницы и больше никогда, никогда не видел эту женщину. Мансарду ты тогда покинул, вся твоя жизнь дальше покатилась по путям благоразумия, конечно.

Я еще минуту посижу в каморке, прислушиваясь к шуму, гулу городской стихии, к воробьиному чириканию и вороньему карканью. Затем открою окно и, перегнувшись через подоконник, посмотрю вниз и увижу, как уходит куда-то по своим делам житель мансарды в лохматой кроличьей шапке. Я не окликну его, потому что это было бы бесполезно: я могу отсюда увидеть его, я вижу его, а он-то меня увидеть не может! Мне известно, как сложится его жизнь дальше, а ему-то откуда об этом знать? Где-то, полагаю, есть у меня сын или дочь, но предполагать подобное я могу лишь неуверенно. А уверенно говорить я могу лишь о том, что у меня теперь есть жена, не захотевшая рожать, и машина «Жигули», порожек которой уже прогнил насквозь, ибо в свое время я не сделал машине антикоррозийного покрытия.

Мой сын сначала летал на дельтапланах, затем, после техникума, ушел в армию, вернувшись, занялся управляемыми воздушными змеями. Они запускаются на двух нитях, концы крыльев у них пружинят, поэтому, говорит сын, змеи сами регулируют силу встречного воздушного потока. Я не знаю, чем он увлечется дальше, может быть, освоит полет с помощью мускульных усилий, но, когда молодому человеку двадцать с лишним лет и он ни о чем не хочет знать, кроме полетов с помощью разных крылатых машин, мать подобного молодого человека должна испытывать хотя бы некоторое беспокойство. Но я ничего особенного не испытываю — лишь досаду по тому поводу, что у меня всего одна комната и я никак не могу выспаться. Сын после работы, придя из своего заводского КБ с нерастраченными в день молодыми силами, сидит за столом до полуночи, рисует, пишет и чертежничает, а мне спать не дает. Примется мастерить калифорнийского змея, и тогда я должна помогать — варить клей, резать пленку, держать планочки за концы.

Иногда я смотрю на этого огромного по сравнению со мною детину и со страхом думаю: да неужели я… Когда-то с мучительным трудом это я исторгла его семимесячным из себя, и мне сберегли его под стеклянным колпаком. Это чахлое существо, весьма похожее на иссохшую обезьянку, почти неспособно было жить. И, только дав ему грудь и почувствовав, как бежит-переливается молоко из меня в него, я ощутила первую нежность к сыну и нашу нерасторжимость на этом свете.

Однажды сын спросил у меня: «Неужели за двадцать пять лет усердной работы ты не заслужила себе лучшего, мама, чем эта однокомнатная бобровая хата, берлога, а не жилье для нормального человека?» На что я ответила: «Честно, сынок, — я и этого не заслужила. Потому что, хотя я и кончила заочно институт, какой из меня специалист? Не было у меня возможности становиться хорошим специалистом, потому что надо было лечить тебя от болезней, водить в ясли, провожать в школу, отправлять в детский санаторий на Крымском побережье… А помнишь, — спросила я, — какая у нас была до этой квартиры комната? Неужели не помнишь? Это была смешная комната с длинным-длинным острым углом. Ты же любил заползать туда и спать, засунув голову в самый дальний конец этого угла, я вытягивала тебя оттуда за ноги. Неужели все забыл?» — «А когда же, — спросил сын, — ты выучиться-то успела? Я ведь и этого не помню».

Как раз в те годы и выучилась. Ты по вечерам спал, сынок, а я училась. Вообще-то у женщины, если нет мужа, времени может хватить на все, было бы желание. А вот если она любит кого-нибудь, то все ее время уходит на эту любовь… Разумеется, подобных слов я перед ним не произносила; как нередко бывает у меня, я начинала с сыном разговор, а после продолжала его не вслух, а про себя.

Он не помнит старой комнаты. А ведь мы уехали оттуда, когда ему было почти три года. Ну, если так, то он не помнит и ржавое ведро, об которое расшиб себе ротик и выбил передние зубы, в том ведре сосед-механик держал какие-то железки и гайки. Когда я, порою уставясь глазами в некое пространство, начинаю что-нибудь вспоминать, то меня вдруг охватывает головокружение, словно я несусь на каком-то летательном аппарате или в ступе Бабы Яги над туманными колоссальными пространствами. И дело в том, мой милый, что в тех пространствах никого нет, кроме меня одной: мир воспоминаний есть вымерший мир, где жива осталась лишь одна душа — твоя. Но я хочу тебе сказать, мальчик дорогой, что не очень-то уж я ценю мир собственных воспоминаний. Мне гораздо заманчивее представить тот мир, в котором ты будешь жить уже без меня.

Там наступит какой-нибудь теплый вечер. Прилетит к раскрытому окну воробей, сядет на ветку дерева, чирикнет — считай, что это я приветствую тебя из своих навечно замерших пространств. Я никогда не хотела зависеть от других людей, в особенности от мужчин. В детстве, в детдоме, я мечтала только об одном — когда-нибудь заиметь собственное жилье, куда бы я впускала только тех, кого захочу. И пришло время, когда мечта осуществилась, я получила ту смешную комнату, и туда вошел человек, который мог бы сейчас называться твоим отцом… Когда прочирикает воробей, приветствуя тебя от моего имени, вспомни, что мать вырастила тебя одна, без мужской помощи.

Вспомни и то, в какое время я жила. Оно ушло, как уходит и всякое время, и таинственное перемещение жизни вынесло меня вон аж куда… Тебе, сынок, было бы небезынтересно узнать, что мне когда-то не очень повезло, я попала в страшный детдом, настоящий воровской притон, — после многих его сотрудников отдали под суд; детей они избивали, директриса использовала нас в своих домашних работах, как слуг, а я, представь себе, одно время спала вместе с двумя мальчишками на полу на голых матрасах, и один из мальчиков был весь в лишаях. Это он вырос потом и стал художником, другой умер после детдома, а должен был стать гражданским летчиком. Мы с ним из своих заработков посылали деньги Ахмедычу, нашему художнику, который первым из нас стал студентом. А он, когда ты у меня родился, приезжал забирать меня из роддома и много лет помогал нам, так что мы с тобою особенной нужды не знали.

Давно уже не знаю, как поживает Ахмедыч, которому что-то не везет с женщинами — четыре или пять раз был женат, и все неудачно. Ему и мне — нам обоим никогда в голову не могло прийти такое, чтобы мы помыслили о возможности брачного союза; вероятно, в те дни детства, наполненные отчаянным сопротивлением и борьбой, произошло глубокое брато-сестринское родство между нами. И сейчас мы с Ахмедычем, очень редко и, как правило, нечаянно, встречаясь друг с другом, в первую минуту всегда плачем, и это не какие-нибудь сентиментальные слезы — просто оба мы вспоминаем нашего третьего, Киселева Мишу, и скорбим о том, что после всего, что пережили, вдруг умер он от обычного воспаления легких. Ахмедыч всегда был тощим и почти лысым с двадцати лет, но широким в кости и жилистым, а Миша Киселев был самым крупным мальчишкой в детском доме; когда теперь, бывая в командировочных разъездах, я вижу в самолетах бравых и величественных пилотов («Командир корабля… пилот первого класса…» — представляет стюардесса почтительным голосом), я с грустью думаю, что и Миша мог быть таким же.

У меня перед тобою большая вина — я родила тебя, но не дала, не захотела дать тебе отца. Особенно виноватою чувствую, когда вижу где-нибудь на улице извечную парочку счастливцев: простецкий отец, с виду неказистый, в берете, с бородкою, тащит на спине рюкзак, а в руке — разобранные и связанные в один пучок удочки; за сосредоточенным отцом семенит бледное дитя города, в очках, с глуповатою от счастья улыбкою, застывшей на лице, — и сразу видно, что обоих, могущественного отца и маленького рыболова, ждут большие приключения и, возможно, ночевка у костра на берегу реки… Вероятно, не имела я право отнимать у своего сына подобные радости, так и стоит у меня в глазах бородатенький в берете, с удочками в руке. Но как бы я могла обеспечить тебя таким же папашей-энтузиастом, рыболовом-спортсменом, коли подобные у нас считаны на штуки и запросто на дороге не валяются? Сынок, у тебя был отец, но он погиб при автомобильной катастрофе вскоре после того, как ты родился. Ты мне давался очень тяжело, и меня на седьмом месяце поместили в специальную больницу, куда клали женщин с неблагополучной беременностью, и твой отец приходил навещать меня…

А больше я замуж не выходила. Детдомовская закалка помогала мне выстоять, когда бывало тяжело, но как бы трудно ни приходилось, я никогда не думала облегчить свое положение удачным замужеством. Мое дело было верным: выходить по возможности все дни на работу, тогда зарплата бывала полностью; я не сходила с ума, как другие бабы. Сынок, я сохранила тебе верность.

Трудно представить то время, когда меня не будет, а ты будешь, но я благословляю это время. Дай бог, пусть оно окажется таким же мирным, как и то, что выпало на мою долю после детдома. Меня родили в послевоенные годы — когда люди только-только начинали забывать, на что они оказывались способными перед угрозой насильственной или голодной смерти. Я, сынок, осталась одна не потому, что была уродливой, забитой, нудной или как-нибудь по-иному неполноценной, — нет. Тебе-то я скажу: веришь ли, но я что-то знала! Всю жизнь я как бы хранила некое высшее знание запечатанным в душе и хотела бы передать его кому-то. Но прояснение этого знания — для меня самой — зависело, оказывается, от встречи с особенным человеком. И этой встречи у меня не произошло!

А вот почему ты у меня никуда не ходишь? Что тебе в этих воздушных змеях и дельтапланах? И много ли счастья прибудет, если ты в концы крыльев встроишь пружинящие стальные пластинки? Я прожила до сих пор одна и проработала столько лет на одном предприятии, — сначала рабочей, потом, после окончания заочного института, инженером, я получила отдельную квартиру, дачный участок, я мыслю, значит, существую — и т. д. …Но сказать правду, сынок? Так жить не надо было. Хочется сказать тебе и, возможно, когда-нибудь и осмелюсь сказать: таким образом жить не стоило. Ушла на какие-то мелочи вся жизнь. Хотя старалась я и не размениваться, и не гнаться за химерами. Я не сумела быть счастливой потому, наверное, что не хотела счастья. Да, не хотела. После такого детства, какое выпало на мою долю, я уже, честно признаться, не могла смотреть на счастливых людей без затаенной подозрительности; не в силах была избавиться от мысли, что любое счастье оплачено чьим-то несчастьем. Так складно научилась думать я впоследствии, когда времени на подобные размышления стало достаточно. А тогда, в молодости, решила оставить себе ребенка и ничего не сказала об этом бедному студенту (зная заранее, как и что он будет переживать, хотя, возможно, ничего вслух и не высказал бы — кажется, он в самом деле любил меня). В те годы ни о каком великом счастье я и не думала особенно и лишь сторонилась всех, всех, в чьих глазах могла прочесть хотя бы мимолетную тревогу или тайную неприязнь людей благополучных, оказавшихся среди неблагополучных. В голодное послевоенное время, когда мы, детдомовские, часто убегали из приютского заведения и побирались по ближним дачам и деревням — о, я достаточно насмотрелась на подобных людей.

Меня вели после переливания крови, которое я всегда переносила неважно, — и за стеклянной дверью, отделявшей процедурные кабинеты от коридора, я увидела лицо молодого человека, который перед богом и людьми — был мужем мне и отцом моего будущего ребенка. И лицо это мне не понравилось. Он сначала не видел меня — увидела первою его я. Но потом я отвела взгляд в сторону, сделала вид, что не заметила его. Он, разумеется, успел меня увидеть, однако не остановился и не окликнул. И я думаю о том, какие, в сущности, далекие друг от друга и ничегошеньки друг о друге не знающие, чужие и дико несовместимые люди иногда называются мужем и женою, семьею, и часто живут вместе до самой смерти, о господи!

И я однажды сказала сыну: «Ты что думаешь, счастье тебе само в руки свалится, как розовое яблочко? Чего ты все сидишь здесь со своей матерью? Надо поискать, ох как надо хорошенько поискать, чтобы найти себе подходящего человека. А ты дома торчишь, клеишь калифорнийского змея». Вот досидишься ты, что однажды и подумаешь: одиноким создан человек, одиноко и должен прожить, это норма, а все возможные на свете союзы мужчин и женщин покажутся тебе ужасным и мучительным недоразумением. И тогда, сынок, считай, все пропало. У тебя начнется существование без счастья, возможно, долгое и благополучное существование, ты будешь вроде бы прав, находясь в стороне от тех, которые называют взаимное мучительство семейной жизнью, — но даже от этих, обвешанных лапшою житейских дрязг, ты будешь навеки отделен некой полосой отчуждения, запретной зоной, через которую твое одиночество никогда не осмелится перейти. Я хотела быть свободной женщиной, не знающей той жестокой фальши, что лежит порою в основе вполне пристойного семейного благополучия (мне слишком рано стало известно, как может один человек быть для другого невыносимым мучителем), и я стала-таки свободной женщиной, независимой и одинокой, которая рисовалась моему воображению. Но я тебе советую бежать подальше от этой благонамеренной женщины и найти себе хорошенькую подружку, душевную и простую, и узнать с нею все то, чего я столь предусмотрительно избежала. Я одна из тех, кто в наши нелегкие времена с испугу выбирает самое смиренное и непритязательное: просто существование, просто возможность дышать, смотреть на мир и присутствовать в нем. И тот, кто был основательно проучен жизнью, тот только и мог быстренько согласиться на существование без счастья, на долгое житье безо всякой высокой материи. Сынок, беги от меня, пока не поздно.

Когда я захотела тебя иметь, мною двигало обычное житейское соображение: женщине надо родить, а я не хотела замужества, но мне нужен был ребенок. Конечно, я предполагала, что будет нелегко, но вместе с тем знала и другое — что пройдет какое-то время и все наладится, а ребенок станет смыслом и оправданием всей моей жизни. Однако я не предполагала, что ты вымахаешь ростом вдвое больше матери, и на дачном участке всю землю шутя будешь вскапывать один, и вдруг на крылатом аппарате поднимешься в воздух.

Я, конечно, была польщена, я ночь проплакала после того, что однажды сын сказал мне, отвечая на мои слова. Он сказал: «Мать, я пока не нуждаюсь в твоих девицах. Ну, чего ты пристаешь с ними? Да и куда я привел бы девицу? В нашу однокомнатную берлогу, что ли? Но главное, мать, заключается не в этом. Ты тут будь спокойна. Нам с тобою вдвоем неплохо, не правда ли? Я бы не прочь, конечно, если нашлась бы такая, как ты, а такую где найдешь? А мы с тобою как двойная звезда, нас нельзя разглядеть по отдельности без телескопа — наше дело светить потихонечку, а ты посылаешь меня на вечер отдыха в Дом техники. На кой мне сдался этот Дом техники, где заставляют танцевать румбу и липси?»

И мне, конечно, по сердцу пришлись его слова, но какая же тут звезда, если во мне уже давно ничего не светится? Господи, вспомнить только тот год, когда мальчик пошел в школу. Какая там звезда? Я только и думала о том, как бы убежать пораньше домой, потому что сын после школы бродил по двору голодным — я не разрешала ему пользоваться газовой плитою и предпочитала давать ему деньги на обед, чтобы он, значит, ходил в пельменную; однако были у меня сильные подозрения, что парень проедает деньги на мороженое. У матери-одиночки если что и светится, то это ее сумасшедшие глаза от сумасшедшей тревоги за ребенка, который где-то шатается безо всякого надзора.

Да, я прожила так, как хотела, и была, наверное, по-своему счастлива, да только любое счастье на этом свете обхватано руками несчастных. Скажем, пропалываю я клубнику в жаркий день, стою, согнувшись, возле грядки, сама в купальнике, голова под соломенной шляпкой. Хорошо! Прохладный ветер гладит мне плечи; тяпка хорошо наточена сыном… Много ли надо человеку, господи! И вдруг вспоминаю старую бурятку, которую видела утром, когда я с рюкзаком на спине бодро подходила к станции метро. Эта заброшенная, неухоженная бурятка появляется у метро, как только потеплеет, и целыми днями сидит на сером дощатом рундуке, в котором дворники держат метлы, совки и лопаты. Слышала, что у нее есть в Москве дочь, какая-то образованная особа. Толпа обтекает вокруг, старуха что-то по-своему бормочет, натянув платок на самый нос, и покачивается из стороны в сторону. Иногда, привалясь спиною к дереву, вплотную к которому стоит рундук, старая бурятка спит, уронив на грудь седую голову, громко похрапывая… Я не хочу сказать, что воспоминание о заброшенной бурятке лишает меня радости хорошего дня и мирной работы, но уже коли существует подобная старуха где-то на белом свете, то мое счастливое чувство жизни все равно не может не учитывать этого. И за всю жизнь начиная с детского дома я накопила подобных воспоминаний немало.

Разве могла бы я выйти за него замуж? Он был высокий, видный парень, в строгих очках, коротко стриженный… Лишь нос его не особенно нравился мне — был у него тонким и почему-то очень твердым, прямо-таки роговым, словно птичий клюв. Когда он сердился, на кончике носа и над ноздрями появлялась бледная хрящевая синева, и я боялась его в такие минуты. Кем он стал в жизни, я не знаю, но это неважно — все равно я знаю, каким он мог быть. Он из тех мужчин, которые, если хотят развестись с женою, делают это с мучительными сомнениями, а после впадают в еще большие сомнения и кончают тем, что возвращаются к старым женам. В том случае, конечно, когда последние принимают их обратно. Если бы я вышла в свое время за него, то жила бы, вероятно, в трехкомнатной квартире, а дачный участок был бы у меня чуть поближе к Москве, чем сейчас, я была бы женою ни в чем не ведающего уверенности человека, неплохого, может быть, специалиста в своем деле, но совершенно неспособного повести себя правильно, единственно как должно, перед бедою, несчастьем или смертью. Что-то я слишком много думаю о нем и в этом, как всегда, не вижу никакого смысла. Впрочем, и многие другие, которых я встречала в жизни, не внушали мне уверенности, чтобы я могла выйти за них замуж. И, откровенно говоря, только один человек показался мне достойным всецело женского уважения, это мой летатель, моя двойная звезда, замечательный мой сын и самый таинственный для меня человек.

Бабуркин вышел из подъезда на бетонное крыльцо и с особенным удовольствием оглядел оттаявшую бурую землю перед домом. Она была вся в сиянии непрочного утреннего льда и всплесках беспокойной воды, в которой на миг, взлетая с широко развернутыми крыльями, отражались голуби. Они, собираясь на островках мокрой земли, крутились друг возле друга как заведенные и урчали.

Приятно было подумать, что зимняя злая канитель кончилась и что впереди долгое летнее тепло; приятно взглянуть на румяную рослую дворничиху в синей новой спецовке и резиновых сапогах, разгонявшую совком жидкую глиняную лужу с дорожки. Косматая, розово-серая, отливающая золотистыми искорками на солнце, умница Рыжа подбежала к Бабуркину и, весело прорычав, ухватила зубами поводок. Приподняв длинными ресницами мягкие лохмы шерсти над глазами, собака в образовавшуюся щелку весело взглянула на хозяина и сильно потянула за собою.

— Иду, Рыжуля, милая, иду! — Бабуркин дал увлечь себя и, сбежав с крыльца, зашагал широко, чтобы не отстать от Рыжи. Но, добежав до угла, собака выпустила поводок и одна потрусила вперед, слегка повиливая лохматой широкой спиной.

Ночью был небольшой морозец, и когда Бабуркин, прогуливая Рыжу, пересек шоссе и, минуя молодой дубняк, углубился в небольшое болотце, под ногами захрустело. Морозцем прихватило лишь тонкую корку грязи, в продавленные ямки следов тут же набегала мутная жижа. Рыжа весело постукивала когтями, бегая вокруг подмерзших с краев луж, иногда проваливаясь лапой в белый воздушный пузырь, затянутый хрупким ледком. Опустив в землю лохматую морду, собака что-то вынюхивала и затем, встряхивая головой, бодро отфыркивалась.

И вдруг она отпрянула в сторону, с глухим горловым хрипом зарычала, оскалившись, и, как-то приниженно и трусливо припадая к земле, подбежала к ногам хозяина. Бабуркин нагнулся и потрепал ее за косматый загривок.

— Что случилось, Рыжуленька, чего испугалась?

Он пришел к тому месту, где запаниковала Рыжа, и там, возле двух чахлых березок, в круглом бочажке, обмерзшем по краю, увидел мертвую собаку. Голова ее вмерзла в лед, серый лед был с кружевными узорами и звездами. Легкий ветерок, случайный и безучастный, шевелил на ее боку белые завитки волос.

— Ах ты несчастная! Да как же ты так умерла, бедная! — забормотал Бабуркин, стоя над нею. — Как же тебе здесь нехорошо, нехорошо.

И действительно — неподвижный круг воды, в которой отражалась яркая апрельская синь, выглядел сейчас и грустно и нехорошо.

Бабуркину было уже за полста, он воевал, видел многое, но всякий раз что-нибудь печальное, встречаемое им воочию, заслоняло все прежние печали — все старое ничего будто не взяло на себя и тем самым не сделало его ни равнодушнее и мудрее, ни сильнее и спокойнее. И не отучился он плакать — наоборот, к старости слез этих стало больше. Вот и сейчас он стоял над мертвой собакой и ничего не видел от бегущих слез.

Не каждому удается побывать на башенном кране. И хотя водителями этих громадных машин часто бывают женщины, работа требует настоящего мужества.

Но вот я представляю совсем иного склада женщину. Рукам ее свойственна только нежность, ими она не может, допустим, схватить кувалду и выбить заржавленную втулку. И вообще прикосновение к тяжелому машинному металлу противно ее естеству. Доведись ей, например, под угрозою гибели надевать соскочивший трос на блочок, она покорно умрет на месте, так и не решившись притронуться к гаечному ключу и монтировке. Работать она может только там, где ласкающие прикосновения ее рук обретают жизнеспособность. Например, при выдаче нужной книги маленькому читателю.

Такова была мамаша Эрика Путрина, служительница детской районной библиотеки. О ней не очень много, но вполне достаточно, чтобы представить ее, поведал мне мой сменщик. Строили школу в поселке, что в двух часах езды от Москвы. Мы считались в командировке, жили в поселке, но Эрик почти каждый день ездил домой, к матери. Мы обслуживали в две смены семитонный кран старой конструкции, типа БКСМ 5—7. Как это бывает, когда люди очень близки и хорошо знают друг друга, сын рассказывал, сам не замечая того, все самое главное о матери, из чего могла бы составиться поэма ее любви и надежд. В огромном городе, где у них не было родственников, они жили одни, без отца. Почему его нет, я не стал спрашивать у Эрика, зная, что по своей юной суровости и сдержанности он не пожелает говорить об этом.

А теперь о самом Эрике Путрине. Это был огромный мальчик с широким плоским телом взрослого мужчины и круглым лицом ребенка. Длинные, как полагается, волосы до плеч. Губы совершенно детские, наливные, усов полное отсутствие, но малоподвижные глаза его неизменно бывали сумрачны и серьезны. Он был страшно силен, этот мальчик, хотя двигался вяло и длинные руки болтались расслабленно. О том, какие примеры подтверждали эту силу и каких задиристых мужиков в бригаде он ставил на место, вдруг разъярившись, упоминать здесь совершенно ни к чему. Скажу только, что держался он среди строителей независимо и отчужденно, и в этой отчужденности я всегда предугадывал начало какой-то опасности для него.

Но самое удивительное в нем я узнал не сразу. Мы давно строили пятиэтажную типовую школу, и уже громоздились под самой кабиной бетонные блоки пятого этажа. Я взобрался на кран, вошел в кабину, где сидел у контроллеров Эрик, заканчивавший утреннюю смену. Он встал, мы закурили, и, собираясь уже расписаться в журнале, он вдруг повел пальцем по стеклу бокового окна, отчего там остался еле заметный след. Надо сказать, что мой сменщик содержал рабочее место в удивительной чистоте. Не ленился даже мыть полы в кабине, поднимая наверх ведра с водою на длинной веревке. Его чистоплотность казалась мне трогательной и не совсем уместной в рабочей обстановке, но я с удовольствием поддерживал напарника в его ревности к чистоте и порядку… На этот раз, заметив мою невольную улыбку, Эрик показал мне палец, розовый округлый кончик которого чуть-чуть был испачкан пылью.

— Гляди, что творится, Федя.

— Ничего, — отмахнулся я, — и так хорошо.

— Ты не знаешь, — сказал тогда Эрик, — не видишь, потому что у тебя обыкновенные глаза. А если бы были, как у меня, ты не мог бы на пыль смотреть просто так…

— А какие же у тебя глаза? — спросил я.

— У меня двести процентов зрения, вот какие, — ответил Эрик. — Я даже на особом учете состою. Таких не очень много, Федя. (Он меня звал «Федя», так же как и всех остальных мужчин бригады, — такая была у него высокомерная манера.)

И далее он рассказывал, как сложно ему жить на свете, имея столь сверхзоркие глаза. Он видит все поры на чужих лицах и кто умыт, кто неумыт. Он видит пыль на ворсинках одежды, на шерсти кошек и собак. Видит жирную грязь на посуде, ложках и вилках, поэтому не может есть в столовой. Он видит фальшивую белизну напудренных женских лиц и потому не может танцевать с девушками, дружить с ними. На что вокруг себя ни обратит взор, всюду он видит пыль, прах. На лестничных перилах. На цементных швах в кирпичной стене. На руках у продавцов в магазине. На сверкающих боках автомобилей. В обыкновенном воздухе, который объемлет нас и которым приходится дышать. Даже иногда внутри запаянных электрических лампочек и медицинских термометров видит он пыль. Я был совершенно поражен. Со жгучей тревогой я подумал, как же непросто быть молодым, сильным, неглупым, гордым человеком и иметь столь беспощадное зрение. Какие можно строить надежды, если всюду вокруг себя видишь следы тихой и непрестанной эрозии жизни. Какое же несчастье быть жертвой подобного зрительного феномена!

— Но как же ты можешь есть обыкновенную пищу? — спросил я. — Например, магазинный хлеб?

— Я ем только то, что мамаша приготовит, — ответил он.

— А у нее-то все без пыли выходит?

— Будь спокоен, Федя, — уверил он меня. — Мамаша знает, что делает. Я ее приучил. Из-за этого зрения я и школу не смог закончить.

— Как так?

— Была химичка одна. Прыщавая, как черт. Злая. Я как-то не выдержал, гаркнул на нее: рожу мыть надо, а не кремом замазывать. Донесла директору. Дальше — больше. В общем, исключили меня. Работать пошел. Где только не пробовал, пока на кран не попал. Здесь, в общем-то, неплохо, Федя. Сиди один, контроллеры крути. Вира да майна…

— А как ты надумал на кран пойти?

— Это мне матушка идею подала.

Сменщик мой ушел, и я остался в одиноком раздумье. Работы пока не было, и решетчатая долгая стрела крана замерла в воздухе, праздно свесив тяжелый грузовой крюк. В небе плыли светлые облака, и, заглядевшись на них, я вдруг был подхвачен внезапным ощущением свободного тихого полета. Стрела моего крана, кабина, где я сидел, и сам я — мы плавно и головокружительно летели куда-то. И был в этом полете миг ошеломляющего счастья, и красоты, и мгновенной догадки о чудесном устройстве мира.

Но, усилием воли остановив это призрачное парение, я вновь вернулся к раздумьям над тем, что сообщил мне сменщик. Я все же не мог окончательно решить для себя: благо то или несчастье — иметь столь острое зрение. Ведь если даже воздух, которым дышишь, и хлеб, который ешь, вызывают сомнение, то как быть…

И тогда я еще раз представил неведомую мать этого зеленого юнца. Как-то однажды шла она по мосткам вдоль забора, которым была огорожена строительная площадка. Надо было зайти в магазин, купить то и другое, чтобы накормить сына. Мать всегда знает, львенок у нее растет или безответная овца, и поэтому ей порою очень тревожно… Но вот коснулся ее слуха какой-то необычный звук, вроде гудка автомобиля, который шел по странному направлению — с высоты неба. И, подняв голову, женщина увидела решетчатую руку и высокую башню крана. Он нес на растянутых стропах серую плиту перекрытия… И вдруг, словно встрепенувшись в какой-то неуловимый миг, многотонная стальная махина легко доплыла, полетела по голубому и белому небу — против движения запредельных облаков. И в тот же самый миг пришло в сердце матери радостное решение отправить сына в этот высокий тихий полет.

Павел Иванович Бочкин, пенсионер о ста двадцати рублях, был человек малорослый, с тощим лицом и тихими, боязливо опущенными глазами. Много лет он проработал на Сахалине каменщиком, там и оформил свою высокую пенсию, хотя по возрасту еще не вышел в старички, да и на здоровье не жаловался. Жена его была не Бочкина, а Тарусеева, не пожелала брать его фамилию, и сын ее от первого мужа, Константин, тоже был Тарусеев. Обосновавшись после Сахалина в городе Саратове, они купили трехкомнатную кооперативную квартиру, недалеко от Волги, обставили ее, и Константин вскоре женился.

На меблировку и на всю хозяйственную обзаводку ухлопали остатки сбережения — много ли вещей привезешь с Дальнего Востока, а хотелось, чтобы в доме выглядело все не хуже, чем у людей. Не хватало еще многого: во-первых, серванта, а затем телевизора, не говоря уж о таких мелочах, как ковровые дорожки, торшер и кухонный гарнитур. И с одеждой было серовато: так себе, одна будничная затрапеза, в чем ходили еще в непритязательном сахалинском поселке. Словом, пришлось Павлу Ивановичу срочно подыскивать работу, на которой сохранялась бы пенсия, а жена и пасынок устроились по специальности: она поваром в столовую, а он в автобазу на самосвал. Но Константин спал и видел во сне, что пересел на автобус и получает большую прогрессивку. Молодая жена его, Людочка, вскоре забеременела и вышла в декретный отпуск.

Жена Бочкина, Фаина Михайловна — или тетя Фая, как звали ее на работе, или просто Михайловна, как звал муж, — была до основ души потрясена видом сберкнижки, в которой вместо привычной внушительной суммы осталось всего два рубля девяносто три копейки. Печальный этот факт породил в ее душе неуверенность, и неуверенность так и металась на ее полном густобровом лице — оно зеркало души, как говорится. Смолоду она знала лишь одну уверенность в жизни — это когда в руках имеешь деньги, тогда ты и человек, а теперь ей и по ночам не спалось, и в праздники не отдыхалось. Замуж она вышла за неказистого, словно чем-то пришибленного Бочкина только потому, что при своей скромной и во всем умеренной жизни он скопил порядочно денег. А так стала бы она, вдова капитана сейнера, связываться с каким-то каменщиком да еще и в полтора раза меньше себя ростом. Эту суровую правду с малых лет хорошо понимал и сын ее, так что Павлу Ивановичу порой приходилось не сладко рядом с ними.

Людочка к зиме в свой срок родила дочь, маленькое существо с бледно-голубыми глазами — и вопреки всем законам природы девочка вышла удивительно похожа на Павла Ивановича. Правда, сама Людочка была чем-то неуловимо схожа со свекром — ее даже принимали иногда за дочь Павла Ивановича, к тому же и отношения между ними с самого начала сложились такие, какие бывают только между любящими отцом и дочерью. И незаметно в семье, где беспредельно властвовал широкоплечий, решительный Константин и хозяйничала его мать, создался тихий союз большинства — без всякого права голоса, правда.

С первого же писка ребенка в доме Павел Иванович совсем потерял голову. Людочка рожала тяжело и из больницы выписалась неузнаваемо исхудавшая, ноги ее не держали, и Павел Иванович сразу же взялся за пеленки. Вскоре он стал бегать за детским питанием в пункт и в магазинах выстаивал длинные очереди, добывая дефицитные в городе ползунки, распашонки и чепчики. Фаина Михайловна уходила ежедневно на работу, возвращалась поздно, устало пыхтя под тяжестью сумок, которые приносила из столовой, и заниматься с ребенком наотрез отказалась: сами родили, сами и растите. Константин стал часто задерживаться по вечерам, приходил домой не в духе, иногда пьяный — видимо, не получалось у него дело с переходом на желанную работу. Но все это мало трогало молодую мать и Павла Ивановича — они ничего не замечали вокруг, хлопоча возле беспомощного нового человечка.

Чуть свет поднимался Павел Иванович с постели, осторожно перебирался через объемистую свою Михайловну, быстренько натягивал штаны и выходил на цыпочках из комнаты. В кухне, достав из холодильника кефир, он разогревал его в чашке с теплой водой, наливал в бутылочку, натягивал на горлышко соску и все время чутко прислушивался: не раздастся ли знакомое кряхтенье, а затем тоненький вскрик и плач. И стоило лишь прозвучать в тишине этой музыке, как Павел Иванович быстренько входил в комнату к молодым, держа в руке бутылочку с соской.

— Леночка проснулась! Ух, Ле-еночка! — нежно тянул Павел Иванович, согнувшись над кроваткой.

— Черт! Вот и черта принесло, — сердито бормотал Константин, коли не спал, и отворачивался к стене.

— Дядя Паша, а мокрая, наверное, — улыбаясь и слабо зевая сквозь улыбку, говорила Людочка, сидя на постели и натягивая на себя халат.

— Ты лежи, лежи, лежи! — махал на нее рукой Павел Иванович. — Мы зна-аем! Мы прове-ерим! — И тут же лез щупать пеленки и, обнаружив сырость, бегом кидался на кухню за подгузничком и свежей пеленкой.

Семеня и пританцовывая на своих тонких ногах, он бегал вокруг детской кроватки, суетливо, но очень ловко перестилал пеленки, потом осторожно забирал у матери младенца и укладывал на сухое чистое ложе. После подкормки кефиром мать давала ребенку грудь, и Павел Иванович, не дыша от восторга, заглядывал из-за ее плеча: как открывается маленький ротик, ловя сосок, как потом бойко начинают работать тугие насосы-щечки. Сморщив лоб и высоко, домиком задрав брови над смеющимися глазами, Павел Иванович тонко похихикивал и приговаривал:

— Ай да титя! Ай да вкусненькая титя! Вот как мы любим титю!

Он крутился и приплясывал возле ребенка до тех пор, пока не приходило время бежать на работу, но его уже подстегивал строгий бас супруги:

— Эй, черт! Ты тут прокукарекаешь, кажись, до обеда. А ну пошел, пошел, и без тебя справятся.

Скрепя сердце Павел Иванович натягивал свои истертые хромовые сапоги гармошкой, доставал с вешалки шапку. Но, даже обуваясь, он поворачивался лицом к двери большой комнаты, где стояла Людочка с ребенком на руках, и лепетал, ощупью навертывая портянки:

— Леночка, ау! А деда Паша уходит! На работу уходит, Леночка! Ну помахай, помахай деде ручкой!

После работы — на овощной базе, где он перебирал картошку, Павел Иванович стрелой мчался к дому и первым делом, даже не раздевшись и не пожевав куска, тащил с пятого этажа вниз коляску, чтобы прогулять ребенка по свежему воздуху. Он возил коляску взад-вперед мимо длинного кооперативного дома, а Людочка, все еще слабая, то и дело дрожавшая от какой-то послеродовой лихорадки, выходила иногда на балкон и с долгой улыбкой следила за гуляющими. Павел Иванович вскидывал голову и, быстро оглянувшись вокруг себя, тоже улыбался ей в ответ.

Так прошли эта зима, а затем счастливые весна и лето. Осенью осуществилась мечта Константина — он перешел-таки работать на городской маршрутный автобус. За год кое-что поднакопили, к тому же пенсия Бочкина — ежемесячно чистеньких сто двадцать, и хозяевам удалось наконец почти докомплектовать житейский инвентарь в ногу со временем. Купили к зиме новое пальто Константину, по цигейковой шубе женщинам, новые хромовые сапоги Павлу Ивановичу. Но, несмотря на все эти успехи, неуверенность не сходила с лица Фаины Михайловны: сберкнижка по-прежнему была пуста. И вот однажды вечером, когда вся семья была в сборе, она произнесла с суровой озабоченностью в голосе:

— Серванты у всех у добрых людей, когда же мы купим сервант? Да еще надо думать про телевизор: дрянь какую-нибудь не станем брать, уж возьмем сразу цветной. Тут думай не думай, а придется тебе, Людка, работать.

— Я что ж… — Безответная Людочка только улыбнулась и опустила глаза. Но прежде чем опустить глаза, она на миг обернулась в сторону мужа.

— И думать тут нечего, директива ясна, — хлопнув по столу, утвердил тот. — Хватит, посидела дома в тепле.

С того времени, как пересел на автобус, Константин стал и солидным, и немногословным, и пить почти совсем бросил. Все вопросы по дому он всегда решал коротко: одним хлопком по столу.

— А как же Леночка… — заикнулся было Павел Иванович, но его живо окоротили.

— Черт же! Вот черт настырный! — плачущим басом прогремела Михайловна. — Куда суешься-то? И без тебя головы соображают.

— На пятидневку, — хлопнул по столу Константин. — У нас при базе имеется.

И морозным декабрем Людочка вышла на работу, как и раньше, пошла подсобницей на стройку. Леночку отдали в недельные ясли, ей исполнился год, она уже научилась ходить и произносила «деда», «мама», «баба», «котета» — конфета то есть.

Теперь Павел Иванович после работы уж не летел прямиком домой, а ехал трамваем от крытого рынка до далекого Заводского района, к ясли-садовскому комбинату. Очень скоро он там всем надоел: персонал комбината раздражало, что он часами торчит возле окон, то и дело приникая к промерзлым стеклам, будто шпион, и не поддается ни на какие увещевания и уговоры. А когда он попытался было предложить себя в качестве сторожа, его с шумом-треском выпроводили: заведующая отчитала Бочкина, что он проявляет такое недоверие к коллективу лучшего в городе комбината.

Поздним вечером возвращался Павел Иванович домой, молча ужинал на кухне и тоскливо переглядывался с Людочкой, которая выходила посидеть возле него. Она принималась плакать, уткнув лицо в кухонное полотенце, очень тихо, чтобы свекровь не услыхала, и тогда Павел Иванович беспомощно застывал над тарелкой, зажав в кулаке ложку. Поужинав, он уныло тащился в большую залу, где метались в темноте разноцветные сполохи от нового телевизора, устраивался в уголочке дивана и тупо смотрел на экран, в котором что-то мелькало. Жена и пасынок не обращали на него внимания, погруженные в созерцанье.

Лишь в пятницу вечером дом для Павла Ивановича становился домом, и трое любящих радостно возились в маленькой спальне, вдали от телевизора, и старый человек снова и снова приставал к девчушке с просьбой: «Скажи, Леночка, деда!» — на что всегда получал желаемый ответ. Умиротворенная, усталая от ласки, Леночка засыпала наконец, а Павел Иванович и Людочка молча сидели по разные стороны детской кроватки и глядели на личико спящего ребенка, как смотрят обычно люди на текучую воду, на ровно мерцающий огонь… Но проходили два коротких дня, и снова Леночку от них забирали.

Однажды заявился Бочкин с работы под хмельком. С ним такое порой случалось, хотя и очень редко. И всегда это приводило к дурным для него последствиям.

Как и обычно при подобных случаях, в этот вечер Павел Иванович начал с приветствия, войдя в квартиру:

— Ну, здорово, Тарусеевы!

— Мам, а мам! Ты слышишь? Черт-то наш грамульку принял, — весело осклабясь, прокричал Константин, открывший дверь на длинный звонок отчима.

— Слышу, — донесся из большой комнаты хмурый голос матери.

— А желаю я всем вам здоровья и приятного аппетита и чтоб вы повесились оба на одном суку, проходимцы! — торжественно и весело пожелал Павел Иванович.

— Ладно, иди продрыхнись, — добродушно отмахнулся Константин и ушел в полутемную залу.

Павел Иванович, не разувшись, прошел вслед за ним и включил свет. Тарусеевы одновременно повернули к нему лица — с одинаковыми, ничего хорошего не обещающими глазами.

— Ты чего это? Обнаглел, что ли? Смотри у меня! — пригрозил Константин, не поднимаясь с кресла, на котором успел уже с удобством развалиться.

— Тише! Тише, говорю! — повел на него пальцем отчим. — Я желаю, как я есть хозяин, объявить вам одно решение…

— Ну и черт! Черт ты и есть болотный. Да ты здесь такой хозяин… да я тебе такого хозяина… — С этим Константин вспрыгнул с кресла, схватил Бочкина поперек туловища и, согнув его пополам, задом наперед понес из комнаты.

— Коська, брось. Ну куда ты его? — недовольным голосом проговорила мать.

— Пойду суну его головой в мусорный бак, — заявил сын.

— Брось! Оста-а-авь! Сыми с него сапоги да пусть ползет спать! — крикнула Фаина Михайловна вслед.

Константин вынес отчима в прихожую, бросил на пол под вешалкой и сверху вниз не очень сильно пристукнул его по макушке. Затем он ушел смотреть телевизор, а Павел Иванович остался безмолвно сидеть на своем месте.

Спустя какое-то время к нему тихо пробралась Людочка, стала осторожно толкать в плечо.

— Дядя Паша! — шепотом звала она.

Бочкин сидел, задрав плечи и вжав в них голову, глаза его были крепко прижмурены. Руками он обхватил грудь, дышал еле слышно. От толчков Людочки он чуть не съехал по стене набок.

— Тише, тише, — пробормотал он, не открывая глаз, и погрозил перед собой пальцем.

Опустившись на колени, Людочка стала осторожно стаскивать с него сапоги…

Случилось такое в четверг, а на другой день, как ни в чем не бывало, Павел Иванович тихонько ушел на работу, а вечером, как и всегда, привез из яслей Леночку. Обычно прошли суббота и воскресенье, а в понедельник Павел Иванович с утра пораньше повез сонную, капризничавшую Леночку в ясли.

Каково же было удивление Михайловны, а затем и сына, когда вечером, придя с работы, они увидели всех троих дома: и Павла-черта, и Людочку, и весело бегавшую по комнате Леночку.

— Вот послушай, что он решил, Иваныч-то наш, — необычным, жалобным и обиженным тоном произнесла мать, кивая на нахохлившегося в углу дивана, словно ястребок, неподвижного Павла Ивановича.

— Ну, проясни ситуацию, батя, — сдержанно попросил Константин, поигрывая шишками на сжатых челюстях.

Бочкин сидел, опустив по своему обыкновению глаза, и вдруг медленно поднял их: светлые пронзительные глаза, которые никогда не ведали по-настоящему страха, лишь вечно были окутаны печалью покорности и смирения. И пасынок, ожегшись об эти глаза, невольно отшатнулся и, потеряв равновесие, стал поспешно искать задом сиденье кресла.

— А чего там… объяснять, — произнес Павел Иванович обычным своим затухающим голосом. И вдруг он выкрикнул, восходя в этом крике до мальчишеского звона: — Наплевать мне отныне на вас! Развожусь я с вами, вот что!

Была глубокая тишина, и даже Леночка, сидевшая на коленях у матери, не издала ни звука.

— Будете Леночку в пятидневке томить, то разведусь я, и не видать вам больше, сатанюги, моей пенсии. А суд мне выделит одну комнату, не пропаду, проживу и без вас. Так что решайте.

Мать и сын молчали, соображая, и не надо было им совещаться друг с другом. Они быстренько-быстренько считали: сто двадцать да плюс рублей семьдесят-восемьдесят, что он зарабатывает на овощной базе — это сколько же уйдет из дома? А Люда сможет от силы сто принести. Арифметика была простая.

— А мать с дитем пускай дома сидят, вот как я понимаю настоящее воспитание, — диктовал свои условия взбунтовавшийся Бочкин.

И условия эти, конечно, были приняты, и Людочка освободилась от своей холодной стройки. А Павел Иванович продолжал перебирать на базе картошку, отделяя гнилую от целой, работая аккордно, и по вечерам, вернувшись домой, схватывал на руки внучку и шел с нею гулять.

Была самая пора детишкам возиться в снегу, кататься по волжскому темному льду на коньках, и Павел Иванович, держа на одной руке Леночку, а в другой размахивая детской лопаткой, шел по скользкому проулку к набережной Волги. Иногда, на безопасном ровном месте, он припускал бегом, семеня тонкими ножками в новых хромовых сапогах. На ходу он то и дело приникал лицом к румяному личику ребенка и увлеченно бормотал:

— Вон гляди, Леночка, летит ворона! А вон еще две! Ворона мах-мах крылышками! А вон собака бежит через Волгу, наверное, Шарик. Ух какой он, Шарик, ух как бежит! Мы тебя догоним, Шарик, догоним с Леночкой, догоним!

Молодой индус, смуглый, тонкий в кости и затянутый в зеленую облегающую рубаху навыпуск, попал под дождь и вынужден был стать под карниз пустующего бульварного киоска. Люди поспешно пробегали через бульвар, сгибаясь под бичующим ливнем, прикрывая голову газетами, портфелями, сумками. Киоск находился в стороне от главной аллеи бульвара, и здесь же рядом был устроен щит для газеты «Вечерняя Москва». Кто-то надорвал приклеенную газету сверху вниз, и теперь отвисший газетный лоскут вздрагивал и шумел под градом крупных дождин, провисая все ниже и ниже. Сверкающие белые струи хлынули с кровли киоска, вытягиваясь в длинные водяные шнурочки перед лицом индуса. В его широко раскрытых печальных глазах блуждал бегущий отсвет низвергающейся воды.

Индус этот был поэтом, писал торжественные, изящные стихи, был влюблен и временно бежал от своей не очень удачной любви в самую глубину России. И так как голова его давно привычна была мыслить стихами, то ему пришло на ум, глядя на бегущих под дождем людей: В день примиренья с вечностью ты будешь нем и неподвижен, человек. Но, невзирая на такое предопределение, люди были суетливы и шумны под летним неожиданным ливнем, и бодрое веселье выражали их прыжки через образовавшиеся вмиг лужи.

Поэт же, неподвижно стоя под случайным прикрытием и мысля столь печально, ощущал сейчас особенную боль и неизмеримость своего одиночества. С каким-то потрясенным недоумением он вбирал большими темными глазами многообразное, сложное, стремительное движение мира, мгновенно преображенного внезапной грозой. Ближайшие к его лицу струи падали совершенно отвесно, словно нити бисерной занавеси, но сквозь эту хрустальную завесу видны были косые, подхваченные ветром дождевые нити над главной аллеей, а еще дальше, за изумрудным газоном, бурлила белая сумятица несомых вихрем водяных пылинок. За туманным их вихрением скрылись высокие дома, стоящие за оградою бульвара. Желтые ручьи вырывались на самую середину пешеходной дорожки, превращая ее в быстротечную речку.

Подошел и приютился рядом с индусом уже основательно промокший человек, огромного роста тучный старик с растрепанной бородой. Одет старик был более чем небрежно, с дервишеским безразличием к тому, что подумают о нем люди, привычные оценивать достоинство человека прежде всего по тому, как он одет. Достаточно выразительным было уже то, что на мягких обширных штанах его, подхваченных на толстом животе стареньким ремешком, не было ни одной пуговицы.

Старика этого заморский поэт давно уже приметил, часто гуляя по бульвару, расположенному неподалеку от гостиницы. Обычно бородатый старец часами просиживал на дальней от аллеи скамье, за площадкой для детских игр. Рядом с ним неизменно находилась смиренного вида старушка, столь же скромно одетая, как и он, маленькая и незначительная возле него — огромного, неподвижного и величественного. Сейчас этой старушки почему-то не было. Возможно, она спряталась от дождя в другом месте, подумал поэт. А возможно, ушла домой и готовит сейчас обед своему господину и повелителю…

Так думал поэт, искоса незаметно разглядывая соседа по укрытию. От мокрой одежды его исходил душный запах. Могучий, в рытвинах, сократовский нос старика был усеян мелкими капельками дождя. Взгляд его нелюдимых глаз уставился из-под седых косматых бровей в грозовое пространство, но не очень глубоко в него. На своего случайного соседа никакого внимания он не обращал, пребывая в своей, может быть, доброй, а может быть, и горькой отрешенности.

