1598, 21 февраля — Избрание на царство Бориса Федоровича Годунова

1598, 11 мая — 30 июня — Поход царя Бориса Годунова в Серпухов во главе войска, собранного против крымского хана Казы-гирея

1598, 3 сентября — Венчание на царство Бориса Годунова

1600 — Надстройка колокольни Ивана Великого в Кремле

1600–1601 — Дело о ссылке бояр Романовых

1600–1602 — Посольство из Речи Посполитой во главе с канцлером Великого княжества Литовского Львом Сапегой

1601–1603 — Голод и разбои в Московском государстве

1604, осень — Сбор и отправка войска для борьбы с Лжедмитрием I

1605, 13 апреля — Смерть царя Бориса Годунова, избрание на царство его сына Федора Борисовича

  «проспекта» Рюриковичей на «улицу» Годунова перейти дорогу было непросто. Тот факт, что все идет к пресечению древней династии понимал не один Борис Годунов. Его столкновение с кланом Шуйских, плачевно закончившееся для этой, остававшейся нецарской ветви рода легендарного князя Рюрика, тоже имело своим основанием неразрешенный династический вопрос. По сообщениям источников, князья Шуйские, взяв в союзники митрополита, сделали попытку «развести» царя Федора с его женой Ириной Годуновой. Характер «заботы» царедворцев, мечтавших одним махом справиться с «сильным» человеком — Борисом Годуновым, не оставлял сомнений в их истинных целях. Поэтому и гнев правителя оказался силен и справедлив. В 1592 году с рождением у царской четы царевны Феодосии у династии Рюриковичей появился шанс на продолжение, но и ему не удалось сбыться. Маленькая царевна умерла через два года. В Крещенский день 6 января 1598 года страшный в своем величии вопрос о переходе власти встал перед осиротевшими подданными после смерти царя Федора Ивановича.

По представлениям той эпохи нужно было опираться на прецедент, но никакого предшествующего случая, подобного этому, никто не помнил. Поэтому правила приходилось устанавливать самим и убеждать всех, что выбран лучший из возможных путей. Главным в делах престолонаследия оказалось соблюсти преемственность с предшествующим правлением. Прямой переход власти к Борису Годунову был невозможен, и это понимали все, в том числе и он сам. Согласно «Утверженной грамоте» об избрании в цари Бориса Годунова, волею царя Федора Ивановича правительницей государства была назначена именно царица Ирина, а патриарх Иов и Борис Годунов были всего лишь душеприказчиками покойного царя: «А после себя великий государь наш царь и великий князь Федор Иванович всеа Русии самодержец на всех своих великих государьствах скифетродержания Росийскаго царьствия оставль свою благоверную великую государыню нашу царицу и великую княгиню Ирину Федоровну всеа Русии; а душу свою праведную приказал отцу своему и богомолцу святейшему Иеву патриарху московскому и всеа Русии, и шурину своему царьскому, а великие государыни нашей брату, государю Борису Федоровичю»[17]. Пока существовала хотя бы гипотетическая возможность правления оставшейся вдовствующей царицы Ирины Федоровны, такой поворот событий тоже нельзя было игнорировать. Поэтому к ней первой и обратились. «Пискаревский летописец» свидетельствует, что она «прияша власть скипетра Московского государьства» по «благословенью и моленью» патриарха Иова и всего Освященного собора, а также по «челобитью Руския державы Московского государьства бояр и окольничих, и дворян и всяких чинов людей и всего православного християнства». Суть этого обращения с челобитной к царице Ирине Федоровне объясняется тем, что на нее легла ответственность мирной передачи власти следующему русскому самодержцу. Власть передавалась ей «на малое время, покамест Бог царьство строит от всех мятежей и царя даст. И кресть ей целоваша вся земля Расийского государства».

Это известие «Пискаревского летописца», впервые обнаруженного и опубликованного только в середине 1950-х годов, историки восприняли по-разному. М.Н. Тихомиров полностью доверял автору летописи, как «непосредственному очевидцу событий» и вообще считал, что «царица Ирина была избрана на царство именно Земским собором»[18]. Л. В. Черепнин спорил: «Зачем Ирине было нужно принимать на себя «власть скипетра Московского государьства», если через девять дней по смерти мужа она ушла в монастырь? Об обращении к Ирине представителей разных чинов «всея Руския земли» говорит и Утвержденная грамота, но, по ее сведениям, царица им «отказала»»[19]. Оригинальную, но не подтверждаемую источниками, трактовку предложил Р.Г. Скрынников, считавший, что Борис Годунов хотел «закрепить трон» за сестрой и «учредить правление царицы»[20]. А.А. Зимин, напротив, не сомневался, что «переход власти к царице Ирине, как вдове бездетного монарха, был естественным, но оказался недолговременным»[21].

Свидетельство такого ключевого документа как официальная «Утвержденная грамота» об избрании Бориса Годунова на царский престол все же должно быть принято во внимание в первую очередь. Существуют документы, изданные от имени одной царицы Ирины Годуновой. 8 января 1598 года она, как установила С.П. Мордовина, одним из первых своих указов объявила амнистию по всему государству, из тюрем были выпущены «тюремные сидельцы», причем это мероприятие коснулось даже закоренелых преступников («самых пущих воров»), которых «с поруками», но выпустили на свободу[22]. В разрядных книгах сохранилось упоминание об указе царицы Ирины-Александры 17 января 1598 года (практически, через два дня после принятия ею пострига), о назначениях на службу на воеводства в Псков и Смоленск, куда были отправлены бояре князь Андрей Иванович Голицын и князь Тимофей Романович Трубецкой. А.П. Павлов, упоминая об этих назначениях, точно определил суть первоначально сложившегося порядка: «в обстановке междуцарствия… глава Боярской думы Ф.И. Мстиславский признает законной власть прогодуновски настроенного патриарха Иова и царицы Ирины (иноки Александры) Годуновой»[23].

Удаление из столицы двух членов Боярской думы накануне принятия важнейшего решения о царском избрании само по себе показательно для политики правителя Бориса Годунова. Но еще более интересно для понимания скрытых механизмов годуновской политики времен его избрания на царство то, что представители главнейших родов в Думе — Голицыны и Трубецкие — придерживались противоположных позиций. Смоленский воевода князь Тимофей Романович Трубецкой был явным сторонником Годунова, чего не скажешь о назначенном воеводою в Псков князе Андрее Ивановиче Голицыне, более близком к «романовской» партии. В дальнейшем у обоих бояр возникли местнические счеты с воеводами, находившимися в Пскове и Смоленске и, чтобы разрешить спор о «местах», они били челом «государыне царице и великой княгине Александре Федоровне всеа Русин»[24]. Разбирала местнические споры князя Андрея Ивановича Голицына с князем Василием Ивановичем Буйносовым-Ростовским и князя Тимофея Романовича Трубецкого с князем Василием Васильевичем Голицыным Боярская дума. Однако указы воеводам о принятых решениях по их делам от имени «государыни царицы и великие княгини иноки Александры Федоровны всеа Русии» передавал патриарх Иов. Приговор по местническому делу тоже выглядел необычно, в принятии решения по этим абсолютно светским делам участвовал патриарх «со всем освященным вселенским собором»[25]. О давнем местническом споре Трубецких и Голицыных, ведшемся с времени царствования Ивана Грозного, было хорошо известно. Поэтому снова столкнув между собою в Смоленске лояльного князя Тимофея Романовича Трубецкого с князем Василием Васильевичем Голицыным, безуспешно пытавшим оспорить прежнюю местническую «потерьку» своего рода, правитель Борис Годунов заранее готовил почву для будущей «предвыборной» борьбы. При этом соблюдалась видимость справедливости, так как в обоих случаях было принято решение «выдать головою» воевод, — кн. В.И. Буйносова-Ростовского обиженному кн. А.И. Голицыну, а не послушавшегося указа царицы-инокини кн. В.В. Голицына, — кн. Т.Р. Трубецкому.

О переходе власти к вдове царя Федора Ивановича писал еще один современник князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский в своей повести: «Благочестивая же царица Ирина по плачевном оном времяни скипетродержавствуя под правителством единородного брата своего предиреченного Бориса Годунова»[26]. Но она все-таки не собиралась сама оставаться во главе Московского государства («не изволила престол свой содержати»). Тогда ей следовало благословить преемника власта царя Федора Ивановича, но и здесь она не стала действовать самостоятельно или по одному совету с братом. Царица Ирина «не благословила» на царство боярина Бориса Годунова, несмотря на обращенные к ней просьбы патриарха Иова и всего Освященного собора. Не откликнулась она и на компромиссный вариант, который тоже упоминается в «Утверженной грамоте». Царицу Ирину Федоровну молили не покидать «до конца» своих подданных, а оставить все, как было раньше и указать «правиги» своему брату и шурину царя Федора Ивановича («по его царьскому приказу, правил он же государь Борис Федорович»).

Главным в этот момент оказалось то, что все должны были непременно видеть, что избрание Бориса Годунова произошло не по желанию людей, а по Божьему промыслу. Важно это было и для самого Бориса Федоровича, не соглашавшегося принять царский престол только из рук сестры. Более того «государев шурин и ближней приятель» в ответ на обращение и мольбы к нему был непреклонен и клятвенно, «со многими слезами и рыданием» утверждал: «Не мните себе того, еже хотети мне царьствовати, но ни в разум мой прииде о том, да и мысли моей на то не будет. Как мне помыслити на таковую высоту царьствия и на престол такого великого государя моего пресветлого царя»[27]. Действительно, не один Борис Годунов понимал, что должны быть очень веские причины передачи царского трона от князей Рюриковичей к боярам Годуновым. Он и сам предлагал избрать более достойных, чем он. Только все понимали как могли быть далеки подобные предложения многолетнего правителя царства от его истинных желаний.

И здесь трудно переоценить услугу, оказанную в дни царского избрания патриархом Иовом. Он нашел в книгах священного писания все необходимые обоснования и освободил Бориса Годунова от ненужных клятв в том, что тот не дерзает взойти на осиротевший престол. Как и все, и даже лучше других, он должен был видеть, что происходило с Борисом Годуновым. Но с патриарха был больший спрос, к нему приходили люди за советом и не сдерживались в обличениях явного стремления правителя к овладению царским троном: «что, отче святый, новотворимое сие видеши, а молчиши? — И совесть сердца его, яко стрелами устрелено бывайте и не могий что сотворити, еже семена лукавствия сеема видя»[28].

Дело царского избрания решили провести «всею землею», отсрочив заседание собора представителей всех чинов Московского государства «до Четыредесятницы», то есть до окончания 40-дневного траура после смерти прежнего царя. За это время в Москву должны были съехаться представители из разных городов — «весь царьский сигклит всяких чинов, и царства Московского служивые и всякие люди». Им предстояло участвовать в выборах будущего царя или, точнее, в его «предъизбрании», потому что без явных знаков Божественного одобрения, даже общего соборного признания было недостаточно. На соборе, по разным подсчетам, собралось около 500–600 человек, имена которых известны как из перечисления в самой Утвержденной грамоте, так и из подписей («рукоприкладств») на обороте.

Основные споры у историков вызывает характер соборного представительства, относящийся к более общей проблеме законности царского избрания. В.О. Ключевский первым отнесся к земскому собору 1598 года, как правильно избранному и показал его принципиальное новшество — «присутствие на нем выборных представителей уездных дворянских обществ». Как обычно, он выразил свою концепцию в афористичной манере: «Подстроен был ход дела, а не состав собора»[29]. С.П. Мордовиной в специальном исследовании об «Утвержденной грамоте» удалось уточнить многие детали созыва собора. Она оспорила мнение Ключевского о наличии на соборе выборного дворянского представительства и показала, что столичные служилые люди — стольники, стряпчие, московские дворяне (кроме одного чина — жильцов) были представлены на соборе по принципу «поголовной мобилизации», а выборные дворяне из «городов» тоже служили в это время в столице[30]. Другой исследователь истории избирательного собора 1598 года А.П. Павлов все-таки склонен видеть в его составе сочетание «чиновно-должностного» и «территориально-выборного» принципов представительства[31]. В любом случае у историков нет сомнений в правомочности собора, а разговоры о попытке правителя Бориса Годунова оказывать прямолинейное давление на его решения остаются разговорами.

Земский собор с участием патриарха, Освященного собора, Боярской думы и сословных представителей открылся 17 февраля 1598 года: «Февраля в 17 день, в пяток на мясопустной неделе, святейший патриарх московский и всеа Русии, велел у себя быти на соборе о Святем Дусе сыновей своим пресвященным митрополитом, и архиепископом, и епископом, и архимаритом, и игуменом, и всему освященному собору вселенскому, и боляром, и дворяном, и приказным и служилым людям, всему Христолюбивому воинству, и гостем, и всем православным крестьяном всех городов Росийского государьства»[32]. На соборе снова возникла одна-единственная кандидатура Бориса Годунова, о которой только и говорил патриарх Иов: «мысль и совет всех единодушно, что нам мимо государя Бориса Федоровича иного государя никого не искати и не хотети».

Права Бориса Годунова на престол обосновывались помимо всего прочего благословением на царство, якобы, полученным правителем государства от царя Ивана Грозного и его сына Федора. Обращение к авторитету прежних царей понадобилось в соборных заседаниях для того, чтобы доказать «богоизбранность» власти будущего царя Бориса. В «Соборном определении» об избрании Бориса Годунова говорилось: «тако и Бог предъизбра; на нем же бо и обоих царей благословение бысть, царево бо сердце в руце Божии, еже цари рекоша, сие Бог благоизволи». Позднее этот аргумент будет еще более подробно развит и обоснован в «Утвержденной грамоте» и все акценты будут сделаны на том, что Борис Годунов уже проявил себя как исполнитель воли и даже «сын» царя Ивана Грозного. В соборном документе рассказывалось, как будущая царица Ирина еще семилетней девочкой попала во Дворец вместе с братом и жила там до своей свадьбы с царевичем Федором Ивановичем. Тогда сам царь Иван Грозный преподал первые уроки будущему правителю: «а государь наш Борис Федорович при его царьских пресветлых очех был всегда безотступно по тому же не в совершенном возрасте, и от премудрого его царьского разума царственным чином и достоянию навык». Еще более Борис Годунов был приближен после несчастной смерти царевича Ивана Ивановича. «Какова мне Богом дарованная дщерь царица Ирина, таков мне и ты, Борис, в нашей милости как еси сын», — так передавали слова царя Ивана Грозного, сказанные после смерти его наследника. Потом, умирая, царь Иван Грозный «приказал» Борису Годунову охранять «от всяких зол» царя Федора Ивановича и его царицу Ирину, что правитель и исполнил. В «Утвержденной грамоте» подробно рассказано о пути Бориса Годунова и его заслугах. Особенно выделена победа над крымским царем Казы-Гиреем в 1591 году, после которой на Бориса были возложены царские знаки самим царем Федором Ивановичем: «от его царьских рук на выю свою возложения чепи от злата Аравийска, и царьские багряницы его царьских плеч» Не менее символичными были подаренные Борису сосуды из царской казны, связанные памятью с началом московского княжеского дома и борьбой с Ордой: «и судна златого зовомый Мамай прародителя своего великого государя Дмитрея Ивановича Донского, которые взял у безбожного Мамая, как его победил».

В первый день соборных заседаний 17 февраля 1598 года удалось договориться о «предизбранной» кандидатуре Бориса Годунова. На следующее утро, в субботу 18 февраля, начались молебны в Успенском соборе в Кремле, продолжавшиеся три дня. После них представители всех чинов пошли в Ново-Девичий монастырь, чтобы просить царицу-инокиню Александру Федоровну и ее брата Бориса Годунова согласиться с «советом и хотением всея земли», поддержанным патриархом и освященным собором. Но в понедельник 20 февраля опять ничего не произошло: государыня «не пожаловала», а Борис Федорович «милости не показал же». Более того, Борис Годунов продолжал убеждать патриарха Иова, «что ему о том и в разум не придет». Конечно, это был ритуал, но ритуал необходимый, прояви Борис нетерпение и пропусти что-то важное в этот момент, то ему уже никогда бы не простили отсутствия смирения перед мнением «мира», то есть народа. Даже те, кто позднее обвинял Бориса в «похищении» престола не могли разобраться, «хотя или не хотя воцарился правитель Борис Федорович»[33]. Борис Годунов продолжал всячески демонстрировать, что смирился перед волею народа. Отказывая «о государьстве», Борис Годунов не отказывался «о земских делех радети и промышляти» вместе с другими боярами. Как напишет автор «Повести, как восхити царский престол Борис Годунов», «егда нарицали его царем, тогда в наречении являлся тих, и кроток, и милостив»[34]. Однако смирение Бориса Годунова было обманчиво, он продолжал деятельно работать над тем, чтобы все-таки найти свой путь к престолу.

В Москве развернулась настоящая агитация за избрание Бориса Годунова на царство. В ход шли самые разные приемы: подкуп, лесть, увещевание, запугивание. Считается, что апофеоз предвыборных «технологий» начала XVII века случился в момент знаменитого похода москвичей в Ново-Девичий монастырь с целью «умолить» Бориса принять царский венец. Красочный рассказ летописей и сказаний, ставших источниками «Истории Государства Российского» Н.М. Карамзина, а вслед за ним и пушкинского «Бориса Годунова», заслуживает внимания сам по себе. В нашем восприятии под обаянием литературного гения А.С. Пушкина некоторые акценты сместились и мы воспринимаем события так, как прочитали в исторической драме, а не в тексте памятников времен Смуты. Надо помнить, что избрание Бориса Годунова на царство было делом не одного дня. В Русском государстве впервые знакомились с тем, как должно происходить царское избрание. Правитель действовал не один, а во главе целого клана своих друзей и ближайших родственников Годуновых, Сабуровых и Вельяминовых, вполне обоснованно ожидавших для себя будущих царских милостей. Но активны были и противники Бориса Годунова, со слов которых воспроизводятся все обвинения ему в принуждении к выбору именно годуновской кандидатуры на царский престол.

То, что после Н.М. Карамзина и А.С. Пушкина стали называть спектаклем, на самом деле было частью определенного общественного договора, отражавшего в умах жителей Московского государства своеобразное представление о том, что дозволено боярской власти, и какое право принадлежит «миру». Поэтому прав С.Ф. Платонов, заметивший: «Можно считать окончательно оставленным прежний взгляд на царское избрание 1598 года как на грубую «комедию»»[35]. Хотя историки по-прежнему разделены в своих оценках земского собора: А.А. Зимин считал, что не обошлось без «приемов социальной демагогии», Р.Г. Скрынников склонен думать, что собор «многократно менял свои формы и состав». Но, пожалуй, никто бы не стал спорить с оценкой земского собора 1598 года, данной Л.В. Черепниным: «Учредительный акт, им совершенный, — «поставление» главы государства — во многом определил дальнейшее направление политики России»[36]. Важнейшей особенностью собора 1598 года стало то, что он показал, что государственную власть царь получает из рук «мира», от имени которого действовал патриарх с освященным собором и чье мнение выражал «совет всея земли».

Наконец, настало утро вторника сырной (масленой) недели, 21 февраля 1598 года, когда решился неподобающий этому разгульному времени перед Великим постом серьезнейший вопрос о царе. Еще с утра, когда из Кремля двинулся крестный ход с Владимирской иконой Богоматери и другими святынями, все было по-прежнему зыбко и неопределенно. «Борисовы рачители» много дней безуспешно пытались воздействовать на царицу Ирину. Ей не удалось удалиться из мира, как она того хотела и, наверное, давно обещала своему супругу царю Федору Ивановичу. «Мир» доставал ее своими страстями: «И такоже докучаемо бывайте от народа по многи дни. Боляре же и вельможи предстоящий ей в келии ея, овии же на крылце келии ея вне у окна, народи же мнози на площади стояше»[37]. Царица Александра Федоровна по-прежнему отказывалась и за себя, и за брата согласиться на обращенные к ней мольбы, хотя и не могла скрыть своего умиления и растерянности: «и у меня на то мысли никак нет, а у брата нашего у Бориса по тому же никак мысли и хотения на то нет же, сведетель и сердца наши зрит Бог. А будет на то святая Его воля будет, яко же годе Господеви, тако и буди»[38]. Пусть кто хочет обвинит после этих слов царицу и инокиню Александру в неискренности, однако, кажется, что она всей жизнью доказывала обратное. Не случайно, что и позднее «Новый летописец» приводил сказанные ею слова, не подвергая их никакому сомнению: «отоидох, рече, аз суетного жития сего; яко вам годно, тако и творите»[39].

Оставалось просить ее снова и снова. И дальше разыгралась знаменитая сцена получения согласия затворившейся в келье царицы-инокини Александры Федоровны на царствование ее брату Борису Годунову. Автор «Иного сказания» приводит подробности некоторых избирательных приемов того времени и описывает явное принуждение к голосованию. Он показывает, что во всем, что происходило в стенах Ново-Девичьего монастыря не было никаких знаков Божественного промысла, а была лишь издевка и скомороший выворот обстоятельств, игра в выборы, сопровождавшаяся фальшивыми слезами и демонстрацией волеизъявления по команде закулисных дирижеров. «Мнози же суть и неволею пригнани, — писал автор повести, — и заповедь положена, аще кто не придет Бориса на государство просити, и на том по два рубля правити на день. За ними же и мнози приставы приставлены быша, принужаемы от них с великим воплем вопити и слезы точити. Но како слезам быти, аще в сердцы умиления и радения несть, ни любви к нему? Сия же в слез ради под очию слинами мочаше». На этом фантазия тех, кто непременно хотел склонить царицу Александру к выбору Бориса Годунова на царство, не иссякла. Автор «Иного сказания» убеждает читателей, что бояре заставили москвичей сыграть роль массовки в этом грандиозном спектакле, устроенном для одной потрясенной судьбой и обстоятельствами зрительницы: «Предстоящий же пред нею внутрь келии моляше ея преклонит ушеса, и внимати к молению народному, и прозрети на собранное множество народное и слезное их излияние и вопль прошения ради Бориса царем на Московское государство. Она же, егда хотяше на народ позрети и видети бываемая в них и егда хотяше обратится к прозрению в окно, велможи же предреченнии они Борисовы рачители, предстоящий ту внутрь келии, помаванием рук возвестят вне келии у окна на крылце стоящим. Они же возвестят такое же помаванием рук своих приставом у народа приставленным». Кстати, что за деталь! Упоминаемая здесь подача сигнала — «помование», используемая сторонниками Бориса Годунова, Лучше всего другого разоблачала неправедное искание власти будущим царем. Все это подчеркивало вину и ответственность людей, устранившихся от самостоятельного решения и позволивших играть собою: «и повелевают народу паст на землю ниц к позрению ея, не хотящих же созади в шею пхающе и биюще, повелевающе на землю падати и, востав, неволею плакати; они же и не хотя, аки волцы, напрасно завоюще, под глазы же слинами мочаще, всях кождо у себе слез сущих не имея. И сице не единова, но множицею бысть. И таковым лукавством на милость ея обратиша, яко, чающе истинное всенародного множества радение к нему и не могуще вопля и многия голки (шут — В.К.) слышати и видети бываемых в народе, дает им на волю их, да поставят на государство Московское Бориса»[40].

В «Утвержденной грамоте», естественно, чувства толпы описаны по-иному, подобающе торжественному статусу события: «а окрест кельи, и по всему монастырю и за монастырем, все православное крестьянство всея Руския земля с женами и с детьми, великий плач и рыдательный глас и вопль мног испущаху». Но ни крестный ход, ни чудотворные иконы, казалось, так и не смогут ничего изменить. Борис твердил патриарху Иову и пришедшим с ним людям: «О государь мой отец святейший Иев патриарх! Престани ты, и с тобою весь вселенский собор, и бояре, престаните от такового начинания». Он никак не соглашался принять «великое бремя, царьски превысочайший престол». Для получения согласия Бориса Годунова использовали «светские» аргументы и патриарх Иов ссылался на то, что «безгосударное» время может быть использовано врагами Московского государства и православной веры: «И услышав о том окрестные государи порадуются, что мы сиры и безгосударны, чтоб святая наша и непорочная крестьянская вера в попранье не была, а мы все православные крестьяне от окрестных государей в расхищенье не были».

Сначала, как известно, всеми правдами, но в том числе и неправдами, убедили царицу и инокиню Александру Федоровну, произнесшую требуемые слова: «даю вам своего единокровного брата света очию моею единородна суща: да будет вам государем царем и великим князем всеа Русии самодержцем». Дальше уже она должна была освятить своим царским саном выбор Бориса Годунова и убедить брата принять бремя царской власти. Впервые услышав слова царицы Александры Федоровны об этом, Борис не смог удержаться «из глубины сердца воздохнув». Такая живая деталь, приведенная в «Утвержденной грамоте», похоже вписана в ее текст очевидцем всего происходившего. Скорее всего, — патриархом Иовом. Но если все этапы избрания Борис Годунов проходил как человек, показывая, что и ему не чужды ни страх, ни слезы, то закончил он этот день как царь, сразу и точно выразив то, что от него давно ждали: «Аще будет на то воля Божия, буди так»[41].

21 февраля 1598 года Борис Годунов был наречен на царство прямо в Новодевичьем монастыре и после этого оставался там еще несколько дней. Торжественный въезд «Богом избранного» великого государя царя и великого князя Бориса Федоровича «всеа Русии самодержца» в Кремль и молебен в Успенском соборе состоялись в прощенное воскресенье 26 февраля 1598 года. В этом опять было много продуманного и символичного. Царь Борис Годунов начал с того, что «наедине беседовав не мало время» с патриархом Иовом, получил его благословение и просилу Освященного собора прощения грехов. Его подданные, в свою очередь, тоже получили царское прощение. В прямом смысле, с самых первых шагов в Кремле, Борис Годунов стал утверждать духовную преемственность полученной им власти с властью царя Ивана Грозного. Он молился перед гробами царей Ивана Васильевича и Федора Ивановича, а также царевича Ивана Ивановича, в кремлевском Архангельском соборе и просил их о небесном заступничестве: «помолитеся и о мне, и помозите ми». Все должны были увидеть, что у царя Бориса Годунова нет радости от свалившейся на него царской власти и он начинал свое правление со строгой молитвы и Великого поста: «получив же благословение и прощение к подвигу к посному, тщашеся на духовный подвиг святую четыредесятницу совершити». По-прежнему царь Борис Годунов не занимал царские покои и не возвращался на свой двор в Кремле, а ездил к сестре царице и инокине Александре Федоровне в Ново-Девичий монастырь, чтобы вместе с нею провести начало поста. Упустить эту деталь, значит не понять очень важный духовный перелом, происходивший в то время с царем Борисом Годуновым. Уединившись для молитвы в Ново-Девичьем монастыре, он как будто хотел очиститься от всех прежних прегрешений, тысячи раз повторяя слова покаянного канона Андрея Критского, открывавшего молитвы первой недели Великого поста: «Помилуй мя Господи, помилуй мя». Не прошло это незамеченным и для современного летописца, записавшего, что царь Борис Годунов «приидоша из Девичья монастыря к Москве в государевы хоромы, уговев Великого поста неделю на Зборное воскресение; к царице же Александре ездиша в Новой Девичей монастырь по вся дни».

9 марта 1598 года был установлен праздник Богородицы и крестный ход, которым полагалось впредь отмечать состоявшееся избрание Бориса Годунова на царский престол. «Новый летописец» писал, что «празноваху той день пречистая Богородицы до приходу Ростригина»[42] (то есть до войны с самозваным царевичем Дмитрием). 15 марта 1598 года по всем монастырям и церквям была разослана окружная грамота патриарха Иова, рассказавшая о том, что происходило в Москве со времени смерти царя Федора Ивановича и как избирали царя Бориса Годунова. Повсюду должны были петься трехдневные молебны о здравии царской семьи и возноситься молитвы о многолетии его царствования. К патриаршей грамоте была приложена «Роспись, как Бога молити в октеньях и многолетие петю». Эта роспись вносила изменения в текста церковных служб, связанных с упоминанием нового царя. Но, царица Александра по-прежнему поминалась на ектеньях самой первой: «Помолимся о благоверной царице и великой княгине иноке Александре, и о державном государе нашем благоверном и христолюбивом царе и великом князе Борисе и о его благоверной царице и великой княгине Марье, и о благоверном царевиче Феодоре, и о благоверной царевне Ксении, и о патриархе нашем имярек (аще ли где митрополит, или архиепископ, или епископ и того и поминати); «о пособлении и укреплении христолюбивого воинства», и вся прочая октенья по ряду»[43]. Таким образом, новый чин очень точно отражал роль царицы-иноки Александры, патриарха Иова и Освященного собора в делах царского избрания. Кроме того, на церковных молебнах и службах многие подданные впервые должны были узнать не только имя нового царя, но и имена его жены и детей, что говорило о начале новой династии. В этом царь Борис Годунов отступил от старины и придет время, когда ему вспомнят ненужные «приклады» с упоминанием на ектеньях его семьи. Кощунственным покажется и то, что золотой ларец с патриаршим экземпляром «Утвержденной грамота» об избрании на царство Бориса Федоровича поставят к мощам московского митрополита Петра, вскрыв для этого раку чудотворца и небесного покровителя Московского государства.

Даже успешное воцарение, еще не освободило царя Бориса Годунова от необходимости доказывать, что это было всего лишь избрание первого среди равных. Не случайно такой его критик как дьяк Иван Тимофеев будет подчеркивать, что Борис «первый в Росии рабоименный царь»[44]. Но исторический спор 1598 года уже был выигран Борисом Годуновым у своих политических противников, и первые же решения по местническим делам князей Голицыных показали новую расстановку сил в Боярской думе. Царю Борису Годунову можно было не бороться с оппозицией, которой, по большому счету, у него и не было. «Новый летописец» писал, что «князи же Шуйские едины ево не хотяху на царство», все же другие, наоборот, «чаяху от него и впредь милости, а не чаяху людие к себе от него гонения». Боярин князь Василий Иванович Шуйский явного недовольства не выказывал, его подпись стоит в «Утвержденной грамоте» сразу же за рукоприкладством главы Боярской думы князя Федора Ивановича Мстиславского. Другой князь Дмитрий Иванович Шуйский состоял в свойстве с Борисом Годуновым, оба они были женаты на сестрах — дочерях приснопамятного Малюты Скуратова. Просто князья Шуйские одним своим происхождением из Рюриковичей продолжали представлять угрозу для новой династии, также, как другие недовольные и обойденные князья Голицыны из Гедиминовичей, чьих подписей как раз и нет под грамотой. Но самыми главными претендентами были ближайшие друзья — бояре Романовы, у которых было больше «родственных» прав на престол, как у двоюродных братьев самого царя Федора Ивановича. В этом и состояла драма царя Бориса, а вместе с ним, как окажется, и всего Московского государства.

Подданным царя Бориса Годунова хотелось настоящего подтверждения Божественной предназначенности его власти и он сделал так, что очень быстро все признали его за царя. Бывший многолетний правитель умел угадывать желания людей, поэтому он отложил венчание на царство. Вместо этого царь Борис Федорович отправился во главе всей государевой рати в поход в Серпухов для борьбы с крымским царем. Однажды в 1591 году слава победителя «безбожных агарян» и ревнителя православной веры уже помогла укрепиться Борису Годунову как правителю государства. Теперь ему было еще важнее повторить свой успех. Но не менее значимым оказалось и то, что, выходя в поход, царь Борис Годунов должен был провести смотр всего войска. Обычно перед выступлением на войну воеводы получали жалованье. Щедрые выплаты, на которые и раньше не скупился Борис Годунов, еще больше привлекали служилых людей на его сторону. Статья «О походе в Серпухов царя Бориса» вошла потом в «Новый летописец», что также свидетельствует о значимости этого события в истории начала царствования Бориса Годунова: «Того же году после Велика дни, не венчался еще царским венцем, пошол в Серпухов против Крымского царя со всеми ратными людми; и приде в Серпухов и повеле со всее земли бояром и воеводам с ратными людми идти в сход, и подаяше ратным людем и всяким в Серпухове жалование и милость великую. Они же все видяше от него милость, возрадовались, чаяху и впредь себе от него такова жалованья»[45].

Серпуховский поход длился недолго, царь Борис Годунов пришел 11 мая, и стоял там с государевым полком до Петрова дня 29 июня. Уже на следующий день 30 июня 1598 года основные силы войска двинулись в Москву. Вызванную по этому случаю в полки Новгородскую и Казанскую рать (что происходило очень редко) распустили по домам. Очень интересно наблюдать за царем Борисом в это время. По сути, то были самые первые, в масштабах всего государства, публичные царские действия. И он никому не дал усомниться, «кто теперь в доме хозяин».

Царь Борис Годунов еще соблюдал условности переходного периода, сложившегося после смерти царя Федора Ивановича, и продолжал свой совет с патриархом Иовом и Освященным собором. Вспоминал он и о царице-инокине Александре Федоровне. От патриарха Иова Борис Годунов получил благословение «итти против своего недруга и всего хрестьянства супротивника крымского Казигирея церя». Из переписки царя Бориса Годунова с патриархом Иовом и Освященным собором выясняются детали похода. Оказывается, что достоверных сведений о том, что собирался делать тем летом крымский царь Казы-гирей со своей армией, не было. Об угрозе крымского похода на «государеву украйну» сообщали посланник Леонтий Лодыженский, «выходцы» из татарских улусов и донские казаки. В Крыму, конечно, знали об изменениях на престоле Московского государства и думали о том, чтобы использовать русскую «замятию» в своих целях. Однако войне предпочли обмен посольствами. Не последнюю роль сыграл и решительный маневр царя Бориса Годунова с походом «береговой» рати в Серпухов.

Царь Борис попытался развить свой первоначальный успех и прямо в Серпухове организовал грандиозное действие, чтобы не оставить у крымских послов сомнений по поводу силы русского войска. Прием посланников из Крыма не в Кремлевских палатах, а в походных шатрах тоже давал некоторое преимущество московским дипломатам. Накануне переговоров, состоявшихся в день Петра и Павла 29 июня 1598 года, царь Борис Годунов приказал всю ночь стрелять на всех станах (сам он, по сообщению «Нового летописца», стоял «не в Серпухове, на лугах у Оки реки»). После такой подготовки крымских послов ждала еще одна демонстрация силы: они должны были несколько верст (!) ехать на переговоры в окружении вооруженного войска, что и произвело на них, как видно, должное впечатление: «и поставиша пеших людей с пищалми от стану государева до станов крымских на семи верстах, а ратные люди ездяху на конех. Послы ж видяху такое великое войско и слышаху стрелбу, велми ужасошася и приидоша ко царю и едва посолство можаху исправит от такие великие ужасти»[46]. Дальше демонстрации силы дело не пошло, цель Бориса Годунова отнюдь не состояла в том, чтобы запугать послов и дать повод к войне. Представителей крымского царя принимали со всеми положенными почестями и жалованьем, послав в Бахчисарай многие дары. Поскольку другого, более серьезного врага, у Московского государства тогда и не существовало, постольку и весь серпуховский маневр был воспринят как великий успех. Победа без боя над крымским царем убедила сомневавшихся и заставила склонить голову перед царем Борисом Федоровичем. Даже авторы, писавшие о всевозможных грехах Бориса Годунова, при описании того как «вместо брани бысть мир» с крымским царем меняют свой тон и переходят на панегирик русскому самодержцу, превратившемуся из «нареченного» в настоящего царя: «…и оттоле возвратися царь Борис в царствующий град Москву честно, и сретоша его всенародное множество, мужие и жены, и пришед, возложи на ся царьский венец и помазася миром, да царствует над людми. И потом утвердися рука его на Всеросийския власти и нападе страх и трепет на вся люди, и начаша ему верно служит от мала даже и до велика»[47]. Вторили этой оценке и иноземцы. Приехавший на службу к царю Борису Годунову французский капитан Жак Маржерет писал: «Россия никогда не была сильнее, чем тогда»[48].

Продолжавшийся во время Серпуховского похода обмен грамот царя Бориса Годунова с патриархом Иовом оказался важен еще и потому, что в нем впервые была обоснована «идеологическая» программа нового царствования. Москва становилась не «третьим Римом», а «новым Израилем». Патриарх Иов ободрял царя в предпринятом им подвиге самыми высокими словами: «…всемилостивый Господь Бог избра тебе государя нашего, якоже древле Моисея и Исуса и иных свободивших Израиля, тебе же да подаст Господь свободителя нам, новому Израилю, христоимянитым людем, от сего окаянного и прегордого хвалящагось на ны поганого Казыгирея царя». Патриарх доказывал «богоутвержденность» царской власти пророчествами и образцами Священного писания, следуя которым должен был царствовать Борис Годунов: «Богом утвержденный Царю! Напрязи, и спей, и царствуй, истины ради и кротости и правды, и наставит тя чудно десница твоя, и престол правдою и кротостию и судом истинным совершен есть, и жезл силы пошлет ти Господь от Сиона»[49]. Все эти наставления патриарха Иова не будут забыты, потом основные мысли его посланий будут использованы при венчании Бориса Годунова на царство.

В воскресенье 3 сентября 1598 года[50] началось настоящее царствование Бориса Годунова. Венчание царским венцом и миропомазание из рук патриарха Иова в Успенском соборе в Кремле стало великим триумфом Бориса Федоровича, превращавшегося из правителя или даже «нареченного» царя, в «Богом избранного» царя и самодержца, основателя новой династии на русском престоле. Сохранился «Чин поставления» царя Бориса Годунова с изложением торжественных речей, которые произносили в Успенском соборе царь и патриарх. Из него еще раз можно узнать, как двигался по ступеням избрания Борис Годунов. В своей речи он вспоминал, что царь Федор Иванович завещал «избрати на царьство и на великое княженьство Владимерское, и Московское, и Новгородское, и всея великия Росии, кого Бог благоволит». То же самое сделала царица и великая княгиня Ирина Федоровна, приняв «иноческий чин». Дальше патриарх Иов, Освященный собор и все чины избрали «меня Бориса», после чего все они били челом и царице-инокине Александре и самому Борису Годунову. «Государыня благочестивая царица и великая княгиня инока Александра, по вашему прошению, вас пожаловала, а меня благословила и повелела быти царем и великим князем», — говорил патриарху Иову венчавшийся на царство Борис Федорович. После этого царь просил совершить обряд венчания «царьским венцем, по древнему царскому чину». Патриарх Иов в ответной речи сам торжественно пересказывал как происходило царское избрание и, исполнив положенный обряд, нарекал Бориса Годунова царем: «И отныне, о святем Дусе государь и возлюбленный сыну святыя церкви и нашего смирения, Богом возлюленный, Богоизбранный, Богом почтенный, нареченный и поставляемый от вышняго промысла, по данней нам благодати от пресвятого и животворящего Духа, се от Бога ныне поставляешися, и помазуешися, и нарицашеися князь великий Борис Феодорович, Богом венчанный царь, самодержец всея великия Росии». Венчали речь патриарха Иова к царю Борису Федоровичу поздравления и наставления: «да судиши люди твоя правдою и нищих судом истинным, да возсияет во днех твоих правда и множество мира»[51].

Конечно, весь жизненный путь вел Бориса Годунова к этой минуте, но навсегда останется загадкой, в какой мере он сам направлял события и не пришлось ли ему где-нибудь переступить роковую черту смертного греха ради достижения «высшей власти». Вопросы эти не давали покоя современникам. Но пока, утвердившись на царском престоле, царь Борис Годунов получил возможность управлять так, как он хотел и строить то, что ему виделось самым подходящим для царствующего дома Годуновых.

Авраамий Палицын, келарь Троице-Сергиева монастыря и автор «Сказания» — одного из самых известных памятников о Смутном времени, — оставил свидетельство о том, как во время царского венчания, посреди самой литургии, Борис Годунов не удержался от нахлынувших чувств. Царь пообещал последнюю рубашку отдать подданным для их благополучия: «Венчеваему же бывшу Борису рукою святейшаго отца Иева, и во время святыя литоргия стоя под того рукою, — не вемы, что ради, — испусти сицев глагол, зело высок и богомерзостен: се, отче великий патриарх Иов, Бог свидетель сему: никто же убо будет в моем царьствии нищ или беден! — И тряся верх срачицы на собе и глаголя: и сию последнюю разделю со всеми!»[52]. Вот беда, лицемерие и лукавство Бориса Годунова, настолько глубоко проникли в его душу, что уже стали его второй натурой, иногда и он сам, вероятно, не мог отличить где правда, а где ложь. Даже там, где царь Борис Федорович был искренен, знающие своего правителя люди, искали в его действиях скрытую выгоду. Очень скоро, когда в Московском государстве разразится небывалый голод, трагические обстоятельства позволят проверить эти слова о «срачице», и убедиться, что Борис Годунов умел быть действенным и в добре. Но рок благих намерений, прямиком ведущих в невыдуманный ад жизни, будет преследовать этого царя до конца.

14 сентября 1598 года была отправлена окружная грамота по городам и подданные должны были разделить радость царя Бориса Федоровича, во всем государстве три дня с момента получения грамот пелись молебны «с звоны»[53]. Дальше по заведенному порядку подданные должны были присягнуть на верность новому царю. В крестоцеловальной записи все клялись слушаться того приказа, которым царица-инокиня Александра Федоровна передала власть своему брату, и хранить верность семье царя Бориса Годунова, его царице Марье с детьми царевичем Федором и царевной Ксенией (Оксиньей). Наряду с обычными формулами повиновения и сохранения верности царю во всех делах, в крестоприводной записи содержался пространный вводный раздел, обозначавший главные государственные преступления, связанные с «ведовскими мечтаниями» и «волшеством». Все присягавшие обязывались быть верными именно династии Годунова, поэтому в текст была внесена клятва, уничтожавшая все возможные претензии на престол жившего на покое в Тверской земле касимовского царя Симеона Бекбулатовича, побывавшего на русском престоле по прихоти Ивана Грозного. Серьезнейшим преступлением считался отъезд от государя в другие земли, на который был наложен строгий запрет: «ни к Турскому, ни к Цысорю, ни к Литовскому к Жигиманту королю, ни ко Францовскому, ни к Сешскому, ни к Дацкому, ни к Угорскому, ни к Свескому королю, ни в Ангилею, ни в иные ни в которые Немцы, ни в Крым, ни в Натай, ни в иные ни в которые государьства не отъехати, и лиха мне и измены никоторыя не учинити»[54].

Первые же шаги были обычными для правителя Бориса Годунова. Он продолжал раздавать жалованье и привлекать людей на свою сторону, умело режиссируя действительность: приближая одних и, сохраняя осторожность, с другими. Царь «на один год вдруг три жалованья велел дать». Об этом писали также иностранные наблюдатели, разъясняя смысл сделанного пожалования: «Во время всеобщей радости царь приказал выдать тройное жалование всем высшим чинам, дьякам, капитанам, стрельцам, офицерам, вообще всем, состоявшим на государственной службе. Одна часть жалования выдана была на поминовение усопшего царя, называлась она Pominania, т. е. память, другая — по случаю избрания царя, третья — по случаю похода и нового года, и все по всей стране радовались, ликовали и благодарили Бога за то, что он даровал им такого государя, усердно творя за него молитву во всех городах, монастырях и церквях». Венчание царя Бориса Годунова запомнилось еще трехдневными пирами («по три дни пирова»). Исаак Масса описал, как все происходило: «В Кремле, в разных местах, были выставлены для народа большие чаны, полные сладким медом и пивом, и каждый мог пить сколько хотел, ибо для них наибольшая радость, когда они могут пить вволю, и на это они мастера, а паче всего на водку, которую запрещено пить всем, кроме дворян и купцов, и если бы народу было дозволено, то почти все опились бы до смерти; но довольно о том писать, — согласимся с Массой, — ибо сие не относится к предмету нашего сочинения»[55].

С царским венчанием и другими крупными праздниками обычно была связана раздача новых чинов. Не стала исключением и коронация царя Бориса. «Многим дал боярство, — как записал «Новый летописец», — а иным околничество, и иным думное дворянство, а детей их многих в столники и в стряпчие, и даяше им жалование велие, объявляясь всем добр»[56]. Действительно, по наблюдениям А.П. Павлова, исследовавшего состав Боярской думы времен Бориса Годунова, к концу первого года годуновского царствования высший правительственный орган разрастается до «рекордных» 52 человек. Самыми первыми боярами, получившими свой чин по случаю царского венчания, стали князь Михаил Петрович Катырев-Ростовский, Александр Никитич Романов, князь Андрей Васильевич Трубецкой, князь Василий Казы Карданукович Черкасский, князь Федор Андреевич Ноготков-Оболенский, а первый думный чин конюшего перешел к боярину Дмитрию Ивановичу Годунову. Еще несколько Годуновых было пожаловано в окольничие, этот же чин достался еще одному Романову — Михаилу Никитичу и любимцу Ивана Грозного оружничему Богдану Яковлевичу Бельскому (из рода Плещеевых).

А.П. Павлов пишет о том, что «по случаю своей коронации царь Борис жалует думными чинами своих противников — Романовых и Бельского»[57]. Все это может свидетельствовать о попытках примирения Бориса Годунова с теми, кто еще недавно мог «похитить» престол у самого царя Бориса Федоровича. Однако еще перед избранием на царство Борис Годунов успел «поставить на место» Романовых и тех, кто их поддерживал. 21 июля 1598 года состоялось необычное местническое челобитье князя Федора Андреевича Ноготкова «во всех Оболенских князей место». Оно последовало после победного Серпуховского похода, и стало запоздалой попыткой оспорить служебные назначения «берегового» разряда. Челобитчик поставил в вину своему родственнику князю Александру Андреевичу Репнину-Оболенскомуг что тот не бил челом «о местах» на боярина князя Ивана Васильевича Сицкого по причине дружеских отношений с этим ярославским князем, а также с Федором Никитичем Романовым: «И князь Олександро Репнин, дружася со князем Иваном Ситцким, и угожал Федору Никитичу сыну Романову, потому что Федор Романов и князь Иван Ситцкой, и князь Олександр Репнин меж собою братья и великие друга». Возмущение князя Федора Ноготкова вызвала прежде всего угроза «порухи и укора» князьям Оболенским от «ево роду Федора Романова и от иных от чюжих родов». Царь Борис Годунов согласился с этой челобитной и велел, как и просил челобитчик, записать в разряде, что это служебное назначение случилось «по дружбе»[58]. Услуга князя Федора Андреевича Ноготкова-Оболенского в осуществлении антиромановской интрига не была забыта и его имя мы видим среди первых пожалованных бояр при воцарении Бориса Годунова. Также недолго наслаждался в Москве своим чином окольничего Богдан Бельский, получив от царя Бориса Федоровича внешне вполне почетное назначение «поставит новой город Борисов на Донце на Северском у Бахтина колодезя»[59] 30 июня 1599 года. Вряд ли Богдан Бельский мечтал так скоро покинуть кремлевские терема и оказаться на окраине Дикого поля.

Два первых года царствования Бориса Годунова оказались самым лучшим временем его правления. Обстоятельства благоприятствовали ему, страна успокоилась и признала нового царя. Как управлять страной после многих лет фактического правления не могло представлять для Бориса Годунова никакого секрета. Просто теперь, став царем, Борис Федорович мог действовать решительнее, без всякой оглядки на тех, кто мог не соглашаться с его решениями. И царь Борис сделал так, чтобы никто не остался без его благодеяний. Кроме упоминавшегося расширения состава Боярской думы, увеличения жалованья служилым людям, были приняты и другие меры. Для патриарха и всего духовного чина, сыгравшего особую роль в избрании Бориса Годунова на царство, настало время подтверждения прежних льгот и получения новых. Царь Борис Годунов отменил ограничительные постановления о «тарханах», принятые на соборах последних лет царствования царя Ивана Грозного. Большое множество иммунитетных грамот, «подписанных» на имя царя Бориса, долгое время сохранялось в архивах епархий и монастырей[60].

1 апреля 1599 года царь Борис Годунов издал указ «как ему, государю, своего дела и земскова беречи от крымские украины». Он решительно изменил порядок назначения на службу в полки, каждой весною выдвигавшиеся по линии городов на юго-западе и юго-востоке от Москвы для защиты столицы от возможных набегов крымского царя. Царь Борис Годунов отказался от прежнего порядка организации полков, с помощью которого он одержал свои «серпуховские» победы. Отныне распределение полков «берегового» разряда в Серпухове, Алексине, Калуге, Коломне и Кашире уходило в прошлое («а на берегу вперед розряду не быть»). Новый царь почувствовал себя в силах отодвинуть передовую линию дальше от Москвы. Со времени указа 1599 года главным городом нового Украинного разряда стала Тула, где располагался Большой полк. Еще два полка Украинного разряда назначались в Дедилов — передовой полк, и Крапивну — сторожевой полк. Основное преимущество такой системы состояло в том, что центром сбора войск становился город, который был один из немногих тогда укреплен каменной стеной. Кроме того, тульские оружейные мастера получили неиссякаемый рынок заказов, когда дворяне и дети боярские каждое лето тысячами съезжались на службу в полки поместной конницы. Позднее распределение полков Украинного разряда было немного подкорректировано. Появилось его разделение на «Большой разряд» и, собственно, «украинный разряд». По-прежнему, большому полку велено было быть на Туле, полк «правой руки» стоял в Крапивне, полк «левой руки» — в Веневе, передовой полк остался в Дедилове, а сторожевой — поставили в Епифани. Большой, передовой и сторожевой полки «украинного разряда» перемещались еще дальше на линию Мценск-Новосиль-Орел[61].

В 1600 году началось «посадское строенье» в Московском государстве. Многие жители городов и купцы, торговавшие в городах различными товарами, страдали от конкуренции крестьян, принадлежавшим привилегированным землевладельцам и монастырям и живших на посадах. Царь Борис стремился упорядочить уплату налогов, переводя таких «беломестцев» на посаде в «черные», то есть тягловые сотни. Именно со времени его царствования стало понятно, кого надо считать горожанином. Исследователь истории посадских людей в Московском государстве XVII века П.П. Смирнов писал о посадском строении 1600 года: «оно впервые формулировало… кто должен считаться посадским человеком, признаки городского сословия»[62]. Такими признаками стали «посадская старина», длительное проживание на посаде или родство с городскими жителями, наличие в городе торга и промысла.

Царь Борис Годунов стремился упорядочить статус холопов в Московском государстве, так как многие свободные люди «по старине» служили добровольно в слугах у тех, кто их мог прокормить[63]. Все это создавало угрозу для войска, основанного на принципе набора «поспевавших» в службу дворянских недорослей. Но какая выгода такому 15-летнему сыну боярскому начинать полную опасностей и превратностей воинскую службу, если есть возможность более сытного существования в крупных боярских и княжеских дворах, и последующего служения на административных должностях в крупных «боярщинах»? С этого времени принимаются специальные административные меры, которые под угрозой наказания вплоть до смертной казни запрещают верстание в дети боярские, то есть служилые люди «по отечеству», детей, братьев, племянников тех, кто не имел права служить в полках поместной конницы: «и всяких холопей, и стрельцов, и казаков, и крестьянских, и стрелецких, и казацких детей и всяких неслужилых отцов детей одноконечно не верстать»[64]. Добровольных же холопов нужно было перевести на положение кабальных, что сильно понижало их статус в обществе.

Словом, политика царя Бориса Годунова в начале его царствования действительно сделала его популярным и привлекла подданных. Даже те, кто потом «прозрел» и стал обвинять царя во всех мыслимых и немыслимых грехах, не могли скрыть того, что в Москву пришла пусть короткая, но все-таки эра благоденствия. «Двоелетнему же времяни прешедшу, — писал келарь Авраамий Палицын в своем «Сказании», — и всеми благинями Росия цветяше. Царь же Борис о всяком благочествии и о исправлении всех нужных царьству вещей зело печашеся, по словеси же своему о бедных и о нищих крепце промышляше и милость к таковым велика от него бываше, злых же людей лют изгубляше, — и таковых ради строений всенародных всем любезен бысть»[65].

Царь Борис оживил дипломатические контакты. Все иностранные державы и так давно привыкли иметь дело с Борисом Годуновым, когда он еще был только «канцлером» для западных дипломатов и «большим визирем» — для восточных. А что может быть лучше для международных отношений, чем прогнозируемый партнер и союзник, проявляющий к тому же самостоятельный интерес к развитию торговли. Внешняя политика царя Бориса Годунова и была именно таковой. В первые же годы был осуществлен обмен посольствами с императором Священной Римской империи, Англией и другими странами. Как писал князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский, «И подаде ему Бог время тихо и безмятежно от всех окрестных государств, мнози же ему подручны быша, и возвыси руку его Бог, яко и прежних великих государей, и наипаче»[66]. Царь Борис Годунов набирал иностранцев — докторов, рудознатцев, «которые знают находити руду золотую и серебряную», и часовых дел мастеров на службу в соседних странах. Он понимал, что могло привлечь их к нему на службу. Поэтому смело зазывал в Московское государство только самых лучших специалистов, зная, что нигде в мире их не могли пожаловать таким сказочным богатством, как это делал русский царь. Особенно выделял Борис Годунов контакты с Любеком, одним из городов древнего торгового Ганзейского союза. В наказ Роману Бекману, отправленному 24 октября 1600 года в Любек «к бурмистром, и к ратманом, и к полатником», говорится о том, чтобы разыскали и наняли на службу доктора Ягана Фазмана. Посланец царя должен был прежде всего разузнать: «каков он к дохтурскому делу с иными дохторы, гораздо ли навычен, и кто иных дохторов есть в Любке навычных, и есть ли того дохтора Ягана к дохторскому делу лутче или он изо всех лутчей? Да будет он лутчей и Роману об нем и говорить; а будет иные дохторы в Любке есть горазде его, и Роману по тому буймистром, и ратманом и полатником говорити, которой дохтор лутче, того б ко государю царю и великому князю Борису Федоровичу все Русии и послали». Действительно, после этого несколько докторов из Любека, Риги и Кенигсберга приехали к царю Борису Годунову и составили небольшую, но привилегированную колонию царских медиков.