Индус был большим другом страны, в которой гостил сейчас, и поэтому не придавал особенного значения невзрачному виду старика. Поэт желал быть справедливым: в Бомбее бедно одетых гораздо больше. Но помимо этого политичного соображения, умиротворяло поэта и его личное, особенное отношение к ценностям жизни. Смуглолицый красавец, гладко выбритый, молодой, благоухающий, с вьющимися и влажно поблескивающими кудрями — поэт, однако, был приверженцем йоги в одном из аскетических ее направлений. И он мысленно приветствовал своего соседа как возможного брата по убеждению. Но старик никак не желал откликаться на это беззвучное приветствие.

И самая простая человеческая мысль о том, чтобы предложить бедняку помощь, пришла в голову индусу. Но в это время загрохотал гром, словно бы грозно предостерегая, и прокатился, ворча по-львиному, от одного края неба к другому. Раскаты и удары последовали часто, огромный город гудел, гремел, как пустой котел, и поэту почему-то мнилось, что вся эта грозовая музыка сопутствует именно появлению возле него таинственного старика. Столь фантастическая, но мощная по размаху и красоте метафора понравилась поэту, и он улыбнулся. И вдруг неимоверно яркий, огромный, мгновенный свет ослепил его, и в тот же миг город как бы исчез. Минуту, может быть, полминуты спустя поэт вновь увидел бульвар, заливаемый дождем. И совсем невдалеке, всего лишь за мокрым газоном, дымилось поверженное молнией дерево. Толстый столетний ствол его был расщеплен и скручен, раскидистая крона, оторванная и отброшенная титанической силой, валялась в стороне, и ветви упавшей вершины еще раскачивались, как будто корчась от боли. Белые щепки и обломки, словно кости, торчали из ран сраженного дерева. Из трещины расщепленного ствола курился дым.

Хрупкий индус в облегающей зеленой рубахе стоял ни жив ни мертв. Смуглое лицо его побледнело, приняв цвет необожженного глиняного сосуда. Глаза блуждали. Но наконец он осознал, что случилось, ощутил вновь свое существо, приободрился и с жалобной улыбкой на полиловевших губах обернулся к своему соседу. Но, взглянув на него, он совершенно не узнал старика. Грива волос на большой голове его растрепалась и вздыбилась космами. Глаза горели, и торжествующая, красивая, яркая улыбка озарила бородатое лицо. И всего лишь одно слово, не слово, а скорее короткий рык издал он, поглаживая крупной рукою бороду:

— О-го!

И взглянул на заморского гостя. А тот радостно улыбнулся в ответ. Мгновенно, как недавний удар молнии, минуя все преграды времен, пространств и чужеродности, пришло к ним неожиданное человеческое взаимопонимание.

— Мир наш дивен и прекрасен, а мы все его зрители, — сказал старик, многозначительно и весело глядя на индуса.

— Нам говорить надо спасибо, — отвечал, соединив ладони и слегка кланяясь, молодой поэт.

— Вот именно! Возблагодарим суть творящую!

— Мы должны жить для друг друга… Чтобы для добра! — воскликнул индус, глядя на старика повлажневшими от внезапных слез глазами. — Все люди есть братья! И чтобы мир на земле!

— И жизнь вечная пусть царит! — подхватил старик мысль молодого поэта.

Они стояли под карнизом газетного киоска и, радостно глядя друг на друга, смеялись весело, громко, беспечно, как дети. На них удивленно оглядывались прохожие с раскрытыми над головою зонтиками, в сырых плащах… А после индус снова сложил руки и согнулся в глубоком поклоне. Тучный старик тотчас же ответил ему таким же поклоном, старательно и, видимо, с удовольствием соединив мясистые ладони в непривычном для него жесте приветствия и мира.

Они пошли в разные стороны по бульвару, сверкавшему чистыми зеркалами луж, которые надо было обходить кругом. Они оглядывались друг на друга, и поэт издали махал тонкой смуглой рукой, изящно воздев ее над собою, а старик, приостанавливаясь, величественно кивал ему в ответ.

Помню, сидела я на той удобной скамейке в детском парке и смотрела на старую кобылицу-пони, бурую, с белыми пятнами, с мохнатыми ушами и длинной гривой, падающей ей на глаза. К дремлющей лошади подбежал ребенок, мальчик в синем пальто и красной вязаной шапочке — такой яркой, словно спелая ягода земляники в зеленой траве. Мальчик что-то протянул в руке, но дряхлый пони лишь неохотно приподнял голову, вовсе не собираясь брать подачку. Мальчик огорчился и с растерянным видом обернулся к бородатому отцу, который с длинной трубкой в зубах со снисходительным видом приближался к ним…

Был теплый московский октябрь, на редкость тихий и солнечный, сухая листва, желтая и покоробленная, с загнутыми краями, застлала газоны, укрыла подножия деревьев в парке. Теперь вечерняя темнота наступала рано, и я, возвращаясь домой вдоль железной ограды суворовского училища, уже не видела того, что обычно приходилось видеть всю весну и лето.

А происходило там вот что. К суворовцам, стройным крепким мальчикам в черной форме, бегали их девчонки, и те из военных мальчиков, которым не было увольнения, назначали свидания прямо у решетки. Вот и стояли там и сям вдоль ограды, приникнув лицом к лицу, влюбленные парочки, и пространства между железными прутьями вполне хватало, чтобы обмениваться нежными поцелуями, и я тихонько шла мимо них, постукивая своей клюкой.

Подобные дела продолжались с весны до самой осени, а осенью как будто исчезали вокруг всякие поцелуи, словно улетевшие перелетные птицы, и безжизненно пустела железная ограда военного училища, осыпаемая дождем сухой листвы. Но оставалась тишина больших парковых деревьев, оставались два сонных пузатых пони, которые уже много лет стояли там, на дальней поляне парка. И через равные промежутки времени пробегали мимо, словно отсчитывая минуты и часы быстротечной золотой осени, с одним и тем же механическим шумом голубые поезда метро, надземная линия которого проходила сразу же за парковой оградой.

И вот в один из таких осенних дней, когда я с невольной грустью смотрела на то, как к старой кляче снова и снова подбегают дети, чтобы погладить ее, угостить, растормошить, — и среди них был мальчик в невероятно красной шапочке, — ко мне подошла она… Высокая блондинка, на которой все было ладно и хорошо: завитые локоны до плеч, светлые брюки с широкими манжетами и голубой, под цвет глаз, мягкий пуховый свитер, свободно обвисающий на тонком, чуть длинноватом стане.

Присев на скамью рядом (но перед тем проверив пальцем, чиста ли она), незнакомка негромко рассмеялась и произнесла, обращаясь ко мне, ибо никого другого не было рядом:

— Надо же! А я так испугалась…

— Чего же вы испугались? — поинтересовалась я.

— Мне сначала показалось, что это огромная собака, — указала на пони моя собеседница.

Я посмотрела на мирную коротконогую лилипутку с отвислым брюхом, дремавшую, укрывшись длинной рыжей челкой, и никакого, признаться, не нашла в ней сходства с собакой. Это была старая лошадь — и только лошадь, хотя и маленькая.

— А вы первый раз, наверное, здесь? — предположила я, глядя на оцепеневшую старуху Пчелку, которую знали все дети, все жители нашего района.

— Да, — был ответ. — Я переехала сюда недавно. Вышла замуж…

Мы познакомились, и новая знакомая стала рассказывать мне свою историю, ничуть не подозревая о том, что никакой истории еще нет, а только самое ее начало, по которому нельзя предопределить, что будет в дальнейшем. Мара приехала в Москву поступать в университет, но не прошла, и ей незачем было ехать назад домой, где у родителей все неблагополучно, они разводились. Она предпочла не возвращаться в свой прибалтийский городок, а осталась в Москве, устроилась по лимиту на стройку разнорабочей, но ее вскоре заметил прораб стройучастка и перевел в табельщицы. И вот недавно этот прораб сделал ей предложение, и она согласилась выйти за него, хотя он и старше на пятнадцать лет. Нет, никогда раньше он не был женат, паспорт его оказался чист. У него отдельная квартира осталась после смерти матери, а холост он был до сих пор потому, что ждал именно такую, как Мара, то есть свой идеал.

— И знаете, он мне запретил работать. Он считает, что в его возрасте мужчина должен сам прокормить жену, он, знаете, немного стесняется, что старше меня, называет себя в шутку стариком, но какой же старик в тридцать четыре года, правда, ведь?

— Разумеется, — согласилась я.

— И теперь я сижу дома, ох, не надо больше подниматься чуть свет и лететь к восьми на работу. Живу не в общежитии, а в собственной квартире, прямо не верится.

— Да, в вашем возрасте утром хочется подольше поспать, — опять поддакнула я.

— Теперь, как муж уйдет на работу, могу лежать хоть до самого обеда. В квартире тишина, встану спокойно и приготовлю себе что-нибудь на кухне…

— Что и говорить, — заметила я, — вы неплохо устроили свою судьбу.

Тут она смущенно взглянула на меня, потупилась и тихо проговорила:

— Знаете, трудно было работать на стройке. У меня руки болели, носилки с раствором таскать тяжело… Я их роняла.

— Что вы, милая! — смутилась теперь уже я. — Не подумайте, ради бога, что я осуждаю вас! Сама-то я до пенсии много лет проработала в библиотеке для слепых, так что носилок с бетоном не таскала. Но знаете, чему я научилась на своей работе? Осторожности. И прежде чем составить себе мнение о другом человеке, я всегда пытаюсь вообразить себя на его месте. А еще я научилась читать пальцами и прочла таким-то образом, ощупью, не спеша, много хороших книг, и они меня тоже кое-чему научили.

— Но у вас нормальные глаза, зачем вам нужно было читать пальцами? — недоумевала Мара.

— Разумеется, у меня нормальные глаза, — отвечала я. — И я могла читать обычные книги. Но однажды мне стало стыдно, что я выдаю книги, которые для меня вроде бы и не книги — не могла я принимать эти толстые кирпичи за настоящие книги. Мне казалось, что я обманываю, что выдаю им вовсе не Чехова или, скажем, Достоевского. И вот тогда я решила научиться читать по-слепому. Далось это нелегко, но должна вам сказать, что я ни о чем не жалею. Я словно бы еще раз прочла все то, что читала раньше, и Чехов, например, которого я прочла кончиками пальцев, это уже несколько другой Чехов, по крайней мере для меня.

— А какой он? Другой Чехов?

— Он до невозможности грустный.

— Как интересно! Я бы тоже хотела так читать.

— Что ж, научу, — пообещала я, улыбаясь.

В эту минуту я взглянула на нее и залюбовалась ее лицом. Оно было прелестно. Под тонкой кожей угадывалась близкая алая кровь, которая так легко вспыхивает в минуту смущения или радости.

Мы стали часто встречаться в этом детском парке, подолгу гуляли вместе, заходили смотреть и кормили через решетку бурого медведя, печальную обезьяну и прочих бедных животных, которых держат в зооуголке парка. И вскоре мне стали известны многие стороны семейной жизни Мары.

Она пожаловалась, что муж при всей своей доброте оказался весьма пристрастным к деньгам человеком. Велел завести приходо-расходную тетрадь, куда надо было вписывать даже такие мелочи, как траты на кино или цветы. Этот счет за цветы особенно удручал Мару:

— Потому что я покупала цветы для него же, чтобы в доме было красиво, а он меня отругал, сказал, что может спокойно обойтись и без этого сена. Сена, понимаете? Как-то спрашиваю: «Почему мы никуда в гости не ходим? Неужели у тебя нет друзей?» А он мне отвечает: «Не понимаешь ты жизни. Будь довольна, мол, что нет друзей, с кем водку пить. Пойдем, — говорит, — если тебе скучно, в Бородинскую панораму». А мы в этой панораме были уже три раза, благо что недалеко от дома.

И единственное развлечение, жаловалась Мара, это кино.

— Правда, ездили смотреть Останкинскую башню, — грустно добавила она. — Далеко оттуда видно: всю Москву, до самого края. А люди и машины сверху кажутся маленькими, как букашки.

Мы с нею подходили к моей любимой поляне, где дремали, стоя поодаль друг от друга, два неподвижных пони, Пчелка и Малютка, мать и дочь, и видели через забор, как на спортивной площадке училища, поснимав ремни, мальчики-суворовцы с отрешенным усердием занимались гимнастикой, словно бы совсем позабыв о подружках, оставленных за железной оградой.

У нас загостился один очень молодой человек, некто Алеша Н., четырех лет от роду. Столь же юная младшая дочь моя души в нем не чаяла, хотя жена и я, оба, не одобряли этого выбора. Достаточно было вспомнить о том, как однажды осенью я застиг этого Алешу Н., торчавшего посреди вырытой бульдозером ямы, утонув по колена в грязи, в сбитой на глаза шапке, и совершенно безумным голосом призывавшего мою дочь последовать его примеру… А она, несчастная, бегала по краю ямы, теряя, очевидно, последние остатки здравого смысла, которым в немалой степени наградил ее бог, и готовилась, охваченная сумеречным отчаянием, прыгнуть в жидкую глину. Когда я появился, она в мгновенном облегчении души громко зарыдала и бросилась ко мне, а когда я вытаскивал этого Алешу из ямы и в грязи остался торчать его сапожок, рыдания дочери перешли в неистовые вопли…

И вот теперь этот парень был у нас, потому что мать его решила посетить кино, а у нас, значит, он мог спокойно побыть до возвращения родительницы. Дело было весеннее, уже темнело, гулять их отправлять было поздно, поэтому я предложил своей жене тоже пойти в кино, оставив детей на присмотр старшей дочери. Сидеть в течение двух часов в квартире, где будут вовсю развлекаться дочь и ее друг, было немыслимо.

И вот мы встретились с мамашей Н. и отправились к Дому культуры, где в этот день шел французский комедийный детектив.

Пока мы пробирались краем чахлого березового леска, в котором снег растаял только недавно, да прошли мимо переполненных мусорных баков, направляясь к пролому в ограде больницы, находившейся вблизи нашего дома, и далее шли по дорожке мимо приемного покоя к главным воротам, мамаша Н. нам рассказала, что сегодня утром умерла одна старуха из их подъезда.

Вчера днем, рассказала Н., она еще разговаривала с этой старухой, а сегодня пошла навестить ее, долго звонила в дверь — и вдруг услышала неузнаваемый, низкий, как будто бы мужской голос. Нашелся у соседей подходящий ключ, квартиру открыли и увидели старуху, лежавшую на полу, — ее хватил удар. Добросердечная женщина, здоровенная, проворная и энергичная, с обликом явно деревенским, но по образованию инженер-геофизик, Н. дружила с этой старухой и хорошо знала все ее дела. Н. спросила у больной, нужно ли позвать ее сына. (Он жил в том же подъезде, двумя этажами выше матери — белый раскормленный московский мужичок, весьма приветливый и внимательный на улице, при встрече.) На что старуха ответила невнятным мычанием, которого Н. не поняла, но решила про себя, что предупредить сына надо, хотя и знала, в каких враждебных отношениях находятся они — мать и взрослое дитя. Однако, пока соседка вызывала «скорую помощь», затем искала номер телефона и дозванивалась на работу к сыну, его родительница так и померла, не успев примириться с ним.

Вот такова была история, которую услышали мы с женою по пути к Дому культуры. Невеселой оказалась эта история, отвратительным французский фильм, в котором людей убивали пачками, трупы наваливали штабелями, ставили на дороге стоймя в замороженном виде — и все это вроде бы со смехом, с забавными трюками. Хотя, спрашивается, что же тут забавного? Выйдя в толпе из кино, я почувствовал, как неимоверная тяжесть ложится мне на сердце.

А тут еще мама славного Алеши Н., инженер-геофизик, взялась рассуждать на очень ходкую по нынешним временам тему о близкой гибели всего живого на Земле. На сей раз полная жизненных сил женщина исходила из широко известного предположения о загрязнении атмосферы и, стало быть, парниковом эффекте, в результате чего льды Антарктиды растают и наступит новый всемирный потоп. Но к завершению своих вполне научных рассуждений геофизичка вдруг присовокупила, что климат на Земле испортился из-за этих летающих в космосе искусственных спутников. Я на эту мамашу Н. так и вылупился.

Мы пошли к дому кратчайшим путем через густой березовый лесок, сохраненный за оградой больницы. Я засмотрелся на сверкавшие в наступивших густых сумерках огни нашего дома. Эти золотистые рассыпчатые огни пробивались сквозь путаное плетение ветвей, еще не успевших одеться листвою. Волшебно видоизменив давно привычное, лучи света, насквозь пронзавшие майскую рощицу, делали совершенно неузнаваемым наш седьмой квартал.

Но в сумеречном лесу было все же неуютно: хлам и мусор за зиму изрядно скопились на земле, между деревьями, ноги то и дело запутывались в проволоке. Тяжелое чувство, властно захватившее душу, не отпускало; не надо было быть особенным мудрецом или ясновидцем, чтобы ощутить гнетущую угрозу, нависшую над этими бедными деревьями, что безнадежно попали в плен городу. Две женщины и я впереди — мы молча шли через захламленный лесок, порою разбредаясь по сторонам в поисках более удобной дороги. И совершенно не представляю, почему, но именно в эту, не очень веселую минуту настигло меня одно запредельно далекое воспоминание.

Событие, породившее эту вспышку памяти, происходило в то время, когда мне было почти столько же лет, сколько сейчас моей младшей дочери и ее другу. Помнится, белела широкая зимняя дорога, накатанная санными полозьями; сельская детвора шумела на ней, занятая какими-то играми. Я с озябшими кулаками, расхристанный, стоял на краю дороги, почему-то в одиночестве. Наверное, имело место какое-то недопущение меня к игре или компания была не своя, не помню. Только вижу я: едет по дороге казах верхом на понурой лошади, пожилой казах в лохматом малахае, подпоясанный, в рукавицах; сидит в седле и дремлет на ходу, клюет носом. Дурное вдохновение внезапно охватывает меня, и я, желая обрести всеобщее внимание, вдруг срываю с себя шапчонку и, размахнувшись, бросаю в ноги лениво трюхающей по дороге лошади. Она, бедная, от испуга приседает и, сбившись с размеренного хода, неуклюже пытается пуститься вскачь. Мою выходку заметили, ребятня стоит и смеется — над испугом лошади и над ошалелым видом растерявшегося всадника. Я доволен собою. Но что это? Казах останавливает лошадь, заворачивает ее — пускает рысью на нашу развеселившуюся шайку. Разумеется, мы кто куда бросились врассыпную — и быстрее всех улепетываю я, ибо я и есть главный виновник столь дурно обернувшегося дела. Ныряю под какой-то забор, лицо залепляет снегом, голые руки зябнут — их не отогреть! Пальтишко было худое, рукава совсем короткие — шел, наверное, сорок шестой или сорок седьмой год, — время скудное.

Уши без шапки мерзли — только теперь, лишившись головного убора, я понял великую его необходимость в зимнюю стужу. Я уже не смеялся, а плакал. Все стало плохо. Я сам был плохим, и поступок был дурным, и стыдно было, и страшно, и неимоверно холодно. И вот уже я способен понять, что чувствовал Алеша, увязнув по колена в грязи, не видя света белого, покрытый сопливыми разводьями там, где у него впоследствии вырастут мужественные усы. А в маленьком сердце моей дочери, всполошенно бегавшей по краю ямы, повторилась, наверное, безысходная скорбь того зимнего дня, когда я брел куда-то, тоже не видя света белого, как и Алеша Н., но только не из-за упавшей на глаза шапки, а по причине обильных слез, ключом клокотавших в глазах.

Итак, Алеша, твои сопли и мои слезы в один миг смешались — отныне ты прощен, обрел полное мое понимание. Буду относиться к тебе с большим сочувствием — не могу, правда, полностью отвечать за свою жену.

Мы подходим к нашему дому, длинному и высокому, чем-то напоминающему старый прогулочный пароход. Сегодня утром в этом доме умерла женщина. Мать Алеши Н., расстроившись по такому поводу, решила сходить в кино на французскую фильму, чтобы несколько рассеяться. Но фильма сия настроение ее не улучшила, и бедная инженерка заговорила о надвигающемся всемирном потопе, а затем и о возможной новой войне, которая окажется последней, потому что после нее больше воевать будет некому.

Я шел рядом с двумя женщинами, шагал со смутной улыбкой на устах, как говорится, и вспоминал свое чудесное избавление. Я буквально на него наткнулся головою, когда слепо брел, спотыкаясь, по укатанной зимней дороге. На того самого верхового казаха. Он ехал навстречу мне — натянул поводья и остановил лошадь. Смеющимися карими глазами, окруженными трещинками морщин, смотрел на меня. И на приподнятом конце плетки держал вздетую шапку — мою злополучную шапчонку времен второй мировой войны, всю облезлую, с надорванным ухом. Он молча швырнул ее мне под ноги, а я, застыв от ужаса и стыда, стоял, опустив голову. Когда же я осмелился поднять глаза, на дороге уже было пусто, и темнела лишь моя шапка, неподвижная, лохматая, словно небольшой странный зверек…

Где-то ведь живет на свете этот казах!

Мысль эта тихо радовала меня, когда со своими погрустневшими спутницами я подходил к дому, окна которого ярко светились.

Знакомство произошло в купе мягкого вагона, где однажды пришлось им вместе ехать двое суток, и продолжалось уже в Москве, в ее стандартной однокомнатной квартире в Свиблове. Больше, пожалуй, они нигде и не встречались.

С самого начала он был несколько удивлен ее покорной доступностью, потом, узнав ее получше, убедился, что это душа чистая, нежная и очень одинокая. Мучительная нерешительность и робость перед жизнью правили этой душою.

Нина Александровна работала в министерстве энергетики, когда-то была замужем, но благополучно развелась — без детей и с приличным вполне жильем, как будто специально предназначенным для ее тихого одинокого существования. Когда он понял, что это у него не любовь, что семья для него дороже и дальнейшие их отношения лишь осложняют жизнь и подводят его к каким-то зыбким границам, за которыми угадывается хаос неуправляемых событий, он решил покончить со связью. И опять удивился тому, как вышло все безболезненно и легко. Он просто перестал ездить в Свиблово, и сразу же прекратились неприятные для него обманы жены и всяческие недостойные ухищрения, к которым он вынужден был прибегать, чтобы в текучке своей служебной и семейной жизни вырвать время для свидания.

Она его, со своей стороны, не искала, не устраивала телефонных засад и не писала писем — никаким отзвуком не дала о себе знать и тихо исчезла из его жизни, как бы растворившись в том «ничто», из которого и возникла их короткая любовная история. Он переживал недолго и не очень сильно — кстати, выпала длительная командировка в Ош, он пробыл в Киргизии около двух месяцев, и был у него скоропалительный гостиничный роман с одной усатой, рослой командированной дамой, после чего тихая обитель в Свиблове окончательно отошла в область приятных воспоминаний, не очень часто посещающих сорокалетних мужчин в самом расцвете их служебной деятельности.

А в дальнейшем было вот что. Он после сорока двух лет вдруг начал катастрофически быстро стареть, поседел, покрылся морщинами, потерял половину зубов, стал орать на жену и детей, ссориться с друзьями и сослуживцами. Знакомые, не видевшие его года два-три, при встрече поражались столь сильной перемене, и некоторые из них не в силах были сдержать возгласов сочувствия и с тревогой спрашивали, уж не заболел ли он. А болезнь действительно не преминула быть тут как тут. Она схватила грубой лапой за то невидимое, но главное, что наиболее уязвимо в человеке нашего века, внешне живущего, может быть, и в полном соответствии с общепринятыми правилами жизни, но в глубоко сокрытом разладе с самим собою.

Этот разлад мог выражаться такой мелочью, как курение, вред которого он вполне признавал, однако продолжал курить, хотя и делал несколько слабых попыток бросить… Более существенным моментом для неспокойствия совести были его заурядные периодические амуры, которые он про себя называл холодными, потому что они возникали не по горячей неотвратимости роковой страсти, а чисто по внешним обстоятельствам или скорее всего по возникновению удобных ситуаций. И каждая поездка в ведомственный дом отдыха или на южный курорт обязательно порождала «холодные амуры», как сырость порождает грибы. Но измены жене, которую он то любил, то не любил, были все же не самой главной губительной причиной внутренней эрозии, что привела его постепенно к беде и болезни.

Петр Лаврович Калиточкин был из тех людей, которые не умеют, скажем, прогуливаться бесцельно — уж если они встали и направились куда-то, то им надо точно знать, на какое место должны прийти. И сначала все ясно было для Калиточкина, знал он значение каждого своего шага в жизненном продвижении и все места явок, где надлежало ему быть во исполнение своих служебных, гражданских или домашних обязанностей. Но когда ему перевалило за сорок, он вдруг обнаружил, что не знает главной явки, куда ведут не те известные, регламентированные службой или домом пути, а общий путь всей его, Калиточкина, жизни. И он как бы внутренне замер от не испытанного доселе страха, и чувство смерти как дурнота стало просачиваться в ощущение каждого дня его существования.

Петр Лаврович начал жадно искать и читать всяческую литературу по парапсихологии, телепатии, статейки и лекции об экстрасенсах, ясновидящих, о филиппинской бескровной хирургии, проштудировал затрепанную машинописную книжицу американца Моуди «Жизнь после смерти». Однако облегчения ему не было — вот с этого времени Калиточкин и начал заметно стареть. А может быть, именно начало старения и привело его ко всяким неразрешимым философским проблемам — бог весть. Однако инфаркт пришел к нему точно по адресу и в надлежащий срок.

Это был свирепый, почти смертельный удар по сердцу, который бросил его на реанимационный стол, и он был с трудом возвращен к жизни — побывал, считай, в том самом положении полутрупа, о котором говорится в книге врача Моуди. Но, вплотную приблизившись к рубежу бренности, Петр Лаврович ни черного тоннеля не обнаружил, ни светящегося провожатого не встретил, а было ему видение совершенно неожиданное.

Та тихая Нина Александровна, его далекая свибловская любовь, вдруг возникла из белой стены и, по воздуху подплыв к нему, повисла над головами столпившихся вокруг него врачей. Была она в обычной домашней блузке, весьма пестрой, что резко и странно выделялось среди белой прозодежды медперсонала, и смотрела она на него с тоскующей нежностью, улыбаясь, по своему обыкновению, как бы сквозь близкие слезы. Затем она совершила нечто странное: подняла над головою лист бумаги, показывая ему поверх голов врачей, и, ухватив его тонкими пальцами, разорвала пополам, сложила половинки вместе и снова разорвала, а затем пустила над собою — и четвертушки листа взмыли, словно подхваченные ветром…

Тогда, всматриваясь в это предсмертное видение, Калиточкин как бы знал, что Нина Александровна разорвала и бросила в воздух письмо от него, где он подробно, убедительно и чистосердечно сообщал причины, по которым решил оставить ее. Но на самом же деле подобного письма Петр Лаврович никогда не писал, лишь подумывал это сделать, перестав ездить к ней… Проще было, конечно, прервать отношения безо всяких объяснений и оправданий, что он и сделал. А с течением времени и справился со своей неспокойной совестью.

Обо всем этом Петр Лаврович вспомнил и подумал уже впоследствии, во время выздоравливания — и вместе с грубым рубцом от инфаркта лег на его сердце и другой след, болезненно ощущаемый — непреходящее беспокойство о том, что видение Нины Александровны в смертельную минуту, не могло быть случайным. Ведь не жена, не дети, не кто-нибудь другой, а именно эта сероглазая женщина, давно забытая, пришла со своей нежностью и жалобой к нему на зыбком рубеже его жизни — изо всех людей на свете она одна…

С коротко стриженными поседевшими волосами, полноватый, но еще не отяжелевший, в строгих очках во французской оправе, Петр Лаврович продолжал по выздоровлении ходить на службу, однако в командировки ездил реже, а вскоре получил повышение — жизнь его после перенесенного инфаркта продолжалась вроде бы прежняя, и он тоже был прежний, но так только выглядело внешне. Главное в нем определилось, то, что втайне, невидимо для других составляло теперь сущность его духовности и стало править его помыслами, желаниями и всей обновленной жаждой жизни. Это главное переродило человека, хотя ни жена, ни близкие об этом не догадывались, и оно же привело его в конце концов ко мне.

От него я и узнал, что вскоре после больницы, как только стало возможным выходить из дому, он купил тюльпаны на рынке и отправился в Свиблово. Этот день и стал решающим для его духовной перестройки. Когда он позвонил в дверь знакомой квартиры и потом ждал, держа в трясущихся руках букет с алыми цветами, как будто кто-то шепнул ему в самое ухо: ее нет.

— Я, знаешь ли, даже оглянулся через плечо, настолько ясно мне послышалось: «Ее нет». Я нажал на звонок еще раз — и не успел отпустить кнопку, как дверь открылась, — рассказывал Петр Лаврович.

Стоя на пороге, бледный бритый парень в джинсах и тапочках на босу ногу сказал (а дословно: «Открывает парняга в джинсах, босиком, в домашних тапках… Бледный, какой-то, как будто совсем молоденький мальчишка, но бритый. Говорит мне…»):

— Такой нет здесь и не знаем. Мы по обмену сюда вселились, всего год живем… Нет, менялись мы не с ней, там другая фамилия была. Идите по соседям, поспрашивайте.

Калиточкин внял совету молодого человека и стал звонить в соседние квартиры. И вскоре узнал, что Нина Александровна очень давно, шесть лет назад, умерла от менингита. Год продолжалась их связь, шесть лет как умерла — зачем-то вычислял Петр Лаврович, стоя на знакомой лестничной площадке и слушая старуху-соседку в чалме, с огромным бюстом. («Смотрю я на эту старую красотку в чалме, в халате, вот с таким выменем, и думаю: а через сколько же лет после того нашего года умерла? Но никак высчитать не могу».)

— Дети… ребенок у нее был какой-нибудь? — осмелился спросить Калиточкин и замер, холодея в ожидании ответа.

— Нет, слава богу, никаких детей, — последовал таковой. — Была одна, и ушла одна, никаких долгов за собой не оставила.

— А письмо… не оставила у кого-нибудь? — пробормотал несчастный Петр Лаврович.

— Какое еще письмо? — удивилась женщина. — Да и кому она могла написать? Никого у нее не было, я же знаю… Впрочем, может быть, вам? — Она уничтожающе посмотрела на посетителя. — Ну, голубчик, в таком случае вы не очень-то спешили получить это письмо.

Дальнейшее я воспроизвожу с магнитофонной записи. Их я делаю иногда при беседах с пациентами. Магнитофоном в своей врачебной практике я пользуюсь в тех случаях, что представляются мне наиболее сложными и интересными. Калиточкин же, мой школьный товарищ, вызывает у меня особый интерес, ибо этот малый всегда был весьма заурядным, покладистым, незатейливым, как медный пятак, и от него-то я не ожидал никаких загадочных душевных мутаций… Но теперь я то и дело прослушиваю запись нашей беседы, особенно последнюю часть ее, и, право, не знаю, к каким выводам прийти.

Он все еще носил черную длинную шинель с острыми плечами и форменную старую фуражку — капитан дальнего плавания в отставке. Брюки клеш хлопали на его тонких щиколотках, начищенные ботинки всегда ярко блестели, худую шею коменданта окутывало белое шелковое кашне. Стройный и сухой, с усатым лицом опереточного капитана, вежливый и серьезный, с широким, стремительным шагом, он со всем этим, однако, почему-то производил впечатление неудачника. Выглядел комендант еще молодо, но, когда он снимал свою бравую фуражку с «крабом», сплошная белизна коротко стриженных волос да глубокие морщины возле глаз выдавали его истинный возраст.

Приехал он в Москву из Одессы; у него была высокая пенсия и, очевидно, имелась возможность устроиться получше, но он удовлетворился скромной должностью коменданта общежития. Он привез и кое-кому из студентов показывал свои работы: несколько любительски исполненных пейзажей да портрет красивой девочки в локонах — дочери его в десятилетнем возрасте.

Саша Купцов был известен в училище как виртуоз карандашного наброска. Маленькие рисунки его на листиках блокнота удивляли скупой, изящной манерой исполнения, тонкой, скромной линией; он очень точно и полно передавал изображаемое — ветку ли с листьями, бугорок ли с травой и старым плетнем, корову на лугу, облака над речкой — или что другое, такое же бесхитростно-поэтичное.

На зимние каникулы общежитие училища осталось пустым, студенты разъехались, и лишь комендант да Саша Купцов зажигали по вечерам свет в своих комнатах. Саша взялся отремонтировать печи. Работа была несложная — печи потрескались, трещины с лохматыми черными шнурами копоти надо было пробороздить шире и после затереть цементом. Цементный раствор Саша брал на стройке, что находилась около розового нового общежития студентов-музыкантов. Пятиэтажный дом этот, точно такой же, как и возводящийся рядом, обычно гремел и гудел как плохо настроенный гигантский радиоприемник — голосами многих и многих музыкальных инструментов. Теперь же он стоял тихий.

Закончив работу, Саша поднялся к коменданту (общежитие было двухэтажное, старое, с четырьмя подъездами, окрашенное в казарменный желтый цвет). Комендант сидел под стеллажом с матрасами, кипами белых простынь и серых одеял, сидел в полосатой тельняшке и в брюках с подтяжками, ничего не делая, глядя на Сашу большими, в красных прожилках, спокойными глазами. В кладовой, где и жил комендант, было жарко натоплено.

— Я закончил, Арсений Федорович, — сказал Саша.

— Видел, Купцов. Хорошо получилось. — Комендант смотрел на Сашу все так же серьезно, вытянув открытую смуглую шею, редко мигая, смотрел долго.

Кашлянув, он сказал:

— Выпишу вам тридцать рублей. Не мало будет?

Саша махнул рукой, неловко рассмеялся и не ответил — работу закончил он всего за два дня. Смущенный, как всегда, когда случалось, что надо было благодарить, он повернулся — выйти.

— Купцов, — остановил его комендант, — хотите, сейчас выдам, а вы, когда получите в бухгалтерии, отдадите мне?

— Не надо! — отказался Саша и вышел.

Но, спускаясь по лестнице, он обругал себя дураком — денег у него оставалось совсем мало, вряд ли хватит до конца каникул. И тут, на площадке внизу, он увидел свою мать. В солдатском бушлате, с клеенчатой сумкой и мешком на перевязи через плечо, она стояла, подняв широкое красное лицо.

— Сынок, а я к тебе, — заговорила она первой.

— Ты откуда? — удивился Саша.

— А вот взяла да и приехала. Думала, нет тебя в живых. Что же это, уехал — и ни письма?..

— Ладно, мама, — перебил Саша, сбежал вниз и забрал у нее мешок и сумку.

Мария Игнатьевна жила в деревне, за Серпуховом, держала корову, свиней, птицу, со всем управлялась одна. Несколько лет назад ее единственный сын ушел в армию, а отслужив, поехал учиться в Москву и теперь только на каникулы, летом, приезжал к ней, да и то не каждый год.

У Марии Игнатьевны имелись сбережения на книжке, откладывать деньги она начала давно, копила на старость. Она слыхала, что бывает всяко — дети нередко бросают старых отцов, матерей. Мария Игнатьевна и верила, и не верила подобным рассказам, но деньги потихоньку копила, не открывая этого сыну. Саша учился и кормил себя сам, а ей не разрешал помогать себе, и она мечтала, что когда-нибудь, в минуту торжественную — перед своей смертью или в тот день, когда сын женится, — отдаст ему все деньги разом.

Но в эту зиму, когда Саша вдруг перестал писать ей и отвечать на письма, мать испугалась, что сын и вправду бросит ее. И она собралась, оставила хозяйство на соседей и поехала в Москву — искать его.

И вот она у него в общежитии. В комнате неуютно, вкривь-вкось валяются на койках полосатые матрацы, одна кровать заправлена, видать, Сашина. Горьковато пахнет нечистым мужским жильем, по стенам висят картины, все плохие, как ей кажется. Саша с чайником в руке ушел из комнаты, а Мария Игнатьевна, сняв бушлат, прошлась вдоль стен, заглянула в углы и за шкаф. Всюду пыль, под кроватями окурки, бумажки; в большом шкафу висят лишь старенькое Сашино пальто и беретик, больше ничего. Занавесок на окнах нет — одни оборванные шнурочки на гвоздях. За окном падает реденький снег, видно голое дерево, да угол дома, да лохматую серую собачку, замершую, как на картинке. Собачка постояла, оглядываясь назад, приподняв ухо, потом убежала за угол дома.

Вернулся Саша с чайником, с чистыми простынями, одеялом и полотенцем.

— Комендант дал, — сообщил он.

Чай пили с ватрушками, что привезла мать. Оба вспотели, Мария Игнатьевна отложила в сторону шаль, которою была укутана по груди крест-накрест. Лицо у Саши раскраснелось, он сидел, раскинув локти на столе, низко склонившись над стаканом. Он был широк в плечах, казался, сидящий, большим, хотя ростом и не вышел. На груди его под расстегнутой на две пуговички рубахой по-мужски курчавились темные волосы. Мария Игнатьевна порадовалась, что сын у нее, сирота, вырос все же здоровым и сильным. Склонив голову к плечу, Саша нарезал сверкающим ножичком розовое сало.

— Ну как дом? — спросил Саша. — Еще не развалился?

— Да если бы подвести, на каменный фундамент поставить, — сказала Мария Игнатьевна, вздохнув. — А то гниет понизу. Гляди, скоро и развалится. Хотела я продать, а самой на станцию перебраться, да кто купит?

— Ты, мама, не продавай, — сказал Саша. — Вот летом приеду и подремонтирую.

— Ладно, — согласилась мать. — Приезжай, посмотришь.

— А Шарик живой еще?

— Шарика нету уже, завела другого. Расстреляли Шарика, Болдов сосед и расстрелял под Новый год, — рассказывала Мария Игнатьевна. — Подрался где-то, его за это место и хватили, — она притронулась к верхней губе. — Ну и не заживает все, не жрет, загноился, лежит только и трясется. Я и попросила Болдова-то, а сама на базар поехала.

— Жалко, — вздохнул Саша.

— А то не жалко. Столько лет продержала. Злющий был, никого не подпускал. А этот новый и не лает.

— Как назвала-то?

— А Пиратом.

Пока пили чай, разговаривали, подступил ранний зимний вечер. Саша растопил печку, и теперь в ней трещало и стреляло. Постучавшись, вошел комендант. Он поздоровался с Марией Игнатьевной, у Саши спросил:

— Купцов, вам не нужны еще одеяла? Ночью ведь, знаете, не очень-то тепло у нас…

— Не надо, — ответил Саша и улыбнулся. Он спал под тремя одеялами, снятыми с других кроватей. — Тут хватит.

— Смотрите. А то я ухожу сейчас, — сказал комендант. Стоя у двери, он докурил папиросу, бросил ее в поддувало печи и вышел.

— Хороший очень человек, — сказала Мария Игнатьевна.

— Хороший, — подтвердил Саша. — Вот до него был сволочь. Прогнали…

Он отложил на стул постель для матери, а сам с книгой улегся на кровать. Мария Игнатьевна осталась посидеть за столом, положив локти на обшарпанную столешницу, прикрыв руками рот. Так, бывало, она сидела зимними вечерами в своем доме.

Она покачнулась, вздрогнула, услышала шелест бумаги — сын лежал с книгой в руке, затылком к ней. Она смущенно улыбнулась — надо же, задремала. Но через минуту опять незаметно погрузилась в дрему и опять покачнулась. И тут ей пришло в голову, что надо бы Саше купить новое пальто и ботинки. Вот завтра и купит. Подремав еще немного, она решила спать, сняла кофту, сняла чулки, легла в постель и сразу же уснула.

Утром она разбудила сына — он разоспался, готов был, кажется, спать до полудня. Поднявшись рано, она успела уже вымыть пол в комнате, нашла под кроватью кастрюлю без ручки, вылила из нее подозрительную черную воду, вычистила; в кухне отыскала сковороду и на газовой плите сготовила немудреный завтрак — поджарила на сале картошку, которую сама и привезла в мешке. Позавтракав, они собрались и вышли на улицу.

Февральское чистое солнце слепило, идти приходилось почти с закрытыми глазами. Саша шел впереди, вздернув плечи, пряча уши в поднятый куцый воротник осеннего пальто, сунув кулаки в карманы. Мать сзади топала тяжелыми ботинками, напряженно глядя перед собой на скользкую дорогу. Саше было грустно, что мать так нелепо выглядит: высокая, огрубевшая, ноги в дешевых бурых чулках худы и прямы как жерди. Солдатский бушлат, который привез он из армии, был с заплатками на локтях, с нашитыми черными пуговицами, а на плечах сохранились латунные пуговички для погон. И Саше смутно вспоминалось, что ведь когда-то мать завивала волосы.

«Простите меня, холмы и поля», — звучит в ней неизвестно откуда взявшееся, может быть, это обрывок стиха, заученного ею когда-то в детстве; а возможно, так зарождался собственный ее стих — в смутной печали, выраженной этими простыми словами! Простите меня, холмы и поля, за то, что гуляла по вашим травам и пескам, была молода, зачарована — и вот освободилась от чар, стала законно разведенной женою товарища Максимова, сохранив его фамилию. И однажды на даче, в сумерки, вдруг подумала: а ведь могла бы, наверное, писать стихи, хотя никогда и не пробовала. Пробовала играть на скрипке, когда ей было четырнадцать лет; но в семнадцать, выбирая себе жизненный путь и окончательно выбрав, забросила скрипку и через несколько лет продала инструмент без всякого сожаления. И теперь этот жизненный путь привел ее к тому, к чему она, не зная того, стремилась, оказывается…

Большая комната солидного учреждения, и в этой комнате стол, заваленный документами, а вокруг теснятся точно такие же столы с бумагами. В глубине комнаты, в углу, сидит за двухтумбовым столом начальник отдела, пожилой человек со странной фамилией Грибодуб, и у него на правой стороне носа пунцовое родимое пятно, и он привычно разглядывает его, откинувшись на стуле, прикрыв один глаз.

Да, все это так, свершилось. И в тридцать семь лет женщина все еще может слыть красивой, но это уже иная красота, чем в семнадцать лет и в двадцать семь, и уже говорят ей без всякой внутренней робости сотрудники и знакомые что-нибудь вроде: «Как поживает ваш сынок? Не думаете его летом в пионерлагерь?» И в спокойной будничности подобного вопроса таится смирение тех, которые тоже привыкли к долгому торжеству ее красоты, и как бы еще верили ей, но в этой привычной вере уже нет скрытого волнения…

Простите меня, холмы и поля…

— Елена Семеновна, — раздается вдруг голос начальника Грибодуба, звучит по обыкновению как бы с неохотой и в то же время с настойчивой властностью. Так привык разговаривать Грибодуб с подчиненными. Он отличный специалист и считается незаменимым на своем месте, о чем, к сожалению, сам прекрасно знает. — Елена Семеновна, оглохли вы, что ли?

— Петр Антонович, я, кажется, сказала, что не желаю разговаривать с вами, — встрепенувшись, с нехорошей напряженностью в душе ответила Елена Семеновна начальнику, и голос ее дрогнул: — Конечно, по работе вы должны обращаться ко мне, но не в таком тоне…

— Обиделась, Елена Семеновна, во как обиделась, — добродушно констатировал Грибодуб. — А чего я такого обидного сказал?! Вроде ничего. Ты баба интересная, видная, чего бы тебе замуж не выйти? Четыре года, понимаешь ли, без мужа живешь. Вот о чем я спросил. И чего тут обидного?

— Я вам не баба, Петр Антонович, и вообще, на такие темы я не желаю с вами разговаривать…

— Правда, Петр Антонович, чего вы ко всем пристаете? — с ходу на повышенных оборотах врезалась в разговор бухгалтер Валя, длиннозубая и белозубая, глава месткома, которой было свойственно так вот с ходу вмешиваться во все дела, где требуется, по ее мнению, защита обиженных и ущемленных. — Какое вы имеете право лезть в личную жизнь?

Работники умственного труда оторвались от своих бумаг и выжидательно уставились на Грибодуба, и тот под этими взглядами, таящими в себе тайное недоброжелательство, начал буйно багроветь, покрываться свекольными пятнами на лбу и на лоснящихся щеках, испещренных зловещими лиловыми прожилками.

— Какую это такую личную жизнь я затрагиваю? — грубо рявкнул он, мгновенно переходя от насмешливого благодушия к крайней степени ярости. — Чего это ты мне приписываешь, Морова? Языком молоть ты мастер, а отчетность никак не составишь! Давай скорее отчетность!

— Будет отчетность к сроку, не беспокойтесь, Петр Антонович, — сверкая глазами и великолепными зубами, обещала Валя. — А вот вам бы не стоило лезть в душу к людям грязными лапами. Не ваше это дело!

— Что?! — Грибодуб вскочил со своего места, лицо стало страшным: на сплошном багровом пятне физиономии родимое пятнышко сбоку носа выглядело теперь черным.

— Что ты сказала? Грубиянка! Молода еще! Ну-ка пойдем к директору!

— И пойдемте, подумаешь, испугалась, — тоже вскочила с места Валя Морова. — И перестаньте, пожалуйста, всем тыкать!

Они выбежали из-за своих столов, сошлись на середине комнаты, в проходе, словно собираясь боксировать, а затем плечо к плечу понеслись из отдела и у выхода все же столкнулись взвихренными гневом телами, причем плотный и высокий Грибодуб так двинул легонькую Морову, что та ударилась лбом о косяк.

— Чего вы толкаетесь? — донеслось уже из коридора.

— А ты чего толкаешься?

— Я вам не дочка, не тыкайте, пожалуйста!

Когда ругань их стихла вдали, над столами взвились возмущенные голоса, вмиг слились нестройным хором; вдруг некстати затрещал телефон, и кто-то, выключившись из общего говорения, забубнил обычным ведомственным голосом: «Да, да, именно с вами… Перестаньте, пожалуйста, заниматься футболом… футболом, говорю, перестаньте заниматься, дело ведь серьезное…»

Елена Семеновна сидела, сжимая пальцами виски, и чудесные ее кудри, черные, с красным отливом, свесились до сверкающей лакированной столешницы. Была она не просто привлекательной женщиной, украшавшей отдел, — была Елена Семеновна Максимова красавицей редкостной и, как говорил один из ее поклонников, седовласый, вельможного вида журналист, могла быть отправлена на какую-нибудь иную планету как посланница, представляющая род человеческий — к вящей славе его и гордости. Но сейчас эта посланница, униженная и подавленная, сидела, низко наклонясь к столу. Была она хорошим, знающим специалистом, толковым работником, увлеченной и нежной матерью, и красоту свою не ощущала как некое общественное достояние или, скажем, неоспоримый капитал, которым надо умело распорядиться и который дает естественные преимущества перед остальными людьми, как говаривал другой ее поклонник, некий адвокат. Эта красавица была скромна — и так было всегда.

Скромность, как признак совершенства человека, может быть дарована каждому. Но трудно, конечно, предполагать его в человеке, столь выделенном природой среди прочих смертных. Так, муж Елены не распознал главного человеческого достоинства жены и всю совместную девятилетнюю жизнь с нею только мучился и мучил ее ревностью. Прощальными словами его были: «Все, Лена, я теперь отмучился, прощай. Хочу, наконец, жить как все. Ты создана не для меня, я не могу все время караулить тебя с пистолетом. И теперь в командировках хоть буду спать спокойно, пускай твои хахали целыми командами бегают за тобой, мне все равно». — «Какие хахали? Ведь не было же никого», — чуть не плача от обиды, отвечала она. «Были — не были, теперь мне все равно», — говорил он…

Муж Елены тогда являлся работником Внешторга и должен был часто и подолгу разъезжать за границей. Он купил кооперативную квартиру и при разводе не стал делиться, великодушно оставил ее жене и сыну. Но через три года, женившись во второй раз, потребовал от Елены выплаты денег, которые пошли на паевый взнос, а когда она отказалась, потому что у нее этих денег попросту не было, бывший муж подал в суд. И тут Елену Семеновну попутал бес: по наущению своего адвоката, болтливого молодого человека с надменным лицом, в золотых очках, она заявила судье, что деньги за квартиру были внесены ее собственные. Однако судья-женщина с ходу разгадала ложь Елены и потребовала у супругов квитанций и справок лицевого счета, откуда была снята внесенная сумма, — и эти бумаги оказались у мужа, а у нее ничего… О, какой был стыд на суде, как уничтожающе смотрел на нее бывший муж, какие слова говорил.

Четыре года после того, как развелась с мужем, она прожила одна. Внешне жизнь ее продолжалась почти та же, что и при муже: прежняя работа, прежнее уютное домашнее одиночество после работы, кудрявый сынок Федя. Только казалось, что командировка мужа на этот раз необычно затянулась.

Однако люди вроде Грибодуба склонны были предполагать, что красивая разводка времени даром не теряет. Грибодуб не раз подъезжал к ней с откровенными предложениями, делая это по-солдафонски прямолинейно и недвусмысленно и на возмущенные ее отповеди поначалу ничуть не обижался. Но в последнее время почему-то стал злобен и груб с Еленой Семеновной, чего никогда раньше себе не позволял.

А зануда-адвокат, чьим советам обязана была она своим позором, названивал ей каждую неделю и с удушливой настойчивостью клянчил свидания, приглашал то в театр, то в ресторан, то на какую-нибудь модную выставку.

В этот день, когда разразился скандал между начальником и бухгалтером Валей Моровой, Елена Семеновна ушла с работы на час раньше, воспользовавшись тем, что надо было по служебной необходимости зайти в одно министерство.

В огромном здании министерства, куда она проникла беспрепятственно — военизированный дядька охраны даже не посмел спросить у нее пропуск, — Елена Семеновна поднялась в лифте на шестой этаж и шла длинным, длинным широким коридором, направляясь в нужную ей триста седьмую комнату. Была она одета в шелковую блузку с крупным синим рисунком по белому полю, в длинную, до щиколоток, юбку с большим, до коленей, смелым разрезом спереди, и ее аккуратная, высоко поднятая голова величаво плыла мимо вытянутых светлых дверей министерства, мимо встречных, обязательно оборачивавшихся на нее министерских чинуш, которые видывали всяких в своем министерстве и, однако же, оборачивались.

А в триста седьмой комнате, где Елене Семеновне нужно было решить вопрос насчет участия ее отдела в технической выставке, стояло четыре стола, удаленных довольно далеко друг от друга, и за каждым столом сидело по мужчине — женщин в кабинете не было. Один из работников, оказавшийся тем, кто и нужен был Елене Семеновне, усадил ее перед собою и, наклонив голову с рыжеватым пухом вокруг лысины, записал все данные в книжечку, а трое остальных безмолвно глазели на нее. Когда она вышла из кабинета, этот, с опушенной лысиной, выскочил следом и окликнул ее:

— Елена Семеновна!

Она оглянулась с привычной любезной улыбкой деловой женщины, остановилась, а тот разлетелся на большой скорости, затормозил возле нее, оскользаясь подошвами штиблет на гладком полу, и сунул ей под нос шариковую ручку.

— Ваша?

— Ах, благодарю вас! Я такая растеряха! — разахалась Елена Семеновна, еще и не подозревая, что ее ожидает.

Она протянула руку, чтобы взять свой индийский пишущий инструмент, подношение некоего командированного человека с периферии, как почувствовала, что ее руку поверх пальцев крепко обхватила теплая мужская рука. Все еще улыбаясь по инерции, она попыталась высвободиться, но не тут-то было. Пушистый приблизил к ней свое холеное бритое лицо и уже чуть ли не собирался целовать ее. По крайней мере, сочные губы свои он вытянул трубочкой наподобие обезьяны.

— Куда мы сегодня вечером идем с вами, Елена Семеновна? — совершенно нахально, вмиг превратившись из вежливого чиновника в развязного наглеца, спросил работник из триста седьмой комнаты.

— Послушайте, что за стиль? — перешла на другой тон Елена Семеновна. — Вы со всеми так начинаете?

— А если это любовь с первого взгляда? — вопросом на вопрос ответил пушистый и попытался-таки поцеловать ее руку.

Она вырвалась, уронила индийскую ручку, которая откатилась куда-то в сторону, но не стала искать ее, а торопливо зашагала прочь по коридору министерства. Триста седьмой дышал ей в плечо и бубнил на скаку:

— Вы любите музыку? Могу достать билет в любой концертный зал. А стихи? Я знаю наизусть всего Надсона и Беллу Ахмадулину. Ну хотите, я научу вас водить машину!

— Я умею водить машину! — резко ответила, чувствуя, что заливается краской, Елена Семеновна и остановилась перед дверцей лифта. — А вы… Как вы можете позволить себе вести так неинтеллигентно? Я никак, ну никак от вас не ожидала!

— А что я себе такого позволил? — упираясь пальцами в лацканы своего пиджака, объяснял триста седьмой, пока шел вызванный снизу лифт. — Век наш беспокойный, однова живем, некогда тратить время на лишние тарарушки, понимаешь ли…

Лифт подошел, дверцы раскрылись, Елена Семеновна молча зашла в кабину и со злостью нажала кнопку. Когда она в последний миг подняла глаза, то успела заметить между сдвигающихся дверец лифта грустно ухмыляющуюся физиономию лысоватого чиновника, галстук в косую полоску и на лацкане пиджака какой-то крошечный значок с рубиновым отливом.

Необычайно тоскливо было Елене Семеновне, когда она чуть позже шла людным Садовым кольцом, — печально и тоскливо потому, что весь мир, все эти люди, сновавшие вокруг, стали вроде бы догадываться об утрате особенной власти, которою она обладала всю жизнь, хотя по кротости души своей никогда не пользовалась ею. Повелевать одним лишь взглядом или движением бровей, взмахом ресниц — о, это она могла, могла, а теперь ей уже тридцать семь лет, и всякий мелкий нахал вроде этого министерского чинуши не стесняется развязно приставать к ней. И с откровенной грубостью обращается с нею начальник Грибодуб…

«Обижают Леночку, — думала тридцатисемилетняя Елена Семеновна, душа которой ничуть не постарела с пятнадцати лет, — все обижают теперь Леночку, а раньше никто не обижал». Она подошла в подземном переходе к книжному лотку, и современный офеня, пухлый седой старичок с таким умудренным взором, что в глаза его даже затруднительно было смотреть, — продавец издали наблюдал за нею, пока она приближалась к киоску.

— Детское что-нибудь найдется? — неуверенно спросила она.

— Для какого возраста? — как-то очень серьезно и даже требовательно вопросил продавец.

— Лет шести…

— Имеется.

И, покопавшись за прилавком развала, он выложил перед покупательницей пушкинскую «Сказку о золотом петушке» в яркой обложке. Затем вновь вперился внимательным взглядом в женщину и, кивнув какому-то своему тайному помышлению, сказал:

— Это как раз то, что вам нужно.

И, хотя Елена Семеновна не считала, что жутковатая сказка Пушкина подойдет для шестилетнего ребенка, она книгу послушно купила…

А поздно вечером, подойдя к сыну, который уснул с новой сказкою в руках, Елена Семеновна вынула из скомканной детской постели тонкую книжку и, присев на диван, стала рассматривать картинки. И тут, сначала не поверив себе, а затем все более утверждаясь в истинности догадки, она узнала в шамаханской царице, изображенной художником… саму себя! Сходство было большим, а когда она обратила внимание на фамилию художника, никаких уже сомнений не осталось.

Художником книги был некто Ю. Трофеев, тот самый Юрочка, который отыскался столь необычным образом и дал о себе знать через столько лет!

И она, сидя в одиночестве, старательно вспоминала совсем недолгий и незначительный эпизод своей прошлой жизни.

Начался он с автомобильной катастрофы, вела машину она, зимней дорогой; Максимов сидел рядом, он не любил езду на машине; тогда был самый разгар их благополучия, семейного лада и счастья; ревность и подозрения испортят их жизнь значительно позже… Встречная машина сползла на их колею, красный «Жигуленок» Максимовых и белый «Москвич» крепко притерлись боками, у «Жигуленка» оторвало переднюю дверку, однако Елена оказалась цела. Но что-то случилось со встречным водителем — он бездвижно лежал лицом на баранке. Максимов выскочил из машины и, убедившись в том, что у жены все в порядке, погрузил на остановившийся рядом «рафик» пострадавшего да умчался с ним, успев лишь крикнуть, что он скоро вернется. Он тогда насмерть перепугался, что они убили человека. (Но оказалось, что тот всего лишь потерял сознание.)

Елена осталась одна на дороге, возле двух разбитых машин, с тупой головою и странным подавленным состоянием души, какое бывает только после дорожной катастрофы. И не сразу заметила, что сзади на икре левой ноги у нее прорван сапог и из небольшой прорехи сочится кровь — словно эластичная кожа сапога и была ее живым телом. Она обнаружила, что ранена, лишь заметив кровь на своих следах, когда прохаживалась туда и сюда возле покалеченных автомобилей. И, растерявшись, остановилась, совершенно не соображая, что же надо предпринять.

Тут и появился Юра Трофеев, студент художественного училища, красный от мороза, в свитере, полушубке и валенках, с огромным этюдником на плече. Он недалеко от дороги писал этюды и видел столкновение машин. Юра и помог Елене Семеновне спять сапог, усадил ее в машину, наложил жгут, взяв его из дорожной аптечки, и закутал беззащитную Еленину ногу своим длинным домашней вязки шарфом… Примчался вскоре Максимов на милицейской машине, Юру Трофеева обязали быть свидетелем…

Так они и познакомились. Был он у них два раза — первый раз затем, чтобы забрать вычищенный и выстиранный шарф, а второй раз — просто так, приглашенный в гости. И ничего, ничего тогда не произошло, он оказался очень скромным бедным студентом, попавшим в Москву откуда-то из-под Воронежа; неразговорчивый, малого роста, сухощавый, он даже ревнивому супругу Елены показался совершенно безобидным. Да так оно и было. Побывав дважды у них дома, он как-то совершенно внезапно исчез, перестал звонить, а они не сочли нужным искать его.

Объявился он чуть ли не через год. Однажды возник на пороге квартиры, весь отощавший, дурно одетый, в заплатанном на локтях свитере, и был не совсем трезв. Максимова дома не оказалось — уехал в заграничную командировку. Елена Семеновна с удивлением и с неодобрением взирала на жалкую фигуру студента. А тот понес какую-то околесицу и вдруг вручил ей листок бумаги, на котором были написаны стихи, невразумительные, но явно любовного содержания. Она со смехом вернула ему стихи и мягко, но настойчиво выпроводила его вон.

Ей было тогда лет двадцать пять — двадцать шесть. Ему, наверное, немногим меньше. Он стал слать ей нелепые, немыслимые по слогу письма, и Елена Семеновна — тогда еще просто Елена — поначалу забавлялась ими, читала, не отвечая, и выбрасывала их; но потом забеспокоилась, как бы не попали они на глаза мужу, когда тот вернется домой. Она собрала несколько последних писем и, не распечатав их, решила вернуть студенту, а заодно и поговорить с ним. Ей было известно, где находится его училище (недалеко, кстати, от ее работы), и она однажды отправилась туда.

Первый же человек, к которому она обратилась с вопросом о Трофееве, парень в очках, длиннолицый, сам весь длинный и нескладный, спросил у нее, сильно заикаясь:

— А кто вы ему бу… будете?

— Дальняя родственница, — сочинила Елена.

— Н-ну, йе… если родственница, то вам мо… можно сказать, — промямлил студент, во все глаза пялясь на нее сквозь сильные очки. — Ю… Юра Трофеев стре… стрелялся в Во… Воронеже.

— Как?! Почему? — пролепетала не ожидавшая подобного ответа Елена. — Стрелялся?!

— Н-не… известно почему… Из охотничьего ру… ру… ружья.

— А где он сейчас? — спросила она.

— Там, в больнице, — был ответ.

На этом всякие сведения об Юрии Трофееве прервались для Елены Семеновны — вернее, с того далекого дня, как узнала неприятно поразившую ее новость, она сама вполне сознательно прервала все то малое, что еще могло связывать ее с именем студента: разорвала и выкинула в мусоропровод его последние письма, отдала знакомым два его этюда, подаренные им во времена оны.

И вот прошло больше десяти лет — настигло ее то, от чего в свое время она так решительно открестилась… Но и правду сказать: зачем ей тогда нужен был этот жалкий студент? А теперь… теперь Елена Семеновна смотрела и пересматривала в книжечке каждый рисунок, где была изображена шамаханская царица, — и вдруг во всем истинном значении поняла чужую любовь. Рисунки говорили ей, возможно, только ей одной на всем белом свете, что он никак не может ее забыть, что великое мучение — так безнадежно любить, что он помнит ее только такою, какой была она в те годы — в пору полного расцвета ее красоты.

Какая значительная и красивая тайна хранилась в этой тоненькой детской книжечке! Но как грустно было Елене Семеновне вдруг осознать, что эта тайна никогда ни перед кем не раскроется. О ней знают только двое — те, которым никогда не будет дано судьбою быть вместе.

— Шамаханская царица, — произнесла она вслух и покачала головою.

Перед глазами возник книжный торговец со взглядом мудреца, тот, кто вложил ей в руки эту книжицу. Елена Семеновна хотела найти в нем сходство со скопцом-волшебником из сказки Пушкина, но скопец был изображен тощим, с белой козлиной бородкою, а старый офеня-продавец был толстеньким, бритым, в полотняной кепке…

Думая о разных возможностях, которые могли бы сделать совершенно иною ее жизнь, она грустно усмехнулась: «Простите меня, поля и холмы…»

Каково сложилась жизнь художника, который изобразил ее в сказке, того она не знала. О себе же она знала, что ей хотелось тихой семейной жизни, скромного счастья — и даже этого не получилось, несмотря на красоту, дарованную ей природой. Неужели, думала Елена Семеновна, неужели нельзя прожить свою жизнь без этих сказок? Они томили душу, от них в мире и рождалось все беспокойство.

Можно, оказывается, жить в одной квартире и не разговаривать, можно пить чай за одним столом и не глядеть друг на друга. С соседом я не поругался и не подрался, у нас с ним не бывает подобных коммунальных инцидентов, но тем не менее мы почти не разговариваем. «Здравствуй» да «прощай» — какие это разговоры? Когда я, вернувшись из очередной командировки, живу дома, мы встречаемся на общей кухне, встречаемся в узком коридорчике, куда выходят двери наших комнат. По ночам иногда я просыпаюсь оттого, что сосед входит в мою комнату. И в зыбком отсвете прожекторов — недалеко от нас строят дома — я вижу, как он шарит рукой по стулу, берет мои брюки, достает из кармана пачку сигарет. Бывает, что монеты или ключ со звоном летят на паркет, и тогда сосед на мгновенье замирает, испуганно сгорбившись. Я молчу, я хорошо различаю его большеносое простое лицо — блестящие глаза, уставленные в темноту, полураскрытый черный рот, глубокую складку от крыла носа вниз. Осторожно чиркает спичкой, она вспыхивает, и я смотрю, как он тянется кончиком дрожащей сигареты к огню, втягивает худые щеки, хмурит брови. Прикурив, он будет неслышно расхаживать вдоль стены, босиком, в одних трусах и майке, а то встанет возле синего ночного окна, глядя на улицу. И так как по опыту знаю, что пробудет он у меня долго, я отворачиваюсь к стене и пытаюсь уснуть. Иногда это мне удается, иногда нет. А утром мы снова сойдемся на кухне, напьемся молча чаю — каждый из своего чайника — и разойдемся, кивнув друг другу: он к себе в воинскую часть, я в свой Фонд.

Я не могу сказать себе определенно, нравится мне этот старшина или не нравится. Чужая душа — потемки, так говорят, и я не лезу в эту чужую тьму со своей коптилкой, мне хватает и собственной тьмы. Кое-что о нем я знаю, кое-что сам вижу — и этого мне вполне достаточно, чтобы жить с ним мирно, по-соседски, и дай бог — пусть будет так до самой смерти. Несколько лет назад у него погибла жена при цунами, тогда он служил на Курильских островах. Службу свою после этого он не оставил, его перевели в Москву, и теперь получил комнату в новой квартире. Я получил комнату в той же квартире, вот и свела нас судьба. Третья комната все еще пустует, и я удивляюсь: неужели не нашлось еще какого-нибудь товарища, которого судьба взяла бы за шиворот, встряхнула как следует да втолкнула к нам в компанию? Правда, сейчас не очень-то идут на примирение с судьбой, сейчас непременно выкладывай отдельную квартиру.

Дом наш новый, как и весь район, вокруг из развороченной земли поднялись к небу светлые, издали очень аккуратные коробки — целый коробочный город. Из своего окна я могу увидеть, как механический копер загоняет в землю бетонные сваи. Весь пейзаж — с ободранной шкурой земля, по ней всюду разгуливают, ворочаются и неподвижно торчат машины, очень похожие на доисторических чудовищ — такие же огромные и сильные. Свистя ноздрями, массивная чушка бьет по макушке колонны и тут же подскакивает обратно, и лишь секунду спустя я слышу лязг тяжкого удара. Осторожно ворочает стрелою решетчатый желтый кран, несет на двух крюках серый блок. Грубый и точный закон рычага обретает жизнь и движение там, за моим окошком, и я понимаю тяжесть противовеса на коротком, обратном конце стрелы башенного крана, ощущаю запас прочности туго натянутых, свитых из стальных нитей лебедочных тросов. Сила и власть железа, голубые огненные вспышки электричества, гудение его в моторах, тяжелые кубики бетона и земля в своей неприличной наготе — от всей этой картины может съежиться сердце человека, привычного к иному пейзажу. А глаза испуганно бегут вдаль, к краю земли, где еще виднеется темная щеточка леса и деревянные домики какой-то деревушки, пригнетенные к подножиям деревьев. Но скоро достроят эти начатые два корпуса, и даль за ними исчезнет, и я буду обозревать лишь стены да окна.

Настанет и тут же минует бесшумное время вечера — и в синем сгустке полумглы возникнут желтые прямоугольники окон, и в каждом зашевелятся люди.

Охотником был ее отец Софрон Ефремович, по-деревенски Бахом. Однажды он завалил на зимней вырубке кабана, принес домой кровавый кус кабанятины, сколько влезло в сумку, а за остальным мясом послал девку с санями, благо новый снег не выпал на следы, а дочь была здоровенная, ловкая, как взрослый парень. Быстро расчесав перед зеркалом желтые кудряшки, словно не в лес собиралась, а на гулянье, она повязалась шалью, схватила с печурки варежки и отправилась выполнять отцово поручение.

Лес она любила во всякое время года. Другие дети, идя домой из школы, больше всего боялись ходить поздней осенью или зимой через рано темнеющий лес и потому собирались в толпу. Охотница же и в те школьные годы всегда ходила через лес одна. Семь километров до своей Перхуровки пролетала будто во сне, полном всяких дивных видений. Пробираясь глухой тропою мимо болот и бугров, поросших соснами, она то встречала окуневшую к осени лису с пышным хвостом, который волочился за нею по жухлой траве, то глухарь тяжело срывался с придорожной ели и с шумом уносился за болото, словно брошенный сквозь ветви булыжник. Летний зайчонок сидел под валежиной, сжатый в комочек страхом, глупо полагая, что коли он не шелохнется, то его и не видно; она уже протянула руку к его ушам, как заяц опомнился и стреканул в кусты. Встречались лоси выше ростом, чем молодняк сосновый, набежали как-то в овраге кабаны, едва успела забраться от них на ель, но волка дотоле не встречала. И потому, когда спугнула его возле кабаньей туши, черневшей на снегу, приняла зверя за деревенскую собаку и свистнула, чтобы прогнать его. Но он отбежал совсем недалеко и повернулся, люто оскалившись, прижав уши. Девушка схватила с санок моток веревки и, не испугавшись, сама кинулась на зверя, размахивая этой веревкой. Тот поджался весь, живо скакнул через пень и, прилегая к земле, нырнул под ель, с которой обрушился пушистый пласт снега… А потом, когда девушка тащила за собою санки, нагруженные четырехпудовой кабаньей тушей, волк провожал ее до первых прясел деревни, мелькая поодаль среди кустов. У последнего колка, темневшего среди широкого поля, он отстал и долго стоял, глядя ей вслед, вбирая верхним чутьем воздух, словно хотел навсегда запомнить вид ее и запах.

Этой же зимою Бахом выследил и убил одинокого волка, неизвестно откуда забредшего в округу, где давно уже не водилось подобной пагубы. Шкуру охотник сам выделал, сшил из нее шапку с длинными ушами и отдал дочери: «Носи, охотница!» С того и пошло прозвище, то есть намного раньше, чем она взяла отцовское ружье и впервые пошла в лес промышлять. А случилось это в сорок седьмом году, когда и в деревне было голодновато.

К этому времени давно уже не было на земле Бахома — был в братской могиле где-то в Калужской области. Он так и не узнал, что от единственной дочери станет вместо него множество внуков и внучек и все они будут носить его фамилию. Ибо его дочь, народив кучу детей от разных мужчин, ни за кого из них не сумела выйти замуж.

Первых двух мальчишек родила она в последние годы войны, этих дома называла Вахмистрятами, всех одинаково, потому что отцом их был некто Илья Вахмистров. Он вернулся в сорок втором без правой руки, нервный, шумный, в воинском обмундировании и сразу же стал председателем колхоза. Получилось так, что тракторы постепенно поломались, лошади частью пали, остальных мобилизовали на лесные работы, и на собрании колхозницы решили землю пахать на себе. Определена была плужная упряжка — восемь баб в постромки, а одну за плугом. Из этого расчета вся наличествующая рабочая сила колхоза, состоящая из одних женщин, была разбита на девятки.

Охотница попала в одну девятку с женою Вахмистрова, Настей, которую тот не пожалел, хотя у нее был малый ребенок. Лишь пахать послал ее на ближнее поле, чтобы могла она в перерывы бегать домой и кормить младенца грудью. Поле находилось у конторы, из окна председатель мог следить за происходящей работой. За плуг он поставил Охотницу, самую дюжую, и время от времени выбегал из конторы с деревянной меркой в руке, чтобы проверять глубину вспашки. Он знал, что женщины по слабодушию своему пашут мелко, чтобы легче было тащить плуг. Охотница и на самом деле, жалея товарок, сразу же вытягивала лемеха на мель, как только длинноногий председатель уносился с поля. И вот, в очередной раз прибежав и замерив глубину вспашки, Вахмистров подбежал с пеною в углу рта, скрипя зубами, и сильно ткнул в плечо Охотницу.

— Ты, ррыжая! Как тебе приказано было делать? — заорал он. — Сколько рраз я должен говорить? Иль пулю тебе в лоб?!

Вступилась Настя:

— Ты не ори на девку-то, Илья. У нее отец на войне-ти, сама еще в школе могла б учиться…

— Что?! А ты кто такая! — замахнулся Вахмистров на жену.

— А ты уж больно не шуми, Илья! — набросились бабы на председателя, схватили его, сбили с головы фуражку.

И тогда он поднял свою мятую фуражку и, не вымолвив слова, зашагал через поле…

В сенокос выпало Дусе косить и вытаскивать веревками сено из заболоченной речной поймы. На этом участке раньше работало всегда две-три семьи, косить приходилось на тесных кочках, меж которыми хлюпала болотная жижа; но Охотница, узнав, что туда назначена лишь она с матерью, велела той с ее ревматизмом сидеть дома и с работой управилась одна.

Она уже вытянула скошенное сено на бугор, высушила и собрала в копны, когда пришел проверять работу Вахмистров. Он диковато покосился серыми глазами из-под черных бровей и, не сказав ничего, полез на луговину смотреть, чисто ли там подгребено. И, вышагивая, словно журавль, по берегу речки, что едва сочилась среди путаницы ольхи и черемухи, он вдруг провалился правой ногой в трясину сразу по колено. Рука его метнулась к земле, чтобы опереться, но руки этой не было, лишь задергался в пустом рукаве кителя короткий обрубок, мужик неловко завалился на упругую дернину. Он выругался и тут же попытался вскочить, однако нога ушла в трясину еще глубже. Теперь она туго была охвачена по самое бедро, а вторая тоже по колено вонзилась в болотную почву. Положение было беспомощное, выбраться сразу из трясины оказалось невозможно, хотя и была беспредельно уязвлена гордость председателя. Не скоро он ценою осторожных усилий освободился, весь черный от гнева, стыда, грязи; став на колено, долго выуживал из болотной дыры оставшийся там сапог. Поднялся на ноги, одноруко растопырившись с этим сочащимся сапогом, свирепо, исподлобья глянул на подбежавшую девку… и вдруг улыбнулся, осклабив белозубую широкую пасть. Охотница потупилась и хотела уйти, но он бросил перед нею сапог:

— Поди ополосни в реке.

И она, дивясь самой себе, безропотно подняла за ушко тяжелый солдатский кирзач, послушно направилась к воде… Сморщенный и тяжелый, с тупым оцарапанным носком, протертый до дыр на складках с внутренней стороны голенища, сапог этот показался юной Охотнице таким же изуродованным, нахальным, каким представлялся ей председатель в иные минуты. Но, когда она пучком травы отмыла всю грязь и чистая, потемневшая председателева обувка заблестела у нее в руках, Охотница вдруг увидела, что это еще очень крепкая, добротная вещь, несмотря на все трещины и шрамы. Облекая человеческую ногу, сапог постепенно обмялся по ней, стал похожим на что-то живое и теперь каким-то образом намекал о стремительной мужской поступи, о ночных дорогах, на которых в чужбине мучился сейчас и отец.

Ей было тогда семнадцать лет, ни один парень не целовал ее: война началась, когда была она еще совсем юной, недоступной и угрюмой по своей дикой застенчивости. Взрослых парней взяли на фронт, а теперь и сверстников ее позабирали, остались в округе лишь подростки, не доходившие ей до плеча, да появился год назад однорукий председатель, единственный на всю деревню мужик. И вот, неожиданно обернувшись на треск ломаемых веток, она увидела белого, совершенно голого председателя, который осторожно входил в воду, держась за куст. Она вскочила и, отшвырнув сапог, стремглав понеслась через болотистую луговину, цепляясь босыми ногами о кочки, с ходу перемахнула через широкую проточину, едва успев подхватить юбку, с шумом проскочила сквозь кусты и оказалась на просторном изволоке, где стояли собранные ею копны. Спрятавшись за одну из них, Охотница упала на сено, низко нагнув голову и зажимая руками рот, чтобы не расхохотаться.

После она подгребала остатки разбросанного сена, которое пахло разогретым медом, двигалась на широко расставленных ногах, резко и сильно махая граблями, изредка коленом подпихивая вперед напухший сенной ворох, и, казалось, вся была в своей ладной работе, ничего не замечая вокруг… Но когда председатель с мокрой блестящей головою показался из-за кустов, девка бросила грабли и, пригибаясь, помчалась меж копен, лишь пучки сена полетели из-под пяток. Илья Вахмистров изумленно проследил за нею, вытирая фуражкой темную шею, под которой в распах рубахи виднелось беззащитно-белое тело.

— Ну ты, Охотница! — крикнул председатель. — Подойди сюда, тварь лясная, бястолковая…

— Ишшо чего… — донеслось откуда-то из-за копен.

— Подойди! За делом ведь, — сердился председатель.

— Сам подойди…

— Тебе прислать кого аль сама, Дуська, стог сметаешь?

— Сметаю… С мамкой вдвоем-ти.

— А жердей нарубишь для ограды?

— Нарублю…

— Ну и леший с тобой.

Председатель ушел, так и не увидев на сей раз Охотницы, которая играла с ним в прятки среди душистых мирных копен свежего сена. Было оно цвета вылинявшей гимнастерки, и где-то еще шла тяжкая работа войны, изо всех сил молотили немца, а солдат Вахмистров шел в мокрой рубахе вдоль знойного поля, глядя на голубые васильки. И было до помрачения ума дивно, что вот он идет, пробует ноздрями пахучий ветер родных полей, а не сгнил где-нибудь у березки со свинцом в брюхе. Страх охотничьей дочери развеселил Вахмистрова, вспомнил он, что тоже человек, молодым совсем недавно был, девок затрагивал, считался красивым женихом, играл на «хроматике»…

С того дня Охотница стала по-другому смотреть на председателя. И поздними вечерами, проходя мимо конторы, где горел свет, она останавливалась, озиралась, потом тихо забиралась в кусты терна напротив окна и, нахмурив густые брови, исподлобья долго смотрела на то, что являлось тайной и загадкой председательской жизни.

Она видела, как он ходит вокруг стола, стоящего посреди пустой комнаты, ходит и ходит в одну сторону, потом в обратную, иногда потрясает сжатым кулаком, а пустой рукав засунут в карман офицерского кителя. При этом брови и губы его шевелятся, а лицо, видимое девке то спереди, то сбоку, делается отчаянным и несчастным. Что мучило Илью Вахмистрова? Однажды он неожиданно сел на стул, опустил голову на столешницу и вскоре уснул, навалясь небритой щекою на конторскую книгу. Лицо председателя дергалось во сне, а кисть целой руки, свисавшей с края стола, шевелилась. И была эта рука, перевитая набухшими венами, такой мощной и красивой, а другой руки у него не было. Знала Дуся, что он живет с женою плохо, часто не приходит домой, так вот и ночует в конторе. И, беспомощно спящий, он вовсе не казался девке свирепым, как прежде.

Илья вскоре что-то заметил и если раньше почти и не глядел на девку, теперь стал тщательно избегать встречи с нею. По глупым и откровенным взорам ее читал он, как в открытой книге, что быть беде и скандалу. И все-таки однажды, пряча глаза, он объявил девушке, что назначает ее уборщицей при конторе. А зимой скандал разразился. Ворвалась в правленческую избу Настя с большой мутовкой в руке, рассекла лоб уборщице и расколотила окно… И по тому признаку, что громадная в сравнении с Настей Охотница дала себя побить и убежала домой, деревня точно определила, что виновата она.

Весною Дуся родила мальчика, никуда не выходя из избы, — повитухою ей была родная мать. Вскоре Настя с малой дочерью уехала из деревни. К своим именинам, ильину дню, Вахмистров открыто перешел жить в дом Бахома. Охотник к этому времени уже давно сложил голову. Похоронка, которую в деревне называли «умёршей», сообщала о его гибели где-то возле деревни Загрязи. Старуха, лучшая плакальщица в округе, стольких проводившая на тот свет под свои тягучие плачи, попричитала лишь над клочком бумаги.

К окончанию войны Охотница родила еще одного мальчика. Он был назван Ваней, но с первого же дня получил от отца прозвище Победа, которое осталось за ним навсегда — его в доме и на улице иначе не называли. И хотя он родился в преддверии долгого мирного времени, ему не суждено было изведать отцовских ласк. За то, что самовольно раздал часть хлеба — гарнцевый сбор с колхозной мельницы — вдовьим семьям, Илья в Михайлов день был взят под стражу и вскоре осужден на долгий срок. Он считал, что после войны фронтовикам настала полная власть — делай что хочешь по собственным понятиям справедливости, за что и поплатился. Его увезли, и он сгинул без единой весточки. Охотница с матерью снова остались в доме без мужика, с двумя погодками, которых в деревне тоже называли Вахмистрятами.

Мать умирала в сорок седьмом году, лежа под шубой на лавке, в переднем углу, где были иконы. Прямая и неподвижная, словно колода, она уже много дней не ела, торопя смерть, и тихим шепотом корила бога, который не спешил забрать ее. Дочь молча слушала, но однажды с плачем подошла к лавке и крикнула, нагнувшись к старухе:

— Чего ты надумала, мать, есть ли у тебя совесть? Голодаем ведь, работать надо идти на льнофабрику или лес рубить, там хоть пайки дают, а куда я ребят дену?

— Не мешай, — прошелестела старуха, едва шевельнув беззубым ртом. — Не мешай… Маленько осталось, я знаю. Наладь свечку-то, Дуся… ради бога.

— Не за себя ору, за ребят! Как мы одни останемся, что делать будем? — плакала дочь.

— Господь знает, — отвечала мать, затем, уже все перепутав перед смертью, сказала нечто несуразное: — Когда Софрон Охремыч придет, вели ему, дочка, чтобы гвоздей поболе набил в гроб… Там ниче не будет.

Вместе с тремя старушками свезла она мать на кладбище; та из старух, которая считалась «монашкой», почитала что-то церковное у могилы — и разошлись. Охотница тащила домой сани, на которых когда-то возила кабана, а сегодня гроб с матерью. И, переходя через заснеженное поле, белое и равнодушное, она увидела возле купы деревьев, образующих знакомый колок, небольшое темное пятнышко. Волк! И подивилась про себя Охотница такой несуразности: что шапка волчиная на ней, а сам зверь вроде бы стоит все еще там, где стоял когда-то. Словно никуда время не сдвинулось, а она сама только что отпугнула дикого зверя, и мать не похоронена, и дети ее бродят еще в цветах среди пчел и шмелей, весело дудя губами, и убитый Бахомом кабан лежит сзади на санях — она обернулась и словно бы увидела его истерзанную до красного мяса, пустобрюхую тушу, громадную голову с закрытыми глазами, с торчащими клыками, со снеговой нашлепкою на пятачке. Грозная щетина у кабана была забита снегом… тем же белым снегом.

Придя домой, Охотница достала из чулана отцовское ружье, шомпол из красного дерева, тяжелый ящик, набитый мешочками со свинцовой дробью, с «жаканами», довоенным порохом в пачках, тщательно завернутых в промасленную бумагу. И пока орали голодные дети, она, не обращая на них внимания, чистила ружье, набивала патроны и подгоняла по себе патронташ.

Первым зверем, попавшимся ей навстречу, оказался заяц, который помчался через поляну, вихляя на бегу и оглядываясь то одним глазом, то другим. Она выстрелила не целясь, заяц кувыркнулся в снег, сея вокруг горошины крови. Охотница схватила его за уши и тут же повернула назад, к дому.

С того дня и повелось, что она сразу же уходила из леса с первой добычей, какая попадется: ее дело сводилось вроде бы к тому, чтобы прийти в какой-нибудь лесной угол, где ее ждала добыча, выстрелить в нее, забрать и торопливо отправиться назад к детям, оставленным без присмотра. Успех столь налаженного дела зависел единственно от меткости стрельбы, чтобы не случилось подранков, за которыми надобно гоняться по лесу. Стреляла же она без промаха на всем расстоянии, на которое било старое одноствольное ружье. Когда-то, еще учась стрелять по приколотым на ветки бумажкам, она удивляла отца тем, что стреляла быстро, навскидку и всегда попадала. Подняв ружье, она на миг как бы сама становилась этим ружьем, направленным вперед так, чтобы заряд попал в цель. Тетерева, глухари, зайцы, еноты и белки, кабаны, рябчики и дикие утки падали на землю уже мертвыми — никогда Охотнице не приходилось добивать их. Не брезговала она и ондатровым мясом, и цаплями, и журавлями, не варила детям лишь лисье мясо да не трогала громадных черных воронов, пожирателей падали.

Деревенская сплетница Марфа Захаровна по прозвищу Немощь открыла всем, что Охотница знает от погибшего Бахома некое слово, на которое идет лесной зверь. И по этой причине, мол, между лесом и Охотницей есть уговор, что ей всегда будет легкая добыча. Немощь рассказывала, что, когда она ходила за грибами, ей было видение, как два лисовина гонят по открытой поляне зайца, а в конце поляны стоит Охотница и спокойно заряжает ружье.

Как-то Охотница в сумерках пошла к старухе Маречке, неся в рукаве кусок вареной лосятины, зная, что та давно уже не топит печи. На земле была жидкая грязь и снежная каша; деревня, забытая богом и начальством, рано готовилась спать, подслеповато мигая тусклыми огнями керосиновых коптилок за мокрыми окнами.

Уцелевшие на войне мужики, едва возмужавшие подростки и старики, могущие держать топор в руке, сбились в плотничьи артели и разъехались кто куда в отход, в деревне остались одни бабы. Как и в голодную старину, округа все свои надежды связывала с отхожими промыслами, лишь топор да пила на стороне могли обеспечить деревню средствами существования, и семьи терпеливо ждали скорого возвращения своих кормильцев. Но таким, как Охотница или Маречка, некого было ждать, и потому не было предела изумлению Охотницы, когда на полусгнившем крыльце Маречкиной избенки увидела она чужого, совершенно ей незнакомого человека. При неясном остатке дневного света рот, брови его были черными, как вымазанные сажей, и светилось бледное пятно лица, блестели глаза.

— Здравствуйте, — первым поздоровался он.

— Здорово, — ответила она, проходя мимо, перешагивая через две проваленные ступеньки.

Старуха одичало таращилась на нее с холодной печи, накрывшись с головою каким-то черным тряпьем, равнодушно покосилась на положенный перед нею Охотницей кусок теплого мяса и в ответ на все вопросы лишь протяжно охала, крестилась да что-то бездумное выкрикивала. Махнув на нее рукою, Охотница вышла вон и снова прошла мимо человека.

Неизвестно, кто, откуда был гость заброшенной Маречки. Позднее, когда стало посуше, и выткалась по дерну свежая трава, и все, кто мог достать на семена, сажали картошку, этот Маречкин гость вылез на бугор у посадки и, установив раздвижной треножник, закрепил на нем планшетку с бумагою. Таким образом стало известно про тщедушного пришельца, что он был художником. Но никто так и не узнал, откуда он вдруг свалился. Тихо жил он у старухи, занимался на поле и в лесу своим рисованием, медленно, сутулясь, проходил по улице.

Охотница как-то вышла из леса с тетеревом за поясом, с ружьем на плече и возле моста увидела художника за работой. Сидя на раскладном стульчике, он тыкал в бумагу кистью, щурил глаза и подолгу пристально всматривался в пустое болото, залитое серой тусклой водой. Позади него была длинная яма, откуда брали песок. Охотница пошла через этот ров, чтобы не помешать ему. Она спустилась в яму, и снизу вверх взглянула на то, что он делает, и увидела на листе бумаги такую отчетливую живую воду, что даже бездумно подивилась, почему она не прольется оттуда. Стоя в яме по пояс, Охотница топталась на месте как медведица, и ее лицо стало наливаться жаром, в висках стучало, но тут же опомнилась баба и стала выбираться из рва.

И ей ясно вспомнилось, что такое внезапное волнение испытала она очень давно, когда была совсем маленькой и вместе с отцом, матерью ездила из Тумы во Владимир, где жили родные. Она сидела на нижней вагонной полке и грызла мятный пряник, когда мимо провели девочку с огромной куклой в руке. У этой куклы были настоящие волосы, белые, туго завитые в кудри и перехваченные голубой ленточкой. Невиданная игрушка, столь похожая на человека, так поразила деревенскую девчонку, что она внезапно покраснела, бурно задышала, надулась, бросила на пол надкусанный пряник и принялась теребить мать за платье. Та бездумно отстранила дочь, о чем-то беседуя с соседкой. И тогда девочка, впадая в неистовство, пнула мать по коленке. Мать охнула, и тут же, словно хлещущая ветвь, узловатая материнская рука треснула по дочернему затылку. Девочка закатилась на весь вагон… Почему, спрашивается? Да не от боли, затрещина была невелика, бывали и покрепче. И не от зависти, что пробежавшая мимо девочка навсегда унесла с собою недоступную игрушку, нет, зависти она еще не знала. Маленькой Дусе, совершенно несчастной в тот час, невдомек было, что же с ней произошло (впрочем, как и взрослой огромной бабе, какою она стала). Почему-то Охотница испытала бурю на сердце, увидев, как под руками человека заново рождается знакомое с детства болото, правда чудесным образом уменьшенное на бумаге в тысячу раз…

Дважды еще встречала Охотница хилого жильца Маречки, а в следующий раз, идя с вечерней охоты, с тяги, наткнулась у обочины лесной тропы на валявшегося человека, одна нога которого была в луже, а раскинутые по земле руки сжимали пучки мха. Деревянный ящик с красками и треножник в чехле валялись рядом. Охотница перевернула вверх лицом и оттащила его подальше от лужи, он был в беспамятстве, рот залит кровью, глаза крепко закрыты. Она взвалила легкое, словно детское, тело художника себе на плечо, прихватила свободной рукою художническое добро и понесла его вместе со связкою вальдшнепов. Уже затемно вошла в деревню и невидимо протащила ношу к своей избе. Бросив вещи на мосту перед дверью, втащила в дом беспамятного человека и покойно устроила его на широкой лавке. Дети в испуге, словно котята, повскакали на печь, оттуда и смотрели, сдвинув в сторону занавеску, как мать замывает мокрой тряпкой кровь на лице человека. Тот осторожно закашлял, выдавливая комочки крови изо рта, и вдруг открыл глаза. Где-то на ближних дворах завыла собака, и все в доме замерло на минуту, с тревогой прислушиваясь к неимоверно тоскливому голосу собачьего отчаяния.

— Полежи-ка у меня. Небось у Маречки у самой заботы много — с печки слезать да на двор ходить.

Таким образом жилец Маречки попал к Охотнице и прожил у нее до лета. Однажды в теплый день он выполз из избы и, держась за прясла, поплелся в сторону леса, таща на сгорбленной спине свою обычную поклажу. Он упорно карабкался вперед, и над его головою, покрытой синим беретом, летела белая бабочка.

Останавливаясь на отдых, он глубоко, осторожно дышал и темными глазами спокойно посматривал то на эту бабочку, то на Охотницу. Тогда она забрала у него ношу, чтобы донести до места, которое он выберет для рисования. Возражения или благодарности не последовало: художник плелся вперед из последних сил, которых еле хватало на то, чтобы идти против ветра, слегка шатавшего новые былинки лета. К вечеру Охотница встретила его и привела обратно. Растопив баню, осторожно помыла и попарила своего жильца, который был тощ, но жёсток телом, мужественно волосат, так что сердце бабы двоилось в растерянности: сжималось от жалости, как перед своими голенастыми детьми, которых сажала по очереди в корыто с водою, и замирало перед незнакомым мужчиной, маленьким, но совершенно уверенным в себе. Таким, знала Охотница, бывает всякий зверь в лесу — от ежа до громадного лося, ибо уверенность его зависит от внутреннего ощущения силы и сноровки, дающих ему возможность в полноте жить так, как велела ему природа…

Пожив лето до сенокоса на вольном сосновом воздухе, он окреп и уже ходил в лес без сопровождения. Однажды за ним приехала машина, и художник отбыл со всеми своими картинами, а ей пообещал написать письмо.

После отъезда художника спустя столько времени, сколько положено, весною Охотница родила двойню, которых привезла из роддома на тракторном прицепе, едва переплыв на нем через могучие грязи мещерских проселков. Дети, оставленные на присмотр соседей, сначала дичились, словно не узнавали вернувшейся матери, и с громким смехом проносились по избе взад-вперед мимо нее, когда она, раздевшись, принялась по очереди кормить двойняшек. То были малец и девочка, совершенно непохожие, названные Мишей и Светланой. Возбужденные, нелепые при первой встрече, Вахмистрята, однако, в дальнейшем признали близнецов и охотно таскали их на руках. Особенно нянчился с ними Ваня Победа, сам еще карапуз, но очень умный, которому все же больше нравилась сестричка, чем Миша.

А следующим у нее был Шляпа, любимчик. Прозвище свое он получил не от матери, а от деревни, которой всегда все было известно о каждом человеке, живущем в ее пределах. Так, знали, что отцом этого белобрысого слабенького мальчика был приезжавший в начале пятидесятых годов в колхоз агент по распространению увеличенных портретов с фотографий. Носил этот агент серую фетровую шляпу и такого же цвета макинтош с прямыми плечами. Ходил со двора во двор с портфелем, брал заказы, отбивался длинными ногами от деревенских собак, ночевать возвращался, обойдя пешком округу, в дом Охотницы.

Она его привадила с того дня, когда позвала посмотреть семейные фотографии отца и матери и выбрать что-нибудь из них для увеличения. Он пришел и выбрал, а потом она его кормила обедом и смотрела, как он жадно ест, согнувшись над миской со щами, благодарно кося глаза на нее. В том, как моталась его белокурая голова на длинной шее, и во взгляде беспокойных глаз, и в торопливых движениях рук отражалась озабоченность человека, зависимого от удач своей собачьей работы — бегать по чужим дворам в поисках случайной добычи. Дуся пожалела про себя этого неприкаянного парня, который неизвестно где еще поест и в каком углу приткнется на ночь. А он, словно бы мгновенно прочитав в чужой душе, заговорил о том, что ему-де еще не удалось ни с кем договориться насчет постоя. Дня три надо бы побыть здесь, походить по окрестным деревням… Она подумала и ответила, что он может спать на вышке, где сено, а укрываться тулупом — время еще не холодное.

Он побыл и уехал, а спустя несколько месяцев к концу зимы появился вновь с двумя большими чемоданами. Обосновался у Охотницы как у старой знакомой, вручил ей увеличенные портреты, на которых с трудом узнавались искаженные, с вытаращенными глазами, но гладко зализанные и нарумяненные жидкой клюквой лица матери ее и отца. Такими же неузнаваемыми клюквенными портретами снабдил агент всю округу, собрал дань и через неделю исчез навсегда, оставив после себя память во многих избах.

Охотнице, кроме такой же памятки, остался бледный сынок по прозвищу Шляпа. Никому Охотница не поведала, как его будущий отец признавался ей в любви, просился остаться навсегда с нею в деревне, брал со всеми детьми, но она отказала. Перед разлукой он плакал, вставал на колени, хватал ее за руки и все такое прочее, но она со смехом оттолкнула его. Представить себя живущей в паре с этим белобрысым, каким-то пуганым, по утрам с трудом продирающим глаза и ничего не умеющим делать парнем она никак не могла. Он был для нее как те фарфоровые диковинки — слоны и барышни, что стоят на буфетах в иных домах, или как те увеличенные портреты, которыми он сам занимался: немного странные, совершенно бесполезные для жизни вещи, однако имеющие смутную прелесть для души. Она бы осторожно вытирала пыль с этих слоников и щеголих с белыми лицами, берегла бы их, как много лет берегла портреты родителей в картонных рамочках, не повесив, как другие, на стенку, а спрятав их, обернутых в газетные листы, на дно старого сундука. И случайный сынок от этого человека, такой же белоголовый, с пугливыми глазами, был для нее как хрупкая игрушка, которую непонятно почему хочется сберечь пуще всякого добра.

Он писал Охотнице вначале часто, а потом все реже, и, когда мальчику исполнилось уже года четыре, прислал последнее письмо… Из прежних писем она знала, что Кузьма, как звали агента, женился и от законной жены у него тоже мальчик, что свою работу давно бросил и работает крановщиком. Затем пришло то самое последнее письмо, в котором он сообщал, что пишет из больницы, что башенный кран упал, а ему в аварии переломало ноги, ребра и позвоночник, и теперь он лежит весь в гипсе, без всякой надежды когда-нибудь владеть ногами. Больше писем не было, и, выждав полгода, Охотница решила съездить в Москву и найти Кузьму.