Рассказали Борису Годунову и про жившего в Любеке некоего часовника, «родом агличенина», у которого предлагалось сторговать затейливые «часы боевые, стоячие, с бои, и с перечасьи, и с планитами, и с алманаками, бьют перед часы перечасья во многие колоколы, как бы поют многими гласы, а в те поры выходят люди, а стоят те часы в костеле». Давний друг и «любитель» англичан и другах иностранцев хорошо знал, что страшило больше всего иноземцев или, как их обобщенно называли, «немцев» в России: потеря свободы и невозможность вернуться на родину. Поэтому докторам и другим набранным мастерам, давалось царское обещание о «поволности»: «приехать и отъехать волно без всякого задержания». Опасная грамота была заранее послана и к часовнику, делавшему часы с движущимися фигурами: «что приехать ему и назад отъехать со всеми животы поволно. Без всякого задержания»[67]. Через пару лет сам бургомистр Любека господин Конрад Гермерс прибыл в Московское государство с посольством налаживать торговые дела и получить привилегии для Ганзы. 3 апреля 1603 царь Борис Годунов встречал в Кремле в Золотой палате «послов любских немцев от ратманов да от полатников»[68]. Все это обещало очень большую выгоду как для Любека, избранного царем Борисом в качестве своего «окна в Европу», так и для Московского государства, активно приглашавшего иностранцев на службу.

Свидетельства о том, как принимали иноземцев на службу в России, оставил немецкий наемник Конрад Буссов в «Московской хронике». Он описал свой приезд в Россию из Ливонии, где некоторое время был ревизором земель, отвоеванных Швецией у Речи Посполитой. Превратности новой польско-шведской войны заставили ливонских немцев искать счастья в Московском государстве. 13 декабря 1601 года Конрада Буссова и других выходцев из Ливонии принял сам царь Борис Годунов вместе со своим сыном царевичем Федором Борисовичем. В речи, обращенной к «иноземцам из Римской империи, немцам из Лифляндии, немцам из Шведского королевства» царь Борис Годунов приглашал их на службу, обещая щедрое жалованье: «мы дадим вам снова втрое больше того, что вы там имели. Вас, дворяне, мы сделаем князьями, а вас, мещане и дети служилых людей, — боярами. И ваши латыши и кучера будут в нашей стране тоже свободными людьми». Служилым иноземцам было обещано особое царское покровительство, они становились не обычными подданными, царь сам обещался судить их по разным делам, они могли сохранять свою веру и отправлять богослужения. Все, что им нужно было сделать — принять присягу, причем, ее текст, насколько можно судить по изложению Конрада Буссова, не отличался от той крестоцеловальной записи, на которой присягали царю Борису в Московском государстве при его вступлении на престол. Чтобы обаять иностранцев, царь Борис Годунов даже употребил почти тот самый жест с последней «срачицей», когда-то неприятно удививший Авраамия Палицына (хотя, кто знает, не восхищался ли он им вместе со всеми во время церемонии в Успенском соборе). Только на этот раз царь Борис Годунов, обещая покровительство иноземцам, по словам Конрада Буссова, «прикоснулся пальцами к своему жемчужному ожерелью и сказал: «Даже если придется поделиться с вами и этим»[69]. Об отношении к иностранцам хорошо свидетельствует и поговорка, записанная голландским наблюдателем Исааком Массой: «В Москве говорят: "Кто умнее немцев и надменнее поляков?"»[70].

При царе Борисе Федоровиче первые русские дворяне поехали на Запад учиться наукам. Правда, никто из того десятка дворян, получивших возможность уехать в Любек, в Англию и в другие европейские страны, не вернулся оттуда. Через несколько лет в России вовсю разыграется Смута, и возвращаться пришлось бы в страну, охваченную междоусобьем. Очевидно, что как только русские люди впервые встретились с европейскими порядками и чужой верой, они в итоге выбрали незнакомую раньше свободу, предпочтя ее обычаям страны, еще не забывшей царя-тирана. Остается сожалеть, что эксперимент Бориса Годунова по обучению своих специалистов, практически, окончился неудачей[71].

Большим дипломатическим успехом царя Бориса Годунова стал приезд в Москву шведского королевича Густава. Это было «сильным ходом» в виду стратегических интересов противостояния с Речью Посполитою. Однако принятый с великим жалованьем королевич, которого прочили в женихи царевны Ксении Годуновой, не оправдал возложенных на него надежд. Возник вопрос о вере, которую никак не хотел менять королевич, но, кроме того, существовало совершенно скандальное и непонятное жителям Московского государства обстоятельство, утаить которое было сложно. У королевича Густава была морганатическая связь с замужней женщиной, вывезенной им в Россию (вместе с ее мужем!) из Данцига. Явно не такого жениха для своей красивой и одаренной дочери Ксении хотел видеть царь Борис Годунов, и отпрыска шведских королей сочли за благо удалить на удел в Углич[72]. Опять этот удельный город всплывает в истории Бориса Годунова, но царь не боялся возникновения ненужных разговоров.

Приезд шведского королевича в Московское государство был прямым вызовом королю Речи Посполитой Сигизмунду III Вазе. Присланный им посол литовский канцлер Лев Сапега, приехавший осенью 1600 года в Москву для заключения мирного договора, должен был, помимо прочего, договориться и о судьбе королевича, бывшего прямым конкурентом в правах Базов на шведский престол. Для Московского государства приезд этого великого посольства тоже был очень важен, так как давал возможность решить хотя бы некоторые из застаревших вопросов в спорах с Литвой. Даже здесь удача, как будто, способствовала царю Борису, так как заключенный в итоге договор давал очень благоприятную перспективу для развития отношений с Речью Посполитой[73].

Существовал еще один интересный план царя Бориса Годунова: подкрепить свои внешнеполитические шаги матримониальными связями на Западе и Востоке. Первым был подыскан жених для Ксении Годуновой. После неудачи с шведским королевичем Густавом, выбор пал на принца датского Иоганна и эта история, разыгравшаяся почти одновременно с появлением шекспировского принца Гамлета, завершилась уже настоящей, а не театральной трагедией. Датский королевич «Яган Фендрикович» появился в пределах Московского государства 19 сентября 1602 года. Царь Борис Федорович очень ждал его приезда и одарил его самыми щедрыми подарками. Он принимал его как сына и именно об этом говорил во время официальной встречи, подтверждая свои слова обычными для Годунова жестами. В дневниковых записях одного из послов Акселя Гюльденстиерна (и здесь Гильденстерн!) сохранилось описание того, как царь Борис Годунов «приложил к груди левую руку и сказал: «король Христиан так же дорог мне, как если бы он был моим родным братом» и сказал еще: «я благодарю моего брата короля Христиана, что он прислал ко мне сюда своего брата герцога Ганса»; и указывая на свою левую грудь сказал: «у меня одна единственная дочь, она мне также дорога, как собственное сердце; о ней просил брат цесаря римского, просил также, для своего сына, король персидский, просил равным образом и король польский, но тому не суждено было быть»; и затем указал на свою правую грудь и сказал: «а брат моего брата короля Христиана, сидящий здесь, так же дорог мне, как кровь, что течет здесь в моих жилах»[74]. Одних слов ему показалось недостаточно и царь Борис подарил своему будущему «сыну» большую золотую цепь с алмазами, сняв ее со своей шеи. Такой же, но чуть меньший подарок будущему родственнику преподнес царевич Федор Борисович.

К несчастью, королевич Иоганн внезапно заболел и умер после тяжелой болезни 27 октября 1602 года. Царю Борису Годунову некого было винить в произошедшем, он принял самое искреннее участие в судьбе королевича, узнав о свалившемся несчастий. Послал ему своих докторов, ездил на богомолье в городовые монастыри и раздавал милостыню. Презрев все правила, запрещавшие царю несколько дней принимать тех, кто посещал больных людей, Борис Годунов даже сам пришел к умиравшему царевичу. Царь искренно горевал и «плакал», как записал датский посол, об умершем королевиче вместе со всею своей свитой. Такая неслыханная милость царя Бориса Годунова к умершему королевичу, едва не ставшему его «сыном», подтверждается и русскими источниками. Как было записано в разрядных книгах, царь Борис Годунов «сам был на Посольском дворе»[75]. Он распорядился своим боярам с почестями проводить тело королевича Иоганна до «слободы в Кукуе», где его погребли «по их вере» у «ропаты немецкой».

В Москве давно уже и справедливо отвыкли верить таким ранним и неожиданным смертям без вмешательства чьей-то злой воли. Подозрение в убийстве королевича упало на боярина Семена Никитича Годунова. Стольник в начале царствования Бориса Годунова, этот молодой человек быстро получил боярский чин и ему было поручено заведовать Аптекарским приказом. Традиционно те, кто командовал этим ведомством и немецкими докторами (русских не было вообще)[76], имели отношение к охране царского здоровья и, следовательно, пользовались особым доверием. Известно также, что он был казначеем, а значит был дважды доверенным лицом царя Бориса Годунова, тем более, что ближайший к царю по старшинству в роде Годуновых боярин Дмитрий Иванович был уже откровенно стар, в свите датского королевича ему давали лет девяносто. Автор летописца не щадил Бориса Годунова, приписав ему ревность к искренним чувствам подданных, успевших полюбить будущего мужа царевны Ксении: «Людие же вси Московского государства видяху прироженного государского сына, любяху его зелно всею землею. Доиде же то до царя Бориса, что его любят всею землею. Он же яростию наполнися и зависти и начаяше тово, что по смерти моей не посадят сына моево на царство, начат королевича не любити и не пощади дочери своей и повеле Семену Годунову, как бы над ним промыслити»[77].

Сопоставление известий «Нового летописца» с более беспристрастным дневником датского посла Акселя Гюльденстиерна дает редкую возможность, показать как правда и вымысел перемешались в позднейшей истории царя Бориса Годунова. Действительно, оба источника подтверждают, что Семен Годунов запрещал докторам оказывать какое-либо содействие в болезни королевичу Иоганну, причем даже вопреки прямому распоряжению царя Бориса Годунова. Лживость Семена Годунова, вызвала буквально ненависть датских послов. Но на этом все достоверные детали в «Новом летописце» кончаются и начинается грандиозная ложь о царе Борисе. Из датских записок известно продолжение истории: царь Борис лично вмешался в конфликт докторов с их начальником и, даже, не надеясь на Аптекарский приказ, вызывал известных в Москве знахарок (но безуспешно, все они боялись царского гнева). Рассказывая о похоронах датского королевича, капитан Жак Маржерет писал, что «император и все его дворянство три недели носили по нему траур»[78].

На самом деле и все, кто желал королевичу добра, и кто не хотел его видеть в Московском государстве понимали одно, что брак с «прирожденным» государем был очень выгоден царю Борису Годунову, не до конца избавившемуся от комплекса «царского родственника». То, чего не имел «по крови» сам царь Борис Годунов, он мечтал приобрести для своих детей и своего рода. Что бы ни писал «Новый летописец» о возможной опасности для царевича Федора Борисовича Годунова от датского королевича, принцип престолонаследия по мужской линии был очевиден. Царевичу Федору также была подыскана в Грузии картлийская царица Елена и этот брак тоже способствовал бы укреплению династии[79]. Грузинские цари именно при правителе Борисе Годунове вступили в вассальные отношения с Московским государством, стремясь отстоять независимость Грузии в историческом противостоянии с Турцией и Персией. Брак царевича Федора Борисовича и картлийской царицы Елены (столицей этого грузинского царства был Тбилиси), если бы он состоялся, имел бы далеко идущие последствия для России на Кавказе.

Успехи первых лет убаюкали Бориса Годунова, принятая им на себя роль благодетеля подданных стала его второй натурой. И кому было судить, стало ли милосердие лицом или маской царя Бориса. Лучше известно другое, что царь был не чужд проявления признаков земного признания. Очень скоро стало заметно стремление Бориса Годунова к собственному прославлению. Над всей Москвой вознеслась и отовсюду была видна на многие десятки километров колокольня церкви Ивана Великого в Кремле, где красовались имена царя Бориса Годунова и его сына. Запись на ней гласила: «Изволением Святыя Троицы, повелением великого государя царя и великого князя Бориса Федоровича всея Русии самодержца и сына его, благоверного великого государя царевича и великого князя Федора Борисовича всея Русии, храм совершен и позлащен во второе лето государства их 108-го [1600]». Борис Годунов не удовольствовался этим и, по свидетельству дьяка Ивана Тимофеева, особенно осуждавшего царскую гордыню во «Временнике», приказал написать золотом свое имя на неких подставках, чтобы все могли прочитать его на церковном верхе: «на вызолоченных досках золотыми буквами он обозначил свое имя, положив его как некое чудо на подставке, чтобы всякий мог, смотря в высоту, прочитать крупные буквы». «Бельский летописец» писал в статье «О Иване Великом» под 7108 (1600) годом: «Того же лета совершена бысть на Москве в Кремли-городе на Москве на площади колокольня каменная над Воскресеньем Христовым в верху Иван Великий и верх лоб и крест украсиша златом и подпись ниже лба златом учиниша для ведома впредь идущим родом»[80].

Здесь упоминается самый большой «проект» царя Бориса, призванный на века утвердить память о нем, но строительство особого храма Воскресения или «Святая святых», так и не осуществилось. Исаак Масса знал ювелира Якова Гана, который сделал портрет Ксении Годуновой, отвезенный в Данию и еще один грандиозный заказ царя: «отлил 12 апостолов, Иисуса Христа и архангела Гавриила, коим Борис расположил воздвигнуть большой храм, для чего было приготовлено место в Кремле; и он хотел назвать его «Святая святых», полагая в добром усердии последовать в том царю Соломону». О храме «Святая святых» писал также Пискаревский летописец. Нам остается лишь догадываться, какой грандиозный храм, подобный Иерусалимскому собирался построить царь Борис[81]. Подданные в этот момент расцвета власти Бориса Годунова были весьма довольны происходящим и не стремились пока осуждать своего самодержца. Однако отвечать перед историей всегда приходится самому правителю. Гордыню царя Бориса Годунова вспомнили позднее, когда все, что он создавал, стало разрушаться и надо было объяснить пришедшую Смуту.

Первыми в источники начинают проникать сведения о «болезнях» царя Бориса Годунова. Дьяк Иван Тимофеев оставил свидетельство о «неисцелной болезни и скорби недуга телесна» у царя, разжигавшие «ненависть его и неверие на люди»[82]. С болезнью, питавшей мнительность и подозрительность царя, связали его поощрение доносов. Статья «О доводах холопьих на бояр» предваряет подробный рассказ «Нового летописца» об опале царя Бориса Годунова на род Романовых. Истоки подозрительности царя приписаны автором летописи стремлению знать все, что происходит в государстве. Капитан Жак Маржерет тоже обращал внимание, что царь Борис Годунов долго болел во время приезда посольства литовского канцлера Льва Сапеги, из-за чего оно задержалось в Москве. Подозрительность царя, по мнению Маржерета, возросла с появлением уже в 1600 году слухов о том, что царевич Дмитрий жив. Борис Годунов «с тех пор целые дни только и делал, что пытал и мучал по этому поводу. Отныне, если слуга доносил на своего хозяина, хотя бы ложно, в надежде получить свободу, он бывал им вознагражден, а хозяина или кого-нибудь из его главных слуг подвергали пытке, чтобы заставить их сознаться в том, чего они никогда не делали, не видели и не слышали»[83].

Такое доверие к «доводчикам» (доносчикам), их поощрение и жалованье, обычно, отличает правителей, стремящихся к абсолютной власти. Ничего нового в этом для Бориса Годунова не было, кроме того, что с началом 1600-х годов доносительство превратилось в систему, описанную «Новым летописцем». Кстати именно в этом контексте осуждения доносов в летописи едва ли не впервые возникает понятие «Смута»: «И от такова ж доводу в царстве бысть велия смута, яко же друг на друга доводяху»[84]. В описании атмосферы «окаянных доводов», охватившей не только боярских холопов, но и священнический чин, мужей и жен, детей и отцов отчетливо слышится их моральное осуждение.

По какой причине царь Борис Годунов так изменил себе? Видимо, он боялся уже не за себя, а за продолжение династии. Считая годы своего царствования, царь Борис неминуемо должен был возвращаться мыслями к тому, что будет после него. Поэтому царь Борис Федорович решил помочь своему сыну устранить самых вероятных конкурентов в правах на престол и тех, кто ранее дерзал вмешиваться в вопросы престолонаследия. Сначала царь Борис Годунов включил в крестоцеловальную запись запрет присягать царю Симеону Бекбулатовичу. Этим была устранена любая, даже гипотетическая возможность привести к власти жившего на покое потомка ханов Золотой Орды. Правда, современники, да похоже и сам царь Симеон Бекбулатович, были уверены еще в одном преступлении царя Бориса Годунова. Жак Маржерет ссылался на лично слышанный им рассказ царя Симеона о том, как тот ослеп, выпив отравленного вина, присланного от царя Бориса (правда, скорее всего рассказ этот звучал уже во времена Лжедмитрия I)[85].

Главным событием царствования Бориса Годунова, оказавшим трагическое влияние на развитие Смуты, оказалась опала на бояр Романовых. Как в свое время опричнина Ивана Грозного переломила на две части время его правления, так и романовское дело уничтожило иллюзии относительно новой династии. Царь Борис Годунов рассчитался с боярами Романовыми прежде всего за их действия во время царского избрания. Сохранились только слухи о том, как царский жезл едва не попал в руки старшего из братьев Романовых и единственного на тот момент боярина, Федора Никитича. У этих слухов, как и у подозрений царя Бориса Годунова были все основания. Два клана Годуновых и Романовых, даже несмотря на их многолетнюю дружбу, подтвержденную клятвами и родственными браками, во время выбора царя в 1598 году разошлись навсегда. Поэтому опала оформляла уже совершившийся раскол между двумя кланами, делая невозможным какое-либо последующее примирение. Прямо надо сказать, что Борис Годунов брал этот грех на душу ради династических интересов сына царевича Федора Борисовича. Возможно, что какая-то связь существовала и с начавшимися болезнями царя Бориса Годунова, испугавшегося, что он не успеет укрепить свое царство настолько, чтобы власть спокойно перешла к его сыну Федору. Упоминавшаяся выше посылка за самым лучшим «дохтором Яганом» в Любек 24 октября 1600 года точно совпадает по времени с возможным началом дела Романовых! Во всяком случае, внезапное изменение в настроении царя Бориса и начавшаяся подозрительность в отношении подданных выглядят труднообъяснимыми. Хотя, быть может, причина все-таки в уже появившейся «молве» о спасении царевича Дмитрия.

«Дело Романовых» началось с доноса «казначея» Второго Бартенева, служившего во дворе у боярина Александра Никитича Романова. Виною всему оказались мешки с «корением», найденные в боярском доме (подложенные Бартеневым в «казну» по версии бояр Романовых). Известно, что расправа над всем романовским родом была тяжелой. Но попробуем выступить адвокатом Бориса Годунова и рассмотрим сам процесс отдельно от очевидных, но не доказуемых сегодня обвинений царя в умысле на Романовых. Причем для защиты придется использовать не официальный акт о наказании Романовых, а то, что мы знаем из «Нового летописца» и других враждебных царю Борису Годунову источников. Комплекс документов, известных после публикации в «Актах исторических» в 1841 году как «Дело о ссылке Романовых»[86], относится, по правовой терминологии, к исполнению наказания. Самый ранний документ в этом «Деле» датируется 30 июня 1601 года.

Второй Бартенев действовал по указке небезызвестного Семена Годунова, указания которому, якобы, передавал царь Борис Годунов. Но, как видно из дела датского королевича Иоганна, малосимпатичные качества Семена Годунова могли быть вполне перенесены на его царствующего родственника. Когда началось следствие, на двор к Романовым был послан окольничий Михаил Глебович Салтыков, чья служба, видимо, не будет забыта, и уже в 1601-м году он получит боярство. Но, как и в случае с делом царевича Дмитрия, когда главою следственной комиссии был назначен член разгромленного боярского клана князь Василий Иванович Шуйский, формально можно говорить о стремлении царя Бориса соблюсти беспристрастность расследования. Насколько известно, приезд окольничего Михаила Глебовича Салтыкова на романовский двор на Варварку и изъятие им мешков с «корением» не поминался ему через десять лет, когда он действовал в одной партии с Романовыми.

Дело бояр Романовых, связанное с неким «волшебством», подлежало не царской, а духовной юрисдикции[87]. Поэтому, как и положено, следствие велось патриархом Иовом: «и привезоша те мешки на двор к патриарху Иеву и повеле собрати всех людей и то корение из мешков повеле выкласти на стол, что будто то корение вынято у Олександра Никитича и тово довотчика Фторово поставиша ту в свидетели». Публичное разбирательство дела вызвано не только чрезвычайным поводом: подозрение падало на одну из первых боярских семей в государстве. На двор к патриарху «приведоша» всех братьев Романовых, начиная со старшего Федора Никитича Романова, который и должен был ответить за весь род. Боярская дума приняла самое активное участие на стороне обвинения, и Романовы ничем не могли оправдаться: «Бояре же многие на них аки зверие пыхаху и кричаху. Они же им не можаху что отвещевати от такова многонародного шума». Вряд ли Федор и Александр Никитичи молчали из-за того, что не могли перекричать толпу. Для них, очевидцев и участников многих опальных дел, видимо, не оставалось сомнений, что пришел их черед.

За полвека доминирования в Боярской думе род Романовых имел самые устойчивые позиции, обеспеченные им родством с первой женой царя Ивана Грозного Анастасией Романовной. Ее брат и царский шурин Никита Романович при других обстоятельствах мог быть таким же правителем, как и Борис Годунов. Первенствующее положение в Думе Никиты Романовича было неоспоримо. Его детей Федора, Александра, Василия, Михаила и Ивана, которых на Москве ласково звали Никитичами, любили как наследников заслуженного рода и детей известного боярина, оставившего по себе память даже в исторических песнях. У правителя Бориса Годунова был «завещательный союз дружбы» с Никитой Романовичем, умершим в самом начале царствования Федора Ивановича. Об этом союзе писал близкий к Романовым человек — князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский, и ему можно верить. Борис Годунов, когда был правителем Московского государства, выполнял условия этого завещания. Федор Никитич Романов первым получил боярский чин и заседал в Думе. Александр Никитич Романов попал в Боярскую думу самым первым, по воцарении Бориса Годунова. И от всего этого царь отказывался и обрушивал свой гнев даже не на одних старших братьев Романовых, с которыми он при послушной Думе, мог справиться и раньше, а на весь романовский род вместе с ближайшими родственниками.

«Новый летописец» рассказывал о начавшемся следствии: «Федора же Никитича з братьею подаваша за приставы и повелеша их крепити; сродников же их: князь Федора Шестунова и Сицких молодых и Карповых роздаша за приставы ж. По князя Ивана же Васильевича Сицкова послаша в Острохань и повелеша его привести и с княгинею и з сыном к Москве сковав. Людей же их, кои за них стояху, поимаша. Федора ж Никитича з братьею и с племянником, со князь Иваном Борисовичем Черкаским, приводите их не одиново к пытке. Людей же, раб и рабынь, пытаху розными пытками и научаху, чтоб они что на государей своих молвили. Они же отнюдь не помышлякяце зла ничего и помираху многие на пытках, государей своих не оклеветаху. Царь же Борис, видя их неповинную крове, державше их на Москве за приставы многое время; и, умысля на конешное их житие, с Москвы посылаше по городом и монастырем»[88]. Как видно следствие затронуло весь разветвленный клан Романовых не только по мужской линии, но и их родственников по женской линии — князей Сицких, Черкасских и других. Доказательств, кроме «корениев», больше никаких получено не было, но и их было достаточно, так как это было прямым нарушением крестоцеловальной записи Борису Годунову.

Расследование дела заняло действительно «многое время». Р.Г. Скрынников установил, что арест Романовых состоялся еще осенью, в ноябре 1600 года и следствие тянулось более полугода[89]. Тронуть Романовых, без того, чтобы нарушить иерархию многочисленных боярских и княжеских родов было невозможно. Тогда действовало правило, что за действия одного родственника отвечал весь род. Еще до того как случилась романовская катастрофа, у нее были грозные предвестники. Царь Борис Годунов действовал по веками проверенному принципу «разделяй и властвуй». В 1600 году Федор Никитич Романов проиграл местнический спор князю Федору Андреевичу Ноготкову-Оболенскому, не боявшемуся, как мы помним, даже обидеть других Оболенских — Репниных, в своих счетах с Романовыми. Решение царя Бориса Годунова полностью удовлетворяло амбиции князя Федора Андреевича и ставило его «местами больше», не только Федора Никитича Романова, но и его деда — отца царицы Анастасии Романовны. А.П. Павлов, обративший внимание на этот случай, писал: «Этим самым как бы перечеркивалось правительственное значение рода Романовых, основанное на родстве с прежней династией»[90]. Следовательно, при желании полностью уничтожить местническое значение рода Романовых царь Борис Годунов мог бы организовать их преследование без пролития крови. Не меньше, если не больше, жаждали изгнания Романовых из Думы другие бояре, пылавшие гневом на них «аки зверие», что и проявляется в деталях расследования дела.

За время следствия царь Борис Годунов, видимо, убедился в справедливости обвинений в умысле на его жизнь, поэтому в итоге прямым гонениям подверглись все Романовы — братья Федор, Александр, Василий, Михаил, Иван Никитичи и дочери Никиты Романовича княжна Евфимия Никитична Сицкая и княжня Марфа Никитична Черкасская со своими семьями[91]. Старшего боярина Федора Никитича заставили принять постриг и разлучили с женой Ксенией Ивановной Шестовой и детьми, сослав его на Двину в Антониев-Сийский монастырь. «Виновника» общих бед Александра Никитича царь Борис Годунов «сосла к Стюденому морю к Усолью, рекомая Луда», где он и погиб. Также умерли в ссылке братья Михаил Никитич и Василий Никитич, которых, по обвинению летописца, «удавиша» в Наробе и Пелыме. Оставшегося брата Ивана Никитича, выдержавшего ссылку в Пелыме, сначала «моряху гладом», но потом помиловали и разрешили ему в 1602 году воссоединиться с остатками романовской семьи в их вотчине в селе Клины Юрьев-Польского уезда. Умер в ссылке на Белоозере князь Борис Канбулатович Черкасский, но его жене и детям Борис Годунов дальше уже не мстил и они тоже оказались в Клинах (все послабления Романовым и их ссыльным родственникам были сделаны царем Борисом Годуновым в начале сентября 1602 года, накануне приезда в Москву датского королевича Иоганна — жениха царевны Ксении Годуновой). Другие близкие родственному кругу Романовых князья Сицкие, князья Шестуновы, Шереметевы, Долматовы-Карповы, которых затронуло следствие, были наказаны не так сурово, ссылкой в «понизовые города» и на дальние воеводства. Из этого ряда несколько выделяется тяжелая опала князя Александра Андреевича Репнина, но об его самых дружеских отношениях с боярином Федором Никитичем Романовым хорошо известно.

У Романовых были основания считать, что царь Борис Годунов этими ссылками, как сказано в «Новом летописце», «похотя их царское последнее сродствие известь». Однако заметим, что никаких прямых указов о казни погибших в ссылке братьев Александра, Василия и Михаила Никитичей Романовых не существовало. Как заметил А.В. Лаврентьев, «судьба семейства Романовых не была уникальной, и во всех случаях просматривается желание Годунова вывести из политической жизни старшего в роде, обезглавив семью, но не пресекая род под корень, как во времена опричного террора»[92]. Действительно, годуновский «почерк» очень заметен. Формальный повод для последовавшей опалы на Романовых действительно существовал. Но цель репрессий состояла не только в восстановлении «справедливости», наказание преследовало еще и династические интересы Бориса Годунова. А для этого были все средства хороши.

Мог ли царь Борис Годунов предвидеть то, что приставы так жестоко начнут преследовать Романовых? Конечно, он знал, как в Московском государстве относятся к царским изменникам и как много желающих «грызть» государеву измену пуще царя. Капитан Жак Маржерет писал о царе Борисе: «его считали очень милосердным государем, так как за время своего правления до прихода Дмитрия в Россию он не казнил публично и десяти человек, кроме каких-то воров, которых собралось числом до пятисот и многие из них, взятые под стражу, были повешены. Но тайно множество людей были подвергнуты пытке, отправлены в ссылку, отравлены в дороге, и бесконечное число утоплены…»[93]. Все же доказать умысел Бориса Годунова, якобы, приговорившего братьев Романовых к тайной смерти, невозможно. Напротив, документы дела о ссылке Романовых беспристрастно зафиксировали прямые распоряжения приставам, чтобы они не усердствовали в наказании ссыльных больше, чем надо. Чересчур уж глубоко где-то в душе Бориса Годунова должна была скрываться ненависть к Романовым, чтобы сказать, что все случилось по его наущению. Но своей ближайшей цели он достиг — о ссыльных Романовых и их родственниках было мало что известно, вплоть до конца его царствования.

Следующая опала постигла окольничего Богдана Бельского. Царю Борису Федоровичу поступил донос от «немцев» о том, что его окольничий ведет себя в новопостроенном городе Цареве-Борисове как удельный князь, и даже дерзнул высказаться, «что он теперь царь в Борисграде, а Борис Федорович — царь в Москве»[94]. В Московском государстве никогда не прощали вольное обращение с царским именем и титулом. Если окольничий Богдан Бельский действительно высказался в таком ключе, то это могло стать законным основанием для начала политического расследования о «слове и деле государевом». Возможная неосторожность забывшегося в донских землях окольничего, действительно, имевшего основания чувствовать себя на вершине местной власти в этом отдаленном пограничье, опять оказалась выгодной царю Борису Годунову. За Богданом Бельским — любимцем царя Ивана Грозного — имелся давний грех. В 1584 году, после смерти царя Ивана Васильевича, в Москве произошло выступление против Бельского, обвиненного и в отравлении самого Грозного царя, и в умысле на его царских детей, и в том, что сам хотел воцариться[95]. Правитель Борис Годунов, хотя и был когда-то в приятельских отношениях с опальным Богданом Бельским, больше не допускал его влиять на дела в Москве. Во время династического кризиса 1598 года Богдан Бельский, по всей видимости, поддержал Романовых. Есть даже свидетельство о том, что его кандидатура тоже рассматривалась в качестве претендента на престол после царя Федора Ивановича, но эта версия выглядит слишком уж фантастичной. Дарованный Богдану Бельскому чин окольничего, как оказалось не отменил какие-то честолюбивые мечты Богдана Бельского. Царь Борис Годунов правильно не оставил своей подозрительности к нему и отослал строить Царев-Борисов. В 1601 году пришел час расправы с тем, кто по справедливости ее заслужил. Опять было следствие и опять, как и в деле Романовых, по обещанию царя Бориса Годунова, данному при вступлении на престол, не было смертной казни. Но некоторые детали все же выдают застарелую неприязнь. Царю Борису Годунову оказалось мало полагавшейся для обвиненных в государственных преступлениях конфискации имущества и ссылки. По словам Конрада Буссова, царь приказал служившему в его иноземной охране «шотландскому капитану по имени Габриель… вырвать у самозванного царя пригоршнями всю густую длинную бороду». О том, что Богдана Бельского унижали «многими позоры» сообщал и «Новый летописец»[96]. Это серьезное унижение, как оказалось впоследствии, не было забыто Бельским. В московской толпе, громящей Годуновых перед вступлением в Москву самозваного царевича Дмитрия Ивановича, обвиняющий голос этого окольничего был очень слышен.

«Царево-Борисовское» дело имело эхом еще одно следствие, коснувшееся других участников давних событий, разыгравшихся после смерти царя Ивана Грозного в 1584 году. Тогда, по сообщениям источников, рязанские дворяне Ляпуновы, примкнули к восставшим москвичам — посадским людям, выкатывали царь-пушку, чтобы разбомбить Фроловские (Спасские) ворота Кремля, если им не выдадут на расправу Богдана Бельского (двор Богдана Бельского был одним из немногих дворов светских лиц, находившихся в Кремле): «Приидоша же и приступиша х Кремлю и присташа к черни рязанцы Ляпоновы и Кикины и иных городов дети боярские и оборотиша царь-пушку ко Фроловским воротам и хотеша выбита ворота вон»[97]. Правитель Борис Годунов расправился с самоуправными провинциальными выскочками Ляпуновыми тотчас по смерти Грозного царя, но не оставил их «вниманием» и при своем царствовании.

После смены главного царево-борисовского воеводы окольничего Богдана Бельского возникло дело о провозе «заповедных товаров» на Дон. Само по себе оно было достаточно рядовым, но упоминание об этом вошло в разрядные книги. Причина состояла в продолжении сыска о злоупотреблениях Богдана Бельского, снова затронувшего и Ляпуновых. Рязанские дворяне были на службе, когда строился Царев-Борисов и обязаны были сообщить все, что знали о недозволенной торговле с донскими казаками: «хто на Дон донским атаманом и казаком посылали вино и зелье, и серу, и селитру, и свинец, и пищали, и пансыри, и шеломы, и всякие запасы, заповедные товары в нынешнем году, и как стал Царев-Борисов город, и из ыных городов?» Дворяне и дети боярские упоминали в сказках в феврале 1604 года о доходивших слухах о том, как «во ста первом на десять [1601–1602] году… Захарей Ляпунов вино на Дон козакам продовал, и пансырь, и шапку железную продовал». Имена Ляпуновых и Богдана Бельского снова оказались рядом, так как рязанцев обязали также донести об известных им случаях запрещенной торговли с Доном и в более ранее время при строительстве Царева-Борисова города. Они же отговаривались: «а в прошлом сто осмом году, как ставили Борисов город, а мы были с Богданом Бельским да с Семеном с Олферьевым, и мы, государь, в тех годах ничего не ведаем»[98]. В итоге на Захара Ляпунова была наложена опала и «по тем обыскным речам» он был бит кнутом. В этом случае все логично укладывается в запретительную политику царя Бориса Годунова по отношению к вольному казачеству, которым потом припоминали: «какая неволя была им при прежних государях, царях московских, а последнее — при царе Борисе: невольно было вам не токмо к Москве приехать, — и в окраинные городы к родимцам своим приттить; и купити и продати везде заказано»[99]. Не приходится удивляться тому, что о Ляпуновых, как и о вольных казаках, еще не раз услышат в Смутное время.

Случившийся вслед за делом Романовых великий голод в Московском государстве в 1601–1603 годах окончательно смутил подданных царя Бориса Годунова. Православные христиане, живущие с мыслью об ответственности за их земные дела, связали воедино два чрезвычайных события: расправу с родственниками царя Ивана Грозного и небывалое стихийное бедствие, приведшее к неурожаю, голоду и эпидемии. Практически, любой летописец той эпохи упоминает о «меженине», «гладе», «морозобитии», обрушившемся на Русскую землю в 7109 (1601) году. Прямо современники говорили и о каре, последовавшей им за деяния царя Бориса. Авраамий Палицын именно отсюда начинает отсчет Смуты в главе «О начале беды во всей Росии и о гладе велицем и о мору на люди». По словам его «Сказания»: «и яко сих ради Никитичев, паче же всего мира за премногиа и тмочисленыя грехи наши и безакониа и неправды вскоре того же лета 7109-го излиание гневобыстрое бысть от Бога»[100].

Что же случилось тогда? Сначала все лето шли дожди, а потом, когда пришло время сбора урожая, после «Успеньева дня» 15 августа 1601 года ударили морозы. В некоторых местах на Семен день 1 сентября 1601 года выпал уже «снег великой». В любом случае, эти неурочные холода «сожгли» прямо на корню не успевший вызреть из-за дождливого лета урожай. Осенью, как и положено, посеяли «озимый» хлеб, но весной грозные удары природы повторились, и замороженное зерно просто не взошло. Тогда этот «зяблый хлеб» стали выкапывать из земли, чтобы прокормиться хотя бы им. Те, кто надеялся, что их спасет следующее лето 1602 года, тоже ошиблись в своих расчетах. Удар стихии повторился еще раз, оставив беззащитными сотни тысяч земледельцев. На третий год Московское государство впало уже в глубочайший кризис, страна была в хаосе, повсюду хозяйничали разбойники, объединившиеся в целое войско под командой некого Хлопка и давшие бой царским воеводам под самой столицей.

«Новый летописец» тоже считал голод 1601–1603 годов наказанием за грехи и описывал в статье «О меженине и на люди о мору з гладу» как все началось: «быша дожди велии во все лето, хлебу же ростящу: и как уже хлебу наливающуся, а не зрелу стоящу, зелен аки трава, на празник же Успения Пречистыя Богородицы бысть мраз велий и поби весь хлеб, рожь и овес. И того году людие еще питахуся с нужею старым хлебом и новым, а рожью тою сеяху чаяху, что возрастет; а на весну сеяху овсом, того же чаяху. Тот же хлеб, рожь и овес, ничто не взошло: все погибе в земле. Бысть же в земле глад велий, яко и купити не добыть. Такая же бысть беда, что отцы детей своих метаху, а мужие жен своих метаху же, и мроша людие, яко и в прогневание Божие так не мроша, в поветрие моровое. Бысть же глад три годы»[101]. Повторяет эту историю «Бельский летописец» в статье «О морозобитии» в 7109 (1601) году: «Того же лета августа в 29 день во всем Московском государстве мороз побил весь яровой хлеб и рожь, и купили хлеб всякий — рожь, и ячмень, и пшеницу — по два рубли четверть. И был голод в Московском государстве велик зело 3 годы, и многие люди от глада померли»[102]. Другой современник оставил потомкам лаконичную, но емкую по смыслу запись: «7109 году и во 110-м и во 111 году глад был за злые годы на всю Рускую землю».

Все источники той эпохи полны ужаса, сообщая самые тяжелые подробности о потрясениях людей, переживших голод. В.И. Корецкий, специально изучавший это время, нашел немало документальных свидетельств очевидцев о страшных следствиях хлебной дороговизны и голода: «многие мертвые по путем лежали, и людие ядоша друг друга, траву. Мертвечину, псину и кошки, и кору липовую, и сосновую… И видана отца и матери чад пред очима мертвых лежаща; младенцы, средние старии по улицам и по путем от зверей и от псов снедаемы». Иногда рассказы о голоде встречаются в самых неожиданных источниках, например, в приходо-расходных книгах Иосифо-Волощсого монастыря в 1602 году одним из монахов была сделана запись: «Того же 110-го году Божиим изволением был во всей Руской земле глад великой — ржи четверть купили в три рубли. А ерового хлеба не было никакова, — продолжалась запись в монастырских книгах, — ни овощю, ни меду, мертвых по улицам и по дорогам собаки не проедали»[103]. Свита датского королевича Иоганна, проезжавшего через новгородские и тверские земли в разгар голода в сентябре 1602 года тоже замечала, что по пути встречаются дома, где не было ни домашней птицы, ни скотины, ни тех же собак. Однако они приписывали это бедности. Царь Борис Годунов Сделал так, чтобы жених дочери и его дворяне ни в чем не нуждались, как в дороге, так и, особенно, во время пребывания в Москве, где их угощали разными яствами и «романеей».

«Читатель ждет уж…», что историк присоединит свой голос к хору обвинений летописцев царю Борису. Но и в этом случае попробуем не осудить, а объяснить действия Бориса Годунова во время голода. А он очень деятельно пытался уменьшить последствия голода. Разнообразие, как сказали бы сегодня, «принятых мер», действительно свидетельствует об ярком административном таланте и смелости царя Бориса Годунова. Пришло время узнать, действительно ли он был готов поделиться последней «срачицей», как клялся во время своей коронации 3 сентября 1598 года.

Обращение к источникам показывает, что Борис Годунов подтвердил свою репутацию «нищелюба». По свидетельству находившегося в то время в Москве на службе капитана немецкой пехоты Жака Маржерета: «император Борис велел ежедневно раздавать милостыню всем бедным, сколько их будет, каждому по одной московке…, так что прослышав о щедрости императора, все бежали туда, хотя у некоторых из них еще было на что жить… Сумма, которую император Борис потратил на бедных, невероятна; не считая расходов, которые он понес в Москве, по всей России не было города, куда бы он не послал больше или меньше для прокормления сказанных нищих»[104]. Однако сам царь Борис не мог стоять на раздаче денег и все было поручено чиновникам, сумевшим даже самое богоугодное дело обратить себе на пользу. «Приказные, назначенные для раздачи милостыни, — констатировал Исаак Масса, — были воры, каковыми все они по большей части бывают в этой стране». Подданные царя Бориса Годунова обвиняли его в разных грехах, но и сами были не прочь сыграть на добрых чувствах правителя царства. Помимо действительно нуждающихся, в Москве появились профессиональные нищие. Те, кто знал, где будет раздаваться милостыня, посылали туда своих ряженых в рубища родственников и приближенных, а стрелецкая охрана уже знала, кого надо допустить к раздаче милости, разгоняя палками настоящих бедных и калек. Исаак Масса лично видел «богатых дьяков, приходивших за милостынею в нищенской одежде»[105].

Интересно, что одним из источников царской милости было взятое в казну опальное имущество Романовых и других ссыльных бояр, которое и раздавал Борис Годунов! Авраамий Палицын писал об этом в «Сказании»: «домы великих боляр сосланных вся истощив и принесе в царскиа полаты и древняя царскаа сокровища вся им оскверни, от сего же милостыню творяще». Понять, в чем же тут вина царя Бориса, всего лишь, на первый взгляд, проявлявшего заботу о нищих, все-таки можно. Далее автор сказания, чтобы сильнее уязвить Бориса Годунова, приводит изощренный богословский аргумент из слов пророка Исайи о каре на прибавляющих к своему имуществу «неправедные сребреницы». По существовавшим тогда представлениям опальное имущество было «нечистым» и его следовало уничтожить, а не сохранять и уж тем более, не вносить в царский дворец и не использовать для благого дела[106]. Правда, отец Авраамий не заметил, как косвенно подтвердил обвинения в волшебстве, выдвинутые против Романовых, признав их конфискованные дома источником «скверны».

Царь Борис Федорович пытался чередовать раздачу милостыни с выработкой целой «индустрии» помощи голодающим, основанной на введении твердых цен на хлеб и общественных работах. Но теперь уже каждый царский шаг, даже самые разумные меры, тонули в хоре голосов его критиков или, что еще хуже, использовались в корыстных целях теми, кто умел извлекать выгоду даже из чужой беды. Уже осенью 1601 года, когда пропал выращенный урожай, цена на рожь достигла, например, в Соли Вычегодской целого рубля и хлебная «инфляция» продолжала раскручиваться. Видя это, 3 ноября 1601 года, царь Борис Годунов посылает указную грамоту: «И цена хлебу у Соли Вычегоцкой от часу прибывает и дорожает со дни на день болши прежнего, — писали старостам, целовальникам и судьям «всее Усолские и Вычегодские земли», — а посацким, и волостным людем делаетца многая нужа, что им по такове по болшой дорогой цене у скупщиков, и у хлебников, и у колачников хлеба купити неизможно». По этому указу были приняты меры против «скупщиков» в Москве и во всех других городах Московского государства. Хлеб предписывалось «сыскивать» во всех дворах, житницах, амбарах и лавках. Затем тех гостей и купцов, кто торговал зерном принуждали продавать его по определенной цене и понемногу, чтобы хватило на всех: «И за таким нашим царским великим утверждением и за крепко учиненною заповедью, — грозили в указе, — велели есмя учинити у Соли хлебную цену одну, купити и продавати ржи четь по полтине, овса четь в полполтины, ячменя четь в четыре гривны. А купити есмя велели всяким людем понемногу про себя, а не в скуп чети по две, и по три, и по четыре человеку»[107]. Четверть в московскую или новгородскую меру равнялась от 4 до 6 пудов зерна, будь эта мера реализована, людям хватило бы хлеба, чтобы пережить голодное время и потом посеять новый урожай. Однако не всем хотелось расставаться с барышами из-за любви к ближнему. Затворенными для голодных оказались даже монастырская и патриаршая хлебная «казна». И, наоборот, все, кто мог, бросились скупать остававшийся хлеб, чтобы перепродать его подороже. Видя это, Авраамий Палицын, осуждал «сребролюбцев» и обвинял их в том, что именно они стали причиной «начала беды по всей России»: «мнози тогда ко второму идолослужению обратишася, и вси имущей сребро и злато и сосуды и одежда отдаяху на закупы, и собираху в житницы своя вся семяна всякого жита, и прибытков восприемаху десятирицею и вящши». Наживаемые мгновенно капиталы разделяли людей, тогда и пригодились эти несимпатичные русские поговорки о том, что сытый голодного не разумеет и, что своя рубашка ближе к телу. Во всяком случае, именно в таком равнодушии к судьбам ближних обвиняет своих богатых современников Авраамий Палицын, видевший, что происходит в Москве: «Мнози бо имущей к разделению к братии не прекланяхуся, но зряще по стогнам града царьствующаго от глада умерших, и ни во что же вменяху».

Конечно, не все объяснялось хлебной спекуляцией, кто-то просто хотел сделать запасы на будущее, чтобы уберечь себя от угрозы голодной смерти. И здесь, несмотря на благие начинания царя Бориса Годунова, его подданные своими руками вымостили себе дорогу в тяжелые испытания Смутного времени. Пытаясь упорядочить хлебную торговлю, царь Борис успешно ее разрушил и начавшиеся процессы являются классическим пособием на тему «как устроить гражданскую войну в России». Хлеба в стране оставалось еще достаточно. Как писал тот же Авраамий Палицын, потом еще четырнадцать лет «от смятения» им питались «во всей Русской земле». Борис Годунов отказался от закупок голландского зерна, услужливо привезенного иноземными купцами, прослышавшими про голод в России и возможность неплохо на этом заработать. Из объявленного 16 мая 1602 года в Нарве «продажного хлеба» ржи и других товаров на царский обиход, как и в прежнее время были закуплены редкие вина[108]. Значит, царь считал, что может справиться собственными силами. Но вмешавшись запретительными мерами в частный торг, царь Борис уничтожил коммерческую инициативу и ее место быстро заняли неповиновение, всеобщий обман и подозрительность. Царь приказывает печь хлеб «определенного веса и по определенной цене», а пекари, по свидетельству Исаака Массы, «для увеличения тяжести пекли его так, что в нем было наполовину воды, от чего стало хуже прежнего»[109]. В обстановке «доводов» сыпались обвинения даже патриарху и монастырям, где обычно скапливались запасы хлеба. Только житницы самого царя Бориса были широко раскрыты, как ворота, всем бедным и голодным.

Узнав о выдаче милостыни, в Москву по всем дорогам бросились голодные люди. Царь Борис, по известию «Нового летописца», «повеле делати каменное дело многое, чтобы людем питатися, и зделаша каменные полаты болшие на взрубе, где были царя Ивана хоромы». Слух о том, что в Москве можно прокормиться на перестройке двора Грозного царя, видимо, быстро разошелся, но привлек не только всех, способных к черновым строительным работам, но также обычных разбойников. Поэтому благая мера царя Бориса грозила превратиться в кошмар и ужас всех больших дорог государства, особенно подмосковных, по которым сбирались в столицу будущие наемные рабочие.

Скученность голодающих людей, не имевших крова в Москве, очень быстро стала причиной «мора». Возникла новая тяжелая проблема, что делать с телами умирающих, которых не успевали подбирать на улицах. И снова царь Борис Годунов нашел быстрый ответ: «повеле мертвых людей погребати в убогих домах и учреди к тому людей, кому те трупы сбирати»[110]. Во всем этом, кроме знакомых жителям Московского государства санитарных мер, была другая духовная сторона человеческого ухода без покаяния, с которой не могли не считаться люди той эпохи. Поэтому-то и понадобилось создавать, как пишут источники, три специальных кладбища — «скудельницы» для людей, умерших скоропостижной смертью[111]. Авраамий Палицын в своем «Сказании» привел какие-то известные тогда цифры погребенных: «И за два лета и четыри месяца счисляющу по повелению цареву погребошя в трех скудельницах 127 000, толико во единой Москве». И не удерживается от возгласа, вспомнив о других неисчислимых жертвах голода: «Но что се? Тогда бысть в царствующем граде боле четырех сот церквей, у всех же тех неведомо колико погребше христолюбцы гладных. А еже во всех градех и селех никто же исповедати не может: несть бо сему постижениа»[112]. О более чем 120 000 умерших в Москве от голода писал также Жак Маржерет: «они были похоронены в трех назначенных для этого местах за городом, о чем заботились по приказу и на средства императора, даже о саванах для погребениях»[113]. Кстати, стоит подчеркнуть эту деталь, встречающуюся у упомянутых авторов — погребение умерших в Москве царь Борис Годунов брал на свой счет.

Меры по борьбе с голодом коснулись не одной Москвы, но всего государства. В 1602 году была достроена Смоленская крепость и завершение ее строительства тоже укладывается в продуманную логику организации общественных работ. Царь Борис Годунов, по свидетельству одного знакомого Жака Маржерета, послал в Смоленск огромную сумму в 20 000 рублей. Но ни раздача милостыни, ни попытки занять людей работой и дать им твердый заработок не помогали. Многие были тогда уверены, что счастье отвернулось от жителей Московского государства готовы уже были искать виноватых. Кроме того, как бы велико ни было желание царя Бориса помочь всем нуждающимся, сделать этого он все равно не мог. Люди оставались один на один со своими несчастьями, но надо выяснить, какой выбор они делали.

Много уже сказано о злоупотреблениях, однако было бы неверно остановиться только на этом. В «Житии» муромской дворянки святой Ульянии Осорьиной содержится рассказ о бедствиях голодных лет времени царя Бориса Годунова. Ее жизнеописание подтверждает все, что нам известно о тяжелых голодных летах и показывает, как в течение немногих лет приходит в упадок хозяйство вдовы Ульянии, выбравшей другой путь — выживания вместе со своими «рабами» и «челядью» (то есть крестьянами и холопами): «В то же время бысть глад крепок во всей Русстей земле, яко многим от нужда скверных мяс и человеческих плотей вкушати, и множество человек неисчетно гладом изомроша», писал автор «Жития» Ульянии Осорьиной». Переходя к рассказу об Ульянии Осорьиной, он рассказывал как и ее, вместе со всеми, постиг неурожай и голод, как она пыталась накормить своих людей и удержать их от пагубного воровства, распродавая свое имущество: «В дому же ея велика скудость пищи бысть и всех потребных, яко отнюдь не прорасте из земля всеяное жита ея. Коня же и скоты изомроша. Она же моляше дети и рабы своя, еже отнюдь ничему чужу и татьбе не коснутися, но елико оставляшася скоты, и ризы, и сосуды вся распрода на жито и от того челять кормяше и милостыню доволно дояше, и ни единаго от просящих не отпусти тщима рукама. Дойде же в последнюю нищету, яко ни единому зерну не остатися в дому ея». В конце концов видя, что уже не может прокормить своих крестьян, Ульяния Осорьина дала им вольную: «Она же распусти рабы на волю, да не изнурятся гладом»[114]. Немногие оставшиеся с нею люди собирали кору и лебеду и пекли «хлеб», который стал сладок странникам и нищим, потому что был испечен «с молитвою», а сама вдова Ульяния не возроптала, а все приняла со смирением.

В этом житийном повествовании отразилась еще одна важная деталь социальной истории той эпохи. Проблемы с голодными крестьянами и дворовыми людьми возникли прежде всего у небогатого мелкопоместного дворянства, жившего в уездах Московского государства. У приказчика крупной боярской вотчины всегда было больше возможностей собрать излишки хлеба, перераспределить его для нуждающихся или ссудить зерном крестьянина в счет будущего урожая. Но большинство поместий в Московском государстве было другими, в них входил «двор помещиков», да еще два-три крестьянских двора. Таких, зависимых от служилого человека работников может быть и насчитывалось меньше десятка. В южных уездах бывало и так, что сын боярский и службу нес, и землю пахал. Городовые дворяне и дети боярские жили со своими крестьянами и холопами в одном сельце, а не в отдельных усадьбах, как в более позднее время. Кроме того, дворянин тогда еще мало чем отличался от подавляющей массы крестьянского населения страны по одежде и своей образованности.

Царь Борис Годунов вынужден был и здесь вмешаться со своими знаменитыми указами о крестьянском выходе 1601–1602 годов[115]. Особенно популярным было обращение к этим указам у советских историков, видевших в них этапную меру в закрепощении крестьянства. Однако советская историография, трудившаяся над изучением «классовый борьбы» и видевшая в событиях Смутного времени прежде всего Крестьянскую войну, запутала прозрачный, ясный и четкий смысл этих указов. Понять меры царя Бориса Годунова можно не тогда, когда видишь крестьян и феодалов, находящихся друг с другом в непрерывной вражде (случай вдовы Ульянии Осорьиной, например, тоже не вписывается в эту схему). Для того, чтобы увидеть какие цели преследовал указ 28 ноября 1601 года о крестьянском выходе, надо по меньшей мере представлять себе как структуру тогдашнего общества, так и характер распределения земельной собственности. Упомянутый указ царя Бориса преследовал цели облегчения, а не ухудшения положения крестьян и разрешал выход крестьян только от тех помещиков, которым труднее всего было их кормить: «В нынешнем во 110-м году великий государь царь и великий князь Борис Федоровичь всеа Русии и сын его великий государь царевичь Федор Борисовичь всеа Русии пожаловали, во всем своем Московском государстве от налог и от продаж велели крестьяном давати выход. А отказывати и возити крестьян дворяном, которые служат из выбору, и жилцом, и детем боярским дворовым и городовым, приказщиком всех же городов»[116]. Кроме жильцов и уездного дворянства, делами которых еще могли заниматься приказчики их поместий, послабления были сделаны для иноземцев и более мелких служилых людей дворцового и царицына чина. Разрешения вывозить крестьян были даны ключникам, стряпчим, сытникам Приказа Большого дворца, приказчикам и «конюхом стремянным» Конюшенного приказа, «Ловчего пути охотникам» и «конным псарем», «Соколничья пути» кречатникам, сокольникам и трубникам, царицыным детям боярским, приказным подьячим, стрелецким сотникам и казачьим головам Стрелецкого приказа, переводчикам и толмачам Посольского приказа, а также патриаршим и архиепископским детям боярским.