Была очень холодная зима, поэтому Охотница не взяла с собою ребенка, не зная еще, как встретит жена Кузьмы. А показать отцу сына ей очень хотелось: до чего же один человек может быть похож на другого, хотя родится от случайной матери! Искалеченный и несчастный Кузьма, может быть, очень обрадовался бы, увидев такое сходство в неведомом сыне. Вместо него она взяла небольшую фотокарточку, где трехлетний Шляпа, Ваня Победа и двойняшки были сняты у завалинки дома. Захватила она с собой и полмешка замороженных зайцев, деревенского масла и немного картошки. Оставив дом и малышей на присмотр старших, Вахмистрят, она субботним утром отправилась пешком до Тумы — верст двадцать пять топать до железной дороги… По пути она глубоко задумывалась: что же ей сказать при встрече жене Кузьмы, как объяснить ей, что нет никакой вины в том, что встретилась с Кузьмой намного раньше, что родила от него и что теперь приехала единственно для того, чтобы повидать человека, может быть, в последний раз.

Вот рассказать ей, думала Охотница, как я помирилась с Настей… Приезжала та недавно к своей матери, встретились нечаянно у колодца, так Настя ведь не отвернулась, а подошла и первая поздоровалась. У нее другой муж, детей двое от него… Илью забыла, простила и не ждет его. А я жду, хотя знаю, что никогда не дождусь. Такова моя судьба, видно: подбирать за другими всех покалеченных, никому не нужных, забытых… И тут же несмело подумала: а если жена Кузьмы не захочет калеку и решит отказаться от него, то можно забрать его в деревню… Но об этом она, шагая с перекинутыми через плечо сумами, думала с большой опаской, с оглядкою по сторонам, словно кто-нибудь мог заинтересоваться и подслушать ее мысли на этой зимней дороге. И почти не смела думать, а что она скажет самому Кузьме, который никогда больше не сможет ходить, стал тем несчастным существом, которое она ясно увидела в нем еще много лет назад своими пронзительными лесными глазами… И он из-за нее, может быть, полез на этот высокий башенный кран: ведь высмеяла его, что рабочего ремесла он не знает, а занимается ерундой.

В Москве Охотница долго искала и еле нашла тот переулок и дом, откуда Кузьма адресовал свои письма. Это оказалось где-то за Курским вокзалом, надо было пройти туннель и кривую улочку с куском трамвайной линии, кончающейся в асфальтовом тупике. В столице раньше Охотница бывала, но со знакомыми людьми, а теперь, очутившись там без компании, совсем растерялась и битый час простояла с разинутым ртом, глядя на дверь и ничего не понимая. По адресу дом был тот самый, двухэтажный, старый, небольшой, но внизу располагалась почта. Охотница догадывалась, что Кузьма может жить только на втором этаже, однако, как попасть туда, не знала. Вход был один, а там почта, куда уж несколько раз она входила и выходила, цепляясь сумками за дверь, натянутую на пружину. Наконец почтовые девушки заметили ее, и одна из них выскочила на улицу.

— Тебе чего надо, гражданка? — спросила она, кутаясь в телогрейку, наброшенную на плечи. — Ищешь кого или ждешь?

— Ищу! — обрадованно отозвалась Охотница и назвала кого.

— Заходи скорее, — пригласила девушка, бледная и рябоватая, как-то очень внимательно посмотрев на нее, и, когда Охотница вслед за нею вошла в коридорчик, спросила с интересом: — А кто он тебе?

— Брат, — соврала Охотница.

— Иди сюда! — И ее провели за барьер, а потом в какую-то дверь, за которою оказались деревянные крашеные ступени, ведущие наверх.

В большой комнате, где она очутилась, стояли у стен и вдоль окон штук пять кроватей; крайняя, справа у двери, была выгорожена ситцевыми занавесками. Здесь и жил, оказывается, Кузьма, женившись на одной из работниц почты, — занавески отделяли их семейный угол от остального помещения женского общежития. В комнате было чисто, очень тепло, и Охотница сняла свою косматую шапку, стоя у входа возле сумок, брошенных на пол.

Перед нею сидела на стуле Нина, жена Кузьмы, и надевала на маленького мальчика цигейковую шубу. Голова мальчика была повязана белым платком, сверху мать натянула шапку с помпоном, под которой скрылся выпуклый лобик и остались на виду лишь глаза да круглый бледный нос. Завязывая шарф, Нина повернула ребенка спиною к себе и поверх него враждебно посмотрела на гостью.

— Какая еще сестра? — сказала она, усмехнувшись. — Никакой сестры у него не было.

— Ну тогда, может, знаешь… — неуверенно произнесла Охотница.

— Конечно, знаю, — тотчас отозвалась Нина. — Я все знаю. А от меня вам чего надо?

— Да ничего, миленькая. Вот до Кузьмы в больницу сходить. Давай вместе и сходим, — попросила Охотница, униженно глядя на Нину.

— Чего?! — спросила та, исказив лицо.

— Ну так скажи куда, сама схо́дю, — быстро поправилась Охотница.

— Он умер, вам понятно? — сказала, непримиримо глядя на нее, Нина. — Умер, поздно спохватились. И до свидания теперь, нам с вами не о чем говорить.

— Господи, не успела, значит, — потупилась Охотница.

— Вот-вот… Не успела, — все так же враждебно отвечала Нина, нагибаясь к сыну и его шарфиком вытирая свои глаза.

Охотница шагнула вперед огромными валенками, от которых остались влажные следы на крашеном полу, и, нагнувшись к мальчику, неуклюже погладила помпон на его шапочке.

— Как зовут тебя, парень? — спросила она ласково.

— Саша, — готовно ответил мальчик, запрокинув голову и снизу внимательно глядя на нее.

— Сашкой… ишь ты, умненький… Не озорничай, Сашка, мамку слушайся.

Затем выпрямилась и, наложив свои красные руки на плечи Нины, сурово произнесла, глядя на ее простенькую завитую голову:

— Будет, не реви. Я тебе, девка, ничего худого не сделала… А Кузьмовых грехов тут тоже нету, а если и было что, то теперь не считается. На меня не обижайся, а дай-ко мне адресок до кладбища, где его могилка находится. Навестю Кузьму да поеду домой.

И под вечер ехала куда-то по Москве, путаясь на переходах метро, заглядывая в бумажку и немо шевеля губами, читала трудные названия каких-то станций. Наконец вышла где надо и влезла в переполненный автобус, а там ее чуть не свалили с ног. Долго ехала до конечной остановки и уже в невнятной мгле прибыла на огромное кладбище. Народ у входа еще был, какие-то добрые люди старательно объяснили ей, по какой дорожке идти, чтобы попасть в лесок, где находится участок номер тридцать четыре «А». Однако сбилась с пути и на таковой участок не попала, а может, и попадала, да только не смогла разобраться — их столько было на этом огромном московском погосте: чахлых березовых лесков, полянок, сплошь покрытых могильными камнями. Свет фонарей давно кончился, и по снегам был разлит лунный полумрак месяца, невысоко воспрянувшего над кладбищем. И где-то среди несчетных плит, торчащих стоймя над черными своими тенями, находилась такая же, как и другие, каменная могилка Кузьмы… Которого уже не было — умер, хотя и был на целых три года моложе ее… Охотница брела, спотыкаясь, по городищу мертвых, уже понимая, что никакими силами ей не отыскать последнего прибежища несчастного Кузьмы.

Неровно отрезанный месяц вставал на пути то слева, то справа, на безлюдье кладбища некому было слова молвить, и в душе у Охотницы накипало что-то страшное, тяжкое и неудержимое. Она сошла в сторону с дорожки и, бросив на снег пустые сумы, припала головой к первой попавшейся могиле. В ней лежал какой-то Гусев Н. Ф., но Охотница на это не обратила внимания и закричала, обращаясь к затерянному среди мертвых Кузьме:

— Ой да ты сударь мой, сударь ненаглядный! Ой да че наскучился жить-поживать с хозяйкой своей! Да на кого ты оставил Саньку свово — ему свет сиротить, слезы сироте лить, куском чужим попрекаться! Че намучился, наскучился, ушел ты в отход, сударь мой, да без топора и без пилки лучковой! Да с того отхода никто назад не ворочается, деньги в платке домой не принесет, подарочком не отсылается! А спокинул ты всех, оставил, лучшу кралю себе нашел — тесину гробову, лучших детушек — ангелов Христовых…

Затем приподняла со снега голову и пробормотала, вспомнив другого — своего — сына от Кузьмы:

— Не здесь лежит твой тятька. А где лежит, не знаю.

Вспомнила и черноглазых близнецов, Светочку и Мишку, и виновато призналась, глядя в те черные их глазенки:

— И ваш не здесь лежит. Обещано было письмо написать — не написал. Не надо было, наверное, его отпускать… Сказать: Михаил Григорьич, мол, не уезжай, сделай милость… В ноги повалиться… А я отпустила: не нужна, мол, так и не надо. А он, видать, умирать поехал.

По порядку вспомнила затем двух Вахмистрят:

— А ваш тятька где? Жив ли, помер? Ведь давно других повыпустили, а об нем ни весточки, ни «умершей» нет…

Шла ватага припозднившихся рабочих, закончив очередной урок для завтрашних похорон, наткнулась на скорбную лежку Охотницы. Подвыпившие шумные мужики с лопатами и ломами на плечах прошли мимо, лишь один из них, низенький и длиннорукий, словно горбун, в расхристанном полушубке и в развязанной шапке, чьи уши торчали как у собаки, остановился рядом в пьяном удивлении:

— Женщина?! Ты чего здесь находишься? Который час, знаешь?

И, не получив никакого ответа, он слегка обиделся.

— Эй, Гусева! — позвал он строгим голосом, прочитав на могильной плите фамилию похороненного. — Кончай панихиду! Ехай домой, а то скоро последний автобус пойдет. Слышишь, Гусева!

— Я тебе не Гусева, — поднявшись с земли во весь свой рост, отвечала Охотница. — Дьяволы, дармоеды бессовестные! Дайте хоть поплакать человеку.

— Ну давай плачь, — рассмеявшись, согласился могильщик, высморкнулся в сторону и отправился догонять товарищей.

Неизвестно, когда выбралась Дуся к воротам кладбища, где было совершенно безлюдно. На автобусной остановке шелестели брошенные на затоптанный снег бумажки, гонимые ветром. Громадная и загадочная ночь, тускло отсвечивающая в далях городского неба желтушным заревом, простиралась перед нею, и Дуся покорно стала возле скамейки, решив дожидаться первого утреннего автобуса, если ночные уже не придут. На душе стало спокойно и пусто после выплаканного горя, и больше не жаль было женщине, что жизнь получилась такая, какая у нее вышла. Рядом со столь огромным количеством могил нечего было страшиться и самой смерти, которая когда-нибудь все равно всех заберет — и ее, и детей, и всех тех, которые хоронят и затем ходят сюда навещать своих покойников.

Охотница равнодушно прислушивалась к железному скрипу, шорохам и треску мороза, который свирепствовал кругом вне того крошечного тепла, что хранилось под ее одеждой. Тепло могло вовсе выветриться к утру, и тогда ледяная оболочка закутает ее тело, но Охотнице наплевать было, что именно так может закончиться ее жизнь. Она не верила в бога, как верила ее покойная мать, но, если бы сейчас он появился перед нею, Охотница сказала бы ему: чего ты нас заставляешь работать, детей рожать, мучиться и умирать? Делай это сам, а нам этого не надо. Но вместо бога к ней подъехала легковая машина, появившись из безвестных ночных аллей. Машина остановилась точно перед нею, открылась дверца, и наружу выглянул очкастый немолодой человек.

— Садись, мамаша, подвезу, — предложил он, наверное приняв ее, закутанную в толстую одежду, накрытую лохматой шапкой, за беспомощную старуху.

— Ладно, постою, — отказалась Охотница.

— Не бойся, денег не надо, — понял он по-своему ее отказ.

— Ничего не боюсь я, — спокойно отвечала она.

— Да садись скорее, холоду в машину напустишь, — нетерпеливо произнес человек, и тогда она, что-то надежное ощутив в его голосе, села в машину.

— Куда тебе?

— Хоть на Курский вокзал…

И он долго вез ее, ни о чем не спрашивая, по ночным серым трубам зимних улиц, молча крутил руль туда и сюда, скрипел своим сиденьем. И, лишь притормозив, наконец, у огромного здания, сказал единственное слово: «Приехали». Она забрала сумки и неловко полезла из машины, не веря, что сейчас очкастый не окликнет и не потребует денег. Однако дверца с легким стуком захлопнулась, взгудел мотор, и машина унеслась, окутанная вьющимся на морозе паром. Охотница растерянно смотрела вслед, пока машина не скрылась за краем площади; потом вздохнула и пошла на вокзал ночевать.

Это был Курский старой постройки, которого скоро не будет — разломают и возведут новый, в ровных гранях блестящих стекол, столь же огромный, но безликий, и к тому времени Охотница будет почти старухой, — а сейчас недра вокзала были битком набиты пережидающим ночь народом. Охотница побродила из зала в зал, отыскивая себе местечко, и ничего не нашла ни на скамейках, ни у подоконников; и лишь в одном углу, где начиналась лестница вверх, попалось местечко на каменном полу, не занятое каким-нибудь спящим телом. Охотница там и устроилась, разостлав мешковинные сумы, и, оглянувшись на отдыхающий вокруг народ, почувствовала себя спокойно. Все были такими же, как она, бездомниками в эту лютую ночь, нашедшими случайное тепло — все равны, одинаково неприкаянны. Она осматривала груды тел, ног и рук и оброненных на грудь голов — внимательно глядела на все это из своего отдельного, гудящего от усталости тела. Достав хлеба и сала, немного поела.

А потом ее разморило в тепле, и она постепенно стала терять это отдельное ощущение себя — в теплой дремоте растворялись мысли и чувства, могущие принадлежать только ей, и вместо этого в склоненной рыжей голове ее проносились непостижимые видения. Ей казалось, что окружавшие ее люди незаметно превратились в деревья, таким образом она оказалась в лесу, где на каждом стволе сосны или осины ясно видны были шрам или короста от раны. И в этом чутком лесу, внимательно взирающем на нее со всех сторон невидимыми очами деревьев, ей предстоит, стоя босыми ногами на зеленом мху, снять все платье с себя и предстать нагой и беспомощной, прикрываясь руками… Такое усилие надо сделать, чтобы самой тоже стать деревом — и тогда хоть руби топором и режь на части, будет не страшно и, наверное, намного меньше боль, чем у человека при жизни. Деревом быть, конечно, лучше, соглашалась она во сне.

После ей казалось, что скакал перед нею волк — скакал и весело смеялся, радуясь долгожданной встрече с нею. Он говорил ей, что зверем жить действительно хорошо, только вот убьют их скоро всех. И тогда она огромным усилием воли, не желающей ничего знать, кроме сладкого сонного самозабвения, заставила себя вспомнить, что перед нею прыгает тот самый приблудный волк, которого застрелил ее отец. Но не могло быть, чтобы он снова взял да и воскрес — и с этим сомнением на сердце Охотница стала медленно приходить в себя, вновь превращаясь из дерева в человека; и тесный дремучий лес вокруг нее, весь наполненный шорохами и хлопками падающего снега, тоже снова превращался в дремлющую, кашляющую толпу из разных людей… К чему бы такой сон, мыслила она мутной головою, тяжко зевая в руку, и вдруг спохватилась, что нет шапки на коленях.

— Ах, озорники, украли! — громко произнесла она, и многие дремлющие головы приподнялись и с любопытством обернулись к ней. — Шапку уперли, жулики! — пояснила она этим любопытствующим людям.

Хорошо, что у нее было чем накрыть голову — в сумке лежал платок, слегка сырой, в который были завернуты мороженые зайцы, оставленные девушкам на почте. Охотница обвязалась им до бровей да так и сидела далее, задумавшись над странным сном. И люди дышали вокруг нее, как деревья в лесу, и среди них она была затеряна со своими детьми, с безвестной судьбою своей, и гулко откашливался простуженными глотками старый Курский вокзал, которого уже нет теперь.

Сосед мой Родионыч человек сложный, а когда выпьет, то и прилипчивый весьма, смотрит тебе в глаза пристально и, засунув руки глубоко в карманы штанов, заводит витиеватые разговоры.

— Простите меня, — говорит он, к примеру, — извините старого дурака, то есть я и есть, может быть, старый дурак, а вы молодые, образованные… Но я о чем хотел спросить, то есть давно поинтересоваться желаю…

— Ну, так о чем же, Родионыч? — обычно говорю я, заранее набираясь терпения.

— Никак не пойму я… — со значением упирает старик и сурово смотрит в глаза. — Может быть, я не то скажу, а может, и то, однако я интересуюсь… Могу я, старик, поговорить с вами откровенно?

— Можете, — покорно отвечаю я и жду.

А он пошатается, пожует губами, все так же многозначительно и сурово заглядывая в глаза… И когда я теряю терпение и хочу под какою-нибудь благовидной причиной ретироваться, он перебивает довольно властно:

— Тише-тише! Я говорю, а вы слушайте…

— Так слушаю! — начинаю сердиться я.

— Не кричите… то есть не шумите, такой-то такойтович, я не обижаюсь, и вы не обижайтесь… — И так далее, пока не запершит у него в горле и не примется он кашлять надсадно, высунув багровый язык…

Но нет в деревне человека молчаливее, когда он трезв; и, хмуровато поглядывая из-под лохматых темных бровей, он не сразу ответит на заданный ему вопрос, а сперва основательно обдумает, взвесит и скажет что-нибудь всегда по существу и толково.

Когда-то он был плотником-отходником, повидал белый свет, и войны хватил сполна, и воспитал со старухою четырех детей, а теперь окружен многочисленными внуками и, как говорит сам, устарел и смотрит на бугор. А «бугор» — это бывшее приходское кладбище в соседней деревне Колесниково, на котором когда-нибудь похоронят и его.

Мы не раз с ним работали вместе по моей домашности, пилили дрова, пристраивали цоколь к избе, делали обшивку вагонкою внутри дома — но постепенно я отказался от услуг бывшего мастера. То ли он на самом деле устарел, то ли печальные размышления постоянно довлели ему, но работал Родионыч небрежно, не как хотелось бы мне, и я откровенно это высказал ему. А он и не обиделся. Дело в том, объяснил старик мне, что он плотник-монтажник высшего разряда, а ко всякой тонкости не приучался да и силы уже не те.

— Все, такой-то такойтович, — гудел он, — поработал я уже свое, неинтересно мне. Я уж и все инструменты свои пораздал да порастерял.

Ко мне он поначалу приглядывался долго и, видимо, никак не мог определить для меня место в иерархии его представлений об общественной значимости человека. Так однажды, когда я сидел на крыше новой веранды и приколачивал обрешетку, Родионыч подошел, держа руки в карманах штанов, — что означало определенное его состояние, — и, криво задрав голову, начал свое обычное вступление: извините, простите… А затем высказал:

— Не пойму я вот чего, может, вы мне объясните наконец… Федин, Николай Васильевич то есть… В бытность свою парторгом совхоза подводил избу, венцы нижние на избе менял… Так рабочие, плотники наши же, его и не видали рядом, можно сказать, он к ним и не выходил даже. А нынче, я смотрю, он с вами вместе крышу кроет, тес наверх подает?

— Ну и что? — сказал я, невольно улыбнувшись…

— А то… — многозначительно молвил он, пронзительно взирая на меня снизу, с зеленой травки. — Не пойму я… уж вы простите старика, может, чего я сболтнул лишнее…

Николай Васильевич, учитель сельской школы, наш деревенский житель, действительно посильно мне помогал в делах строительных, но я никак не предполагал, что это вызовет столь сложные раздумья у моего соседа…

Мы с ним не раз ссорились по-соседски, но очень легко мирились; вернее, наши отношения продолжались без всяких словесных примирений. Постепенно, видимо, старик успокоился относительно меня и воспринял мое существование в такой же степени мудрого равнодушия, как и всякое человеческое присутствие рядом: живет человек и живет, в меру своей жадности печется о собственной выгоде, чужого вроде не хватает, своего даром не отдает, пользы от него большой нет, но и вреда тоже.

Однажды он вполне справедливо заметил мое бесхозяйственное отношение к разного рода древесному хламу, разбросанному у меня по углам двора — изо всей этой шоболы, как он говорил, можно напилить немало дров. Я внял замечанию, и мы с ним, договорившись, принялись за работу. Отдыхая, старик немногословно и сухо рассказывал о своей фронтовой судьбе, и этот рассказ был для меня весьма поучительным.

Родионыч отнюдь не полагал, что война является местом проявления подвига и героизма человека, как считали почти все летописцы войн, начиная от великого Гомера. Старый плотник расценивал войну как дурнейшее дело, чуму рода человеческого, от которой ничего хорошего не жди. Простые солдаты вроде него так и относились к ней, и, значит, все их разумные усилия должны были сводиться к тому, чтобы уцелеть, выжить в этой чуме, перемочь и одолеть ее. А одолеть, как и все на свете, простой человек может одним: умелым трудом. И об этом труде выживания, об искусстве усмирять и отгонять смерть только и вспоминал бывший солдат, прошедший всю войну, по его словам, «от» и «до».

— Артналет был ужасный, не высунешься, а он приказывает: идите, мол, налаживайте связь, провод перебило где-то, — рассказывал старик, осуждающе покачивая головою: речь шла о каком-то неразумном командире. — Я было ему: вот маленько перестанет, так и пойдем. А он: выполняйте приказ, мол, а то за невыполнение приказа на месте в расход. Ну что ты будешь делать? Пошли мы с одним, Ивановым. Я говорю: «Неуж из-за дуролома этого погибать? Айда в другой блиндаж, Иванов». Заскочили мы в соседний блиндаж, отсиделись, пока затихло маленько, а потом и наладили эту связь…

Значит, Родионыч понимал войну как стихийное бедствие, которое надо усмирить, если имеется на то возможность, и от которого можно погибнуть, охнув предсмертно и раскинув руки по земле.

Она вернулась домой на седьмом месяце, родителям на вопросы, от кого она да кто он, не отвечала и, постоянно пребывая в угрюмой замкнутости, порою лишь криво усмехалась, когда отец, напившись к вечеру, грозился выгнать ее из дому или застрелить из охотничьего ружья; а матери, совсем усохшей и уже смотревшейся старухою, сама сквозь зубы сказала: «Отстань, а не то меня больше не увидишь», — и та громко выла, заливаясь слезами, уткнувшись головою в печку, и в доме словно покойник был. Отец с утра уходил на работу, мать еще раньше в глухих потемках убегала на ферму и после утренней дойки возвращалась, суетилась по дому, по двору, звала ее поесть, а она матери не отвечала, сидела в своем углу за ситцевой занавеской, смотрела в окно, крепилась, пока мать снова не уйдет на обеденную дойку. И, лишь оставшись одна, бросалась лицом в подушку, колотила стиснутыми кулаками по кровати и кричала, кричала, думая, что ее никто на свете не слышит.

А ее слышали. Соседка, старуха Дмитриевна, и соседкин громадный, но больной и неспособный сын Володя, который приходил в страшное волнение, слыша эти крики, и тогда мать обнимала его скорбную голову, прижимала к себе и тихо баюкала сына, который, сорока с лишним лет, совершенно облысевший и небритый, умиротворенно всхлипывал и покорно льнул к надежной родительской груди. И ему казалось, что никогда не было того рыжего лесного огня, внезапной беды, когда поезд по дымящей одноколейке домчал до речки и стал перед сгоревшим мостом, и со всех сторон огромными лоскутами летело пламя, и люди, рабочие с лесоповала, кинулись к пересохшей речушке, над которой сомкнулся ярый верховой пожар… В то засушливое лето они с Матреною нанялись сучкорубами, чтобы лесу заработать на новую избу, — а вернулся в деревню он один, без молодой жены, с обгорелыми волосами и в черных язвах ожогов на лице. С тех пор невыносим для Володи всякий женский крик и плач — Матренин последний вопль рвется к нему сквозь рыжий лесной пламень во все дни его оставшейся жизни.

Она не знала, что соседка и ее сын часами прислушиваются к ее стенаниям, терпят, ибо, кроме терпения, им ничего не остается, — не знала, не думала, что ее непримиримость и боль могут мучить еще и чужих людей.

Так прошло несколько дней — в тоскливой неизвестности ближайшего будущего, в отвратительных слезах беспросветного отчаяния, и она на улицу не выходила, родители ее и рта нигде не раскрывали, а вся деревня уже знала, что она вернулась домой с брюхом, без мужа, и учетчица Зина, баба с толстой нахальной мордой, уже интересовалась этим, а мать в слезах пришла домой, и отец было снова в ярь, схватился за старинный железный безмен, но она сама замертво свалилась ему под ноги, ее отливали водой…

Между тем шли последние дни августа, теплое и затерянное во времени бабье лето, засушливая погода грибам не дала уродиться, однако выкрасилась кое-где по болотам брусника, ее и собирали да еще старую, недобранную с лета чернику, набрякшую кислиною, и ломали по лесным дорогам корявую чернушку… И во всем этом сборе даров леса уже не принимала участия она, всегда как о безмерной чистой радости мечтавшая о ягодных, грибных трудах, — мечтала там, в огромном городе, на заводе, где безостановочно движется конвейер и стучат прессы, штампующие дверцы автомобилей из листового железа, которым можно жестоко поранить руку, если, не имея сноровки, работать без рукавиц. Конвейер теперь ушел в сторону, и грохот прессов, и ночные смены, и ссоры с подругами в общежитии — все это ушло в сторону. И словно вновь вернулся из забытого прошлого родной дом со своими темно-медовыми, лощенными от многолетней мойки стенами из тесаных бревен, с разбухшей русской печью в углу, с кислым избяным духом. Но все это родное, столкнувшись с познанным его вероломством, теперь лишь надрывало ей душу и мучило, как овеществленная утрата, как явленный призрак счастья, которое давно умерло.

Прошла неделя, и в доме все начало вроде бы успокаиваться, родители свыклись, должно быть, с новым несчастьем, уже отец ничего не орал, возвращаясь поздно, — началась уборка картофеля, и отец работал на комбайне дотемна. Пришло письмо от брата из армии, он просил выслать немного домашнего сала, и мать завертелась с подвернувшейся заботой — собрать да отправить посылку, и над дочерней бедой уж слез не лила по десять раз на дню… А ее охватило безразличие ко всему, что было ей известно в жизни; даже небо по ночам, усыпанное звездами небо казалось ей давно надоевшим и опостылевшим; с бесчувственной тупостью смотрела она из окна, как слабоумный сосед Володя, одетый в порванный на широких плечах серый халат, набрасывает привезенный для подстилки скоту лесной мусор в высокий остроконечный курган, подгребает совковой лопатой с земли темную, как навоз, сохлую сосновую хвоину и с размаху, широко и вольно, швыряет вверх, на самую макушку мусорной кучи.

Она проходила однажды через огород к уборной и заметила в невысокой траве тугие наросты светлых грибов и вспомнила, как появлялись они из года в год на этом некопаном месте, как бабушка, еще живая — большеглазая, сутулая, вечно неуверенная и печальная старуха, — опасливо выбивала их палкою и отбрасывала за ограду, а внуку и внучке строго наказывала, чтобы они и не прикасались к этим бледным грибам, поганые они, мол, собачьи, сразу умрете, если поедите хоть крошку. И вот теперь, проходя огородом, эти бабкины слова вспомнила она. Вернулась в дом, молча посидела на низенькой скамейке, широко расставив ноги и сверху глядя на вздувшийся живот, отдохнула, затем с трудом поднялась и, захватив с лавки старую корзинку, снова пошла на огород; стала голыми коленями на прохладную траву и, кряхтя от натуги, принялась собирать грибы, отламывая их белые плотные ножки от грибницы.

В избе под печкой нашла она заброшенную кастрюльку, в которой мать обычно запаривала корм для цыплят, очистила ее и сполоснула, затем накрошила туда мясистых грибов и, залив водою, поставила вариться на газовую плитку — привозили газ в баллонах, меняли их пустые на полные с кузова грузовика тут же, на деревенской улице, и хозяева развозили на тачках красные железные бомбы по дворам… Очень скоро закипело, забулькало на газовом пламени грибное варево, она варила долго, целый час, затем отставила кастрюльку на кирпичный под, дала грибам остыть и после, хватая руками грибные куски, проглотила их, почти не жуя, стоя у печки и зажмурив глаза. На ее удивление, вкус ядовитых грибов, вкус смерти, был приятен, нежен и даже не стошнило ее, и даже нелепо пожалела она, что не посолила грибы: тогда, подумалось ей, они были бы еще вкуснее.

Затем она сполоснула кастрюльку, тщательно вымыла ее стиральным порошком, поставила на место и легла на кровать. Невдолгих пришла мать с обеденной дойки, загремела чугунами и ухватами; вернулся и отец, задымил табаком и надсадно закашлял, плюясь на золу в раскрытую дверку маленькой печки-грубки, о чем-то стал рассказывать матери, та отвечала ему, ставя на стол ужин. Тут и вышла она из-за ситцевой занавески, шлепая босыми ногами по полу, села на лавку и долгим прощальным взглядом уставилась на родителей. Неизъяснимо странно было ей так вот смотреть на постаревших мать с отцом, которых она не пережила, это они пережили ее и продолжали делать все то, что они обычно делали, сколь помнилось ей с незапамятных лет детства: отец сидел на табурете возле печки-грубки, курил, бросал в раскрытую печную дверку окурок и перебирался к столу, садился на лавку в дальний угол и, зевая, ждал ужина, а мать проворно перебегала от печки до стола и обратно, ставила хлеб, несла двумя руками большую синюю миску со щами, и у дна этой миски, с краю, темнел кружок отщербины. Вытянутые жилистые руки матери держали посудину твердо и бережно, и над нею клубился пар… Странно было смотреть на всю эту мирную старь жизни из посмертной тесноты, где впереди уже ничего не было, кроме бездонной могильной тьмы. И оттуда так было ясно, что любовь, которою бывают больны люди и от которой умирают, с ними и уходит, вся, без остатка, как этот легкий пар над материнскими руками.

Мама и папка, произнесла она тогда спокойным, безразличным голосом, давайте прощаться, умру я сегодня, больше не ругайте меня, я поела отравных грибов — и тому минуло много лет, в честь брата родного назвала она родившегося сына Мишей, и он каждое лето проводит у деда с бабкой в деревне и в рев, наотрез отказывается ехать куда-либо в другое место, ни в пионерские лагеря, ни на Черное море в Крым, и с дедом он вместо ходит по грибы, ловит рыбу на речке Нарме, и дед купил ему в Рязани раскладной велосипед за восемьдесят рублей…

Она в июне привозит мальчика в деревню, а всегда к концу августа берет на заводе отпуск и едет за ним, — в пору задумчивого, затерянного в веках очередного бабьего лета.

Она давно уже знает, высмотрела в справочнике с цветными рисунками, что те грибы, которые не дали ей умереть в свое время, благодаря которым она и поняла, как нужна ей эта жизнь, где гибель одной любви лишь предвещает рождение следующей, — бледные те грибы, каждый год вырастающие на их огороде, вовсе не были ядовитыми, как считала покойная бабушка. Эти грибы оказались вполне доброкачественными и по справочнику назывались они ивишень. Она впоследствии хотела приучить к ним своих стариков, но те дружно наотрез отказались, не желая, видимо, никаких напоминаний о днях горя и черного страха. Тогда научила она собирать эти грибы соседа Володю, который боится леса и не ходит туда один — и у нелюдимого деревенского отщепенца появилась новая привычка: как-нибудь под осень он однажды приходит к избе соседей с корзиною и ножом, стучится в окно и, смущенно переминаясь, глядя в сторону, с трудом, глухо выдавливает из себя: грибов, мол, пустите собрать на огороде.

Ивишень, или подвешенник, водится осенью на луговинах, на краю огородов, он нежен и приятен на вкус, растет дружными белыми сообществами в невысокой густой траве.

…Настя видела свой двор, тесный и тоскливый, набитый ломаным хламом, со всех сторон словно бы стиснутый деревянными стенами. Лишь с левой стороны был плотный покосившийся забор, к которому лепился крытый закуток для бычка, а его уже не было на месте — мордастого, пегого, с покорными тупыми глазами, — забили еще осенью бычка, и мясо, пока оно не обвялилось и не почернело, раздала Настя дочерям. А сама она поехала в феврале к одной из этих дочерей в Рязань, там ее положили в больницу, полежала две недели и однажды, совершенно неожиданно для всех да и для себя самой, почувствовала, что умерла: у нее остановилось сердце.

И вот видела теперь свой деревенский двор, где очутилась непонятным образом, стояла вроде бы, прижавшись спиною к стене, возле ящика с баллоном для газа. В проушине запертого ящика замок торчал как-то непорядком, вбок, а не висел вниз черной серьгою, и Настя хотела поправить замочек, чтобы висел он как ему полагается, однако выяснилось, что рук у нее нет и, впрочем, ничего, чем могла бы она коснуться предмета. Она была просто бессильный дух, способный только видеть и понимать, но не могущий вмешиваться в дела людские. И когда вывалился, знакомо топоча сапогами по ступеням, мужик ее, щетинистый и жилистый, хлюпая вислым носом и по-детски ревя да утирая кулаком глаза, Настя не смогла шелохнуться и приступить к нему с утешениями, как бывало всегда и к чему оба они привыкли — она утешать, а он принимать утешения.

«Иван Алексеевич!» — хотелось позвать Насте, но духу на слово не было, и она лишь подумала: сколь раз я говорила тебе, чтобы расписались в сельсовете, как это полагается, а теперь что с тобою будет? Никто не виноват, сам виноват — упрямо хрипел в ответ одно и то же: «На хрен мне все это нужно? Скоро подыхать, а тут еще расписывайся, народ смеши». Кому теперь дом отойдет? Лиде или Вале? Дочки порешат кому. Поделятся миром, они всегда хорошо ладили, а ты куда сунешься, Иван?

Они сошлись на шестом десятке, когда позади у каждого было: у Ивана одна покойная жена и куча взрослых детей, у Насти — двое мужей, оба помре, две дочки, давно замужем, внуки и внучки. Прожили Настя с Иваном девять лет. Иван пришел в дом к Насте, потому что она не пошла к нему, а ему было безразлично, где жить, дети его давно разбежались по городам. Иван работать по дому не любил, считая, что все это ни к чему, и только Настиным нытьем да нажимом дело все же потихоньку двигалось: срублена была новая отличная баня, построена вышка, схожая со старинным теремом, изба подведена — заменили два нижних венца и выправили просевший угол.

И вот теперь Настя померла, ее привезли в деревню хоронить, на крыльце безутешно рыдает Иван, думая, что его никто не видит, и сбоку от двери стоит крышка гроба, обитая черной кисеей и бумажными цветами.

Настя знает, что гроб сделал сам Иван Алексеевич ее, она живо представляет, как он размечает чернильным карандашом тес, отрезает концы ножовкой и, ровной стопкою сложив тес рядом с верстаком, принимается обрабатывать по одной тесине — сначала шершебкой, затем начисто — рубанком. И при этом что-то густым, прокуренным баском бормочет себе под нос — и лицо у Ивана Алексеевича делается при этом очень добрым. Она при жизни всегда замечала, что когда Иван работает что-нибудь, то лицо у него добреет, а глаза из-под насупленных темных бровей мечут красивые синие искры. Если за что-нибудь берется Иван, то делает это хорошо, на отличку, и люди работу его хвалят. Но не очень-то заставишь Ваню взяться за какое-либо дело — неизменное сомнение держит в томительном плену Иваново сердце: а на кой хрен это нужно?

И только теперь, увидев крышку собственного гроба, Настя постигнет всю правоту томительной скуки Ивана. Действительно: на кой все нужно было?

За бурой навозной кучей торчит из сугроба тоненькая прутинка, колеблемая ветром, — это калина, которую Настя посадила прошлой, недавно отошедшей осенью. Тогда неожиданно рано вызрела калина, стала мягкой и сочной — помог никем не замеченный ночной морозец, добил калину, и за нею побежала вся деревня. Пошла и Настя со своей соседкой и старинной подружкой Мариной, криволапенькой старушечкой-говорушечкой, которая ковыляла рядом по дороге, мотая пустой корзинкой, несомой на сгибе руки, и трещала: «Господь меня за все простит, а люди и подавно. Потому что ничего плохого я никому не сделала, ничего и хорошего, а мы люди нейтральные. А вот за язык меня черти щипцами потянут, за мою говорильню. Ведь кто я? Шлюшка? Шлюшка и есть, только ведь шлюшила я одним языком, манила и дразнила, вокруг пальца всех обводила, а кому давала — о том знать будет только одна темная могила».

И они обе смеялись, каждая думая и представляя свое, а потом пришли на топкое поречье, сплошь заросшее ольхой и чахлыми елками, куцыми березками, черемухой, — и между всем этим незавидным чернолесьем, одетым во ржавчину пожухлой осени, драгоценными изделиями лесных кудесников выглядели небольшие раскидистые кущи калины: согнутые до земли ветви, утяжеленные алыми кистями дозревшей ягоды. Настя вырубила топором, принесенным за поясом юбки, две рогулины, себе да Марине, и с этими палками в руках подруги пошли шагать по кочкам и вязким тропкам, протыкая перед собою трясину. Они быстро набрали по корзине самых спелых гроздьев, и, выходя уже из болота, Марина попросила добыть ей саженец калины, мол, хочу посадить у себя в подворье. И с легким сердцем Настя нашла и вырубила для подруги молодую отрасль, себе тоже выбрала саженец — и вот он теперь треплется на зимнем ветру за навозной кучей, клонит тонкую вершинку к снегам и хочет молвить: зачем, зачем меня приволокла сюда, Настя? Разве не знала ты, что через три месяца умрешь, что Ваня будет одиноко рыдать на крыльце и съедутся дочери, чтобы решить, как быть после похорон с материнской избою? Не знал. А Иван Алексеевич не знал тоже, он высморкнулся на снег и ушел обратно в избу.

А вот и подруги идут. По тесному проулку гуськом друг за дружкой чикиляют три старухи. Впереди на выгнутых, вроде коровьих ребер, коротеньких ногах переваливается с боку на бок Маринушка, Марина Осиповна, за нею с надутым лицом, глядя под ноги, шагает Надежда, кубышечка, сама еле живая от старости и хворей; замыкает шествие очкастая Поля с большущим животом, башнею нависая над маленькими Надежкой и Мариной; нос у очкастой Поли почему-то алый и блестящий, словно бы ободранный, глаза за стеклами очков совиные.

И все трое проходят мимо Насти, не видят, как стоит она, прижавшись спиною к выступу угла, все такая же равномерно большая и полная, с седыми пожижевшими волосами, с темным лицом и голубыми, как небо, глазами, в которых мерцают тихие прозрачные слезы доброты. Три Настины подруги одинаково повязаны черными платками, они одинаково взглядывают на прислоненную у двери крышку гроба и, прежде чем войти в избу, торопливо крестятся. А Настя вдруг спохватывается, что стоит простоволосая, в одной ночной рубахе, стоит босиком на снегу, она порывается куда-то идти — и вдруг видит, что ее переворачивают на спину, что она, оказывается, все еще лежит в больничной палате, над Настиной кроватью мечется ночная сестра, а сама Настя, значит, уходит — безвозвратно…

Иногда бывает невозможно приступить к работе из-за чувства полной безнадежности всех малых человеческих устремлений. Припомнятся многочисленные промахи в жизни, нелепые выходки, дурные деяния разного сорта — и станет ясно, что ты совершенно не способен к высокому труду искусства, а точнее, не достоин его. И тяжкая оторопь захватит душу, и она оцепенеет, словно холодная осенняя муха.

В таком состоянии я однажды уныло просидел за столом много времени и праздно глядел в окно. Напротив меня жила глухая старушка Поля, изба ее под низко нахлобученной шиферной крышей темнела с противоположной стороны заснеженной деревенской улицы. Перед моим окном голая липа была вся до самых мелких веточек прихотливо обрисована налипшим снегом, снег белел ровными полосами на шиферных гребнях Полиной избы, пушистые хлопья его медленно летели в сером воздухе.

Было все это очень красиво, тонко сгармонировано: и цвет неба, и белизна снега, и рисунок ветвей, и плавно летящие снежинки. Деялась на глазах пронзительно грустная музыкальная картина позднего ноября, мне бы упиваться ею, а я думал, знай, об одном: для чего дано нам видеть все это? И бессмысленность человеческого волнения, вызванного чувством красоты, казалась мне самоочевидной.

Со старухой Полей, или, по-деревенски, Полечкой, у меня были самые ясные, простые отношения. Я обычно покупал у нее яйца, и все наше общение, затрудненное почти непроницаемой глухотой старушки, сводилось к тому, что я кричал в ее белое мясистое ухо, с готовностью выпростанное из-под платка и подставленное мне: «Куры несутся?» — на что она могла ответить: «Нясутся», — и тогда мы шли к ней в избу, и она отсчитывала мне десятка два-три превосходных яиц, осторожно беря их из эмалированного тазика. Но ответ мог последовать и другой: «Плохо нясутся». Начиналось объяснение: «Чегой-то приболели. Шеи голые стали». Затем следовало резюме: «Сама ем яички». А это означало, что яйца непродажны.

Она небольшая, личико с кулачок, суховатая, сутуловатая, но по-молодому легкая на шаг. Это одинокая вековуха, никогда замужем не была. Хозяйничает одна, угловатыми и точными движениями косит траву, колет дрова. Иногда, подвязанная до самых глаз платком, что-то такое тюкает во дворе топором или колотит молотком, плотничая по домашности. Сама поправляет хлипкий заборчик, палочный частокол — «стокол» по-местному.

Я называл ее про себя повелительницей коз и овец. Удивительное дело! Летними вечерами, когда небольшое овечье стадо, возглавляемое козами, возвращается в деревню, на ее широкой зеленой улице начинается одно и то же представление: женщины бегают, кричат, приманивая своих овец, а те, глупые, шарахаются по сторонам, глядят издали дикими, недоверчивыми глазами и туго поддаются ласковым уговорам, а если и следуют за протянутым в хозяйской руке приманчивым хлебом, то весьма осторожно, на цыпочках, с тенденцией в любой миг рвануть на попятный… У моей же соседки Полечки овцы и козы как выученные. Стоит только ей выйти со двора и стать на проулке, как скотина сама бежит к ней и обступает хозяйку, теребя, слюнявя ей полу телогрейки нажеванными, в травяной зелени губами. Она же, постояв минуту, скучающе глядя куда-то поверх толкущихся у ног овец, молча поворачивается и уходит в ворота, а вслед за нею дружно тянутся ее послушные подданные. Разве это не удивительно? Даже козы, эти блудливые протобестии, на которых, поди, не хватает проклятий и ругани других деревенских хозяек, подчиняются глухой Полечке с поистине небывалой покорностью: постоят-постоят у раскрытых ворот, затем с примерным смирением следуют вслед за овцами во двор, по пути надбавляя ходу и уже бегом скрываясь за угол дома.

У этой худенькой старушонки душа, должно быть, сохранилась древнеязыческая, понятная и близкая животным, возможно, в чем-то даже родственная их душам. Хотя Полечка, как и все, пережила в молодости и лихолетье войны — отбывала трудовую повинность на торфоразработках, работала в Москве на стройке, а к старости обрела в родной деревне спокойную жизнь. Наладила посильное хозяйство, в котором у нее завидный порядок, обшитую тесом избушку выкрасила в зеленый цвет, покрыла шифером. И еще она, несмотря на свою могучую тугоухость, пристрастилась смотреть телевизор. Осенними вечерами, работая допоздна, я всегда видел зеленоватое телевизорное свечение в окне ее дома. Она засиживалась у ящика дольше всех в деревне — нигде, как у нее, уже не светились окна. Однажды я по какому-то делу заскочил к ней в избу не очень поздно, в самое телевизорное время, и удивился тишине, стоявшей в дому. Моя славная соседка смотрела передачу при полностью выключенном звуке! Но мало этого — изображение на экране было столь искажено, так, что фигуры участников передачи вытягивались в виде бутылок, а голова диктора, ведущего передачу, обретала форму груши. Он вымученно улыбался, беззвучно пришлепывая полными губами, а простоволосая худенькая Полечка смотрела на него, помаргивая маленькими сонными глазками, смотрела как завороженная, широко раскрыв рот…

Все это припомнилось мне, когда в ноябрьский снегопад я сидел за столом над чистым листом бумаги и в тоске смотрел на Полечкину избу, на заснеженные дали, на летящие белые снежинки. И еще мне припомнилось, как однажды мы с Полечкой оказались вместе в одном автобусе, едущем из Тумы в Москву, и как ее укачало, бедную, была она вся зеленая, еле живая. А после, в Москве, на подземном переходе от автовокзала к станций метро, я снова увидел ее: стояла Полечка с большой сумкой в руке, растерянная, с оглушенным видом, торчала как-то нелепо в самой середине людского потока, лицом в сторону идущих, обтекающих ее с двух сторон. Я расспросил ее, куда ей, проводил до станции «Измайлово», а ей, оказывается, надо было на «Измайловский парк» или наоборот — уж не помню точно… Она ехала к сестре, провожать племянника в армию.

О, как это печально, думал я, глядя на снегопад, на идущую, брезгливо встряхивая лапками, пятнистую Полечкину кошку, как грустно прожить так-то вот мирно до старости, ездить в гости к племянникам, которым ты не очень-то нужен, потом снова жить в деревне, привычно, заученно — тянуть изо дня в день эту тускло-серую мелодию будней… Зачем?

Читатель, тебе придется распроститься с достохвальной старушкой при этих унылых мотивах в рассказе, ибо он все же не о глухой Полечке. Дальше о ней последует всего лишь несколько упоминаний.

А рассказ этот вот о чем.

Вдруг я увидел, что к Полечкиному дому подходит какая-то другая старушенция, ведет на веревке красивую рыженькую козу. По тому, как шатко-валко бредет по снежной дороге укутанная с головою в шаль незнакомая бабка, как семенит коротенькими ногами, обутыми в валенки, можно было догадаться, насколько она стара и немощна… Значит, подходит она к калитке, привязывает козу к палке забора, к «стоколине», и заходит в избу.

И тут я встрепенулся. Какая-то неведомая загадка жизни все же намечалась в этом непонятном визите бабки с козою на веревочке! Я оставил в покое карандаш и бумагу да так и прилип к окну. Шел третий месяц моей деревенской отсидки, и я, признаться, изрядно устал от однообразия своей опрощенной жизни. Мне, как и всякому на земле, хотелось новизны и неожиданностей.

Пристальное наблюдение мне ничего не дало — все так же пушисто и плавно вершился снегопад, осыпая рыжую козу белыми хлопьями. Она стояла, понуро опустив рога, потряхивала ушами время от времени; приподнимая бородатую голову и взглядывая на дверь, за которою скрылась хозяйка, негромко, вопрошающе мекала.

Время шло, а ничего не менялось. Снег падал, коза блеяла. И наконец, не выдержав, я нахлобучил шапку да выскочил из своей избы, держа в руке будильник. Я хотел заглянуть к соседке якобы для того, чтобы уточнить время и поставить свои часы, и вся эта немудрая хитрость была придумана лишь для того, чтобы решительным образом приступить к разгадке невыносимой для меня тайны.

Но только я ступил на крыльцо, как дверь открылась и старухи вывалили на улицу. И настолько открытыми, простодушно-прекрасными были их здоровые старые лица, что я совершенно забыл о своей хитрости и напрямик спросил, что тут у них происходит и почему коза…

Незамедлительно последовавший ответ совершенно развеселил и растрогал меня. Все оказалось просто и величайшим образом жизненно. Коза «запросилась», козе нужно было замуж, и старая хозяйка привела ее из неблизкой деревни Княжи, прошагав семь километров по глухой лесной дороге. У них в Княжах, оказывается, не осталось ни одного способного козла.

— Да как ты, бабушка, решилась пойти в такую даль да в такую погоду? — спросил я.

— Не пойдешь ли, миленькой, — отвечала бабка, — коли она так плакает, так плакает. А снохе и сыну, вишь ли, все некогда.

— Сколько же лет тебе? — продолжал я пытать у старухи.

— Осьмой десяток миновал, самая старая, поди, у себя в деревне-ти…

Но неудачным оказался ее визит. Известного по всей округе Полечкина козла, к которому бабка привела невесту, уже на свете не было, свела его хозяйка. Старухи решили пойти к ближайшей соседке Полечки, тоже Пелагее (но которую звали просто Полей; была дальше по этому же порядку еще одна Пелагея, то есть Поля, но ее в деревне звали почему-то Поля). Соседки, однако, дома не оказалось, не достучались, должно быть, ушла в магазин; и тогда старухи решили, не дожидаясь ее, сами проникнуть во двор и открыть сарай, где благополучно проживал молодой Полин козлик.

Полечка принесла из дома табуретку — решено было лезть через запертые ворота. Княжовская старуха закряхтела было, поднимая ногу в валенке и собираясь стать на табурет, но тут пришло время вмешаться мне:

— А я-то на что?

Я отдал Полечке подержать совершенно не понадобившийся будильник и молодцом перемахнул через ворота, протиснувшись под надворотней кровлею — правда, чуть не сорвался с обратной стороны, когда нога моя соскользнула с укосины…

И вот наконец мы открыли маленькую дверцу сарая, откуда на морозный воздух шибануло теплым козлиным духом. Втолкнули замявшуюся было у порога, словно бы в припадке стеснительности, нуждающуюся козу. И что же? Одолев первый миг смущения, она довольно бойко прошла вперед и остановилась перед невысоким, но крепеньким козликом, который взирал на нее не без интереса.

Мы с Полечкой отступили к выходу из сарая, ибо там было тесно. Козлик критически, несколько нагловато исследовал новую подругу и, крепко втягивая воздух, обнюхал неожиданный дар судьбы; затем примерился, рассчитывая свои возможности с высоким ростом гостьи; довольный результатами прикидки, выразительно посмотрел на нас: ну а вам чего тут надо? Коза бесшумно проскользнула в глубь сарая.

И тут княжовская бабка истово перекрестилась, поклонилась в угол сарая, затем осенила крестным знамением свою козу и, отступая к выходу, с чувством проговорила:

— Ну… Дай-то вам господь!

С этим мы и вышли из сарая, покинули Полин двор и затем немного постояли на улице, перед высокими некрашеными воротами.

— Ты цей-то будешь? — полюбопытствовала повеселевшая, словно бы помолодевшая княжовская старуха. — Не видала тя раньше тут.

Я ей обстоятельно отвечал. Приехал из Москвы. Купил, мол, домик тот…

— Знать, в Вероцкиной избе живешь? Один?

— Один, — подтвердил я.

— Как же один? Без бабы?

— Без бабы.

— А поцему не женисси?

— Никто не идет за меня, — отвечал я шутливо.

И старуха незамедлительно ответила в том же духе:

— Ну тя к лешаму. Приходи к нам в Княжи, я те мигом невесту сосватаю.

Затем мы разошлись: старухи греться в Полечкину избу и дожидаться хозяйку козла, чтобы рассчитаться с нею за козью свадьбу, а я с будильником в руке отправился восвояси…

Час-другой спустя уже завечерело, над белизною широкого поля сгустилась серая незоревая мгла. Из ворот соседнего двора вышла и зичикиляла мимо моих окон княжовская старуха с козою. По-прежнему сыпал снежок, но уже не прямо и плавно с неба, а чуть косо над дорогой — задул ветер. Укутанная так, что из шалевой намотки торчал один нос, хозяйка козы шла по дороге еле-еле — снова дряхлая, одинокая и сирая под преднощным пепельным небом. Золотистое изящное животное покорно следовало за нею, влекомое на веревке.

Я смотрел им вслед, опять приникнув носом к окну, и пытался мысленно представить себе их длинный путь по вьюжной лесной дороге. Неотвратимо надвигалась ночь, а с нею — и все ночные сомнения, но я уже не задавался довольно бессмысленным вопросом, зачем мне жить на свете да для чего это. Я решил, что когда-нибудь напишу об этом случае небольшой рассказ и назову его «Козья свадьба» или «Благословение козы».

Во влажной прохладе леса, стоя на коленях, я собирал с низеньких кустов чернику. Ягода зрелая, темно-синяя, сверху затуманенная сизым налетом. Ее много на разлапистых кустах — и когда какую-нибудь одну из веток приподнимешь да словно вывернешь наизнанку, то ягодок предстанет глазам больше, чем листьев. Черника, так сказать, усыпенная, то есть ею усыпаны все лесные черничные поля, и она отменного качества. Воткнись носом в кустики и собирай усердно — что я и делаю в безмолвной грусти, попирая коленями мягкий зеленый мох.

Пальцы моих рук выкрашены фиолетовым ягодным соком, штаны все в пятнах такого же цвета, комары густо толкутся возле лица и обреченно нудят, запутавшись в прядях моих длинных волос. Я натерся противокомариным снадобьем и потому не испытываю особой муки от жал кровопийц. Собирать ягоды при таком ее обилье — дело нетрудное и приятное.

Незаметно втянет однообразная мирная работа, и потечет особенное, лесное, время — не заметишь, как пройдут минуты и часы обычного, определяемые часовыми механизмами… Вдруг очнешься и с удивлением заметишь, что слезы набухли в глазах, грудь стеснена, тяжкий стон рвется из нее наружу — это, оказывается, твоя душа воспользовалась лесным наваждением, охватившим тебя, и быстренько слетала куда-то в стародавнюю обитель печали.

И мысли смешиваются с былыми видениями, то есть настоящее сливается с прошлым — и время как бы вовсе исчезает. Тогда странным образом выступит из тьмы небытия некий укор, давно забытый и перезабытый, выйдет на авансцену твоей тихо мерцающей жизни и, словно пристальным взором уставясь тебе в глаза, уже не даст уйти в сторону от суда совести и скорби.

А совсем рядом брякает кружкой, пересыпая набранную ягоду в бидон, человек, явившийся причиной нестерпимого, жгучего суда совести, — это моя жена, которая увлеченно собирает чернику. Я на нее взираю почти что с недоумением: переживая свою страшную вину перед нею, терзаясь поздним раскаянием и едва не плача от невозможности поправить содеянное, я довольно-таки равнодушно воспринимал ее живое присутствие рядом теперь, в данную минуту.

Она влезла в самую середку кургованчика, как называют наши деревенские единую кущу ягодника, выросшую более или менее круглым островком и среди зеленых низких мхов напоминающую зеленый курган. Вид у жены лихой: кожаная примятая фуражечка надвинута козырьком на глаза, из-под нее выбились длинные черные пряди волос; она промышляет, приземлясь на корточки, и мне видны лишь ее плечи, обтянутые джинсовой курткой, да эта лихая голова с фуражечкой…

Сегодня мы утром шли за ягодами — не очень рано; деревенский народ отдыхал после удачно завершенного сенокоса и тоже тянулся поодиночке и небольшими компаниями к лесу. И лишь в доме ужасного ругателя и безобразника Ивана Степаныча с утра был праздник — из раскрытого окна неслись брань и крики, Степаныч орал хриплым, диким голосом:

— У-у-уйди! Не имеешь такого права! Я р-ранен в боях у озера Хасан! Я ш-шмерти не боюсь! — громогласно заявлял шепелявый Степаныч. — Наш человек не боичча смерти, — обобщал он смело.

Я шел рядом с женою и, выйдя за деревню на длинный прогон, с двух сторон отгороженный пряслами, в глубокой задумчивости машинально взял ее за руку. Это была маленькая, сильная, жесткая от стирки и домашней работы рука. Я шел и, свесив на грудь голову, размышлял: действительно ли наш человек не боится смерти или он такой же, как и всякий на белом свете, и тогда, значит, напрасно разоряется Степаныч…

В таком философическом настроении я и вошел в лес, рядом шагала моя жена… Которая перенесла вместе со мною все невзгоды, родила мне детей… И ей однажды я нанес ужасное оскорбление.

Произошло это несколько лет назад и тоже в лесу на чернике. Я привел жену к одному месту в густом сосняке, там стоят рыжие муравейники, похожие на маленькие стога. Рядом было круглое зеленое болото, по которому там и сям посверкивали чистые оконца воды. Повесив на высокий сук плащ и приметный издали белый металлический чайник, я наказал жене собирать ягоды рядом с этим местом, а в случае, если «кургованчики» окажутся малоягодными, идти только по кругу краем болота. При такой системе она, не знавшая леса и вообще мало приспособленная к лесным делам, не могла бы заблудиться. А сам я, взяв корзину, отправился к Утиному болоту, чтобы проверить, нет ли белых грибов.

Белые грибы оказались на своих излюбленных местах, я увлекся охотой и даже не заметил, как прошло несколько часов. Почти с полной корзиною «бугровых» — с матовыми гнедыми шляпками сосновых боровиков, которые растут на моховых буграх, я спешил к условному месту. Мне не терпелось похвастать своей добычей.

Однако, придя к круглому болоту и легко отыскав выставленные для приметы чайник и свернутый плащ, я никак не мог докричаться жены. Она словно сквозь землю провалилась. Я обошел болото два раза и вскоре охрип от беспрестанного крика. Никакого отзыва не было. Страх начал одолевать меня…

Мещерские леса в той округе на удивление густы и дремучи; гиблые болота, угрюмо возлегая в темных чащобах, делают их совершенно непроходимыми. Меж болотами, следуя по старинным, порою окончательно заглохшим дорогам, можно уйти неведомо куда; а без дорог, закрутившись по лесу в пасмурную погоду, можно и сгинуть бесследно в краю бездонных трясин…

Моя жена, не разумея всего этого, легкомысленно ослушалась меня и двинулась, должно быть, куда-то в сторону от болота. Но куда, в каком направлении? Где теперь искать ее? Я затопал рысью по первой попавшейся дорожке, проскочил мимо рыжих муравейников и орал на ходу, трубил сорванным, для меня и самого незнакомым голосом.

Вдруг через некоторое время мне стало казаться, что где-то невероятно далеко раздался еле слышный ответный крик. Я замер и, словно пес, насторожил уши. Но увы, почти ни о чем еще нельзя было утверждать наверняка: великая лесная тишина оставалась нерушимой, и нигде, казалось, ни одной самой слабенькой струнки звука не вливалось в нее. И все же что-то звучало там, за размытой гранью соснового и мохового безмолвия, несомненно, что-то живое и знакомое, родное… Звук был слабее комариного писка. Но постепенно он стал различим и с каждой минутой все более набирал живую силу.

Вскоре мы встретились на лесной дорожке, жена была вовсе не напугана, а возмутительно беспечна, румяна и весела. Мне бы радоваться этому, ибо жизнь наша вовсе не длинна, и незачем нам без причины огорчать своих любимых, но неожиданно я, весь кипя облегчительной злостью, подскочил к ней, схватил ее за ухо и довольно крепко крутанул его…

О, лучше бы рука моя отсохла! — каялся я теперь, несколько лет спустя, вспоминая, с каким удивлением — опять-таки без всякого испуга — и с растерянным укором смотрели на меня ее подведенные ретушью глаза… После искреннего и полного раскаяния я был, разумеется, прощен, хотя жена была, думал я теперь, собирая чернику иных, более поздних лет, кругом виновата и это не она, а я пережил тогда весьма драматические минуты и испытал подлинный ужас.

И я изумленно смотрю на нее, довольно растрепанную, с черным от ягодного сока ртом; с великой старательностью — свойством характера, дарованным ей небесами, она собирает синюю лесную ягоду. Словно догадавшись, о чем я думаю, она дружелюбно взглядывает на меня и подмигивает одним глазом. Я спрашиваю, сколько ягод она набрала. Оказалось, что у нее уже половина бидона, а я, стало быть, проблуждал в дебрях прошлого времени и нарвал всего одну кружку.

Благополучно набрав трехлитровый бидон отборной черники, мы отправились домой. Приятно было взглянуть на белую эмалированную посудину, по край горловины наполненную крупными синими ягодами.

Выйдя из лесу и добравшись до расшатанного моста через речку Куршу, мы присели отдохнуть на бревна, что валялись на берегу. Жена попила из речки, черпая бурую, как чай, речную воду сложенной ковшом ладошкой, — пила долго, с наслаждением причмокивая и приговаривая: «А-а, как вкусно!» Я разулся и помыл в прохладной воде ноги.

Перейдя через мост, мы долго шли наизволок по выбитой глиняной дороге. Деревня виднелась впереди: домик пастуха Андрея, избушка одинокой Анисьи, зеленые купы деревьев. Справа от дороги за пряслами начиналось и далеко — насколько хватал глаз — тянулось ярко-желтое поле цветущего люпина. Это прозаическое кормовое растение издавало, однако, благоухание тонких французских духов! Я поделился своим открытием с женой — она подтвердила: да, пахнет почти как «Клима».

Вот и край деревни; мы идем правым порядком вдоль тихих изб; проходим мимо избы буйного Степаныча и слышим последние раскаты утихающей грозы.

— Дураки, напьючча и орют, а чего орют — и шами не знают, — почти мирным тоном критиковал кого-то Иван Степаныч.

Наконец-то мы дома! Жена сразу же принимается готовить обед, а я достаю из холодильника стеклянную банку с молоком. Затем приношу из кухоньки и ставлю на стол толстую белую фаянсовую кружку. Насыпаю туда горсть черники, кладу три чайных ложки сахарного песку и принимаюсь давить ягоды. Вскоре, помешивая в кружке, я получаю темную и вязкую, как варенье, густую массу. Заливаю ее молоком из запотевшей двухлитровой банки. Снова помешиваю ложечкой — и вот полна кружка удивительного сиреневого молока.

С кружкой в руке выхожу на крыльцо и сажусь на серую, добро прогретую солнышком доску ступени. Пью холодное прекрасное сиреневое молоко и поверх кружки смотрю вдаль — на поля, на голубоватые дальние леса, на синее в белых облачных волоконцах пополуденное небо. И в эту минуту мне кажется, что весь наш великий мир состоит только из этого: синего и белого неба, плавающего в нем ослепительного солнца и моего сиреневого молока в белой кружке.

Когда эта старуха идет по деревенской улице, она что-то бормочет себе под нос, словно шмель гудит. Прозвище у нее Шинкарка, слышал я, что она когда-то вином промышляла.

Однажды я увидел ее в лесу, в жаркую пору августа. Мхи на полянах стали сухими, трещали под ногою, грибов было мало. Я ушел за ними далеко, к Горелому болоту по Ибердусской дороге, и мне все попадались огромные перестарки из тех белых, которые здесь называются «бугровыми». Они были видны издали — с чудовищными бурыми шляпками, на толстой ножке, одиноко стоящие на полянах. Но подойдешь и увидишь, что гриб никуда не годится — еле держит свою собственную трухлявую тяжесть, и только тронь его пальцем — сразу же сползет набекрень шляпка.

Пришлось брать то, что было еще свежим при такой суши, — молоденькие сыроежки, только что вылупившиеся из земли, округлые и белые, как яйца, да синеющие на срезе моховики.

Проверяя одну из светлых полян, чисто устланных пышным серым мхом, я услышал некий треск, звяканье в той стороне, где проходила лесная дорога; затем увидел старуху, которая быстро шла по ней и гудела. Тащила она на согнутой руке ведро, на ходу то и дело пригибалась, словно кланялась, и, не задерживаясь, мчалась дальше. Я удивился такому скорому хождению — ведь по лесу обычно так не бегают, в особенности если ищут грибы.

Старуха, похожая на темную лесную ведьму, промелькнула между сосенками и пропала с глаз, словно ее и не было. Я тупо смотрел в ту сторону, и меня одолевала глухая лесная тоска. Бывает подобное чувство на исходе не очень удачной грибной охоты, когда в голове вроде бы болезненно пустеет, а сердце сожмет такая боль, что хоть садись на пень и вой. И тысячи всяких воспоминаний, самых неожиданных и жгучих, проносятся в вихрении памяти, и, как никогда, становится ясным, что прошлое для человека есть безутешная утрата. Усталые ноги отказываются дальше мерить лесную дорогу, словно не видя в том никакого смысла, и бедное тело просит минуту покоя, самовольно валясь на пахучую лесную подстилку.

На этот раз я пролежал долго — сухой толстый мох был как перина, от комаров спасала немилая для них жидкость, которою я намазал себе руки и лицо. Ну чего тебе подниматься, убеждал я самого себя, стань этой жаркой тишиной и запахом сосновой хвои, синими очами старого неба, над которым заломлены лохматые брови облаков…

В то же время острая жажда жизни палила грудь, хотелось немедленно вскочить и, отбросив все прежние ошибки и заблуждения, пойти дальше каким-то самым правильным путем…

И тут опять я услышал треск сучьев, бряканье ведра и знакомое гудение. Как будто что-то позвало меня, я живо поднялся с земли и направился к дороге. Старуха в темных линялых тряпках шла по тропе, озирая перед собою лес, поводя длинным подбородком. Летела она уже в обратную сторону, все так же бессмысленно скоро, и лишь торопливо пригибалась на бегу, чтобы сорвать с обочины попутный гриб. Подойдя близко, она внезапно увидела меня и остановилась, отстранясь к краю дороги. Я с нею поздоровался и заговорил. Мы пошли рядом.

— Знаю, — отвечала она, — ты Немятовский. Ницево мужик, смирной. Семьей живешь, купил Вероцкину избу.

— Все правильно, — подтвердил я.

— Говорят, бога-атой, денег много.

— А ты, бабушка, я слышал, тоже богатая, — отвечал я, стараясь угадать, что же там светится в старухиных прозрачных глазах: безумие или затаенный смех. — Деньги, говорят, и у тебя водятся.

— Каки таки наши деньги, — отвечала она, глядя на меня непонятными глазами колдуньи. — На вино хватит — и то…

— Неужели вино пьешь?

— Пью — не пью… Выпиваю, — с покаянным чистосердечием призналась она. — Четвертиночку, бывает, приголублю. С устатку, с холоду царапнешь гранененький — больно гожо́…

Дорогу перегородила поваленная лесина, я перешагнул через нее, бабка далеко обошла дерево стороною, то и дело ныряя к земле и схватывая грибы. Она рвала крупные развернутые сыроежки, бросала в ведро, даже не проверив, не червив ли гриб, — и все гудела, гудела себе под нос. Мне пришлось остановиться и, топчась на месте, ждать, пока старуха обходила препятствие… Бывает, где-нибудь в городе ночью услышишь далекий невнятный крик, полный отчаянной муки, и приостановишься, озираясь, не зная, что тебе делать. Так и я теперь, издали глядя на Шинкарку, испытал мгновенную растерянность тех, которым вдруг приоткрывается беспомощная уязвимость другого человека и собственная беспомощность перед этим. В жалком обличье старинной ведьмы, присущем Шинкарке, было что-то от мира иного, уже не существующего, и сама старуха, казалось, давно принадлежит этому потустороннему миру.

— О чем ты все говоришь про себя, бабушка? — спросил я, пересилив свою тоскливую подавленность.

— Да ругаю, ругаю себя, парень.

— Чего ругаешь?

— А за дело… Тягают, вижу, бруснику люди, дай-ка, думаю, и я побегу, надеру сколь можно. За Бугроватым болотом знала местецко, набрала бы, дак, а пришлось ни с цем воротиться. Уже кто-то пробег там, хвосты брусницны пошшипал. Дак и ягод не набрала, и клюцики потеряла. Не знаю, куды посеяла, безголовая, а вроде бы сюды их вешала, на поясоцек.

— Ключи, значит, потеряла?

— А то… Ране избу и не запирала, такого заводу не было, а сёдни запираю на два замка, потому Цижик орудует, племянник, ох, лихостной вор, озорник! Все у меня таскает, скоро до нитки оберет…

И она бормотала, не глядя в мою сторону, о том, как племянник потаскал у нее всю свинину — пробрался в сени, разобрал потолок и пролез на летнюю вышку, где хранилось сало. Этот грабитель ее и мучитель был известный по округе забулдыга по прозвищу Чижик, человек нестарый, тощий, со льдистыми голодными глазами, в которых застыло отчаянное безумие алкоголика. Слышал я, что парень знал лучшие дни, жил в Москве, но по причинам несчастной судьбы своей однажды рухнул на самое дно жизни, да так и не выкарабкался обратно… Как-то однажды он навестил меня в моей деревенской избушке — вошел без стука в то время, когда я напряженно работал, и стал предлагать мне куриные яйца, вытаскивая их из кармана пиджака. Дрожащие руки его были выпачканы сырым желтком — видимо, побились яички в кармане… Я молча повернул его и выпроводил вон из дома.

Шинкарка ходила на телятник, убирала навоз, и часто можно было видеть, как старуха идет по нашей деревне (жила она в соседней) в просторной, чуть не до коленей, телогрейке, рукава которой подвернуты, из них торчат скрюченные, как птичьи лапки, худые руки… Вдруг остановится под окном у какой-нибудь избы и вступит в разговор с хозяйкой, глядя на нее снизу вверх…

Я вслушивался в старухино бормотанье, пытаясь ответить себе на собственный же вопрос: какой смысл в подобном существовании? Она никогда не выходила замуж, детей у нее не было. Радости жизни, присущие нам, с обыкновенным семейным счастьем людям, были неведомы ей; есть-пить, чтобы не умереть, да что-то накопить про запас — вот и все постоянные тревожные устремления подобной души. Чтобы еще дышать этим воздухом, чтобы назавтра видеть свет скудной жизни, ради этого она прилагает все свои усилия. Вернувшись с телятника, крохотная и сухонькая, с бескровными вваленными щеками, спешит с сумкою в сельский магазин, там стоит в очереди меж бойкими бабами и, широко раскрыв прозрачно-голубые глаза, озирает всех и слушает чужие разговоры…

Между тем мы выбрались из березового густолесья к просторному красному бору, где на серых и зеленых мхах стояли рослые сосны, покачивая вершинами в облачном поднебесье. Здесь я обычно переставал уже искать грибы — рядом проходила большая Княжовская дорога, которую пересекала Колесниковская, и место было довольно исхоженным. И вот на самом выходе к красному бору я каким-то непостижимым образом, скользнув взглядом по земле, заметил с краю дороги лежавшие в ямке два железных ключа. Словно фокусник, я поднял их за веревочку, которой они были связаны, и поднес к самому носу старухи.

— Твои ключики, бабушка?

Она остановилась и, безмолвная, прикрыв ладошкою рот, смотрела не на позвякивающие ключи, а на меня. Должно быть, старуха была потрясена: я ей показался чудодеем. Но и в самом деле — найти потерянные ключи в этом огромном лесу было равносильно чуду!

Моя душа полнилась гордостью, словно и на самом деле удалось мне доказать наличие в себе некоего могущества. В ту минуту я и чувствовал себя всемогущим — случайно сделав человеку приятное и словно передав из рук в руки не обычные дверные ключи на потертой веревочке, а само чистое добро. И если бы я хотел обладать властью над земными обстоятельствами, то единственно ради возможности делать подобные чудеса.

— О-ох… ох какой ты целовек хороший! — наконец-то молвила Шинкарка, одолев свою немоту.

Мне показалось, что старуха от удивления несколько спутала понятия и не так выразилась. Поэтому, хотя я был и рад, и необоснованно горд собою, ради справедливости решил поправить старуху:

— При чем тут, бабушка, хороший человек? Дело ведь случайное…

Она медленно покачала головою, восторженно, мягко и красиво глядя на меня.

— Нет, — возразила она. — Кобы нехороший бы, господь бы такие глаза не дал.

После этого прошло много времени, и я однажды ехал на машине в Москву и возле города Раменска попал в аварию. Столкнулся я с автобусом, на котором был юнец с усиками, он не видел меня и выехал на главную дорогу под самым моим носом, и я на тормозах въехал левой скулою своей машины в бок автобусу, чуть позади бензобака. Было чрезвычайно гадко на душе и пусто в голове, мы оба, два неопытных водителя, топтались посреди дороги, вяло набрасываясь друг на друга с обвинениями, а проходящие машины объезжали стороною, и водители смотрели на нас такими глазами, какими обычно отчужденная толпа взирает на жертву несчастья. Какой-то сукин сын, частник, наехал колесом на треугольный аварийный знак, выставленный мною на дороге, и раздавил его…

В те минуты, пока мы ждали прибытия дорожной милиции, мне стала ясна вся глубина моего несчастья. Оно было в том, что я заплатил огромные для меня деньги за груду железа, и все это было совершенно чуждо моей природе и не нужно мне: и машина, и опасная быстрая езда по дорогам. Именно в ту минуту я вдруг увидел, что по краю дороги идет старуха, в которой я тотчас признал Шинкарку. Я поначалу даже не подумал, что этого быть не должно — глухая мещерская деревня, где безвыездно проживала старуха, находилась отсюда за сотни километров, а случайная встреча с нею здесь, на раменской дороге, вряд ли была возможна. Скорее всего это оказалась другая старуха, удивительно похожая на Шинкарку; посмотрела на меня такими же невинными, дикими, отрешенными глазами да прошла мимо.

И тогда мне стало понятно, что я мог погибнуть, но остался цел не по счастливой случайности, а из-за отсрочки, которая была определена для меня. Я эту отсрочку очень ясно почувствовал. Дорожная служба никак не прибывала, я попросил у соучастника аварии закурить, и мы задымили сигаретами, стоя у помятой машины.

И тут, вспомнив бескровное, бледное лицо старухи, вспыхнувшее озарением непонятного для меня чувства, я подумал: может быть, и на самом деле у меня особенные глаза, раз я сумел найти потерянные ключи? Мне очень хотелось, чтобы так оно и было. Там, в лесу, может быть, и на самом деле произошло что-то чудесное, но я не понял этого… И с неясною для меня самого надеждой я смотрел на мокрую дорогу, по которой должен был прибыть дорожный инспектор.

«Господа, — произнес я, — господа, кто из вас может объяснить, что такое парляндо и фуриозо?» — сказав это, я внезапно опрокинулся и полетел затылком в бездну — и тут же проснулся. Пробуждение мое смешалось с мгновением безмерного ужаса, ибо я поначалу никак не мог понять, куда это я выпал головою вниз, — и таким страшным был шум ветра по вершинным просторам леса.

Я уснул на серебристой моховой постели, такой пышной и мягкой, что в ней блаженно утонули все мои усталые косточки. Сон мой продолжался минут, может быть, пять-десять всего, однако и этого времени хватило, чтобы совершенно забыть, кто я и где нахожусь, а сонная душа унеслась в некое книжное чеховское время и прижилась среди каких-то учтивых господ в светлых полотняных костюмах, в шляпах-канотье. Проснувшись, я и испытал ужас того книжного человека, которым угораздило меня стать в сновидении, а вокруг шумел под ветром глухой мещерский лес.

Тень облака набежала волною прохлады на тот моховой бугор, окруженный соснами и березами, где лежал я, а ведь придремалось мне в солнышко, когда иссушенный мох струил ощутимые волны тепла. И теперь еще мшаный подстил был теплым, однако не веяло над ним живым, почти домашним дыханием, которому я доверился, ложась на лесную постель отдохнуть. Из полутемной заболоченной чащобы тянуло комариной сыростью; рыжие столбы сосен и белые березовые стволы стояли тесным забором вокруг поляны, серый мох которого был усеян множеством желтовато-бурых грибов. Это крупные моховики, чье неисчислимое воинство заполнило все лесные поляны. Моя корзина полнехонька стоит у ног, но в ней моховиков нет — я собирал только белые грибы и крепкие, самого молодого возраста, беспорочные подосиновики с налитыми багровым сиянием шляпками.

Поднявшись на ноги, я с тревогою заозирался. Уже давно я сбился с дороги, шел по лесу наугад, лишь придерживаясь направления по солнышку, а теперь солнце исчезло, и было совершенно непонятно, в какую сторону идти. Странное сновидение, в котором я вертелся на одной ножке перед какими-то дамами в длинных платьях с кринолином, обнажило истинные корни моей души — они были насквозь литературными. Я, видимо, образовался как человек благодаря книжному чтению, и мир книг был для меня подлинной реальностью, — а вокруг раскинулся, хлюпая бездонными болотами, могучий мещерский лес, куда я осмелился вторгнуться с корзиною и перочинным ножичком. И этот подлинный, живой, опасный лес представлялся сейчас мне очередным воплощением многочисленных кошмаров, коим была подвержена моя издерганная городская и, стало быть, литературная душа.

Но кошмары обычно заканчивались пробуждением, когда я, облегченно вздохнув, мог перевернуться на другой бок и, торжествующе посмеиваясь над бессилием угрожающих химер, погрузиться в сладкую предутреннюю спячку… А сейчас совершенно невозможно было подобное освобождение, и предстояло, как ни страшно подумать об этом, выпутываться с помощью каких-то собственных усилий…

Но каких? Лес дышал мне в лицо сыростью прохладных густых испарений; обомшелые стволы сосен, словно в клочьях серой ветоши, стояли тесно, угрюмо, и страшно было вступать в их чащобу, как во враждебный дикий стан; казалось, что молчаливая миллионная толпа деревьев, живых и мертвых, взирает на меня с затаенным неодобрением и чуждостью: иди-иди, нечего озираться… И я медленно, с чувством тоски и безнадежности двинулся вперед, неся на ремне через плечо полную, тяжелую корзину с грибами.

Пошел частый нестарый сосняк, весь усыпанный желтыми иглинами, сумрачный под непроницаемым хвойным сводом, с буреломами и снеголомами, порою настолько тесными и спутанными, что пробраться было невозможно, и я плутал среди вывернутых с корнем палых сосенок, косо торчащих, полузаваленных, и среди согнутых дугою деревец, изувеченных гнетом зимнего снега, спотыкался о завалы крест-накрест набросанных длинных серых жердин. А когда с тяжким дыхом я пробился сквозь буреломный соснячок и обрадованно устремился к сияющему просвету, передо мною раскинулось большое, круглое, с плавучими лохматыми кочками болото, киснущее в неподвижной коричневой воде.

Отчаяние начало брать верх над волей — я не представлял, какими силами одолею обратный путь через сосняковый завал. Тяжелая корзина, наполненная превосходными грибами, стала исподволь вызывать во мне глухое раздражение: куда волоку эту лесную плесень, если мне приходится пропадать здесь, среди гнилых болот? Я снял с плеча ремень, на котором держалась увесистая корзина, поставил ее на землю, с трудом удерживая искушение поддать ногою и раскидать по мху весь бесполезный грибной сбор. И все же бурые, матовые крупные головы белых — каждая с кулак величиною — были настолько хороши, настолько благородны, красивы и безупречны видом своим, что я не осмелился покуситься на них. Внезапная жгучая печаль пролилась в душе, и я, присев возле корзины, отдался этой печали.

Я сидел на краю безвестного мещерского болота и горевал о том, что было давно, о своих первых грибных охотах в Подмосковье, о страсти небывалой, внезапной и чистой, о молитвенных выходах в лес на предрассветной мглистой заре, когда еще темна и тяжела сонная земля, набухшая холодной травяной росою, и лишь над дальней стеной леса сплошная пепельная окраска мира бывала нарушена светящимися полосами и огненными завитками рассвета… Вспомнились многие часы тогдашних безуспешных блужданий по лесу, и внезапная удача, приносившая неимоверное счастье — а речь шла о каких-нибудь пяти-шести белых, найденных семейкою, что выросла вокруг березы ровным кольцом, или о громадном, невероятно красивом грибе, стоявшем на кочке перед мелким, тесным густолесьем из молодых осин и березок… Особенную боль причинило воспоминание о том, как старуха, хозяйка дачи, бралась высушить в своей русской печке грибы, нанизывала их на проволочные стержни и засовывала в печь, а после того, как они обвялятся в жаре, досушивала на лежанке, где была разостлана бумага, — и наконец отдавала мне совсем малую толику грибного сушенья, и я еще радовался, ничего не понимая, толком еще не зная, сколько сухих грибов получается от одной только корзины… Она грабила меня, эта жующая губами, нерешительная на вид, добропорядочная бабуся!

Между тем надо было выбираться от болота на какую-нибудь дорогу и идти по ней до тех пор, пока не приведет она на знакомое место или пусть хоть в незнакомую деревню. Солнце, видимо, спряталось надолго — небо скрылось за сизоватой мутной завесой, предвещавшей не то дождь, не то наступление невдолге вечера. Я не знал, сколько было времени, — часов не взял в лес; и та случайность, что я уснул на мягкой моховой перине, теперь казалась предрешенной злым роком: пока спал, исчезло солнце. И сколько длился мой сон, тоже неизвестно, — и хотя мне кажется, что минуты, но на самом деле могли ведь пройти часы…

Близилась ночь! Я подхватил с земли корзину и, укрепившись сердцем, ринулся обратно в сосняковый бурелом, шел путано, торопливо, натыкаясь на острия сухих веток, ломая ногами навалы полусгнивших тонких сосенок, какими-то неведомыми силами старательно уложенных на землю. И с трудом уже поднимал я ноги, обутые в резиновые сапоги, когда собирался перешагнуть через толстые палые лесины…

И вот, наконец, захламленный сосняк кончается, где-то впереди должна быть та поляна, где я отдыхал. Я вижу просвет и устремляюсь туда — передо мною открывается еще одно болото, гораздо мрачнее и больше того, которое я только что оставил позади.

Я не знаю, каким образом оно оказалось здесь, ведь никакого болота не встретилось мне, когда я выбирался к той моховой поляне… И где теперь она? От нее, по крайней мере, я мог бы определить примерное направление, чтобы выйти к проезжей Княжовской дороге… Настолько закрутился, что даже не в силах сообразить, в какой стороне мне искать знакомую полянку.

И тут древний Пан, козлоногий и козлорогий, тихо зашелестел в гуще черного ольшаника, обступившего болото. Невнятный страх пока еще смутно обозначился в душе, словно скрытая в белом тумане болотная трясина… Над туманными клубами лишь чернеет скрюченная рука коряги. Я должен только одно знать — что все это пройдет и что по-прежнему вечерами я буду сидеть в кругу семьи… мирно читать свои книги. Деревянная шишковатая голова, обросшая лохматой бородой, лишь померещилась мне. Никто не стоит за кустами и не подсматривает за мной. И никто сейчас не выскочит из болота…

Вокруг стало заметно темнее, а на глубину леса и оглянуться было страшно: там зияли, словно глухие пещеры, какие-то проходы и коридоры между деревьями — сверху чернела сплошная тяжелая крыша. Комары, которых я раньше не замечал, вдруг стали густо облеплять лицо и руки — видимо, кончилось действие противокомариной мази. Я тихо двинулся краем болота, чтобы только не стоять на месте, но с каждым шагом мне казалось, что лес становится глуше и непроходимее, а он скрытно наблюдает за мною и с жестоким коварством направляет мои гибельные шаги. Сердце мое то колотилось всполошенно, то замирало, как на краю головокружительной пропасти.

И, настороженно озираясь вокруг, я впервые распознал лес как живую, неимоверно могучую силу, и она составлялась из сжатой силы всего глухонемого зеленого воинства. Каждая из этих прямых сосен, косматых черных елей и выросших в сырой чащобе сутулых берез, — каждое дерево со всею громадой своей древесной мышцы, с тайными струйками соков, с клубком корневищ, уходящих под болото, оказалось гораздо могущественнее меня. И теперь, когда их было много, а я среди них один, — деревья и кусты, мхи и папоротники раскрылись в подлинной сущности, явили свою душу — она была враждебна и беспощадна ко мне.

Уже не имело никакого смысла, что я знаю какие-то слова, могу их произнести или написать. Парляндо… Зачем мне слова, если я был не значительнее любого гриба, лежавшего в моей корзине, и он готовился расправиться со мною так же, как и тысячи лет земного времени молча расправлялся с каждым из этих жаждущих вечной жизни, но обреченных на гибель и гниение былинок, грибов, деревьев и комаров. Мне открылась тяжкая, тяжкая трагичность лесного бытия без всякой надежды на перемену судьбы — стой на месте в общем строю обреченных и гибни, вались под ноги еще уцелевших и истлевай в синюю светящуюся гнилушку.

В лесной тесноте каждому дереву так томительно, душно, беспросветно и безнадежно, что не было и не могло быть здесь хотя бы чего-нибудь отдаленно напоминающего человеческий свет и сочувствие. Мрак беспощадности исходил от каждой жизни, брошенной в мучительную тревогу собственного выживания, и, находясь во чреве мещерского леса, я понял, где начинаются истоки людской жестокости и безнадежности. Они, эти истоки, начинались там, в непостижимой глубине напластований эр, где зарождалась первая жизнь, — и при этом он, холодный математик и игрок, все рассчитал так, чтобы жизненная сила каждого жаждущего своего бытия была бы прямо пропорциональна его беспощадности к ближнему. На этом и замешено право могущественного, прекрасного леса, об это пока что разбивались все усилия божественного человека, — и я не мог рассчитывать ни на какое чудо, находясь в жестокой зеленой толпе.

Но ведь и я родился не от книг — нет, не от них; панический страх, зарождавшийся в моей душе, вдруг как-то съежился и затвердел в комок небывалой во мне звериной настороженности; включились доселе неведомые энергии, и я уже забыл о своей усталости, ноги мои будто подменили, они налились свежей силой, и я прытко устремился куда-то, движимый таинственным вдохновением. Я побежал по лесу зверем, стоило только моей душе, стряхнув с себя бесполезные надежды, понять, что никому дела нет до моего спасения и что я такая же брошенная жестокою рукою в мир случайность, как этот полуосыпавшийся можжевельник, как разлапистый папоротник, хрустнувший под ногою… Мое возвращение к первозданному началу, мое принятие извечного одиночества и отчуждения зверя, дерева, травы — мое человеческое поражение я принял без горечи и печали. Я хотел лишь одного — спасти свою шкуру, а вместе с нею и душу, и в деле этом мне не должно было ждать посторонней помощи.

Сын в армии вырос на семнадцать сантиметров, и подслеповатая мать не узнала его, когда он вошел в избу, грохая сапогами да прокуренно кашляя незнакомым мужицким манером. Он сел на стул, закурил, спина его загородила, словно заслонка, темный зев русской печки. Там полыхали березовые дрова, и отблеск пламени сзади обрисовал сидящего пришельца, положил огненные мазки на высокие скулы, на новенькие прапорщицкие погоны. Мать вытерла передником плоские, как доски, вздрагивающие руки и, стоя перед молчаливым гостем, подумала вслух:

— Кого это бог послал? Кажись, видала его где… Аль не видала?

— Как же это не видала, мать? — с укором, знакомым голосом промолвил сын. — Здравствуй. Что с братом-то случилось? Рассказывай.

— Здравствуй, — ответила старуха, узнав наконец сына; она заплакала, топчась перед ним. — Не знаю я. Павел Никитич говорит, что нервная горячка приключилася. В горячке и вешался.

— Где?

— А на гумнах. Веревку снял со столба. Рубахи висели, дак на землю сбросил. Счастье, что Надежка заметила. Не к добру, знать, с веревкой на гумно пошел. Пошла следом, а в руке серп был. Ботву как раз Надежка жала, серпом и чиркнула по веревке. А то бы удавился до смерти. Бог не дал… Павел Никитич его неделю в больнице удерживал, отхаживал.

— А где он теперь?

— Не знаю. Однажды наутро встала, а его и след простыл. Ничего не взял, без шапки уехал. На картофельной уехал, ростовские здесь работали, дак их присылали вместе с машинами.

— Ведь писала, что жениться хотел на димитровской?

— Хотел. Продавщичка там новая. А потом не схотел, попятную дал.

Рассказывая все это, старая женщина неслышно продолжала плакать и осушала слезы морщинистым бугром ладони, а руку вытирала о ситцевый блеклый передник. Сын перед нею сидел, скосив саженные плечи, поигрывая желваками под скулами, курил и дул струями табачного дыма себе на колени. Он хмурыми глазами косился на жилистые материнские ноги в чулках, что торчали из истоптанных мужских ботинок без шнурков, с вывалившимися язычками.

На другой день старший сын старухи Степаниды пошел к Семену Васильевичу, который с послевоенного сорок шестого года бессменно исполнял в сельсовете должность секретаря. Жил Васильич через два дома по тому же порядку, прапорщик медленно двигался по безлюдной улице, давя грязь сапогами. Дождь морщил придорожные лужи. Защитного цвета армейский плащ намок и зачугунел, громадная фигура казалась ожившей статуей, которая каким-то чудом снялась со своего места и, может быть, от самой Рязани дотопала до безвестной мокрой деревушки. Стоявший перед входом прапорщик и показался Семену Васильевичу статуей, которая медленно нагнулась, чтобы просунуть голову, накрытую фуражкой, под притолоку.

В избе секретарь разглядел гостя и, зная, кто перед ним, все же удивленно вопросил:

— Ты, что ли, Коляня?

— Так точно. А чего, не похож?

— Да ведь… здоровый какой вымахал. Разве узнаешь.

— На семнадцать сантиметров подрос, — сообщил не без гордости прапорщик. — Было семьдесят кил, стало девяносто пять.

— Отпуск или совсем? — спрашивал хозяин.

— Вчистую, дядя Семен.

— Ну, молодец. Матери поддержка необходима.

От Васильича знакомо пахло луком, вином и чем-то вовсе не крестьянским — канцелярией. Секретарь для всей округи творил самые мудреные бумаги, его всюду привечали и часто привозили домой на машине или тракторе, вносили под белы ручки в дом, а он только, знай, перебирал ногами. Человек он был добрый, не гордый, первым протягивал для пожатия руку, небрежно выбрасывал ее вперед, и только пальцы топырил странно: будто они все еще сжимали двухсотграммовый стакан или собирались его ухватить. За шесть лет отсутствия служивый успел позабыть о привычках и свойствах известного земляка, а теперь постепенно все вспомнил… Поиграв шишками желваков, он как бы небрежно произнес:

— Не забыл, Семен Васильич, как ты справочку мне не дал, когда я в отход хотел с мужиками?

— Может, забыл, а может, и не забыл, — уклончиво отвечал Васильич, одышливо пыхтя и выкатив голубые, круглые, невинные, как у котенка, глаза. — Много чего было, парень, разве все упомнишь!

— Врешь, Васильич. Все помнишь, уж я тебя знаю, — настаивал прапорщик.

— Ну, помню, что же теперь с этого будет? — Всколыхнувшись всем рыхлым телом, Семен Васильевич добродушно рассмеялся. — Угрозу, что ль, заявляешь?

— Тебе, пожалуй, пригрозишь, — столь же добродушно, как и хозяин, отвечал прапорщик. — Тебя, дядя Семен, на испуг не возьмешь.

— Бесполезно, — согласился Васильич.

— Так и я же о том, — уважительно заверил гость. — А пришел я к тебе вот с чем, Семен Васильич, — продолжал он, выждав, когда утомленный разговором хозяин зевнул раз десять — со стонами, всхлипами, с протираниями кулаком глаз, в которых выступили блаженные слезы. — Объясни мне, как человек местный, понимающий, что значат, Васильич, эти слова.

С этим прапорщик, сидевший напротив хозяина, высунул из прорези мокрого плаща руку и протянул через стол клочок бумаги. На ней в кривую строчку, скачущими буквами было выведено: «Не могу жить под медными небесами».

— Это чего? Без очков не вижу, — молвил хозяин, вертя перед собою бумажкой. — Панфиловна! — кликнул он. — Подай очки, документ прочесть.

— Записка это, — пояснил прапорщик. — Он ее на столе оставил, когда вешаться пошел. А мать прибрала и вот мне показала.

— Не надо, унеси! — Хозяин махнул рукою на унылую, бледную жену, которая появилась из-за перегородки, держа в руке футляр с очками. — И читать не буду, — решительно отказался Васильич. — Мало ли что по дурику можно накалякать.

— Да ты прочти, Васильич, хоть вникни в суть, — стал упрашивать прапорщик.

— Сказано, не буду, — спокойно отверг Васильич. — Что я, не знаю, какое там может быть содержание? Знаю! Одна хреновина на морковине. Словом, пустота. Чего же я буду вникать?

— Оно и вправду, что пустота, — вздохнув, согласился Николай и угрюмо потупился над бумажкой.

Отставной прапорщик шел домой по осенней непроглядной теми, скользя, оступаясь на неровной мокрой дороге, и над ним нависало громадное каменное небо, из трещин которого сочилась холодная вода. Деревня в тридцать дворов уже спала, потушив свои огни, и лишь в одной избе тусклым синим светом было наполнено окно, словно залитое подсвеченной водою. То вековуха Полечка, бабка совершенно глухая, диковатая, сидела одна в своей избе и смотрела телевизор.

Прапорщик усмехнулся, покачал головой, вспомнив, как он с братом в детстве лазил к ней в сад, и однажды она словно кошка выскочила из-за куста смородины и огрела его по спине палкой.

Пробужденная память всколыхнула и другие воспоминания деревенского детства. Брат его, Санец, двумя годами моложе, был ладный, ловкий, любил пропадать в лесу, собирать грибы и ягоды, а дома все время что-нибудь клеил из бумаги. То домики, то коробочки, которые разрисовывал красками. Николай эти коробочки ломал, выбрасывал в печь, а брата бивал нещадно, ибо тот склонен был ради своих забав уклоняться от домашних работ. Перед уходом в армию Николай в последний раз учил уму-разуму брата, связав его вожжами: тот втюрился в одну дачницу, дочку родственников Семена Васильевича, которые на лето приезжали в деревню. Девочка эта, дачница, моталась по деревне в штанах в обтяжку, с голой спиною, целыми днями гоняла на велосипеде, а Санец словно приклеенный таскался за нею, забыл дом и даже ушел с покоса, так что стог метать пришлось Николаю вдвоем с матерью… После расправы, что произошла на глазах у всей деревни, возле медпункта, Санец скрылся и неделю не появлялся дома. Так и не помирились как следует братья до ухода старшего в армию.

А потом прошли годы разлуки. За это время Николай отслужил свое и остался на сверхсрочную, а Санец, в свою очередь, тоже отслужил и вернулся в деревню. И вот через два года, как он пожил дома, вдруг выкинул такое… Старший брат признался самому себе, стоя у забора глухой Поли, заливаемый ночным дождем, что он остался вдали, в Германии, из-за тайной зависти к брату и душевного бунта против него. Младший брат был всеми любим, мать души в нем не чаяла, хотя он был парень с ленцой, с первого окрика никогда не обращался к работе, а только после повторной угрозы. Что с того, что он играл на гармони, потом на клубном баяне, плясал «Цыганочку» так, что его Цыганом прозвали, хотя был светлоглаз и рус — зато всю мужицкую работу по дому приходилось тянуть не ему, а старшему, у которого от этой работы кости нарастали да жилы набухали толще. Отец умер рано от какой-то болезни, которую принес в себе с войны, словно смерть за пазухой, и без него Николаю с тринадцати лет пришлось быть за хозяина в доме, и до ухода в армию он уже успел столь наработаться, что армейские тяготы показались ему игрушками. Он исподволь присмотрелся, примерился, да и остался служить после срочной.

Неплохо было в Германии, и деньги потихоньку шли, теперь все это кончилось — и опять из-за младшего брата. Они не переписывались, но однажды Николай, уже сверхсрочником, написал младшему, проходившему тогда службу в Казахстане, следующее: «Желаю здоровья, отличной боевой и политической подготовки, а также шлю массу наилучших пожеланий. Ты был пацаном, а я с пятнадцати лет сел на трактор, чтобы тебе плясать в клубе и играть на баяне. Теперь отслужи честно Родине и вернись домой, корми мать. Я свое уже отдал. Мне не надо ничего, пусть все будет твое, дом тоже, а я здесь как-нибудь заработаю на машину. И тогда приеду к тебе в гости…» Санец после армии вернулся к матери, два года она писала старшему, что все у них благополучно, но вот Николай стоит у своего темного дома, и в кармане у него лежит бумага с загадочной надписью про медные небеса.

Что мне делать, и где он теперь, думает старший и в темноте ощупью открывает дверь, входит в избу. Мать ровно дышит на печи. Кто его обидел, где его сейчас носит? — гадает в темноте старший. Ему в этот затерянный глухой час ночи становится больно за брата, который бог весть где мается, может под дождем. Дознаюсь я, думает он, сидя на кровати, с трудом стягивая мокрые сапоги.