Чего же хотел царь Борис Годунов? Чтобы вся эта служилая мелкота сама помогла себе и не мучила зависевших от них крестьян. Был установлен один срок выхода для крестьян: две недели до Юрьева дня, и две недели после, чтобы предотвратить переход крестьян в то время, когда они еще не сняли урожай. За свой уход крестьянин выплачивал «пожилое» и его сумма была фиксированной «за двор по рублю да по два алтына», то есть, примерно, цена одной четверти ржи, по ее рыночной стоимости на момент издания указа. Специально оговаривалось и то, что переходы не должны были разорять до конца служилых землевладельцев. Разрешался своз только одного-двух крестьян «одному человеку из-за одного человека». На своз трех-четырех крестьян был уже наложен запрет, как и на то, чтобы кто-то из перечисленных категорий людей превратил своз крестьян в промысел.

Царь Борис Годунов предвидел, как может повернуться его указ. Рядом с мелкими поместьями могли располагаться целые боярские латифундии, приказчики которых всегда благосклонно относились к приходившим крестьянам, справедливо видя в них источник дохода не только для хозяина, но и для себя. А как небогатому служилому человеку доказать, что его крестьянин убежал в вотчину царева боярина? Известно, что московские дьяки просто не принимали таких челобитных, боясь «остужаться» с боярами и требовали бить челом «мимо них», прямо в руки государю. Зная это, царь Борис Федорович прямо запретил своз крестьян в дворцовые села, черные волости, земли патриарха, архиепископов и монастырей. Указ не распространялся на всех членов Государева двора — бояр, окольничих, стольников, стряпчих, московских дворян и дьяков. Не удовлетворившись одной запретительной мерой, Борис Годунов дополнил ее еще тем, что вовсе закрыл для переходов крестьян Московский уезд, где, в основном, располагались земли столичного дворянства: «А в Московском уезде всем людем промеж себя, да из ыных городов в Московской уезд по тому ж крестьян не отказывати и не возити».

Сначала принятые меры оказались действенными, иначе бы этот указ не стали повторять, спустя год, 24 ноября 1602 года. Но, как уже можно понять из текста нового указа, продлевавшего возможность «своза» крестьян в те же сроки, и с такой же суммой «пожилого» на следующий,  111 (1602–1603) год, реализация мер по свозу крестьян между мелкими землевладельцами встретила сложности. Указ был дополнен угрозой наказания тем, кто отказывался отпускать крестьян: «А из-за которых людей учнут крестьян отказывати, и те б люди крестьян из-за себя выпускали со всеми их животы безо всякие зацепки, во крестьянской бы возке промеж всех людей боев и грабежей не было, и силно бы дети боярские крестьян за собою не держали, и продаж им никоторых не делали. А кто учнет крестьян грабити и из-за себя не выпускати, и тем от нас быть в великой опале»[117]. Казалось бы, здесь-то уж все ясно, но опять не стоит торопиться осуждать «крепостников». Ведь они действуют не по царскому приказу, а вопреки ему, и они также переживают голодное время, как и их крестьяне.

Как бы ни был предусмотрителен царь Борис Годунов, жизнь все равно все устроила по-своему. Одни небогатые землевладельцы делали выбор между послушанием царскому указу и голодной смертью: им лучше было ограбить своего крестьянина, чем смотреть, как его у него забирают. Другие, более богатые помещики и вотчинники, увидели еще Одну открывшуюся возможность для найма крестьян. Если задуматься с каким чувством, каждая из сторон конфликта произнесла бы известное восклицание «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», мы услышали бы три разных интонации: надежды — у крестьянина, который расстается со своим владельцем от беспросветной нужды, сокрушения — у сына боярского, теряющего работника, и радости — у считающего будущие барыши приказчика боярской вотчины. Не случайно и «Бельский летописец», составленный в служилой среде, написал позднее, что крестьянский выход перессорил дворян и детей боярских. Его статья об этих указах называется неожиданно «О апришнине» и в ней содержится ссылка на нарушение Борисом Годуновым некого заклятья Ивана Грозного: «Того ж году на зиму царь Борис Федорович всеа Русии нарушил заклятье блаженные памяти царя Ивана Васильевича всеа Русии и дал христианом волю выход межу служилых людей, окроме бояр больших и ближних людей и воевод, которые посланы по дальним городом. И в том межу служилых людей учинил велику зело скору и кровопролитие». В другой статье «О выходе» летописец опять повторил эту мысль: «И межу их учинилась межьусобное кровопролитие, и тяжбы о том меж ими велики зело стали, и от того у служилых людей поместья и вотчины оскудели и сами служилые люди стали в великой скудости и межу собя в ненависти». Царю Борису Годунову из-за начавшейся «смуты» все-таки пришлось отказаться от введенных чрезвычайных мер («и велел заповедати, что впредь выходом не быти, отказать»), но было уже поздно[118].

Многим крестьянам и холопам не могло повезти с тем, чтобы найти нового владельца. Кому был нужен лишний рот в голодное время. Тогда получалось, по слову Авраамия Палицына, «лето убо все тружаются, зиму же и главы не имеют где поклонить». Видя это, царь Борис Годунов, совместно с царевичем Федором Борисовичем и Боярской думой, издали приговор «о холопех» 16 августа 1603 года. Этот закон, изданный в интересах отпущенных на волю, но не получивших отпускных документов холопов, тоже показывает, что в первую очередь была выказана забота о голодающих: «Которые бояре, и дворяне, и приказные люди, и дети боярские, и гости, и всякие служилые, и торговые, и всякие люди холопей своих ссылали з двора, а отпускных им не дали, и крепостей им не выдавали, а велят им кормитца собою, и те их холопи помирают голодом, а иные многие питаютца государевою царевою и великого князя Бориса Федоровича всеа Русии милостиною, а за тем их не примет них-то, что у них отпускных нет»[119]. Указ предписывал «бояром, и дворяном, и всяким людем» обязательно выдать таким людям «отпускные» и «крепости», и больше их не держать за собою, надеясь вернуть, как только минется голодное время. Если такие, фактически, отпущенные на волю («кормиться собою») холопы являлись в Приказ Холопьего суда, то там они могли самостоятельно получить необходимые документы, чтобы уже с ними искать, куда дальше поступить на службу.

Важным следствием начавшихся переходов, отпуска на волю крестьян и холопов оказалась то, что большая масса людей занялась попрошайничеством и бродяжничеством. Самые отчаянные, окончательно отказывались от своих семей и уходили «казаковать» или разбойничать. Борьба с разбоями стала еще одной очередной задачей, которую приходилось решать в 1601–1603 годах. В уезды из Разбойного приказа с царскими наказами поехали специальные сыщики, которые должны были предупредить разбои на дорогах. Сыщики, посылавшиеся в уезды, должны были стоять «промеж дорог», «утаясь». Поэтому, действуя как небольшие военные отряды, московские сыщики привлекали местных дворян и совместно с губными старостами вели розыск, пытали пойманных разбойников «крепкими пытками» и сажали их в тюрьму. Смертная казнь при этом грозила не тем, кого ловили в разбойных делах, а самим сыщикам, чтобы они «не норовили никому, и посулов, и кормов не имали»[120].

Сыщики, присланные из Разбойного приказа, вторгались своими действиями в сферу интересов не только уездных дворян и детей боярских, но я других землевладельцев, в частности крупных монастырей. Организация сыска о разбоях становилась для местного населения чем-то вроде чрезвычайного налога, его также обязывали за свой счет содержать губных целовальников и дьячков, тюремных сторожей и палачей. И это еще при том, что царь Борис Федорович уничтожил другую обременительную для уездов повинность — строить тюрьмы на средства, собранные с «сох», то есть с определенного количества обрабатываемой пашни. Вместо этого было «велено тюрьмы поделывати из наитие казны денгами». Троице-Сергиеву монастырю, имевшему раньше привилегии по самостоятельной организации губного дела, тоже возвратили их, защитив от губных старост, пытавшихся «по новому уложению» (об отмене тарханов?) заставить монастырские власти содержать «губу» вместе со всем уездом[121].

О многих назначениях сыщиков «за розбойники» известно из косвенных источников — разрядных книг и боярских списков[122], где фиксировались службы привилегированного московского дворянства. Такие записи не оставляют сомнения в том, что правительство Бориса Годунова очень серьезно отнеслось к защите государства, но даже эти меры не уберегли его от крупного столкновения с разбойничьим отрядом прямо под Москвою. Это было так называемое «восстание Хлопка», с которого в советской историографии начинали отсчет «крестьянской войны». Большой рассказ о тех событиях оставил «Новый летописец». «Бояре же придумаша» послать против «воровских людей» во главе с «старейшиной» по имени «Хлопа» целое войско — «многую рать». В поход против Хлопы и его разбойников выступил ни больше, ни меньше, как царский окольничий Иван Федорович Басманов. Но разбойников это не испугало, они вступили в бой с царскими войсками и даже убили главного воеводу. Но и сами немало пострадали, по свидетельству летописца, «многих их побиша: живи бо в руки не давахуся». Поймали израненного «старейшину Хлопка», а остальные ушли на Украйну, где со времен Ивана Грозного беглые избывали все свои преступления. Но царь Борис не мог простить смерти любимого окольничего и отступил от своего правила публично не казнить преступников: «тамо их всех воров поимаша и всех повелеша перевешать»[123].

Никто так точно и не знает, сколько их было, кто входил в разбойничьи отряды, и даже когда произошло сражение с войском Хлопы. В.И. Корецкий справедливо предположил, что известие капитана Жака Маржерета о массовой казни 500 человек в дни царствования Годунова, связано с боями против разбойников под Москвой[124]. Позднее такое количество вольных «казаков» под командованием своего атамана будет называться станицей. К Москве «воровские люди» подошли, видимо, летом 1603 года. 14 мая 1603 года в Москве были назначены «объезжие головы» для «береженья» от огня и окольничий Иван Федорович Басманов должен был следить, чтобы не было пожаров «в Деревяном городе от Москвы реки по Никицкие ворота»[125]. Следующая его служба, стоившая окольничему жизни, уже не вошла в разряды. Но осталось поминание по душе Ивана Федоровича Басманова, похороненного с почестями в Троице-Сергиевом монастыре. Дата этого царского вклада зафиксирована в монастырской вкладной книге 18 сентября 1603 года: «112-го (1603) году сентября в 18 день по Иване Федоровиче Басманове пожаловал государь царь и великий князь Борис Федорович всеа Русии денег 100 рублев»[126]. Возможно, что отсчитав сорок дней назад от этой даты мы узнаем и время гибели окольничего Ивана Басманова, и дату одного из первых крупных столкновений в ходе войны, которую позже назовут крестьянской, или даже гражданской.

За этой бедой для царя Бориса Годунова пришло еще одно, личное несчастье. 26 сентября 1603 года, в осенний день «преставления святого апостола Иоанна Богослова» скончалась его сестра царица-инокиня Александра Федоровна в Ново-Девичьем монастыре[127]. Получив когда-то царскую власть из ее рук, Борис Годунов оставался один на один со своей «высшей властью». Для него завершалась целая семейная эпоха и все, что он мог теперь делать — по-христиански поминать вдову царя Федора Ивановича. В Троице-Сергиев и Ново-Девичий монастыри были розданы самые щедрые тысячерублевые вклады. В Ново-Девичей обители завели даже особую приходную книгу, чтобы перечислить все пожалованные Борисом Годуновым 31 октября 1603 года в память по сестре и царице 194 «окладных» иконы, и образы без окладов, написанные «на золоте» и «на красках». Среди них был «Деисус» и, видимо, особо близкие царю Борису Федоровичу и иноке Александре, богородичные иконы, четыре образа ярославских чудотворцев Федора, Давида и Константина, иконы Федора и святых мучениц Ирины, Агапьи в Хеонии, «Сергиево виденье» и Екатерины мученицы. Кроме того, Борис Годунов расставался с серебряными братинами, «достоканами» в ядовой, когда-то, судя по чеканенным надписям, принадлежавшими царю Ивану Грозному, царю Федору Ивановичу и самой царице Ирине Федоровне. «Большая милостыня» в «тысячу рублев», присланная с казначеем боярином Семеном Никитичем Годуновым 9 февраля 1604 года, должна была пойти «на церковное и монастырское строенье». Отдельно, как и в прошлые голодные годы, давались «милостинные деньги» на раздачу старицам.

В начале 1604 года до Москвы стали доходить слухи о появлении в Речи Посполитой какого-то человека, называющего себя именем царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного. Находясь тогда под покровительством православных магнатов князей Вишневецких, самозванец обращался за поддержкой в Запорожскую сечь, призывая казаков к походу в Московское государство. Король Сигизмунд III, заинтересовался этим «московитом», но, на всякий случай, запретил продажу оружия в Сечь. Царь Борис Годунов, испытал, вероятно, более сильные чувства при чтении «довода» своего агента в Чернигове купца Семена Волковского-Овсяного, сообщавшего 2–7 февраля 1604 года о том, что человек, назвавшийся именем царевича Дмитрия, обещал выдать жалованье запорожским казакам «Как, кажет, мене на Путивль насадите», а они обещали «провадити» его «до Москвы»[128].

Все это было неприятно царю Борису, но пока не было таким серьезным, как станет позднее. Появление «царевича» в землях князей Вишневецких логично укладывалось в старый конфликт с ними по поводу некоторых пограничных сел, сожженных по приказу Бориса Годунова. Видимо от своего агента царь Борис узнал и другие, биографические детали о человеке, выдававшем себя за царевича: что это бывший чернец, служивший у патриарха Иова в Чудовом монастыре. О своей службе у патриарха самозванец хвастался открыто и не скрывал имени Григория Отрепьева, под которым его знали в Москве. Знали об этом его спутники — Варлаам Яцкий и Мисаил Повадин, ушедшие вместе с ним весной 1602 года на богомолье к Святой земле. Вряд ли, вслед за официальной трактовкой истории самозванца в царствование Годунова, стоит называть их «пособниками» самозванца[129]. Они были из тех, кого Лжедмитрий очень часто использовал в своих интересах. Конечной целью предполагаемого паломничества, как свидетельствовал позднее со слов чернеца Григория Варлаам Яцкий, был Иерусалим: «Да он же мне говорил, да жив в Печерском монастыри пойдем до святаго града Иерусалима, до Воскресения Господня и до гроба Господня». Все это очень хорошо отвечало новой духовной программе Московского государства при Борисе Годунове. Но путешествие закончилось в землях Речи Посполитой. Сначала Григорий Отрепьев свободно ходил по Киеву, заходил в иконные лавки и жил в Киево-Печерском монастыре, приютившем монахов-крылошан (певших на клиросе). Потом он неудачно, в болезни, попытался объявить себя «царевичем». Настоятель монастыря, не поверив его речам, справедливо казавшимся постороннему человеку сумасшедшими, поскорее выпроводил чернеца Григория. Не удалось Григорию Отрепьеву пробиться, как он того хотел, к князю Константину Острожскому. Гайдуки из свиты киевского воеводы вытолкали взашей назойливого просителя. Тогда чернец Григорий и его спутники разделились. Одному скоро достанется всемирная слава, другому — Варлааму Яцкому, подавшему свой «Извет», из которого мы знаем основные детали ухода Григория Отрепьева в Литву[130], слава мирская, а третьему, простаку Мисаилу Повадину — одни неприятности из-за опасного знакомства с будущим самозваным царем Дмитрием Ивановичем.

Узнать о том, как воспринял царь Борис Годунов известие о «воскрешении» царевича Дмитрия важно для психологической картины этого давнего дела. Сотни глаз следили за царем, пытаясь узнать, не чувствует ли он здесь свою вину. И кажется, Борис дал повод для таких разговоров. Позднее, при царе Василии Шуйском даже русские дипломаты будут уверенно говорить: «А про царевича Дмитрея всем известно, что он убит на Углече, по Борисову веленью Годунова»[131]. Но как родилась такая уверенность? Со слов датского посла из свиты несчастного королевича Иоганна известно, что царь Борис после его смерти сильно сокрушался и публично поминал свой грех, видя в случившемся Божье наказание. Не было ли и здесь, при любви царя Бориса Годунова к публичным жестам, тоже чего-нибудь подобного?

Источники, враждебные царю Борису Годунову, пишут о сильной кручине царя Бориса, напавшей на него по получении известия о появления царевича в Литве. Как всегда не пропустил возможности уличить Бориса Годунова «Новый летописец», посвятив этому специальную статью «О том же Гришке Отрепьеве, како весть прииде из Литвы». Автор летописи записал: «Прииде же весть ко царю Борису, яко объявися в Литве царевич Дмитрей. Царь же Борис ужастен бысть». Далее описаны меры, принятые гневающимся самодержцем: заставы по литовскому рубежу, посылка «лазушника в Литву проведывать, хто есть он». Но сведения, полученные от агента, немного успокоили царя Бориса. В Москве узнали Григория Отрепьева, поэтому царь «о том посмеяся, ведая он то, что хотел его сослать на Соловки в заточение»[132]. Эту деталь со ссылкой позднее будет повторять патриарх Иов, более того, он ссылался даже на определение церковного собора, осудившего чернеца Григория «за ересь и чернокнижное звездовство». Патриарх Иов более точно свидетельствовал, что речь шла о ссылке «на Белоозеро в Каменный монастырь в турму на смерть»[133]. Кстати, заметим, как легко в сознании даже высшего церковного иерарха тогда соседствовали ссылка в тюрьму и смертная казнь. Немедленно был разыскан родственник Григория Отрепьева, происходившего из рода галичских детей боярских. Это был его родной дядя Смирной Отрепьев. «Новый летописец» пишет, что его послали с посольством в Литву «обличати» племянника, но это не помогло, и царь Борис вынужден был двинуть «к Литовскому рубежу воевод своих со многою ратью»[134].

Это слишком краткая и намеренно упрощенная канва событий. От времени получения в Московском государстве первых известий о появлении самозванца, до момента перехода вооруженным отрядом царевича Дмитрия границы двух государств в сентябре 1604 года произошло немало событий. Их внимательный разбор показывает, что царь Борис Годунов отнюдь не терял самообладания, а принимал самые разнообразные меры. Вряд ли царь Борис верил в возможность потери трона, в оценке действий того периода на нас влияет знание последующей истории. На самом деле, главными были дипломатические последствия появления царевича. Царь Борис Годунов, сам оказывавший поддержку шведскому королевичу, жившему на уделе в Угличе, прекрасно понимал, как можно пустить в ход такую козырную карту в дипломатической игре. Но, конечно, русский царь и не думал снаряжать войско шведскому королевичу, чтобы тот добывал свой трон. Не ждал он подобных действий в поддержке выдуманного московского царевича и от своего визави в Речи Посполитой — короля Сигизмунда III.

У христианского мира, разделенного на католиков, православных и протестантов была своя задача борьбы с угрозой турецкого вторжения. Русское государство давно боролось с форпостом османов на востоке — Крымским ханством, угрожавшим попеременно то «Москве», то «Литве». В этой борьбе у Московского государства и Речи Посполитой был один, признанный враждующими сторонами, союзник, руководитель и арбитр — император Священной римской империи. Рим — Прага — Краков — Москва — Бахчисарай — Константинополь — таковы были самые «горячие» дипломатические маршруты в контактах Запада и Востока Европы. Дело царевича, а затем и царя Дмитрия Ивановича всюду оставило заметный след на этом пути.

В середине мая 1604 года в Москве стали готовиться к столкновению с крымским ханством. О серьезности таких приготовлений говорит многое. В конце 1603 — начале 1604 года очень заметна дипломатическая активность, связанная с обменом посольствами с крымским царем, Персией (Кизылбашами), Англией, грузинскими царствами. Царь Борис послал своих воевод на Кавказ «воевать Шевкалы»[135]. Очень скоро последовал «адекватный ответ», и сторожи на границах стали замечать крупные татарские разъезды, обычно появлявшиеся перед набегом: «а татаровя конны и цветны и ходят резвым делом одвуконь; а чаят их от больших людей». Потом и отправленные в Крым послы — князь Федор Барятинский и дьяк Дорофей Бохин, подтвердили, «что крымской царь Казы-Гирей на своей правде, на чом шерть дал, не устоял, розорвал з государем царем и великим князем Борисом Федоровичем всеа Русии, вперед в миру быть не хочет, а хочит идти на государевы царевы и великого князя Бориса Федоровича всеа Русии украины»[136]. За этим последовал созыв земского собора (первого после избирательной кампании 1598 года), принявшего решение о войне с Крымом[137]. Царь Борис Годунов снова был готов отправиться во главе войска воевать «против недруга своего крымского царя Казы-Гирея». Начались масштабные приготовления к войне, включавшие составление росписей войска, наряда и обоза, полковые смотры, верстание новиков, набор казаков на службу. В Серпухове просматривали заготовленные для артиллерии («наряда») «зелье, и свинец, и ядра, и всякие пушечные запасы». Специальные воеводы и головы были отправлены на оборонительную Засечную черту в калужских, тульских и рязанских землях «засек дозирати и делати». И внезапно, по вестям всего одного выходца-полонянника (татарина из Свияжского уезда), бежавшего из плена в Крыму и рассказавшего 30 мая 1604 года в Москве, «что крымскому царю на се лето на государевы… украйны не бывать», все приготовления отменили. Как лаконично сообщают разрядные книги, царь Борис Годунов «по тем вестем поход свой государев отложил»[138].

Разрядные книги умолчали о других, более серьезных обстоятельствах, связавших возможный поход крымского царя с действиями самозваного царевича Дмитрия в Речи Посполитой. Детали были обнародованы позднее на сложных переговорах с послами Речи Посполитой в 1608 году. Московские дипломаты припомнили, как «ведомо учинилось царю Борису и Крымской Казы-Гирей царь к нему с посланником своим писал, что государь же ваш Жигимонт король накупал на Московское государство Казы-Гирея царя и с ним о том ссылался, писал к нему х Казы-Гирею царю с гонцом своим с Онтоном Черкашенином, и словом приказывал о том же воре чернце о Гришке Отрепьеве, что буттось в его государстве в Литве царевич Дмитрей, сын государя царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии, и бутто его государь ваш Жигимонт король отпускает на Московское государство войною и с ним посылает рать свою; чтоб Крымский царь дал ему помочь и послал на Московское государство рать свою, а от того хотел дати дань многую казну, чего царь попросит, и обещался с ним быти в дружбе»[139]. Вот в такой поворот событий уже нельзя не поверить. Приезд крымского гонца с вестями от царя Казы-Гирея об устной просьбе короля Сигизмунда III посдержать планировавшийся поход царевича Дмитрия в Московское государство действительно мог быть основанием для разворота царя Бориса Годунова с востока на запад. Но объявить правду тогда не могли, поэтому, отменяя крымский поход, в разрядах сослались на расспросные речи кстати вышедшего из плена свияжского татарина.

Гнев, что «король, забыв свое крестное целованье, бесермен на крестьян накупает» пришлось все-таки придержать (но, как видим, об этом знали и не забыли предъявить обвинения королю Сигизмунду III, как бывший боярин царя Бориса — Василий Шуйский, так и действовавший по его указу посольский дьяк Василий Телепнев). Все дело и сами переговоры в 1604 году были тайными, ведшимися «словом». Также решили поступить и в Москве, отправив в гонцах к королю Сигизмунду III дядю самозванца Смирного Отрепьева, выдав ему устный наказ добиться от высших сановников Речи Посполитой («панов-рад») встречи с племянником[140]. Обычно историки принимают на веру официальную версию о том, как Смирной Отрепьев ездил в Литву в 1604 году для обличения самозванца, что ему ни в чем не помогли и отправили назад. Однако не все было так просто, оказывается, Смирной Отрепьев ездил не один раз, а дважды, и оба раза ему отказывали по формальной причине, поскольку ни о каком царевиче в бывших с ним документах не говорилось. Да и не могло быть, если вдуматься, потому что по своему статусу, как признавали и в Москве, это был всего лишь «гонец», передававший письма.

Первая поездка Смирного Отрепьева состоялась сразу по получении известий из Крыма, видимо, после 30 мая 1604 года, когда был отменен крымский поход. Об этом же говорили позднее на переговорах с Речью Посполитой: «И как про то ведомо учинилося в Московском государстве, что такое злое дело всчинаетца з государя вашего стороны через крестное целованье, и бояре посылали к паном-раде в гонцех Смирново Отрепьева, а тот Смирной тому вору родной дядя, и велели ему паном-раде говорити, чтоб его паны-рада с тем его племянником, с вором которой называетца царевичем Дмитреем, поставили с очей на очи и он его воровство обличит». Интересно прочитать и ответ на это польских дипломатов в начале 1608 года. По их сведениям, Смирной Отрепьев был послан в гонцах к канцлеру Великого княжества Литовского Льву Сапеге и к другим литовским магнатам с грамотой по совершенно рядовым делам «будто о невыеханье судей стороны короля его милости, и о грабежи и крывды будто порубежные с розных мест». Была еще и «другая» грамота о пошлинах на московских купецких людях, которую тоже мог привезти кто угодно. На это обстоятельство и обращали внимание дипломаты Речи Посполитой: «о том деле, о котором вы теперь пишете, не токмо и одного слова не было, але о самом Смирном, што его в гонцох посылали, по обычаю не написано». Следовательно, гонец, у которого не было никаких «верющих писем» и полномочий, не мог быть допущен к панам-раде. Посольским дьякам намекали: не они ли сами хотели тогда изменить Борису Годунову, не исполняя его распоряжение: «и в самой першой большой кграмоте и не припомнено имени Смирного: грех ли то Борисов так плутал, или дьяки его изменяли, мошно вам самым лутший ведать и знать. А как же было тому быть, иштоб Смирный, с такими грамотами и о што иншого будучи посланым, мел се того домагать у панов-рад, иштоб его тот Дмитр, которого вы братним сыном его быть сказываете, з очей на очи был паставен». В следующий раз Смирного Отрепьева послали в Литву уже в тот момент, когда в Москве узнали о вторжении самозванца в Северскую землю[141]. Но и в этом случае у гонца не оказалось никаких полномочий, да и тайные цели его миссии тоже теряли смысл. Действительно, закрадывается вопрос, да уж так ли хотели обличить Григория Отрепьева с помощью его дяди Смирного, и верили ли сами в такую возможность или только демонстрировали ее, втайне надеясь, что это настоящий царевич Дмитрий?

Сам царь Борис Годунов и, поддержавший его патриарх Иов, были вполне уверены, что им удалось назвать имя настоящего преступника — Григория Отрепьева. Обращение к патриарху Иову с просьбой повлиять на то, чтобы самозванческая интрига дальше никуда не распространялась, выглядит вполне логичным. Даже не зная бывшего чернеца, патриарх Иов одним своим пастырским увещеванием мог остановить тех, кто готов был поверить в чудесное спасение царевича Дмитрия. Тем более если сам патриарх свидетельствовал, что он не просто знал чернеца Григория, но и рукополагал его в дьяконы. Поэтому патриарх послал с письмом к киевскому воеводе князю Константину Острожскому гонца, болховского дворянина Афанасия Пальчикова. Прямо миссия Афанасия Пальчикова тогда тоже не афишировалась (как и цели поездок Смирного Отрепьева). Обращение московского патриарха к православному магнату и воеводе князю Острожскому не могло вызвать подозрений и дипломатических затруднений. Покровительство православию, оказываемое князем Острожским в Речи Посполитой, всем было хорошо известно. Патриарх Иов в своей грамоте обличал еретиков и изменников, которые сбегают «в Литовскую землю за рубеж и селятся в ваших пределах», упоминало «поругании» от них «царскому имени», и о «вражде» и «ссоре», происходящей из-за этого «межу царств». В патриаршей грамоте киевскому воеводе было написано «с свидетельствы» про «того еретика» (Юшку Богданова сына Отрепьева): «и откуды, тот богоотступник взялся, и каков он человек, и какими обычаями и отчего к вам за рубеж сбежал, и богоотступление свое и поругание иноческому образу и священническому сану показал, и какими обычаи царевича Дмитрея не стало». Патриарх просил князя Константина Острожского поймать беглого дьякона Григория и отослать к нему для церковного суда за поругание «иноческого образа»[142].

В ответ 4 июля 1604 года князь Константин Острожский (в переписке с Москвою он использовал крестильное имя Василий) прислал «в почесть» патриарху хрустальный крест, однако он уже ничего не мог поделать с интересовавшим московское правительство беглым чернецом Григорием Отрепьевым. Тот не только давно покинул киевские земли, но и нашел себе таких покровителей, справиться с которыми князю О строже кому было уже не под силу, даже если бы он этого захотел. В Московском государстве опоздали. Разоблачительные свидетельства, привезенные Афанасием Пальчиковым, уже мало кого могли интересовать. Безвестный московит нашел так долго чаемую им поддержку своей легенды о спасенном царевиче у князей Вишневецких и сандомирского воеводы Юрия Мнишка. Они обеспечили ему родственную поддержку. Бывший чернец Григорий смог получить тайную аудиенцию у самого короля Речи Посполитой Сигизмунда III и был обласкан папским нунцием Клавдием Рангони. После таких встреч личные мечтания Григория Отрепьева становились фактором политики и отношений двух давно противостоявших друг другу государств — России и Речи Посполитой. Понимая это, «царевич» предугадал желание своих новых покровителей, перейдя 17 апреля 1604 года в католичество. Более того, новообращенный католик удостоился чести обратиться лично с письмом к папе Павлу V.

Конечно, всех деталей тогда не знал никто, в том числе воевода князь Константин Острожский. Внешне посылкой хрустального креста патриарху Иову выказывалась «почесть», но, фактически, случилось так, что князь Острожский задержал патриаршего гонца. Афанасий Пальчиков был отправлен им из Киева к сыну воеводе князю Янушу Острожскому, более информированному о деле московского царевича. Однако Дмитрий уже стремительно продвинулся в достижении своей главной цели. Под кредит выказанною ему королевского доверия он приступил к набору войска для похода в Московское государство. Поэтому патриарший гонец оказался только помехой. Афанасия Пальчикова задержали в Речи Посполитой, где он провел год и еще «тридцать недель»[143].

Итак, в Москве первоначально узнали, «что тот вор розстрига, збежав с Москвы, объявился в Литве в Киеве и во Львове, и дьяволским учением стал называтися государским сыном царевичем Дмитреем Ивановичем Углетцким»[144]. Здесь, видимо отразился факт его пребывании в львовском Самборе, где сандомирский воевода Юрий Мнишек управлял известным королевским замком. Считается, что именно там произошла встреча Дмитрия с Мариной Мнишек. Точнее сказать, «свидание» самозванца было с отцом Марины сандомирским воеводой Юрием Мнишком, который скрупулезно «обговорил» все условия своей помощи «московскому царевичу», заключив с ним тайные договоренности в мае 1604 года. По достижении «царевичем Дмитрием» московского престола (и только при этом условии, действовавшим один год), будущий царь становился зятем воеводы Юрия Мнишка, и выделял ему и его дочери, а своей невесте Марине миллионы злотых. Мнишки претендовали на сказочное приданое в пол-Московского царства и должны были получить наследственные владения в Новгородской, Псковской, Смоленской и Северской земле[145].

Ни о чем подобном в Москве даже не догадывались, все подписанные самозванцем документы хранились где-то далеко упрятанными в казне воеводы Юрия Мнишка. Если бы самозванец потерпел поражение, то, скорее всего, никто и никогда бы не узнал об обещаниях и авансах выданных «царевичем». Не знал подробностей о совместных планах Лжедмитрия и Мнишков и царь Борис Годунов, но вести об агитации от имени царевича в Украинных городах Московского государства воспринял очень серьезно. Не дождавшись прямого ответа сначала от литовских магнатов, потом от киевского воеводы князя Константина Острожского, в Москве решили оказать дипломатическое давление на короля Сигизмунда III[146].

В сентябре 1604 года уже по всем дипломатическим правилам была приготовлена грамота, которую посланнику Постнику Огареву предстояло доставить на очередной общий сейм Речи Посполитой. Грамота, вышедшая из дипломатической канцелярии времен Бориса Годунова, представляет чрезвычайный интерес, потому что показывает, что успели узнать в Москве о самозванце накануне его вторжения. Цель посольства Постника Огарева состояла в том, чтобы убедить короля Сигизмунда III поймать и казнить, человека, называвшегося в Речи Посполитой царским именем. Для этого королю Сигизмунду III сообщали детали его биографии, которые целесообразно привести целиком (по тексту грамоты в книгах Литовской Метрики — официальном архиве Речи Посполитой): «Ведомо нам учынилосе, што в вашом господарстве, объявилсе вор, розтрыга, чернец, а наперод того был он в нашом господарстве в Чудове монастыре в дьяконех и в Чудовского архимандрита в келейниках, чернец Грышко; а из Щудова монастыра для писма был у богомольца нашого Нева патрыарха Московского во дворе. А до чернечества в мире звали его Юшком Богданов сын Отрепеева. А як был в миру, и он по своему злодейству отца своего не слухал, впал в ересь, и воровал, крал, играл в зернью, и бражничал, и бегал от отца многажда; и заворовався постригся у черницы и не оставил прежнего своего воровства, як был в миру до чернечества, отступил от Бога, впал в вересь и в чорнокнижье и прызыване духов нечыстых, и отреченья от Бога у него вынели. И богомолец наш Иев патрыарха, уведав про его воровство, и призванье нечыстых духов и чернокнижья, со всим вселенским собором, по правилом светых отец и по соборному уложенью, прыговорыли сослати с товарышы его, которые с ним были в совете, на Белое озеро в заточенье на смерть»[147]. Дальше, в тексте наказа Постнику Огареву говорилось о побеге самозванца, избывавшего наказания, «за рубеж» вместе с попом Варлаамом (Яцким) и крылошанином Мисаилом Повадиным. Очень точно указан весь маршрут самозванца в Речи Посполитой, успевшего побывать к сентябрю 1604 года сначала в Киево-Печерском монастыре, потом «дьяконом» в Дерманском монастыре и в других землях князя Константина Острожского, и оказавшегося в Брагине, — имении князя Адама Вишневецкого, откуда впервые и пошла молва о московском «господарчике». Наказания, по мнению московской стороны, заслуживало уже то, что Григорий Отрепьев «чернеческое платье скинул, учал воровати», но самой большой виной самозванца, конечно, было «ругательство» и «укор» царскому имени. Накопились и другие «вины», связанные с действиями Отрепьева в Литве: «и многие воровские грамоты к нашым украинным людям тот вор пишет, называючы себя князем Дмитрем Углецким, и на Дон к вором к Донским атаманом и х козаком также свои воровские грамоты пишет и знамя свое к атаманом и х казаком з литвином Щасным Свирским прыслав, подкупаючы их на нашы украинные места». Царь Борис Годунов возмущался Вишневецкими и всеми другими, кто поддерживал самозванца и обвинял их, что они «тым смуту чынят» и нарушают «мирное постановенье». В желании посильнее обвинить Юшку Отрепьева, московские дипломаты не удержались и зачем-то стали обсуждать возможные права «воскресшего» Дмитрия на русский престол: «Хота тот вор и прамой был князь Дмитрей Углецкий из мертных встал, и он не от законное, семое жоны. И такому было што зделати господарствам нашым? Только услышат о таком воровском деле пограничные городы, ним то всим во удивленье будет, и всякие тому посмеетца». Тем не менее наказания для самозванца требовали нешуточного — смертной казни для Григорий Отрепьева и его «советников».

Царь Борис Годунов приводил в пример случай шведского королевича Густава, жившего в удельном Угличе, который, якобы, тоже просил, «иштоб мы, великий государь, дали ему помочь и позволили ему доступати Лифлянтские земли». Это была завуалированная угроза и очень чувствительный аргумент для короля Сигизмунда III, продолжавшего официально именовать себя шведским королем. Но одного этого было мало, чтобы заставить польско-литовскую сторону отказаться от начавшейся игры в претенденты. Поэтому в Москве использовали другой аргумент и впрямую обвинили Сигизмунда III не только в нарушении мирного договора между двумя государствами («чего и в мусульмаеских господарствах не деетца»), но и в том, что король разрушал лигу христианских государств против турецкого султана. Забывая дипломатическую осторожность, в Посольском приказе не побоялись выдать источник своей осведомленности — посольство крымского царя: «Да нам же, великому государю, ведомо учынилосе и Крымский Кази-Кгерей царь с послы своими к нам писал, што вы, Жыкгимонт король, накупил на нас и на господарства нашы Крымского Кази-Кгерея царя и с ним о том зсылалсе». В царской грамоте приводили исторические аргументы из царствования Ивана Грозного, что не боятся этой опасности, «хотя ты и Турского на нас учнешь накупата, не только Крымского». Вместе с тем обещали, что если не будет исполнено требование о казни расстриги Григория Отрепьева и наказании его «советников», то Москва известит о действиях короля все соседние христианские государства, и в первую очередь, «к брату нашому великому господару и цесару Римскому и к папе в Рым»![148]

Вскоре началась война с самозванцем, и эту угрозу пришлось исполнить. В ноябре 1604 года русское посольство побывало в Вене у императора Рудольфа II, где продолжало обличать самозванца и действия короля Сигизмунда III. Более того, презрев вековую нелюбовь, царь Борис Годунов передал-таки послание римскому папе[149]. Однако польско-литовскому королю не о чем было беспокоиться, официальной поддержки «московскому государику» он не оказывал, все военное предприятие было делом частной инициативы князей Вишневецких и Мнишков. Сами же «московские дела» были включены в повестку дня варшавского сейма-парламента Речи Посполитой, открывшегося 20 января 1605 года (существовавшая тогда разница в календарях двух стран составляла 10 суток). На сейме действия сандомирского воеводы Юрия Мнишка, снарядившего «Дмитрия» в поход, вызвали большое раздражение высших сановников Речи Посполитой. Ярче всех высказался по поводу самозванца канцлер Ян Замойский, чей авторитет был весьма велик у шляхты: «Он говорит, что вместо него задушили кого-то другого: помилуй Бог! Это комедия Плавта или Теренция, что ли». Вспоминая тот «большой страх», который и в прежние времена при Иване Грозном, и теперь внушало Московское государство, канцлер советовал не нарушать мирных постановлений. О том, что большинство сейма прислушалось к нему, свидетельствует торжественный прием оказанный на сейме посланнику царя Бориса Годунова Постнику Григорьевичу Огареву. В дневнике сейма 1605 года записано 10 февраля 1605 года[150]: «Посол или гонец московский с великим почетом въезжал во дворец. Гусар было несколько сот, пехоты около 3000. Он очень жаловался на Димитрия и на князя Вишневецкого». О «московском государике» сейм принял следующий пункт: «Всеми силами и со всем усердием будет принимать меры, чтобы утишить волнение, произведенное появлением Московского государика и чтобы ни королевство, ни великое княжество Литовское не понесли какого-либо вреда от Московского государя, а с теми, которые бы осмелились нарушать какие бы то ни было наши договоры с другими государствами, поступать, как с изменниками»[151]. Но король Сигизмунд III, уже увязнув в этом деле, отказался утвердить постановление сейма, несмотря на возможные внутриполитические затруднения.

После этого лучше можно оценить знаменитый афоризм историка Василия Осиповича Ключевского, писавшего о Лжедмитрии I: «Винили поляков, что они его подстроили; но он был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве»[152]. Надень «Успение Пречистые Богородицы» 15 августа 1604 года отрядам польской шляхты и запорожских казаков («черкас»), собранных для поддержки Дмитрия был устроен первый смотр в Самборе. Для них он не был царевичем, его называли «Дмитр», «господарчик», «князь угличский», «тот московит», но избегали одного — говорить о непризнанном в Речи Посполитой царском титуле московских великих князей. Спустя месяц состоялся новый, генеральный смотр в Глинянах, где уже выбрали гетмана всего войска сандомирского воеводу Юрия Мнишка и его полковников Адама Жулицкого и князя Адама Вишневецкого. Еще через месяц, миновав земли князя Константина Острожского, и, быстро пройдя через Киев, войско самозванца, численностью около трех тысяч человек оказалось на днепровской переправе. Князь Константин Острожский хотя и демонстрировал свое враждебное отношение к непрошеным гостям, но дальше этого пойти не мог. Рядом с самозванцем находился сенатор Речи Посполитой Юрий Мнишек, и это защищало его лучше, чем сабли запорожцев.

13–15 октября 1604 года, переправившись под Киевом у Вышгорода, самозваный царевич и его армия двинулись навстречу своей новой судьбе в пределы Московского государства. Странно беззаботными казались эти первые дни похода в Северской земле сопровождавшим Лжедмитрия шляхтичам («рыцарству»). Один из них, Станислав Борша, вел дневник и записал, что в лесу удавалось находить много «вкусных ягод» (значит осень была теплой), а поля и лес казались «веселыми». Конечно, кураж невиданного предприятия и ожидания будущих побед и добычи тоже поднимали настроение наемников. И действительность поначалу превзошла все их представления о ней. Сказка самозванства оказалась былью. Первые же города сдались, практически, без боя. Они несколько месяцев жили в прифронтовой атмосфере, их население страдало от годуновских застав, смены воевод, приезжавших укреплять крепости по границе с Речью Посполитой. Все копившееся за голодные года недовольство нашло свой легкий выход. Монастыревский острог, Моравск и Чернигов подчинились Дмитрию первыми и отдали ему городскую казну.

Царские воеводы Борис Владимирович Лодыгин в Монастыревском остроге, князь Иван Андреевич Татев, князь Петр Михайлович Шаховской и Никифор Семенович Вельяминов в Чернигове пытались оказывать какое-то сопротивление. Но оно не было поддержано гарнизонами этих укреплений, воевод арестовывали и связанными отдавали самозванцу. Особенно важным оказалось короткое сражение за Чернигов, куда с войском пришел сам Дмитрий в самом начале ноября 1604 года. Чернигов был главным из пограничных «городов от Литовские и от крымские украины». По сведениям разрядных книг, он и был первоначальной целью самозванца. Лжедмитрию повезло, именно под Чернигов к нему приехало несколько тысяч «донцов», которым самозванец посылал свою красную хоругвь. Точнее, дважды повезло, потому что на поддержку Чернигову были брошены царские войска во главе с самим боярином князем Никитой Романовичем Трубецким и окольничим Петром Федоровичем Басмановым. Не дойдя со своей ратью всего пятнадцати верст до Чернигова, они узнали о сдаче этого города «Ростриге». Что могло их там задержать в походе неизвестно, но бывают в истории такие малозаметные поворотные моменты, когда выбор дальнейшего пути всей страны зависит от случая. Здесь этот случай с одним не пройденным переходом в пятнадцать верст, и произошел, хотя тогда вся кампания еще не казалась проигранной.

Осаждавшим его людям Чернигов казался неприступной крепостью, но Дмитрий действовал не только военной силой, но и другими методами. Он отослал черниговцам одно из многих своих посланий, адресованных будущим подданным. Текст такой окружной грамоты, датированной ноябрем 1604 года, сохранился. Он составлен очень умело, царь Борис Годунов до этого времени бывший единственным благодетелем подданных, получил достойного конкурента, не хуже его умевшего использовать ожидания людей: «От царевича и великого князя Дмитрея Ивановича всеа Русии (в койждо град именно) воеводам и дияком и всяким служилым людем, и всем гостем и торговым и черным людем. Божиим произволением, его крепкою десницею покровенного нас от нашего изменника Бориса Годунова, хотящаго нас злой смерти предати, и Бог милосердый злокозненного его помысла не восхоте исполнити и меня, господаря вашего прироженного, Бог невидимою рукою укрыл и много лет в судьбах своих сохранил; и яз, царевич и великий князь Дмитрей Иванович, ныне приспел в мужество, с Божиею помощию иду на престол прарод ителей наших, на Московское госуд арьство, на все государьства Росийского царьствия. И вы б, наше прирожение, попомнили православную християньскую истинную веру и крестное целование, на чем есте крест-целовали отцу нашему, блаженныя памяти государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всеа Русии; а яз вас начну жаловати, по своему царьскому милосердому обычаю, и наипаче свыше в чести держати, и все православное християньство в тишине и в покои и во благоденьственном житии жити учинити хотим»[153].

Словесный удар подействовал сильнее обмена пушечными выстрелами. Вот что предлагалось черниговцам и жителям других городов, через которые шло войско самозванца: служить прирожденному царевичу, хранить клятву царю Ивану Грозному и укреплять православную веру, надеяться на жалованье от спасенного царевича и «тишину» нового царствования. Обольщение оказалось сильнее здравого смысла. Чернигов сдался на милость победителя, тут же вместо обещаний из «прелестных писем» (именно так и называлась подобного рода агитационные документы), город увидел конфискации, мародеров на своих улицах, а также первую кровь. Двое пленных черниговских воевод князь Иван Татев и князь Петр Шаховской предпочли сохранить жизнь и «крест Ростриге целовали», то есть присягнули «царевичу Дмитрию Ивановичу». Еще один черниговский воевода Никифор Семенович Воронцов-Вельяминов за отказ целовать крест самозванцу был убит по его приказу. Происхождение казненного воеводы из рода Вельяминовых, однородцев Годуновых, ни у кого должно было не оставить сомнений, что в Московское государство вернулся настоящий сын Грозного царя, который также не пощадит «узурпатора» Бориса Годунова.

В Москве уже в сентябре 1604 года получили известия о каком-то движении в Северской земле: «пришли на Северу в Монастырища люди многие: черкаские, каневские, да пятигорские, да казаки донские да еицкие, да литовские и ляцкие люди, и подоленя, и угряне, и кияне». Вскоре было получено известие о предводителе этих людей, о котором уже собрали полные сведения: «пришли те люди с вором Ростигою з Гришкою Отрепьевым, которой назвался царевичем Дмитреем Ивановичем прироженым Московским и всеа Русии, сыном царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии»[154]. Вести о походе самозванца «на Северу в Чернигов» заставили принять меры и укрепить прежде всего этот город. В октябре 1604 года «для осадново времени» в Чернигов были назначены упоминавшиеся воеводы боярин князь Никита Романович Трубецкой и Петр Федорович Басманов. Их целью было построить там каменную крепость («а делати было им город Чернигов каменной»), значит царь Борис Годунов, стал опаздывать со своими распоряжениями. Пришлось царским воеводам отходить в Новгород-Северский. Еще один член Боярской думы, окольничий Михаил Михайлович Салтыков был послан охранять Путивль, уже имевший каменные укрепления.

Тем временем по всему Московскому государству начался сбор армии, центром которого стал Брянск. В октябре 1604 года «во Брянеск против Ростриги» было послано три полка во главе с членами Боярской думы. Большой полк возглавляли боярин князь Дмитрий Иванович Шуйский и князь Михаил Федорович Кашин, передовой — окольничий Иван Иванович Годунов и князь Лука Осипович Щербатый, сторожевой — боярин Михаил Глебович Салтыков и князь Федор Андреевич Звенигородцкий. Однако и этого показалось мало царю Борису Годунову. Для похода на Чернигов он еще усилил свою армию, послав туда первым воеводою передового полка боярина князя Василия Васильевича Голицына, а вторым воеводой большого полка боярина князя Андрея Андреевича Телятевского. Окончательно роспись войска составляла уже не три, а пять полков (добавились полки правой и левой руки), которыми командовали пять бояр, два окольничих и один думный дворянин. Главноначальствующим всей армией был глава Боярской думы боярин князь Федор Иванович Мстиславский. С ним во главе полков, отправленных против самозваного царевича были представители родов князей Шуйских, князей Голицыных, князей Телятевских, Годуновых, Салтыковых и Морозовых. А.Л. Станиславский разыскал и опубликовал в 1979 году «Роспись русского войска, посланного против самозванца в 1604 году»[155] (находка, которая и сегодня кажется невероятной удачей этого замечательного историка, щедро одарившего историографию Смуты новыми архивными материалами). «Роспись» дает точное представление о составе именно этих пяти полков (несмотря на лакуны в начале текста) и показывает, что война против самозванца стала одним из самых масштабных мероприятий всего времени царствования Бориса Годунова. Сбор войска в 1604 году сопровождался поголовной мобилизацией Государева двора, жильцов, служилых «городов», иноземцев, татар, мордвы и бортников. В полки набирали стрельцов и казаков. По всему государству был организован набор даточных людей с монастырей, приказных людей, вдов, недорослей и всех, кто по каким-либо причинам не мог сам выйти на службу. Обычно же даточные люди собирались только в самых чрезвычайных обстоятельствах, примерно, раз в двадцать-тридцать лет. На службу вызывались недавно поверстанные новики, для которых война с Лжедмитрием I должна была стать первым в жизни боевым походом.

Сохранился документ, впервые опубликованный еще В.Н. Татищевым в XVIII веке, содержащий Соборный приговор 12 июня 1604 года о порядке набора ратных людей для борьбы с самозванцем. Начиная с С.Ф. Платонова, историки смотрят на текст этого источника со справедливым недоверием (впрочем, это не помещало включить Соборный приговор в академическую публикацию законодательных актов). Во-первых, смущает слишком ранняя дата, не соответствующая известным фактам. В тексте приговора упоминается приход войска самозванца в Украинные города, случившийся, как известно, только в октябре 1604 года. Войска надо было посылать к боярину князю Федору Ивановичу Мстиславскому почему-то в Калугу, а не в Брянск, куда он был назначен, судя по разрядным книгам. Однако, возможно, что в основе текста приговора, обнародованного В.Н. Татищевым, был какой-то другой подлинный документ. Это мог быть указ о сборе монастырских слуг и даточных людей по новой, смягченной норме, один холоп с двухсот, а не со ста четвертей поместной земли, как было установлено Уложением царя Ивана Грозного в 1555/56 году. Делалось это для того, чтобы всех заставить принять личное участие в войне с самозванцем: «Многие же люди, имея великие поместья и отчины, а службы не служат ни сами, ни их дети, ни холопи, и живут в домах, не пекусчеся о гибели царства и о святой церкви»[156].

Первое серьезное столкновение армии, собранной царем Борисом Годуновым с войском самозванца произошло под Новгород-Северским. Вот когда поместная конница, специально вызванная для борьбы с «Ростригою», показала свое преимущество перед смутившимся гарнизоном Чернигова. Бои за Новгород-Северский, еще один ключевой пункт обороны городов от Литовской украйны, не стали продолжением легкой прогулки войска самозванца по Северской земле. «Виною» тому умелые действия царского воеводы Петра Федоровича Басманова, несколько недель державшего связанным войско самозванца под осажденным Новгород-Северским. Того самого Басманова, который станет ближайшим советником и телохранителем царя Дмитрия Ивановича и погибнет с ним в один день! Смутное время уже начало раскручивать свой маховик и впереди окажутся еще другие самые невероятные коллизии. Решающая битва произошла 21 декабря 1604 года. Царские воеводы доложили о победе, и царь Борис Годунов не скрывал своей радости, ему, наверное, на минуту показалось, что все самое страшное позади. Одно омрачало победу — тяжелое ранение главы годуновской рати боярина князя Федора Ивановича Мстиславского («по голове ранили во многих местех»). Утешить и наградить его и других воевод — участников сражения под Новгород-Северским были немедленно посланы от Годунова специальные посланники, раздавшие золотые наградные монеты, которые можно было носить как медаль.

Чашник Никита Дмитриевич Вельяминов по воинскому ритуалу поощрения отличившихся воевод, должен был произнести речь и передать «жалованное слово» царя Бориса Годунова. Текст слова сохранился в разрядных книгах, князя Федора Ивановича Мстиславского велено было «о здоровье спросить», что было признаком высшей государевой милости (в свое время свита датского королевича так и не разобралась, зачем так часто с этим вопросом приходили к умирающему царские бояре). К первому царскому боярину обращались особенно торжественно, с почетным прибавлением «осу» к его имени: «Князь Федор осу Иванович!». Царь Борис Годунов и царевич Федор Борисович извещали, что им стало известно о происшедшем бое и ранении боярина, и для лечения присылали «дохтура Ягана да оптекаря Петра Долаврина». Борьба с самозванцем рассматривалась не просто как доблесть верной службы царю, а как победа православия: «И ты то зделал, боярин наш князь Федор Иванович, паметуючи Бога и крестное целованье, что еси пролил кровь свою за Бога и за Пречистую Богородицу, крепкую нашу помощницу, и за великих чюдотворец, и за святыя Божия церкви, и за нас, и за всех православных християн». Боярина князя Федора Ивановича Мстиславского обнадеживали, что еще большая слава его ожидает в Москве, когда он увидит «царские очи»: «и мы тебя за твою прямую службу пожалуем великим своим жалованьем, чево у тебя на уме нет». Большой почести и наград удостоились рядовые участники сражения под Новгород-Северским, которых тоже пожаловали и «велели… о здоровье спросить». А вот второй воевода боярин князь Дмитрий Иванович Шуйский уже не удостоился такой чести, ему было велено только «поклонитца». Причина состояла в том, что боярин Шуйский ничего не сообщил о сражении в Москву. Царь Борис Годунов выговаривал ему за это: «И вы то делаете не гораздо, и вам бы к нам о том отписать вскоре подлинно».

Дело, конечно, было не в забывчивости боярина и воеводы князя Дмитрия Ивановича Шуйского. Царь Борис Годунов выдал желаемое за действительное и поторопился с высшей оценкой действий своей армии под Новгород-Северским. Потом «Новый летописец» даже запишет, что «под Новым же городком бысть бой, и гневом Божиим руских людей побили»[157]. В своем донесении боярину князю Дмитрию Ивановичу Шуйскому пришлось бы рассказать, не только о ранении боярина Мстиславского, но еще и о том, что войско потеряло свое главное знамя. Оно стало добычей войска самозванца, и еще неизвестно, как бы на это отреагировал царь Борис Годунов (предвидя это, воеводы вели переговоры, чтобы выкупить его, но в торг по поводу знамени вмешался случай). Богатый трофей — шитое золотом знамя с собольей ферязью, лишь перессорил польских и русских сторонников самозванца. Они понесли тяжелые потери, по свидетельству Станислава Борши, под Новгород-Северским осталось три братских могилы с телами его сторонников, в день похорон самозванец не мог сдержать слез. Если кто и надеялся, что все само упадет в руки, как предсказывал «царевич», набирая свою армию, теперь должен был прозреть. Наступило 1 января 1605 года — время в которое польское «рыцарство», сопровождавшее самозванца, должно было получить заслуженное жалованье за первый срок своей службы. Лжедмитрий не хотел расставаться с тяжело добытой казной, которая еще могла понадобиться в будущем. Шляхтичи требовали денег и грозили, в противном случае, немедленно возвратиться в Речь Посполитую: «Если не дашь денег, то сейчас идем назад в Польшу», потом уже без всякого уважения кричали ему «ей-ей, ты будешь на коле»[158].

Неожиданный удар нанес «гетман» и будущий тесть. Отговариваясь нездоровьем и тем, что ему нужно ехать на открытие сейма в Варшаву, сандомирский воевода Юрий Мнишек уехал, оставив самозваного царевича на произвол судьбы. Вслед за ним последовала, как писал участник событий Станислав Борша, «большая часть рыцарства». Самозванец бросался «крыжем», то есть падал с распростертыми руками, чтобы остановить уходящих шляхтичей, но все было напрасно. Кстати, главный трофей — знамя боярина Мстиславского — тоже оказался у пана воеводы. Много лет спустя в монастырском архиве самборских бернардинов о. Павел Пирлинг нашел сведения о вкладе туда «золотого» московского знамени воеводою Юрием Мнишком в 1605 году[159]. Значит, воевода поспешил освободиться от этого трофея и связанных с ним воспоминаний.

Спасло дело «царевича Дмитрия» то, что уже взошла буря от посеянного им ветра «прелестных» писем. Еще находясь в Киеве на пути в Московское государство, он отправил свой «лист» самому Борису Годунову. Если верна копия этого письма, опять входящая в число вызывающих подозрение «татищевских известий», то самозванец предъявил миру большой перечень годуновских преступлений. Путь к похищению царства Борисом Годуновым был усеян самыми кровавыми делами: расправа с политическими противниками, покушение на его, царевича Дмитрия Ивановича жизнь, спасенную доктором Симеоном, поджоги и наведение крымского хана на Москву, ослепление царя Симеона Бекбулатовича, и, уже по воцарении, проявленная жестокость к Романовым, Черкасским и Шуйским[160]. В общем-то ничего нового, по сравнению с тем, о чем и так уже многие говорили в Московском государстве, но собранные вместе или даже по отдельности, эти обвинения, высказанные «прирожденным» царевичем, должны были произвести впечатление. Эти отравленные ядом политических страстей стрелы соблазнили не одну нестойкую душу, они проникли на страницы современных летописей и сказаний, заставили историографов призывать людей к гражданскому осуждению злодейств царя Бориса. Самым же первым их следствием стали измены в Северских городах. К самозванцу потянулись его новые сторонники, по примеру Чернигова на сторону царевича Дмитрия перешел Путивль. Об этом тоже упоминал «Новый летописец», рассказывая о «времени» (отсюда — временщик, фаворит), наступившем для будущего главного боярина самозванца князя Василия Рубца Михайловича Мосальского: «Тако жив Путимле окаянной князь Василей Рубец Масалской да дьяк Богдан Сутупов здумаше также, околничево Михаила Салтыкова поимаше, а к нему послаша с повинною. Той же Гришка нача тово князь Василья жаловать: тако ж никому таково времени не было, что ему»[161].

Создалась необычная ситуация: пока самозванец терпел тяжелые поражения от преследовавших его царских воевод, Северские города сдавались от одного упоминания имени самозванца, их жители своими руками вязали царских воевод, без принуждения присягали на верность царевичу Дмитрию, слали ему посольства, дары и казну. Не справившись с неприступным Новгород-Северским, Лжедмитрий принял месяц спустя бой «в селе Добрыничах под острожком под Чемлижом». Правительственную армию, после ранения боярина князя Федора Ивановича Мстиславского, возглавил с 1 января другой боярин князь Василий Иванович Шуйский. Он оказался более удачливым полководцем, чем его младший брат, князь Дмитрий. Хотя к моменту битвы при Добрыничах боярин Мстиславский был уже в строю. Царь Борис Годунов вместе с царевичем Федором Борисовичем в это время усиленно молился в Троице-Сергиевом монастыре. Казалось, сама умершая царица Ирина Годунова оказала небесное заступничество, так как, судя по разрядам, добрыничское сражение произошло на память святой мученицы Ирины 20 января 1605 года. Участник этой битвы капитан Жак Маржерет описал бегство польских и русских сторонников самозванца: «пять или шесть тысяч всадников преследовали их более семи или восьми верст. Дмитрий потерял почти всю свою пехоту, пятнадцать знамен и штандартов, тридцать пушек и пять или шесть тысяч человек убитыми, не считая пленных, из которых все, оказавшиеся русскими, были повешены среди армии, другие со знаменами и штандартами, трубами и барабанами были с триумфом уведены в город Москву»[162]. Во время сражения сам Дмитрий едва не погиб, лошадь под ним была подстрелена, и его спас от смерти князь Василий Рубец Мосальский, оба они ускакали на одной лошади от погони. На месте осталось копье самозванца, ставшее трофеем царского войска: «копье было позолочено и снабжено тремя белыми перьями и было довольно тяжело»[163]. Приехавшего с известием («сеунчом») об этой победе в Троице-Сергиев монастырь Михаила Борисовича Шеина (тоже спасшего от гибели своего воеводу) царь Борис Годунов на радостях пожаловал в Думу чином окольничего. По словам «Нового летописца», царь «слышав же такую на врагов победу, рад бысть и нача пети молебная». Понимая значение публичных демонстраций, Борис Годунов показывал в Москве пленных поляков и в начале февраля 1605 года торжественно принимал в Москве героя новгород-северских боев Петра Федоровича Басманова[164].

Самозванец бежал в присягнувший ему Путивль, откуда к нему в начале его похода в Северскую землю приехал князь Василий Рубец Мосальский. У Путивля было одно важное преимущество перед остальными городами в Северской земле — это была единственная укрепленная каменная крепость. Поэтому стратегически выбор для отдыха изрядно потрепанной в боях армии самозванца был верен. «Царевич» уже не дерзал, как в начале своей кампании, осаждать другие города и крепости. Да этого, как говорилось, и не нужно было: сами приходили и сами все отдавали. Дьяк Богдан Сутупов, например, одним из первых сдал Лжедмитрию казну, посланную царем Борисом Годуновым на жалованье северским городам. Территория, контролируемая сторонниками царевича Дмитрия, расширилась из «Северы» на Украинные города. К числу «добивших челом» самозванцу мест относились Рыльск, Царев город, Белгород, Оскол, Валуйки, Курск. У царских воевод оставался выбор — идти преследовать самозванца и осадить стены Путивльской крепости или понемногу вычищать «измену» из мятежных городов. Похоже, что они выбрали последнее, но столкнулись с ожесточенным сопротивлением людей, уверенных, что воюют за настоящего царевича Дмитрия. Летописец описал подобные бои рати князя Федора Ивановича Мстиславского под Рыльском: «в Рыльске же сидеша изменники князь Григорей Роща Долгорукой да Яков Змеев и стреляху з города из наряду по полкам, но блиско к городу не припускаху, а то и вопияху, яко «стоим за прироженного государя». Гражданская война не достигла еще той степени ожесточения, как это будет позднее.

Армия царя Бориса Годунова отошла от Рыльска в Комарицкую волость, жестоко покарав ее за поддержку самозванца. Но этот маневр только распалил подозрительность царя Бориса Годунова, не понимавшего, почему ему рапортуют о победах над самозванцем, а тот остается неуловимым для царских воевод. От прежних речей и жалованных слов, обращенных к воеводам за битвы под Новгород-Северским и при селе Добрыничах, царь Борис Годунов перешел к требованиям и угрозам. Он «роскручинился» и прислал окольничего Петра Никитича Шереметева и думного дьяка Афанасия Власьева спрашивать у бояр и воевод, «для чево отошли от Рыльска». Войско должно было выслушать новую речь царя Бориса Годунова, не предвещавшую ничего хорошего главным боярам и воеводам: «что зделася вашим нерадением, столко рати побили, а тово Гришки не умели поймать». Осведомленный автор «Нового летописца» записал, что эта, грозившая опалой речь, заставила воевод не ждать наказания, а думать о переходе на службу самозванцу. Армия Годунова устала от непривычной зимней кампании (с октября до апреля мало когда воевали в Московском государстве), и она имела все основания для обиды: «Боляре же о том и вся рать оскорбишася. В рати же стало мнение и ужас от царя Бориса. С тое ж поры многия начата думати, как бы царя Бориса избыти, а тому окаянному служити Гришке»[165].

Все сошлось под Кромами, «под обгорелыми стенами которых, — как писал С.Ф. Платонов, — решилась участь династии Годуновых»[166]. Основные силы годуновской армии подошли к этой крепости «в Великой пост», начинавшийся в тот год рано — 11 февраля. В войске Лжедмитрия радовались, что каким-то чудом, царская армия вместо похода на Путивль сделала крюк и увязла под Кромами. Приписывали это умным речам пленного «языка», испугавшего московских воевод выдуманными рассказами о большом подкреплении, идущем к «царевичу Дмитрию» из Речи Посполитой[167]. Между тем, битва за Кромы стала повторением наоборот многонедельного новгород-северского сидения воеводы Петра Федоровича Басманова. Только на этот раз кромские защитники во главе с воеводою Григорием Окинфовым и донским атаманом Корелой смогли сохранить в неприступности эту крепость для самозванца. Сначала царский воевода Федор Иванович Шереметев, используя присланную к нему именную пищаль «Лев Слобоцкой» не смог организовать осаду, бесполезно стреляя по городу. Искушенные воины — «донцы», приехавшие на выручку из Путивля, умели защищать от неприятеля свои укрепления. Атаман Корела придумал рыть землянки или окопы, в которых и отсиживалось войско между обстрелами. «Корела, шелудивый маленький человек, покрытый рубцами, родом из Курляндии, — писал о нем Исаак Масса, — …он так вел себя в Кромах, что всякий… страшился его имени»[168]. Но даже когда вся армия царя Бориса Годунова пришла под Кромы, она не смогла справиться с городом. Все, что сделали царские воеводы — сожгли «град», то есть слободы и открытые укрепления, затворив защитников Кром в укрепленном остроге: «И как город згоре, государевы же люди седоша на осыпи, они же биющесь воры беспрестани, никако не припустиша к острогу, и им бысть теснота велия»[169]. В дополнение ко всему, в армии царя Бориса Годунова начались повальные болезни. Одну из них — «мыт», связанную, всего вероятнее, с желудочным расстройством, приезжали лечить доктора, посланные самим царем Борисом, продолжавшим заботиться об армии. Доктора успешно побороли эпидемию, отпоив войско «всяким питьем» и «всяким зельем». Но это была единственная победа царя Бориса Годунова под Кромами, участники же осады с тех пор с особым чувством должны были вспоминать кромские мытарства.

Все события той весны 1605 года окончательно подорвали здоровье царя Бориса Годунова. Он весь сосредоточился на своем остром желании побороть самозванца, но ничего не мог поделать с нараставшим нежеланием людей воевать, как им казалось, за одни годуновские интересы. Дипломаты привозили благоприятные сведения о том, что сейм Речи Посполитой не поддержал дело самозванца, но этого было мало. Многие северские и украинные города по-прежнему держались своего явившегося «прирожденного» государя, их послы ездили к королю Сигизмунду III, о чем, конечно, в Москве было хорошо известно. Патриарх Иов, не дождавшись ответа от православных магнатов, решил повторить свои разоблачения. Он обратился уже к католическим духовным властям (к наивысшей раде короны Полской и великого княжества Литовского, к арцыбискупом, и бискупом и ко всему духовному чину») и послал к ним в гонцах дьяка Андрея Бунакова, чтобы подтвердить официальную версию о Расстриге[170].

Власть царя Бориса, уже двадцать лет, фактически управлявшего страной, начинала тоже слабеть, вместе с его здоровьем. Что-то такое носилось в воздухе, что заставляло питать надежды на перемены даже находившегося в полузаточении в Антониев-Сийском монастыре старца Филарета, бывшего боярина Федора Никитича Романова. За ним зорко следили приставы и монастырские власти, доносившие в Москву обо всем, что происходило с «государевым изменником». Действительно, нельзя не обратить внимание на разительный контраст настроения старца Филарета, сокрушавшегося по поводу своей горькой судьбы в ноябре 1602 года (со слов некого «малого», которого он привечал у себя в келье): «милые де мои детки, маленки де бедные осталися; кому де их поить и кормить». Высказывался старец и по поводу оставленных светских дел: «Не станет де их с дело ни с которое, нет де у них разумного; один де у них разумен Богдан Белской, к посолским и ко всяким делам добре досуж». Весной же 1605 года все уже было по-другому и время подтверждало правоту бывшего боярина, хорошо знавшего тех, кто остался в Думе царя Бориса Годунова. Старец Филарет был чем-то обнадежен и вышел из повиновения своей стражи, перестал соблюдать «монастырский чин» и общаться с братией Сийского монастыря, смущая других старцев своими речами: «всегды смеется неведомо чему, и говорит про мирское житье, про птицы ловчие и про собаки, как он в мире жил и к старцом жесток». Особенно волновали слова Филарета о том, что «увидят они, каков он вперед будет». В этом иногда видят чуть ли не подтверждение того, что самозванец связан с Романовыми. Однако Григорий Отрепьев, служивший некогда, по официальной версии, во дворе у одного из братьев Никитичей, вряд ли когда-нибудь даже привлекал внимание боярина Федора Романова. Таких холопов в боярских дворах бывали сотни. Действие старого правила: враг моего врага — мой друг, — лучше объясняет перемены, происходившие со старцем Филаретом. И, видимо, успехи самозванца и общее недовольство царем Борисом Годуновым были таковы, что скрыть их уже было нельзя и в далеком Антониев-Сийском монастыре.

Слухи о самозванце проникали повсюду. В далеком Угличе, так сильно связанном со всей историей Дмитрия, открылось дело о якобы полученном «перед Великим днем» (Пасхой) послании «от вора от ростриги, которой называется князем Дмитреем Углецким». Правда это или нет, но из уст в уста передавались слова Дмитрия: «а яз де буду к Москве как станет на дереве лист разметыватца»[171]. Все такие дела больно ранили царя Бориса Годунова, ведь он имел все основания считать себя добрым покровителем своих подданных и не ждать от них такой неблагодарности.

13 апреля 1605 года «в субботу на паметь святаго свещенномученика Ортемона прозвитера и святых мученик Максима, канун жен Мироносиц» наступила неожиданная развязка: царь Борис Годунов скоропостижно скончался. «Новый летописец» записал, как все случилось: «После бо Святыя недели, канун жены мироносицы царю Борису вставшей из за стола после кушанья, и внезапу прииде на нево болезнь люта и едва успе поновитись и постричи. В два часа в той же болезни и скончася»[172]. Тело инока Боголепа (такое имя принял в схиме царь Борис Годунов) погребли со всеми почестями в Архангельском соборе в Кремле. Но этой могиле недолго пришлось пребывать не потревоженной.

Никому в русской истории, наверное, ни пришлось пережить такого взлета и такого краха, как царю Борису Годунову. Разобраться, в чем причина, чья тут вина, до сих пор сложно, если вообще возможно. Сам ли царь Борис посеял русскую Смуту, последовательно устраняя всех, кто стоял на пути к его самодержавной власти, или всему виной стечение обстоятельств? Кто виноват в том, что запуганные тираном Иваном Грозным современники не смели говорить «встречу» своим государям и молчали даже тогда, когда подозревали что-то неладное. В любом случае остается парадокс, как мог существовать такой «злодей», каким выписан Борис Годунов на страницах иных летописей и «иных сказаний», рядом с праведным царем Федором Иоанновичем. У царя Бориса была своя программа, она реализовывалась в делах его царствования и поначалу, действительно, приносила свои плоды. Борис Годунов хорошо выразил то, чего он хотел достичь в своем государстве, когда в 1601 году издал указ о преследовании хлебных скупщиков и установлении твердых цен на хлеб: «И мы… управляя, и содержал государственные свои земли вам и всем людем к тишине, и покою, и лготе, и оберегая в своих государствах благоплеменный крестьянский народ во всем, и в том есмя по нашему царьскому милосердому обычею жалея о вас, о всем православном крестьянстве, и сыскивая вам всем, всего народа людем, полещная, чтоб милостию Божиею и содержаньем нашего царского управления было в наших во всех землях хлебное изобилование, и житие немятежное, и неповредимый покой у всех ровно»[173]. Но произошел трагический разрыв между царскими обещаниями, ожиданиями людей и действительностью. Современники, видели, что не взирая на высокие слова указа, в стране утвердились голод, мятежи и опалы. В конце концов им просто надоела пропасть между словом и делом государевым. Для того, чтобы по-настоящему оценить своего правителя — царя Бориса, нужно было пройти испытания Смуты и потом сравнить их с тем временем, «как при прирожденных государях бывало».

Князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский оставил словесный портрет Бориса Годунова: «Царь Борис благолепием цветущ и образом своим множество людей превзошед, возрасту (рост — В.К.) посредство имея; муж зело чюден и сладкоречив велми, благоверен и нищелюбив и строителен велми, о державе своей многое попечение имея и многое дивное о себе творяше». Но к этим притягательным чертам добавлено и то, что мешало Борису Годунову в его правлении. Одно обвинение связано с казавшимся подозрительным доверием к иноземным врачам: «ко врачем сердечное прилежание». Другое, более серьезное, — «ко властолюбию несытное желание». Оба обвинения князя Ивана Михайловича Катырева-Ростовского должны быть приняты, так как подтверждаются многими другими источниками. Но справедлив ли тот приговор, которым завершает характеристику царя Бориса автор «Повести»: «и на прежебывших ему царей ко убиению имея дерзновение, от сего же и возмездие прият»?!

Для иностранцев появление на троне царя Бориса Годунова выглядело разительным и выгодным контрастом, по сравнению с «тираном Иваном». Далекий наблюдатель в Англии Джером Горсей, когда-то немало общавшийся с Борисом Годуновым в бытность его правителем по дипломатическим поручениям английской королевы Елизаветы и делам Московской кампании, записал об его царствовании: «Благодаря его уму и политике его правление совсем не похоже на прежнее, он теперь — государь своих подданных, а не рабов, и поддерживал порядок и повиновение милостью, а не страхом и тиранством. Он статен, очень красив и величествен во всем, приветлив, при этом мужествен, умен, хороший политик, важен, ему 50 лет; милостив, любит добродетельных и хороших людей, ненавидит злых и строго наказует несправедливость. В целом, он самый незаурядный государь, который когда-либо правил этими людьми (судя по тому, что я читал в очень древних хрониках)»[174]. Положительные черты отмечал и автор «Московской хроники» Конрад Буссов, тоже лично встречавшийся с Борисом Годуновым. Уже во время первого приема он убедился в справедливости слов приставов, которые предупредили иностранцев, что им не следовало увлекаться напитками на царском пиру, так как царь Борис Годунов «не любил пьяниц». Передавая рассказы о том, что было сделано Годуновым в самом начале его царствования, Конрад Буссов записал и о новых мерах против пьянства, амнистии преступникам и жалованье подданных: «Все вдовы и сироты, местные жители и иноземцы были от имени царя наделены деньгами и запасом, т. е. съестным. Все заключенные по всей земле были выпущены и наделены подарками. Царь дал обет в течение пяти лет никого не казнить, а наказывать всех злодеев опалой и ссылкой в отдаленные местности. Он повелел построить особые судебные палаты и приказы, издал новые законы и постановления, положил конец всякому имевшему место в стране языческому содомскому распутству и греху, строго-настрого запретил пьянство и шинкарство или корчмарство, угрожая скорее простить убийство или воровство, чем оставить ненаказанным того, кто вопреки его приказу откроет корчму и будет продавать навынос или нараспив водку, меды или пиво… В общем этот Борис стремился так править, чтобы его имя восхваляли во многих землях, а в его земле была тишина и подданные благоденствовали бы… Он искренне хотел добра своей земле, но над его правлением все же не было благословения Божия, ибо он достиг царства убийством и хитростью»[175].

И, напоследок, еще один портрет царя Бориса, оставленный Исааком Массой: «Борис был дороден и коренаст, невысокого роста, лицо имел круглое, волоса и бороду — поседевшие, однако ходил с трудом по причине подагры, от которой часто страдал, и это от того, что ему приходилось много стоять и ходить, как обыкновенно случается с московскими боярами, ибо они безотлучно должны находиться при дворе и там целые дни стоять возле царя, без присесту, три или четыре дня сряду… Борис был весьма милостив и любезен к иноземцам, и у него была сильная память, и хотя он не умел ни читать, ни писать, тем не менее знал все лучше тех, которые много писали; ему было пятьдесят пять или пятьдесят шесть лет, и когда бы все шло по его воле, он совершил бы много великих дел; за время своего правления он весьма украсил Москву, а также издал добрые законы и привилегии…; но он больше верил священникам и монахам, нежели своим самым преданным боярам, а также слишком доверял льстецам и наушникам и допустил совратить себя и сделался тираном, и повелел извести все знатнейшие роды… и главной к тому причиной было то, что он допустил этих негодяев, а также свою жестокую жену совратить себя, ибо сам по себе он не был таким тираном.

Он был великим врагом тех, которые брали взятки и подарки, и знатных вельмож и дьяков он велел предавать за то публичной казни, но это не помогало.

Он был погребен в Архангельской церкви в Кремле, где погребают всех царей, и весь народ, по их обычаю, громко вопил и плакал».

Запискам Исаака Массы предпослан также поэтический портрет-эпитафия Бориса Годунова:

Таким образом, почти все современники говорят об одном и том же — царь Борис Годунов был весьма умелым правителем, но его сгубили властолюбие и тиранство. Меньше говорится о предательстве и лицемерии тех, кого он благодетельствовал и кому оказывал покровительство. Но без этого уточнения не понять почему возникло Смутное время. Да, преступления царя Бориса, если они были, должны были нанести тяжкий удар по династии Рюриковичей, но явно, что она пресеклась и рухнула не от них. Царь Борис Годунов (и эта его историческая работа еще будет оценена в 1613 году) сделал все, чтобы новая царская династия стала легитимной. Но не преуспел в этом. Были его прямые преступления, связанные с расправой над родом Романовых, но ведь это не были публичные казни бояр, на которые был так скор царь Иван Грозный. Нам все равно не понять, а современники должны были оценить, как при этом правителе остановились многочисленные убийства в Московском государстве. Помня, как Борис Годунов бросился защищать царевича Ивана Ивановича от царского гнева, можно подумать, что внутренне он не был чужд искренних порывов добра и справедливости. Но сын своего ужасного века, лучший ученик в школе царя Ивана Васильевича, увы, не мог легко избавиться от грозненского наследия. Опалы, хотя и были смягчены, но никуда не исчезли из методов его правления. Расправы явные, как в деле с Романовыми и неявные, как в местнических делах Голицыных, все больше и больше давали повод нежеланным для Бориса Годунова мыслям о смене самодержца. Претенденты по-прежнему оставались. Всех их победил тот, у кого, как показалось многим, было преимущество «прирожденности». Воскресший Дмитрий стал могильщиком Бориса Годунова и «тишины» его царствования.

Эпоха царя Бориса Годунова, служившего двум антиподам на троне — царю Ивану Грозному и его сыну царевичу Федору Ивановичу — уходила в прошлое. Царь Борис взял от них противоположный опыт, но не сумел, да и не смог бы достичь необходимой гармонии между тиранством и святостью. На смену приходило другое время, которое уже с полным правом можно называть Смутным. Остается удивляться, как много событий соединилось в нем, как много новых людей и как по-разному проявило себя. Борис Годунов провел на троне всего семь лет с 1598 по 1605 год. Следующие семь лет будут завершаться такими событиями, о которых и помыслить тогда было невозможно, ведь в конце 1612 года ополчение под командованием царского стольника князя Дмитрия Михайловича Пожарского и нижегородского земского старосты Кузьмы Минина будет освобождать Москву от гарнизона польско-литовских войск, диктовавшего Боярской думе свои решения! Пройдем по всем кругам этого пути…

1605, 14 апреля — 1 июня — Царствование Федора Борисовича Годунова

1605, мая — Переход войска под командованием кн. В.В. Голицына под Кромами на сторону самозваного царевича Дмитрия

1605, 1 июня — Приезд с письмами от царя Дмитрия Ивановича Г.Г. Пушкина и Н.М. Плещеева. Восстание в Москве

1605, 10 июня — Смерть жены и сына Бориса Годунова

1605, 20 июня — Вступление в столицу войска царя Дмитрия Ивановича

1605, конец июня — Дело об «измене» Шуйских

1605, 21 мюля — Венчание на царство царя Дмитрия Ивановича

1605, ноябрь — Посольство Афанасия Власьева в Речь Посполитую. Заключение брака per procura с Мариной Мнишек в Кракове

1606, 1 февраля — Приговор о беглых крестьянах и холопах

1606, март — Стрелецкий заговор

1606, 8 мая — Коронация Марины Мнишек

1606, 17 мая — Восстание в Москве, убийство Лжедмитрия I

 незапная смерть царя Бориса Годунова разрубила гордиев узел старой привязанности и счетов в отношениях с Годуновыми. Иван Грозный и царь Федор Иванович не успели связать находившихся рядом бояр клятвой верности своему наследнику. Царь Борис Годунов пытался это сделать, но не преуспел, так как многие бояре находились вне Москвы в час его смерти. Перед Боярской думой встал выбор — самостоятельно продолжать «дело Годунова» или действовать в собственных интересах. Нетрудно догадаться, каков был ответ известных чинолюбцев. Перед ними стояла перспектива служить царю достигшему возраста совершеннолетия царю Федору Борисовичу, окруженному сплоченным семейным кланом Годуновых. Благодаря Борису Годунову, его родственники доминировали в Боярской Думе, имели первостепенные дворцовые чины конюшего и дворецкого, в их руках было управление важнейшими финансовыми ведомствами Приказом Большой казны, Казанским приказом, через который шла сибирская пушнина. Те, кто не были связаны с Годуновыми родством, но во всем поддерживали Бориса Годунова и ходили у него в любимчиках, тоже имели свою выгоду во время пребывания у власти, но люди подобного типа обычно легко меняют своих патронов.

Обстоятельства войны с войском «царевича Дмитрия» под Кромами, где находились главные члены Боярской думы и большая часть Государева двора, тоже не благоприятствовали мирному решению вопроса о переходе власти к наследнику Бориса Годунова, 15-летнему царевичу Федору Борисовичу. Вряд ли боярам, московским и городовым дворянам могло понравиться, что дело царского избрания происходит без их участия. Но, фактически, так и было. Главных воевод войска под Кромами — бояр князя Федора Ивановича Мстиславского и князей Василия Ивановича и Дмитрия Ивановича Шуйских немедленно вызвали в Москву, но они, видимо, приехали в столицу уже тогда, когда там был «наречен» на царство царевич Федор Борисович. Это очень важная деталь — царевич Федор Годунов повторял путь царского избрания своего отца. Поэтому Федора Борисовича именовали «царевичем князем», нареченным на царство, но еще не получившим его по праву царского венчания.

«Наречение» на царство Федора Борисовича было также обставлено решением земского собора, как и в 1598 году. К сожалению, известия об этом соборе настолько скудны, что его не заметил даже такой внимательный исследователь соборной практики XVI–XVII веков, как Л.В. Черепнин. Между тем, уникальное известие разрядных книг не оставляет сомнения, что к избранию царя Федора Борисовича попытались привлечь Освященный собор и представителей всех других чинов — ратных и торговых. Кроме того, в решении собора была соблюдена справедливость в отношении городов Чернигова и Путивля, которые никто не мог представить в тот момент в столице, так как они подчинялись Лжедмитрию: «Тово же месяца апреля патриарх Иов Московский и всеа Русии, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и со всем освященным собором вселенским, да бояре, и окольничие, и дворяне, и стольники, и стряпчие, и князи, и дети боярские, и дьяки, и гости, и торговые люди, и все ратные и чорные люди всем Московским царством и всеми городами, которые в Московской державе, опричь Чернигова и Путимля, нарекли на Московское государство государем царевича князя Федора Борисовича всеа Русии»[177]. Р.Г. Скрынников, упоминая об этом известии, осторожно заметил, что разрядная запись «наводит на мысль о том, что в этом акте участвовали все чины, обычно входившие в состав Земского собора[178]. В пользу того, что собор действительно состоялся может свидетельствовать частичное повторение избирательной «модели» 1598 года при избрании на царство Федора Борисовича Годунова.

Также, как Бориса Годунова благословила на царство сестра — царица Ирина Федоровна, так и его сына благословляла мать — царица Мария Григорьевна. Дальше созывался земский собор, первое место на котором было отведено патриарху Иову и духовным властям. Собор обращался с просьбами и мольбами к царице Марии Григорьевне, чтобы она «в самодержание изволила быти по-прежнему», и к ее сыну о том, чтобы он «был на Росийском государьстве царем и самодержцем всей Руской земле». Члены собора, получали от царицы «благословение» и «повеление», а от царевича согласие стать царем. После того, как царь Федор Борисович «на своих государьствах сел», он получил благословение патриарха Иова и Освященного собора. Представители разных чинов, вероятно, присутствовавшие на соборе, целовали крест на верность царице Марии Григорьевне и ее детям царю Федору Борисовичу и царевне Ксении Борисовне.

Во всем этом церемониале мало нового, по сравнению с 1598 годом, разве что у новой власти не было в распоряжении столько времени. Вместо точного следования порядку, устраивавшему Боярскую думу и «мир», как это делал Борис Годунов, его вдова, сын и их советники торопились и пропускали важные элементы, изменяя складывавшейся традиции. Так полноценный избирательный земский собор был подменен его видимостью. Возможно, существовала надежда, что все и так убеждены в том, что править должен прямой наследник царя Бориса Годунова. Все бы и происходило именно по этому сценарию, если бы в Московском государстве не объявился другой «прирожденный» наследник — «царевич Дмитрий». Поэтому в 1605 году духовные власти убеждали, что царь Борис Годунов успел благословить своего сына на царство перед смертью: «а отходя сего света при нас богомольцех своих приказал и благословил на великие государьства на Владимерское, и на Московское, и на Ноугородское, и на царьство Казанское, и на Астроханское и на Сибирское, и на все великие государьства Росийскаго царьства царем и великим князем всеа Русии, сына своего великого государя нашего царевича князя Федора Борисовича всеа Русии, и благословил его государя на Росийское государство крестом животворящаго древа, им же венчаются на царьство великие государи наши прежние цари, да крестом чудотворца Петра»[179]. Получение благословения от прежнего царя и именно тем крестом, который использовался в «Чине венчания», начиная с Ивана Грозного, подчеркивало преемственность, убеждало в небесном покровительстве святого митрополита московского Петра.

Немедленно по наречении царя Федора Борисовича была организована присяга ему. И здесь произошло небольшое отклонение от избирательного канона. Члены собора, вместо того, чтобы утверждать рукоприкладством (подписью) произошедшее избрание, принесли присягу на верность в присутствии духовных властей. В известительной грамоте митрополита ростовского и ярославского Кирилла о трехдневном молебне за царскую семью говорилось: «а боляре, и окольничие, и думные дворяне и дьяки, и дворяне и дети боярские, и приказные люди и гости всех сотен и торговые всякие люди Московского государьства, перед нами, передо всем освященным собором, целовали животворящей крест». Видимо, об этой же присяге в Кремле упоминал Исаак Масса, датируя ее 16 апреля 1605 года: «И народ московский тотчас был созван в Кремль присягать царице и ее сыну, что и свершили, и все принесли присягу, как бояре, дворяне, купцы, так и простой народ; также посланы были по всем городам, которые еще соблюдали верность Москве, гонцы для приведения к присяге царице и ее сыну»[180]. Полученные крестоцеловальные записи были положены на хранение в архив Посольского приказа, где тогда хранились основные государственные акты[181]. В любом случае царица Марья Григорьевна и Федор Борисович получили власть от собора не позднее 29 апреля 1605 года[182].

Сохранился только текст обычной присяги царице Марье Григорьевне и царю Федору Борисовичу, принимавшейся в городах. Письмо с образцом такой записи было разослано из Москвы 1 мая 1605 года. Она была составлена по образцу присяги царю Борису Годунову, в ней снова встречались опасения «ведовства» и «порчи», был включен пункт о возможных притязаниях царя Симеона Бекбулатовича. Самым важным пунктом присяги стало упоминание имени Дмитрия. Подданных царицы Марьи Григорьевны и царя Федора Борисовича обязывали «к вору, который называется князем Дмитрием Углицким, не приставать, и с ним и с его советники ни с кем не ссылатись ни на какое лихо и не изменити и не отъехати»[183]. Однако чрезмерная предусмотрительность в том, что подданных заставляли на будущее отказаться от поддержки именно Дмитрия, а не Григория Отрепьева, лишь дала повод к дальнейшим мыслям о возведении на русский престол «прирожденного» царевича вместо Годуновых.

Первые сорок дней после смерти царя Бориса Годунова должны были стать днями траура, во все церкви и монастыри об этом были разосланы грамоты от духовных властей с распоряжением петь «поиятиды соборныя во всю четыредесятницу ежедней, на обеднях, и на вечернях, и на литиях, и в монастырех братию кормити по монастырьскому уложенью; a милостыню на сорокоустье пришлют»[184]. И, действительно, царь Федор Борисович, как и его отец, не скупился на подаяния, успев оставить по себе память как о добром и щедром правителе. Исаак Масса вспоминал, что «и шесть недель после смерти Бориса раздавали милостыни и роздали в эти шесть недель семьдесят тысяч рублей, что составляет на голландские деньги четыреста девяносто тысяч гульденов, и все эти шесть недель во всех монастырях служили по нем заупокойные обедни». После семи недель короткое царствование Федора Борисовича уже завершится.

В чем причина именно такого хода событий? Можно сказать, что в уже начавшейся Смуте, однако это мало что объясняет в истории царевича Федора, которому не дали продолжить дело Бориса Годунова. Знал бы царь Борис свой земной срок, не приходится сомневаться, он сумел бы всех приготовить к передаче власти к царевичу Федору Борисовичу. Но внезапная смерть царя Бориса и война с «царевичем Дмитрием» все перевернули. Сын ответил за отца, точнее, за тот страх, который, несмотря на всю свою видимую щедрость и жалованье, успел насадить царь Борис за годы своего правления. Со смертью царя Бориса Годунова заканчивалась эпоха, порожденная опричниной и нельзя было не заметить того, что на первом месте оказалось имя царицы Марии Григорьевны, дочери главного опричника Малюты Скуратова (его полное имя Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский). В последние месяцы власти царя Бориса и так уже все шло по-другому. Вопреки своему обыкновению, Борис Годунов приказал жестоко расправиться с мятежной Комарицкой волостью, и эта карательная операция напомнила подзабывшееся время новгородского погрома, еще больше оттолкнув подданных от Годуновых.

Изощренно угнетавшаяся Борисом Годуновым чужая гордыня князей Мстиславских, Шуйских и Голицыных, расправа с боярами Романовыми, — все это немедленно стало проблемой его молодого сына, севшего на трон. Ему следовало простить преступников и объявить амнистию, что он и сделал. Но люди требовали большего, им хотелось, чтобы вернули всех «репрессированных» царем Борисом. Речь уже шла о старице Марфе, матери покойного царевича Дмитрия, которая должна была сама рассказать о смерти сына и тем подтвердить официальную версию годуновского правительства. Ходили слухи, что царица Мария Григорьевна ни за что не соглашалась на то, чтобы ее привезли в Москву из далекого северного монастыря (раньше это странное нежелание узнать «правду» у матери царевича Дмитрия вменяли в вину царю Борису Годунову). В этот момент вмешался еще один участник тех давних событий боярин князь Василий Иванович Шуйский. Он снова и снова подтверждал то, что в 1591 году погиб настоящий царевич. Его речь, обращенная к народу в Москве выглядит очень правдоподобной в передаче Исаака Массы: «князь Василий Иванович Шуйский вышел к народу и говорил с ним, и держал прекрасную речь, начав с того, что они за свои грехи навлекли на себя гнев Божий, наказующий страну такими тяжкими карами, как это они каждый день видят; сверх того его приводит в удивление, что они все еще коснеют в злобе своей, склоняются к такой перемене, которая ведет к распадению отечества, также к искоренению святой веры и разрушению пречистого святилища в Москве, и клялся страшными клятвами, что истинный Дмитрий не жив и не может быть в живых, и показывал свои руки, которыми он сам полагал во гроб истинного, который погребен в Угличе, и говорил, что это расстрига, беглый монах, наученный дьяволом и ниспосланный в наказание за тяжкие грехи, и увещевал исправиться и купно молить Бога о милости и оставаться твердым до конца; тогда все может окончиться добром».

Общий ропот о помиловании тех, кого преследовал Борис Годунов, возымел свое действие. В Москву были возвращены боярин князь Иван Михайлович Воротынский, и уже известный окольничий Богдан Яковлевич Бельский. После их «реабилитации», они снова должны были претендовать на участие в управлении и в заседаниях Боярской Думы. Все это ослабляло влияние Годуновых и заставляло их нервничать. Не все же были столь «покладисты», как боярин князь Василий Иванович Шуйский, успокаивавший народ. Сохранилось известие о какой-то ссоре между «первым клевретом» (Н.М. Карамзин) царствования Бориса Годунова боярином Семеном Никитичем Годуновым и главой Боярской думы князем Федором Ивановичем Мстиславским: «Да Симеон Никитич Годунов убил бы Мстиславского, когда б тому кто-то не помешал, и он называл его изменником Московии и другими подобными именами»[185]. Источник этой распри тоже не был уж таким большим секретом для окружающих. Всему виной опасения Годуновых за свою судьбу (как оказалось, не напрасные).

Следуя логике поведения своего отца в 1598 году, царевич Федор Борисович прежде венчания на царство захотел завершить неотложное дело войны с Лжедмитрием. Только этот враг был еще более опасен, чем крымский царь. Уже несколько месяцев он вел войну за тот самый престол, на который сел сын Бориса Годунова. Дела царского избрания приостановили решительные действия под Кромами. Сначала надо было привести стоявшее там войско к присяге, чтобы оно продолжило борьбу с самозванцем именем нового царя из Годуновых. 1 мая 1605 года, одновременно с рассылкой грамот по городам о присяге царице Марии Григорьевне и царю Федору Борисовичу, в войско под Кромами были отправлены новые воеводы бояре князь Михаил Петрович Катырев-Ростовский и герой новгород-северской обороны Петр Федорович Басманов. Следом, 3 мая, из Москвы была отправлена роспись полков, которыми должны были командовать эти воеводы: «а велел им быти под Кромами по полком, а роспись послал царевич после их, майя в 3 день». Этому разрядному документу суждено было стать источником грандиозной ссоры в полках, решившей участь едва начавшегося царствования Федора Борисовича Годунова. Царевичу, продолжавшему выстаивать заупокойные службы по умершему отцу, было еще недосуг вникать во все детали управления и он их перепоручил тому же, кому доверял Борис Годунов. В составление полковой росписи вмешался боярин Семен Никитич Годунов, который решил сразу же обозначить, кто будет править при молодом царе. Из родственных побуждений, как потом считали разрядные книги, даже без ведома царя Федора Борисовича, первый царский боярин назначил своего зятя боярина князя Андрея Андреевича Телятевского командовать сторожевым полком. Это и было той роковой ошибкой, которая и сделала возможной всю последующую цепочку событий, включая переход войска под Кромами на сторону самозванца, гибель Годуновых и воцарение царя Дмитрия Ивановича.

Но обо всем по порядку. В разрядах сохранилось живое описание реакции воеводы боярина Петра Федоровича Басманова, назначенного по злополучной росписи только вторым воеводой Большого полка.

«И как тое роспись прочли бояре и воеводы, — записал составитель разрядной книги, — и Петр Басманов, падчи на стол, плакал, с час лежа на столе, а встав с стола, являл и бил челом бояром и воеводам всем: «Отец, государи мои, Федор Олексеевич точма был двожды больши деда князь Ондреева, а царь и великий князь Борис Федорович всеа Русии как меня пожаловал за мою службу, а ныне Семен Годунов выдает меня зятю своему в холопи, князю Ондрею Телятевскому; и я не хочу жив быти, смерть приму, а тово позору не могу терпети». Комментируя это известие, С.Ф. Платонов справедливо заметил, что «через несколько дней Басманов тому позору предпочел измену»[186].

Назначение боярина князя Андрея Андреевича Телятевского перессорило и тех, кто был раньше просто лоялен Борису Годунову и тех, кто входил в их родственный круг. Недовольным оказался еще и воевода полка левой руки стольник Замятня Иванович Сабуров. Он также отреагировал резко, не стал ссылаться на свою тяжелую болезнь («в те поры конечно лежал болен»), а заносчиво отослал роспись обратно новому главному воеводе князю Михаилу Петровичу Катыреву-Ростовскому со словами: «По ся места я, Замятня, был больши князя Ондрея Телятевсково, а ныне меня написал Семен Годунов меньши зятя своево, князя Ондрея Телятевсково». Царь Борис Годунов жаловал стольника Замятию Сабурова и даже разрешал ему «задирать» своими местническими претензиями самого боярина князя Василия Васильевича Голицына. Вот и в этот раз под Кромами Замятая Сабуров решил показать, что он думает о местническом положении своего рода и снова подал челобитную о местах на воеводу полка правой руки под Кромами боярина князя Василия Васильевича Голицына (через голову воевод передового и сторожевого полка, в том числе своего обидчика князя Телятевского)[187]. Боярину князю Василию Васильевичу Голицыну повторение местнического наскока Сабурова тоже должно было казаться вызовом, потому что его уже и так обошли, снова, как и в 1598 году, оставив далеко от Москвы во время царского избрания. Наконец, назначение боярина Петра Федоровича Басманова, в свою очередь, пришлось не по вкусу второму воеводе полка правой руки князю Михаилу Федоровичу Кашину, который «бил челом на Петра Басманова в отечестве и на съезд не ездил, и списков не взял»[188]. Таким образом, несмотря на то, что под Кромами почти все воеводы всех пяти полков (за исключением боярина князя Василия Васильевича Голицына) входили в число заметных сторонников Годуновых, согласия между ними никакого не оказалось.

Надо учесть и то, что в Путивле очень умело противодействовали официальной версии о расстриге Григории Отрепьеве, показывая там Лжеотрепьева[189]. Самозванец, получив известие о смерти Бориса Годунова, развил бурную агитационную деятельность. Его лазутчики и эмиссары вели переговоры и привозили сведения о том, что происходит в Москве и в армии. Возобновились контакты самозванца с бывшим гетманом его войска — сандомирским воеводой Юрием Мнишком. 1 мая 1605 года «царевич Дмитрий» извещал его из Путивля о смятении, царившем в войске под Кромами, расколовшемся на сторонников Годуновых и тех, кто держался стороны Дмитрия. Причины поддержки самозваного царевича могли быть самые разные, но настоящую силу ему придавала только убежденность людей в его «прирожденность». Отражением таких размышлений о происхождении внезапно явившегося «царевича» были и метания главных воевод под Кромами — братьев князей Василия и Ивана Голицыных, и Петра Басманова, переданные в «Ином сказании». Московские воеводы тоже видели «бывшее в полцех сомнение и смятение» и размышляли, склоняясь все-таки к принятою того, кто называл себя сыном самого Ивана Грозного: «а худу и неславну человеку от поселян, Гришке ростриге, как такое начинание возможно и смети начата?». Да, действительно, по сию пору трудно оспорить изощренность замысла самозваной идеи, и кто осудит современников, знавших только одно имя претендента на престол и не, отдававших ясного отчета о последствиях своего выбора? Принималось во внимание и другое: якобы, поддержка, оказанная «царевичу» королем Сигизмундом III («да не без ума польский и литовский король ему пособляет»), но это была явная ошибка. Создавалось впечатление, что скорее хотели убедить себя в том, что можно оправдать свое нежелание дальше терпеть униженное положение при Годуновых. Поэтому главным аргументом перехода на сторону Дмитрия стало откровенное стремление к самосохранению: «да лучше нам неволи по воле своей приложитися к нему, и в чести будем; а по неволи, но з бесчестием нам у него быта же, видя по настоящему времени»[190]. Так решилась участь Борисова сына, которого вместе с прежними присягами царю Борису Годунову и его семье, разменяли на обещавшее благополучие царствование «сына Грозного».

Присяга войска под Кромами новой царице Марии Григорьевне и царю Федору Борисовичу закончилась едва начавшись. Новгородского владыку Исидора, приехавшего для приведения войска к крестному целованию, отослали обратно в Москву[191], а армия разделилась на тех, кто целовал крест новым самодержцам из рода Годуновых и тех, кто не стал этого делать. После такого открытого неповиновения вооруженное выступление сторонников Дмитрия оставалось делом ближайшего времени. Самым удивительным оказалось то, что мятеж возглавили воеводы годуновского войска, устроив настоящий заговор в пользу царевича Дмитрия. По сообщению разрядных книг, «тово же году майя в 7 день изменили под Кромами царевичю князю Федору Борисовичи) всеа Русии, забыв кресное целованье, и отъехали к Ростриге к Гришке Отрепьеву, которой назвался царевичем Дмитреем Ивановичем всеа Русии, а отъехали у Кром ис полков: воевода князь Василей Васильевич Голицын, да брат ево родной князь Иван Васильевич Голицын, да боярин и воевода Петр Федорович Басманов; а с собою подговорили князей и дворян и детей боярских северских и резанских всех городов до одново человека, да новгороцких помещиков, и луцких князей и псковских, и детей боярских с собою подговорили немногих, и крест Ростриге целовали»[192]. Тем, кто не примкнул к этому заговору оставалось одно — возвратиться в Москву.

До измены под Кромами бояр Голицыных и Басманова у самозванца не существовало, да и не могло существовать по малочисленности его сторонников из числа членов Государева двора, параллельных органов власти, вроде Боярской думы. Теперь московская Дума оказалась не просто расколотой политически, ее члены служили разным претендентам на престол. Ситуация не столь редкая, если не сказать, обычная для времени Смуты в целом, но в 1605 году все еще только начиналось.

У преданного своими боярами молодого царя Федора Борисовича не осталось исторической перспективы. Сколь ни готовил его отец к будущему правлению, но действовать самостоятельно он, видимо, не мог. Да и любой бы из умудренных опытом бояр на фоне Бориса Годунова выглядел не самым лучшим образом, о чем позаботилась трудная история предшествующих десятилетий и, сделанный ею «отбор». Мать царя — дочь главного опричника Малюты Скуратова, безропотный князь Федор Иванович Мстиславский, послушный князь Василий Иванович Шуйский, грубые и алчные «свои» — казначей Степан Никитич Годунов и дворецкий Степан Васильевич Годунов, вот кто оказался рядом с только что начинавшим править царем. Другие, как князья Голицыны или Романовы, хотя и могли в этот момент включиться в правительственную деятельность, но они уже много лет были на положении гонимых и опальных. Того же, кого приближал царь Борис — боярина Петра Федоровича Басманова, вполне готового встать во главе новой «Избранной рады», — так бездарно поссорили с молодым царем первым же разрядным назначением.

Стоит пожалеть, что история оказалась жестокой к царю Федору Борисовичу. Его душа не была отягощена грехами и на него не падали такие страшные подозрения, как на его отца царя Бориса Годунова. Сам Борис Годунов охранял своего сына, заботясь о лучшей доле для него. А он давно доказал, что если чего-то захочет, то умеет этого добиваться. Кроме воспитания отца, учившего сына придворным церемониям, поведению на посольских приемах, у царевича Федора было многое другое, что позволило бы ему со временем стать совсем неплохим правителем. Он внутренне был готов продолжить линию «милостивого» периода правления Бориса Годунова, его курс на сближение с западными странами, заведение в России наук и училищ. Известен чертеж Москвы, составленный по рисунку царевича Федора Борисовича, значит очень скоро мы бы могли иметь и более подробную карту Московского государства? Но никакого времени не было отпущено царю Федору Борисовичу. Он, как и его сестра Ксения, остались в истории невинными жертвами чужой злобы и зависти, но их человеческие лица запомнились современникам. Князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский писал: «Царевич Феодор, сын царя Бориса, отроча зело чюдно, благолепием цветущи, яко цвет дивный на селе, от Бога преукрашен, и яко крин в поле цветущ, очи имея велики черны, лице же ему бело, млечною белостию блистаяся, возрастом среду имея, телом изообилен. Научен же бе от отца своего книжному почитанию во ответех дивен и сладкоречив велми; пустотное же и гнило слово никогда же изо уст его исхождаше; о вере же и о поучении книжном со усердием прилежаше». Жалели о судьбе несчастного сына Бориса Годунова и в других странах. Английский дипломат, побывавший в России, даже сравнил его с самым известным шекспировским героем и с сожалением писал о жизни царевича Федора Борисовича Годунова, которая «подобно театральной пьесе… завершается ныне ужасною и жалостною трагедией, достойной стоять в одном ряду с Гамлетом»[193].

Если бы такая пьеса о Федоре была бы действительно написана, то одной из самых сильных сцен в ней должна была бы стать встреча самозванцем в Путивле посольства от армии из-под Кром во главе с боярином князем Иваном Васильевичем Голицыным. С этого времени давно зревший раскол среди знати стал очевидным. Началась гибельная дорога, когда члены Боярской думы выбирали одного за другим претендентов в цари и каждый раз сами же вынуждены были отменять свой выбор. Так было с первым Лжедмитрием, со сменившем его царем Василием Ивановичем Шуйским, вторым самозванцем, польским королевичем Владиславом, вплоть до избирательного собора 1613 года, поставившего во главе государства такого же юного, как и царевич Федор Борисович, Михаила Романова. И сложилась уже не годуновская, а романовская династия.

Движение из Путивля к Москве, начатое Лжедмитрием 116 мая 1605 года, для самозванца стало временем давно ожидавшегося триумфа. Он хорошо играл роль сына Ивана Грозного и уже никому не позволил украсть свою победу. В истории самозванца навсегда останется загадка о том, случайно или нет была затеяна великая игра в «царевича». Теперь неважно были ли у нее режиссеры, важно, что оказался такой человек, который принял на себя имя царевича Дмитрия и сумел убедить в этом всех остальных. Было бы слишком легко списать все на маниакальное стремление к власти Григория Отрепьева, хотя двойничество всегда выглядит подозрительно.

Как известно, «короля играет свита», посмотрим на окружение царевича Дмитрия в период его похода на Москву. Можно заметить, как все увеличивалась и увеличивалась эта «свита» по мере движения самозванца к столице. Во время остановки самозванца в Кромах 19 мая 1605 года он с недоумением обнаружил брошенный лагерь и оружие, пополнившее его арсенал. Большинство войска или самостоятельно разъехалось по деревням, не желая участвовать в дальнейших боях, или отошло с главными воеводами в соседний Орел. Намерения самозванца уже в известной степени стали выясняться, и его первые шаги оправдывали ожидания. «Царевич» продолжал привлекать всех недовольных правлением Бориса Годунова. Плененного воеводу Ивана Годунова отправили в тюрьму, и теперь Годуновы становились главными «врагами народа». В соответствии с этой моделью самозванец делал свои «назначения» в Думу. Первыми получили «прописку» в складывавшейся элите нового царствования те, кто подобно князю Василию Михайловичу Рубцу-Мосальскому оказал неоценимые услуги самозванцу во время его боев с правительственной армией царя Бориса Годунова и дальнейшего путивльского стояния. Можно отметить службу другого «боярина» князя Бориса Михайловича Лыкова, посланного из Путивля к Кромам приводить к присяге остатки годуновской армии. Первым боярином самозванца, по своему происхождению, безусловно, стал князь Василий Васильевич Голицын. Имея на своей стороне Голицыных (другой не имевший думного чина князь Иван Васильевич Голицын ездил в посольстве из-под Кром в Путивль), самозванец мог уже надеяться привлечь к себе и других тайных и явных врагов Годуновых.

Маршрут «царевича Дмитрия» от Кром дальше лежал на Орел, Крапивну, Тулу и Серпухов[194]. В Орле стал очевидным начавшийся лавинообразный переход жителей близлежащих украинных городов, членов Боярской думы и Государева двора, других служилых людей на сторону самозванца. Князь Василий Васильевич Голицын, сначала, из предосторожности, приказал связать себя под Кромами, а потом, отправив брата в Путивль с тысячным отрядом, стал дожидаться вестей от него. Известия оказались самыми благоприятными и князь Василий Голицын, наконец-то, мог вкусить подобающие значению его рода почести. Ко времени прихода в Орел окружение царевича Дмитрия (уберем с этого момента кавычки) стало выглядеть уже как полновесное правительство. В него, кроме Голицыных, вошли бояре Михаил Глебович Салтыков и Петр Федорович Басманов, пришедшие к Дмитрию «в дорозе» со своими отрядами по двести человек. Примкнул к антигодуновскому движению и близкий к Романовым воевода Федор Иванович Шереметев[195].

Пока самозванец шел походом к Москве, в столице происходили заметные перемены. Всем, начиная от главы Боярской думы князя Федора Ивановича Мстиславского и кончая последним «черным мужиком», нужно было сделать выбор, кому дальше служить. Настроение людей нельзя было определить однозначно, были и обиженные Годуновыми, были и те, кто видел в них единственных благодетелей. Интересно, что сторонним польско-литовским наблюдателям царь Борис Годунов казался тираном для своих бояр и шляхты, и — милостивым правителем для крестьян, которые добром вспоминали его и несколько лет спустя после смерти: «мужиком чорным за Борыса взвыши прежних господаров добро было, и они ему прамили; а иншые многие в порубежных и в ыншых многих городах и волостях и теперь Борыса жалуют. А тяжело было за Борыса бояром, шляхте; тые потому ему самому, жене и детем его прамити не хотели». Послы Речи Посполитой Станислав Витовский и князь Ян Соколинский имели основание проговорить в 1608 году то, в чем не хотели или боялись признаться сами себе жители Московского государства: «а именно, тыранства Борисового не могучи и не хотечи долже зносить и терпеть, болши вжо тому Дмитру, ани ж самому Борису прамили»[196].