И вот он в димитровском магазине, стоит, прислонившись к дальнему краю длинного прилавка, и молча издали разглядывает продавщицу. Она молода и весьма сдобна, туго перехвачена поясом белого халата, из-под которого видна красная пуховая кофта. Дверь то и дело хлопает, заходят и выходят люди, мужики в комбинезонах и телогрейках, бабы в «плюшках», закутанные в платки до самых глаз. Если бы родной брат не убежал из дома, не бросил мать, Николаю не пришлось бы сейчас стоять здесь, среди этих баб и мужиков, которых он почти успел забыть там, в городке в Германии. Но из-за этой девахи в кудерьках, желтыми стружками свисающими из-под шапочки, Санец, возможно, пытался лишить себя жизни. Дознаюсь я, повторял про себя старший брат, стиснув зубы.

Когда к обеду заметно поредело и остались только две невнятные старушечьи фигуры по углам магазина, отставной прапорщик подступил к продавщице.

— Ты гуляла с моим братом Сашкой? — сразу спросил он, тяжело опершись на прилавок и близко глядя в выжидающие глаза продавщицы.

— Так вот ты кто, оказывается, — усмехнувшись, воскликнула та и легко хлопнула его по плечу широкой розовой ладонью. — Гуляла я с кем или не гуляла, это мое дело, а почему это должно интересовать некоторых?

— Вы расписаться хотели… Чего же не стали? — продолжал он допытываться напрямик.

— Допрашивать прокурор будет, а ты катись, — обиделась девушка. — Спроси лучше у него, он тебе все скажет.

— Спросил бы, да не у кого… Может, знаешь, где он?

— Не знаю, и знать не хочу, и забыла, как его зовут.

— Чего он тебе сделал?

— Ничего. Это я ему отвод дала.

— Расскажи. Чем насолил тебе?

— Нечего мне рассказывать. Повторять больше не буду: забыла, сказано, как его зовут. И ты не мылься, париться не будешь. Пошел, пошел, сейчас магазин буду закрывать, время уже обеденное.

И она отвернулась, пошла доставать с полки висячий замок с ключами, потянулась на цыпочках и показала из-под короткой юбки налитые ляжки, перехваченные резинками голубых трусов. Звеня ключами, удалилась в темное складское помещение, откуда решительными голосом возвестила:

— Закрыто на обед. Все освободите помещение!

Пришлось ему выйти вслед за двумя маленькими старушками, которые были навьючены сумками и сетками, набитыми черным хлебом. Было в отзвучавшем резком голосе продавщицы что-то такое, что оказалось близко и самому Николаю: чувство обиды на где-то затерявшегося Саньку, который всегда мог позволить себе поступок, приятный для его чувств и совершенно безрадостный или даже вредный для окружающих его людей. И, не зная еще, что между ними произошло, прапорщик был уже на стороне желтокудрой продавщички, а за брата почему-то стыдился.

И вспомнил старший, как увидел он возле медпункта Санца, который на глазах у всей деревни тащился за вертлявой девчонкой-дачницей, нес розовое пластмассовое ведерце, в котором плавали мелкие карасики. И когда старший брат, тяжело топая, вылетел на него с проулка, Санец только побледнел, но с места не двинулся. Ведерко это дурацкое я вышиб у него ногой, вспоминал Николай, только вода плеснула и карасики запрыгали в траве.

Что было потом, вспоминалось прапорщику всегда с гадким чувством некой катастрофы, происшедшей в его жизни и каким-то образом навсегда испортившей эту хорошую, в общем-то, жизнь. Он порол брата свободным концом длинных вожжей, там, на ремне, был старинный спекшийся узелок, и этим узелком здорово, наверное, терзало тощее тело Санца, но тот лежал, словно деревянный, а старший от этого все больше зверел. Спрашивается, почему малый не орал, не просил пощады, не плакал, если был кругом виноват, и это он в самую сенокосную пору бросил работу да отправился на Миленинский пруд с девчонкой?.. (Когда Николай, не обращая внимания на неузнаваемые, отчаянные, умоляющие глаза брата, ударил его по лицу, и после, когда он сбивал на землю и вязал парня, чувствуя под руками не сопротивляющееся, безвольное, но чудовищно напрягшееся его тело, родилось это ощущение непоправимости, — и, чтобы прогнать его, он еще усерднее махал руками…) Неизвестно, чем бы все кончилось, но вдруг налетела мать, рыча, как разъяренная медведица, схватила его за волосы и стащила со спины брата…

Много лет прошло с тех пор — и вот он идет по безлюдной Димитровской дороге, качает головой и бормочет себе под нос: «Дураки… Хозяева! Нахозяйничали тут». Это он, вспоминая давнишний случай с братом, одновременно ругает совхозных пахарей, которые изуродовали огромное поле, вывернув мощными плугами землю, должно быть, на полметра, отчего песок и глина оказались наверху и легли полуовальными мертвыми пластами, как застывшие волны. Пахал безмозглый дурень, ясное дело, — иначе нет объяснения такому безобразию, думает Николай, широко вышагивая вдоль вспаханного осеннего поля, над которым мелькает унылое воронье, с криком перелетая с места на место, и одновременно с этим думает: «Санька, наверное, обижал ее, расфуфырочку… Но ведь не из-за нее же все-таки он вешался! Нет, не может быть, чтобы из-за нее, — не он за девками, а они за ним всегда бегали».

Теперь, когда Санька сгинул неизвестно куда, старшему брату представляется, что это из-за Саньки он демобилизовался и вернулся в родную деревню, затерянную среди этих бедных полей, супеси и серозема. «Мне и в армии было неплохо, — рассуждал он про себя, — а здесь мне делать нечего, вон как работают, пахари! Но я получил от матери письмо, а теперь должен расследовать, кто обидел Саньку».

И он вспоминал, как шкодливого и ветреного Санца награждали и шишками и синяками, расквашивали нос, рвали на нем пиджаки и рубахи, а Николай должен был мстить за братишку и вступать в кровавые бои с парнями из соседних деревень. Саньке, конечно, многое спускали из-за страха перед его братом, кулаки у которого были дубовые… Всему этому минуло много лет — все кончилось коротенькой запиской, на которой написано что-то непонятное про «медные небеса».

Демобилизованному служаке было скучно жить в своей деревне, в материнском дому, потому что он давно отвык от крестьянских трудов и все заботы, столь неукоснительные для сельского жителя, уже казались ему несущественными. Так, он не хотел входить в хлопоты по уходу за «полкоровы», одолевавшие его мать. Она никак не мыслила жизни без привычной скотины и, оставшись одна, стала содержать корову вместе с соседом по прозвищу Девятилетний, которому, однако, было за шестой десяток.

С этим Девятилетним, маленьким, тощим мужичонкой, которого звали Иваном, старуха Степанида чередовалась коровой, месяц держа у себя, месяц у него, и делила пополам надоенное молоко. И хотя демобилизованный молоко весьма любил, он ни разу не выходил во двор даже просто взглянуть на черную Цыганку, у которой то копыто болело, то отвалился хвост, и все это было предметом сильнейших огорчений матери, темою для ее бесконечных жалоб и обращений, на которые сын равнодушно отмалчивался, с папиросою в зубах лежа на диване и читая старые Санькины журналы «Техника — молодежи». И лишь к покрову, когда настало время рассчитываться с пастухом, он молча отвалил матери денег.

Зиму он встретил на печке, где едва помещался скрючившись, и от сытой лежачей жизни наел брюхо и круглую красную ряшку, а старая гимнастерка уже не застегивалась на верхние две пуговицы.

Однажды его вызвали в сельсовет запиской, и он при параде, в новой шинели без погон, отправился туда. Форма на нем была летняя, а погода зимняя, и он вошел в приемную сельсовета в лихо заломленной фуражке, под которою полыхали малиновые уши. Толстую, как бревно, шею его лелеяло белое шелковое кашне. Увидев такого молодца, секретарь Семен Васильевич только крякнул — не то завистливо, не то восхищенно. Разговор был коротким, но напряженным.

— Ты наши трудовые законы знаешь? — спросил Семен Васильевич, на службе трезвый, как стеклышко, с бледным унылым лицом.

— Знаю, а что? — отвечал бывший прапорщик.

— А то… Сколько времени ты дома на положении отдыхающего? Пять месяцев?

— Ну… А хотя и бы и год. Имею право — много лет служил без отпуска.

— А совесть у тебя есть?

— Ты, Семен Васильевич, почему про совесть спрашиваешь? — загорячился Николай. — Кто ты такой, чтобы так со мной резко разговаривать?

— Как кто? — с простодушным удивлением произнес Семен Васильевич, уставясь голубыми слезящимися глазами на собеседника. — Я тут Советская власть, обязанная интересоваться такими вопросами. В совхозе нехватка рабочих кадров, а ты на печке бока отлеживаешь. Нехорошо, Коляня. Работать надо!

— Да пойду, пойду работать, чего привязался, Васильич? — насупясь, пробурчал Николай. — Куда я денусь?

— Все сбережения свои проживаешь? Много еще осталось? — с невинным видом спрашивал секретарь, на что бывший прапорщик отвечал сдержанно, разглядывая свои огромные кулаки в тугих кожаных перчатках:

— Сколько есть — все мои, — и с решительным видом сложил эти черные кулачища один на другой посреди залитой чернилами столешницы.

— Иди хоть завгаром, место есть, или газ-баллоны возить экспедитором, тоже необходимо для населения, — посоветовал Семен Васильевич несколько потеплевшим голосом. — Зачем же бесполезно дома сидеть?

— Я все присматриваюсь, — уклончиво отвечал Николай. — Торопиться мне особенно некуда. А возить железки и в грязи буксовать на дорогах я не желаю, Васильич. Лучше в городе работу найду.

— Ишь, в город вас всех тянет, — скривившись, молвил Семен Васильевич. — В городе, конечно, все медом намазано. А матерь, значит, бросишь здесь одну?

— Зачем бросать? Устроюсь и заберу.

— Знаем, как вы берете на иждивение! — внезапно рассердился секретарь. — На милость великую! А сами будете совать подале в угол, на кухню, чтобы только гости не увидели… А впрочем, как знаешь, Коля, — так же вдруг неожиданно и смягчился он. — Устраивайся где хошь, да только побыстрее. А то начальство завидки берут: такой бугаина здоровенный, а пахать на нем нельзя…

— Не беспокойтесь, я вам не тунеядец какой-нибудь, — заверил служивый и встал, с грохотом отодвинув стул.

Вернулся он домой, а там большое дело: готовятся забить корову. Копыто у нее таки отлетело, как ни лечили его, и теперь охромевшую корову вывели из хлева во двор, и вокруг нее крутились Иван-Девятилетний, с сизым носом Никиток да две бабы: сама Степанида и жена Ивана. Черную Цыганку захлестнули петлею под подгрудок, затем веревка как-то сложно тянулась наискось через спину, к лядвеям, туго обхватывала под брюхом, а конец веревки держал в руках Никиток. Увидев хозяина, входившего в ворота, мужик приветливо ощерил редкие зубы.

— Иди потянем, Коляня!

Но Николай лишь рукою махнул и стал подниматься по ступенькам в избу. Никиток по своему обыкновению сначала изобразил великую свирепость на морщинистом небритом лице, погрозил кулаком, а затем рассмеялся и обычным мирным голосом молвил:

— Крови боишься, интеллигенция! А мясо жрать?..

Войдя в избу, где было сумрачно, как под водою, служивый снял шинель, стянул яловые сапоги — начал переодеваться. Он решил уйти от суматохи в поле за зайцами. Надел валенки, достал из чулана старенькое ружьецо, проверил его, оделся в лоснящийся желтый полушубок, нахлобучил лохматую козью шапку и отправился на охоту. Во дворе увидел, что там уже дело сделалось: черная туша лежала на спине, задрав четыре ноги, откинув куцый хвост, а голова Цыганки лежала отдельно на рогоже, вылупив мертвые глаза, словно пристально разглядывая свое тело. Окровавленный Никиток упирался коленом во вздутое коровье брюхо и драл шкуру, подсекая ее узким ножом. На затоптанном снегу ярко краснели пятна и брызги крови.

— Что, барин, не хошь потрудиться? — крикнул ему вслед вспотевший, красный Никиток. — На охоту отправился, ёш твою корень!

Однако тут же сбился на дробный, виноватый смешок и прокричал уже другим голосом:

— Ты куда, Коляна, а Коляна? Погоди! Какая те охота! Щас свежины нажарим, печеночки! Под такую закусочку как она пойдет-то, Коляна! — Но, видя, что тот уходит не оглядываясь, мужик вновь мгновенно озлобел и с выдохом выразительно проорал: — Эх… хозяин!

Николай выбрался за деревню и по заснеженному ровному полю направился к видимым вдали стогам. Там, среди старых остожьев и еще не свезенных стогов, накрытых белыми шапками снега, водились зайцы. Можно было их подкараулить, зарывшись в сено. Он шел впереди ровного, одинокого своего следа, без охотничьего желания в сердце и без волнения от красоты и свободы в родных нолях. Не было в нем и настороженной внимательности к окружающей чистой белизне, в которой мог внезапно замелькать бегущий заяц. Прижимая к боку приклад ружья, он шел ровно, широко и тяжело, словно не на охоту выбрался, а направлялся к казарме на службу. И смотрел он не по сторонам, а себе под ноги на два шага вперед.

Далекие стога, утонувшие в глубине воздуха, изредка словно призывали к себе, напоминая ему, зачем он бредет по этому белому полю. Но вот, подойдя к ближнему стогу, он равнодушно оглядел обдерганный сенной бок, прислонил к нему ружье и, разворошив в душистом, чуть отдающем прелью сене глубокую хатку, влез туда и повернулся лицом наружу.

Зайцы не пришли, хотя он тихо просидел два часа, да ему и не до зайцев было. Лишь теперь, сидя внутри стога, как в чреве кита Иона, о котором мать рассказывала в детстве, Николай со всей беспощадной ясностью понял, что ему, кажется, нет жизни в родных краях. Сквозь рыхлую прореху в сене выглядывал он из убежища на свет и видел лишь равнодушную тускнеющую белизну снега.

Он не мог снова зажить среди этих снегов, полей, стогов, грязных дорог, коров и зайцев, потому что слишком долго прожил иначе и намного легче, чем всю прежнюю жизнь. Поэтому и будущая жизнь, лишенная этой легкости, тепла и постоянного достатка, о котором не надо, кстати, и беспокоиться, будущая жизнь не могла быть связана со старыми забытыми тяготами. И было ему теперь тоскливо и странно, будто и на самом деле он проглочен огромным китом и нет никакой надежды выбраться из его брюха.

Но он легко вылез, когда сидеть в стогу надоело и ноги затекли, выбрался наружу, встряхнулся, как пес, и зашагал через поле, не оглянувшись ни разу. Посыпал мелкий, с гречневую крупу, жестковатый снег, и сквозь его зыбкую пелену видна была деревня Димитрово. Он прошел задами вдоль гумен, потом увидел подходящую тропку, протоптанную в снегу, свернул, и она привела его точно к магазину. Войдя в магазин, он стянул с головы шапку и, еще ничего не видя со свету в полутьме, услышал женский насмешливый голос:

— Не мог на крыльце снег стряхнуть, обязательно надо в помещении?

Голос он узнал, тут же увидел и продавщицу в белом халате, которая согнулась, облокотившись на прилавок, навалясь грудью на скрещенные руки. На этих руках были черные вязаные перчатки с откромсанными пальцами, чтобы деньги считать. Николай увидел, что за спиною продавщицы зеркально сверкает круглый электрический обогреватель-рефлектор, но спирали на нем не дышали краснотой, и в магазине стоял собачий холод. А хозяйка этого холода, кусков мыла, серых макарон, консервных банок с рыбою в томате одета была в овчину, поверх которой и натянут халат, а голова ее обвязана по-старушечьи двумя платками.

— Чего в темноте тут сидишь? — спросил он удивленно.

— Электричество погасло, вот и сижу.

— А печь? Чего же не затопишь?

— Печь разобрали, не видишь, что ли!

И только теперь он обратил внимание на то, что в углу магазина, направо у входа, темнеет груда кирпичей и раскрошенной глины. В довершение к холоду и сумраку в магазине эта неаккуратная груда создавала полное впечатление какого-то беспорядка жизни, ее нелепой и скучной неустроенности.

— Ну и хозяева! Зимой печь ремонтируют! — только и нашелся что сказать Николай.

— Про то я и говорю! — с готовностью поддержала продавщица. — Сколько я им заявляла, а они только одно: то печника нету, то кирпича. А теперь говорят, что закроют точку.

— Это почему же? — удивился он.

— Потому что не нужна, три калеки в деревне осталось. Старух одних обеспечивает точка, а от них выручка какая? Да и крысы меня обижают — не то что макароны, а свинцовые тюбики с зубной пастой посожрали…

Упорно и мрачно уставясь на нее, прапорщик не стал дальше поддерживать разговор, а перебил ее, крупно сглотнув слюну:

— Сообрази-ка мне чего погреться.

А сам в это время думал, что у него дома сейчас, должно быть, весело и пьяно, и этот Никита, беззубый хитрован, который всем в деревне оказывает разные услуги — от кастрирования поросят до починки электрических утюгов, — Никиток уже изрядно хвачен и пристает с глупыми угрозами к Ивану-Девятилетнему. А тот лишь поматывает головою на хилой шее да воздух посасывает, поджимая тощие щеки голодаря. «Эх, хоз-зяин!» — крикнул ему вслед Никита днем, когда он уходил из дому… Николай решительно сжал в руке небольшой граненый стакан, поставленный перед ним продавщицей, и осторожно стал наливать, чтобы наполнить посуду точно доверху и, однако, не перелить через край.

Закусил он плавленым сыром, который хрустел на зубах вмерзшим в него льдом. Налил в стакан еще водки. Предложил на этот раз выпить продавщице, но та наотрез отказалась: мол, и без вина у меня голова пухнет. Он видел, что эта сдобная девка, сегодня спрятавшая свои желтые кудри под низко повязанным платком, мужика знает, и что ей скучно, до дикости тоскливо в этом магазине, но деваться ей, видимо, некуда. Холостая, мужа еще нету. Но мужика, точно, знает… Он стал к ней приставать, схватил и потянул, перегнувшись через прилавок; она больно отбилась кулаком. И, возбужденно сверкая глазами, поправляя сбитый набок платок, продавщица сказала, кривя губы в презрительной улыбке:

— Про Саньку, наверное, уже больше не вспоминаешь?

— А нам все равно!.. — пропел Николай и снова попытался, метнувшись над прилавком, загрести девку; та отскочила и ударилась задом о мешок с сахарным песком.

— Ну, ты не играй давай, а то гирей по голове, игрун! — решительно отвергла она всякие его попытки, и прапорщик на минуту оставил свои ухаживания, закурил, как бы подтверждая тем свои новые отношения с продавщицей. Та ему не выговорила…

И вдруг ни с того ни с сего, хотя ей, видимо, не совсем неприятным было его внимание здесь, в пустом, холодном магазине, куда за целый час никто не заглянул, — она с непонятной улыбкой произнесла:

— А Санька мне рассказывал, что ты за сволочь такая.

— Чего?! — вылупился он на нее.

— Бил ты его, вот чего. Жадный. Матери за все время ни рубля не прислал, — продолжала она, с каким-то мстительным злорадством глядя на него.

— Так он тебе все и докладывал? — спокойным голосом вопросил он.

— Говорит, я бы его своими руками задавил, если бы мог.

— Значит, так и сказал?

— Так и сказал. Мол, медный лоб у него: стукнешь по нему молотком, так загудит, словно колокол… Что, не так ли? Обидно?

Он медленно наполнил стакан остатками, медленно выпил, вытер ладонью угол рта, где слегка залилось водкой, и, не закусывая, рассчитался с продавщицей, повернулся и направился к бочке, на которой лежало ружье.

— Ладно… Благодарим за все, — сказал он. — Это вы не обижайтесь. А нам все равно!

Странными глазами смотрела ему вслед продавщица, присевшая на мешок с сахарным песком. В этих глазах как будто слезы сверкали, а не то злобный смех затаился там… Он ничего не понимал, но было очень стыдно ему и обидно. Помахав весело рукою, он сразу же нахмурился и, сгибаясь под притолокой, вышел из магазина.

Дорога к родной деревне была пуста, безрадостна. На землю пали волчьи сумерки, равномерно тусклые, серые вверху; снег перестал, и вся широкая, накатанная машинами дорога была чисто присыпана свежей порошей. Столбы радиолинии стояли вдоль дороги вкривь и вкось, словно усталые гуляки, разбредающиеся по домам. И Николаю вспомнилось, как он осенью добирался сюда, на родину, после многих лет отсутствия… В Туме сел на попутную легковую «Ниву», и там ехала маленькая девочка с матерью, и эта веселая девочка спросила: «Мама, а почему столбы все криво стоят?» И он посмотрел из машины и увидел, вот как и сейчас: торчат они, родимые, словно кто их нарочно расшатал, никнут, клонясь крестовинами в разные стороны, некоторые чуть ли не лежат на земле…

И только над самым лесом, где припала темень и зажглись два-три глазка электрических огней, над невнятными вечерними просторами зимы горела в сером небе неширокая, длинная полоса желтизны. До деревни было километра два, и по мере того, как Николай приближался к ней, подымалась выше и ширилась эта светящаяся полоса. И вскоре вся до больных мелочей знакомая, темненькая, заглохшая в снежной тишине полей деревня предстала перед глазами. Кроме него, уже не осталось в ней ни одного молодого человека, ни одного малого ребенка, а остались одни старики да старухи, — он же скоро уедет отсюда… И тут невыносимая более скорбь всклокотала в нем и, как кипяток, бросилась в глаза. Он со страшной силой сжал обеими руками старое ружье и, словно грозя каким-то неведомым врагам, потряс им, а после прижался глазами к холодному железному стволу.

Входя в дом, он еще в сенях учуял сытый дух вареной свежины. Чужих никого уже не было, мать возилась у печки одна. Когда сын разделся, она молча поставила перед ним на стол полную жаровню шкворчавшего мяса, затем принесла и бережно опустила рядом четвертинку водки.

— Ешь давай.

— Мать, мне бы молочка сначала, — попросил он у матери.

Принесла молоко в стеклянном кувшине, налила в синюю кружку.

— Попейся, попейся, — сказала она, озабоченно глядя на него. — Последнее молоко Цыганкино… Больше нету.

Когда он закончил ужин и, прикурив возле печки, подошел к двери горницы, то увидел, что мать стоит на коленях перед иконами и молится. Картина была с детства привычная, и сын, сыто пуская дым из ноздрей, вошел в комнату, поправил ногою у входа домотканый половик и прошел к дивану, на который и опустился грузно. Искоса поглядывая на то, как мать шепчет губами, кланяется в пол и крестится, он завел с ней разговор, зная, что она может и разговор вести, и молиться, и даже между словами молитвы крикнуть что-нибудь или распорядиться. Так бывало много раз в их давно закончившейся прошлой жизни…

— В сельсовете спрашивали, чего я не работаю, мол, — сообщил сын.

Мать, не отвечая, молилась.

— Я им сказал, какое ваше дело, имею право.

— И что решили? — спросила мать, не оборачиваясь, и, не дожидаясь ответа, снова молитвенно задвигала губами, мелко перекрестилась.

— Что решили… А ничего! Они мне не указ. Я сам знаю, что делать. Зовут на работу, хоть сегодня завгаром, мол, иди. А я все равно тут не останусь, мать.

— А куда же? — быстро произнесла она, на минуту скосив глаза на него, продолжая грузно стоять на коленях.

— В город, куда еще… Завтра и подамся. Мясо помогу тебе отвезти.

Мать молилась, не отвечая, надолго припала головою к половику, затем с трудом приподнялась и, оставшись на коленях, глубоко вздохнула.

— В Рязани устроюсь куда-нибудь. Получу жилье и заберу тебя к себе, — мечтал сын, сидя на диване. — Поедешь ко мне, мать?

— Нет, — коротко ответила она и перекрестилась.

— Чего же нет?

— Где век прожила, там и умру.

— Тебе здесь скучно будет, мама.

— Некогда скучать.

— Корову свела, коровы нет, чего тебе здесь делать? — с досадой, жалостью и злостью глядя на мать, произнес сын.

— Другую куплю, не бойся, — ответила она. — И денег у тебя не попрошу.

— Значит, избу будешь караулить? Или Саньку своего ждать?

— И буду ждать, — сказала она. — Буду!

— Ох, дождешься ли…

— Дождусь. Он — не ты.

— А чем я плох, мать? — обиженно проговорил сын.

— Не плох, а не нужны мы тебе. Тебе, Коля, никто не нужен. Вона, даже и не женился, а ведь под тридцать! Мужик, не парень уже.

— И что это такое ты говоришь? — с укором посмотрел Николай на коленопреклоненную мать. — Или, можно сказать, ненавидишь меня?

— Ненависти нету, — отвечала, не оглядываясь, она.

— А его, значит, любишь? Он тебе, погоди, если объявится, снова чудеса покажет. Он тебе про эти чудеса и медные небеса снова на бумажке напишет…

— Не кори его! — строго оборвала мать. — Он грешен перед господом, не перед тобой.

— Грешен! — криво усмехнулся сын. — В дурости весь его грех, в том, что мозги свои пропил… Вернется, думаешь, не будет пить?

Старуха не ответила, но, снова склонив седую голову до пола, принялась молиться. На этот раз не прерывала молитвы и что-то шептала просительно, по-детски, словно бы обращаясь к какому-то очень хорошему родному человеку, который находится совсем близехонько и внимает каждому ее слову. Закончив поклоны, Степанида тяжело поднялась с полу и, морщась, охая, прохромала к дивану и села рядом с сыном. Затем сунула руку под передник и вдруг вытащила из кармашка платья конверт с письмом; неуклюже зажимая вздрагивающими пальцами, протянула его Николаю.

— Вот давеча, пока ты зайцев гонял, принесла почтальонка.

— От кого? — встрепенулся тот. — Неуж от Саньки?

— От него. Читай, читай, — спокойно произнесла мать, но вместе с этим и слезы полились из глаз, и принялась она привычно собирать их рукою…

Старший начал вслух читать письмо младшего брата:

— «Привет из города Джезказгана! Во первых строках своего письма спешу сообщить, что жив-здоров и настроение отличное. Ты, мама, извини меня за то, что уехал и ни одного письма не написал. Немало я мест с тех пор переменил, и нигде не понравилось, вот я и не писал, потому что писать было нечего. Чего писать, когда ты дом бросил, а места себе не нашел».

— Летун! — усмехнувшись, проговорил Николай, прервав чтение. — С места на место скачет…

— Ну дак читай, читай, — понукала его мать, все так же неслышно плача; подняла край фартука к глазам, вытерла слезы.

— «Было мне скучно и непонятно, как жить дальше, пока не встретил я одного человека. Зовут его Медведев Веня. Мы с ним работаем сейчас на стройке. Он тоже поездил, бывал в Сибири, и на Чукотке, и на Диксоне. Мы с ним решили еще немного деньжонок подбить и окончательно устраиваться на постоянное место. Парень он детдомовский, родных не имеет, и, когда решил домой возвращаться, я уговорил и его поехать в наши края. Купим ему дом или заново построимся, женимся и заживем рядышком». — Тут Николай вновь прервал чтение и, усмехнувшись, насмешливо буркнул: — Лучше сказал бы: зальемся в две глотки с этим другом. — Но покосился на плачущую мать и стал читать дальше: — «Как правильно говорит Веня Медведев, Россию кому-то пахать надо… Так что жди вскорости нас, мама. Заживем по-хорошему, увидишь, ты только держись и не поддавайся разным настроениям. Николай будет звать в город жить, не соглашайся. Живи дома, здоровее будешь. Да он и сам должен понимать, не медный же котелок у него вместо головы, чтобы не понять. Так и передай ему: мать, мол, с места трогать не надо. Мол, допокаивать тебя будет Санька, как уговорились мы с ним…»

На этом месте старший брат не выдержал и вскочил с дивана, красный весь, злой.

— Пущай не врет, не было такого уговора! — крикнул он, потрясая письмом младшего.

— Было не было — какая разница! — возразила мать. — А все равно жить мне вместе с Санькой! Я всегда знала…

— Ну и ладно! Не заплачу! — кривя рот, отвечал Николай. — Я для вас, видать, отрезанный ломоть. Видать, мало я в свое время пахал, таскал в этот дом… Всякий медведь ему, вишь, дороже брата. А небось какой-нибудь бичина, шабашник, перекати-поле!

— А может, он хороший человек! — притопнув ногою, гневно крикнула Степанида. — Откуда ты знаешь?

— Бичина, наверное, и уголовник! — не унимался Николай.

— Не говори, чего не знаешь! — властно крикнула на него старуха. — Может, с Медведева этого больше толку будет, чем с тебя. Может, за дело возьмутся ребятки. А тебе-то что! Ты ведь у нас бога-а-той! Ты у нас другая голова!

Несколько лет назад я купил в деревне избу и в конце сентября поехал ее обживать. Она была заколочена и стояла под железной дырявой крышей; труба на ней обвалилась, ступени крыльца прогнили. Открыть избу помогал мне деревенский житель Егор Тимофеевич, у которого я и остановился поначалу. Влезли мы через окно, отодрав криво прибитые к наличникам доски и вынув раму. Вошли и увидели, что посреди избы лежит груда кирпичного мусора, пахло холодной копотью, а в углу сидит, обхватив руками лохматые колени, испуганный домовой и таращит на нас глаза. Егор Тимофеевич выругался крепким матюгом — и нечистого как не бывало, а только мотались всюду пыльные пряди паутины да провисали с потолка отодранные электрические провода.

В той поездке был вместе со мною приятель Гена — человек чувствительный и кроткий, с фотоаппаратом. Он снял сей важный для истории момент: как Егор Тимофеевич лезет в окно избы, выставив на публику зад, с которого вольными складками свисают широченные комбинезонские штаны. И я стою рядом, домовладелец, значит, и держу в руке топор…

Мы с Геной подняли вагами завалившееся крыльцо, подперли его чураками, кое-как смастерили ступени, вынесли из дома закопченные кирпичи и глиняный мусор. Кроме русской печи, в избе была и другая печь, поменьше, с плитой, которую здесь называют «грубка», — она-то и развалилась.

Когда мы пристраивали ступени взамен отсутствующих, я заметил, как мимо проходил один мужичок и приостановился, скривил шею и осмотрел издали работу; а затем и другой, проходя, так же приостановился и посмотрел скособочившись. У второго мужика я и спросил, чего это он так смотрит, словно бабе под юбку заглядывает. Семен Киреевич, как звали наблюдателя, мне и объяснил, что он смотрел, на какой шаг мы делаем ступени — на «мужской» или на «дамский». Значит, мужской — повыше, на девятнадцать сантиметров, а дамский — на семнадцать. Это чтобы дама, когда она шагает по ступеням, не поднимала бы слишком высоко ногу, потому что даме это как-то неприлично. Мы же с Геной делали ступеньки неизвестно какого калибра. Так объяснил мне Семен Киреевич, и я сразу понял, что попал в места, где каждый мастер, раз может на глазок мимоходом различать подобные тонкости.

Через несколько дней мой кроткий приятель Гена запросился домой, ибо ему стало невмоготу. Мы с ним жили пока у Егора Тимофеевича, который водил нас по грибы в лес. Погода была ясная, места славные, живописной натуры для съемок Гене хватало, но он захандрил. Во-первых, из-за того, что мы ели много грибов и молока, а это было не совсем благоприятно для его желудка; во-вторых, мой приятель душевно занемог от картин жизни, которую наблюдал, пребывая в доме нашего доброго хозяина. Дело в том, что и он, и его жена, рыжая Маня, оказались запойными пьяницами.

Однажды хозяин решил побаловать нас банькой, мы пошли мыться, три мужика, а когда вернулись с легким паром в избу, нас встретила веселенькая, красная Маня, пытаясь улыбнуться нам и что-то такое молвить. Егор Тимофеевич кинулся к шкафчику, где была припасена бутылка водки, открыл дверку и тут же захлопнул ее с громкой руганью. Пришлось для утешения съездить ему на велосипеде в магазин… Наутро увидели мы тетю Маню с виноватым лицом, припухшими кислыми глазами, которая крутилась возле печки с ухватом, стараясь не поворачиваться к нам, но мы все же заметили, что поперек ее неширокого сморщенного лба пролегает кровавый рубец. Заметив наши с Геною взгляды, Маня со смущенным видом стала объяснять нам, что поросенок вырвался из стайки и сшиб ее с ног; но по тому виду, с каким выслушал это сообщение хозяин, я понял, что дело, пожалуй, не в поросенке, а в хорошем полене, вероятно даже березовом.

Словом, покинул меня Гена, отпуск которого еще не кончился, и я проводил его до соседней деревни, далее он пошел один до Малахова, куда приходил автобус, — зашагал Геннадий по дороге с рюкзачком за спиною, потопал бодро и, показалось мне, с чувством великого облегчения на душе…

А я возвращался в деревню, в свою деревню, и мне подумалось, что лучше было бы, если б я уехал вместе с товарищем. Чего же я здесь ищу и что надеюсь найти?

У хозяев в этот день получка была или как-то по-другому явились деньги — оба оказались хороши. Мужик хрипел, словно в агонии, лежа в одних кальсонах поперек кровати, одеяло на полу, в ногах; жена возлежала на печке, на голых кирпичах, и блаженными глазками смотрела на меня сквозь нависшие пряди волос.

Я ушел за ситцевую занавеску, где было определено мне место, разделся и лег. Но сна долго не было. Неужели все это происходит въявь, и за этими тонкими линялыми занавесками, совсем рядом, бессмысленно и страшно гибнут люди? А ведь мой хозяин прошел всю войну, был оперативником СМЕРШа в осажденном Ленинграде; после войны вернулся, работал председателем родного колхоза и потом председателем укрупненного колхоза… И постепенно «спилси́», как говорил Семен Киреевич, тот самый человек, который просветил меня насчет «дамского шага». «И я работал начальником милиции, посля работал в Совете, — рассказывал он. — А посля тоже спилси. Теперь оба ходим в бригаде с топором — топор, он из рук не вырвется…»

Незаметно я уснул и пробудился от оживленного шума: хозяева разговаривали, в переднем прирубе горел свет. Брякали стаканы, выразительный булькающий звук оповещал, что начинается пир. Но когда? Я посмотрел на часы — тикал третий час ночи.

Это было ужасно. Нет, здесь мне оставаться нельзя, завтра же перейду в свою избушку, решил я. Ночное пьянство супругов — такого я еще не наблюдал за свою богатую все же событиями жизнь. Голос Манин звенел по-молодому, почти счастливо; хозяйские ноги бодро шлепали по крашеному полу; позвякивало стекло о стекло. Я отвернулся к стене и накрылся с головою одеялом. Мне стало по-настоящему страшно.

Утром солнышко выкрасило нежную, малиновую полосу на бревенчатой стене над моей головою, — я поднялся с рассветом. Тихонько оделся, собрал свои вещи. В малом прирубе у полыхающей печки сидела Маня, роняя на грудь и тут же с усилием подымая голову. Увидев меня, зашевелилась, едва молвила: «Я щас… картошки тебе наварю». Встала с табуретки, взяла ухват в руки и нацелилась на чугунок, стоявший перед печным пламенем на поду. Дважды, трижды атаковала Маня чугунок, но так и не смогла попасть в него и подхватить на рогач. Я тихо поплелся из избы.

Солнце только что поднялось над дальним лесом и, смятое сизыми дымчатыми облаками, пылало, как чье-то неутоленное сердце — казалось, что мое. Мне было уже тридцать шесть лет, а у меня вышла всего лишь первая книга; наконец я совершил то, о чем всегда мечтал, — купил в деревне дом, но что это за дом… Я все последние годы, задыхаясь в городе, рвался на свежий воздух, в деревню, в лес, где много грибов. И вот я здесь, в деревне. О, как не похожа на терем моей мечты эта смешная избушка, и как здорово не сходится с действительностью моя прежняя идиллия, выношенная сердцем! Я подходил к темной бревенчатой хижине, с болью глядя на нее, и она со своим горбатым крылечком и сильно покосившимися, почти упавшими на землю воротними столбами казалась воплощением всех моих жизненных неудач.

За избою была зеленая луговина, трава под ногами сочилась влагой, дальше на более высоком месте стояли четыре яблони и темнели кущи каких-то зарослей. На яблонях не было ни яблочка, все посбивали, видимо, зато на кустах кое-где висели темно-синие с дымчатым налетом крупные ягоды. Это было полукустарниковое растение с колючими цепкими ветками, которого мне раньше не приходилось видеть. Я сорвал влажную ягоду, попробовал — и ощутил вкус неизведанный, кисловато-сладкий, вяжущий. Как-то необычайно хорошо это было и к месту: на прохладном востоке дня, когда яркие цветные лучи солнца только еще возносились по небосклону вверх, прорываясь сквозь окровавленные облака, стоя на сырой траве у темных кустов, срывать и есть терпкие холодные ягоды.

Ягоды эти, род диких слив, назывались тёрн, или «теренок» по-местному. Их никто не сажал — они сами разрастались густыми непроходимыми кущами, и в нашей деревне их было особенно много. Пробовать плоды с незнакомого дерева вроде бы и неосторожно, но порою соблазн совершенно становится неодолимым и желанным — особенно в минуту грусти, глубочайшей и головокружительной, как пропасть. И ты, как бы пошатываясь на краю этой пропасти, тянешься, срываешь и съедаешь запретный плод. Однако вкус его, неожиданный и сильный, вдруг сам собою откроет тебе подлинную суть, а она в том, что ты будешь жив, что не терпкую кислинку малой ягоды ощутил ты, а вкус еще одной причуды жизни… «Теренок» местными жителями замачивается колодезной водою — и получается настой, вишневый по цвету квас, кислый, скулы сворачивает, когда пьешь; зрелые ягоды вялят в русской печи на противнях и собирают в полотняные мешочки — жевать, коли есть зубы, или добавлять для цвету и кислоты в компоты.

По-настоящему освоение моей деревенской избы началось со следующего лета, а в ту первую осень, исход сентября и октябрь, я прожил во влажной и холодной избе один кое-как, при сквозняках, раскачивающих лохмотья надорванных обоев, с дымящей нечищеной печью, в трубе которой птица свила гнездо, и в компании с ревматическим домовым, который чихал и кашлял по углам, ворочался в темном чулане, куда я и заглядывать боялся. Но в ту осень своего водворения мне удалось, несмотря ни на что, очень хорошо поработать, и я испытал подлинное удовлетворение. Хижину новообретенную полюбил. И, уезжая из деревни по первому снежку, я с горьковатой, но чистой радостью ощутил, что приобрел нечто гораздо большее, чем просто смешную избушку с горбатым крыльцом.

Был перед отъездом невеселый разговор с Егором Тимофеевичем у него в доме. Я спросил без обиняков, каким он представляет свое будущее:

— Что тебя ожидает, дядя Егор, тебя и Маню, думал ли ты про это?

— А как же, — был ответ. — Что ожидает… Больница ожидает. Ежели сами здесь не подохнем.

На этом мы и расстались с ним. Нечего мне было сказать и что-либо возразить против той суровой и грубой правды, на которую вышел мужик. Подлинная трагичность заставляет уста смолкнуть, потому что мелочной предстает перед нею всякая суета слов. Мы обнялись с ним, и я направился из избы вон, унося в своей душе — боже мой, что за несуразность?! — кипящую радость человеческого братства. Мои руки запомнили костлявую твердость его спины и плеч, теплый дух мой еще был смешан с кисловатым жарком винного перегара, коим неизменно отдавало его дыхание…

И вот весною, уже готовясь к поездке в деревню всей семьей, я как-то встретился с человеком, который, собственно, и открыл для меня край этот мещерский и впервые произнес при мне название деревни — человек был родом оттуда и приходился племянником Егору Тимофеевичу. Новость, которую поведал сей племянник, поразила меня: «Дядька бросил пить». — «Как так?!» — «Завязал. И Маньке не дает». — «И давно?» — «Да уже больше полугода». — «И что же, совсем не пьет?» — «Ни грамма, — последовал твердый ответ. — Вино, правда, держит в дому, но только для других, когда надобность».

Что-то не очень верилось. Такое бывает в придуманной литературе. Я слишком живо еще помнил все виденное в деревне, и наш последний разговор, и звериную тоску в глазах мужика… Что ж, увидим все на месте…

Наконец в июне мы совершили трудный переезд нанятой машиной, дети в дороге страдали морской болезнью, хозяин автомобиля обиделся, что километров оказалось больше, чем я назвал при сговоре, и пришлось изрядно доплатить. Но вошли мы уже под вечер в избу — и у жены челюсть отвисла… Полы некрашеные, серые, потолок тёмный, немытый, с балки свисает паутина. Стоит одинешенька древняя самодельная кровать старой хозяйки, деревянный коротенький одр со следами когда-то пышно процветавшей клопиной цивилизации. Из-под кровати тянется то ли клок пакли, то ли пыльный хвост подохшего с тоски домового… Мне стало стыдно, что я столь безудержно расхваливал в Москве эту деревенскую хибару. Спрятавшиеся от июньского зноя в прохладной избе миллионы комаров затрубили свои боевые песни, готовясь к великому пиршеству.

Ничего не оставалось делать, как раскрыть пошире окна, бросить на пол привезенные с собою матрасы, а кровать со страшными черными точками выкинуть по приказу жены в крапиву — и вместе с кроватью уныло поволоклась по полу хвостатая пакля, зацепившаяся за какую-то отщепину на ножке одра…

Наутро, проснувшись, я не узнал своих несчастных детей. Обе девочки были опухшие и кривые от комариных укусов. Младшая, шести лет от роду, очень серьезно и убедительно — как могла только она — попросилась тотчас же ехать домой. Жить здесь, по ее представлению, было совершенно невозможно. Жена, побледневшая, с трагическим лицом, молча взялась за мокрую тряпку, я же пошел копать яму на луговине за избою.

Прошедшей осенью я как-то не наладил этого и смиренно убирался в кущах терновника, которые, когда и осыпалась вся листва, были все же густы и с деревенской улицы непроглядны. Но при семье да при супруге о необходимом сооружении пришлось думать в первую очередь, и я решил по совету соседа, местного учителя, кликнуть «помочь», то есть созвать на эту работу добровольцев с деревни. Однако землю копать я взялся сам и впервые в жизни вырыл лопатою столь большую яму, чем и загордился втайне, — и все же оказалось, что не так вырыл, как надо, — слишком размахнулся вширь. Об этом высказал критику насупленный черный мужик Степаныч, бровастый, сутулый, шепелявый.

— Ишь размахнул как гармонию… Тебе, такой-то такойтович, десять лет сюда стараться надо со всем семейством. По энтой яме павильон строить — материалу не хватит. А материал — один мусор, шобола.

У меня было в наличии что-то случайное, бросовые столбушки и гвоздястые тесины от разваленного сарая. Пришлось испытать неизвестное мне доселе унижение несостоятельного хозяина: уговаривать мастеров, чтобы они постарались и выстроили из того, что есть. Вдруг почувствовал я, что первое и столь неожиданное испытание я провалил, — в глазах у мужиков, притопавших на мой двор с топорами и ножовками, появилась натянутость и легкое презрение, так же и у Егора Тимофеевича, который вперед всех явился на «помочь». Мастеровые, что часто работают по чужим людям, сразу определяют, чего стоит хозяин, лишь глянув на заготовленный им материал строительства. Основательный человек достанет все свежее, новенькое, кондиционное, с чем и работать приятно, — я же, увы, смог в спешке набрать только «шоболу».

И все же топоры застучали, ножовки заширкали — и вскоре павильон необходимости воздвигся на зеленой лужайке, радуя глаз, как и всякое новое строение. В чувствах я и скажи с неосторожной хвастливостью:

— Замечательно! Теперь, если приедут ко мне в гости какие-нибудь писатели, я могу и показать: вот, мол, что построили мне здешние мастера.

Мужики растерянно запереглядывались; Семен Киреевич, как говорится, вылупил глаза на меня. И лишь Степаныч, свирепо зыркнув в мою сторону и скособочив рот, прохрипел строптиво:

— А ты им шкажи, не жабудь, пожалуйста, что материал был дерьмо.

На этом зашабашили и пошли в дом для достойного завершения «помочи». У меня было привезено в проволочной кефирной таре свежее московское пиво, что, я знал, порадует деревенских жителей. Пиво явилось, и вино тоже, и московская гастрономия, редиска и свежие огурцы на закуску, и минеральная вода для меня, непьющего. Настала минута решительного испытания. Егор Тимофеевич осторожно, с улыбочкою на загорелом лице отодвинул от себя стакашек:

— Нет, такой-то такойтович, не употребляю.

— Ну одну-то можно, Егор Тимофеевич, ради встречи, — стал я уговаривать, правда, не очень настойчиво.

— И одной не буду, уж вы извините меня, — отказался он, и удивительно яркие на этом сморщенном смуглом лице голубые глаза его засияли.

Взволнованный, я понял, что для него наступившая минута была жданной, особенной — так же, как и для меня.

— Так пива, может быть? — предлагал я между тем, следуя обычаям застольного гостеприимства.

— И пива не буду!

— Значит, совершенно бросили? — спрашивал я, испытывая большую неловкость: вопрос этот, казалось бы, вполне был уместен в данной обстановке, и не задать его было бы неестественно и криводушно с моей стороны, — и все же что-то смущало меня, да и не только меня — всех за столом.

Но тут сам Егор Тимофеевич развеял облако, весело произнеся:

— Понять не могу, как только эту заразу пьют?

Семен Киреевич кивнул одобрительно, сверкнул глазенками и затем молвил:

— Ну, ты ня пей, а я буду. А ты будешь, Стяпаныч? — обратился он к соседу.

— Наливай, увидишь, — проворчал тот.

— А налито, мужики. Выходит, надо пить, — с обреченным видом продолжал в своем стиле Семен Киреевич.

— Мне зельтерскую, вот ее-то я выпью, — обратился ко мне Егор Тимофеевич, разумея минеральную воду, которую я налил для себя.

— Чего, чего? — выкатил черный страшный глаз Степаныч, задрав к самым волосам громадную бровь.

— Зельтерскую воду, не слыхал про такую? — насмешливо проговорил Егор Тимофеевич, поглядев на мужика.

— А нам один х-хрен, — неопределенно, но энергично ответствовал Степаныч…

Вот при каких обстоятельствах я смог воочию убедиться, что верны были слухи насчет решительной перемены в жизни Егора Тимофеевича. Его случай взволновал не только меня одного — вся округа обсуждала это редкое и крупное в нравственном отношении событие. Мнения людей насчет причины для подобного шага удивительно однообразно сводились к тому, что мужик бросил пить из-за «приступа» — сердце, мол, прихватило, и он чуть не помер, вот и опомнился вовремя. То есть народная молва спешила объяснить происшедшее на уровне бытовой причины, и меня это возмущало. Я даже полагал, что именно те, которым не дано совершить подобного рода подвиги, и высказывают поскорее свое мнение, чтобы принизить факт духовной победы и удовлетворительно для своей убогости дать объяснение незаурядному. Однако и сам Егор Тимофеевич никак не желал вразумительно объяснить глубинных причин и ходов своего возрождения, сколь ни приступал я к нему с самыми серьезными вопросами. Он даже склонен был с некоторой долей лукавства вообще свести все к простейшему, никаким обсуждениям не подлежащему: «Да что тут такого? Ну, взял да и бросил». И хотя говорил он это со скучающим видом, несколько даже с досадой — я-то хорошо помнил наш последний осенний разговор и все то, что было связано с ним…

Меня же все это задело неспроста. Я был уверен, что не один лишь страх гибели, присущий всему копошащемуся на земле, явился причиной пробуждения столь решительной волн в этом спившемся человеке. Нет. Должна быть другая причина и, может быть, совершенно противоположная страху смерти. И добыть это сведение в виде ясной словесной формулы казалось мне делом необычайной важности. Ведь все мы явно или втайне знаем тысячи причин, ведущих к гибели, и живем, мирясь с ними или даже болезненно любя их. Но вот сегодня с утра что-то заставляет нас встрепенуться в новой надежде и шагнуть к порогу вспыхнувшего дня — так что же это такое? Егор Тимофеевич не захотел говорить о главном, что было бы полезно узнать не только мне. И наверное, он был прав — о подобных делах нельзя никому рассказывать.

В то первое лето округа проявляла еще большой интерес к нравственному подвигу Егора Тимофеевича. Бабы повсюду потихоньку гудели, ахали да приговаривали: «Не дай бог, сорвется! Тады все! Сгорит, не остановится». У баб появилось какое-то всеобщее беспокойство, словно бы пришла на местную духовную почву новая ересь или вероучение: наверное, героическая выходка Тимофеича всколыхнула в их душах те глубинные пласты, где прячется надежда бабья на великое чудо. И, замученные безобразным пьянством мужей, местные бабы готовы были, — близкие к истерике, — возвести Егора Тимофеевича в ранг святого и носить его на руках из деревни в деревню, чтоб показывать его, умиляться да молиться на него.

Однако округа и чисто по-крестьянски осторожничала, выжидая: что же будет, когда сенокос навалится? В пору этой великой страды совхоз отправлял рабочих к Оке, за пятнадцать километров на приречные заливные луга. Там мужики ставили шалаши из душистого сена и недельки три жили чудовищно счастливой и привольной жизнью вдали от всякого надзора — начальственного и семейного. В эти дни, весьма ответственные заготовкою основного годового корма для мясо-молочного совхоза, мужиков всячески ублажали и баловали, хорошо кормили, почти каждый день привозили свежую убоину. Работали на воздухе крепко, если стояла погода, а пили столь же крепко в любую погоду. Вот и, шепчась по поводу Егора Тимофеевича, бабы и старухи гадали: а выдержит ли Егор сенокос? Если выдержит Оку, то считай все, — таково было общее мнение.

Мне тоже было сомнительно: хватит ли сил у человека вынести столь большое испытание? Но сведения, поступавшие с Оки, были благоприятные: держится Тимофеич, свою долю не пьет, прячет в шалаше и нераспечатанные бутылки от греха подальше переправляет домой жене. Прождав немного, я решил сам съездить на Оку и посмотреть на месте, как все обстоит, хотелось также, если будет необходимость, и приободрить нашего героя.

Ехать надо было через лесную деревню Княжи на Гиблицы, а оттуда к Ибердусу (это большие деревни такие), которая была уже на берегу Оки, и там начинались волшебной красоты заливные луга. Когда грузовик, переполненный людьми, подъехал и побежал этими плавными буграми, перебираясь со склона на склон по едва заметным на скошенной луговине колеям, густой дух сохнущего сена и речная свежесть Оки охлынули нас с головою, словно живительный бальзам.

Стрекотали косилки, бегая по лугу, как бойкие жуки; по валкам высохшего сена полз огромной букою подборщик, называемый обиходно бочкой, и вываливал на землю пухлые копны сухого сена; стогометатель подхватывал их на рога и нес к тому месту, где вырастал, словно дом, будущий стог.

Девчонки и бабы живо поспрыгивали с остановившегося у шалашей грузовика и тут же направились, разбившись на партии, ворошить подсыхавшее в валках сено. Я задержался, осматривая лагерь покосников, который к тому времени был безлюден — мужики ушли на луга. Они с утра раннего косили, а в тех местах, где было недоступно для машин, ставили стога вручную.

В лагере у костра, на берегу заросшего камышом озерка, одиноко возился повар; по затоптанной лужайке и у вкопанного в землю длинного, наспех сколоченного обеденного стола белели обглоданные кости — словно в первобытном стойбище. Закормленная крапчатая жучка дремала под столом, уж никак не реагируя на мясной дух и призывный вид вкусных костей.

Ока была недалеко, но не видна за лощиной, за густыми кущами ивняка, рябины и шиповника. Шалаши и балаганчики, крытые сеном и наспех приколоченными к деревянным связям кусками рубероида, не больно уж выглядели уютными; сломанная косилка да отдыхающий трактор подтверждали собою, что здесь рабочий стан, а не что-нибудь иное; чайки наперехлест молча пролётывали над шалашами, мечтая, наверное, но не осмеливаясь подхватить с земли жирную добычу.

Я нашел возле шалаша легкие деревянные грабельцы без одного зуба и, водрузив орудие на плечо, отправился к женщинам ворошить сено. Они как раз, закончив на одном месте, переходили к другому. Я пристроился к ним и зашагал сзади, прислушиваясь к их громким рассуждениям насчет каких-то беспорядков в совхозе, коим посвящались столь крепкие эпитеты, что мне становилось беспокойно за молодежь, среди которой были еще совсем юные школьницы. Но вмешаться в разговор женщин я не осмелился — то были княжовские бабы, мелковатые и жилистые, но такие горластые, что, слыша их издали, можно было подумать, что вот-вот начнется драка или уже началась; однако так звучала их вполне мирная беседа…

Когда идут по скошенному лугу женщины, вскинув на плечи грабли, а вокруг дышит свежескошенное сено и голубая высь неба чуть-чуть лишь заткана прозрачной пряжей облаков, — это настоящий праздник. Потому что сушить и ворошить сено возможно только в ясную, жаркую погоду, и солнца обилие, и зной струей бьет в самые небеса, и на его гигантских звонких фонтанах трепещут еле видимые в слепящем небе жаворонки.

А внизу под ногами в стране травяных дебрей звенит другой — миллионный хор, спрятавшись под резными листами дикой клубники, которая, кстати, висит над головами поющих букашек темно-красными, исходящими нектаром глыбами.

Девушки в легких ситцевых платьях, светлых и свежих, головы у всех повязаны яркими косынками; их загорелые руки и ноги, крепкие, лоснящиеся, быстрые, прекрасны безупречной красотою силы и спелой жизни. Вот стайка девушек, перейдя вершину бугра, постепенно скрывается за нею, словно погружается в зеленую землю, колебля плечами, над которыми покачиваются высоко вознесенные тонкие грабли — на одних застрял пучок сена, словно пуха клок, и он подхватывается налетевшим порывом ветра и тает в воздухе… Вот юные головы в разноцветных косынках вовсе скрываются за бугром — и лишь воздетые к небу крестовины грабель покачиваются в воздухе. Бабы, пожилые и старые, идут сзади: их голоса трещат и галдят за моей спиною. Я, значит, шагаю в промежутке меж молодыми и старыми, что соответствует моему возрасту и, главное, тому положению стороннего наблюдателя, случайного спутника средь этих людей, которое я и занимаю в жизни. Есть некоторая грусть в том, что мне уж никогда не быть своим среди этих сеном и солнцем пахнущих ситцевых девушек. Не принадлежать мне и к сообществу громогласных морщинистых деревенских матрон, что топают зеленой луговиною сзади меня.

А между тем впереди на новый бугор, открывшийся за предыдущим, уже взбираются светлые девичьи фигурки, и девушки на сей раз словно растут из земли — из зеленой, залитой солнцем земли прорастают у меня на глазах неимоверно прекрасные существа. Яркими, причудливыми головами упираются они в голубое небо, прозрачное и животрепещущее.

Ворошить сохнущее сено в длинных, полотнищами протянутых через луг валках и легко и споро, тут особенной сноровки или старого навыка иметь не нужно: знай обратным концом граблей подхватывай пласт сена, увянувший сверху, и переворачивай сырой изнанкою вверх да после и распуши слипшееся в пучки травье. От такой работы плечи не заболят, стан девичий не окривеет, морщины напряжения не лягут на лицо — работают все со спокойными счастливыми лицами.

Быстро заканчивают один луг, пройдя всей растянутой ватагой из конца в конец, и переходят на другой. Там посидят в тени одинокого дерева или разросшегося колка, «перекурят» минут двадцать под медноголосое талдыканье княжовских баб, некоторые тут же и повалятся на охапку сена, положив косынки на лица, изображая крайнюю степень утомления, а на самом деле предаваясь чувственному блаженству — сладко подремать на солнце, испытать невинное древнее счастье.

Вот и обед на покосе — собрались у шалашей все, которые разбредались по луговому простору, чтобы косить, грести, метать стога, и те, которые прибыли утром на машине, и постоянные, что оставались в шалашах на ночь, не уезжая домой. Добрый обед — густой суп с картошкой и горохом, к этому еще и огромный кус вареного мяса — обед полагался всем, кто работал на лугах. Поел вместе с другими и я. Было сытно и вкусно. Пили разваренный чай из огромного закопченного чайника — я еще перед работой видел, как повар, тощий мужичок с железными зубами, докрасна загорелый, синеглазый, набирал в этот чайник озерную воду, в которой бойко плавали, пилотируя вверх-вниз, жуки-плавунцы, толклись микроскопические водяные жители. Но и чай тоже был хорош, запаренный на ягодах шиповника, что в обилии произрастал вблизи шалашей.

В обеденный перерыв я и увидел, наконец, Егора Тимофеевича, которого застал лежащим на пузе возле его соломенной халабуды. Он читал книжечку, видимо, увлеченно, но все же время от времени широко зевая, и лицо у него было добрым. Я успокоился сразу же, как только увидел его; все было ясно с первого взгляда. Не надо было ни о чем расспрашивать. В моей поддержке и мудром слове здесь не нуждались. Я только спросил у него, не пристают ли к нему мужики насчет того, чтобы выпить с ними.

— Как же не пристают, — был ответ, — пристают. — Выжрут свое и идут ко мне, знают, что у меня в соломке может быть запрятано. И ведь не бесплатно сюда водку привозят…

Речь тут шла о не совсем нравственной политике совхозного начальства, которое решилось на то, чтобы прямехонько доставлять водку на покосы — иначе могло быть, полагали начальники, гораздо хуже: мужики сами побегут ее искать — раз, и притом станут добывать средства на вино — это два, а кто сможет помешать им потихоньку стащить на сторону, в близлежащие деревни, тюк-другой прессованного сена или копну в тракторной тележке? Расчет руководства был поистине коварным: словно малых детей, ловило оно заматерелых выпивох на их слабости и нетерпении: кому же захочется что-то предпринимать и куда-то бежать, когда источник радости бьет рядом? Но справедливости ради скажу, что в обед я не видел никого за ритуальным занятием, видимо, оно откладывалось на потрудовое время вечерней прохлады, когда душа грешная более расположена к веселью. Молодежь, пользуясь обеденным перерывом, отправилась на Оку, до которой было недалече. Прохладное дыхание ее мощными волнами призыва и радости давно уж манило меня, и я, покинув Тимофеича у его шалаша, тоже поспешил к реке, на ходу стаскивая с себя рубаху.

Поначалу скошенный склон покатой луговины, затем дно сыроватой лощинки, покрытой кочками, а после крутой восход на зеленый береговой вал, сверху заросший кустарником… И вот первый взгляд на Оку, восхищенный и узнающий, потому что все истинно прекрасное на этом свете волнует твою душу радостью встречи с давно познанным, еще до твоего рождения существовавшим и терпеливо поджидавшим, когда же ты, близкий и родной, придешь и увидишь. Мы всегда были одним и тем же существом: земля, покрытая тугими жилами рек, небо такого же цвета и вкуса, как голубая вода, глаза наши с тем же блеском и теплотой, как угли костра, как преднощные звезды, и как вода, текучая вода. И если мы вдруг оказались разделены и смотрим с удивлением и восхищением друг на друга, то это любовь — радостное признание священной родственности.

Никогда я не видел Оки в ее среднем течении, а когда увидел, то в могучем, неудержимом полноводье, в белых песчаных косах, в приподнятых берегах, с одной стороны луговых, с другой — лесистых, узнал я один свой давний детский сон. Мне снилось когда-то, что я стою посреди бескрайней каменистой пустыни и пою — хорошо, небывало пою, — и мне подпевают камни, все большие и малые камни вокруг, и я весело на них поглядываю… Ощущение того, что синяя излучина реки, гладкие плесы, дальний лесной берег с сельцом и церквушкой, песчаные косы и плывущая по реке баржа, и чайки, покачивавшиеся в воздухе над водою, — что все это вместе запело, и я тоже — подобное ощущение было опьяняющим, сильным, счастливым.

Это счастье нарастало, переполняя вместилище души и переходя уже обратно в то видимое вокруг, из которого и зарождалось: в косые полеты острокрылых чаек, во взбитые, полупрозрачные кудели облаков, легких, как тополиный пух, в сплошное и плавное продвижение всей синей окской воды, в густой и бодрый гудок самоходной баржи, одолевавшей стремнину, басовитый вскрик: «Бо-о-ойсь! Бо-о-йсь!» От крутых скул баржи клином идут назад длинные волновые усы, которые, достигая береговой мели, наворачиваются на песок с шумом морского прибоя. Я покачиваюсь на волне, погрузив затылок в прохладную воду и обратясь лицом к слепящему небу, откуда льется прямо в глаза солнечное тепло. Человек, так вот поднятый ладонью природы, должен поверить в благо поднявшей его силы. Не для того я увидел синеву неба, чтобы проклясть и отринуть ее, а для того, чтобы ощутить чистоту и прозрачность этой синевы в самом себе. И тогда согласие, покой и счастье преобразят меня, я буду желанным для этого мира. Плывя на спине по течению реки, я словно летел, раскинув руки, над голубым океаном неба, и смысл моего полета был в том, что я вернусь, когда-нибудь вернусь назад, к людям, и принесу им весть, которую ждут от меня.

Однако вся божественная ирония заключается в том, что ты выходишь из воды голым, и, чтобы явиться к людям, ты должен хотя бы надеть штаны. И пока ты одеваешься, все великое знание уменьшается до размера твоего сердца, которое стучит и ликует в груди. Одно это сердце и можешь ты донести до людей, таинственный его гул.

Смагул, казахский юноша, возвращался из армии домой. Он вез с собою двух мальчиков, сыновей человека, с которым познакомился в далеком селе. Большое село с монастырем, отданным теперь под железнодорожное училище, находилось рядом с воинской частью, где служил Смагул. Дружба между пожилым человеком и молодым казахом началась с того, что однажды в выходной день машинист-наставник училища увидел на улице бравого, подтянутого солдата, вспомнил свои годы службы, умилился и, заговорив с ним, повел к себе в гости. С того дня солдат часто бывал в большом шумном доме машиниста, где жили, кроме хозяев и четверых детей, еще и две старухи, одна совсем древняя и дряхлая, никогда не выходившая из дальней комнаты. Хозяйка, приветливая крепкая женщина, настолько привязалась к Смагулу, что посылала сыновей в воинскую часть, когда он почему-либо долго не заходил к ним. И в дни праздников, если солдат оказывался в наряде, с мальчишками отправляла праздничную домашнюю еду, чтобы он утешился в казарме. Солдат тоже привязался к этой семье и, когда бывал в увольнении, первым делом шел в знакомый дом с зеленой крышей. Дети считали его своим, и Смагул не раз слышал, как младший брат, ссорясь со старшим, хныкал и грозился пожаловаться «Семену», то есть Смагулу. Когда подходил к концу срок службы, он написал матери, прося у нее разрешения на то, чтобы привезти с собой на лето этих братьев. И вскоре из Казахстана пришло согласие, а в селе начались сборы. Причем Смагул, чтобы окончательно успокоить родителей мальчиков, пообещал доставить их назад сам. Хозяин был в рейсе, когда настал день отъезда Смагула, но хозяйка отпросилась с работы и проводила их до станции. И там, несчетно перецеловав всех, со слезами рассталась с ними. Смагул сам едва не прослезился, а ребятишки были веселы, как на празднике, и влезли в вагон, даже не оглянувшись на мать, которая понуро стояла на платформе, прижав к носу платок.

А тем временем в глинобитном доме, в одном казахстанском селе, что недалеко от станции Тюлькубас, готовились их встречать. Куплен и приведен был во двор жирный баран для тоя; детвора, столпившись возле, пыталась кормить его зеленой травою. Старший брат Смагула, Темирбай, привез муки, ящик ситро, а мать вместе с Айжан, женою Темирбая, принялась все чистить и скрести в доме, перетряхивать ковры, кошмы и атласные одеяла. Невестка оделась в брюки, закатала рукава пестрой кофточки, повязала низко, на самые глаза, платок и работала столь ловко, что свекровь лишь одобрительно поглядывала на нее, не делая никаких замечаний. Айжан была взята в дом, когда закончила первый курс в институте, после свадьбы продолжала учиться в Чимкенте, но, родив сына, на год ушла в отпуск. Темирбай хотел, чтобы матери было хорошо, также хотел, чтобы и жене было хорошо — мать это видела, — и потому не решался сказать Айжан, чтобы она осталась дома, перейдя на заочное обучение. А ей хотелось скорее вернуться в город, и веселым голосом она вслух рассуждала, как поедет осенью в Чимкент, получит место в общежитии и, обложившись книгами, примется наверстывать упущенное. На что мать, знавшая сердце своего старшенького, не могла высказать решительно, взывая к благоразумию снохи: как же она сможет оставить свое дитя, беспомощного верблюжонка, Адильханчика, и мужа, и очаг свой, только что созданный? Возможно, ничего не скажет сдержанный Темирбай, но как бы с ним снова не приключилось беды, подобно той, что была совсем недавно. Его за что-то неладное в комсомольской работе поругали в райкоме, так Темирбай пришел домой, молча лег в постель — и вскоре пришлось отвозить его в больницу. Красивый он, чернобровый и круглоглазый, как олень, и строен, как девушка, и плечами широк, но сердце у него слишком нежное, а теперь и больное… Об этом думала мать, поглядывая на свою келин, которая, изогнув тонкий стан, — совсем девичий, словно бы еще и не был он сосудом новой жизни, — склонившись над развешенным алым одеялом, ласково поглаживала его лоснящийся сгиб белыми ручками.

А вечером мать, поставив тесто и накормив внука, подсела с ребенком на руках к Темирбаю, который сидел на сложенном вдвое одеяле, задумчиво потупившись. Младшие дети, их друзья и Айжан смотрели телевизор в соседней комнате, и оттуда доносились веселые голоса. Скуластое, коричневое, с низкой переносицей и широкими ноздрями, лицо матери Темирбая не было красивым. Но была степная свежесть и подрумяненная солнцем чистая смуглота в этом лице, и ее улыбающиеся, с волчьим косым поставом, карие глаза казались сыну очень красивыми. И еще ему нравилось, что мать его сухощава, очень сильна, большерука, что никогда она не жалуется на здоровье, не любит разговоров о хворях.

— О чем думаешь, солнышко матери своей? — ласково обратилась к нему мать. — Почему не смотришь соревнование по футболу?

Темирбай улыбнулся, ничего не сказал в ответ, лишь накрыл глаза густыми и длинными ресницами, уставился себе в колени.

— Завтра приедет наш Смагул… Что ты ему скажешь, сынок? — спросила мать, осторожно покачивая спящего ребенка. — Наверное, ты об этом думаешь, жеребенок мой?

— А что я должен сказать? — произнес в ответ Темирбай, не поднимая глаз.

— Скажи ему: рад тебя видеть, братишка. Пусть всегда будут целы и невредимы уста твои и глаза, сердце, и внутренности, и все существо твое, Смагул. Я твой старший брат, и ты не должен таить зла на меня, что я женился на Айжан. Я это сделал по велению матери и еще потому, что сама Айжан пожелала этого. И ты скажешь Смагулу, что Айжан теперь для него женге и он должен относиться к ней с уважением.

— Хорошо, я так и скажу. Но ему от этого не станет легче, мама. И мне тоже…

— В чем же твоя вина, сынок? Девушка была на выданье, женихи кружились вокруг нее, как мухи возле меда, в любое время могли сосватать. Еще хорошо, что она тебя выбрала, а не кого-нибудь другого. Ведь в городе одна жила, без родителей, словно отбившаяся от стада овечка в степи — каждому, кто не слепой, видна была ее красота.

— Но ты не знаешь всего, мама. Айжан не только дружила с ним. После школы он из-за нее поехал в Чимкент, чтобы учиться вместе с нею. А когда не поступил и пошел в армию, она дала ему слово ждать.

— Ойбай! Как же это могло случиться?! И ты знал об этом?

— Нет. Мне Айжан вчера сказала. Поэтому она хочет уехать в город и там жить, чтобы не быть со Смагулом под одной крышей. Ей стыдно будет смотреть на него. И мне тоже, мама… Нам придется, наверное, вместе уехать.

— Как ты мог сказать такое, Темирбай! Двадцать лет уже, как умер отец, и я растила вас, дожидаясь, когда вы станете мне опорой. И теперь ты, моя главная опора, хочешь покинуть дом, в котором занял место отца! Да как же так, сынок? Вы хотите меня разлучить с Адильханчиком, белым верблюжонком моим?

— Что делать, мама…

— Нет! Делайте что хотите, но я никого не отпущу из дома. Вы все уже взрослые, грамотные, так придумайте что-нибудь, чтобы дом этот, который подняла я своими бабьими руками, не рухнул теперь, когда сироты мои стали джигитами, головою подпирающими потолок. Нет! Смагул все простит вам, вот увидите… Откуда мне было знать, что я вырвала сладкое яблоко изо рта у одного, чтобы отдать другому!

Проснулся и заплакал Адильхан, круто выгибая тельце вверх, женщина бережно прижала ребенка к груди и, похлопывая его широкой ладонью, стала раскачиваться взад-вперед. Но младенец не унимался, и тогда она, взяв белую глиняную кружку, стоявшую рядом на полу, стала поить внука молоком. Тот сразу замолк и принялся отрывисто глотать — сначала бурно, с жадностью, а затем все тише. И с последним глотком молока он снова уснул, покрывшись капельками пота. Бабка вытянула из-за пазухи голубой платок и осторожно вытерла влажный лобик младенца.

В соседней комнате, где смотрели футбол по телевизору, вдруг разом взвились ликующие голоса, раздались хлопки в ладоши, смех. Мать Темирбая и он сам с опаскою уставились на спящего ребенка, но он спал крепко.

Той по случаю благополучного возвращения служивого прошел, солдат переоделся в гражданское и сразу превратился в юного стройного паренька, который мало чем выделялся среди своих друзей, неизменно толпившихся вокруг него. Тайные, какие-то очень веселые дела увлекали его частенько из дома, и в первые дни Смагула почти не видели — он уходил утром и возвращался неизвестно когда. И рядом с ним находился всегда его друг Вова Ромлер, весной вернувшийся из армии и успевший уже отрастить белокурые пышные волосы до плеч. Этот Вова, с длинным, серьезным, ошпаренным на солнце лицом, с гитарою в руках и в распахнутой рубахе, по утрам сидел на перильцах мостка через арык, протекавший перед воротами дома, и терпеливо поджидал друга.

Темирбаю поручили руководить сбором совхозной клубники — надо было привлечь школьников и всех свободных женщин аула. И поздним утром, когда Смагул выходил во двор, весело переговаривался с другом и гремел рукомойником, старшего брата уже давно не бывало дома. Айжан не появлялась из своей комнаты. Мать затемно уходила на ферму, и в доме шумно хозяйничали дети — младшие сестры, десятилетний братишка и двое гостей из Рябуш.

Эти мальчики, Петя и Гриша, быстро применились к непривычному для них укладу и с большим удовольствием по пять раз на дню пили казахский чай с молоком, сидя вместе со всеми на полу, скрестив босые ноги и усердно потея. Окруженные внимательной черноволосой детворой, крепкие белобрысые мальчишки желали показать, на что они способны, и часто рисковали головою. Однажды Петя, старший из братьев, побежал за грузовиком, с наскоку подцепился и влез в кузов, а слезть не сумел, потому что машина вдруг наддала ходу и в вихре пыли умчалась на край аула. И вслед за нею с тревожными, звонкими криками бежала по жаркой улице толпа — босоногие девочки с косичками, ребятня с темными чубами на стриженых макушках, развеселые деревенские псы. Петя вернулся не скоро, прихрамывая, с содранными коленями, но очень довольный, и первым делом стукнул брата, который принялся было по своему обыкновению нудно и в то же время трусливо грозить старшему, что настрочит на него ябеду в письме. А в другой раз отличился и сам ябедник. Он узнал, что через улицу живет немецкая семья Кунстов, и, разумея по-своему, написал мелом на их аккуратных воротах: «Три пузатых немца». Были по этому поводу шум, обиды, и Смагулу пришлось ходить к старикам Кунстам с извинениями; а дома, поставив обоих братьев в одну шеренгу, он объяснил им, как мог, что в ауле и в округе с давних времен живет много немцев, что они вовсе не такие, каких показывают в кинофильмах про войну, и тому подобное. Братья слушали его, одинаково уронив на грудь круглые головы, и когда нотация кончилась, поспешно направились к выходу, отпихивая друг друга.

Каждый в доме занят был своим; и матери, с тревогой ждавшей объяснения между ее старшими сыновьями, подумалось, что, может быть, обойдется и так — безо всякого разговора. Но однажды лунной ночью, охваченной пронзительным звоном цикад, разговор этот все же состоялся.

Смагул вернулся с гулянья, еще не совсем остывший от веселья и вина, перешел через арык по мостику, миновал калитку и при свете полной луны увидел возле ограды в две жерди, отделявшей их участок от соседнего, смутные очертания привязанного к столбику ишака. То был знакомый Смагулу белый ишачок соседей, которого старик Омирзак, хозяин, на ночь приковывал к столбу цепью, а цепь закрывал на большой висячий замок. Вспомнив об этом и вспомнив о том, что он не раз представлял вместе со всем прочим, — бесценным на чужбине, — и мирного Омирзакова осла, Смагул решил проверить, все так же ли заперт он на замок. Свернув влево, парень обогнул угол дома и надвинулся грудью на стоявшую у стены Айжан. Она была с белой полной рубахе, с распущенными волосами. Никогда еще не видел ее Смагул такою — в призрачной рубахе до пят, с русалочьим испуганным лицом… Он хотел повернуться и уйти, но она тихо выдохнула:

— Смагул?..

— Да, Айжан, это я… Что ты тут делаешь?

— В доме жарко, не могу уснуть… А ты все гуляешь по ночам.

— А чего мне не гулять? В армии не пришлось, так хоть теперь…

— Разве вас не отпускали?

— Почему же, отпускали, женге. Но я сам никуда не ходил, только в дом к этим мальчишкам.

— Наверное, была у них сестра, сверстница тебе?

— Нет, женге. Там были тетя Клава и две бабушки. Одна хромая, глухая, с костылем в руке.

— Смагул, знаешь, я о чем думала, стоя здесь одна?

— Откуда мне знать…

— Я думала, что лучше бы мне умереть, чем так вот встретиться с тобой.

— Это пройдет, женге. Я сам часто думал о том же. А теперь не думаю.

— Ты очень добрый, Смагул. Прости меня, если можешь.

— Нет, никогда не прощу, Айжан. Если бы то не брат мой был, убил бы, наверное, и тебя, и твоего мужа.

Неожиданно вышел из-за угла и стал против них Темирбай, полуодетый, встрепанный, со сжатыми кулаками. Голос у него дрожал и срывался, когда он с трудом произносил:

— Хорошо говорите. Я все слышал… Ты иди домой. Немедленно! — Темирбай схватил за плечо, а затем подтолкнул в спину Айжан; та быстро ушла, опустив голову, черные волосы взметнулись за ее спиною. — И ты иди спать! — приказал старший брат. — Потом поговорим.

— Никогда мы не будем говорить! — крикнул Смагул. — Не хочу, не надо мне, ничему не поверю. Нет!

Он стоял перед старшим братом и бил ребром ладони по ветке тутовника, бил резко и сильно. С дерева с мягким шорохом сыпались перезрелые ягоды.

Подошла мать, одетая в темный пиджак, накинутый поверх сорочки; на сухих ногах ее были глубокие кожаные калоши.

— Ойбай! Все люди добрые спят, только мои дети не найдут другого времени для разговора, как ночью… Что вы делаете со мной, непутевые? Дни радости моей вы хотите превратить в дни горя и позора… — Мать это говорила спокойным, тусклым, унылым голосом, в котором, однако, сыновья слышали ее страдание.

Темирбай быстро ушел, отворачивая лицо от матери. Хлопнула за ним дверь, и все стихло. Смагул опустился на корточки и прислонился головою к стволу дерева. Мать села рядом на бревнышко и обхватила голову сына, понюхала лоб и поцеловала его.

— Мой жеребеночек, — говорила она, — поплачь у матери на груди, а иначе горе ударит черной кровью тебе в голову. Не гневись на брата, Смагул, гнев твой неправедный. Все, что случилось — на то была божья воля, а пуще всех ваша мать виновата — это я посылала сватов, я устроила свадьбу. Ты же знаешь Темирбая, он всегда молчит, а у таких и горе сильнее, и ярость страшнее. Он всегда был послушным сыном. Бывало, попросится в кино, а я ему скажу, сиди, мол, дома, — и он сидит весь вечер один, книжечку читает… Не трогай его, мой хороший, не мешай его счастью, а свое ты еще найдешь. И Айжан ни в чем не вини — слава аллаху, она в наш дом вошла, а не в чужой, и стала женою не тебе, так твоему родному брату. А это почти одно и то же — ведь вы единая кровь, два кусочка моего тела. Поэтому и считается по законам нашим, что жена одного из братьев может стать женою другого, если кто-нибудь из них умрет. Стисни зубы, сынок, и перетерпи боль, которая мучает тебя сейчас, и вот сам поймешь, что брат не виновен перед тобою.

— Неужели, мама, я должен теперь ждать его смерти, — говорил Смагул, — чтобы по этому закону получить Айжан?

— Не говори так, сынок, и не смейся над старинными обычаями. Я тебе никогда не рассказывала, что твой младший братишка и сестры родились у меня от дяди Кумара. Когда умер твой с Темирбаем отец, я с вами осталась одна, и если бы не дядя, узнали бы вы и голод, и холод, и унижения сиротской доли. Но ты не подумай, что я из-за лишней еды или добра уступила ему. У него никогда не было от жены ребенка, бесплодной оказалась ее утроба. Разия, которая живет сейчас у них, тоже моя кровинка, ты ведь знаешь. Вначале, когда он стал приходить к нам и требовать своего места на ложе умершего брата, я не хотела этого, потому что я сильно любила твоего отца и он каждую ночь снился мне. Но когда старики аула поругали меня, я послушалась их и смогла дать счастье брату твоего отца. Теперь Кумар может умереть спокойно, а у вас с Темирбаем есть три сестрички и братишка Даулет. Как видишь, обычай оказался мудрым, всем вышло благо, и на месте горя, которое, словно молния, упало на нас, выросло счастье. И ты уже большой, Смагул, ты сможешь понять меня правильно. Не смерти брата ты должен желать, а радоваться его счастью как своему, — вот как надо понимать закон наших предков… — Сказав это, мать подняла с бревна тутовую ягодку и не спеша съела ее.

— Она сказала, мама, что ей хочется умереть, — тихо молвил Смагул, успокоившись.

— Айжан молода, она еще сама себя не понимает. Хочет ехать в Чимкент, чтобы учиться дальше, а сына своего оставить здесь… Да ведь ночью приснится ей, что Адильхан плачет, вскочит с постели и не уснет до утра… Какая там учеба! — И мать, сидя рядом с сыном на бревнышке, пристроенном вместо скамьи, усмехнулась и покачала взлохмаченной головой.

Лунный свет лежал на земле тончайшим слоем, обволакивая каждый комок глины, камешки, блескучие грани стеклянных крошек. Посреди тропинки катился круглый шарик, его подталкивал, задрав вверх задние лапки, хлопотливый навозный жук-скарабей. Черные ягоды тутовника валялись всюду: на гладко притоптанной земле, на стесанном бревне, на дорожке. Неподвижный ослик, стоящий у забора, вздыхал и скрипел во сне зубами. Смагул поднялся на ноги, сорвал с ветки горсть мягких ягод и стал есть их, поглядывая в глубину сада, где метались летучие мыши и звенели цикады. Он почувствовал наконец, что находится дома.

Он пошел спать и, лежа в постели, вспоминал воинскую часть, деревянные длинные казармы, окруженные забором, полосу препятствий и гимнастическую площадку. Зимою все это бывало завалено снегом, особенно после бурана… Через забор с караульной вышки видны были заснеженный лес и за ним — стройные купола и стены старинного белого монастыря…

Вечером следующего дня Смагул не задержался на гулянье и вернулся домой еще засветло. Он сказал матери, что был в дирекции совхоза, договорился насчет работы и уже завтра утром вместе с Володей Ромлером должен отправиться в дальний путь — в Одессу, откуда надо будет им перегнать новые машины.

— Надолго ли это, сынок? — спросила мать.

— Недели на три… на месяц, может быть.

— Не успел отдохнуть с дороги, как снова надо ехать куда-то! Зачем? — горестно воскликнула она.

Вечером после ужина состоялся короткий разговор братьев. Темирбай был строг, бледен при этом. Смагул же, наоборот, улыбался и шутил.

— Ты вправду едешь в Одессу? — спрашивал Темирбай.

— Ну да, что тут такого? Я же не сказал, что еду в Китай.

— Если ты вздумал уехать от нас… сбежать из дому, то не делай этого, Смагул.

— Хорошо, аксакал.

— Не дури… Что будет с матерью, подумай.

— Ничего не будет. Вернусь через месяц и привезу ей подарков из Одессы. Ждала два года, месяц как-нибудь перетерпит.

— Ты мне скажи правду… Вернешься?

— Моя правда, брат, спрятана здесь, в доме, и сейчас смотрит телевизор.

— О чем ты болтаешь? — сердился Темирбай.

— Мальчишки — вот моя правда. Я их привез, я обещался их отвезти к осени назад.

— И то верно, — обрадовался Темирбай, улыбнулся…

— Петька… Гришка… Хорошие мальчишки. Присмотри за ними как следует — вот моя большая просьба, — сказал Смагул и внимательно посмотрел в глаза брату. — Обещаешь?

— Присмотрю как за своими братьями.

— Не обижай их, потому что хоть и маленькие, но они самые дорогие для меня гости.

— Что же бросаешь своих гостей?

— Не бросаю, а поручаю тебе, своему старшему брату.

И не сказал Смагул никому, что перед демобилизацией подал заявление в техническое училище, которое было в том селе, что теперь выслал туда все недостающие документы, что осенью, когда отвезет мальчиков домой, останется там и будет учиться и жить в бывшем монастыре с белыми стенами, с большими серебряными куполами стариных храмов и что станет он когда-нибудь водителем электровозов.

Когда-то была барынька из рода захудалых дворян наших мест, которую в народе звали просто Дашей. Жила она отдельно от своих братьев, занимая доставшийся ей при разделе дом — длинное деревянное строение на холме, с галереей вдоль фасада и драночной крышей. Прошло время, дранка прохудилась, встала торчком, галерейка сгнила и обрушилась, а сама Даша, старая девушка, однажды покончила с собой, выбрав для этого необычный способ. Ее нашли недалеко от усадьбы, она стояла на коленях, просунув шею в развилку молодой березы. И мне порою кажется, что был и я там, у этой рощицы, в летний розовый вечер, когда не улеглась еще пыль после того, как прогнали по дороге стадо… и я видел, находясь в толпе крестьян, скорченную барыню, маленькую, одетую бедно, почти по-крестьянски. Два мужика раздвинули гибкие стволы раздвоенной березки и легко приподняли с земли сухонькое тело Даши. В эту минуту шевельнулось раскрытое окно в ее доме — сверкнула яркая огненная капля и навсегда угасла.

С тех старинных времен горка эта называется Дашиной, там после войны выросло поселковое кладбище. Я каждый день хожу в лес мимо Дашиной горы — то за ягодой, а теперь и за грибами. Ранним утром, пройдя по дорожке полгоры, я сворачиваю в сторону и подхожу к бурой штакетной изгороди, пролезаю сквозь дыру на кладбище и подхожу к самой крайней могиле. Позади меня в траве остается темный след — роса, прохладный пот земли, обильно покрывает травы. Сизые метелки травяных колосьев и круглые сети паучьих тенет сверкают, покрытые бисером чистой влаги. О, грустно бывает мне в такое свежее утро подходить к могиле, и прикасаться руками к холодной железной ограде, и стоять, глядя на плоский памятник из красного гранита…

Постояв несколько минут, я иду обратно по своим следам, выбираюсь за изгородь и направляюсь вдоль нее в сторону оврага. Он глубок и крут, с недоступными склонами, на дне его темнеет густая путаница черемухи, мелкой ольхи и крапивы, обреченных жить в вечном полумраке и сырости. Песчаное белое ложе заглохшего ручья виднеется меж трухлявых пней и стволов давно павших лесин. Я пробираюсь по сырой, влажной пещере зелени, накрывающей тропинку, и меня одолевает желание остановиться где-нибудь в сторонке, закрыть глаза и, отказавшись от всего на свете, стать навсегда неподвижным и безмолвным, словно один из этих мертвых пней. Меня одолевает печаль, мне представляется, что все мое счастье земное могло быть связано только с тою, что лежит теперь там, под красным камнем, и стала тенью, тенью теней.

Сразу же за оврагом начинается густой лес, он сумрачен от избыточности растений, населен тесными толпами мелких берез, сосновым молодняком и цепким подлеском. На почве густо стелется черничник вперемежку с осокой. Вдоль тропинки попадаются сыроежки — голубовато-зеленые, желтоватые, акварельные, в осоке прячутся крупные рыхлые лисички. По верху оврага тянутся старые окопы, вырытые зигзагами, и на их сглаженных брустверах тоже растут грибы. Укрепления обращены фронтом к западу — это оборонные окопы сорок первого года. Тропинка идет мимо них, затем сворачивает в сторонку, в глубину леса, но и там, прихотливо изгибаясь, то и дело обходит забытые траншеи, продолговатые рвы бывших блиндажей, круглые ямы снарядных воронок.

Уже после войны мы, дети, находили в этих окопах и блиндажах патроны, неиспользованные снаряды, почти целое оружие. Игры наши с этими брошенными предметами войны были опасны. Некто по прозвищу Редя, наш поселковый безотцовщина, потерял при взрыве кисть правой руки…

Я то и дело нагибался, срезал и клал в целлофановый пакет грибы и вспоминал, что в ходу в те времена было у нас давать каждому какую-нибудь обидную кличку. Почему именно обидную? Не знаю. Меня прозвали, например, Пучеглазым-Некрасивым, а ту, которую я только что навестил на кладбище, наградили нестерпимым для моего сердца прозвищем: «Худая-кашляет».

Она и на самом деле кашляла — страшным кашлем непобедимой в те времена чахотки. Боже мой, да ведь девочка была обречена уже тем, что родилась перед самой войной и заболела в бесхлебные, голодные годы. Но еще много лет потом прожила она, питаемая не соками земными, а чистым воздухом, высшей любовью и неизвестными для всего остального мира мечтами умирающей девушки… Тихо было в доме в ее последний час. На стене тикали часы-ходики с гирькой в виде сосновой шишки, к которой для тяжести привязан был пустой пузырек из-под лекарства. Проезжали, гудя и грохоча в недоступном мире, машины по улице. А я в это время был где-то далеко…

Теперь иду по старому просторному бору, который раскинулся за овсяным полем на холмах и куда я незаметно пришел, миновав приовражный лес. Здесь, в бору, светло и свободно; плотная изумрудная мурава стелется под огромными соснами; я нагибаюсь и выковыриваю из росы скользкие маслята, они крепки и сахарны, с капельками «масла» на светло-желтом низу грибной шляпки. В это чудное утро я предаюсь лучшему занятию, какое только может поиметь человек, — я собираю грибы, — но из груди моей непроизвольно, неудержимо рвется стон. И, разогнувшись, стоя с плотным скользким грибом в руке, я протяжно охаю и гляжу вверх, выше, как можно дальше в синеву… Я представляю последний вздох сероглазой бледной девочки и пытаюсь найти единство и связь этого прощального вздоха с моим сиюминутным парным дыханием, витающим над мокрыми холодными травами. Я ищу вокруг какие-нибудь признаки бессмертия — не для себя, а для нее… В этом розовом утреннем сиянии окраины неба, в этих шершавых зеленых кронах корабельных сосен и свечении чешуйчатых прямых стволов, которые рвутся ввысь, словно гулкие медные струны… Но ничто не отвечает мне. И тогда покой и печаль завладевают мною окончательно, и снова мне хочется застыть, затаиться где-нибудь в стороне, превратившись во что-нибудь неодушевленное, неподвижное, как трухлявый пень.

И только мелкие кусочки и отдельные узелки живого мира еще держат мое внимание — душа далека, она возле той скорби, познав которую уже никогда не вернется к радости бездумных существ… Сегодня выскочивший из земли масленок с мокрой, скользкой и еще не окрашенной шишкой вместо шляпки. Малиновые, со светлой расплывчатой окраиной кругляши сыроежек — они замечательные в этом бору. Я собрал уже довольно много грибов в свой пакет, там лежат, кроме сыроежек и молоденьких маслят, три плотных белых гриба. Они попались мне прямо посреди тропинки, когда я выбирался из чащобы на овсяное поле. Один из них, коренастый боровичок с отщербленным краем, стоял, высунувшись на треть ножки из земли, и словно смотрел в мою сторону. Удивительно — до чего же в это утро безмятежна и далека от моей печали вся эта бездумная мелкота леса: грибы, чижи, белки, стрекозы и бабочки.

Третьего дня зашла женщина в соседний двор и подошла к другой женщине. Та мыла рис в большой медной миске.

— Ой, сестрица, ничего-то вы не знаете, ничего! — сказала пришедшая.

— Чего это я не знаю? — спросила хозяйка, вороша мокрой рукою рис.

— Ничего не знаете, ох, ничего! — снова затянула гостья и вдруг заплакала.

— Да что это я такое должна знать? И чего это вы плачете? — в сердцах проговорила хозяйка и, отвернувшись, стала сливать в лохань белые рисовые помои. Затем налила в миску свежей воды и снова стала ворошить рис — на второй промыв. Говорить сама не хотела — недолюбливала она соседку, которая называлась ее сестрой. Их мужья были из одной многочисленной фратрии побратимов.

А та плакала, плакала, некрасиво сморщившись, зажимая пальцами нос. Но, так и не объяснив толком, чего же кто не знает, и уж никак не объяснив своих слез, соседка удалилась.

А через день она сбежала из дома, уехала на пароходе по Амуру, забрав грудную дочь и прихватив швейную машинку. Что сбежала, об этом не сразу догадались в селе. Ну, уехала и уехала, мало ли куда. Машинку взяла — надо, знать, кому-то что-то шить.

Правда, мальчонка ее Мансам увидел завязанную в узел тяжелую машинку и заподозрил неладное сразу. Когда мать, торопливо попрощавшись с ним на пристани, подхватила узел и села на пароход, мальчик вдруг разрыдался и взбежал за нею по сходням. Он догнал мать и уцепился за одеяло, которым был привязан ребенок к ее спине. Женщина обернулась и, не спрашивая ни о чем, тоже заплакала. Это еще более испугало мальчика, и он не хотел отстать от нее. Но она погладила сына по голове и сказала:

— Иди домой, Мансам. Смотри за сестрой. Сестра, знаешь, с огнем балуется. Как бы дом не подожгла!

— А почему вы плачете? — спросил тогда сын.

— Потому что жалко тебя. Не могу взять с собою. Сестру твою нельзя оставлять одну. Иди, мальчик!

И тогда Мансам, всхлипывая, отцепился от матери и вернулся на берег. Пароход ушел, и с тех пор он не видел матери много лет.

Его отец обычно надолго уходил в лес. Земли у него было мало, и на прокорм он зарабатывал отхожей лесной работой. Молчаливый пожилой человек, отец Мансама был старше жены на семнадцать лет.

С некоторых пор у него в доме жил пришлый человек по имени Пя Гир, по прозвищу Бык. Не крестьянин, не рабочий, бессемейный переселенец из Кореи, он остановился в доме лесоруба, чтобы, как говорится, «колоть хозяйке дрова». По-другому — просто постояльцем, квартирантом. Ибо никогда Бык Пя не колол дров, — угрюмый, здоровенный мужик, он все свободное от случайной работы время валялся в пристройке и смотрел в потолок. И вскоре тайно сжился с хозяйкой. Чем он прельстился — непонятно. Хозяйку когда-то крестил русский поп, нарек Василисой, но ни законов, ни молитв христианских она не знала. Известна была сварливым нравом. Лицом была серая, незаметная, словно картошка, взятая наугад из мешка. Лет ей было за тридцать. Сыну около четырнадцати, дочке следующей двенадцать.

Послали в лес за хозяином. Вернулся тот и как сел во дворе под деревом, так и просидел безмолвно до темноты, в дом не входя. А потом принялся хозяйствовать. Кашу примется для детей варить, да все сожжет. Глядит в огонь, не шелохнется. Дети с ним за неделю запустились, хватали куски у соседей, а отец словно ничего не замечал.

И тут пришла весть из Хабаровска. Видели их там вместе, Быка Пя и Василису. Тогда засобирался лесоруб. Пошел к соседке, той, к которой жена его приходила плакать накануне своего побега.

— Зачем вам она, брат? — спросила женщина.

— Не мне. Детям мать нужна, — кротко отвечал лесоруб.

— Бросьте. Найдите другую жену.

— Нельзя…

И он уехал, оставив детей на попечение соседей, и больше не вернулся домой.

В Хабаровске впервые паровоз увидел. Как заметил, что надвигается на него черная громада, так бегом кинулся прочь. А рельсы шли далеко в стороне от него.

Увидел прилично одетого корейца и поплелся за ним. Тот долго шел, заложив руки за спину, косился на него, потом остановился и спросил сердито:

— Чего вам надо от меня, земляк? Сладкую конфетку, что ли?

— Я не ребенок, — смущенно ответил лесоруб. — Я ищу жену в бараках для корейцев. Не знаете ли случайно, где это?

— А письмо она написала вам? — спросил человек. — Адрес дала?

— Нет, — потупился лесоруб. — Меня Шином зовут. Шин Матвей я. Моя жена сбежала с квартирантом, двоих детей оставила. Я ищу ее, хочу домой вернуть.

— Вот как? — сказал незнакомец и внимательно посмотрел на лесоруба. — Ладно, пойдемте. Знаю, кажется, эти бараки. Далеко это отсюда будет.

И он повел Шина по длинной широкой улице. Вышли на главный проспект, там была толпа, все шли куда-то, громадные лошади тащили громадные возы на резиновых колесах. Лесоруб ухватился за штаны провожатого, да так и не отпускал, пока не миновали шумное место. Успел заметить в сутолоке, как стояли на углу, задрав в восхищении головы, нанайцы семьей — сам отец, старая жена с трубкой во рту да двое мальчат с большими румяными скулами. Лесоруб оглянулся на них и подумал: «Совсем как я, города еще не видали».

Долго еще шли какими-то переулками, улицами, вверх и вниз, и наконец провожатый сказал:

— Вот они, кажись, эти бараки.

И показал на три длинных дома, стоявших отдельно на горе. Лесоруб поймал и стиснул руку провожатого:

— О, спасибо, спасибо!

— Ладно, чего там… Благополучно возвращайтесь домой.

И, сказав это, незнакомец отвернулся и пошел прочь.

Матвей Шин направился к баракам.

Там сказали ему, что Василиса и Пя Гир проживают здесь, но ушли на работу — строить какой-то народный завод. Вечером будут. Лесоруб ушел за бараки и сел там под дерево на траву. После бессонной ночи его сморило. Голова то и дело сама никла к коленям. Наконец не выдержал, лег на бок, прикрыл глаза рукою и забылся тяжелым сном.