Царице Марии Григорьевне и царю Федору Борисовичу оставалось только наблюдать это нарастающее изменение настроений. Москва оказалась незащищенной не только от войска самозванца, но и от агитации его тайных и явных сторонников. Даже опираясь на оставшееся верным Годуновым стрелецкое войско, все что смогли тогда — остановили движение передовых отрядов царевича Дмитрия у Серпухова. Перелом произошел во время известных событий в Москве 1 июня 1605 года, когда Гаврила Григорьевич Пушкин и Наум Михайлович Плещеев привезли, как написали в разрядах, «смутную грамоту» самозванца. Ее текст сохранился и был целиком включен в состав «Иного сказания» для последующего обличения «Расстриги». Однако в условиях похода «прирожденного» царевича к Москве, появление грамоты оказалось тем сигналом, которого ждали многие, чтобы снова «мир» вступил в свои бунташные права в Московском государстве.

В Москву писал не какой-нибудь Григорий Отрепьев, ни даже царевич, а царь и великий князь Дмитрий Иванович всея Руси, в тексте грамоты хотели услышать и слышали нотки подзабытого, но такого знакомого голоса Грозного царя. Обращение было адресовано названным по имени главным боярам князю Федору Ивановичу Мстиславскому и князьям Василию Ивановичу и Дмитрию Ивановичу Шуйским, а вместе с ними всем чинам: боярам, московским дворянам, жильцам, приказным людям и дьякам, городовым дворянам и детям боярским, гостям, торговым и «всяким черным людям». Перечень чинов составлен в соответствии со всеми канонами приказной практики и не мог вызвать никаких подозрений относительно того, что царевич появившийся из Речи Посполитой, не является природным москвичом. Более того, авторы грамоты даже не обращаются к служилым иноземцам, которых царь Борис Годунов жаловал более всего. Нет в перечне чинов и патриарха Иова с освященным собором, вопреки тому как передается начало грамоты, привезенной Пушкиным и Плещеевым и прочитанной ими на Лобном месте, в разрядных книгах[197]. Отсутствие имени первоиерарха русской церкви было вполне логичным для царевича Дмитрия, сведшего Иова с патриаршего престола сразу же после занятия Москвы.

В грамоте, появившейся в Москве 1 июня 1605 года всех призывали вернуться к прежней крестоцеловальной записи царю Ивану Грозному и его потомству. Излагалась история чудесного спасения царевича Дмитрия от замысла изменников, присылавших в Углич «многих воров» и велевших «нас портити и убити». Обстоятельства спасения царевича от смерти были спрятаны за высоким риторическим оборотом: «и милосердый Бог нас великого государя от их злодейских умыслов укрыл, оттоле даже до лет возраста нашего в судбах своих сохранил». Острие гнева было направлено на главного изменника — неправедно воцарившегося Бориса Годунова. Жителям Московского государства напоминали, как со времени царствования Федора Ивановича он «владел всем государством Московским, и жаловал и казнил кого хотел». Для каждого находился свой аргумент, чтобы он отказался от прежней службы «изменнику» Борису Годунову: боярам, воеводам, «родству нашему», писал царь Дмитрий, были «укор, и поношение, и бесчестие». «А вам, гостем и торговым людем, — говорилось в грамоте, — и в торговле в вашей волности не было и в пошлинах, что треть животов ваших, а мало и не все иманы». Как видим, обещание снижения налогов всегда являлось действенным инструментом политической борьбы…

Царь Дмитрий обещал также никому не мстить за участие в войне против него: «на вас нашего гневу и опалы не держим, потому что есте учинили неведомостию и бояся казни». Стоявший некогда во главе годуновской армии князь Федор Иванович Мстиславский и другие бояре, к которым была обращена грамота, вполне могли найти ответ на главный, волновавший их вопрос. Чтобы убедить сомневающихся, царь Дмитрий ссылался на те города, которые добровольно принесли ему присягу и раскрывал перед жителями Москвы картину оказанной ему широкой поддержки (конечно, более воображаемой, чем действительной). Речь шла о присяге «Поволских городов» и Астрахани, усмирении Ногайской орды, якобы, уже тогда слушавшейся указов царя Дмитрия. Сильным аргументом стала судьба несчастной Северской земли, потому что всем было известно произошедшее недавно по распоряжению Бориса Годунова разорение Комарицкой волости. Теперь все это зло вернулось царице Марии Григорьевне и царю Федору Борисовичу: «о нашей земли не жалеют, да и жалети было им нечего, потому что чужим владели». Здесь оказалось уместным вспомнить о неких «иноземцах», которые «о вашем разорении скорбят и болезнуют», а «нам служат». Но кто тогда мог иметь представление о характере и реальной силе поддержки, оказанной царевичу Дмитрию бывшими непримиримыми врагами Московского государства?

«Смутная грамота», доставленная в Москву 1 июня 1605 года, заканчивалась призывом «добить челом» царю Дмитрию Ивановичу и прислать для этого представителей всех чинов (здесь единственный раз были упомянуты митрополиты и архиепископы). Выбор был более чем определенный: «всех вас пожалуем» или, в противном случае, «от нашия царьския руки нигде не избыти»[198]. В тексте грамоты в «Ином сказании» еще добавлено «и ни в материю утробу не укрытися вам»[199].

Теперь будут понятнее мотивы красносельских мужиков, первыми поддержавших посланников царя Дмитрия и приведших их под своей охраной на Лобное место. «Мир» и так колебался, получив же прощение всех грехов и обещание будущего жалованья, люди бросились на штурм Кремля. Все, что произошло дальше, в Смутное время будет повторяться с удручающей частотой: у «мира» появлялись вожди и они присваивали власть. Те «черные люди», на плечах которых въезжал в Кремль очередной временщик, имели лишь сомнительное удовольствие короткого грабежа. На несколько дней у участников бунта появилось чувство восторжествовавшей справедливости. После целования креста новому самодержцу, возбужденный народ бросился на расправу с Годуновыми и их родственниками. В тот день еще удалось удержаться от кровопролития, царица Мария Годуновы и царь Федор Борисович были только сведены с престола и заключены под охраной приставов «на старом дворе царя Бориса». У архиепископа Арсения Елассонского были все основания сказать: «Быстро глупый народ забыл великую доброту отца его Бориса и неисчислимую милостыню, которую он раздал им»[200]. Появление вооруженной толпы в царских покоях, куда в мирное время не пускали ни одного боярина с оружием, опьянило толпу. Патриарх Иов позднее упрекал свою паству, что она свергла с престола царицу Марью и царевича Федора, предав их «на смерть». Он вспоминал, что вооруженные люди смерчем прошлись по всему Кремлю, не пощадив никаких святынь: «и воображение Ангелово, иже устроено было на гроб Спасов, раздробиша и позорующе носили по царьствующему граду Москве». Так начинал рушиться замысел царя Бориса о Москве как о Новом Израиле. Самого патриарха Иова, вывели из алтаря Успенского собора прямо во время литургии, а толпа ходила по храму «со оружием и дреколием». Главу православной церкви, известного своей приверженностью Годуновым, «по площади таская позориша многими позоры»[201].

Продолжением дня 1 июня 1605 года стал грабеж других Годуновых и их родственников Сабуровых и Вельяминовых. По известию в разрядной книге, «и как тое грамоту прочли, и тово ж дни в суботу миром всем народом грабили на Москве многие дворы боярские, и дворянские, и дьячьи, а Сабуровых и Вельяминовых всех грабили»[202]. «Новый летописец» говорит о том же: «Годуновых и Сабуровых, и Вельяминовых переимаху и всех поведоша за приставы. Домы же их все розграбиша миром: не токмо животы пограбили, но и хоромы розломаша и в селех их, и в поместьях, и в вотчинах также пограбиша»[203]. Снова, как после смерти царя Ивана Грозного, дело не обошлось без Богдана Бельского, прощенного и возвращенного на свою беду царем Федором Борисовичем. Богдан Бельский кричал на Лобном месте: «Яз за царя Иванову милость ублюл царевича Дмитрия, за то и терпел от царя Бориса». Ему хотели верить и верили, увлекаясь поддержкой бывшего фаворита Грозного царя.

Мятеж именем царя Дмитрия удался. Боярской думе оставалось послать повинную в Тулу, что она и сделала отправив туда 3 июня бояр князя Ивана Михайловича Воротынского и князя Андрея Андреевича Телятевского. Если князю Воротынскому, много лет находившемуся в опале от Бориса Годунова, нечего было опасаться, то князя Телятевского, одного из главных воевод под Кромами, да еще зятя временщика Семена Никитича Годунова ожидал более, чем прохладный прием. Создается впечатление, что Дума испытывала царя Дмитрия и хотела посмотреть, выполняет ли он свои обещания и пощадит ли покаявшихся врагов. Тогда же по приговору Боярской думы были отправлены бить челом «прирожденному царевичу» Сабуровы и Вельяминовы. Таков был ответ ограбленным родственникам Годуновых на просьбу о защите. На следующий день они принесли повинную в Серпухове, однако по приказу «недруга их» боярина Петра Федоровича Басманова были взяты под стражу, «за приставы». Точно так же едва «не убиша» и князя Андрея Телятевского. О том, насколько посольство Боярской Думы было неприятно царю Дмитрию Ивановичу, говорит известный факт о предпочтении им приема донских казаков, приехавших одновременно с боярами, которым сразу указали их место за прежние измены, поставив выше казацкую поддержку. Но, в целом, для боярской депутации все закончилось одним церемониальным ущербом. Царь Дмитрий Иванович и его новые бояре подтвердили, что все их счеты, в основном, связаны с врагами из стана Годуновых.

В Москве, зная об отправке Боярской думой посольства к царю Дмитрию Ивановичу, продолжали расправы, не щадя ни живых, ни мертвых. 5 июня волновавшаяся толпа совершила еще одно символическое действие, окончательно разрывавшее связи с царем Борисом Годуновым. Как вспоминал архиепископ Арсений Елассонский, тело царя Бориса было низвергнуто из кремлевского Архангельского собора «ради поругания» и отвезено в бедный Варсонофьевский монастырь на Сретенке. Целую неделю продолжался грабеж Сабуровых и Вельяминовых, которых только 8 июня посадили в тюрьму 37 человек[204].

С этого момента в столице уже правили именем Дмитрия. Новый царь еще не вошел в Москву, а по стране рассылались грамоты о занятии им престола. Одна из таких грамот «от царя и великого князя Дмитрия Ивановича всеа Русии» была отправлена из Москвы 6 июня 1605 года и через 12 дней уже была в далеком Сольвычегодске. В ней царь Дмитрий просто объявлял, что «Бог нам великому государю Московское государьство поручил». Вольно или невольно вводя в заблуждение сольвычегодцев, Новгородская четверть, которой подчинялся этот город, указывала на то, что даже патриарх Иов «в своих винах добил челом». С самого начала царствования Дмитрия Ивановича повторялось подтверждение прав на престол с помощью родства с угасшим родом Ивана Грозного. На этот раз подданным нужно было запомнить имя новой царицы и великой княгини иноки Марфы Федоровны всеа Русии — седьмой жены царя Марии Нагой, у которой, как и у ее потомства, не было никаких канонических прав на престол. Не менее любопытна и вторая грамота, привезенная в Сольвычегодск, запрещавшая до особого указа тратить собранную казну и запасы: «и того бы естя берегли накрепко, чтоб над нашею казною и над хлебом никто хитрости никакия не делали»[205]. Какой бы ни была новая власть, а начинать ей нужно было как и предшественникам: с обыкновенных забот по управлению государством и наполнения бюджета Московского государства.

Царь Дмитрий, даже после принесенной ему в Москве присяги, продолжал выдерживать паузу и не спешил с вступлением в столицу. Камнем преткновения оставалась судьба свергнутой царицы Марии Григорьевны и царя Федора Борисовича Годунова. Не решив, что будет с ними, нельзя было даже и надеяться на то, что передача престола завершится мирно. Исполнить тяжелую миссию был послан из Тулы боярин князь Василий Васильевич Голицын. Вместе с ним приехали в Москву князь Василий Михайлович Рубец-Мосальский, а также печатник и думный дьяк Богдан Иванович Сутупов. Им и пришлось выполнить самую черновую палаческую работу для самозванца. Об их тайной миссии, естественно, почти ничего не известно. Все видели, как несколько человек вошли в покои на старом дворе Бориса Годунова, где содержались царица Мария и царь Федор. «Новый летописец» упоминает, что боярин князь Василий Васильевич Голицын и главный приближенный человек царя Дмитрия князь Василий Михайлович Рубец-Мосальский «взя с собою» еще двух исполнителей — Михаила Молчанова и дьяка Андрея Шерефединова и «трех человек стрельцов». Ни у одного из них не было оснований любить Годуновых (особенно у бывшего думного дьяка Андрея Шерефединова, низвергнутого в коломенские выборные дворяне), что все они и доказали своими «изменами» царю Борису и его наследникам. Спустя некоторое время к народу вышел боярин князь Василий Васильевич «с товарищи» и «мирови» объявил, «что царица и царевич со страстей испиша зелья и помроша, царевна же едва оживе». Так случился первый из череды «апоплексических ударов» в русской истории, который повторится потом с Петром III и Павлом I. Самоубийство матери и сына Годуновых стало официальной версией нового царя, устрашившегося прямой казни тех, кто был главным препятствием на его пути к царскому венцу. Царь Дмитрий уравнялся в «злодействе» с тем, кого он так страстно обличал. У казни Годуновых оказалось слишком много свидетелей, поэтому поползли слухи о том, что произошло в действительности. Драматичное и тяжелое описание событий на старом годуновском дворе осталось в летописях. Оно может вызвать только сочувствие к страданиям жертв и презрение к убийцам. Некоторые детали С.М. Соловьев в XIX веке просто опустил, написав, что отчаянно боровшегося молодого Федора убили «самым отвратительным образом»[206].

Следующим делом, которое тоже должен был исполнить боярин князь Василий Васильевич Голицын, стало сведение с престола патриарха Иова. Канонические правила не позволяли светской власти вмешиваться в дела церкви, чей первоиерарх пожизненно занимает патриарший престол. Иначе было в православной России, первому избранному на патриарший престол патриарху Иову пришлось покидать место своего служения в Москве. Слишком велики были его заслуги в деле избрания на царство Бориса Годунова, слишком близким к нему человеком он был и так активно помогал разоблачать появившегося ниоткуда «царевича», что простить этого самозванец не мог. Лжедмитрию I еще только предстояло взойти на престол и пройти обряд венчания на царство. Думая об этом и о многом другом, — о будущей свадьбе с Мариной Мнишек, роли католической церкви в Московском государстве, — он не мог рисковать тем, чтобы все его завоевания разбились об авторитет патриарха Иова и его обличительные слова, сказанные с амвона Успенского собора в Кремле. По описанию «Нового летописца» с патриарха были сняты святительские одежды, но он и сам не сопротивлялся, покорно отдав себя в руки тех, кто исполнял волю царя Дмитрия. Патриарх Иов «вернул» свою панагию иконе Владимирской Богоматери, долго молясь перед ней и «плакася на мног час». В обычной чернецкой одежде, усадив на телегу, патриарха увезли в ссылку в Старицу, откуда начиналось его церковное служение. «Добровольный» уход патриарха был обставлен так, что Иов удаляется в Старицкий Успенский монастырь «на обещание»[207]. В годы опричнины он служил там игуменом и должен был прекрасно знать судьбу опального митрополита Филарета Колычева, казненного опричниками Ивана Грозного в Твери…

После всех этих событий начала июня 1605 года другого выбора, как только служить царю Дмитрию, больше не оставалось. 11-м июня датируется рассылка окружного послания о приведении к кресту жителей всех городов, во имя «прирожения» сына Ивана Грозного. Крестоцеловальная запись повторяет в своих деталях предшествующие присяги, поменялось лишь имя новых правителей царицы-иноки Марфы Федоровны и царя Дмитрия Ивановича. О прежних царях еще говорилось как о живых: «и с изменники их, с Федкою Борисовым сыном Годуновым, и с его матерью, и с их родством, и с советники, не ссылатися писмом и никакими мерами»[208]. Возможно, что Дмитрий к моменту составления этого документа еще не успел получить известия о том, что их уже не было на свете, а может быть ему тоже нужно было сохранить на будущее уверенность, что царь Федор Борисович Годунов никогда не «воскреснет», подобно царевичу Дмитрию.

Снова в начале царствования Дмитрия Ивановича заметную роль сыграла ставка в Серпухове. Только на этот раз там происходили другие демонстрации, адресованные не послам крымского царя, а своим боярам. Они не только все видели, но и самым активным образом участвовали в организации признания нового царя Дмитрия. В Серпухов ездили боярские депутации, из Москвы в подмосковную резиденцию царя Дмитрия отсылались богато украшенные экипажи и самые красивые лошади, на которых триумфатору предстояло въехать в столицу. Но пока в Серпухове продумывали детали церемониала, враги самозваного Дмитрия тоже не теряли даром времени и приготовили ему свою встречу.

Итак, получив все возможные подтверждения признания своего царского статуса, Дмитрий Иванович двинулся из Серпухова и подошел к Москве 20 июня 1605 года. Всего пять месяцев прошло от времени его разгрома под Добрыничами, и какая разительная произошла перемена, народ встречал нового царя и провожал его в Кремль. Со стороны видится все, как трудно поддающийся описанию сплошной триумф. Однако у этого триумфа была и оборотная сторона, на которую с самого начала пришлось обратить внимание тому кто назвался именем Дмитрия. Сохранилось уникальное свидетельство одного польского источника, передававшего слухи из Москвы в июле 1605 года. На границах Московского государства с Речью Посполитой знали о том, что встреча в Москве не была такой теплой ни для самого Дмитрия, ни для сопровождавших его поляков и литовцев. Изменникам Годуновым приписывали многие действия: порох, подложенный под проездные ворота и даже в самые царские покои. Многие из свиты царя Дмитрия, желая, по славянскому обычаю, отметить успех своего предприятия, «выпивку и смерть мешали», заходя в кабаки, где для них приготовили отравленное питье. «Принципалом» этой измены называли «брата Годунова»[209], видимо, хорошо известного Семена Никитича Годунова, с которым действительно расправились, отослав его на казнь в Переславль-Залесский.

Но не только люди, а даже сама природа, казалось бы, сопротивлялась приходу самозванца в Москву. По крайней мере, так позднее переосмыслили эти события летописцы. Царский поезд двигался из Серпухова сначала к реке Московке, где «встретоша его со всем царским чином и власти приидоша и всяких чинов люди». Потом в Коломенском была последняя остановка перед въездом в столицу: «Дню ж тогда бывшу велми красну, мнози же люди видеша ту: над Москвою над градом и над посадом, стояше тма, окроме же града нигде не видяху». Грозовые облака над Кремлем среди ясного дня давали простор для толкований, но не стоит сомневаться, что 20 июня, в отличие от более позднего времени, все предсказания были вполне благоприятны для царя Дмитрия Ивановича. Первая встреча в Москве, где он окончательно «сниде с коня» была на Лобном месте. Царь оправдал ожидания, первым делом «прииде ко крестом и начать пети молебная». Нарушала торжественность момента, с точки зрения москвичей, «литва» в окружении нового царя, его свита осталась сидеть на конях «и трубяху в трубы и бияху в бубны». Однако радость была общей, и тогда еще не думали об обидах и предъявлении счетов. Сколько раз бывший чернец Григорий Отрепьев проходил этой дорогой от Лобного места до Чудова монастыря, и вот теперь ему впервые приходилось идти по ней с царскими почестями. Он уже окончательно в глазах людей — сын Грозного царя иначе разве дозволили бы ему коснуться гробов своих «родителей» в Архангельском соборе, стали бы слушать молитвы и рыдания, обращенные к отцу и брату. Кстати, деталь эта такая же этикетная, как и молитва Бориса Годунова в кремлевских храмах при вступлении в царский чин для подтверждения преемственности своей несостоявшейся династии с ушедшими Рюриковичами. Присутствовавший при встрече Дмитрия на Лобном месте («лифостротоне») хранитель Архангельского собора архиепископ Арсений Елассонский описал, как сначала все «после великой литии» и «благословения архиереев» прошествовали в соборный Успенский храм. Сначала там «по чину» царь поклонился святым иконам, а потом пошел в другой «соборный храм Архангелов». Он «поклонился» гробам царей Ивана Васильевича и Федора Ивановича и «заплакал». Несмотря на величие момента и тернистый путь, преодоленный этим человеком к своей цели, это было всего лишь завершение одного из действий продолжавшей разворачиваться драмы удавшегося воцарения самозванца. Сходство с актерской игрой состояло в том, что царь Дмитрий Иванович по-прежнему рассчитывал на зрителей, поэтому «громким голосом» произнес то, что давно продумал и отрепетировал, а не то, что изверглось из глубины его сердца: «Увы мне, отче мой и брате мой, царие! Много зла соделаша мне враждующие на мя неправедно, но слава святому Богу, избавляющему мя, ради святых молитв ваших, из рук ненавидящих мя и делающих мне с неправдою, воздвизающему от земли нища, и от гноища возвышаяй убога посадити его с князи, с князи людей своих». Дальше Дмитрий «провозгласил перед всеми, что отец его царь Иоанн и брат его царь Феодор» и все, присутствовавшие в храме, тоже «громогласно» стали подтверждать это. Вспоминая эти события, архиепископ Арсений задумается над словами Писания: «Богатый возглаголал и вси похвалиша, и слово его вознесоша даже до неба»[210]. Но тогда царю Дмитрию Ивановичу, обосновавшемуся в царских покоях в Кремле, оставалось наслаждаться тем, что цель была достигнута. Его признали освященный собор, Боярская дума и все жители столицы.

Царю Дмитрию Ивановичу предстояла еще коронация в Кремле, без которой он по-прежнему не имел полной легитимности. «Чин венчания» должен был проводить патриарх, но со сведением с престола Иова патриарший престол оказался вакантным. Поэтому первым делом по вступлении в Москву царя Дмитрия Ивановича стало избрание нового патриарха. Никто прямо не обвинял Иова в том, что он поддерживал Бориса Годунова и обличал «расстригу». Царствование Дмитрия Ивановича началось с того, что он пригласил к себе правящих архиереев, и, сохраняя уважительную форму обращения к бывшему патриарху, предложил избрать нового владыку церкви: «патриарх, святейший отец наш, господин Иов — великий старец и слепец и не может пребывать на патриаршестве, посему обсудите, чтобы назначить вместо него другого патриарха, кого вы изберете». Ни для кого не была секретом истинная причина «слепоты» Иова, стоившая ему патриаршего престола. Правящие архиереи готовы были поддержать нового царя, но в них не сразу исчезла приверженность к опальному Иову. Более того, произошел даже небольшой церковный «бунт», потому что «поговоривши все единодушно друг с другом, решили: пусть будет снова патриархом святейший патриарх господин Иов». Но на большее членов освященного собора не хватило и им под давлением обстоятельств пришлось «перерешить» и избрать того, кто оказался самой выгодной кандидатурой для царя Дмитрия Ивановича. «Законно все архиереи единогласно избрали и нарекли» в патриархи бывшего рязанского архиепископа Игнатия[211]. То, что выбор был сделан под давлением, показывает и другое: избирательный «кодекс» прежде утверждался царем и «синклитом» — Боярской думой. 30 июня рязанский архиепископ Игнатий был поставлен в патриархи московские и всея Руси, так была вознаграждена поддержка, вовремя оказанная им Дмитрию на его пути в Москву. Не остался он и без других «даров», пролившихся щедрою рекою на всех, кто исполнял царскую волю.

В эти дни между избранием и интронизацией патриарха Игнатия в Москве происходили очень важные события. Их героем суждено было стать одному из первейших бояр князю Василию Ивановичу Шуйскому. Больше всего в Москве ждали подтверждений истинности царевича Дмитрия именно от князя Василия Шуйского. Он уже неоднократно свидетельствовал о его смерти, начиная с того самого мая 1591 года, когда в Угличе случилось непоправимое несчастье в доме Рюриковичей. Боярин Шуйский помогал разоблачать расстригу Григория Отрепьева при царе Борисе Годунове, и в столице не должны были еще забыть речи князя Василия Ивановича Шуйского, обращенные к народу по этому поводу. При въезде царя Дмитрия Ивановича в Москву все, конечно, смотрели на будущего самодержца. Были и те, кто узнавал Отрепьева, но они, по словам летописца, «не можаху что соделати кроме рыдания и слез». История сохранила и имена других людей, кто не слезами, а речами обличения встретил самозванца. О них написал Авраамий Палицын в «Сказании»: «Мученицы же новии явлыпеся тогда дворянин Петр Тургенев, да Федор Колачник: без боязни бо того обличивше, им же по многих муках главы отсекоша среди царьствующего града Москвы»[212]. Однако москвичи, предвкушая радость новых коронационных торжеств, не восприняли предупреждений этих несчастных людей, «ни во что же вмениша» эти казни.

Не менее, чем на царя, люди смотрели на его ближайших бояр, пытаясь понять, действительно ли у них на глазах происходит чудо возвращения «прирожденного» царевича. Самозванец придумал тонкий ход, чтобы обезопасить себя от их возможной нелояльности. Когда он въезжал в Москву, то посадил к себе в карету руководителя Боярской думы боярина князя Федора Ивановича Мстиславского и боярина князя Василия Ивановича Шуйского. Так, окруженный первейшими князьями крови, оказывая им почет своим приглашением, он, одновременно, держал под присмотром бывших главных воевод воевавшей против него рати Бориса Годунова. Встреча царя Дмитрия Ивановича не могла быть свободной от слухов, лучше всего их могли подтвердить или опровергнуть царевы бояре. Жертвой одного из таких откровенных разговоров, подслушанных соглядатаем, стал боярин Василий Шуйский. Царю Дмитрию Ивановичу быстро пришлось столкнуться с тем, что за видимостью покорности может скрываться измена. Слишком уж, видимо, неприятным было раболепие, с которым встречали «истинное солнышко наше», настоящего царевича, поэтому кому-то из тех, кто подходил с поздравлениями к Шуйскому (говорят, что это был известный зодчий и строитель Смоленской крепости Федор Конь), боярин, якобы, высказал то, что думал на самом деле: «Черт это, а не настоящий царевич; вы сами знаете, что настоящего царевича Борис Годунов приказал убить. Не царевич это, но расстрига и изменник наш». Конечно, слова эти прошли через многократную передачу и не могут быть восприняты как протокольная запись слов, произнесенных боярином князем Василием Ивановичем Шуйским на самом деле. Однако можно обратить внимание на совпадение акцентов в разговоре боярина Шуйского со своим торговым агентом и речами несчастного Федора Калачника, кричавшего собравшейся на казнь толпе: «се прияли образ антихристов, и поклонистеся посланному от сатаны». Итак, пришествие «царевича» из ниоткуда явно смущало жителей Москвы, и боярин князь Василий Иванович Шуйский имел неосторожность подтвердить их опасения.

В самые первые дни царь Дмитрий Иванович еще стремился демонстрировать то, что он никому не будет мстить за прежние службы Борису Годунову. В «деле Шуйского» в любом бы случае это выглядело как месть, поэтому царю Дмитрию было выгоднее добиться лояльности князей Шуйских, в то время как другие бояре были не прочь устранить вечных конкурентов руками самозванца. Для решения участи боярина князя Василия Ивановича Шуйского было созвано подобие земского собора, во всяком случае, делу не побоялись придать широкую огласку и именно совместному заседанию Освященного собора и Боярской думы предложили решить участь братьев князей Шуйских[213]. Князя Василия Ивановича Шуйского даже не арестовывали. Он вместе с другими членами Думы приехал в Кремль, не зная, что будет решаться его судьба, и что он будет так близок к смерти. Царь Дмитрий держал на соборе речь, как продолжатель «лествицы» князей московского царствующего дома, обвиняя род Шуйских, что «эта семья всегда была изменническою». Он переходил в наступление и осуждал желание самих Шуйских искать царства («задумали идти путем изменника нашего Бориса»). О самом главном вопросе о своей «прирожденность» царь Дмитрий говорил вскользь, приводя дополнительные доказательства измены всех трех старших князей Василия, Дмитрия и Ивана Ивановичей Шуйских: «Не меньшая вина, что меня вашего прирожденного государя, изменником и неправым наследником (царевичем) вашим представлял Василий перед теми, которых следует понимать такими же изменниками, как он сам; но еще в пути, едучи сюда, после только что принесенной присяги в верности и повиновении, они все трое подстерегали, как бы нас, заставши врасплох, в покое убить, на что имеются несомненные доводы. Почему, хотя и в мощи нашей есть, но мы не желаем быть судьей в собственном деле, требуем от вас и желаем слышать ваше мнение, как таким людям следует заплатить».

Следовательно, в соборном определении по делу князя Шуйского говорилось об умысле на убийство царя Дмитрия, что подтверждается ходившими слухами о порохе, подложенном в кремлевском покоях. Пример Шуйских должен был показать, как новый царь собирался расправляться с изменниками. Изначально был выбран не обычный для московских царей путь казни по одному царскому слову, а другое — доверие боярам решить судьбу рода Шуйских на соборном заседании. И боярин князь Василий Иванович Шуйский быстро сумел приспособиться и к этим правилам игры. Он стал каяться в произнесенных словах перед царем, освященным собором и думой: «Виноват я тебе, великий князь Дмитрий Иванович, царь-государь всея Руси — я говорил, но смилосердись надо мною, прости глупость мою, и ты, святейший патриарх всея Руси, ты, преосвященный митрополит, вы, владыки — богомольцы, и все князья и думные бояре, сжальтесь надо мною страдником, предстаньте за меня, несчастного, который оскорбил не только своего государя, но в особе его Бога Всемогущего». Однако мольба князя Василия Ивановича Шуйского о предстательстве была тщетной. В источниках сохранились сведения, что за него просила мать царя Дмитрия — инокиня Марфа, но она в тот момент еще не успела вернуться в Москву. Даже польским секретарям приписывалось заступничество за Шуйских[214]. Правда, видимо, заключалась в свидетельстве «Нового летописца» о том, что все предали в этот момент опальных князей: «на том же соборе ни власти, ни из бояр, ни ис простых людей нихто же им пособствующе, все на них же кричаху»[215].

Дело дошло до плахи. Также, как Борис Годунов наносил удары по старшему в роде, так и царь Дмитрий решил наказать первого из братьев Шуйских. Все понимали последствия такой политической казни в самом начале царствования Дмитрия, и это был тот шанс, которым воспользовался боярин князь Василий Шуйский. Стоя на площади в окружении палачей, с обнаженной шеей, он и на пороге гибели продолжал убеждать о помиловании, но не ради себя, а ради славы того государя, в подлинности которого он теперь клялся: «монархи милосердием приобретают себе любовь подданных», пусть все скажут, что Господь дал «не только справедливого, но и милосердного государя». Да, такие разговоры, были нужнее новому царю, чем голова его первого боярина. Сама казнь была назначена, по сведениям иезуитов из свиты царя Дмитрия, на 10 июля или 30 июня 1605 года по юлианскому календарю. В этот воскресный день на свой престол вступал патриарх Игнатий, и совсем негоже было омрачать громкой казнью такое событие.

«Подлинный сфинкс тогдашней Москвы», по слову о. Павла Пирлинга, сумел устоять и на этот раз, избежав казни в самый последний момент[216]. Конечно, опала постигла Шуйских, лишенных имущества и удаленных из Москвы, но это не сравнимо с теми последствиями, которые могли бы быть в результате физического устранения суздальской ветви Рюриковичей. Расправа с князьями Шуйскими прекратила всякие опасения того, что боярин князь Василий Иванович Шуйский, помня свое участие в угличском следственном деле о гибели настоящего царевича Дмитрия, станет разоблачать самозваного царя. Царь Дмитрий Иванович выбрал милость, а не грозу в отношении бояр. Боярский заговор удался, но если знать думала, что теперь власть упадет в ее руки, то она жестоко просчиталась.

Первый месяц после приезда в Москву царь Дмитрий продолжал подтверждать «легенду» о «прирожденном царевиче» своими действиями. И неважно, что он был самым искренним ее адептом, царь Дмитрий создал своей победой совершенно новое настроение в жизни людей. Уже совсем скоро придет время, когда, как говорил Авраамий Палицын, царем начнут играть «яко детищем». Слишком быстрым оказался поворот от обличения «расстриги» к его принятию в московском обществе. Многие под этот шум перемен решали свои дела. Так расправились со всеми Годуновыми «до малого ребенка», разослали в ссылки их родственников Сабуровых и Вельяминовых. Вместо них в Москву возвращались царские родственники Нагие, «реабилитировали» Романовых и других, кто пострадал от Бориса Годунова. Имущество, конфискованное у Годуновых, их должности переходили к другим возвращавшимся из ссылки боярам. В разрядных книгах осталась запись о том, что этот процесс царь Дмитрий начал очень рано, еще во время похода на Москву: «А в Казанские городы с Тулы ж послал по Нагих и по Головиных, и подавал им боярство и вотчины великие и дворы Годуновых и з животы». Инока Филарета (Романова) он возвел в сан митрополита ростовского и ярославского.

Главным событием, конечно, стало возвращение в Москву из отдаленного Никольского монастыря на Выксе матери царевича Дмитрия инокини Марфы Нагой. Патриарх Иов и боярин князь Василий Иванович Шуйский были устранены или устрашены, единственной и самой опасной свидетельницей оставалась инокиня Марфа. На нее и были устремлены все взгляды: признает или нет она в спасенном царевиче своего сына. Четырнадцать лет прошло после смерти Дмитрия в Угличе, и разве можно было проверить подлинность слов того, кто назвался именем царевича. Материнское сердце должно было подсказать, думали окружающие, но не радостнее ли ему было обмануться вместе со всеми, не лучше ли снова вкусить царских почестей для себя и всей семьи Нагих. Ведь в противном случае, ее, скорее всего, ждала тайная смерть. Понимали это и современники, поэтому были уверены, что существовал сговор между Дмитрием и Марией Нагой: «И пришол тот вор Рострига к Москве и послал боярина своего князь Василья Мосальского к царя Ивана Васильевича к царице иноке Марфе, велел ее привести к Москве: а наперед послал ее уговариват постелничего своего Семена Шапкина, штоб его назвала сыном своим царевичем Дмитреем, а потому Семен послан, что он Нагим племя да и грозить ей велел: не скажет, и быт ей убитой»[217]. Так и не смогла разобраться со своими материнскими чувствами инокиня Марфа, позволив использовать свое имя в большой игре самозванца, став его верной сторонницей. «Тово же убо не ведяше никто же, — писал «Новый летописец», — яко страха ли ради смертново, или для своево хотения назва себе ево Гришку прямым сыном своим, царевичем Дмитреем»[218]. Царь сделал так, чтобы все видели, как мать встречает своего сына, он устроил ей торжественную встречу на подъезде к Москве в дворцовом селе Тайнинском. Они обнялись на глазах у присутствующего народа и дальше царь, демонстрируя сыновье почтение, шел с непокрытой головой во главе процессии, ведя под уздцы лошадь с каретой, где ехала инокиня Марфа. В столице ей приготовили кельи в кремлевском Вознесенском монастыре. Туда царь Дмитрий станет часто ездить для совета с ней, Марфе Нагой, как и ее братьям, будут оказаны все почести, достойные самых близких царских родственников.

Теперь царь Дмитрий Иванович был готов к венчанию на царство, состоявшемуся три дня спустя после въезда в столицу старицы Марфы 21 июля 1605 года. Месяц, проведенный им на троне в Москве, показал, что он делал все для того, чтобы лишний раз обвинить Бориса Годунова в узурпации своих прав на «прародительский» престол. В этом внутреннем соперничестве стоит видеть причину того, что венчание было проведено сразу, не дожидаясь 1 сентября и начала нового года, как это сделал царь Борис. Кроме того, царь Дмитрий не стал соревноваться с Годуновым в роскоши венчания и последующих пиров. По описанию современников вся церемония прошла хотя и торжественно, по существовавшему чину, но скромно, по сравнению с тем, что видели в Москве в 1598 году. Венчание на царство Дмитрия Ивановича происходило в Успенском соборе Кремля. Туда царь прошествовал из своего богато украшенного дворца по «затканной золотом бархатной парче» в сопровождении освященного собора и членов Боярской думы. Патриарх Игнатий увенчал царя Дмитрия «царскими регалиями», то есть короной, скипетром и державой. Одна интересная деталь — для коронации была использована новая корона, заказанная царем Борисом Годуновым в Вене у германского императора[219]. По своему виду она напоминала императорскую корону, и это, как оказалось впоследствии, было не случайно, мысль о соответствующем титуле уже родилась у Дмитрия Ивановича. Сама церемония, устанавливавшая божественное освящение царской власти, меняла отношение подданных к царевичу[220]. Но и с ним должны были произойти изменения. Тайный переход Дмитрия в католичество, о котором знали только немногие посвященные, создавал непреодолимое препятствие для «чистоты» всей церемонии — царь-католик не мог принять причастие из рук православного иерарха. Между тем только таинство миропомазания в соборном храме, совершенное патриархом, давало самое прочное из возможных подтверждений истинности происхождения Дмитрия Ивановича. Если бы этого не произошло, то вряд ли бы «национальная партия», и так недовольная присутствием иноземцев в свите царя, упустила бы из виду такой аргумент, как отсутствие миропомазания во время венчания на царство.

Вторая часть церемонии была перенесена в Архангельский собор. Это была как раз дань традиции и еще одно новое подтверждение родства с династией московских великих князей. Проводивший службу архиепископ Арсений вспоминал: «После венчания всеми царскими регалиями патриархом [царь] пошел в соборный Архангельский храм, поклонился и облобызал все гробы великих князей, вошел и внутрь придела Иоанна Лествичника, где находятся гробы царей Иоанна и Феодора, и поклонился им»[221]. Именно здесь на него была возложена архиепископом Арсением древняя «шапка Мономаха» и провозглашено на греческом «Аксиос» — «достоин», как это было необходимо по церковному чину поставления. Из Архангельского собора снова все вернулись в Успенский собор, где была проведена божественная литургия. Коронационный день завершился «большой трапезой» и раздачей даров участникам церемонии.

Кроме первой задачи — получить трон, царю Дмитрию Ивановичу предстояло удержать его. Как известно, он правил всего около года. Долгое время считалось, что царь Дмитрий был ставленником поляков и литовцев, хотел нарушить православную веру и привести страну к «латинству», но эти обвинения сформировались под воздействием пропаганды следующего царя Василия Шуйского, свергнувшего самозванца с трона. В том-то и дело, что царь Дмитрий Иванович сумел проявить себя явным знатоком московских порядков управления и придворного этикета. Как ни парадоксально, но единственное, что обозначало резкий разрыв с традициями предков в международных делах, — это попытка повышения статуса русского царя и претензии Дмитрия на титул императора. Но если это и была перемена, то такая, против которой не просто не возражали, а готовы были сражаться за нее.

Как ни трудно выявить замысел нового царя, сделать это возможно, если, подобно Дмитрию, постоянно учитывать мысли об императорском статусе. Явно, что царь Дмитрий Иванович, как человек умеющий ставить цели, кажущиеся другим недостижимыми, начал движение к новой большой игре, в которую стремился вовлечь уже не только Московское государство, но и другие страны. Подобно Ивану Грозному, уверенно говорившему «мы от Августа-кесаря ведемся», его «сын» Дмитрий готов был посоревноваться в славе со всеми героями древности, включая Александра Македонского. Что уж говорить о каких-то современных ему императорах и королях, которых ему тоже хотелось заставить считаться с собою. Об этой его черте вспоминали те иностранцы, которым довелось знать московского Дмитрия достаточно хорошо. «Он желал быть соперником каждому великому полководцу, — писал Станислав Немоевский, — неохотно слушал, когда хвалили какого-либо великого человека настоящего времени»[222]. Думается, что здесь Станислав Немоевский осторожно намекнул на «прохладное» отношение царя Дмитрия Ивановича к своему бывшему благодетелю королю Речи Посполитой Сигизмунду III. У царя Дмитрия оставались долги и перед королем, и перед папским нунцием Клавдием Рангони и отцами-иезуитами, терпеливо дожидавшимися в Москве исполнения планов о распространении католической веры и соединении христианских церквей. Но, сидя на троне, можно было не только, как раньше, выслушивать условия, но и диктовать свои. Поэтому продолжая поощрять иезуитов и папский престол в его надеждах, царь Дмитрий Иванович поменял условия договора. Теперь он требовал от короля Сигизмунда III признания своего императорского статуса.

Вопрос о царском титуле для московских великих князей относился к числу самых болезненных вопросов в отношениях Речи Посполитой и Московского государства. Непризнание этого титула у Ивана Грозного, первым венчавшимся на царство в 1547 году, положило начало целой исторической полосе войн и конфликтов между соседними странами. Как заметила А.Л. Хорошкевич, даже многие извивы внутренней политики, связанные с боярскими «мятежами» и «изменами», тоже могли быть связаны с местью царя Ивана IV за ущерб царскому титулу, допущенный его дипломатами на переговорах с Речью Посполитой[223]. Когда Дмитрий появился в «Литве», — как только там его не называли — «сын этого тирана», «московит», «господарчик», «московский государик» (на сейме 1605 года), но никогда, — «царевич» или тем более «царь» Дмитрий. Этот титул он обрел только вступив в пределы Северской земли, а затем утвердил его венчанием в Успенском соборе. Но в существовавшем в Речи Посполитой представлении о московских князьях, ничего не изменилось. Поэтому требование именовать себя императором Московского государства было со стороны царя Дмитрия Ивановича вызовом и немыслимой дерзостью одновременно[224].

Станислав Немоевский писал о Дмитрии Ивановиче, что «он был полон заносчивости и спеси». Однако нельзя все списывать на высокомерие и заносчивость Дмитрия, пусть даже эти черты и присутствовали в его характере. Отрицательные личные черты правителя вполне могли совпадать с насущными государственными интересами. Кроме того, на Дмитрия, которого с первых шагов в Москве признали «солнышком нашим», было перенесено общее отношение к божественной природе царской власти. Иными словами, все, что шло от царя, было от Бога. А царь Дмитрий Иванович после первых «реставраторских» шагов, связанных с искоренением памяти о временах правления Бориса Годунова, нашел более великую, захватившую его целиком идею. Недостаток положения Московского государства, соприкасавшегося на своих границах с периферией Османского султаната, он решил превратить в достоинство и возглавить борьбу христианских государей против остального «варварского» мира[225].

Как это было, наверное, досадно королю Сигизмунду III увидеть выношенный им самим замысел в грубом исполнении московского выскочки, некогда находившегося в его полной власти. Сигизмунд III первым должен был познакомить с этой идеей Дмитрия, намекнуть на то место, которое отводится главе Московского государства в будущем новом крестовом походе. Всему этому способствовали и родственные связи Сигизмунда III с императорским домом Габсбургов и прекрасное знание ситуации при дворе султана в Константинополе. Речь Посполитая часто сталкивалась с турецкими янычарами и войском крымского царя, не только на своей территории, но и в Молдавии, и в Венгрии, на ее стороне были воинственные запорожские казаки. И вот глава Московского государства, вместо того, чтобы оставаться в подчинении короля Сигизмунда III, попытался перехватить инициативу и организовать крупный поход на Крым, и дальше на Восток[226]. И для этого Дмитрий Иванович требовал признания своего императорского титула. Уже позднее, в 1612 году, объясняя римскому папе Павлу V причины войны с Московским государством, польско-литовские послы будут говорить, что Сигизмунд III «предпринял ее не столь с намерением распространить свои и королевства своего владения, сколько для того, чтобы утвердить христианство против варваров и самую Московию обратить от раскола к этому святому апостольскому престолу»[227]. Достаточно откровенное признание того, как на самом деле в Речи Посполитой относились к возможному союзнику, ставя его, пока он не присоединился к католичеству, на одну ступень с варварскими странами.

Другие обещания царя Дмитрия Ивановича, непосредственно касались уже его самого. Он исполнил то главное условие о занятии московского престола, о котором договаривался в Самборе с сандомирским воеводою Юрием Мнишком. Следовательно, их договор о женитьбе на Марине Мнишек вступал в силу. Для Дмитрия Ивановича, кроме решения важного династического вопроса, это означало оплату выданных векселей, в которых была заложена едва ли не половина Московского царства. Московскому царю предстояло найти выход из сложного положения: как получить свое, желанное, не оттолкнув сторонников в Речи Посполитой и не создав у окружавших его бояр впечатления о предпочтении, оказываемом им в раздаче земель и казны своим будущим родственникам Мнишкам. Как известно, здесь царь Дмитрий Иванович был менее удачлив, дав боярским заговорщикам прекрасный предлог для расправы с ним. Но вполне уместно задуматься и над общим проектом царя Дмитрия Ивановича, и посмотреть на то, что он успел сделать для достижения своих целей.

Отношения с Мнишками должны были стать показательными для положения иностранцев в стране. Царь Борис Годунов тоже любил выходцев из Западной Европы, но был разборчив, отдавая предпочтение протестантам перед католиками, думая о приглашении врачей, ювелиров и других искусных специалистов. Хотя в Московском государстве уже существовала корпорация служилых иноземцев, однако большого военного значения она не имела, а скорее должна была подтвердить статус московского самодержца, которому служили выходцы из благородных сословий других стран. Иноземцев всеми способами поощряли к принятию православия, щедро награждая за это. Царь Дмитрий Иванович отличался от многих своих бояр тем, что не понаслышке знал о чужих странах и обычаях. Только немногие члены Государева двора, бывавшие в дипломатических миссиях у иностранных королей, могли понимать о чем речь. Капитан Жак Маржерет и начальник охраны царя Дмитрия упоминал дьяка Постника Дмитриева, ездившего при Борисе Годунове с посольством в Данию (а еще раньше в составе посольства в Речь Посполитую). Оказывается, дьяк, «узнав отчасти, что такое религия, по возвращении среди близких друзей открыто высмеивал невежество московитов»[228]. Опыт дипломата, на каждом шагу сознававшего себя защитником чести своего государя и не имевшего даже возможности свободного передвижения по чужим странам, все же отличался от опыта вчерашнего неприметного паломника и ученика арианской школы в Гоще, где пополнял свою образованность Григорий Отрепьев. Определенно, из знакомства с порядками в Речи Посполитой царь Дмитрий Иванович вынес стремление к большей веротерпимости и к необходимости в Московском государстве не только книжной, богословской, но и светской образованности. Многое он хотел пересадить на русскую землю, однако принужден был считаться с обстоятельствами.

Тем не менее, какие-то осколки его замыслов, прорывавшиеся, наверное, в разговорах, все-таки можно попытаться обрисовать. Капитан Жак Маржерет знал о том, что царь Дмитрий «решил основать университет», другие источники тоже подтверждают, что он хотел пригласить из Франции «ученых людей»[229]. Остается вопрос, готова ли была аудитория таких университетов, но даже опыты Бориса Годунова с отправкой молодых дворян для учебы заграницу показывают, что это была не совсем уж безумная затея. Очевидно, что студенты бы нашлись из более молодого поколения сторонников царя Дмитрия, которому самому едва исполнилось 24 года. Прекрасно известно имя вольнодумца князя Ивана Андреевича Хворостинина, бывшего в приближении у Дмитрия Ивановича. Потом много раз его преследовали за начатое тогда знакомство с «латинскими попами», держание в доме «литовских» книг и икон, и т. п.[230]

Царь Дмитрий Иванович явно скучал по оставленному им в Речи Посполитой обществу князей Вишневецких, Мнишков и их родственников. Оставались польские секретари Ян Бучинский, Станислав Склоньский, которым была поручена личная «канцрерия» (канцелярия)[231] и дело вызова в Москву невесты Марины Мнишек. В Москве жили двое отцов-иезуитов, прошедших с Дмитрием весь тяжелый путь от начала московского похода до его вступления в столицу, но общение с ними должно было напоминать еще и о неисполненных обязательствах. Правда, быстро приехавший в Москву князь Адам Вишневецкий, первым когда-то поверивший в историю самозванца и вознагражденный теперь конфискованным имуществом Бориса Годунова, также быстро был из нее удален из-за неумеренных требований все новых и новых наград[232].

Дмитрий же остро нуждался в том, чтобы постоянно получать знаки публичного признания. Как человек умный и умеющий быстро все понимать, он перестал ценить внешние формы проявлений царского почитания подданными, справедливо видя в них больше дань ритуалу, нежели искреннее восхищение. Поэтому-то ему и надо было постоянно испытывать себя и других: скакать одному без охраны, объезжать диких лошадей, выезжать на медвежью охоту, всюду демонстрируя свою храбрость и утверждая превосходство. «К военному делу имел большую любовь и разговор о нем был самый любезный ему; любил людей храбрых», — писал о Дмитрии Ивановиче Станислав Немоевский[233]. В одном только явно не соревновался Дмитрий со своим окружением, любя веселье и умную беседу, но не пьянство. Польские знакомые царя, правда, поговаривали, что наряду с поисками благосклонности мудрой Минервы он не без пристрастия относился и к красоте Венеры. Тесть царя Дмитрия воевода Юрий Мнишек вынужден даже был написать в связи с такими слухами об отдалении им от себя дочери Бориса Годунова. Русские современники, такие как автор «Иного сказания», были убеждены, что «Рострига», отдав приказ об убийстве царицы Марии Григорьевны и царя Федора Борисовича, оставил в живых царевну Ксению, «дабы ему лепоты ея насладитися, еже и бысть»[234]. Очень похоже, что «бысть». Но все это говорилось потом, в пылу обличения, а потому и веры таким обвинениям мало. Бесспорно одно, что как раньше в Речи Посполитой, московский царевич мог произвести впечатление значительности, отличавшей его от обыкновенных людей, так и в Московском государстве он продолжал доказывать неслучайность своего царственного превосходства. И немало преуспел в этом, по свидетельству Жака Маржерета, писавшего о царе Дмитрии Ивановиче: «Его красноречие очаровало всех русских, а также в нем светилось некое Величие, которого нельзя выразить словами, и невиданное прежде среди русской знати и еще менее — среди людей низкого происхождения, к которым он неизбежно должен был принадлежать, если бы не был сыном Иоанна Васильевича»[235].

В том-то и дело, что многие искали в царе Дмитрии Ивановиче подтверждения сходства с царем Иваном Грозным и не находили его. Самым непонятным образом выглядели столь тесные контакты с Речью Посполитой, совсем не укладывавшиеся в традиционные представления о друзьях и врагах Московского государства. Нельзя сказать, чтобы Дмитрий совсем не обращал внимания на это недовольство, войдя в Кремль, он отдалил от себя польскую охрану, заменив ее на русских стрельцов. Это, возможно, случилось еще и вследствие конфликта, описанного Станиславом Боршей. Он писал в своих записках о «великом раздоре», произошедшем «между русскими и поляками» вслед за венчанием Дмитрия Ивановича на царство. История началась из-за польского шляхтича Липского, наказанного за какую-то вину. За него вступились его товарищи, случилась стычка, в ходе которой, как писал ротмистр Борша, «многие легли на месте и очень многие были ранены». Царь Дмитрий решил проявить свою волю и приказал «выдать виновных»: «в противном случае, прикажу, велел он сказать, привезти пушки и снести вас с двором до основания, не щадя даже самых малых детей». Такого поворота от Дмитрия его польские сторонники не ожидали, они с прославленным шляхетским гонором ответили московскому царю: «так вот какая ожидает нас награда за наши кровавые труды, которые мы взяли на себя для царя», соглашаясь мученически умереть, но знать, что за них отомстят король и «наши братья». Дело дошло едва ли не до исповеди священнику перед боем. Но царь Дмитрий все же погасил конфликт, настояв, чтобы ему выдали несколько людей, бывших участниками уличной стычки, обещая, что им ничего не будет[236]. Совсем не случайно, что запись об этом столкновении оказалась последней в воспоминаниях Станислава Борши, уехавшего после этого из Москвы в Краков. Период бури и натиска для поляков, приехавших в Москву вместе с царем Дмитрием, закончился, и наступали другие времена.

Недовольными и ущемленными чувствовали себя не только шляхтичи из польской свиты царя. Боярская дума тоже имела основания для обид, так как была устранена от участия в делах с Речью Посполитой, ее совет оказался лишним на этом направлении внешней политики Московского государства. Царь сам знал, как ему действовать, и странно было бы, если бы он посвятил кого-то в свои тайные договоренности с воеводою Юрием Мнишком. Поэтому московские бояре должны были испытать некоторое недоумение, когда к ним, нарушая дипломатическую традицию, напрямую обратился с письмом один из сенаторов Речи Посполитой Юрий Мнишек. Присланного от него в посланниках Яна Бучинского Боярская дума принимала 21 августа 1605 года по дипломатическому этикету: спрашивала о здоровье, звали гонца к руке, принимали грамоту, выслушивали речь гонца, говорили ответные речи и, наконец, послали своего гонца Петра Чубарова с ответной грамотой. Из письма сандомирского воеводы бояре узнали, что он «помощником был царю его милости в дохоженье господарьства, правам прироженым ему належачого». На «похвалу» и «дякованье» (благодарность), выраженные Юрием Мнишком, бояре отвечали тем же, наказывая Петру Чубарову 21 сентября 1605 года: «И мы… бояре думные и все рыцерство московское, грамоту твою приняв любительно, выслушали есмя, и тебя, пану-раду Юрья Мнишка, в том похваляем и о том тебе дякуем, что ты о великом государе нашем цесарском величестве преж сево об нем государе радел и промышлял, да и ныне радеешь и доброхотаешь, и вперед по тому же хочешь радети и ему великому государю нашему цесарскому величеству служити хочешь»[237].

Самые первые дипломатические контакты с Речью Посполитой после воцарения Дмитрия Ивановича стали существенным отступлением от традиции во многих смыслах. Грамота воеводе Юрию Мнишку была отправлена от имени первых двух бояр князей Федора Ивановича Мстиславского и Ивана Михайловича Воротынского, с упоминанием дополнительных титулов наместников владимирского и нижегородского, употреблявшихся обычно в дипломатическом протоколе, а также запечатана боярскими печатями. Очевидно было, что царь Дмитрий хотел поощрить сандомирского воеводу Юрия Мнишка за оказанную ему поддержку в Речи Посполитой, но планы будущей женитьбы на его дочери Марине Мнишек пока еще должны были держаться в тайне. Убеждает в этом то, что царь Дмитрий Иванович намеренно изъял всю переписку по этому делу из ведения Посольского приказа, перепоручив ее личной «канцрерии» и своим польским секретарям. Кроме того, посол в Речь Посполитую дьяк Афанасий Власьев, отправленный для получения согласия короля Сигизмунда III на брак Дмитрия Ивановича с Мариной Мнишек должен был говорить об этом in secretis. Как это ни покажется неожиданным для тех, кто уверен в версии польского происхождения самозванца в Смутное время, царь Дмитрий всерьез опасался, что к нему не отпустят его «панну» Марину.

Для таких опасений были свои основания. Незаметно для окружающих царь Дмитрий Иванович уже начинал исполнение своего «цесарского» проекта, в котором отводил себе первенствующую роль, явно не желая оставаться вечным должником и просителем у короля Сигизмунда III. Даже дьяки Посольского приказа еще с трудом перестраивались, чтобы поспеть за мыслью своего нового самодержца. Когда они готовили наказ Петру Чубарову, то им приходилось дополнять текст документа упоминаниями о «цесарском» обычае, по которому Дмитрий Иванович венчался на царство, и менять слова «царь», «царский» на — «цесарь» и «цесарский». В отличие от доверительных поручений, которые посылались воеводе Юрию Мнишку с секретарями царя Дмитрия на польском языке, посольский дьяк Иван Грамотин давал гонцу, направлявшемуся к сандомирскому воеводе традиционный наказ о соблюдении осторожности и проведывании «всяких вестей». Петр Чубаров прежде всего должен был узнавать об обмене посольствами короля Сигизмунда III с германским императором, турецким султаном, с Крымом, Данией и Швецией. Посольский приказ особенно интересовало, не ведется ли война с Крымом и Турцией, а также, отдельно, будет ли продолжаться война или готовится договор о мире между цесарем Рудольфом II и турецким султаном: «и чего вперед меж их чаять — миру-ль или войны; и будет вперед меж их чаять войны, и хто с цесарем на Турского в соединенье? И король литовской цесарю помогает ли, и хто иных государей с цесарем стоят заодин против Турского?». Осторожно в Москве начинали прощупывать и возможность заключения в будущем «вечного мира» с Речью Посполитой, для этого Петр Чубаров должен был узнавать о настроении людей в Литве и их отношении к цесарю Дмитрию Ивановичу: «и что ныне говорят в Литве про государя цесаря и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии, и как король з государем хочет быти на какове мере — то ли мирное постановенье хочет держати до урочных лет, которое учинено во 109-м (1601) году, или вечным миром миритись хочет?»[238].

В связи с воцарением Дмитрия Ивановича возобновился обмен полномочными посольствами с королем Сигизмундом III. В Москву с поздравлениями был отправлен посланник королевский секретарь и дворянин, велижский староста Александр Госевский, который станет очень заметной фигурой в делах между двумя государствами. Достаточно сказать, что в 1610–1612 годах он командовал гарнизоном польско-литовских войск в Москве. Но 21 августа 1605 года его отправляли из Кракова с верительной грамотой, адресованной от короля Сигизмунда III «великому государю и великому князю Дмитрию Ивановичу всея Руси». Король хотел получить точные сведения («певную ведомость») от своего доверенного лица о «добром здоровье» и «фортунном повоженьи» своего бывшего протеже. Но еще больше его интересовали некие дела «до приватные розмовы», на обсуждение которых старосте Александру Госевскому тоже были даны полномочия в отдельном «листе». О содержании этих тайных переговоров московские бояре тоже узнали задним числом. После свержения с престола царя Дмитрия Ивановича перевод речей Госевского, «что говорил от короля розстриге, как у него был наодине втайне» будет включен в комплекс тех документов, которые были прочитаны с Лобного места для обличения казненного царя (наряду с договором с Юрием Мнишком и письмом папе Павлу V).

Начало тайных переговоров короля Сигизмунда III с царем Дмитрием Ивановичем было просто фантастичным. Московского государя извещали о появлении в речи Посполитой человека, распространявшего сведения о том…, «что Борис Годунов жив»! Этим человеком был некий крестовый дьячек Олешка, происходивший из иноземцев, но в младенчестве привезенный в Москву, где был крещен в православную веру, и дальше служил в подьячих в Стрелецком и Казанском приказах. Он рассказывал о неком предсказании волхвов царю Борису Годунову, «что покаместа сам Борис будет сидеть на столице, и того царства никак в миру не здержит». Все происходило еще в то время, когда Дмитрий Иванович был в Путивле, поэтому Борис Годунов, якобы, приказал умертвить своего двойника («человека прилична собе») и похоронить его вместо себя, рассказав обо всем только одной жене и Семену Годунову, «а дети его того не ведали». Маршрут бегства Бориса Годунова, нагруженного золотом и «дорогими чепями», приводил в Аглинскую землю, «и ныне де там жив». Сигизмунд III посылал своих агентов, чтобы проверить в Англии этот рассказ, а пока, «для береженья», предупреждал обо всем царя Дмитрия Ивановича.

Показательно, как быстро идея самозванства стала повторяться и примеряться к разным именам, проникая в обычно закрытые от непроверенных слухов дипломатические документы. Подьячий Олешка передал скорее всего те слухи, которыми обросла внезапная смерть Бориса Годунова. Ему, наверное, даже не было известно о том, что в Москве надругались над телом царя Бориса, извергнув его из Архангельского собора. Но и дипломаты Речи Посполитой не были столь наивны в том, чтобы просто передать слух, распространяемый простым москвичом. Для них важно было на этом примере продемонстрировать продолжение своей поддержки, подкрепленное королевским распоряжением всем воеводам пограничных городов Речи Посполитой, «готовым быти на всякое надобное дело вашей царской милости». Между тем приготовления на границах Московского государства вообще могли быть истолкованы иначе. Не могло удовлетворить царя Дмитрия Ивановича и чувствительное указание на то, что король оказывает ему помощь «начаючися того, что не все люди в одной мысли в государствах вашие царские милости». Все это давно уже было полной прерогативой самого царя Дмитрия, который вправе был посчитать, что успешно победил всякое разномыслие своим венчанием на царство.

Король Сигизмунд III ждал для себя некоторых услуг. Конечно, прежде всего его интересовали шведские дела, так как он не оставлял надежды на возвращение королевского престола в Швеции. Сигизмунд III спешил объявить изменником своего племянника «Карлуса Шведцкого», рассказывал о тех войнах, которые он вел с ним в Лифляндии. Далее следовало, хотя и непрямое, но недвусмысленное предложение взаимного союза в действиях против Швеции «пригоже то к любви вашей царской милости с королем его милостью, чтоб ту обиду короля его милости, ведал ваша царская милость, как брат любительный и приятель его королевской милости». Короля Сигизмунда продолжала волновать судьба Густава, «который называетца сыном короля Шведцкого Ирика». Он намекал на то, чтобы этому королевичу, зазванному Борисом Годуновым в Московское государство, не оказывали никаких почестей там, где его содержали в ссылке в Угличе. Но что означала бы отсылка шведских послов в Речь Посполитую, если бы они приехали в Москву к царю Дмитрию, как предлагал от имени короля сделать это Александр Госевский? Конечно же, войну.

Из других важных дел заслуживает упоминания то, что король выступил ходатаем за тех польских и литовских людей, которые сделали возможным восшествие на престол Дмитрия Ивановича, чтобы они были достойно награждены и отпущены домой (королю «о том жены их и племя бьют челом»). Другое недоразумение было связано с торговлей, так как, вопреки ожиданиям, граница свободного перемещения купцов и их товаров была установлена царем Дмитрием Ивановичем в Смоленске. 17 июля 1605 года смоленский воевода князь Иван Петрович Ромодановский извещал оршанского старосту Андрея Сапегу о разрешении «литовским торговым купетцким людям» приезжать в Смоленск «со всякими товарами» и торговать там. Смоленский воевода ссылался на государев указ, следовавший «прежнему договору» и «перемирным записем»[239]. Посланник короля Сигизмунда III Александр Госевский должен был обсудить эту проблему. Торговых людей из «Литвы» не устраивало, что их не пускали «из Смоленска к Москве и до инших городов торговати повольно». Еще король просил за дворян Хрипуновых, преследовавшихся Борисом Годуновым и собиравшихся вернуться в Московское государство.

На каждый из этих пунктов были даны краткие ответы: в смерти Бориса Годунова были уверены и «страху никакова не боимся», благодарили лишь за посылку «для смирости» к «украинным старостам». «О Каролюсе» тоже соглашались послать «лютой ответ и отказ», но обращали внимание короля Сигизмунда III на убавленье царского «именованья и титла». «И какова в том любовь с королем его милостью», — спрашивал царь Дмитрий Иванович. Также осторожно высказывался русский царь и «о послех Карлусовых», обещая лишь вместе с королем «думати», в случае если они приедут в Москву. Дело «о служилых жолнырех» виделось в Москве совсем по-другому, царь Дмитрий Иванович подтверждал, что никого не задерживал «и ныне на волю всех отпущаем». В этом было лукавство, поскольку потом секретарь царя Ян Бучинский на приеме у короля Сигизмунда III лично передаст слова царя Дмитрия, задерживавшего выплаты «того для… что панны не выпустят». Царь Дмитрий Иванович обещал изменить условия торговли, разобраться в спорных делах и начать отпускать «гостей королевства Польского» в другие города, одновременно принимая во внимание другие просьбы[240].

Посланник короля Александр Госевский дал царю Дмитрию Ивановичу прекрасный повод для начала разговора о том, что его волновало больше всего — о получении разрешения женитьбы на королевской подданной Марине Мнишек. Король Сигизмунд III извещал Дмитрия Ивановича о своей будущей свадьбе с Констанцией Габсбургской и «полагая, что он будет сочувствовать всякой его радости», приглашал московского государя на свадьбу в Краков (это относилось к публичной, а не тайной части переговоров Госевского)[241]. Воспользовавшись этим поводом, в Речь Посполитую отправили посольство опытного дипломата думного дьяка Афанасия Власьева. Он должен был официально известить короля Сигизмунда III о вступлении царя Дмитрия Ивановича на престол и поздравить его с новым браком. Об этом 5 сентября 1605 года один сердечный друг — intimus amicus Demetrius извещал другого письмом на латыни об отсылке посла. В латинском тексте титул Дмитрия Ивановича передавался как «caesar et magnus dux totius Russiae», что было близко к употреблявшемуся в России «царь и великий князь всеа Русии», однако было бы наивно считать, что польско-литовские дипломаты смогут, как в Москве, поставить знак равенства между словами «цесарь» и «царь». В посольском наказе, выданном Афанасию Власьеву тоже употреблялся титул цесаря. Он подтверждался программной речью, приоткрывавшей грандиозный замысел Дмитрия Ивановича, и показавшей, чего следовало ожидать дальше от столь необыкновенно возникшего союза между Московским государством и Речью Посполитой. Если Борис Годунов мечтал сделать из Москвы второй Иерусалим, то царь Дмитрий вознамерился встать во главе нового крестового похода за освобождение Иерусалима от турецкого владычества. Видимо, все же не случаен был интерес того, кто сначала назывался Григорием Отрепьевым, к Святой земле. Не прошли даром и разговоры с папским нунцием Клавдием Рангони о силе объединенного католического и православного мира. Только никто, в отличие от самого Дмитрия, не видел его во главе такой священной войны с угрозой, наступавшей с Востока.

Афанасий Власьев, известив о воцарении Дмитрия, говорил в посольской речи, обращенной к королю Сигизмунду III на приеме 18 ноября 1605 года: «и впредь з вами великим государем хотим быти в дружбе и любви мимо всих великих государей, штоб Божьею Милостью, а нашею цесарскою любителною дружбою крестиянство з рук бусурманских высвобожено было, и вперод бы всим хрестияном быти в покою и в тишине, и в благоденственном жытью, наша бы великих государей рука вызшылась бы, а басурменьская нижилась». То, что это не обычная риторическая фигура, становится ясно из последующих речей посла, аргументировавшего от имени своего «великого господаря» и «цесаря» причины будущего похода на Восток. Афанасий Власьев упоминал, что турецкий султан завладел многими христианскими государствами, особенно Грецией, а также Вифлеемом, Назаретом, Галилеей и другими землями. И «самое там-то святое место Ерусалим, где пан наш Иисус Христос много чудов учинивши, муку и смерть для збавленья нашого доброволне подъял, и встал з мертвых» тоже оказалось «отримано Измаилскими гордыми руками». Поскольку московский царь узнал о войне цесаря Рудольфа II с турецким султаном в Венгерской земле, то он предлагал объединить усилия, «жебы нашим господарским старанием християнство з рук поганьских высвобожено было»[242].

Остальная часть посольства о Марине Мнишек должна была первоначально остаться в тайне. Царь Дмитрий извещал Сигизмунда III, что получив благословение своей матери, выбрал в жены дочь сандомирского воеводы Юрия Мнишка «для того как есмо были в ваших государствах и воевода сендомирский к нашему цесарскому величеству многую свою службу и раденье показал, и нам служил». Как видим, в действительности, все выглядело не так романтично, как на страницах литературной драмы. Посольский документ не содержал ни единого намека на куртуазность. Действительно, выбор царицы тогда был делом государственным, а не личным. Подходила ли кандидатура Марины Мнишек на роль жены русского царя, не лучше ли было ему выбрать кого-то из боярских дочерей или, может быть, даже договориться о женитьбе на иноземной принцессе? Потом, когда Марина Мнишек все-таки приедет в Москву, учтивые поляки вспомнят, что матерью Ивана Грозного была княжна Елена Глинская, тоже происходившая из знатного «литовского» рода (детали бегства князей Глинских на службу в Москву при этом не вспоминались). Такой прецедент царь Дмитрий тоже мог учитывать в своих расчетах, ссылка на него была сильным аргументом, чтобы утихомирить недовольных. Главная сложность состояла не в том, что Марина Мнишек происходила из «Литвы», а в том, что она была католичкой и подданной короля Сигизмунда III. Поэтому Дмитрий Иванович просил разрешения для сандомирского воеводы и его дочери приехать в Москву. Он также делал ответный жест и приглашал короля Сигизмунда III к себе в столицу на будущую «радость», как еще называли свадьбу в русских источниках.

Посольство Афанасия Власьева было успешно только в этом единственном пункте. Во всем другом король Сигизмунд III обещал подумать, что означало просто завуалированный отказ. Возник и спор о титулах, Дмитрия по-прежнему не только не хотели именовать присвоенным им именем цезаря, но и царем. Из-за этого Афанасий Власьев должен был показать, что он не хотел брать ответного королевского «отказа» и «листа» из-за того, что в них «титулу царского государовы его не написано». Но разрешение на свадьбу царя Дмитрия и Марины Мнишек было дано. Кроме того, был найден выход из главного вероисповедного затруднения. К католической вере принадлежали не только невеста, но и жених, поэтому для Бога все должно было происходить по обряду римской церкви. Представить, что это будет сделано в Москве, невозможно, более того, царь Дмитрий Иванович, не оставил сомнений в необходимости смены Мариной Мнишек своей веры для венчания на царство. Он передал подробные инструкции сандомирскому воеводе Юрию Мнишку относительно «панны Марины». Большинство пунктов этого документа касалось того, чтобы приготовить Марину Мнишек к переходу в православие! Начиная с самого первого пункта, которым воеводу просили обратиться к нунцию Клавдию Рангони, чтобы тот исходатайствовал у папского престола разрешение будущей жене и московской царице Марине Мнишек принять причастие из рук православного патриарха («потому что без того коронована не будет»[243]). Письмо по этому поводу было действительно послано в Рим, но оно попало в тот момент, когда умер прежний папа Климент VIII, благословивший дело московского царика. Выборы следующего папы Павла V только происходили и ему еще предстояло сформировать свое мнение по не самому первостепенному вопросу о контактах папского престола с Русским государством. Воевода Юрий Мнишек долго ждал ответа, оттягивая отъезд в Москву. Когда все же инквизиционный суд рассмотрел этот вопрос и вынес твердый отрицательный вердикт, в этом уже было мало смысла, поскольку Марина Мнишек находилась на дороге в Московское государство. Но раньше ей предстояло сразу же за переговорами Афанасия Власьева с королем 22 ноября 1605 года пережить невиданный триумф. В Кракове состоялась свадебная церемония Марины Мнишек, брак заключался per procure, то есть с женихом, которого замещал во время обряда уполномоченный от него человек. С точки зрения католической церкви, заключенный таким образом брак ничем не отличался от полноценной свадьбы, в глазах русских ломанных это была всего лишь помолвка и прелюдия к настоящей церемонии в Москве[244].

Получив известия об успешной миссии Афанасия Власьева в Речь Посполитую, царь Дмитрий Иванович поспешил накануне Рождества 12 (22) декабря 1605 года отправить своего доверенного секретаря Яна Бучинского[245]. Он приехал в Краков с деньгами и подарками для Марины Мнишек 3 января 1606 года. Отцу невесты было привезено, как записал один из секретарей воеводы Юрия Мнишка, 300 000 злотых. Среди подарков были усыпанные алмазами изображения Христа и Марии, золотая цепь с бриллиантами, жемчужные четки и браслет с алмазами, золотой ларец с жемчугом, которым Марина Мнишек любила украшать свои волосы, а также перстень с тремя бриллиантами. Царь Дмитрий слал золото в слитках и золотой набор посуды, выказывавший царскую заботу об отправлявшейся в путь невесте: блюда, тарелки, солонку, бокал и даже украшенные «искусными изображениями» таз с рукомойником[246].

Исполняя поручения царя Дмитрия, его секретарь получил аудиенцию у короля Сигизмунда III и увидел, что за всеми внешними успехами с разрешением женитьбы на Марине Мнишек, при королевском дворе накопилось немало раздражения на его патрона. Кто-то из ближнего польского окружения Дмитрия постоянно доносил в Краков обо всем, что происходит не только в самой Москве, но даже в его кремлевских покоях («что делается в комнате у тебя, и то все выносят»). Бучинскому пришлось пережить неприятные минуты, когда он узнал, что даже его льстивые слова, сказанные то ли в шутку, то ли всерьез царю Дмитрию — «что будешь Ваша царская милость королем польским» — тоже оказались известны при дворе. Перлюстрировалась их переписка с царем Дмитрием, так что Ян Бучинский уже не мог написать о «больших делех», подозревая в предательстве одного из секретарей царя Дмитрия. Король Сигизмунд III, получая такие противоречивые донесения, видя приезжавших из Москвы бывших сторонников царевича, считавших, что им не доплатили заслуженного жалованья, не спешил извещать сенат о московских делах и о результатах миссии А. Госевского. Слухи, распространявшиеся приехавшим из Москвы рыцарством, питали и недовольство сенаторов Речи Посполитой. Отношения с «московским цариком» развивались вопреки решению сейма 1605 года. Ян Бучинский писал в середине января 1606 года царю Дмитрию Ивановичу из Кракова: «А ныне пишу, что добре не любо было некоторым нашим паном приезд с тем вашим наказом, потому что еще король и первые грамоты вашей, которую Госевский принес, паном-радам не казал». Вельможи короля Сигизмунда III упрекали его, что он помогает неблагодарному человеку, считая, что король мог успешнее самостоятельно действовать в отношениях с Московским государством: «И многие паны королю говорили, что вы его королевской милости за его великие добродетели злым отдаешь; а толко б он тебе не помогал, и он бы за то много дел на Борисе взял. А от тебя ничего доброго не чает: в одной грамоте пишешь, чтоб с тобою случитись и совокупитись против Турского, а в ыной пишешь с отказом и грозячи его королевской милости».

Ян Бучинский откровенно говорил о том, что вызывало наибольшие затруднения в делах. Рассматривался вопрос о том, выдать ли приехавшему тогда же гонцу Ивану Безобразову грамоту «с царским титлом или без титла». Что уж говорить о титуле «непобедимого цесаря», присвоенном Дмитрием, здесь его упрекали «в великой спеси и гордости», пророча, как познанский воевода, что скоро его свергнут с престола: «И надобе то указать всему свету и Москве самой, какой ты человек. А и сами москвичи о том догадаютца — какой ты человек и что им хочешь зделати, коли ты не помнишь добродетели короля его милости». Самое опасное для царя Дмитрия обвинение Ян Бучинский узнал со слов Станислава Борши, приехавшего в Краков вместе с другими жаловаться королю на недоплаченные злотые. По дороге он встретился с одним из дворян Хрипуновых, взявшим со Станислава Борши крестное целованье, что он никому не расскажет про Дмитрия, «что уже подлинно проведали на Москве, что он не есть прямой царь; а увидишь что ему зделают вскоре». Вопреки всему Борша стал рассказывать о поведанной ему тайне, и все очень быстро дошло до царя Дмитрия.

Яну Бучинскому приходилось долго открещиваться перед королем и всеми сенаторами от упреков рядовых «жолнеров», вернувшихся с началом нового года в Речь Посполитую. Солдаты, «добре лаяли и сказывали, что они имеют письмо с подписью руки твоей, — писал Ян Бучинский царю Дмитрию об очной ставке с его польскими воинами в Кракове, — и целовал им крест заплатить за их службу и отпустить опять назад тотчас; ино что им заплатил, то они и проели, потому что жили тамо на Москве без службы полгода, и что взяли, то опять тамо и оставили». Здесь выясняются интересные детали того, как пожаловал своих сторонников из Речи Посполитой царь Дмитрий Иванович, по его вступлении в Москву: «А обещал ты им, как придешь на Москву, назавтрее того дати им покольку тысеч золотых, и ты де им того не дал, а дал только покольку сороков соболей, да покольку сот золотых».

Яну Бунинскому пришлось оправдываться, и убеждать, что все уже «проплачено». Больше всего наградили тех гусаров, которые служили «три четверти году», то есть с самого начала похода царевича Дмитрия из Речи Посполитой, им «дано по сороку золотых на один кон». Пятигорцам (литовской шляхте), служившим «с 11 недель или болыпи», то есть со времени путивльского стояния, «дано за пять четвертей году по 30 по 7 золотых». А дальше случилось то, что иногда бывает с легкими деньгами, нажитыми войною, гусары и жолнеры пустили свои капиталы в распыл: «И как им то дано, и они, взяв деньги, учали держати по 10 слуг, которой преже того 2 не имел, и почали им камчатое[247] платье делати, и стали бражничать и битися, и то все пропили и зернью проиграли, и хотели опять на вашей царской милости взята». Ян Бучинский подтверждал, что тем, у кого имелись долговые расписки царя Дмитрия все будет заплачено: «а слышел яз то не одинова из ваших уст, что и те обогататяца, которые письмо твое имеют, хотя ныне и в Польше, только б вам панну пустили». Заметно обогатившемуся Яну Бучинскому завидовали, поэтому его ссылка на собственный пример оказалась неубедительной. Шляхта уличила Дмитрия в самом главном грехе: «хочет де воевать и славен быта, а рыцерских людей не жалует»[248].

Король Сигизмунд III должен был находиться в явном затруднении. Один польский секретарь русского государя пытается убедить его в том, что Дмитрий Иванович «государство свое удержал вскоре» и, что его «уже боятца и добре любят». Другой русский гонец Иван Безобразов тайно передает совсем противоположное. Об этой дополнительной миссии Безобразова, в присутствии которого Ян Бучинский защищал царя Дмитрия Ивановича, рассказал в своих записках гетман Станислав Жолкевский. Оказалось, что гонец Иван Безобразов имел доверительное поручение от бояр Шуйских и Голицыных к литовскому канцлеру Льву Сапеге, «что они думают, каким бы образом свергнуть его (самозванца), желая уж лучше веста дело так, чтобы в этом государстве царствовал королевич Владислав»[249].

Таким образом, императорские мечты Дмитрия оставались только его мечтами. За полгода своего правления в Москве он успешно растерял поддержку пришедшего с ним рыцарства, раздражил короля и сенат Речи Посполитой своими неуемными претензиями. Достаточно было одного неосторожного слова о планах занятия польско-литовского престола. Все это не могло не быть серьезно воспринято королем Сигизмундом III в обстановке занимавшегося «рокоша», мятежа против королевской власти в польско-литовском государстве. Даже в Боярской думе у Дмитрия Ивановича оказались весьма влиятельные враги, не желавшие безропотно во всем следовать царю, ими же самими посаженному на престол.

Царь Дмитрий Иванович, прежде всего, должен был выбрать кем он хотел стать для своих ломанных. Он был «сыном» тирана Ивана Грозного и мог править как отец, но его душа лежала к другому. Ему хотелось прославиться благодеяниями, но тут Дмитрия стали бы невольно сравнивать с Борисом Годуновым. Отголоски таких метаний царя можно услышать в его разговорах с секретарем Яном Бучинским о деле Шуйских (сам Бучинский напоминал об этом в письме царю Дмитрию Ивановичу): «и сказал мне ваша царская милость, что у тебя два обрасцы были, которыми б царства удержати: един образец быть мучителем («ad tyranidem»), а другой образец не жалеть харчу великого, всех жаловать… И всех лутче тот образец, что жаловать, а нежели мучительством быта»[250].

Царь Дмитрий хотел научить всех своим примером. Он изменил дворцовый обиход, решительно отказавшись от его утомительной церемониальной стороны. Он пытался запросто общаться со своими подданными и начал с Боярской думы. Капитан Жак Маржерет вспоминал: «Он вел себя иногда слишком запросто с вельможами, которые воспитаны и взращены в таком унижении и страхе, что без приказания почта не смеют говорить в присутствии своего государя»[251]. В заседаниях думы царь Дмитрий вроде бы стремился сначала выслушать мнение бояр, но выходило все равно по-старому, царь предлагал решение и оказывался во всем прав. «Он заседал ежедневно со своими боярами в Думе, — писал Конрад Буссов, — требовал обсуждения многих государственных дел, внимательно следил за каждым высказыванием, а после того, как все длинно и подробно изложат свое мнение, начинал, улыбаясь, говорить: «Столько часов вы совещались и ломали себе над этим головы, а все равно правильного решения еще не нашли. Вот так и так это должно быть»». Похоже, что ему даже нравилось поучать свою Думу, удивляя ее красноречием и подобранными к месту сравнениями из истории других стран и народов, «так что его слушали с охотой и удивлением». Царь Дмитрий предлагал московским боярам съездить поучиться заграницу (опять ссылка на свой опыт), «с тем, чтобы они могли стать благопристойными, учтивыми и сведущими людьми». О том, что Дмитрий «был мудр, достаточно образован, чтобы быть учителем для всей Думы» писал Жак Маржерет. В молодой заносчивости он не замечал, как пропасть между ним и Боярской думой разрасталась все больше.

Ему хотелось все делать одному и лучше всех. Для этого царь Дмитрий ввел изменения в порядок приказного управления: «Он велел всенародно объявить, что будет два раза в неделю, по средам и субботам, лично давать аудиенцию своим подданным на крыльце». Там ему казалось, можно было найти самый краткий путь к восстановлению справедливости. Прекрасно знающий московскую судебную волокиту, он принял меры к тому, чтобы искоренить «посулы» (взятки) в судах и приказах. К царской строгости легче можно было приспособиться, чем к вольностям в дворцовом этикете: «Он отменил многие нескладные московитские обычаи и церемонии за столом, также и то, что царь беспрестанно должен был осенять себя крестом, и его должны были опрыскивать святой водой». Но Москва не Краков и веселящегося за трапезой с музыкантами царя Дмитрия стали подозревать в отступлении от веры. Даже в походы на богомолье Дмитрий Иванович умел внести дух авантюрности: вместо чинного путешествия в карете он садился на самую резвую лошадь и «скакал верхом». Удивлять других стало настолько необходимым для него, что он стремился отличиться во всем, в государственных делах и в веселом пиру, в военных упражнениях и охоте.

К январю 1606 года относится реформа личной охраны царя Дмитрия Ивановича, ее полностью перепоручили служилым иноземцам. Три капитана — Жак Маржерет, Матвей Кнутсон и Альберт Вандтман возглавили по сотне копейщиков и алебардщиков. Каждый рядовой царской гвардии носил бердыш с «вычеканенным золотым царским гербом»[252]. Их бархатные плащи, фиолетовые и зеленые камзолы с шелковыми рукавами, блестящее золотом и серебром оружие очень хорошо демонстрировало, что первый «демократический» порыв царя Дмитрия уже прошел. Он увлекся теми новыми возможностями, которые ему представились. Дальнейшей реформе подверглась Дума, которую стали именовать Сенатом, а московских бояр — сенаторами. В дворцовый протокол была введена должность мечника, которой наградили молодого князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского — одного из самых положительных героев Смуты в будущем. И вообще заметно, что чем ближе был приезд Марины Мнишек в Московское государство, тем больше царю Дмитрию хотелось приблизить свою страну к порядкам, увиденным в Речи Посполитой.

О повседневных делах управления и, вообще о том, что происходило в столице Московского государства в дни правления царя Дмитрия Ивановича известно очень мало. Почти все делопроизводство времени «Росстриги» оказалось утраченным, даже то, что сохранялось, потом активно поправлялось и уничтожалось. Имя царя Дмитрия вычищалось, а на его место вписывалось имя следующего самодержца. Показательна в этом смысле история с грамотами, выдававшимися монастырям на их владения и привилегии. По подсчетам В.И. Ульяновского, царь Дмитрий Иванович за неполный год своего правления успел выдать их более сотни, что оказалось в два раза больше, чем в начале правления Бориса Годунова[253]. Получали такие грамоты, начиная с августа-сентября 1605 года, патриарх Игнатий, правящие архиереи, крупнейшие монастыри — Троице-Сергиев, Симонов, Новодевичий, Соловецкий, Антониев-Сийский, Кирилло-Белозерский, Спасский-Ярославский. Но потом грамоты были уничтожены или спрятаны. Документы на земли от имени самозваного царя Дмитрия сохранялись в архиерейских и монастырских ризницах в глубокой тайне и не были извлечены оттуда даже при создании Коллегии экономии во времена Екатерины II.

Церковные власти постарались истребить память о вкладах «Расстриги» в монастыри, хотя выясняется, что он их делал в память о царе Иване Грозном и, наверное, своем «брате» царе Федоре Ивановиче. Косвенным образом о «внимании» царя Дмитрия к источникам пополнения монастырской казны являются распоряжения об изъятии крупных вкладов Бориса Годунова. Самым показательным примером является конфискация во Дворец денег, пожалованных царем Борисом Годуновым в память о своей сестре царице Ирине, осуществленная по указу царя Дмитрия боярином и дворецким князем Василием Михайловичем Рубцом-Мосальским 14 октября 1605 года. «А приежжал по деньги з Дворца ключник Богдан Хомутов, — как было сказано в помете в монастырских вкладных книгах, — а отвешивал ца Дворце те деньги подьячей Богдан Тимофеев с ыными монастырскими деньгами вместе в четырех тысечах рублех»[254]. Следовательно, целью царя Дмитрия не было разорение Новодевичьей обители, обласканной вниманием Бориса Годунова. С его точки зрения всего лишь восстанавливалась «справедливость», и у повергнутого Бориса отнималась даже такая надежда на посмертное спасение.

Собирание средств в дворцовой казне, конечно, было непосредственно связано и с земными мотивами. Выполняя условия своего договора с воеводою Юрием Мнишком, царь Дмитрий Иванович отсылал в Речь Посполитую значительные денежные суммы, «подъемные» для того, чтобы его невеста как можно скорее прибыла в Москву. Деньги требовались и для отсылки свадебных подарков Марине Мнишек и ее родственникам, а также для поздравления короля Сигизмунда III. В Кремле в ожидании приезда будущей царицы царь Дмитрий Иванович затеял большое строительство, о котором вспоминал Исаак Масса: «Он повелел выстроить над большою кремлевской стеною великолепные палаты, откуда мог видеть всю Москву, ибо они были воздвигнуты на высокой горе, под которою протекала река Москва, и повелел выстроить два здания, одно подле другого, под углом, одно для будущей царицы, а другое для него самого». Голландский купец сумел даже зарисовать эти палаты, «возведенные наверху кремлевской стены в Москве» и стоявшие «на высоких тройных стенах». Не меньшую ценность представляют и сделанное им письменное описание палат царя Дмитрия: «Внутри этих описанных выше палат он повелел поставить весьма дорогие балдахины, выложенные золотом, а стены увесить дорогою парчою и рытым бархатом, все гвозди, крюки, цепи и дверные петли покрыть толстым слоем позолоты; и повелел внутри искусно выложить печи различными великолепными украшениями, все окна обить отличным кармазиновым сукном; повелел также построить великолепные бани и прекрасные башни; сверх того он повелел построить еще и конюшню, рядом со своими палатами, хотя уже была одна большая конюшня при дворце; он повелел в описанном выше дворце также устроить множество потаенных дверей и ходов, из чего можно видеть, что он в том следовал примеру тиранов, и во всякое время имел заботу»[255]. Так замысел царя Бориса Годунова о храме, подобном Иерусалимскому, столкнулся с другим, личным проектом царя Дмитрия, построившим вместо этого свой дворец (наверное, еще из тех материалов, которые успели приготовить для строительства Храма Всех Святых).

Наряду с одним рецептом «тиранского» правления, которому все же последовал царь Дмитрий — вести грандиозное строительство, был использован и другой — начать великую войну. А.В. Лаврентьев убедительно показал, что царь Дмитрий Иванович готовился к крымскому походу, вникая в самые разнообразные детали. Сделаны были реальные шаги к обеспечению войска запасами и вооружением, проводились «воинские маневры» и «мобилизационные мероприятия». Наконец, успели даже отчеканить наградные золотые для воевод и голов, от которых ждали подвигов во время крымского похода[256]. В этот ряд нужно включить верстание служилых «городов» денежными и поместными окладами и раздачу жалованья, проведенную в 1605–1606 годах[257]. Разряды не могли обойти вниманием такое событие в жизни служилых людей, но их составители даже в этом увидели злой умысел самозванца: «А в городех дворян и детей боярских велел для прелести верстат и дават оклады болшие»[258]. Оклады действительно были увеличены, кроме того, служилые «города», уже получали жалованье от царя Бориса Годунова, выступая в поход против самозванца осенью 1604 года. Стоит согласиться с современниками, объяснявшими такое «валовое» верстание во всей земле желанием царя Дмитрия Ивановича понравиться подданным («хотя всю землю прелстити и любим быта», говорил арзамасский дворянин Баим Болтан[259]), тем более, что раздачи жалованья начались еще летом 1605 года в Переславле-Рязанском и Смоленске и объяснялись «царским венцом». Об этом первоначальном стремлении царя Дмитрия щедро наградить служилых людей напоминал царю Ян Бучинский, когда защищал его интересы в Речи Посполитой: «Да и так уже ваша царская милость роздал, как сел на царство, пол осма милеона[260], а милеон один по руски тысеча тысечей рублев… А опять служивым, которой имел 10 рублев жалованья, и тому велел дата 20 рублев; а кто тысечю, тому две дано»[261].

Дополнительно о внимании царя Дмитрия к уездному дворянству свидетельствует вызов в Москву их представителей в начале 1606 года, чтобы они подавали челобитные «о поместном верстании и о денежном окладе». Возможно, что за этим стоит не просто стремление удовлетворить насущные нужды дворян, но и нечто большее. Такие выборные люди могли потом принять участие в заседании земского собора, решение которого могло потребоваться ввиду планов ведения чуть ли не трехлетней военной кампании против турок и крымцев. От времени правления царя Дмитрия сохранилось всего два законодательных акта и оба они касаются вопросов о крестьянах и холопах, более всего интересовавших мелких землевладельцев. Сначала 7 января 1606 года был составлен Приговор Боярской думы, запретивший оформлять служилую кабалу одновременно на двух владельцев. Суть и обстоятельства появления этого приговора «представляются загадочными» для специально изучавшего историю холопства В.М. Панеяха[262]. Возможно, что ключ к разгадке лежит в том, что постановление коснулось только одной, непривилегированной части холоповладельцев, упомянутой в преамбуле: «которые дети боярские, и приказные люди, и гости, и торговые всякие люди учнут имати на людей кабалы». Тем самым был поставлен заслон служилой мелкоте и торговым людям, пытавшимся, вопреки смыслу постановлений о холопах, принятых еще при царе Федоре Ивановиче в 1597 году, закрепить за собою слуг в наследственное владение. Им было сложнее оформить не одну, а сразу несколько отдельных служилых кабал: на отца и сына, на братьев, на дядю и племянника. Во время голода многие холопы были отпущены без выдачи всяких отпускных, и бояре явно стремились закрепить новый порядок. Поддерживал их в этом и сам царь.

Другой известный указ царя и великого князя Дмитрия Ивановича о беглых крестьянах от 1 февраля 1606 года запрещал выдавать обратно беглых крестьян, ушедших от своих владельцев в «голодные лета». Аргументация приводилась жестокая, но справедливая: «А про которого крестьянина скажут, что он в те голодные лета от помещика или от вотчинника збрел от бедности, что было ему прокормится не мочно, и тому крестьянину жити за тем, хто его голодное время перекормил, а исцу отказывати «не умел он крестьянина своего прокормит в голодные лета, а ныне его не пытай». Оставляли у своих новых владельцев и тех крестьян, которые от бедности «били челом в холопи». Считалось, что это могло случиться только в крайнем случае: «а не от самые бы нужи в холопи он не пошел» (кстати, напомним, что в биографии Григория Отрепьева был эпизод с холопской службой на романовском дворе). В остальном царь Дмитрий Иванович подтверждал пятилетний срок сыска беглых, после которого не принимались никакие иски об их выдаче: «А на беглых крестьян по старому приговору дале пяти лет суда не давати»[263].

Царь Дмитрий Иванович стремился к тому, чтобы его войско не только было обеспечено, но и училось воевать, что было совсем необычно для московских порядков. Особенно смущал москвичей выстроенный на льду Москва-реки «гуляй-город», описанный Исааком Массой: «крепость, двигавшуюся на колесах с многими маленькими полевыми пушками внутри и разного рода огнестрельными припасами, чтобы употребить против татар и тем устрашить как их самих, так и их лошадей». Царь Дмитрий приказал штурмовать отряду польских всадников хитроумное сооружение, выставленное под окнами его нового дворца в Кремле. Однако прежде татарской конницы, это сооружение перепугало всех жителей столицы, ставших называть его «исчадием ада»: «на дверях были изображены слоны, а окна подобны тому, как изображают врата ада, и они должны были извергать пламя, а внизу были окошки, подобные головам чертей, где были поставлены маленькие пушки». Оказалось, что царь Дмитрий перехитрил сам себя, полное символики сооружение, собиравшееся показать варварам ожидающий их Тартар, стало в глазах подданных предвестием судьбы самозваного самодержца. «И сотвори себе в маловремянней сей жизни потеху, а в будущей век знамение превечного своего домовища, — писал автор «Иного сказания», тоже рассказавший об этом чудовищном укреплении, — …ад превелик зело, имеющ у себе три главы. И содела обоюду челюстей его от меди бряцало велие: егда же разверзет челюсти своя, и извну его яко пламя престоящим ту является, и велие бряцание исходит из гортани его; зубы же ему имеющу осклаблене, и ногты яко готовы на ухапление, и изо ушию его яко же распалавшуся». В «Ином сказании» тоже говорится, что этот «ад» стоял на Москве-реке перед окнами царского дворца «дабы ему ис превысочайших обиталищих своих зрети нань»[264], и такое совпадение деталей двух описаний не было случайным. Можно не сомневаться, что «чудище» на льду было предметом многих разговоров в Москве, и вызывало разные толки от восхищения будущими победами до проклятья тому, кого недавно приняли как истинного самодержца.

На масленицу, в конце февраля 1606 года, царь Дмитрий перенес военные забавы под Москву, в Вяземы, где устроил взятие снежного городка. Он заставил свою немецкую стражу брать крепость из снега, внутри которой сидели русские князья и бояре, единственным оружием были снежки. Царь Дмитрий сам предводительствовал иноземным войском и лихо взял штурмом крепость, которую обороняли его воеводы («немцы» коварно утяжелили снежки разными предметами, грозя превратить забаву в драку). Царю Дмитрию так понравился его успех, что он произнес, обращаясь к воеводе снежного городка: «Дай Бог, чтобы я так же завоевал когда-нибудь Азов в Татарии и так же взял в плен татарского хана, как сейчас тебя»[265].

Даже веселясь, царь Дмитрий Иванович не забывал о целях будущего похода, подготовкой к которому была занята вся зима 1605–1606 года. Он думал, что его жена Марина Мнишек успеет приехать в Москву со своим отцом сандомирским воеводою Юрием Мнишком еще до начала поста и весенней распутицы. Когда стало ясно, что этого не произойдет, царь написал угрожающее письмо своему тестю воеводе Юрию Мнишку, которое едва не стало поводом для разрыва. В ответ на соображение о том, что свадебный поезд может приехать в Москву только после Троицына дня, то есть чуть ли не в середине июня 1606 года, царь Дмитрий сообщал тестю: «и ежели бы так случилось, сумневаемся, дабы милость ваша нас в Москве застал; ибо мы с Божиею помощию скоро, по прошествии Пасхи (после 20 апреля — В.К.), путь восприят намерены в лагерь, и там через все лето пребывать имеем»[266]. Вряд ли бы Дмитрий исполнил свою угрозу, но ссылка на готовящийся поход тоже не была блефом. Часть поместной конницы готовилась выйти весной в назначенные для службы города, а другая, из дальних городов, например, Великого Новгорода, собиралась под Москвой. Новые отлитые мортиры стояли, как напоминание всем о готовности к войне, в Китай-городе, а у самых Спасских ворот Кремля люди развлекались тем, что измеряли величину «большого и длинного орудия, в котором рослый мужчина может сесть, не сгибаясь» («я сам это испытал», напишет один из польских дворян в свите Марины Мнишек)[267].

Базой будущего похода стал Елец, о том, что именно туда отправляются все новые и новые крупные орудия, мортиры и пушки, было хорошо известно даже немецкой охране царя Дмитрия Ивановича. Конрад Буссов рассказывал об этих военных приготовлениях царя Дмитрия: «зимой он отправил тяжелую артиллерию в Елец, который расположен у татарского рубежа, намереваясь со всем этим навестить следующим летом тамошних татар и турок». О посылке в Елец «амуниции, припасов и провианту» писал Исаак Масса: «все это свозили туда, чтобы сопровождать войско, так что к весне запасли много муки, пороху, свинцу, сала и всяких других вещей на триста тысяч человек, и было велено все сберегать до его прибытия». Наконец, в русских источниках тоже упоминается подготовка весеннего крымского похода и посылка «на Украйну во град Елец с нарядом и со всякими запасы»[268].

Около 1 марта 1606 года уже были расписаны воеводы будущих полков, собиравшиеся по двум росписям — «украинной» и «береговой». Царь Дмитрий Иванович возвращался к традиции, прекращенной в 1599 году указом Бориса Годунова, и снова назначил главного воеводу большого полка в Серпухове и расставил полки в городах по реке Оке. Первым воеводою большого полка был назначен боярин князь Федор Иванович Мстиславский. Если бы поход состоялся, то ему были приданы полк правой руки в Алексине во главе с боярином князем Василием Ивановичем Шуйским, передовой полк в Калуге под командованием его брата боярина князя Дмитрия Ивановича Шуйского. Сторожевой полк в Коломне возглавил боярин князь Василий Васильевич Голицын, а полк левой руки в Кашире — его брат князь Андрей Васильевич Голицын. Младший из братьев Шуйских — боярин князь Иван Иванович Шуйский был назначен в большой полк Украинного разряда в Мценске. Следовательно, вся верхушка Боярской думы, должна была в конце весны-начале лета 1606 года покинуть Москву, что должно было сильно испугать бояр Шуйских и Голицыных, не знавших, что ждать от такого назначения. Не случайно, потом как на одно из главных оправданий майского переворота ссылались на запланированное Расстригой убийство всех бояр во время их отъезда из Москвы «бутто для стрельбы» в воскресенье 18 мая 1606 года. При этом приводились слова, якобы произнесенные свергнутым самодержцем, «а убити де велел есми бояр, которые здеся владеют, дватцать человек; и како де их побиют, и во всем будет моя воля»[269].

Лед недоверия между царем и его боярами так и не был растоплен до конца. Молодой царь, никого не ставивший вровень себе ни по уму, ни по знаниям, ни по воинским умениям, должен был казаться боярам, привыкшим к чинному и размеренному этикету Кремлевского дворца выскочкой, испорченным своими «литовскими» советниками. Автор биографической книги о Лжедмитрии I Р.Г. Скрынников считал, что «главной чертой Отрепьева была его приспособляемость. Царствовать на Москве ему пришлось недолго, и главная задача, поглощавшая все его силы и способности, заключалась в том, чтобы усидеть на незаконно занятом троне»[270]. Это рассуждение основано на знании последующих событий. Между тем, очевидно, что у Дмитрия не было никаких сомнений в отношении своих прав на московский престол, и он собирался жить долго, не просто удерживаться на троне, а переделывать доставшуюся ему страну.

Царь Дмитрий Иванович легко вмешивался в старые порядки и отступал от традиций, но он преследовал, прежде всего, собственные интересы. Когда ему не удалось сыграть свадьбу с Мариной Мнишек до наступления Великого поста, царь нашел повод повеселиться и женил князя Федора Ивановича Мстиславского. В том, что это был политический брак, просчитанный самим царем Дмитрием, убеждает выбор невесты — близкой родственницы царской «матери» из рода Нагих. Должна была решиться и холостяцкая судьба боярина князя Василия Ивановича Шуйского, свадьба которого была назначена после венчания на царство Марины Мнишек. Потом в «Чине венчания» мы увидим, что княгине Мстиславской отводилась почетная роль вести невесту к обручению «под ручку» вместе с ее отцом воеводою Юрием Мнишком. Если бы это делала другая боярыня, тогда появилось бы основание для местнической ссоры. Так одним решением царь Дмитрий Иванович создавал себе славу правителя, жалующего своих бояр, и решал важную проблему свадебной церемонии. Начальник его охраны капитан Жак Маржерет писал об этом интересе Дмитрия к матримониальным делам членов Боярской думы: «Он разрешил жениться всем тем, кто при Борисе не смел жениться: так, Мстиславский женился на двоюродной сестре матери сказанного императора Дмитрия, который два дня подряд присутствовал на свадьбе. Василий Шуйский, будучи снова призван и в столь же великой милости, как прежде, имел уже невесту в одном из сказанных домов, его свадьба должна была праздноваться через месяц после свадьбы императора. Словом, только и слышно было о свадьбах и радости ко всеобщему удовольствию, ибо он давал им понемногу распробовать, что такое свободная страна, управляемая милосердным государем»[271].

Тем досаднее для Дмитрия становились доходившие слухи о заговорах. Один из таких бунтов случился среди стрельцов в Великий пост. Видимо, стрелецкая охрана не могла простить царю то, что их отставили от почетной службы в Кремле, заменив на «немецких» копейщиков и алебардщиков. Стрельцы стали выражать недовольство иноземцами, заходившими в русские церкви, говорить о разорении веры и искать, к кому примкнуть из недовольных бояр. Глава Стрелецкого приказа, один из самых приближенных к Дмитрию бояр — Петр Федорович Басманов быстро известил царя о таких разговорах. Царь Дмитрий Иванович назначил разбирательство во Дворце, разыгралась ужасная сцена, когда на обличенных в измене набросились другие стрельцы и разрубили своих товарищей саблями на части или, как тогда говорили, «в пирожные мяса». Инициатором расправы стал стрелецкий голова Григорий Микулин, который «учал говорити: освободи де мне, государь, я де тех твоих изменников не токмо что головы поскусаю, и чрева из них своими руками вытаскаю!»[272]. Все это понравилось царю Дмитрию, он пожаловал Микулина за службу думным дворянством.

Тем же Великим постом царь Дмитрий Иванович поставил точку в долгой истории другого царя Симеона Бекбулатовича. Поначалу он был нужен Дмитрию как еще один свидетель обвинения против Бориса Годунова. И царь Симеон оправдал ожидания рассказами о том, как он ослеп, выпив чашу, присланную Борисом Годуновым. Царя Симеона Бекбулатовича с особой пышностью встречали в Москве, высылали ему навстречу бояр и окольничих и внесли запись об этом событии в разрядные книги. Однако впоследствии бедному старику что-то такое наговорили, и он, по словам «Нового летописца», «начат многим людям говорити, чтоб не предали православные християнские веры в Латинство». Очевидно, что царь Симеон Бекбулатович продолжал представлять угрозу в качестве одного из возможных претендентов на русский престол. В.И. Ульяновский уверен, что за спиной царя Симеона стоял заговор митрополита ростовского и ярославского Филарета Романова. Но это всего лишь версия, одних известий о властолюбии митрополита Филарета недостаточно для ее обоснования. Пострижение царя Симеона в Кирилло-Белозерском монастыре, было опалой, но опалой мягкой. Царь Дмитрий своим указом 29 марта 1606 года направлял царя Симеона в сопровождении приставов в монастырь и просил игумена Кирилло-Белозерской обители, чтобы он «царя Симеона постриг со всем собором честно». 3 апреля царь Симеон прибыл в монастырь в сопровождении приставов. В тот же день был совершен необходимый обряд «и дано ему имя во иноцех Стефан». В монастыре инок Стефан находился в привилегированном положении, также как раньше «покоили» другого знатного старца Иону Мстиславского[273]. Каковы бы ни были мотивы пострижения царя Симеона Бекбулатовича, устранение даже гипотетических претендентов на власть было важным шагом в преддверии все той же коронации Марины Мнишек и будущего крымского похода, в который собирался отправиться царь Дмитрий Иванович.

Если бы Марины Мнишек не было в истории царя Дмитрия Ивановича, ее надо было бы придумать. Даже без появления польской шляхтенки в русской истории сюжет с возникновением из небытия московского царевича затмевал иные подвиги мифических героев. Сначала осуществился смелый поход одиночки, к ногам которого упал великий колосс Московского царства. Потом состоялся приезд свадебного поезда Марины Мнишек из Речи Посполитой. Для многих только эти события тогда и запомнились, определяя отношение ко времени правления самозваного царя Дмитрия. Одиннадцать месяцев, отпущенных ему на русском престоле, казались досадным перерывом традиции истинных, «национальных» государей. «Прирожденность» Дмитрия, бывшая самым главным аргументом для того, чтобы посадить его на царство, со временем стала казаться блефом. Женитьба самозванца на «девке-иноземке» чужой веры, кажется, дала лучший повод для его обличения. Но не все так просто в этой истории.

Превращение Марины Мнишек в русскую царицу и даже императрицу Марию Юрьевну, венчанную по всем канонам в Успенском соборе Кремля, только начиналось. Естественно, что в жизни семнадцатилетней дочери Мнишков не могло все произойти в одну минуту, сама она пока не выбирала свой путь, за нее это делали другие. У нее не было сомнений в том, что она шла по великой дороге прославления своего рода. Марина Мнишек была готова послужить как оставляемой родине, так и Московскому государству. Ее благословил на это сам король Сигизмунд III, она была ободряема самим папой Павлом V. В ее великой будущности не сомневался канцлер Лев Сапега и много других сановников Речи Посполитой. «Московская царица» Марина Мнишек расписывалась в книге почетных гостей Краковской академии сразу вслед за королями и королевами Речи Посполитой. Этим невозможно было шутить. Все, что с нею происходило, хотя и выглядело невероятным, но было освящено законом. По отношению к ней, начиная с заключения брака в Кракове в ноябре 1605 года, уже соблюдался дипломатический и придворный церемониал, подобающий русской царице. После продолжительных сборов и дороги, занявшей больше месяца, Марина Мнишек со своей свитой въехала в пределы Московского государства 8 (18) апреля 1606 года.

Все это время царь Дмитрий Иванович готовился к встрече в Москве своей жены. Между ним и тестем воеводою Юрием Мнишком шла оживленная переписка, посол Афанасий Власьев тоже не мог считать свою миссию выполненной, пока Марина Мнишек не приедет в Москву. В Смоленск давно уже были наперед отосланы готовить встречу царицы бояре царя Дмитрия Михаил Александрович Нагой и князь Василий Михайлович Рубец-Мосальский. Один из них был дядя царской матери инокини Марфы Федоровны, другой — ближний боярин и дворецкий, дипломатический статус и значение данного им поручения подчеркивалось титулами наместников. Им и довелось первыми встретить Марину Мнишек на дороге к Смоленску и передать ей царские письма и подарки. Тогда же Марина Мнишек и ее польская свита начали знакомство с настоящими московскими церемониями. Автор так называемого «Дневника Марины Мнишек» (его текст написан вовсе не ею, а каким-то дворянином, служившим в свите Мнишков) написал о первой встрече с царскими боярами: «Они оба, как только царица появилась, вошедши в избу с несколькими десятками своих дворян, сразу ее приветствовали и низко челом били до земли»[274].