Проснулся вечером, в синей мгле, вскочил и пошел. В большой комнате, где было еще две семьи, Василиса и Бык сидели в углу за отдельным столиком и уплетали рисовую кашу. Увидев Шина, оба перестали жевать.

— Как ты узнал и зачем явился сюда? — промолвила наконец женщина.

— Где ребенок? — спросил лесоруб.

— Вот он, где же еще, — ответила Василиса и показала — за ее спиною у стены спала на одеяле дочь.

Матвей Шин долго смотрел на девочку, потом отвернулся. Слезы побежали из глаз, он нагнулся и вытер подолом рубахи лицо. От теплого риса шел вкусный пар. «А я уже два дня не ел, словно бездомная собака», — подумал лесоруб. И от обиды он снова чуть не заплакал. Но откашлялся, справился с собою и сказал:

— Там еще двое ждут, Василиса. Вернись домой.

— Когда ты сдохнешь, тогда только и вернусь, наверное, — с яростью ответила жена.

— Хорошо, я повешусь в лесу, — согласился Шин. — Без матери им все равно хуже, чем без отца. Идем.

— А без этого человека мне нет жизни, Матвей, — сказала Василиса, показывая палочкою для еды на Быка Пя.

Тот сидел, уставясь в стол, нахмурившись, и тяжко сопел. На лбу, под волосами, и на широком носу его выступил крупный пот. Матвей Шин покосился на него. Постоял в молчании — и вдруг повалился на колени и поклонился ему.

— Человек, я тебя не обижал, — сказал лесоруб, упираясь ладонями в пол. — Я не хочу тебе мстить. Но ты сам подумай о детях, у которых ты отнял мать. Ты найдешь себе еще много женщин, а эту отпусти.

— Нет! — закричала Василиса, как загнанная волчица оглядываясь на соседей по комнате. Те примолкли и слушали. — Не вернусь! Я уже прилипла к нему, и меня не отлепить никак! Ничего не поделаешь тут, Матвей. Уходи отсюда!

— Ладно, я посмотрю, — ответил Матвей и поднялся.

— Что собираешься делать? — с тревогой спросила Василиса.

— Останусь жить возле вас.

Утром он пошел на ту же стройку, и его взяли. Поставили не кирпичи на козах таскать, как новичка, а к штукатурам — заводить раствор. Мастер-штукатур попался тоже пожилой человек, Власов. У него было два ученика, губастые, веселые. Парнишки-фезеушники. Власов поучал их и говорил:

— Чего теркой водите, как «Вдоль по Питерской…»? Води теркой так: «Ах вы, сени, мои сени…»! — И показывал.

Ученики покатывались со смеху. Власов же, лысый, бритый, важный, сердился на них:

— Ах вы шпанята! Не понимаете, какое счастье вам привалило. На стройке нет никому слаще жизни! Козоношу возьми — ноги у него дугами, мотней до полу достает. Каменщика — нос у него на морозе, а уши на ветру. А штукатур всегда в тепле, как в шатре. Потому как на морозну стенку грунт не ложится. Лябастр любит сухую подкладку! А ты как думаешь, Шина? — обращался он к Матвею.

Тот, никогда не державший совковой лопаты, плохо с нею управлялся. Не ворочалась она как следует. И старик мастер подбодрял его:

— Твое дело, Матвей, простое. Бери больше и кидай дальше! Руку в раствор не суй, известка жжется.

Матвей Шин постепенно привыкал к работе, но душа его была далеко. И, глядя на такого работника, Власов терял терпение:

— Ты, брат Шина, на песок не гляди так-то. Ты на него, брат, с лопатой кидайся, как на тигру!

Однажды через пустой оконный проем Матвей Шин увидел, как Василиса направляется в детские ясли, чтобы покормить ребенка. Пока матери работали, дети были в яслях тут же, на стройке.

Матвей подозвал мастера и показал:

— Вот моя мадам.

— Ну, — ответил Власов. — Так чего же она?

— С другим живи. Дети дома. Два.

— Стерва, значит, — возмутился мастер.

— Теперь я здесь живи. Смотри.

— Зачем? Хочешь ее чик-чирик? — И двумя пальцами, словно раскрытой бритвой, провел по горлу.

— Нельзя, — ответил Матвей.

— То-то и оно, брат, что нельзя, — согласился Власов. — У меня, брат, тоже такая была. Выгнал! После германской из плена пришел, а она с каким-то попом спуталась. Я, значит, там на барона ишачил, а она батюшковы кальсоны стирала. Так-то вот…

Каждое утро с толпою работников Василиса и Пя Гир вместе отправлялись на работу. Но однажды Матвей Шин не увидел их. Он приотстал от толпы, стал ждать, но они не появлялись на дороге. И тогда он крадучись отправился назад. И увидел: с узлами в руках они вышли из барака и направились вниз, к городу. За спиною Василисы был привязан ребенок.

Матвей Шин забежал в свой барак, быстро вынул из-под матраца бумаги и деньги, сунул за пазуху и кинулся догонять. Таясь, крался за ними до самого вокзала. И там, пока они брали билеты, Матвей мучился, прячась среди народа. Что делать? Ведь уедут, отмахнутся. А куда поедут? Когда они стали пробираться к поезду, он пошел за ними.

Скрылись в вагоне. Он выждал, затем побежал к соседнему вагону. Проводник остановил, попер его назад, но он со слезами на глазах посмотрел на него и попутно сунул в руку денег. Тот посмотрел на человека, на деньги в своей руке и соступил на тамбурную лесенку: мол, я не видел тебя. Матвей Шин остался у входа, не решаясь глубоко заходить в вагон. Поезд вскоре дернулся так, что Матвей чуть не упал. Ему показалось, что будет сейчас беда. Но проводник стоял на своем месте спокойно, подняв флажок, словно свечу. За его головою и флажком медленно проплывала кирпичная стена.

Не скоро решился Матвей пройти в соседний вагон. Там ведь был свой кондуктор, а деньги, почти все, он отдал первому. Как быть? Хорошо, что проводник сам подошел к нему и спросил, куда он едет. Матвей не мог сказать — куда, но хватило смелости попросить того, чтобы перевел в соседний вагон — там, мол, жена. Усатый красивый парень, проводник, с удивлением посмотрел на Матвея, ничего не понимая, однако взял его за руку, словно ребенка, и повел.

Так он перебрался наконец в нужный ему вагон. Наивный человек! На что надеясь, тратил он столько усилий, преодолевая трудности непонятного ему мира? Да и зачем, зачем он вился, словно мошка вокруг костра, возле этих двух нечестивцев? Ах, да черт с ними, пусть бы укатили одни к своему жалкому счастью, и тогда не было бы этой печальной истории, в которой, как в маленьком зеркале, отразится столько темных пятен неразгаданных тайн. Но и сам Матвей Шин был, наверное, не без тьмы в душе. Или он любил Василису? Или обиды не мог простить, небывалого вероломства? Словно не в себе был человек. Даже не удосужился узнать, куда идет поезд.

И вот он снова увидел их. Ребенок спал на вагонной полке, мужчина пил водку, а женщина, подперев рукою голову, смотрела в вагонное окно. Заметив подошедшего к ним Матвея, они замерли, потом переглянулись меж собой. Перед красным и потным Быком была разложена на газете еда, стояла водка в бутылке. Видимо, Бык Пя предвкушал счастливую жизнь на свободе и уже починал ее с ходу. Там, где они ехали, народу лишнего не было, и это придало смелости Матвею Шину. Он сел на лавку и сказал:

— Поезд еще недалеко ушел, Василиса. А вы, я вижу, далеко ехать собрались.

— Да, очень далеко! — ответила Василиса. — Туда, где нас никто не знает.

— Опомнись. Давай сойдем на следующей станции.

— Нет, постылый ты человек! Меня теперь только по кровавым кусочкам можно выщипать отсюда. А ты — сколько еще будешь летать за мною, нечистый дух?

— У нас трое детей, Василиса.

— Да меня тошнит от одного твоего вида, пойми! Как это я могла целых пятнадцать лет терпеть? — зло удивлялась женщина.

— Ладно, дядя Матвей, давай-ка выпьем! — обратился к Шину его бывший квартирант.

— Жена, — сказал Шин, — ты хочешь обрушить дом, который сама строила.

— Не жена больше! И дом уже рухнул! И оставь меня в покое, я брезгую тобой! Сказано тебе: я прилипла к этому человеку, теперь он мой муж.

— Ну, так выпьем, дядя! — заорал вдруг Бык Пя, произносивший слова только во хмелю.

Что было дальше — то темнота теней, и перестук колес, и недоступность тайн, носимых человеком в душе. Казалось бы, правду трудно скрыть в нашем мире. Но бывает так, что сам человек, носитель правды, навсегда скрывается в темноте.

Совет приамурского села получил бумагу. Сообщали власти далекого района, что возле станции Г. обнаружен мертвый человек со справкой в кармане и с деньгами. По справке выяснилось, что он бывший житель вашего села, но не знаем, на чье имя перевести заприходованные деньги, столько-то рублей, сообщала бумага. Похоронен гражданин Матвей Шин на кладбище вблизи станции Г. По всей вероятности, он выпал из проходившего мимо скорого поезда Хабаровск — Ташкент и погиб в результате пролома затылочной кости.

Эту бумагу скрепя сердце показали осиротевшему Мансаму. Мальчик ходил в русскую школу и потому смог сам внимательно разобрать письмо. Он пожелал немедленно съездить на эту далекую станцию, чтобы увидеть могилу отца. И никто не стал его отговаривать. Побратимы отца собрали денег на дорогу, отвезли мальчика в Хабаровск и посадили там на поезд.

Мансама никто не встречал на станции Г. Он сам подошел к дежурному по станции, рассказал о себе, спросил, где кладбище. Тот подробно все объяснил — и как пройти, и как могилу отыскать. Потом пригласил мальчика переночевать к себе, потому что обратный поезд будет только к утру.

— Спросишь, где живет Царенко, тебе всякий покажет, — сказал дежурный, толстый седой человек в форменной фуражке.

Мансам благодарно кивнул ему и отправился. Вскоре он достиг кладбища и без труда нашел свежий холмик земли. Глиняный бугор был кое-где прихвачен молодым одуванчиком. Кусок отпиленной доски был пригвожден к вбитому колу, служа надгробием. На нем сохранились еще лиловые следы размытых букв, написанных чернилами. «Неизвестная душа, — сообщал тот, кто смастерил это надгробие, — мир праху твоему». Мансам присел к холмику и, перебирая в руках могильную землю, предался скорби.

К вечеру он все еще был на кладбище, лежал под березой и смотрел в небо. Вдруг вышел из-за куста и подошел к нему цыганский паренек, на вид одного с ним возраста. Был цыганенок босой, в болтавшейся навыпуск грязной рубахе. С круглыми смуглыми щеками, на голове картуз, прижимавший ко лбу темные тугие кудри.

— Ну, чего ты? — молвил он, глядя на привставшего с земли мальчика. — Боишься?

— Нет, — ответил Мансам.

— Стыкаться будем на кулаках? — мужественно спросил цыган.

— Не знаю.

— Ты корейчонок, что ли? Батька с маткой здесь живут? Хочешь, спляшу тебе на пузе и на голове? — стал он задавать вопросы, не дожидаясь ответов на них.

— Мой отец вон там лежит. А мать убежала с другим, — спокойно ответил Мансам.

— Эх ты-и! — только и нашелся что сказать цыган и, повернув яркие черные глаза, испуганно уставился в сторону кладбища. — А не видал ты, малай, жеребца? — спросил он после. — У него туточка написано: «Шэ Вэ», — хлопнул он себя по бедру. — Гнедой весь.

— Видел, — сказал Мансам. — Вон туда ушел. — И махнул в сторону видневшегося вдали речного лога.

— Ну, побегу шукать. Доброго здоровья! — И цыган стащил картуз и поклонился, словно артист.

Когда удалился цыганский парень, Мансам услышал, как кричит кукушка в лесу. От ее слез, ясно различимых в одиноком крике, мальчику стало невмоготу. Она была такая же сирота и брошенный ребенок, как и он. И, желая посмотреть на родственную птицу вблизи, Мансам поднялся и пошел на ее голос. Он крался под березами, раскидистыми дубами, тихо обходил круглые шатры лещины — продвигался вперед только тогда, когда кукушка кричала, не хотел спугнуть ее. И крик ее раздавался все ближе и ближе. И наконец совсем близко, над самой головою. Стоя под большим дубом, Мансам прострелил взглядом сквозь пустоты меж ветвями и увидел птицу.

Дышал вечерний смуглый свет на вершинной зелени дуба. Ветки его казались кое-где бронзовыми. Мансам стоял, подняв голову. В руке он держал узелок. И вот же что странно! Крик кукушки вблизи был хриплым, почти грубым. Она сидела на сухой ветке, обратив полосатую грудь в сторону заката. Повернув голову набок, она уставляла круглый глупый глаз на солнце. Затем надувала зоб, долго хрипела, прежде чем гулко и бесчувственно прокуковать. Значит, грусть кукушкина только чудится нам! Это мы, мы сами грустим, слыша ее крик сквозь прозрачный воздух полей! Это наша печаль ложится тлеющей позолотой поверх тихой вечерней зелени леса.

Мансам затемно вернулся на станцию. Он помнил приглашение дежурного по станции, который так задушевно разговаривал с ним, но постеснялся идти в чужой дом. В узелке была еда, он не был голоден. А спать решил он на деревянном диване в вокзале.

Возле белой, смутной в сумерках станции было тихо. За палисадной оградой под деревом горел маленький костер. Две фигуры виднелись там. Сидела цыганка на своих раздутых юбках. Рядом цыган в шляпе что-то ел из миски, прижимая ее к груди. На костре стоял черный таганок.

Откуда-то сбоку ухнул и выпрыгнул на Мансама знакомый парнишка-цыган, рассмеялся.

— Ты почему туточки? — спросил он.

— Спать буду. Я не здесь живу. Утром на поезде поеду.

— Айда с нами кулеш есть.

— Не хочу, — отказался Мансам.

— Айда! Вкусный кулеш…

Потом парнишка убежал, перемахнул с разбегу через палисадник. Мелькнуло под рубахой голое тело темнее рубахи. Возле костра он о чем-то заговорил с женщиной, и та сердитым голосом отвечала. Забубнил что-то взрослый цыган. Опять заговорил, волнуясь и сердясь, мальчишка. И вдруг он снова появился — так же перемахнул через ограду и подбежал к Мансаму. В руке держал мясную кость, над которой шел пар.

— На, рубай! — передал он кость Мансаму, улыбнувшись с щедрым видом, вытер руку о рубаху и умчался назад.

Мансам зашел в пассажирский зал ожидания. Там ни души не было. Он устроился на широкую диванную лавку и принялся за вкусную баранину. Вскоре за окном прогрохотал, сотрясая землю, длинный, тяжелый поезд. Мансам сидел и думал о цыганском парнишке, которого никогда не забудет.

Вернувшись домой, Мансам хотел пойти в батраки и сам воспитывать сестру. Но взрослые из побратимов покойного отца решили по-другому. Мальчику велено было доучиваться, кончать школу, а жить перейти к соседке. Сестру же его определили к двум престарелым бобылям — Ляну и Муну, — которые жили совместно в одной избе.

Обоим старикам было уже за шестьдесят. Оба всю жизнь прошатались в батраках. Так и не женились и под старость купили на двоих домик, соединив свои капиталы.

Когда Мансам привел к ним сестру, старики выбежали навстречу, отпихивая друг друга в дверях. Первым подбежал Лян — хилый, узкобородый, маленький, но шустрый, быстрый, ласковый. Он подхватил узел с вещами и закружился, запел:

— Дочка наша пришла! Мы будем кормить ее белой рисовой кашей, а она нам будет рубахи шить!

Подбежал и огромный старик Мун с бородою густой и бурой, словно медвежья шерсть. По старинной моде он не стриг волос и носил их в виде пучка на макушке.

— Как здоровье твое, Мансам? — спросил он у мальчика, словно у взрослого.

— Здоровье хорошее, — ответил мальчик. — А у вас?

— Какие там гроши! — загремел старик и отмахнулся. — Сынок! Не в грошах счастье.

Старик Мун был глух, как тетерев. Улыбаясь, он склонился к девочке и погладил ее по голове.

— Ты будешь нашей дочкой, а? — загудел он. — Заходи, заходи в дом, будь хозяйкой!

И он взял девочку за руку, повел к дому.

Мансам уходил оглядываясь. Из трубы избушки вдруг повалил дым. Видно, старик Лян принялся стряпать праздничный обед.

Старик Лян был у них за хозяйку. С тех пор как у бобылей заимелся собственный дом, дому нужна стала хозяйка, и на место ее приспособился старик Лян. Он кашеварил, солил редьку, мыл полы и ставил заплаты на одежду Муна. А старик Мун дома бил баклуши — плел лапти, резал табак или храпел у себя за печкой. Зато слабосильный Лян больше не ходил на поле, серпа и мотыги не держал в руках. От домашней жизни хилый Лян располнел, и на щеках его выперли сморщенные пампушки. Лысина его стала белой и гладкой.

Прошло два года, как появился у них приемный ребенок. Теперь девочке стало четырнадцать лет, и глухой богатырь Мун уже больше не таскал ее на закорках по двору, словно маленькую. Такие шутки отошли, девка стала большая, полная.

За эти годы Мансам окончил школу и к зиме собирался подаваться в батраки — наняться к какому-нибудь середняку крестьянину. Сестру свою он навещал часто, но каждый раз уходил теперь от нее хмурый, беспокойный. Она никак не хотела учиться. Жила у стариков в лени, баловстве, только и знала, что жевать сахарные тянучки.

Однажды Мансам пришел к бобылям и удивился тишине, стоявшей в доме. Дверь была приоткрыта. Он вошел и увидел, что сестра стоит в углу, расстегнув кофточку, и прижимает к груди пушистого котенка. Она подняла голову, и лицо ее показалось брату новым, незнакомым. Почему-то испугался он и сердито приказал:

— Закрой грудь, бестолковщина.

Сестра выпустила котенка и медленно, словно нехотя, застегнулась.

— Ты зачем балуешься с кошкой? — строго спросил брат.

— Нельзя, что ли, с кошкой поиграть, — огрызнулась девочка.

— Ты в школу не ходишь, а вот чем занимаешься, — упрекнул Мансам.

— Мне в школе спать хочется!

— Почему же другим не хочется? Ты просто ленивая!

— Нет, не ленивая, не ленивая, — захныкала сестра.

Затем она посмотрела на брата — взглядом загадочным, смутным — и вышла за дверь. Брат остался один в чужом доме.

С этого дня болезненная тревога за сестру не покидала его. Неясная для самого юноши боль тлела и раздувалась и все сильнее жгла ему душу, и он ходил по селу как потерянный. Словно некий грозный, беспощадный и равнодушный бог приоткрыл перед мальчиком свой лик, и Мансам не знал, как спасти сестру от этого бога. А что может быть дороже для юноши, чем чистота сестры? Мансам мучился одиноко, и никто, кроме матери или отца, не смог бы помочь ему и успокоить.

Настала зима, и пришло письмо. Это было второе письмо, касающееся Мансама, но первое было настолько страшным и горестным, что уже никаких писем себе он не желал. Однако на этот раз пришло совсем иное письмо. Нашелся брат отца, когда-то партизанивший в Корее, пропавший без вести много лет назад. Теперь, сообщал он, живет во Владивостоке, большого чина красный командир. Он услышал о беде и гибели брата, жалко детей. Но он теперь не оставит их, приедет как-нибудь и заберет к себе.

Это было доброе письмо! Словно сверкнула улыбка отца сквозь тьму нависшей тревоги. Мансам немедленно ответил, десять раз перебелил свое письмо, чтобы оно «показалось» дяде. И, отправив письмо, принялся ждать. Ответ дяди много значил, ибо в послании Мансам сообщил, что они с сестрою согласны на немедленный переезд во Владивосток.

В ожидании ответа Мансам уже ничего не мог делать. Он так и не пошел наниматься в батраки, хотя многие хозяева готовы были взять к себе старательного, крепкого парня. Комитет бедноты тоже обещал поддержать сироту, если выставят ему невыгодные условия найма. Но Мансам не стал устраиваться. Он ждал. Он мог теперь только ждать. Хозяйка, у которой продолжал жить парень, ворчала: мол, не отгонишь его от окна. Это он высматривал посыльного из сельсовета или почтальона.

Так прошла зима, а весною пролетела по округе важная новость. Образуется сельская коммуна из безземельных одиноких батраков. Каждому на душу выделен будет гектар пахотной земли. А всей коммуне, значит, нарежут полей из расчета общего числа коммунаров. Поэтому чем больше батраков соберется под ее знамя, тем сильнее будет коммуна. И шестнадцатилетнего Мансама усиленно зазывали туда, но он отказывался. Зачем ему вступать в коммуну, если он скоро уедет во Владивосток, к дяде, и там они с сестрою будут учиться? И он показывал старое письмо, которое уже истрепалось и разорвалось по сгибу. Его уговаривали, ругали, жалели, смеялись над ним, но он на все отвечал стойкой верой и спокойствием. Он знал, что ответ от дяди придет!

И он дождался. К концу апреля пришло короткое, деловое письмо от дяди и немного денег. Дядя писал, что дело решенное: он приедет, очевидно, в начале лета, чтобы лично отблагодарить добрых соседей, приютивших сирот, а затем забрать племянника и племянницу. А пока что важные служебные дела удерживают его от поездки. За племянника он рад — ему очень понравилось, как хорошо Мансам пишет по-русски.

Мансам с этим письмом обошел подсела. Деньги почти все отдал своей хозяйке, лишь немного потратил на то, чтобы купить сестре китайских лент на косы.

Затем прошел май. Люди, приезжавшие пароходом из Хабаровска, всегда видели чисто одетого юношу, стоявшего на пристани. Проходя мимо него, многие приветливо заговаривали:

— Что, встречать дядю вышел?

— Да, — с ясной улыбкою отвечал Мансам.

— Должно быть, следующим пароходом приплывет.

— Наверное, — соглашался Мансам. — Он военный человек, у него много дел.

— Да-а, брат, скоро уедешь от нас…

— Видно, придется уехать, — улыбался парень. — Дядя родной нашелся, ничего не поделаешь.

— Эх, родня есть родня, чего там говорить, — сочувствовали ему. — Родной хлеб всегда слаще.

Но прошел июнь, затем жаркий июль, а ожидание продолжалось. Мансам по-прежнему выходил встречать каждый большой пароход, идущий от Хабаровска. Серая сатиновая рубаха, в которой он хотел показаться дяде, постепенно вылиняла на солнце, утратив свой нарядный вид. Сам парень от постоянной тревоги весь иссох, лицо его потемнело, из-под насупленных бровей нелюдимо сверкали черные глаза. И теперь люди, сходившие с пароходов, больше не подходили к нему. Они опускали головы, отводили взгляд, не в силах смотреть на него. А он стоял в стороне, на краю пристани, недоступный и отрешенный, худой, как палка.

И однажды он уже не появился к прибытию парохода.

Через много лет стало известно, почему дядя Мансама не мог приехать за детьми брата. Как раз в то самое лето он развелся со старой женою и завел себе другую, более молодую, и дело с переездом племянника и племянницы не могло, значит, состояться.

Осенью Мансам вступил в батрацкую коммуну. Располагалась она в большом здании шорной мастерской, когда-то принадлежавшей богатею, нынче раскулаченному и сосланному. Насчитывала теперь коммуна двадцать четыре человека неженатых батраков, из которых восемь были пожилые люди. Стариков Муна и Ляна тоже приняли, но жить они остались в своем кровном домике.

Государством был скуплен по льготным ценам весь первый урожай коммунаров, и теперь бывшая голь батрацкая зажила. Парни понакупили себе блестящих сапог, которые плотно облегали икры, и приоделись в модные кривые штаны галифе.

Теперь всей гурьбою ходили они в клуб на танцы и смело задирали хозяйских дочек. После танцев они допоздна расхаживали по селу, взявшись под руки, или сидели на жердях оград, словно воробьи, курили папиросы, шумели и горланили песни.

После осенних работ им особенно нечего было делать, и молодые коммунары гуляли, задавали себе пиры, покупая в лавке вдоволь белого хлеба и сладкую шипучую воду в бутылках. Жили в двух больших комнатах, молодые отдельно от пожилых. Спали вповалку на общих нарах.

Как-то поздним вечером, когда молодые коммунары с грохотом ввалились в казарму и стали укладываться на ночь, Мансам лежал на своем месте и держал перед собою тоненькую книжицу, которая называлась «Манифест Коммунистической партии». В этот вечер Мансам не ходил со всеми гулять, задавшись целью вникнуть в смысл книжки, чтобы понять близкие и самые отдаленные задачи своей коммуны. Пока парни раздевались, вешали на протянутую вдоль нар веревку одежду, шумно переговариваясь, Мансам пытался продолжить чтение, но тут подполз к нему верзила Пан, разоблачившийся уже до белья. Он значительно посмотрел на лежавшего Мансама, помолчал, затем произнес:

— Слушай, болтают, что твоя сестренка в интересном положении. Правда это?

— Что?! Кто… сказал? — с трудом выговорил Мансам.

— Да все говорят, — ответил Пан и, еще раз значительно посмотрев на товарища, уполз назад, на свое место.

Кто-то принялся рассказывать веселую и не очень пристойную историю, соль которой была в том, что беззащитная женщина сумела чем-то напугать в лесу тигра и тот в ужасе ускакал прочь. Парни были здоровые, молодые — от пятнадцати до тридцати лет, жили как монахи, хотя никто из них не давал монашеского обета, тяжко трудились, но не унывали и веселились как могли.

Вскоре потушили свет. Последние отдельные голоса стали стихать. Мансам лежал в оцепенении. Случилось то, чего он втайне больше всего боялся.

Так пролежал Мансам долгое время. Вся коммуна погрузилась в глубокий сон, в тишину, над которой витали во тьме невнятные бредовые слова, случайно вырвавшись из сновидения. Порою сотрясал эту тишину чей-то разбойничий бесчувственный храп. Из соседней комнаты, где спали восемь пожилых коммунаров, доносился негромкий кашель.

Мансам поднялся, ощупью нашел одежду, висевшую на веревке, бесшумно оделся.

Ночь была лунная, с неподвижным лютым холодом, разлитым над снегами. Дорога отзывалась шагам железным скрежетом, Мансам видел на ней свою одинокую тень.

Подойдя к домику бобылей, Мансам кулаком замолотил по запертой двери. Он до тех пор сотрясал ударами эту дверь, пока она не открылась. В сенях встретил старичок Лян со свечой в руке. Выхватив у него свечу, Мансам устремился в комнату. Подошел к лежавшей на полу сестре, нагнулся к ней. Она, лежа в постели, бессмысленно таращилась на огонь. Мансам сорвал с нее и отбросил прочь одеяло. Сестра вскрикнула. Тут парня ухватил сзади старик Лян, стал тянуть назад.

— Не смей! Как ты смотришь на свою сестру! — приговаривал старик.

Мансам вырвался и, размахнувшись тою же рукой, в которой была свеча, ударил Ляна. Свет погас. В темноте, слышно было, старик с грохотом обрушил что-то и упал. Вдруг схватили Мансама и сковали могучие руки. И тогда, бессильно повиснув в чужих объятиях, он заплакал.

Опять зажгли свет. Мансам сидел в углу, перед ним стояли испуганные старики. Бородатый Мун дрожал всем огромным телом, по жиденьким усам Ляна текла кровь.

— Ты чего это, эй! — гаркнул Мун. — Пьян напился в коммуне, что ли?

— Вы все звери, — крикнул Мансам, плача, — вас надо убить!

— Зачем нас убивать? — рассердился Лян. — Мы уже старые люди. Скоро сами умрем.

Мансам поднялся и, закрыв руками лицо, вышел из дома.

Старик Лян действительно к весне заболел и умер. Но даже перед смертью он не признался в том, что виновен, и все валил на Муна. Мол, часто приходилось уезжать то по делам, то к родственникам, а глухой в это время оставался наедине с девочкой.

От Муна тоже не добились признания, когда побратимы покойного Матвея Шина призвали старика к допросу. Он захохотал, когда ему объяснили, в чем обвиняется. С великой невинностью души Мун отвечал, что девочка просто толстеет, хорошеет, потому что идет ей на пользу пища, которую добывает он своим трудом. На него махнули рукой, но когда умер старик Лян, решено было забрать от него девочку, И это его страшно рассердило, он перестал здороваться с побратимами ее отца.

Допросы самой девочки ни к чему не привели — она лишь плакала, закусив свою черную косу, и дико смотрела на допросчиков.

Странно повел себя и Мансам. После того как девочку взяли от старика в другой дом, он совершенно переменился к сестре. Стал с нею ласковее, часто навещал ее, словно ничего не произошло. Говорить хоть с кем-нибудь о ее делах отказывался. Из своих заработков он купил ей новые башмаки. А между тем шло время и явное становилось все явнее.

Пришла пора весенних работ, и Мансам вместе со всеми коммунарами вышел на пахоту. Они весело распахали и засеяли свои общие немалые поля.

Затем прошумели первые весенние грозы, пригрело солнце, и вместе со злаками буйно взошел сорняк, началась прополка. Незаметно подошло лето: мотыжка, окучивание картофеля, продергивание кукурузы. И все эти труды коммунаров совершались на благодатной летней жаре, под живительными стрелами прохладных дождей, любовно выпадавших на широкую жаждущую землю. И раскатывались дальние громы, словно могучий смех довольных своими делами божеств.

Каждое утро в холостяцкую казарму коммунаров заходил старик Мун. Ему можно было идти к полю другой дорогой, но он желал выйти на работу со всем миром. Во дворе ярко светило раннее солнце, в казарме еще возились, потягивались и зевали лодыри, а усердные уже садились за стол, когда в дверях появлялась могучая фигура старика.

Некий молодой шутник сделал наблюдение, что когда Мун появляется на пороге, освещенный сзади солнцем, то можно увидеть, словно в обрамленной картине, не только пучок волос на макушке, но и все прочие достоинства деда. Это возможно было потому, что одежда на старике была совсем ветхой и холщовые штаны его настолько проредились, что на просвет были прозрачны. И кучка юнцов, посмеиваясь, караулила деда у дверей. Шутника, придумавшего подобное зрелище, звали Андреем, то был полутораметровый парень, самый молодой в коммуне, крепкий, как корень, и прыткий, как пружина.

Едва старик входил в дом и здоровался со всеми, Андрей подскакивал к нему, истово прижимая руки к бедрам, и быстро кланялся, говоря:

— Абай, жениться хотите?

Старик с ласковым видом отвечал, взмахивая рукою:

— Спасибо, спасибо, сынок! Кушай сам на здоровье, а я уже позавтракал.

И присаживался у порога на широкое полено.

— Хорошее утро, ребятушки, — гудел он. — Уж так и быть, посижу, подожду, пока позавтракаете. Вместе пойдем!

Молодые крестьяне принимались хохотать, старшие — ворчать на них. А дед, вытащив из-за шиворота длинную трубку, с невозмутимым видом принимался курить.

И никто в такое утро не мог, конечно, подумать плохого о старике. Никто не засомневался бы, что этот беспомощный старый богатырь таит в душе еще что-нибудь, кроме детской чистоты и великого добродушия. Сущность его казалась ясной и прозрачной, словно алмаз, лежащий на ладони. Но Мансам, приглядываясь к нему, не верил этой кажущейся человеческой ясности.

Он в эти дни бился над важным и неотступным вопросом, который возник сам собою. Не обладая мудрым терпением принимать человека таким, какой он есть, юноша желал недвусмысленно знать: все же — темен он или светел? Если зол, то в чем корень этого зла? А если добр, то зачем, зачем? Жалея, балуя напуганную своим неожиданным бедствием сестру, Мансам пытался узнать у нее истинного виновника этого бедствия. Он хотел бы увидеть того, кто не нашел в себе малой толики благородства, чтобы пожалеть четырнадцатилетнюю глупенькую сироту. Но сестра по-прежнему упорно молчала.

Он вспоминал отца, и ему казалось, что вот отец был совершенно ясный в своей доброте человек. Но его убили. Доброта отцовская зарыта в кладбищенскую землю на далекой станции Г. И вдруг что-то взорвалось в сердце Мансама, и гнев, и обжигающую кровь, и ненависть разнесло этим взрывом. Теперь он не искал больше корня зла и не допрашивал сестру, кто виновник. Он сам знал кто.

Виновата была мать. И напрасно было искать других виновников. И эта виновница скрылась в глубине огромной страны. Мансаму бывало теперь так грустно каждый день, что не хотелось по утрам просыпаться. Работа в поле давала усталость, от которой вечером хотелось спать, но ведь не ради этой усталости и безрадостного сна стоило жить дальше. И Мансам решил, что они двое, брат и сестра, которых даже родная мать предала, должны умереть. И надо это сделать до того срока, когда сестра-девочка родит. Сестра глупа, труслива, не захочет еще, но он как-нибудь управится с нею, заманит в лес. А для себя Мансам приготовил большой кусок опиума.

Но тут ему словно явился знак иной. Один человек из соседнего села ездил в Среднюю Азию за дешевым перцем и там на базаре встретился с Гиром Пя по прозвищу Бык. Он с Василисой, оказывается, жил не таясь вблизи небольшого узбекского городка. Пя Гир узнал земляка, пригласил к себе в гости. Он был очень удивлен, когда узнал, что обвиняется в убийстве Матвея Шина. Никогда, мол, никого не убивал, наверное, тот сам бросился с поезда. «Как бы то ни было, Бык Пя вовсе не желал прятаться», — рассказывал человек.

Мансам сходил к нему и взял адрес матери. Затем стал собираться в путь. Никто не пытался его удержать. Да по всему виду парня было ясно, что остановить его невозможно. Он никому и не отвечал, когда с ним заговаривали о поездке. Он ушел из коммуны, захватив с собою лишь свернутую и перевязанную шпагатом телогрейку. Никто не провожал его на пароход.

А недели через две, когда уже приступили пропалывать картофель, Мансам вернулся. С тою же свернутой телогрейкой в руке, и тот же белый шпагат был на свертке. Отдохнув день, он на другое утро вышел со всеми в поле. Никто особенно не приставал к нему с разговорами.

Правда, малыш Андрей все же спросил у него:

— Ну как? Отомстил?

— Нет, — сурово отрубил Мансам.

Ну, нет так нет. Коммунары совсем оставили его в покое. Перед ними тянулись бесконечные картофельные грядки, и надо было их пропалывать. Вытянувшись в журавлиную линию, люди продвигались через жаркое поле.

Вперед, как всегда, вырвался Михаил, родной брат шутника Андрея. То был отменный работник, непобедимый борец и лучший бегун на всю округу. Работал Михаил сразу двумя тяпками, чего никто другой не мог, и намного опережал остальных.

— Эй! Мишка! — кричал ему длинный Пан, без рубахи, с большой соломенной шляпой на голове.

— Чего? — выставлял из-за ботвы курчавую голову Михаил.

Остальные, предвидя передышку, выпрямлялись, потирали спины и стояли, опираясь на тяпки.

— Как пишется по-русски буквы «Хы»?

Пан и Михаил, самые слабые в русской грамоте, должны были изучать ее вместе, по-коммунарски помогая друг другу и в то же время соревнуясь в учебе.

И теперь, сидя на земле, видимый только по пояс за картофельными кустиками, Михаил чесал затылок. Затем поднял тяпку и что-то неуверенно начертал в воздухе.

— Молодец! — похвалил Пан. — А теперь пиши: «Наша-мишка-кушал-кошка», — скороговоркой выпалил он.

— Иге-ге! — закатился рядом Дюн, самый здоровенный из коммунаров.

Посмеялись и хотели продолжать работу. Но тут на дальнем краю поля появилась бегущая человеческая фигурка. Она взмахивала руками и высоким голосом что-то кричала. И в этом крике слышалось взволнованное желание вестника еще издали, голосом сердца, поведать новость, которую он нес на устах. Словно сообщение его касалось самого сокровенного, чего желали дети коммуны, не смея признаться об этом вслух (так оно и было, пожалуй!). Вскинув тяпки на плечи, коммунары заспешили к краю картофельного поля, по пути сплотившись в небольшую толпу.

Оказалось, что прибыл какой-то студент из Владивостока, у него с собою два направления на рабфак. Сельсовет послал студента в коммуну, и он сидит сейчас там, ждет, когда все соберутся, чтобы на совете избрать двоих, чьи имена впишут в листы направлений. И это надо сделать немедленно!

Шумя и гремя, как стая скворцов, коммунары двинулись к селу. Их было шестнадцать человек, молодых, жадных к жизни, тайно мечтавших разорвать путы судьбы, стать свободными, учеными — вырваться за пределы той разудалой неприкаянной бедности, в которой прошла вся предыдущая их жизнь. Доля более светлая, задумчивая и прелестная, нежели тяжкий труд ради лишь пропитания бедного тела, — вот что мерещилось каждому.

Часов шесть спорили коммунары, до хрипоты кричали друг на друга, марали и перемарали десять списков. Наконец остались в коротком списке только трое — малыш Андрей, Пан и Шин Мансам. Андрей подходил по всем статьям: и сирота, и стаж батрачества с восьми лет жизни, и начальную школу кончил, и комсомолец, и самый младший. Все то же самое было и у Пана, лишь одна статья была совершенно противоположная: Пан был самым старшим из кандидатов. Это и послужило причиною следующего спора.

— Андрюшка еще молодой! Ему только шестнадцать будет, а мне уже двадцать шесть! — кричал Пан, искривив от обиды лицо. — Я уже старый! Если мне сейчас не удастся на учебу, то все ухнуло, считай, в болото!

— Но у тебя с русской грамотой не шибко, — увещевали его товарищи. — Не поступишь ты на рабфак, а направление одно понапрасну испортишь! И ты уже матерый, на ногах стоишь. А Андрюшка сопляк еще. Так пусть учится малец! В люди выходит.

— А почему ему такое счастье, а мне нет? — кричал Пан.

— Слушай, брат! Какое счастье у всех у нас, ты сам знаешь, — обратился к нему Тимоша Эм, комсорг коммуны. — Все мы и сироты, и батраки, и дети батраков. Жизнь была собачья. Так пускай будет среди нас хотя бы один счастливчик! Пусть поедут учиться самый счастливый и… — тут Тимоша оглянулся, нет ли поблизости Мансама, потом тихо закончил: — и самый несчастный.

— А я, значит, ни то и ни се, да? У-у! — Пан горько разрыдался, уткнувшись лицом в нары…

Мансам находился в это время во дворе, сидел на камне, сжав голову руками и глядя в землю.

Выскочил из казармы вприпрыжку Андрей, подбежал к нему, бросился на колени и обнял его за шею.

— Ты, щенок лопоухий, чего сидишь? Кричи «ура»! — шумел он, глядя на товарища влажными от слез глазами. — Мансам, брат! Мы с тобой поедем учиться!

Так сама собою решилась судьба Мансама.

И вот прошло много лет. В тридцатые годы, когда они, окончив уже рабфак, учились в Дальневосточном университете, произошел однажды между друзьями следующий разговор.

— Помнишь, Мансам, как мы в коммуне жили? Эх, покупали в лавке белые булки, уходили в лозняк на берег Амура и там пировали, — говорил Андрей, студент словесного факультета.

Учение ему давалось тяжело, от бесконечных занятий и постоянного недоедания у него кружилась голова, отказывалась работать, и он тогда наголо сбрил волосы. Он считал, что так будет легче, да и на танцы в таком виде не пойдешь. Сразу две цели оказывались достигнуты: убит наповал соблазн — и хорошее воздушное охлаждение для горячей головы! И вот, наклоня эту блестящую круглую голову к другу, голодный студентик предавался воспоминаниям:

— Булки те были такие мягкие и упругие! Сожмешь ее рукою, а она вся там, в кулаке. А отпустишь — снова распухнет, вот диво-то какое! Я бы теперь пощупал такую булочку…

— А я часто представляю себе, — отозвался Мансам, поднимая глаза и отодвигая книгу, — как мы с сестрой пекли картошку в золе. Горячая была, с корочкой!

— Слушай, Мансам, а где теперь твоя сестра? — спросил Андрей. — Летом ездил к брату, не видел ее что-то в колхозе.

— Уехала в Тетюхе, — неохотно отвечал Мансам. — Замуж вышла, еще один ребенок родился.

— А вот помнишь, съездил ты тогда к матери… — осторожно начал Андрей. — Что с ней стало? Что там у вас было все-таки?

— Ничего, — ответил ему друг.

— Тайна госпожи Бовари, — пробормотал себе под нос Андрей и склонился над толстым учебником.

Но не успел он как следует погрузиться в его бездонные недра, где не пахло ни булками, ни печеной картошкой, вдруг услышал взволнованный, тихий голос друга:

— Я тогда приехал в городок утром и полдня просидел возле станции. Все не решался идти. Жара стояла страшная, а я надел телогрейку. За пазухой, под телогрейкой, висел у меня в петле молоток, я подобрал его по дороге на одной станции. Впоследствии я узнал, что такую же петлю под одежду пришил себе Раскольников. Только у него там висел топор.

— Ну и что дальше? Ты пошел к Быку Пя и тяпнул его молотком? — привскочил с места Андрей.

— Нет.

— Жаль! Уж я бы его прикончил, точно тебе говорю, — кровожадно уверял студент. — Что же тебе помешало?

— Цыганская свадьба. Я тогда на все решился и уже подходил к дому Быка, когда увидел эту свадьбу. Там, на окраине городка, был большой пустырь, а за пустырем находилась слободка из саманных домиков. Дома стояли без ограды, без дворов, неуютные такие. И жили там, по-видимому, оседлые цыгане, и была у них свадьба. Перед одним домиком горел костер, через него прыгали лохматые ребятишки. На крыльце сидели цыгане с гитарами, пели, стучали, играли, а перед ними танцевали женщины, дергали плечами, крутили юбками. Не знаю, может быть, то не свадьба была, просто праздник какой-нибудь или гулянка… Но я решил почему-то, что свадьба.

— Ну и что? При чем тут свадьба, если даже и свадьба? — удивился Андрей.

— Понимаешь… вспомнил я тогда одного цыганенка. Подумал вдруг: а что, если этот парень сейчас живет здесь и вот женится… Мысль была странная, конечно, но… — Мансам умолк и задумался.

— А что это был за цыганенок?

— Да так… Долго объяснять. Словом, не стал я никаких глупостей делать, Андрей, — махнул он рукою и уткнулся в книгу.

И Мансам вновь вспомнил тот печальный день, когда встретился с цыганским пареньком. И крик кукушки, которая была не то сиротою, забытой родной матерью, не то бесчувственной матерью, которая подкинула своих детей в чужое гнездо.

Андрей ждал продолжения рассказа, но, так и не дождавшись его, с досадой и сожалением посмотрел на друга: теперь из него слова не вытянешь. Таков уж был этот человек! И, вскоре примирившись с тем, что и на этот раз тайна друга не раскроется, студент вздохнул и, набравшись решимости, пал всей грудью на огромный учебник. Однако через несколько минут он снова отвлекся и вдруг произнес, щупая руками свою обритую голову:

— Иудушка Головлев.

— Что — Иудушка Головлев? — рассеянно спросил Мансам.

— Я, говорю, стал теперь лысым, как Иудушка Головлев.

— А он разве был лысый?

— Наверное. Точно не знаю. Но кажется — да.

И после этого наступило более продолжительное молчание…

И вновь видел Мансам, как это происходило там, на окраине пустыря, перед глиняным домиком. Туда доносилась цыганская музыка и залетали волны пахучего дыма от их костра.

Домик этот был особенно убогий, составленный из двух частей, соткнутых одним углом в виде буквы Г. Саманные стены жилища были брюхаты, кое-как слеплены. Казалось, их можно обрушить одним ударом ноги.

В пыли перед раскрытой дверью играли двое детей — полуголые загорелые девочка и мальчик. Девочка была его родной сестрой, Мансам сразу узнал ее. Вглядевшись же в мальчика, он испытал сложное мгновенное чувство: жалости, родства и отвращения.

Вдруг в дверях показался он, Пя Гир. В линялой майке, сильно похудевший, небритый, с ведром золы в руке. Он сразу же узнал гостя и, выкатив глаза, молча смотрел на него. Затем поставил ведро у порога и скрылся в глубине дома.

Минуту в доме стояло безмолвие. Лишь вдали гремела цыганская музыка над пустырем, подгоняемая частыми ударами бубна. Дети с любопытством смотрели на незнакомого человека.

И тут выбежала из дома она. Нечесаная, изменившаяся. Один рукав кофты был закатан, другой спущен.

— Ты пришел, Мансам… Зачем? — горько спросила она.

— Здравствуйте, матушка, — тихо произнес сын.

— Ага… Только сразу скажу тебе, что он не виноват. Мне бы он признался… А ты вырос, сынок, какой большой уже! Я знаю, зачем ты пришел. Но ты сначала спроси у него. Правда, спрашивать мало толку у дурака. Он и сам точно не знает, виноват или не виноват. Как нарежется пьяный, так ничего не соображает, точно и на самом деле бык. Попробуй сам спросить у него, может, добьешься толку. Только не убивай его, Мансам! Зачем тебе держать ответ за этакую дубину!

— Матушка, я не стану его трогать, — угрюмо ответил он.

— Знаю! Зна-ю!! — вскрикнула тут мать и, схватившись за голову, опустилась на корточки. — Ты пришел меня судить! Ну и суди, сынок! Суди! Вот я, собака, а вот мои щенята ползают! — показала она пальцем на испуганных ее криком детишек.

И вдруг она метнулась вперед и крепко обхватила ногу сына. Припав лицом к его колену, она забилась и негромко, дико и сдавленно вскрикнула. Он схватил ее за плечи и попытался оторвать от себя, но она не далась.

— Ты должен судить меня, в этом только мне облегчение, сынок, — бормотала она, не поднимая головы. — Сколько раз я хотела сама приехать, да не могла, не могла!

Мансам дотронулся до волос матери. Они были сухие, наполовину седые. С великой тоскою оглянувшись вокруг, он увидел, как вдали в розоватой жаре расплываются странные стены, крыши и деревья незнакомого города. Через обнаженный до мертвой пыльной глины пустырь летел призрачный дым от костра. Испуганные дети убежали за угол дома. И ликовала, гремела цыганская музыка вдалеке. Звучали бубны, заунывно тянули гортанные дрожащие голоса.

Он нагнулся и решительно, силой оторвал мать от себя. Она повалилась боком на землю. Мансам поднял ее и помог перебраться на порожек дома.

— Матушка, я ухожу, — сказал он. — Рад был повидать вас. Все у нас хорошо. Я работаю в коммуне… Сестра пристроена. Я ее не оставлю. Прощайте…

— Нет, ты не должен так уходить! — вскрикнула мать. — Разве же я когда позабуду, как ты плакал на пароходе, не хотел меня отпускать! О горе, горе!..

И плачущая мать начала подниматься с порога, хватаясь за косяк, медленно, словно перемогая бессилие после тяжелого недуга. Тогда Мансам, чувствуя, что сейчас жалость сомнет его и он страшно закричит или расплачется как ребенок, пошел прочь от дома, не оглядываясь.

Сзади наступила тишина, вдруг смолкла цыганская музыка. Тишина была загадочная, жуткая для Мансама. Словно целились в спину ему из ружья или подкрадывались неслышно, чтобы ударить по затылку. Ему хотелось быстро обернуться, посмотреть назад. Но он знал, что если сейчас оглянется, то может увидеть такое, от чего уйти будет уже не в силах. И тогда жалость убьет его. Он уходил от этой жалости, которую вызвала мать. Уходил потому, что хотелось ему быть свободным и что-то еще неведомое, удивительное узнавать в людях. И тут снова взмыла дружная ликующая песня цыган. И она провожала его, пока шел он через широкий жаркий пустырь.