В Москве тоже готовились к встрече, продумывая самые разные детали. Решалось где будет жить Марина Мнишек до свадьбы, в каких домах разместить ее отца, и родственников, приехавших на коронацию. Слух о любви к щедрым подаркам царя Дмитрия успел распространиться после краковской свадьбы, поэтому в Москву ехали иностранные купцы из Кракова, Милана, Аугсбурга. В торговые операции пустилась также сестра короля Сигизмунда III принцесса Анна, приславшая со своим торговым агентом «узорочья» на многие тысячи талеров. Маршалок королевского двора пан Николай Вольский торговал «дорогими шитыми обоями и шатрами» (впоследствии дипломатам двух стран пришлось потратить немало времени, чтобы учесть его претензии по возмещению ущерба). В огромном количестве заготавливался провиант, чтобы хватило для угощения на все время свадебных торжеств. Царь приказал дворянам готовить самые красивые кафтаны и упряжь для лошадей, а стрельцам выдали новое обмундирование — «красные кармазиновые[275] кафтаны, повелев каждому быть готовым к встрече царицы». Не забыли построить «костел у Стретенья на переходех подле Николы Явленского», куда могли приходить поляки и литовцы (затем в разрядах тоже не забыли упомянуть этот «грех» царя Дмитрия). По дороге от Смоленска к Москве было все устроено для проезда более 2000 человек, сопровождавших царицу Марину Мнишек[276].

Первым в Москву, отдельно от царицы, приехал воевода Юрий Мнишек 24 апреля 1606 года, то есть посредине Светлой недели после Пасхи. Ему была устроена встреча, напоминавшая, по словам Исаака Массы, своею торжественностью встречу датского принца Иоганна при Борисе Годунове. Возглавлял московскую процессию, выехавшую навстречу воеводе Юрию Мнишку, одетый по-гусарски боярин Петр Федорович Басманов, следовавший моде на польское платье, введенной царем Дмитрием. Царского тестя провезли через «диковинный мост», устроенный через реку Москву без всяких опор, на одних канатах. Символично, что сандомирский воевода Юрий Мнишек был размещен в бывшем годуновском дворе в Кремле. Царь Дмитрий инкогнито встречал отца Марины Мнишек, его заметили в окружении московских всадников и в сопровождении польской роты. Он должен был блюсти «царскую честь», поэтому прием воеводы мог состояться только во дворце царя Дмитрия. Но царь всячески выказывал свое внимание приехавшему в Москву родственнику, Дмитрий Иванович, по обычаю, прислал спрашивать «о здоровье» кравчего князя Ивана Андреевича Хворостинина. С царского стола на золотых блюдах были присланы разные кушанья, что тоже было признаком высочайшей милости. Таков уж характер Дмитрия, что он в тот же день продемонстрировал приехавшим полякам свое почтительное отношение к старице Марфе Нагой. Ему было важно показать им то, что он уже доказал ломанным: она относится к нему как к настоящему сыну. Поэтому от царского дворца в Вознесенский монастырь проследовала целая процессия, сам царь ехал в белых одеждах на каштановом коне, в окружении нескольких сотен алебардщиков и русской охраны. Стоит ли удивляться, что свита сандомирского воеводы заметила такой эффектный проезд.

На следующий день был официальный прием. Царь Дмитрий Иванович принимал сандомирского воеводу Юрия Мнишка в парадном царском одеянии, сидя на золотом троне, увенчанный короной и другими царскими регалиями — скипетром и державой. Он был окружен Боярской думой, рядом сидел патриарх Игнатий и весь Освященный собор. Присутствовавший на приеме автор «Дневника Марины Мнишек» описал этот великий момент в жизни царя Дмитрия Ивановича, похоже, потрясший его самого: «Там пан воевода, поцеловав руку царскую, обратился к царю с речью, которая так его растрогала, что он плакал как бобр[277] часто утирая себе очи платком. От имени царя отвечал посол Афанасий. Потом пан воевода сел за несколько шагов перед царем, на другой же лавке сели его приближенные паны, между этими лавками проходили мы по реестру целовать руку царскую. Когда это закончилось, царь, подозвав к своему трону пана воеводу пригласил его на обед, а его приближенных приглашал Басманов»[278].

Речь сандомирского воеводы Юрия Мнишка, заставившая разрыдаться царя Дмитрия, сохранилась. Обращение сенатора Речи Посполитой к «пресветлейшему цесарю» в Кремле трудно было раньше себе даже и представить. Воевода очень хорошо знал на что должен отозваться царь Дмитрий Иванович. Дело не только в том, что он согласился называть Дмитрия «цезарем» (хотя и это было немало). Юрий Мнишек открывал перед всеми трудную историю восхождения Дмитрия так, как, наверное, и сам царь не мог бы объяснить ее. «Ибо, что может кому-либо быть более утешительным, — вопрошал отец Марины Мнишек в начале своей речи, — как то, когда он видит уже счастливое исполнение, желанный конец всех дум, работ, трудов, издержек, риска здоровья и имущества, видит в счастливой и желанной пристани, уже от всяких бурь защищенной». Далее говорилось о повергнутом враге — Борисе Годунове, но имя того, кто был «стерт вместе с потомством» уже не звучало, остался один нравоучительный пример: «сам он увяз в тех силках, которые ставил, будучи слугою, — на государя своего». Зато дела Дмитрия радовали весь «христианский мир», чающий «вместо старого разъединения — единение церкви Божией», то есть конец вражды между католичеством и православием. Воевода Юрий Мнишек объявлял в своей речи тот великий замысел, который предстояло исполнить «цесарю» Дмитрию: «Радуются обширные христианские области — одни будучи в тяжелом поганском ярме, другие — встревоженные суровою их судьбой, понимая, что уже подходит время соединения христианских монархов в единомыслии и избавлении церквей Божиих из мерзких и срамно идолопоклонством оскверненных рук». Как видим, царь Дмитрий и его тесть Юрий Мнишек согласно действовали в рамках исполнения большого замысла о новом крестовом походе в Святую землю.

Много говорилось в речи сандомирского воеводы о ближайших выгодах, которые сулил союз Московского государства и Речи Посполитой. Само его обращение к царю было свидетельством невиданных перемен и лучше всего подтверждало слова Юрия Мнишка: «Уже наступают счастливые времена: вместо острого оружия — любовь, вместо грозной стрельбы — доверие, вместо жестокого и поистине поганского пролития крови — взаимная симпатия, вместо лукавого коварства — с обеих сторон радость утешения, а если бы и оставалось еще недоверие, то отношение и узы родства его погасят».

Юрий Мнишек должен был объяснить московским людям, почему выбор царя Дмитрия «для совместной жизни, для участия в любви и благословении» пал именно на «подругу в дому их милостей господ Мнишков». Царский тесть не жалел никакого красноречия, чтобы показать выдающееся значение своего рода «уже от многих лет». И так удачно выходило, что род Мнишков уже прославился «в борьбе с поганством», о чем написали историки в своих книгах для памяти будущим поколениям. Воевода Юрий Мнишек с гордостью описывал достоинства воспитания своей дочери: «Вы благоволили отметить в том доме воспитание достойного потомства во всех добродетелях — в богобоязненности, в стыдливости, в скромности». Здесь к месту было упомянуто, что эти качества Марина Мнишек получила от своей благочестивой матери Ядвиги из рода Тарлов, а также объяснено ее отсутствие в Москве по причине «столь слабого здоровья» (болезнь не позволила ей быть даже на краковской свадьбе своей дочери). Здоровье воеводы Юрия Мнишка тоже было неважным, но, преодолевая себя, он привез цесарю свою дочь и его «нареченную» жену: «От таких-то родителей и с такою, украшенною всеми добродетелями, девицею, уже нареченною вашему цесарскому величеству супругою, приехал его милость господин воевода» в «чаянии великого утешения, лучше сказать — твердой надежды, что ваше цесарское величество за благожелательство, которое ты узнал в его доме, соизволишь ответить признательностью»[279].

После приема во Дворце сандомирский воевода Юрий Мнишек вместе со своими приближенными прошествовал на службу в церковь, здесь на переходе они подходили под благословение к патриарху Игнатию и целовали крест. В тот же день был еще пир в Столовой палате: царь и все бояре принимали сандомирского воеводу и родственников царицы Марины Мнишек. Всех слуг рангом поменьше усадили вперемежку и они угощали друг друга стоявшими на столе кушаньями. Посредине обеда воевода Юрий Мнишек почувствовал себя плохо и ему пришлось покинуть пир и удалиться в царский дворец, а оставшиеся наслаждались диковинным зрелищем — приемом лапландцев (саамов), привезших дань русскому царю. Когда закончились все церемонии этого дня, царь Дмитрий и сандомирский воевода встретились отдельно, вероятно, чтобы лучше обсудить церемониал встречи Марины Мнишек. Пока она медленно двигалась к столице, ей слали самые разные подарки скрасить последнюю, всегда самую утомительную часть путешествия. А царь Дмитрий и воевода Юрий Мнишек тем временем развлекались, недавно закончился Великий пост и для самого Дмитрия Ивановича завершилось время, когда он не мог открыто демонстрировать свои пристрастия к тому, что он полюбил в Речи Посполитой. Царь наслаждался игрой целого оркестра из сорока музыкантов, привезенного его другом саноцким старостою Станиславом Мнишком. Это был сын воеводы Юрия Мнишка и брат Марины Мнишек, он был ровесником царя Дмитрия и, как царский шурин, по опыту хотя бы Никитичей и того же Бориса Годунова, мог в будущем рассчитывать на многое при русском дворе. Царь Дмитрий Иванович, наконец-то, мог одеться по-гусарски в парчовый кафтан с красным плащом, отделанным жемчугом. Но ему пришлось несколько раз переодеваться в этот день, так как он еще успел вместе с сандомирским воеводою Юрием Мнишком съездить в Вознесенский монастырь к инокине Марфе Федоровне и потом уже веселиться до утра. Кроме этого пира запомнилась еще медвежья охота, которой царь Дмитрий тоже «угостил» своего тестя. Не зря все время своего правления он упражнялся в охотничьем мастерстве, поскольку Дмитрию Ивановичу удалось убить с одного удара рогатиной большого медведя и отсечь ему саблей голову под восторженные крики свиты. Если бы царь знал, что сам вскоре будет в положении такой же загнанной жертвы тех охотников, которые находились рядом.

2 (12) мая 1606 года состоялось торжество въезда в Москву Марины Мнишек. Несколькими часами раньше в столицу приехали послы Речи Посполитой Николай Олесницкий и Александр Госевский[280]. Именно из-за них, прибывших для участия в свадебных торжествах, и замедлили немного прием в Москве царской жены. В источниках сохранилось описание этого великолепного зрелища, посмотреть на которое собралась вся Москва. Рано утром, как писал Исаак Масса, были разосланы биричи, объявлявшие, чтобы все «нарядились в самые богатые одежды и оставили всякую работу и торговлю, ибо надлежит встретить царицу». Сам царь Дмитрий, переодевшись, тайно ездил распоряжаться, чтобы все было в порядке. Навстречу Марине Мнишек выехала Боярская дума, во главе с князем Федором Ивановичем Мстиславским. От имени думы «кратко, с робостью — по словам Станислава Немоевского, — и по записке, вложивши ее в шапку» приветствовал Марину Мнишек боярин князь Василий Иванович Шуйский. Для царицы была прислана роскошная карета, запряженная в двенадцать белых «в яблоках» лошадей невиданной красоты. Всю дорогу через Москву Марину Мнишек, одетую в белое атласное платье «по французскому обычаю», развлекал подаренный ей красивый арапчонок, игравший с обезьянкой на золотой цепочке. Был небольшой спор, где идти отрядам польских гусар и пехоты, впереди или позади кареты Марины Мнишек. Свита сандомирского воеводы не хотела уступить царю Дмитрию и настояла на том, чтобы возглавлять, а не замыкать процессию, как того хотел царь. И еще одно обстоятельство омрачило, уже в прямом смысле, въезд царицы Марины Мнишек. Когда она проехала Никитские ворота, как записал Конрад Буссов, «поднялся такой же ужасный вихрь, как и при въезде Дмитрия, что многими было истолковано как дурное предзнаменование». Марину Мнишек вместе с ее свитой поместили в Кремле в Вознесенском монастыре, где целую неделю до венчания на царство инокиня Марфа Нагая наставляла свою «невестку» или «сынову», как она звала Марину, московским обычаям и нарядам[281].

Следующие дни в Кремле были посвящены дипломатическим приемам. Сначала была оказана честь тем родственникам и приближенным Мнишков, которые приехали с царицей Мариной и еще не были в кремлевском Дворце. От имени польского двора Марины Мнишек обращался с речью ее гофмейстер Мартин Стадницкий. Ее мотивы и образы перекликались с речью самого воеводы Юрия Мнишка, сказанной царю Дмитрию Ивановичу. Снова говорилось об «устрашении басурманов», о соединении двух близких народов, «мало разнящихся в языке и обычаях». «А светлой памяти отца вашей милости не Глинская ли родила, — учтиво спрашивал Мартин Стадницкий. В конце он выражал надежду, что царь свергнет «полумесяц из восточных краев» (очевидный намек на традиционную мусульманскую символику), и «озарит полуденные края своей славой»[282].

В отличие от Мнишков и их двора, частным образом осуществлявших свою миссию и поэтому свободных в употреблении титулатуры и в произнесении любых слов, обращенных к «его цесарской милости» Дмитрию Ивановичу послы Речи Посполитой Николай Олесницкий и Александр Госевский вернули замечтавшегося «императора» к обсуждению разногласий между двумя государствами. Исполняя свою миссию 3 (13) мая, они не могли согласиться с тем, что требовал от них царь Дмитрий Иванович и в соответствии с выданными им листами королевской канцелярии отправляли посольство к московскому «господарю». Послы были тверды и последовательны, в своем отчете они записали: «13 мая, мы были у государя на аудиенции, на которой он принимал нас с великой гордостию и высокомерием, не хотел принять письма его королевского величества и приказал не называть его королевское величество королем, за то, что в этом письме он сам не назван кесарем [императором]. Но когда мы осадили его надлежащими доказательствами, то он в смущении замолчал и принял письмо его королевского величества»[283]. Причины временного дипломатического поражения царя Дмитрия Ивановича, на самом деле, состояли в том, что он был заинтересован в королевских послах. Они представляли короля Сигизмунда III на его свадьбе с Мариной Мнишек и были включены в «Чин венчания». Однако тень этого столкновения по поводу титулов периодически возвращалась во все время свадебных торжеств.

8 (18 мая) в четверг на русский престол взошла императрица Мария Юрьевна[284]. Свое православное имя она получила по принятому обычаю менять имена царских невест. До момента свадьбы Марина Мнишек находилась в Вознесенском монастыре, из которого ее только накануне всех событий, ночью перевезли во Дворец при свете свечей и факелов. Марину Мнишек готовили к совершению таинства венчания по православному обряду, поэтому она не могла встречаться с католическими священниками. На венчании она была «в русском платье» и выполняла все положенные церемонии: прикладывалась к иконам и должна была принять причастие из рук православного патриарха[285]. Этот пункт являлся ключевым. Как бы при этом ни пытались запутать польских родственников Марины Мнишек, приехавших именно на коронационные торжества, а также своих собственных бояр, видевших в происходившем прежде всего свадебную церемонию[286]. Было очевидно, что с принятием причастия «по-греческому обряду», Марина Мнишек должна была отказаться и от католичества, чего она делать явно не хотела. Иначе зачем было позволять присутствовать на свадьбе духовнику Марины Мнишек отцу Каспару Савицкому и смущать жителей Московского государства тем, что царицу Марину в Успенском соборе приветствовал речью один из отцов-иезуитов. Вызвал большие споры и отказ Марины Мнишек носить русские одежды, сразу после коронации она избавилась от непривычного наряда. Еще более роковым шагом стал отказ от миропомазания царской четы. Участник церемонии архиепископ Арсений Елассонский писал: «после венчания своего оба они не пожелали причаститься Святых Тайн… Итак, не показалось приятным патриарху, архиереям, боярам и всему народу, видевшим царицу, одетую в неизвестную и иноземную одежду, имеющую на себе польское платье, а не русское, как это было принято в царском чине и как это делали цари прежде него. Все это весьма сильно [всех] опечалило. Это послужило причиною и поводом ко многим бедствиям, к погибели царя и всего народа обеих национальностей, русских и поляков»[287].

Свадьба царя Дмитрия Ивановича с царицей Марией Юрьевной стала последним запоминающимся событием перед катастрофой, погрузившей Московское государство в гражданскую войну. Изменения в отношении к царю Дмитрию накапливались постепенно, начиная с его воцарения. Сначала он был нужен для того, чтобы сместить Годуновых, потом оказалось, что в Москву пришел действительно продолжатель если не рода, то дела Ивана Грозного. Опалы и казни, коснувшиеся прежде всего годуновской семьи, быстро стали угрожать другим первым родам в Боярской думе — князьям Шуйским и всем тем, кто поддержал Дмитрия по принципу выбора меньшего из двух зол. Появилось то, на что бояре всегда смотрели ревниво — «ближняя дума» из любимчиков царя Дмитрия Ивановича. Сменились только имена, а суть управления осталась неизменной, перейдя от бояр Степана и Семена Годуновых, к боярам Петру Басманову и князю Василию Мосальскому, ставшим управлять ключевыми ведомствами — казной, дворцовыми приказами, аптечным делом и стрелецкой охраной. К этому, как и к тому, что самодержавный царь станет поучать своих бояр, подданные еще могли приспособиться. Но они так и не могли понять, почему ключевые дипломатические дела, связанные с Речью Посполитой, решаются без их участия, а устроена личная канцелярия Дмитрия Ивановича с польскими секретарями. Почему награждаются огромными суммами польско-литовская шляхта и солдаты, эпатирующие потом рядовых обывателей своими надетыми «не по чину» дорогими одеждами, спускающими деньги в кабаках и в игре «зернью». Почему царь Дмитрий окружил себя иноземной охраной, жалуя «немецких» драбантов больше, чем своих стрельцов? Все разговоры и недовольство уравновешивались до времени «правильным» поведением царя, хотя и вводившего новшества, но не трогавшего самую чувствительную сферу, связанную с православием. Кроме того, в Московском государстве была поставлена близкая цель крымского похода, и это позволяло легче воспринимать разные новшества, вроде «царь-пушек» и гигантских «гуляй-городов» на реке Москве, оправдывать широкую раздачу жалованья из казны.

Приезд многочисленной свиты Марины Мнишек нарушил это равновесие. Сам вход в столицу вооруженных гусар и солдат подавал новый повод для недовольства. На боярские дворы и рядовых москвичей легла тяжесть постойной повинности и обеспечения приехавших всем необходимым. Несмотря на попытки, которые буквально с самой границы делал воевода Юрий Мнишек, принять какой-то устав или свод правил о поведении в чужой стране, тщетно было урезонивать рядовых людей его свиты. Они по своей славянской натуре предвкушали праздник и веселье и в буйстве ничем не отличались от русских, кроме высокомерного отношения к тем, к кому они приехали в гости. Еще на подъезде к Москве, в Можайске в каком-то споре был убит брат самого могущественного боярина князя Василия Мосальского. Но настоящая неприязнь возникла у жителей Москвы, когда они столкнулись с бесцеремонным вторжением польско-литовской шляхты и жолнеров в свою повседневную жизнь, на улицах, рынках и в церкви. Пока шли свадебные торжества, в столице было совсем неспокойно, до царя Дмитрия Ивановича дошло дело об изнасиловании одним из поляков боярской дочери, в Кремле ловили и казнили лазутчиков. Разрядные книги обобщили все главные преступления: «А Литва и Поляки в Московском государстве учали насилство делать: у торговых людей жен и дочерей имать силно, и по ночем ходить с саблями и людей побивать, и у храмов вере крестьянской и образом поругатца»[288]. Воевода Юрий Мнишек и его свита быстро поняли, чем это может им грозить. Он пытался предупредить царя Дмитрия о «явных признаках возмущения» и принес ему целую сотню челобитных, но тот безудержно веселился и не хотел признавать перед своими гостями и приехавшими послами «дефекты» своего управления[289]. Станислав Немоевский рассказал в своих записках о разговоре, состоявшемся между царем и его тестем, буквально, накануне московского восстания. Царь Дмитрий был убежден, что «здесь нет ни одного такого, который имел бы что сказать бы против нас; а если бы мы что заметили, то в нашей власти их всех в один день лишить жизни»[290].

Подобное бахвальство и гордыня быстро стали определяющими чертами личности вчерашнего скромного чернеца, вынужденного долго подавлять свои недюжинные таланты. То понимание самодержавия, которое усвоил царь Дмитрий Иванович, его более старшие и опытные современники испытывали на своей судьбе еще при Иване Грозном или Борисе Годунове. И они не хотели повторения, ожидая, по крайней мере, благодарности за оказанную ими поддержку царю Дмитрию при завоевании им престола. Однако «солнышко» быстро стало светить только для самого себя и редко баловать своих подданных «милостями», как это делал, по контрасту с Грозным царем, Борис Годунов. Молодой человек, сомнения в истинности происхождения которого так и не исчезли, восседает на троне и поучает седовласых думцев во всех делах — картина малосимпатичная. Но ее хотя бы можно объяснить расплатой за предательство по отношению к Годуновым. Но когда царь Дмитрий стал демонстрировать предпочтение своим польским приятелям перед боярами, это они восприняли более чем серьезно. Потом, в подтверждение своей версии переворота, они распространили «расспросные речи» секретарей Станислава и Яна Бунинских, передававших слова своего патрона; собиравшегося якобы перебить всех главных бояр[291].

История с подготовкой царем Дмитрием убийства всех бояр только выглядит правдоподобно, слишком уж очевидно в ней стремление подогнать факты и оправдать свои действия. Как это обычно бывает в таких случаях, правда и вымысел здесь искусно перемешаны, в пропорциях, хорошо известных заговорщикам. Действительно, в Московском государстве многое еще зависело от бояр, и они быстро сумели продемонстрировать это. Однако в своей пропаганде они не учли того, что польско-литовской шляхте, приехавшей на свадьбу царя Дмитрия, понадобилось не 11 месяцев, столько продолжалось царствование Дмитрия, а меньше 11 дней, которые они пробыли в Москве, чтобы все понять о своем бывшем протеже. Они убедились, что на троне московских государей сидит совсем не тот человек, с которым можно было иметь дело. Случись в истории царя Дмитрия и Марины Мнишек все по-другому, его сторонники из Речи Посполитой приняли бы условия игры и приспособили их к своим целям. Но скорая смерть мнимого сына «тирана Ивана» позволила авторам дипломатических донесений и мемуарных записок не сдерживать свои перья. Больше всего царь Дмитрий раздражал своих несостоявшихся союзников претензией на императорский титул. При приеме польско-литовских послов дело доходило до совсем нешуточных нарушений протокола, связанных с личным вмешательством царя в ход переговоров. Он неоднократно угрожал послам Николаю Олесницкому и Александру Госевскому и вообще поставил под угрозу отношения с королем Сигизмундом III. Все это еще больше подогревало подозрения в том, что московский царь не прочь теперь сесть еще и на королевский престол Речи Посполитой.

Участник царских пиров Станислав Немоевский, описывал перлы, которые выдавал разгулявшийся язык царя Дмитрия. В день Николы «вешнего» 9 мая 1606 года, на следующий день после свадьбы был дан обед, как для своих бояр, так и для сандомирского воеводы Юрия Мнишка и всех родственников императрицы Марии (этот «банкет» еще задержался из-за того, что молодые, по обычаю, мылись в бане). Царскому тестю пришлось сразу вступить в конфликт с зятем, потому что царь Дмитрий так и не уважил его просьбу и не пригласил на обед послов Николая Олесницкого и Александра Госевского. В итоге пир проходил без воеводы Юрия Мнишка. Но что за шутки отпускал царь Дмитрий, от него досталось по какому-то малозначительному поводу королю Сигизмунду III! Стремясь исправить положение, Дмитрий Иванович «прошелся» по болезненной страсти к затворничеству германского императора Рудольфа II, сказав, что тот еще «больший дурак». Не пощадил царь Дмитрий и самого главу католической церкви: «даже и папы не оставил за то, что он приказывает целовать себя в ногу». От неделикатных шуток доставалось даже тем, кому он многим был обязан. От них пострадал отец-бернардинец Франтишек Помасский, наставлявший некогда царевича в духовных беседах в Сам боре. Прямым намеком возвращенному из опалы боярину князю Василию Шуйскому было высказанное на обеде замечание, что «монархи с удовольствием видят предательство, но самими предателями гнушаются». И дело объяснялось отнюдь не хмелем, и не тем, что царь Дмитрий потерял голову от счастья. Его пьянила и делала до конца счастливым только одна страсть к власти. Соперников себе среди живущих монархов и королей он не видел. Поэтому часто, в том числе и во время этого обеда, он возвращался в своих речах к Александру Македонскому, о котором заметил «что в виду его великих достоинств и храбрости, он и по смерти ему друг» (как выдает иногда с головой особенность построения фразы) Кончился этот памятный обед рыцарскими ристалищами, устроенными рядовыми солдатами, специально приглашенными царем Дмитрием присоединиться к праздничной трапезе. Он подбодрил их обещанием жалованья и целой речью, о том, «как он желает приобрести любовь людей-рыцарей, добавил, что все государи славны солдатами и людьми рыцарями, ими они стоят, ими государства распространяются, монархии утверждаются, они — врагам гроза»[292]. Такое демонстративное предпочтение, оказанное рядовому жолнерству тоже стало причиной недовольства. Бояре думали, что повторения рыцарских поединков, назначенное на следующее воскресенье 18 мая будет им «на беду». В расспросных речах Станислава и Яна Бучинских эта дата тоже называется как день назначенной расправы с боярами. Значит от этого пира в Николин день уже шел отсчет времени у бояр-заговорщиков.

17 (27) мая 1606 года случился, по словам автора «Дневника Марины Мнишек», «злосчастный мятеж, для которого изменники уже давно объединились, составляя конфедерации и присягая»[293]. План заговора состоял в том, чтобы под благовидным предлогом впустить в Кремль толпу людей, расправиться с охраной царя Дмитрия Ивановича и убить его. Что при этом делать с царицей и приехавшими из Польши родственниками Марины Мнишек, — не продумали, положившись на стихию выступления всем «миром». На руку восставшим было то, что в Москву уже начали съезжаться дворяне и дети боярские из дальних городов, в частности, из Великого Новгорода. Вместо крымского похода для них нашлась новая служба, и эти служилые люди, имевшие необходимое вооружение, выступили на стороне главы заговора, боярина князя Василия Ивановича Шуйского. Он только что исполнял самые почетные обязанности тысяцкого на свадьбе царя Дмитрия Ивановича с Мариной Мнишек, а теперь стал направлять действия толпы.

Ранним субботним утром 17 мая к Кремлю бежали люди с криками «В город! В город! Горит город». Во всех кремлевских храмах ударили в набат. Небольшая стрелецкая охрана у ворот Кремля была сметена и быстро разбежалась. Около двухсот заговорщиков бросилось к дворцу, где находились царь и царица. Там немецкие алебардщики тоже не оказали никакого сопротивления. Единственным, кто обнажил саблю и вступился за царя Дмитрия, был дневавший и ночевавший у царских дверей боярин Петр Басманов. Тут же он и погиб вместе с несколькими оставшимися верными царю Дмитрию людьми. Суматоха у дверей царских покоев позволила царю бежать через другой ход в коридоры дворца и, попутно, предупредить Марину Мнишек, которой он крикнул в окно ее покоев: «Сердце мое, измена!». Загнанный царь Дмитрий выпрыгнул из одного из дворцовых окон во двор. Высота была слишком большой, он пролетел 20 локтей[294] то есть 7–8 метров, и сильно ушибся, потеряв сознание. На звук набата в Кремле высыпали люди, услышавшие, что «Литва бояр бьет! На помощь боярам!». Среди них были стрельцы, схватившие Дмитрия и приведшие его в чувство, облив водою. Царь инстинктивно почувствовал, что именно в таком прыжке и был его единственный шанс на спасение. Во Дворце заговорщики могли сделать все тайно. А здесь, схваченный на дворе людьми, не посвященными в цели заговора, царь Дмитрий сам попытался опереться на «мир», умолял защитить его от Шуйских и привести на Лобное место. Он обещал пожаловать стрельцов за эту службу дворами бояр-изменников и поженить их на боярских женах. Произошла стычка между стрельцами и участвовавшими в заговоре дворянами. Однако заговорщики стали угрожать, что пойдут в город и захватят стрелецких жен и детей, что было реальнее царских обещаний, поэтому стрельцы «опустили свои пищали».

Фортуна уже отвернулась от царя Дмитрия. «Видно так угодно было Богу, не хотевшему долее терпеть гордости и надменности этого Димитрия, который не признавал себе равным ни одного государя в мире и почти равнял себя Богу», — заключили послы Николай Олесницкий и Александр Госевский, составившие по горячим следам самое достоверное донесение о перевороте в Москве 17 мая. Царь остался один на один со своими боярами, но на этот раз они учили его уму-разуму, обвиняя, что он «не действительный Димитрий, а Гришка Отрепьев». То, что раньше убеждало всех — ссылка на признание его «матерью» Марфой Нагой, больше не действовало, а боярин князь Василий Голицын стал говорить от ее имени, что «она сознается и говорит, что он не ее сын, что ее сын Димитрий действительно убит, и тело его лежит в Угличе». Неизвестно, сколько долго бы продолжались такие препирательства, но, похоже, всем стало ясно, что больше ссылки на сомнительную «прирожденность» Дмитрия не действуют. Точку в истории этого самозванца поставил дворянин Григорий Валуев, протиснувшийся в толпе к боярам и выстреливший «из-под армяка» в Дмитрия из ручной пищали. Царь Дмитрий был убит, и толпа бросилась терзать уже мертвое тело.

Многозначительной была сцена, когда тело повергнутого самодержца поволокли туда, куда он просил — к Лобному месту. Там у Вознесенского монастыря снова обратились к матери царя с вопросом, который всех так долго мучил: «ее ли он сын». Она же ответила, «нужно было спрашивать меня об этом, когда он был жив, а теперь, как вы его убили, то он уже не мой сын». Так она отреклась только от мертвого, но не от живого Дмитрия, и в этом был недобрый знак на будущее. Самозванческая история еще могла повториться и она повторилась.

Тело Дмитрия выставили на всеобщее обозрение на Красной площади, положив его там на какое-то наспех сколоченное возвышение из досок и бросив рядом убитого у дверей царской спальни в Кремле Петра Басманова. Чтобы убедить жителей Москвы в справедливости свершившегося цареубийства, распускали слухи о колдовстве и чародействе Дмитрия. Для этого на мертвое тело положили маску, привезенную краковским парфюмером Марсильо и изъятую из покоев Марины Мнишек. Когда эти маски обнаружились, их, не зная назначения, вынесли «с радостными криками» и предъявили народу: «Смотрите, говорили они, на идолов того убитого татя (похитителя) душ, которых он величал богами, поклонялся им и нас желал было принудить, да и мы уверуем в таких же богов»[295].

Царь Дмитрий захватил с собою в могилу многих поляков и литовцев, соблазнившихся приездом в Москву на царскую свадьбу. Его жене Марине Мнишек в тот день повезло, ее искали, но не нашли, она, будучи маленького роста, смогла спрятаться в широких юбках своей гофмейстерины и спастись. Повезло и сандомирскому воеводе Юрию Мнишку, жившему на старом Годуновском дворе. Туда толпа, хотя и рвалась, но была остановлена начальниками заговора. На дворах близких родственников Марины Мнишек происходило то же самое, нападение толпы было отбито сначала собственными силами, а потом уже у Мнишков, Вишневецких, Тарлов, Стадницких и других появлялась усиленная стрелецкая охрана. Не пострадали и послы Речи Посполитой Николай Олесницкий и Александр Госевский. Похоже, что в Москве понимали, каким предлогом для войны могла стать их гибель, и пытались предотвратить это. Уже к полудню все начало успокаиваться, а вечером воевода Юрий Мнишек даже смог поехать и увидеться с дочерью во дворце. Кого не могли спасти от грабежа и расправы толпы, так это рядовых шляхтичей, их слуг, купцов и даже музыкантов. Среди множества трагедий, разыгравшихся в этот день, особенно выделялась гибель отца Франтишка Помасского, раненого во время мессы и умершего несколько дней спустя[296]. «Кровавую резню» в Москве 17 (27) мая 1606 года, когда было убито 500 человек поляков и литовцев, уже не забыли в Смутное время ни та, ни другая сторона.

Три дня лежало тело бывшего царя Дмитрия на всеобщее обозрение в Москве. Именно тогда у поколения Смуты могло исчезнуть отношение к царю как к Божьему помазаннику. За несколько минут сомнительного триумфа черни Московское государство заплатило годами самых тяжелых неустройств. Это потом потрясенные москвичи осмыслили сильный вихрь, поднявшийся в столице, когда поруганное тело самозванца везли к месту последней расправы на Котел (по дороге к селу Коломенскому). Но предзнаменования хороши только тогда, когда их понимаешь сразу. Выстрел пушки, заряженной прахом самозванца, в сторону «Литвы» вернулся Москве сторицей. Добавили разговоров сильнейшие заморозки, ударившие в тот же день. Повсюду поползли слухи, что Дмитрий снова спасся. Оказалось, что можно расправиться с телом, но с мифом вокруг имени царя Дмитрия Ивановича поделать ничего было нельзя. Самозванство никуда не исчезло, оно продолжало существовать и жить своей особенной жизнью. Вступивший на престол новый царь и великий князь Василий Иванович Шуйский поймет это очень скоро.

1606, 19 мая — Избрание царем боярина князя Василия Ивановича Шуйского

1 июня — Венчание на царство царя Василия Шуйского

2 декабря — битва под Москвой у деревни Котлы, победа правительственной армии над «болотниковцами»

1607, февраль — Земский собор, «разрешивший» народ от клятв самозваному царю Дмитрию Ивановичу

7–9 марта — Указ о добровольных холопах и Уложение о 15-летнем сроке сыска беглых крестьян

Июнь — Появление в Стародубе самозванца Лжедмитрия II

10 октября — Сдача Тулы армии под командованием царя Василия Шуйского, казнь самозваного царевича Петра Федоровича

1608, июнь — Приход войска Лжедмитрия II под Москву в Тушино

15 июля — Заключение перемирия с Речью Посполитой, отпуск Марины Мнишек с отцом сандомирским воеводой Юрием Мнишхом на родину

Сентябрь — Начало осады Троице-Сергиева монастыря

Октябрь — Установление в юродах и уездах Московскою государства тушинскою режима

1609, весна — Возвращение замосковных городов на сторону царя Василия Шуйского

Май — Начало похода рати боярина князя Михаила Скопина-Шуйского с нанятым в Швеции войском

Сентябрь — Поход короля Речи Посполитой Сигизмунда III под Смоленск

27 декабря — Бегство из Тушина Лжедмитрия II

1610, 12 января — Снятие осады Троице-Сергиева монастыря

март-апрель — Въезд в Москву рати боярина князя Михаила Скопина-Шуйскою, смерть воеводы

24 июня — Клушинская битва. Поход гетмана Станислава Жолкевского на Москву

17 июля — Сведение с престола царя Василия Шуйского. Начало междуцарствия

 осковское восстание 17 мая 1606 года открыло дорогу к власти новому царю Василию Шуйскому. Смена власти, видевшаяся заговорщикам как само собой разумеющееся дело, оказалась в итоге камнем преткновения для них. Никто не мог предвидеть, что имя царя Дмитрия окажется популярнее, чем самозваный царь. Не прошло бесследно и время, которое царь Дмитрий Иванович провел на престоле. В Боярской думе, повседневно сталкивавшейся с царем, судьба Дмитрия не вызывала сожаления, он откровенно пугал участников заговора опасным пренебрежением к своему «сенату». По-иному к московским событиям отнеслись те, благодаря кому Дмитрий когда-то взошел на престол. В первую очередь это касалось Северской земли, пожалованной больше других, и, получившей льготы на десять лет. После перемен в Москве можно было не просто забыть о льготах, а опасаться возмездия за свой недвусмысленный выбор, обеспечивший победу самозванца. Авраамий Палицын в своем «Сказании» показал, что в страхах людей немедленно возникла тень расправ Ивана Грозного: «Севера же внят си крепце от царя Ивана Васильевича последняго Новугороду разгром бывший, и такового же мучителства не дождався на себе, вскоре отлагаются от державы Московския». Казачья вольница, участвовавшая в «славном» походе царя Дмитрия на Москву, тоже могла ожидать возвращения тяжелых притеснений времен царя Бориса. Но даже те, кто не принимал никакого участия в истории царя Дмитрия, продолжали находиться под обаянием чудесной истории его воскресения из небытия. Царь Василий Шуйский все равно воспринимался как первый среди бояр, а возвращение к боярскому правлению, которое хорошо знали по прошлым временам, не сулило ничего доброго. Присяга быстро избранному на престол царю Шуйскому разделила людей: «и устройся Росия вся в двоемыслие: ови убо любяще, ови же ненавидяше его»[297]. Все недовольство, накопившееся в Московском государстве, теперь имело простой выход, а неподчинение новой власти оправдывалось сохранением прежней присяги. Именем царя Дмитрия началась гражданская война.

В Москве за последний год должен был смениться третий царь. Все, кто претендовал на трон после Бориса Годунова, следовали, в основных чертах установленной им «модели» престолонаследия. Она включала подтверждение царского избрания патриархом и освященным собором, царским «синклитом» и выборными от «всей земли». Боярин князь Василий Иванович Шуйский, свергнувший своего предшественника, был обречен на то, чтобы действовать в чрезвычайных обстоятельствах, вызванных московским восстанием. В этот момент невозможно было долго решать, кто будет следующим царем и ждать совета от всех чинов, сословий и областей. Кроме того, патриарх Игнатий, подчинившийся целям царя Дмитрия, был немедленно сведен с престола, и церковь тоже осталась без своего первосвященника. Так и случилось то, чего уже никогда не простили царю Василию Ивановичу. Он был избран на царский престол «малыми некими» (Авраамий Палицын), «спешно председ» (Иван Тимофеев) и не «советова со всею землею» (Новый летописец). Поставление нового царя произошло на третий-четвертый день после московского восстания — 19 мая 1606 года Василий Шуйский был «наречен» на царство, а 20 мая по всему государству были разосланы «окружные» грамоты об его восшествии на престол, к которым прилагались две крестоцеловальные записи[298]. Если одна грамота о приведении к присяге царю не вызывала никаких вопросов, то другая — крестоцеловальная запись самого царя Василия Шуйского своим подданным стала еще одним новшеством и выглядела необъяснимым разрывом с традицией.

О поставлении царя Василия Шуйского «Новый летописец» рассказывал следующим образом: «на четвертый день по убиении Ростригине приехаша в город и взяша князя Василья на Лобное место, нарекоша ево царем и пойдоша с ним во град в Соборную церковь Пречистые Богородицы. Он же нача говорити в Соборной церкви, чево искони век в Московском государстве не повелось, что целую де всей земле, крест на том, что мне ни нат кем ничево не зделати без собору никакова дурна: отец виноват, и над сыном ничево не зделати; а будет сын виноват, отец тово не ведает, и отцу никакова дурна не зделати; а которая де была грубость при царе Борисе, никак никому не мститель. Бояре же и всякие людие ему говорили, чтоб он в том креста не целовал, потому что в Московском государстве тово не повелося. Он же никово не послуша и поцелова крест на том всем»[299]. Как видим, летописец подчеркивал необычную быстроту «наречения», сопровождавшегося царской присягой, на которой настоял сам царь Василий Шуйский.

Однако за пределами его внимания остались другие важные сведения, присутствовавшие в первом «окружном» послании о восшествии царя Василия Шуйского на престол. Грамота содержала резкие обвинения «богоотступнику, еретику, ростриге, вору Гришке Богданову сына Отрепьева», который «своим воровством и чернокнижством назвал себя царевичем Дмитрием Ивановичем Углецким» и «был на Московском государьстве государем». В подтверждение своей правоты царь и бояре ссылались на преступные замыслы Гришки, чему были найдены доказательства в его переписке со своими сторонниками в Польше и Литве, а также Папой Римским. Упоминали и о расспросных речах «поляка, который жил у него близко», то есть одного из братьев Бучинских, рассказавшем о, якобы, существовавшем замысле прежнего царя «всех бояр и думных людей и болших дворян побить». А дальше воспроизводилась схема, соответствовавшая в основных деталях избирательному канону. Правда, мало она соответствовала действительности и была рассчитана не на столицу, где многие даже и не знали, что происходит наречение нового царя, а на дальние города, принимавшие присягу по этой грамоте. В ней говорилось, что царя избирали «всем Московским государьством» по решению освященного собора (без патриарха) и представителей разных чинов от бояр до торговых людей. Все они били челом Василию Шуйском, чтобы он стал царем «по степени прародителей наших, его же дарова Бог великому государю Рюрику, иже бе от Римского кесаря, и потом многими лета и до прародителя нашего великого государя Александра Ярославича Невского, от него же прародители наши на Суздалской уезд по родству розделишась». Следовательно, соблюдалось «золотое правило», новоизбранный царь не сам садился на престол, а его просили сделать это. Главною причиной общего выбора при «участии» (выраженном на бумаге) всех чинов стала его принадлежность к династии Рюриковичей и происхождение из рода Александра Невского. Так легитимным избрание царя Василия Шуйского становилось по двум причинам, он занимал трон: «за прошеньем… освященного собора, и за челобитьем бояр и околничих, и дворян, и всяких людей Московского государьства, и по коленству нашему», то есть по степени своего родства с угасшей династией прежних царей Ивана Грозного и его сына Федора Ивановича.

Как это бывало у русских царей, у начала «дней Васильевых» тоже проявился синдром благого порыва. Понимая, что стремительное воцарение нарушало негласный общественный договор с «миром», царь Василий Шуйский обещал: «а всех вас хотим жаловати и любити свыше прежнего, и смотря по вашей службе». Более того, он решился вступить в договорные отношения со «всей землей» и присягнуть как на своих обещаниях жалованья, так и на том, что больше не будет преследований без суда. Вопрос о смертной казни, несколько раз в жизни близко коснувшийся самого царя Василия, казался ему главным и именно об этом говорится в тексте знаменитой крестоцеловальной записи. Со временем стало казаться, что в ней содержится чуть ли не добровольное ограничение царской власти. Однако это совсем не так. В летописной передаче говорилось о царском обещании: «ни нат кем ничево не зделати без собору». Слово «собор» здесь употреблено риторически, в книжном значении, и означает отнюдь не известную форму правления, а всего лишь «совет». В подлинной крестоцеловальной записи сказано: «не осудя истинным судом с бояры своими (курсив мой. — В.К.), смерти не предати». Не стоит приписывать этой фразе и другое — увеличение роли Боярской думы. При ее участии и раньше принимались решения о смертной казни, например, летом 1605 года того же боярина князя Василия Шуйского! Став царем Василий Шуйский прежде всего декларировал отказ от предшествующей практики опал «всем родом», когда за вину одного, карали всех: «и вотчин, и дворов, и животов у братьи их, и у жен, и у детей не отъимати, будет которые с ними в мысли не были».

В Боярской думе царя Василия Шуйского от таких расправ уже пострадали сами князья Шуйские, князья Воротынские, Нагие, Романовы, а также Годуновы с Сабуровыми. Новый царь обещал, что пришел не для того, чтобы мстить временщикам предшествующего царствования и сдержал свое слово. Все Нагие, приближенные царем Дмитрием Ивановичем, остались на своих местах. Только чин конюшего, полученный боярином Михаилом Федоровичем Нагим явно не по заслугам, был отобран у него и отдан ближайшему родственнику царя Василия Шуйского, его младшему брату князю Дмитрию Ивановичу. Но все Нагие остались в Боярской думе.

Другая декларация крестоцеловальной записи тоже содержала недвусмысленное обращение к прошлому и касалась практики «доводов» — доносительства, расцветшего при Борисе Годунове. Царь Василий Шуйский обещал покончить с доносами: «и доводов ложных мне великому государю не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи, чтоб в том православное християнство безвинно не гибли». Смертная казнь теперь грозила не тем, кого оговаривали, а самим доносчикам: «и сыскав того казнити, смотря по вине его, что был взвел неподелно, тем сам осудится».

Итак, царь Василий Шуйский на кресте обещал своим подданным: «судити истинным праведным судом, и без вины ни на кого опалы своей не класти, и недругом никому никого в неправде не подавати, и ото всякого насилства оберегати»[300]. Все это лишь более подробное развитие положения первой статьи действовавшего Судебника 1550 года: «А судом не дружити и не мстити никому»[301]. Необычность была не в том, что говорилось в крестоцеловальной записи, а в том, кто и при каких обстоятельствах произносил эти слова. В этом смысле советники царя Василия, отговаривавшие его от подобного нововведения, были правы.

Присяга самому царю Василию тоже немного отличалась по содержанию от аналогичных крестоцеловальных записей царям Борису Годунову, Федору Борисовичу и Дмитрию Ивановичу. Царь Василий Шуйский был один, у него не было ни царствующей сестры, как у Бориса Годунова, ни царствующей матери, как у Федора и Дмитрия, более того, у него не было даже жены. Поэтому в записи говорилось, что крест целуется царю и, на будущее, «его царице и великой княгине, и их царским детем, которых им государем впредь Бог даст». Присягавшие, во-первых, отрекались от любых преступных намерений в отношении царя: «лиха… никакова не хотети, не мыслит, ни думати, ни которыми делы, ни которою хитростью». Во-вторых, они обещали служить только царю Василию Шуйскому: «на Московское государьство иного государя и из иных государьств и из своих ни кого не искати, и не хотети, и не мыслит, и не изменит ему государю ни в чем»[302]. И, в-третьих, крестоцеловальная запись содержала традиционный пункт с запретом «отъезда» на службу в другие государства, восходящий еще к договорным грамотам великих князей. Новое было в том, что не существовало никакого уточняющего списка таких государств, хотя в записи царя Бориса Годунова упомянуты «Цесарь», «Литовской», «Турской» и другие правители. Крестоцеловальная запись царю Василию Шуйскому содержала краткое изложение самых необходимых пунктов, что опять объясняется той быстротой, с которой происходило царское избрание.

Первые распоряжения, сделанные царем Василием Шуйским вслед за его «наречением», показывают, что новая власть хотела, прежде всего, поставить точку в истории царевича Дмитрия. Одного разоблачения Гришки Отрепьева, из которого продолжали делать врага православия и государства[303], показалось недостаточно. В Углич была направлена специальная комиссия во главе с боярином князем Иваном Михайловичем Воротынским и митрополитом ростовским и ярославским Филаретом для освидетельствования мощей погибшего царевича. Царь Василий Шуйский, как известно, был напрямую вовлечен в ту давнюю историю и на него многие смотрели как на главного свидетеля. Боярин Шуйский говорил то, что от него требовалось при Борисе Годунове, и это объяснялось угрозой расправы. Князь Василий Иванович изменил свою точку зрения «при Росстриге», но все знали, что боярину и так угрожала смертная казнь. Пятнадцать лет спустя после смерти царевича пришло время сказать правду о том, что произошло «в 99 году» (7099=1591), которую все теперь ждали от царя. Однако сказалась нерешительность царя Василия Шуйского, от которой он быстро не мог избавиться. В следующей окружной грамоте 6 июня 1606 года, где рассказывалось о произошедшей смене власти в Московском государстве, царь Василий опять не сказал всю правду, оставив место для различных толкований. В новой грамоте писали, что угличская драма произошла «по зависти Бориса Годунова», однако царевич сам «яко агня незлобиво заклася».

При этом, правда, упоминались «злодеи его и убийцы», получившие воздаяние за смерть царевича[304].

Все это отражало неустойчивое положение, в которое попала власть. По сведениям поляков, оказавшихся вместо свадебных гостей в положении военнопленных, в Москве еще и неделю спустя после столь памятного дня 17 (27) мая 1606 года продолжали происходить волнения. Они ожидали, что выступления московского посада могут повредить им, но пришло самое острое время выяснить отношения внутри боярской верхушки. За самозваным царем последовал еще один самозваный царевич «Петр Федорович, названный Медведком». Запись об этом мнимом сыне царя Федора Ивановича датируется в «Дневнике польских послов» уже 23 мая (2 июня) 1606 года. Послам было известно, что царь Дмитрий Иванович почему-то благосклонно отнесся к появлению своего «родственника» и пригласил его, чтобы он приехал к нему в столицу. Узнав о смерти Дмитрия, донские казаки вместе со своим царем Петрушкою начали другой поход на Москву. Тем временем в Москве, в ночи происходили заседания Боярской думы, добавлявшие сомнения в том, что бояре смогут договориться между собою. Стало известно об исчезновении из столицы тех, кто был в приближении у царя Дмитрия — боярина князя Василия Михайловича Рубца-Мосальского, окольничего Григория Ивановича Микулина и Михаила Молчанова[305].

25 мая (4 июня) в первое воскресение после «наречения» царем Василия Шуйского из-за новых волнений пришлось даже отложить обещанный прием послов Николая Олесницкого и Александра Госевского в Кремле. Польско-литовским послам стала известна истинная причина, и то, что Василия Шуйского еще «не до конца» хотели принять за государя. Народ и стрельцы «очень жалели о смерти Дмитрия, обвиняя бояр в том, что они его убили». Об этом же написал оказавшийся на посольском подворье аугсбургский купец Георг Паерле, объяснив, что царю Василию и боярам удалось успокоить «ропот черни, уверив ее, что убит не Дмитрий, а плут и обманщик, что истинный царевич погиб в Угличе, и что народ увидит своими глазами его нетленные, чудотворные мощи, которые уже везут в столицу»[306]. Возможно, что к этому времени относится рассказ Жака Маржерета о заговоре в пользу боярина князя Федора Ивановича Мстиславского. Хотя иноземная охрана Дмитрия больше не использовалась, французский капитан оказался в Кремле и был свидетелем едва не состоявшегося переворота. Выходя на службу в воскресный день, царь Василий Шуйский неожиданно узнал о народе, собиравшемся от его имени на площади. Поняв, что затевается что-то против него, «Шуйский начал плакать, — по словам Маржерета, — упрекая их в непостоянстве и говорил, что они не должны пускаться на такую хитрость, чтобы избавиться от него, если они того желают; что они сами его избрали и в их же власти его низложить, если он им не нравится, и не в его намерении тому противиться». Конечно, это были всего лишь слова, на самом деле, получив долгожданную власть, царь Василий Шуйский будет последовательно ее отстаивать, хотя расстанется с нею все-таки, как и сказано здесь, под давлением избравших его бояр. Дошло до того, что царь Василий Шуйский демонстративно отдавал символы царской власти — посох и царскую шапку и говорил «если так, изберите другого, кто вам понравится», но «тотчас» все взял обратно и потребовал наказания виновников этого выступления. Выяснилось, что все было устроено не самим Мстиславским, грозившим даже уйти в монастырь, если его будут вынуждать избираться на царство, а отсутствовавшим в Москве Петром Никитичем Шереметевым — родственником Мстиславских и Романовых[307].

Действительно, в эти дни состоялся «освященный собор» по решению которого в Углич была направлена комиссия в составе ростовского митрополита Филарета, астраханского епископа Феодосия, бояр князя Ивана Михайловича Воротынского, Петра Никитича Шереметева (обвиненного в заговоре), Григория Федоровича и Андрея Александровича Нагих. Отправляя комиссию в Углич, вероятно, предварительно решали вопрос о «наречении» нового патриарха, которому предстояло участвовать в венчании на царство Василия Шуйского. Логично было видеть в нем духовного главу угличской комиссии Филарета Романова. С.Ф. Платонов считал доказанным «факт кратковременного пребывания Филарета в достоинстве названного патриарха Московского» в мае 1606 года[308]. 28 мая в Москве получили известие из Углича о досмотре мощей царевича и о проявившихся чудотворных признаках. Рассказ о вскрытой могиле был очень убедительным и запоминавшимся в своих деталях: «камчатый кафтанец», «сапожки» с немного отставшими «у носков» подошвами и врезающаяся в память пригоршня орешков, «а сказывают, как он тешился и в те пору орешки кушал, и как его убили и те орехи кровью обагрилися»[309]. Можно было бы прямо сказать, что царевича Дмитрия убили по приказу Бориса Годунова, но его вина не выглядела бы такой достоверной, если бы не трогательный рассказ об орешках.

Заговор в пользу боярина князя Федора Ивановича Мстиславского, в котором обвинили боярина Петра Никитича Шереметева, изменил первоначально задуманную последовательность событий и заставил царя Василия Шуйского действовать решительнее. 29 мая 1606 года он послал из Москвы в Кириллово-Белозерский монастырь за старцем Стефаном, «что был царь Симеон Бекбулатов», женатом когда-то на сестре князя Федора Ивановича Мстиславского. Дальше предлагалось отдать старца Стефана присланному из Москвы приставу, с тем, чтобы тот отвез его из монастыря «где ему велено». В том, что это была опала убеждает и место новой, более дальней ссылки — Соловки и то, что прежнее имя царя Симеона написано без «вича»[310]. Таким образом, очень быстро выяснилась цена «крестоцеловальной записи», данной народу при наречении Шуйского на царство. Следующим, стремительным ходом Василия Шуйского стала отправка в Речь Посполитую посольства князя Григория Константиновича Волконского и дьяка Андрея Иванова. Они должны были известить Сигизмунда III об избрании царя Василия Шуйского и договориться о судьбе задержанных в Москве поляков и литовцев.

Главным же событием тех дней стало венчание Василия Шуйского на царство в Успенском соборе в Кремле, произошедшее уже в воскресенье 1 июня 1606 года. Сохранился «Чин венчания» царя Василия Шуйского, в нем первенствующая роль отведена по старшинству иерархии новгородскому митрополиту Исидору, еще два митрополита — ростовский и крутицкий должны были помогать ему во время службы. Но известно, что ростовский митрополит Филарет привез мощи царевича Дмитрия в Москву 3 июня 1606 года и, значит, венчание на царство Василия Шуйского произошло без него. Не присутствовал в Успенском соборе в день венчания царя казанский митрополит и будущий патриарх Гермоген, его имя даже не названо в «Чине венчания». Митрополит Гермоген просто не успел по отдаленности Казани приехать в Москву, хотя именно ему «Новый летописец» приписал поставление царя Василия Шуйского на царство. Конечно, это должен был сделать нареченный патриарх Филарет, но тогда из-за недоверия царя Василия Шуйского ему не пришлось ни стать патриархом, ни участвовать в церемонии царского венчания[311].

3 июня 1606 года в Москве «со кресты, за Каменным городом» встречали процессию с телом царевича Дмитрия, прибывшую из Углича. Вместе с гробом царевича Дмитрия было привезено «писмо», подтверждавшее случаи исцеления и все шло к его канонизации. В Архангельском соборе в Кремле состоялось перенесение мощей, а царица-инокиня Марфа Федоровна просила прощения у царя Василия Шуйского, освященного собора и всех людей в том, что она лгала им: «а большее всего виноватее перед новым мучеником, перед сыном своим царевичем Дмитреем: терпела вору ростриге, явному злому еретику и чернокнижнику, не объявила его долго». Объяснение было бесхитростным и откровенным: «а делалось то от бедности». Рядом делалось еще одно важное признание, что ее сына убили «по Борисову веленью Годунова»[312]. Но «единожды солгавшей»…, кто же ей теперь мог верить по-настоящему? В Москве ходили слухи, переданные в посольском дневнике Николая Олесницкого и Александра Госевского, что убили некого стрелецкого сына Ромашку (Romiska), заплатив его родителям большие деньги, нанимали людей, притворявшихся исцеленными. Однако то, что одним виделось «фортелем» и «фальшью», других убеждало в утверждении справедливости, гак как послы косвенным образом подтверждали, что мощи царевича Дмитрия выглядели нетронутыми. В Москве еще две недели звонили по всем церквям и приставы благочестиво передавали рассказы об открывшемся почитании, не ведая что им мало верят на посольском дворе. Завершением основных перемен, случившихся по воцарении Василия Шуйского стала интронизация нового патриарха Гермогена, произошедшая ровно месяц спустя после встречи мощей царевича Дмитрия — 3 июля 1606 года.

Первые недели царствования Василия Шуйского показали, что не только в столице, но и во всем Московском государстве произошел глубокий раскол. Внешняя форма его была понятна, все кто был лоялен к боярской власти поддержали перемены и воцарение Василия Шуйского, другие же остались верны имени Дмитрия. Войско, собранное для крымского похода под Москвой, сразу распалось по своим политическим пристрастиям. Новгородские дети боярские приняли участие в московском восстании 17 мая 1606 года и, значит, тогда же присягнули царю Василию. Служилые люди северских и рязанских городов не стали принимать присягу под Москвою: «А черниговци, и путимци, и кромичи, и комарици, и вси рязанские городы за царя Василья креста не целовали и с Москвы всем войском пошли на Рязань: у нас, де, царевич Дмитрей Иванович жив»[313]. Надо представить себе этот поход дворян, вместо войны с Крымом двигавшихся обратно от Москвы с собранными запасами в свои поместья и разносивших общее недовольство произошедшим переворотом к Переславлю-Рязанскому, и далее по всем украинным, польским и северским городам. Очень скоро эта волна недовольства вернется в Москву, и судьба Московского царства будет поставлена под угрозу.

Присяга царю Василию Шуйскому стала проваливаться и на местах, посланных им людей не слушались, отсылали обратно, а то и вовсе расправлялись с ними. В разрядных книгах упомянуто о гибели воеводы Михаила Богдановича Сабурова в Борисове-городе, князя Петра Ивановича Буйносова в Белгороде. Едва избежал смерти в Ливнах окольничий Михаиал Борисович Шеин («утек душею да телом, а животы ево и дворянские пограбили»). Словом, в Разряде вынуждены был написать об усеченной присяге царю Василию Шуйскому, что «крест ему на Москве и в Замосковных городех целовали». То есть почти все окраины государства остались верны царю Дмитрию: «А как после Розтриги сел на государство царь Василей, и в Полских, и в Украинных, и в Северских городех люди смутилис и заворовали, креста царю Василью не целовали, воевод почали и ратных людей побивать и животы их грабить и затеели бутто тот вор Рострига с Москвы ушол, а в его место бутто убит иной человек»[314].

Главными центрами сопротивления власти царя Василия Шуйского в июне-июле 1606 года стали Путивль и Елец. Движение в Путивле — бывшей столице царя Дмитрия в пору его борьбы с Борисом Годуновым — возглавил Иван Исаевич Болотников[315]. У него была великолепная авантюрная биография, происшествий в которой хватило бы не на один приключенческий роман. Даже гетман Станислав Жолкевский говорил: «Надлежало бы написать длинную Историю, чтобы рассказать все сделанное неким Болотниковым». Истории и романы о нем, действительно, были написаны, после того, как из Ивана Болотникова сделали предводителя «первой крестьянской войны». Его судьба показывает, что в России с воцарением Василия Шуйского уже вовсю начинали действовать законы Смутного времени. Только в Смуту можно в одночасье превратиться из безвестного человека в исторического героя. Иван Болотников — холоп боярина князя Андрея Андреевича Телятевского, по своему сословному чину был примерно равен Григорию Отрепьеву, разве что никогда не менял саблю на книжную науку и чернецкие одежды. Болотниковы — род служилых людей, а свою службу Иван Исаевич нес не в составе дворянской сотни, а во дворе одного из приближенных бояр Бориса Годунова. Как сообщал Конрад Буссов в «Московской хронике», во время какого-то похода он был взят в плен крымскими татарами «в Диком поле» и провел несколько лет на турецких «каторгах» (так назывались суда, гребцами на которых были невольники). Затем их корабль отбили в морском сражении, Ивана Болотникова освободили вместе с другими невольниками и привезли в Венецию. Есть известия о том, что он успел повоевать с турками на стороне Габсбургов в Венгрии. В 1606 году, когда война Империи с Турецким султаном завершалась, он решил возвратиться домой. В Речи Посполитой его дорога шла через Самбор, куда приехал из Москвы Михаил Молчанов, которого Ядвига Мнишек, жена сандомирского воеводы Юрия Мнишка и мать русской царицы Марины, стала выдавать за спасенного Дмитрия.

Это и был ключевой пункт истории. Все выходило очень удачно: Болотников, в отличие от других, никогда не видел прежнего царя Дмитрия, а Молчанов, выдавший себя за спасенного царя, был убедителен. В Самборе были готовы ухватиться за любую возможность, чтобы помочь своим остававшимся в плену родственникам. Поэтому Ивана Болотникова, как опытного воина, снабдили письмом в Путивль к князю Григорию Петровичу Шаховскому и послали его воевать в Московское государство во имя царя Дмитрия. Конрад Буссов приводит напутственную речь мнимого Дмитрия — Михаила Молчанова, с которой Иван Болотников был отпущен из Самбора: «Я не могу сейчас много дать тебе, вот тебе 30 дукатов, сабля и бурка, довольствуйся на этот раз малым. Поезжай с этим письмом в Путивль к князю Шаховскому. Он выдаст тебе из моей казны достаточно денег и поставит тебя воеводой и начальником над несколькими тысячами воинов. Ты вместо меня пойдешь с ними дальше и, если Бог будет милостив к тебе, попытаешь счастья против моих клятвопреступных подданных. Скажи, что ты меня видел и со мной говорил здесь в Польше, что я таков, каким ты меня сейчас видишь воочию, и что это письмо ты получил из моих собственных рук»[316].

Иван Исаевич Болотников оказался тем вождем, которого всегда ждет возбужденная толпа. Получив полномочия от «самого» Дмитрия, он становился в глазах людей авторитетнее всех других воевод и служилых людей. В Москве очень скоро получили известия, «что вор, Московского государства изменник Ивашко Болотников, собрався с воры з донскими казаки и северскими людьми и учал северские городы заходить и приводить к крестному целованью и воровству»[317]. Переводя слова «Бельского летописца» на язык исторических реалий, можно заметить, что в этом известии очень точно обозначены те силы, которые в первую очередь стали основой будущей армии Болотникова. Это — донские и прочие, «вольные» казаки, а также жители Северской земли. Чтобы снова подчинить их царю Дмитрию, Иван Болотников организовал новую присягу, которая помогала формировать и обеспечивать всем необходимым его войско. Дальнейшие события вовлекли в движение и тех, кто обычно никогда не участвовал в военных походах — крестьян и холопов. Именно о них, как о враждебной силе, выступившей под знаменами Ивана Болотникова говорил «Новый летописец» в специальной статье «О побое и о разорении служивым людем отхолопей своих и крестьян»: «Бысть в лето 7115 (1606/1607), собрахуся боярские люди и крестьяне, с ними же пристаху Украинские посацкие люди и стрельцы и казаки и начаша по градом воеводы имати и сажати по темницам. Бояр же своих домы разоряху и животы грабяху, жен же их и детей позоряху и за себя имаху»[318].

Вторым центром протеста против власти царя Василия Шуйского стал Елец, военное и стратегическое значение которого неизмеримо выросло в царствование Дмитрия Ивановича. В городе, напомним, были сосредоточены огромные артиллерийские, оружейные и хлебные припасы. А.В. Лаврентьев верно заметил «неслучайный» характер начавшегося движения в Ельце — «базе несостоявшегося Крымского похода»[319]. В силу этого становится понятной не только новая роль Ельца, но и то, почему еще одним вождем антиправительственного движения стал стрелецкий сотник Истома Пашков. Стрельцы и в Москве демонстрировали верность царю Дмитрию, даже в самый критический момент его свержения с престола. Командовали стрельцами приближенные к Дмитрию Ивановичу боярин Петр Федорович Басманов и окольничий Григорий Иванович Микулин. Обычно обеспечивавшие всего лишь тыл и охрану, в изменившихся условиях стрелецкие сотни выходили на передний план, влияя на смену правителя. Потом эта традиция стрелецких волнений сохранится через весь «бунташный век» вплоть до Петра I. Стрельцы повернули оружие против царя Василия Шуйского и выступили под началом своего сотника, тоже получившего полномочия из Путивля от князя Григория Шаховского.

Царь Василий Шуйский понимал опасность, грозившую ему в связи с повсеместными слухами о спасении царя Дмитрия. Он сделал попытку усовестить отказавшихся от присяги новому царю жителей Ельца. К ельчанам отправляли грамоты от имени патриарха, «освященного собора» и «всей земли Московского государства». Но все знали, что никакого собрания выборных в Москву на царское избрание не было. Может быть, в связи с этим, чтобы «компенсировать» отсутствие территориального представительства на выборах царя, из Москвы рассылались пользовавшиеся доверием власти представители местных дворянских корпораций и посадов: «и речью с вашими елчаны приказано многижда, чтоб вы позналися и на истинный путь обратилися». Главная надежда была на боярина Григория Федоровича Нагого, посланного в августе 1606 года с письмами от царицы-инокини Марфы и «образом» нового чудотворца Дмитрия. Боярин Григорий Федорович Нагой, брат царицы и дядя царевича Дмитрия, недавно вернувшийся из Углича, куда он ездил для освидетельствования мощей царевича, должен был убедить ельчан в том, что они совершили ошибку изменив присяге царю Василию Шуйскому в пользу, якобы, спасшегося царя Дмитрия. Но было поздно, словам царицы-инокини Марфы о том, что в гробе царевича оказалось «цело» то «ожерелейцо, что яз положила, низано жемчюгом», уже не верили. Поэтому втуне осталась и пламенная речь, написанная от ее имени: «И ныне яз слышу, по греху крестьянскому, многую злую смуту, по замыслу врагов наших литовских людей; а говорите деи, что тот вор был прямой царевич, сын мой, а ныне бутто жив. И вы как так шатаетеся? Чему верите врагом нашим, литовским людем, или изменником нашим, лихим людем, которые желают о крестьянской крови, и своих злопагубных для корыстей? Как вас не уверят многочудесные мощи сына моего царевича Дмитрея Ивановича, и царские грамоты, и приказ, и наше, богомолицы царские и вашей, всех православных крестьян, к вам грамоты и моленья». В Москве ошибочно думали, что достигнут успеха, продолжая обвинять во всем «литовских людей», однако эта карта уже была отыграна в майских событиях в Москве. В стране происходили изменения, за которыми не успели уследить ни царь Василий Шуйский, ни его советники. Началось движение, в которое люди вовлекались по собственному почину, а не по толчку извне. Составители царских грамот думали, что достаточно будет объявить прощение всем, кто пришлет челобитчиков о своих винах, и можно ждать поголовного «обращенья» раскаявшихся. В грамоте царицы-инокнини Марфы в Елец тоже содержалось упоминание такого обещания царя Василия Ивановича: «А мне то подлинно ведомо, что великий государь… вас пощадит, вины ваши покроет своим царским милосердьем, мне он то свое царское милостивое слово к вам молвил»[320]. Однако на тех, кто уже взял в руки оружие и повернул его против царских бояр, агитация не действовала.

Избежать разгоравшейся гражданской войны царю Василию Шуйскому не удалось. Он вынужден был отправить свои полки с воеводами прямо туда, где возникали основные очаги неповиновения. Повторялись события из эпохи похода царевича Дмитрия на Москву. В Путивле снова была его столица, только на этот раз от имени Дмитрия в ней правил князь Григорий Шаховской. Кроме того, у Дмитрия появился «родственник» царевич Петр Федорович — «вор Петрушка», заменивший восставшим на время своего царя. Опять все сошлось под Кромами, куда с войском были отправлены «на Северу» воеводы «большого полка» князь Юрий Никитич Трубецкой, «передового полка» князь Борис Михайлович Лыков и «сторожевого полка» — князь Григорий Петрович Ромодановский. Им надо было не повторить прежней ошибки и удержать дорогу на Орел-Тулу-Серпухов.

Была сделана также попытка отвоевать Елец, куда направили большую рать с классическим распределением на пять полков. Во главе «большого полка» был поставлен боярин князь Иван Михайлович Воротынский. Он только что успешно выполнил миссию с переносом мощей царевича Дмитрия из Углича, и его возможный успех под Ельцом давал бы ему основание занять место в самом ближнем окружении царя Василия Ивановича. Воеводою «передового полка» был назначен «в сход» окольничий Михаил Борисович Шеин, но тот, как мы помним, вынужден был все бросить и ретироваться из Дивен. В Елец были направлены также воеводы Григорий Федорович Нагой, князь Василий Карданукович Черкасский и князь Михаил Федорович Кашин. Все лето царские воеводы безуспешно осаждали Кромы и Елец, лишь жарче раздувая пожар междоусобной розни, о чем написал «Бельский летописец»: «И под Кромами и под Ельцом были с воры с ызменники многие бои, и кровь ту многая межуусобная пролилась от воровского заводу»[321]. Впрочем, у царя Василия Шуйского еще оставались основания надеяться на лучший исход, благоприятные вести приходили от сеунщиков из Ельца, куда для поощрения войска был послан «з золотыми» князь Борис Андреевич Хилков[322].

Перелом все равно наступил под Кромами, когда туда «в осень» подошел со своим отрядом, собранным в Путивле Иван Болотников. Он, по словам летописи, «государевых воевод и ратных людей от Кром отбил, а сам в Кромах стал». Почему произошел такой поворот? Война дворян, стрельцов и казаков друг с другом могла быть только источником ожесточения. В гражданской войне побеждают только те, кто больше готов к проявлению жестокости. Царским воеводам нужно было доказывать, что правда на их стороне, в то время как те, кто воевал с ними, — хорошо знали, что воюют за свои интересы. Ко времени активного выступления Ивана Болотникова имя Дмитрия превратилось в знамя нового, социального протеста. Борьба началась не только с воеводами царя Василия Шуйского в городах и в полках, но и со всеми теми дворянами и детьми боярскими, кто воевал на его стороне в полках сотенного строя. Даже если их находили в своих поместьях, то грабили и разоряли. Вот всего один из многих примеров, демонстрирующий методы действий повстанцев. Двигаясь к Калуге, войско Болотникова пришло в Волхов, где застало присланного царем Василием Шуйским приводить к присяге болховского же дворянина Афанасия Пальчикова. Он известен тем, что был гонцом Бориса Годунова, ездившим в Речь Посполитую обличать Григория Отрепьева. Во время прихода болотниковцев в Волхов, «обличение» было устроено уже этому дворянину. Позднее его племянник писал в челобитной о действиях верноподданных людей царя Дмитрия: «И как шол вор Ивашка Болотников, собрався с воры, и за та, государь, дядю моево Афанасья Пальчикова распял к городовой стене, и стоял прикован до вечерни, и потом, государь, велел з башни убита»[323]. Сбрасывание «изменников» царя Дмитрия с городовых стен стало одним из самых распространенных методов устрашения. «Карамзинский хронограф» писал об этом времени: «ив тех украйных, в польских и в северских городах тамошние люди по вражию наваждению бояр и воевод и всяких людей побивали разными смертми, бросали с башен, а иных за наги вешали и к городовым стенам распинали и многими разноличными смертьми казнили и прожиточных людей грабили, а ково побивали и грабили и тех называли изменники, а они будто стоят за царя Дмитрия»[324]. Наводившие порядок повстанцы любили справедливость, но они понимали ее по-своему, и горе было тому, кто оказывался на пути их «понятий».

Одна из причин поражения царского войска была до банальности проста, сказалась спешка, в которой оно было собрано. Никто не думал, что война затянется и запасы истощились быстро, а воевать осенью дворяне из «далних городов» Новгорода, Пскова, Великих Лук и Торопца не хотели. Им, а также поддерживавшим царя Василия Шуйского дворянам Замосковного края нужно было вернуться домой до начала осенней распутицы или, по крайней мере, до первых зимних холодов. Ратные люди, остававшиеся под Ельцом «запасы столовыми велми оскудели и купили чети сухарей по 9-ти рублей и больши. И от тое скудости многие размышленья стали»[325]. Действительно, служилому человеку было о чем «поразмышлять» если все полученное перед походом жалованье он должен был потратить на свое обеспечение. Так голод, вкупе с решительным походом всех «северских, полевых и зарецких городов» во имя царя Дмитрия заставил отступать полки царя Василия Шуйского.

Вслед за войском, отступившим под ударом отрядов Ивана Болотникова и Юшки Беззубцова из-под Кром, и другая часть армии царя Василия Шуйского, воевавшая под Ельцом, тоже отошла к столице. Во время этого отхода стало выясняться, что далеко ушедшие от Москвы царские полки оказались во враждебном окружении. Проявилась «шатость орлян», державшихся только из-за присутствия в городе сотен новгородских детей боярских из Бежецкой и Шелонской пятины. Не удержался Новосиль, куда не пустили отходившего от Ельца князя Михаила Кашина, «а целовали крест вору, кой назвался царем Дмитреем». Главного воеводу елецкой рати боярина князя Ивана Михайловича Воротынского дворяне самовольно покинули в Туле («все поехали без отпуску по домом») из-за того, что там тоже «заворовали, стали крест целовать вору»[326]. У войска, уходившего от Кром и Орла, осталась одна дорога к Москве через Калугу, но и туда уже дошла агитация сторонников Дмитрия. «И как их Болотников от Кром оттолкнул, — писали составители разрядных книг, — а от Ельца князь Воротынской отшол же; а воры собрався пошли к Береговым городам»[327].

Именно в калужской земле и произошло первое большое столкновение с отрядами болотниковцев, наступавших на Москву. Положение самой Калуги было неопределенное, туда отошли дворяне замосковных служилых «городов» и новгородские дети боярские, но они не хотели воевать дальше, видя происходившую повсюду присягу Дмитрию. Царь Василий Шуйский посылал «уговаривать» их остаться на службе, но не особенно преуспел в этом. Сначала посланный в Орел воевода князь Данила Иванович Мезецкий встретил отступавшее войско уже у Лихвинской засеки. Потом в Калугу с той же целью «уговорить» уездных дворян продолжать войну были отправлены полки под командованием царского брата князя Ивана Ивановича Шуйского, боярина князя Бориса Петровича Татева и окольничего Михаила Игнатьевича Татищева (одного из главных участников майского переворота). Войско царя Василия Шуйского состояло из «дворян московских, и столников, и стряпчих и дворовых людей», то есть в него входили самые отборные служилые люди из Государева двора, а также служилые люди дворцовых чинов. Риск царя Василия Шуйского оправдался, и с этим войском, включавшим как московские полки, так и ту часть армии, которая пришла из Кром и Орла, царские воеводы нанесли поражение «ворам» «усть Оки реки на Угре» 23 сентября 1606 года. Однако это не остановило войну с Иваном Болотниковым, который действовал «сослався с Колужены». Победителям все равно пришлось оставить Калугу и отойти в Москву. Объясняя причины происшедшего, современник очень точно заметил: «А воеводы пошли к Москве, в Колуге не сели, потому что все городы Украинные и Береговые отложилис и в людех стала смута»[328].

Война с восставшими подошла к линии городов старинного Берегового разряда — Кашира-Серпухов-Коломна. Положение царя Василия Шуйского осложнялось еще тем, что ближайшие города «от Литовские украйны» — Вязьма и Можайск «смутил» некий Федька Берсень. В Переславле-Рязанском собралось объединенное войско во главе с Истомой Пашковым и его «ельчанами», головою тульских дворян и детей боярских Григорием Сунбуловым и воеводою рязанского служилого «города» Прокофием Ляпуновым[329]. В отличие от другого отряда под началом Ивана Болотникова, в войске, собранном в Переславле-Рязанском стало особенно заметным присутствие дворянской поместной конницы.

Посланный в Каширу воевода князь Данила Иванович Мезецкий ни в чем не преуспел, «и Коширы не достали же, отложилась». В Серпухов ходили осенью 1606 года с ратью «на воров» бояре князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, князь Борис Петрович Татев и Артемий Измайлов. Полководческий талант боярина князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского уже начал проявляться и ему удалось выиграть «бой с воровскими людми на Пахре». Главной же потерей для царя Василия Шуйского оказалось падение Коломны. О «коломенском взятье» было давно известно из упоминания в «Новом летописце», однако выясняется, что серьезные укрепления Коломны были взяты с помощью хитрости. Воеводы Истома Пашков, Прокофий Ляпунов и Григорий Сунбулов, подойдя из Переславля-Рязанского к Коломне, видимо, обещали, что их войско не будет разорять города и уезда. В действительности коломенские жители узнали одними из первых, кто такие на самом деле сторонники царя Дмитрия, а царь Василий Шуйский получил предлог, чтобы использовать коломенский «пример» в качестве предостережения тем, кто думал ему изменить. В указной грамоте в Муром 27 октября 1606 года говорилось о событиях в Коломне: «Да чтоб вас воры и изменники не оманули и не зделали б над вами так жа, как на Коломне оманом зделали, целовав крест, монастыри и церкви все осквернили и казну пограбили, и оброзы божьи обругали, оклады ободрали, и дворян и детей боярских, и торговых и всех лутчих людей, жены и дети опозорили нечеловечески, животы розграбили и весь город всяких людей до конца розарили; да и во всех городех, которые городы смутились, те воры також зделали»[330]. Навстречу двигавшемуся от Коломны войску царь Василий Шуйский послал свои полки, но они потерпели поражение под селом Троицким[331]. Река Ока и города «берегового разряда» оказались за спиной восставших, до Москвы им оставалось пройти всего пятьдесят верст.

«После Покрова (1 октября — В.К.) пришли под Москву Северских городов люди», — как писал в «Домашних записках» князь Семен Иванович Шаховской. Нет смысла вдаваться в спор о точном времени подхода отрядов под предводительством Ивана Болотникова и Истомы Пашкова к Москве[332]. Для убедительного решения этого вопроса необходимы новые источники. Очевидно, что восставшие подходили к Москве разными отрядами и это могло продолжаться долгое время, вплоть до 28 октября 1606 года, когда в Коломенское пришло целое войско восставших. С этой даты в Москве начали исчислять осаду Москвы «разбойниками». Автор «Иного сказания» упомянул, что по возвращении из походов московских воевод «град Москву затвориша, и крепко утвердиша, и тако быша три недели, на брань противу их не исходиша, войские силы ждаху. Они же разбойницы, сие видевше, дерзновение быша, и паки на Коломенское пришедше и ту сташа, и острог в земли крепко учинивше»[333].

В Москве появление на дальних подступах к городу отрядов сторонников царя Дмитрия вызвало шок. Лучше всего об атмосфере потрясения, возникшей при царском дворе и среди самих москвичей свидетельствует «Повесть о видении некоему мужу духовну». Некий человек пересказал свое «видение во сне» протопопу Благовещенского собора в Кремле Терентию. Тот по его «скаскам» (речам) написал «писмо» и отдал патриарху Гермогену, рассказав также обо всем царю. Протопоп не открыл имени этого «мужа духовна», которому было видение. Якобы, «заклял деи его именем Божиим, не велел про себя сказывати». Содержание видения, случившегося 12 октября 1606 года[334], было таково, что царь Василий Шуйский немедленно распорядился установить недельный пост с 14 по 19 октября и прочесть это видение «миру» в Успенском соборе. В одном из списков «Повести» протопопа Терентия сохранилась запись о ее чтении 16 октября «пред всеми государевы князи, и бояры, и дворяны, и гостьми, и торговыми людьми и всего Московского государства православными християнами»[335]. В видении рассказывалось о молении Богородицы к своему Сыну, гневавшемуся на народ «нового Израиля» за его грехи: «понеже бо церковь мою оскверниша злыми своими праздными беседами, и Мне ругатели бывают, вземше убо от скверных язык мерския их обычая и нравы: брады своя постригают, и содомская дела творят, и неправедный суд судят, и правым убо насилуют, и грабят чужая имения». В видении Господь только обещал пролить свой гнев: «Аз же предам их кровоядцем и немилостивым розбойником, да накажутся малодущнии и приидут в чювство, и тогда пощажу их»[336]. Царь же Василий Шуйский, его «синклит» и «воинство», слушавшие «Повесть» в Успенском соборе, с ужасом должны были понять, что наказание уже свершилось.

Присутствие «разбойников» под Москвой заставляло действовать правительство царя Василия Шуйского. Оно стремилось удержать за собою те города, которые не изменили присяге этому царю и призывало под Москву служилых людей из замосковных, смоленских, новгородских городов. В грамоте, пришедшей в Ярославль 18 октября, убеждали чтобы не верили, что Дмитрий мог остаться живым». Жителей города просили остерегаться «загонных людей того разбойничьего войска, которое стоит под Москвою» (пересказ этого документа сохранился в Дневнике Марины Мнишек»)[337]. Грамота в Муром 27 октября тоже содержала призыв биться «с изменники» и уверения, что Дмитрия «жива нет нигде». Между тем, положение царя Василия Шуйского становилось все хуже. Пример Переславля-Рязанского, перешедшего на сторону воскресшего царя Дмитрия, повлиял на дальнейшее распространение восстания против Шуйского на востоке государства — в Шацке, Темникове, Кадоме, Касимове, Елатьме, Алатыре и Арзамасе. Вероятно было падение Мурома, куда по сведениям Разрядного приказа, «воры» хотели «придти войною». После создания такого «фронта» Муром, действительно, на короткое время оказался в «воровстве». Многое поэтому зависело и от позиции Нижнего Новгорода, тоже осажденного восставшими. Дальше «измена» Шуйскому распространялась в низовья Волги к Казани и Астрахани.

Одно дело было договариваться о новой присяге царю Дмитрию и, другое, — ходить походом и силою принуждать людей делать свой выбор в пользу того, о ком даже неизвестно было, где он находится. Не случайно ходили слухи, что царь Дмитрий сидел в Калуге и ждал, пока его воеводы завоюют ему Москву. Касимовский царь Ураз-Магмет посылал туда «проведывати» разных «вестей» о спасшемся царе[338]. Расправы с несогласными присягать тени царя Дмитрия, сопровождавшиеся убийствами и грабежами, со временем стали главной целью восставших. Под Москвою они попытались привлечь на свою сторону столичный посад, но ничего кроме обычной разбойничьей программы предложить ему не могли. Конечно, не может не сказаться то, что агитационные письма болотниковцев дошли не в подлинных текстах, а в пересказе в грамотах патриарха Гермогена. Хотя даже в этом случае можно получить представление о накале противостояния сторонников правительственной власти царя Василия Шуйского с теми, кто агитировал за царя Дмитрия. Патриарх Гермоген писал во второй половине ноября 1606 года о характере движения и его призывах: «Окопясь разбойники и тати, и бояр и детей боярских беглые холопи, в той же прежепогибшей и оскверненной Северской украйне, и сговорясь с воры казаки, которыя отступили от Бога и от православный веры и повинулись сатане и дьявольским четам, и оскверня всякими злыми делы Северские городы, и пришли в Рязанскую землю и в прочая городы, и тамо тако же святыя иконы обесчестиша, церкви святыя конечно обругаша, и жены и девы безстудно блудом осрамиша, и домы их розграбиша, и многих смерти предаша». Также, именно из патриаршей грамоты, известно об обращениях восставших к жителям московского посада, рассылавшихся из Коломенского: «А стоят те воры под Москвою, в Коломенском, и пишут к Москве проклятые свои листы, и велят боярским холопем побивати своих бояр, и жены их и вотчины и поместья им сулят, и шпыням и безъимянником вором велят гостей и всех торговых людей побивати и животы их грабити, и призывают их воров к себе и хотят им давати боярство, и воеводство, и околничество, и дьячество»[339]. Словом, при всех смысловых искажениях вполне очевидно, что к этим призывам вполне может быть применима классическая формула революционного переворота — «кто был ничем, тот станет всем».

Тем, кто действительно поверил, что воюет во имя спасшегося царя Дмитрия, со временем приходилось делать выбор. Ключевым событием подмосковного противостояния с Болотниковым в Коломенском стал отъезд к царю Василию Шуйскому отрядов рязанских дворян во главе с Григорием Сунбуловым и Прокофием Ляпуновым 15 ноября 1606 года. Очень много в советской историографии, не случайно видевшей в Иване Болотникове «социально близкого» человека, писалось о так называемых «дворянских попутчиках», — они, якобы, своею «изменою», украли победу в крестьянской войне. Такое представление о событиях возникло в классовой парадигме, воспринимавшей Смуту как крестьянскую войну. Ведь изначально люди из разных чинов объединялись по принципу не социального, а политического протеста по поводу переворота, устроенного царем Василием Шуйским. Но те, кто отказался от присяги царю Шуйскому, были обмануты слухами о спасении царя Дмитрия. Когда это стало выясняться со всей очевидностью, пришло время других решений. Немало дворян и детей боярских по-прежнему оставалось в лагере под Коломенским. Интересно, что Григорий Сумбулов пришел когда-то «в сход» в Рязань во главе тульского служилого «города». В грамотах же сообщалось о приезде к царю Василью Шуйскому одних рязанцев Григория Сунбулова да Прокофия Ляпунова, «а с ними многих дворяня и дети боярские»[340]. Из войска Истомы Пашкова и Ивана Болотникова отъезжали в Москву и стрельцы. Они видели, как в Коломне сторонники царя Дмитрия разграбили город и решили, пока не поздно, вернуться на службу к царю Василию Ивановичу. О переходе 500 рязанцев и 50 стрельцов на царскую сторону сообщал также находившийся в Москве Андрей Стадницкий, отослав с оказией на Белоозеро письмо к брату Мартину Стадницкому и другим польским пленникам (оно было запрятано в томик «итальянского Петрарки», не заинтересовавший приставов)[341].

Правительству царя Василия Шуйского удалось собрать под Москву силы для войны с восставшими. Большое значение имели события в Твери, где, благодаря твердой позиции архиепископа Феоктиста, удалось удержать город и уезд от присяги царю Дмитрию и даже нанести поражение «разбойникам» под Тверью. Остальные тверские города — Ржева, Зубцов, Старица, Погорелое городище, согласно правительственным грамотам, «на тех проклятых богоотступников пришли к Москве вооружився». В соседнюю смоленскую землю, на Можайск была отправлена рать воеводы князя Данилы Ивановича Мезецкого и Ивана Никитича Ржевского. Другой воевода окольничий Иван Федорович Крюк-Колычев «очистил от воров» Волок и Иосифо-Волоцкий монастырь[342]. Оба полка отправлялись «на смольяны», а вернулись «со смольяны». Сам Смоленск оставался верен присяге царю Василию Шуйскому. Там, по сообщению «Повести о победах Московского государства», собрались вместе «дворяне и земцы, и все ратные люди совет совещати, как бы им государю царю помощи подати, и государство Московское очистити от тех воров, и от Москвы отгнати»[343]. Смоленский архиепископ Феодосий тоже благословил их на поход на Москву и они пошли на Москву через Царево-Займище. Смоленские дворяне и дети боярские (земцы — часть служилого «города») по уникальному свидетельству «Повести» не только освободили Царево-Займище, но и поймали там одного из вождей начала болотниковского движения — Юшку Беззубцева и привезли его к Москве. «Новый летописец» писал, что смольняне во главе с их «старейшиной», воеводою Григорием Полтевым «грады очистиша Дорогобуж и Вязьму»[344]. Поэтому смоленское войско помогло сделать то, для чего отправлялись князь Данила Иванович Мезецкий и окольничий Иван Федорович Крюк-Колычев. Все вместе они сошлись под Можайском 15 ноября и освободили смоленскую дорогу. В Москву дворяне и дети боярские из Смоленска, Вязьмы, Дорогобужа и Серпейска пришли 28 ноября[345]. Потом в разрядных книгах даже писали, что Москва была едва ли не освобождена от осады благодаря этому походу смольнян. Но это не совсем верно, приход смоленской рати прибавил уверенности осажденным, но и без того в Москве в течение ноября были сосредоточены значительные силы, как из замосковных городов, так и Великого Новгорода[346]. Подмога царю Василию Шуйскому шла также в виде посохи («лучников») с Ваги и стрельцов с Двины и Холмогор. В «Ином сказании» приводится полулегендарная история о том, как подход такого отряда Двинской рати в двести человек перепугал стоявших в Красном селе сторонников Ивана Болотникова и Истомы Пашкова. «Разбойницы» хотели захватить ярославскую и вологодскую дорогу, но увидели стрельцов на марше и «показася им сила велик и страшна зело, яко тысящ за пять и боле»[347].

Со второй половины ноября шли уже постоянные бои с войском, стоявшим в Коломенском и в Заборье. В Москве были расписаны осадные воеводы, а «на выласку» был назначен полк под командованием, хотя и молодого, но одного из самых лучших и талантливых воевод князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Автор «Повести о победах Московского государства» был одним из тех смольнян, коего назначили под Москвой воевать в полк князя Скопина-Шуйского. Он оставил о нем прочувствованную запись: «Той бо государев воевода князь Михайло Васильевич благочестив и многомыслен, и доброумен, и разсуден, и многою мудростию от бога одарен к ратному делу, стройством и храбростию и красотою, приветом и милостию ко всем сияя, яко милосердый отец и чадолюбивый»[348]. С конца ноября подмосковные бои шли уже беспрестанно.

Решающая битва в Коломенском произошла 2 декабря 1606 года. Уже во время боя на сторону царя Василия Шуйского перешел Истома Пашков, которого хотя и простили, но в победных грамотах об этом сражении продолжали писать о стрелецком сотнике как о предводителе «воров»: «И мы, прося у Бога милости, декабря в 2 день, послали на всех воров бояр своих и воевод со многими людми, и Божиею милостию и Пречистыя Богородицы молитвою, и великих Московских Чудотворцов и всех Святых молитвами, и новоявленного страстотерпца Христова благоверного царевича Дмитрея помощью, бояре наши и воеводы тех воров всех побили наголову, а Истомку Пашкова да Митьку Беззубцова и многих атаманов и казаков живых поймали и к нам привели, а иные воры с того бою утекли, побежали розными дорогами: а дворяне и дети боярские Рязанцы и Коширяне, Туляне и Коломничи, Олексинцы, Колужане, Козличи, Мещане, Лихвинцы, Белевцы, Медынцы, Ярославца Малого, Боровичи, Ружане и иные многие Украинные городы нам добили челом и к нам все приехали, а в городех у себя многих людей побили и живых к нам привели и городы очистили»[349]. Так виделась картина поражения восставших болотниковцев из Москвы. Как обычно в этих агитационных грамотах есть определенная доля лукавства, победа царя Василия Шуйского не была такой безусловной, как писали по городам. 2 декабря царские бояре и воеводы, в одном полку — князь Иван Иванович Шуйский, князь Иван Васильевич Голицын и Михаил Борисович Шуйский, а в другом — князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, князь Андрей Васильевич Голицын и князь Борис Петрович Татев — решили главную задачу, отогнав войско повстанцев из Москвы[350]. Кроме Коломенского, бои велись с казаками, стоявшими в Заборье у Даниловского монастыря и те, присягнули на верность царю Шуйскому. Был устроен специальный «разбор» или смотр «заборских» казаков, части которых выдали жалованье и послали на службу, а других — вернули тем владельцам, от которых они ушли казаковать[351]. Однако значительное число мятежников, в том числе и сам Иван Болотников, продолжали борьбу и, отойдя от Москвы, встали в Туле и Калуге.

Боярская дума и воеводы перехватили инициативу, они делали упор на том, что с ними воюют только «Украйных городов воры казаки и стрельцы и боярские холопи и мужики», то есть служилые люди «по прибору», а не «по отечеству», к которым принадлежали дворяне и дети боярские. «Ворам», не подчинявшимся власти царя Василия Шуйского, было предъявлено самое серьезное обвинение в порушении веры и церкви. Доходило даже до того, что казанский митрополит Ефрем запрещал «отцем духовным» принимать «приношения к церквам Божиим» у тех свияжан, которые изменили царю Василию Шуйскому. Потом потребовалось соборное определение и прощение фактически отлученных от церкви жителей Свияжска. Патриарх Гермоген, написавший такую разрешительную грамоту свияжанам «дворянам и детям боярским и всяким людем», очень похвалил усердие казанского митрополита Ефрема[352]. Уже 5 декабря 1606 году в Тулу посылались грамоты к «дворяном, и к детем боярским, и к посадцким и ко всяким чорным людем… чтоб они государю обратились и вины свои к государю принесли». Такие же грамоты посылали в Венев, Епифань, Ряжск. Агитация распространилась на все мятежные Украинные и Северские города, в том числе Брянск, Почеп, Стародуб, Новгород Северский, Комарицкую волость и Кромы, откуда начиналось движение Ивана Болотникова. Тех же, кто уже отказался от поддержки царя Дмитрия щедро награждали. Так 12 декабря «на Коломну, к посадцким старостам, и к целовальникам, и ко всем посадцким людем» было послано «государева жалованья за службу… 1000 денег золоченых». Эту награду жители коломенского посада получили «за то, что они, добив челом государю, воров в город не пустили и воров побили». Аналогичным наградными золотыми и золочеными деньгами были вознаграждены в Переславле-Рязанском дворяне и дети боярские, стрелецкие сотники и стрельцы[353]. Прокофий Ляпунов получил чин думного дворянина и был отправлен на воеводство в Рязань[354].

Главным событием начала 1607 года стало торжественное посольство в Старицу к патриарху Иову. 2 февраля 1607 года царь Василий Шуйский пригласил к себе патриарха и весь освященный собор «для своего государева и земского дела». Обычно так обозначались самые важные дела, требовавшие участия соборного представительства[355]. Выяснилось, что царь хотел, чтобы церковные власти привезли в Москву патриарха Иова, «для того, чтоб Иеву патриарху, приехав к Москве, простити и разрешите всех православных крестьян в их преступлении крестного целованья и во многих клятвах». 5 февраля в Старицу были отправлены крутицкий митрополит Пафнутий, архимандрит Симонова монастыря Пимен, патриарший архидьякон Алимпий и дьяк Григорий Елизаров. В посланной с ними грамоте патриарха Иова просили «учинить подвиг» и приехать в столицу. 14 февраля Иов вернулся из своей ссылки к тем, при чьем молчаливом согласии случилось когда-то его сведение с престола. Оба патриарха — нынешний Гермоген и бывший, — Иов, должны были в Москве «разрешить» народ от произошедшего нарушения клятв и Утвержденной грамоты, выданной царю Борису Годунову и его роду.

В период острой политической борьбы по воцарении Василия Шуйского звучали прямые обвинения царя Бориса Годунова в смерти царевича Дмитрия. Однако царь Василий Шуйский вынужден был подумать о преемственности своей власти от Годунова, минуя «Расстригу». Именно этим объясняется перезахоронение останков царя Бориса Годунова, его царицы Марии Григорьевны и царевича Федора Борисовича в Троице-Сергиевом монастыре осенью 1606 года. После подмосковных боев царь Василий Шуйский решил окончательно очиститься от последствий клятвопреступления, случившегося «по злодейской ростригине прелести, начаялися царевичу Дмитрею Ивановичу». Для современников это был первый и главный грех, наказанием за который стало все происшедшее. Дьяк Иван Тимофеев писал во «Временнике», перечисляя «от ких разлияся грех земля наша»: «крестопреступления беспоученную дерзость в клятвах первее предреку»[356]. Царь Василий Шуйский хотел добиться того, чтобы ему присягнули все подданные, но для этого надо было вернуть сакральное значение клятвы, порушенное после истории с «царевичем Дмитрием».

Ранним утром, «в другом часу дни», в пятницу первой недели Великого поста 20 февраля 1607 года «посадские и мастеровые и всякие люди» из Москвы и ее слобод были созваны в Успенский собор в Кремле. Конечно церковь не вместила всех собравшихся «гостей, торговых и черных всяких людей», и они запрудили площадь перед собором. Потрясенные жители города должны были увидеть, как в храм прошествовал тот, кого они сами свергали в угаре борьбы с Годуновыми. По совершении молебна, москвичи «просили прощения, с великим плачем и неутешным воплем», припадая «к стопам» патриарха Иова. От имени «гостей и торговых людей» ему была подана покаянная челобитная, прочтенная с амвона архидьяконом соборной церкви Алимпием. Потом была прочтена «прощальная и разрешительная» грамота. Сам патриарх Иов говорил с собравшимися: «Чада духовная! В сих клятвах и крестного целования преступлении, надеяся на щедроты Божия, прощаем вас и разрешаем соборне, да приимите благословение Господне на главах Ваших»[357]. Так произошло новое воссоединение с отвергнутой традицией, восходившей к временам правления Бориса Годунова.

После этого царь Василий Шуйский и Боярская дума приняли новое законодательство о крестьянах и холопах, измененное сначала в голодные годы, а потом «подправленное» в царствование Дмитрия. Теперь новый царь должен был высказать свое отношение к этому ключевому вопросу тогдашней политики, тем более, что именно «боярские холопи» и «мужики», записавшиеся в вольные казаки, стояли недавно под стенами Москвы. Сохранился царский указ 7 марта 1607 года о добровольных холопах, поступивших на службу, а не родившихся в холопстве. Он показывает, что с восставшими боролись не одними репрессиями, их пытались вернуть в свой «чин» и другими мерами. Указ подтверждал добровольный характер службы в холопстве для тех, кто сам выбирал такой путь.

Другое Уложение 9 марта 1607 года окончательно прикрепляло крестьян к своим владельцам: «которые крестиане от сего числа пред сим за 15 лет в книгах 101-го (1592/1593) году положены, и тем быти за теми, за кем писаны». Согласно этому документу, устанавливался 15-летний срок давности судебных исков о беглых крестьянах: «и впредь за пятнадцать лет о крестьянех суда не давати и крестьян не вывозити». Помимо этого было принято несколько указов, регламентировавших уплату штрафа-«пожилого» за прием крестьянина («не принимай чужого»), порядок перехода крестьянок по «отпускным», в связи с их выходом замуж и контроль за перемещением людей. Старосты, сотские и священники обязаны были докладывать властям «нет ли где пришлых вновь». Уложение удачно вписывается в правительственную программу мер по отношению к мятежным «мужикам». С.Ф. Платонов писал об его «точном соответствии обстоятельствам той минуты, к которой оно приурочено»[358].

В начале 1607 года борьба с «ворами», отогнанными от Москвы, не просто не закончилась, а возобновилась с новой силой. Против отрядов Ивана Болотникова, укрепившегося после подмосковного поражения в Калуге, были посланы царские полки во главе с боярином князем Иваном Ивановичем Шуйским и Иваном Никитичем Романовым. В боярском списке 1606/1607 годов самой популярной пометой рядом с именами стольников и стряпчих — элиты Государева двора, стала запись — «в Колуге»[359], обозначавшая продолжение их службы в полках против Болотникова. Из Москвы послали бояр и воевод с полками и в другие мятежные города укреплять власть царя Василия Шуйского. Правительственные войска воевали, правда, с переменным успехом, под Серпуховым, Каширой, Веневом, Михайловым, Козельском, Алексиным. Тем самым они должны были «окружить» ближайшие крупные города Тулу и Калугу и лишить их поддержки украинных и заоцких уездов. Другое направление военных действий — Арзамас, который успешно вернул к присяге царю Василию Шуйскому боярин князь Иван Михайлович Воротынский. Болотниковское движение уже не могло распространиться дальше к низовьям Волги. Боярин Федор Иванович Шереметев должен был пройти к Астрахани, чтобы там усмирить начавшееся восстание сторонников царя Дмитрия. В Новгород, поддержка которого царю Василию Шуйскому оказалась очень важна в дни подмосковного противостояния с силами Ивана Болотникова, был направлен один из главных участников майского переворота Михаил Игнатьевич Татищев, но он воспринял это назначение как ссылку. У бояр, некогда единых в своем стремлении свергнуть «Ростригу», уже не было прежнего единства, они были не прочь повторить этот опыт теперь уже и с самим царем Василием Шуйским. Посол Николай Олесницкий писал: «Между государем и боярами в городе большое несогласие, до того дошло, что не только другие, но и родные братья недовольны, что он находится на этом государстве, а тиранство при нем больше, чем было при Борисе»[360].

Об ожесточенности продолжавшегося противостояния с восставшими под предводительством Ивана Болотникова свидетельствуют страницы «Нового летописца», включавшего одну задругой статьи «об отходе от Михайлова города воеводам», «об отходе от Веневы воеводам» и т. д. Потерпели поражение царские воеводы под Калугой и Тулой. В первых боях под Калугою попытались использовать турецкую осадную методику, немного, изменив ее, применительно к русским условиям, но неудачно. Турецкая армия, осаждая города, насыпала песчаные горы рядом с крепостными стенами, с которых потом била прямой наводкой артиллерия и начинался штурм. Наши ратные умельцы «поведоша гору древяную к острогу и хотяху зажечь, приметаша же гору близ острогу». В «Ином сказании» тоже упоминается это «хитроумие» — «подмет под градцкие стены, вал дровяной». Ратная хитрость состояла в том, чтобы прячась за деревянными укреплениям «привести» их к стенам города, одновременно сделать подкоп и взорвать стены острога: «Сами идуще ко граду за туры, пред собою же ведоша множество дров, аки стену градную, на сожжение граду, созади убо емлюще дрова и наперед бросающе, и тако вперед ко граду идуще; сами же их со града за дровы ничем вредити не могут». Осадные сидельцы не стали дожидаться исполнения этого плана, взорвали ведущийся подкоп и уничтожили деревянную «гору», угрожавшую острогу, после чего сделали вылазку из Калуги: «Той же Болотников, вышед со всеми людми, и тое гору зажгоша и на приступе многих людей побиша и пораниша, а городу ничево не зделаша»[361]. Под Тулой войско боярина князя Ивана Михайловича Воротынского, успешно до этого прошедшего походом от Арзамаса к Алексину, тоже ждало поражение. Его «розогнал» воевода князь Андрей Телятевский (по другим источникам князь Дмитрий Телятевский). Все начинало смешиваться в среде знати: князь Андрей Телятевский, которому покровительствовал Борис Годунов, сражался на стороне царя Дмитрия. И наоборот, князь Иван Воротынский, возвращенный из ссылки царем Дмитрием, воевал вместе с теми, кто повинился в клятвопреступлении Годуновым.

Разрядные книги отметили два крупных сражения воевод царя Василия Шуйского с повстанцами. Первое из них произошло в конце февраля 1607 года «за семь верст от Калуги на Вырке» и в нем успех сопутствовал царским воеводам, которые «побили воров на головы и наряд вес взяли»[362]. По сообщению «Иного сказания», это были сила того же князя Телятевского, возвращавшиеся после успешного похода из-под Венева к Калуге на помощь Ивану Болотникову. Боярин князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский сделал упреждающий маневр и напал на них первым «с силою встречею им поидоша, они же встречи против себе не ведавше»[363]. В «Новом летописце» победителями «воров», пришедших «из Путимля ж и из иных Сиверских городов» были названы воеводы Иван Никитич Романов и князь Данила Иванович Мезецкий (известно, что он был ранен в этом бою). Те же имена царских воевод названы в разрядных книгах, поэтому рассказ летописца о битве на реке Вырке выглядит более достоверным. Согласно «Новому летописцу» повстанческое войско шло на помощь в Калугу во главе с воеводою князем Василием Федоровичем Мосальским. В ходе сражения он был убит. Битва «на Вырке речке» продолжалась «день да ночы и проигравшие уже не сдавались в плен, как под Москвой, а погибали страшной смертью, подрывая себя и атаковавших их служилых моден «Достальные же воры многие на зелейных бочках сами сидяху и под собою бочки с зельем зажгоша и злою смертию помроша»[364]. Как и в период боев в Коломенском, царское войско было награждено золотыми с которыми послали кравчего князя Ивана Борисовича Черкасского.

Но и после этого поражения в Калугу, где сидело в осаде войска Ивана Болотникова, продолжали приходить подкрепления из Тулы. В разрядах писали: «и тое же весны вор Петрушка послал с Тулы в Калугу на проход многих людей». Укрепляли свои силы и царские воеводы. Под Калугу было направлено новое войско во главе с перцы боярином князем Федором Ивановичем Мстиславским. Оставалось только самому царю выступить в поход, что очень скоро и произойдет. Потому что войско князя Федора Ивановича Мстиславского потерпело крупное поражение от «воровских людей» во главе с боярином князем Андреем Андреевичем Телятевским. Это была вторая, известная из разрядов, крупная битва у села Пчельня под Лихвином 3 мая 1607 года. В бою погибли посланные боярином князем Федором Ивановичем Мстиславским воевода большого полка боярин князь Борис Петрович Татев и — передового полка князь Андрей Чумахович Черкасский. В этот раз уже царское войско вынуждено было бежать под ударом восставших, бросив часть артиллерии («наряда»). Поражение было столь чувствительным, что правительственное войско даже отступило от самой Калуги, где их атаковали осажденные, воодушевленные победой своих сторонников у села Пчельни. «Бояре же и ратные люди тово ужасошася, — писал «Новый летописец» о бое у села Пчельни, — и от Калуги поидоша к Москве и наряд пометаша и, отшед, сташа в Боровске»[365]. Калужскую осаду сидевший в ней Конрад Буссов считал с 10 (20) декабря 1606 года до 16 (26) мая 1607 года. Освободившаяся от присутствия правительственного войска под Калугой армия Болотникова ушла к своим сторонникам в Тулу. После этой битвы слух о «великом замешательстве в Москве» дошел даже до Ярославля, где жили в ссылке сандомирский воевода Юрий Мнишек с дочерью Мариной Мнишек[366].

Все возвращалось «на круги своя» в междоусобной войне царя Василия Шуйского и снова становилось очень драматичным. Разбежавшееся войско пришлось собирать заново. Уже 9 мая 1607 года в Москве у городских ворот стояли головы и дьяки, им было поручено записывать «дворян и детей боярских, и стрельцов, и всяких ратных людей, которые розбежались из-под Калуги». Возможно, что в это время был созван земский собор. Именно так понял содержание грамот, рассылавшихся в то время по городам, автор «Дневника Марины Мнишек»: «Около праздника святой Троицы [24 мая (3 июня)], отовсюду как бояре, так и простые служилые люди стекались в Москву без вызова и держали совет об успокоении земли, так как до этого получили наказы через гонцов… Относительно их съезда ходили слухи, что они либо другого царя должны были выбрать, либо, всею силою, выманив неприятеля, ударить по нему». Новые детали сообщил в Ярославль португальский монах-миссионер Николай де-Мелло, оказавшийся в то время в России. По его сведениям, в Москве после калужского поражения едва не случился государственный переворот: «Видя несчастливое правление того тирана, пришли к нему 10 лучших бояр. Они тогда изобразили перед ним несчастья, происшедшие в его царствование, и великое, в столь короткое время, пролитие крови людской… Сказав ему это, затем стали уговаривать его, чтобы он лучше постригся в монахи, а государство отдал тому, кому оно будет принадлежать по справедливости». Во всяком случае, очень знаменательно, что в среде знати уже возникла идея пострижения царя Василия Шуйского, что позднее и произойдет. Но царь Василий не хотел выпускать власть из своих рук, он наложил опалу на этих бояр, «созвал совет», а московский патриарх Гермоген издал какой-то «эдикт»[367].

21 мая 1607 года царь Василий Шуйский выступил в поход к Туле. Выезд царя с войском из столицы наблюдали прямо с того двора, на котором они стояли, послы Речи Посполитой Николай Олесницкий и Александр Госевский. По их впечатлению, московский государь «с невеликим сопровождением двинулся с места и очень не радостный ехал он на эту войну, но должен был, так как заставили его те, кто за него стоят, непременно желая от него того, чтобы сам выступил, ибо иначе не хотели сами без него поддерживать эту войну и дать отпор противной стороне. И так, рад не рад, с великим плачем выехал, боясь какой-нибудь измены за время своего отсутствия… Все же много их есть, что не желают ему долгого правления над собой и вовсе не хотят, чтобы он остался на этом государстве»[368]. Подобно Борису Годунову, некогда под Серпуховом доказавшим свои права на престол, царю Василию Шуйскому тоже пришлось избрать этот город для демонстрации его силы и власти. В Серпуховской ставке он пробыл до конца июня 1607 года[369]. «Карамзинский хронограф» рассказал о выступлении в этот весенний поход вместе с царем всей Боярской думы, Государева двора, жильцов, стрелецких сотников со своими приказами, «а в Серпухове ево, государя, дожидалися бояре, которые были под Колугою, князь Федор Ивановичь Мстиславской, да князь Иван Ивановичь Шуйской с товарыщи, а наряд ис-под Калуги в Серпухове ж стоял». Москву был оставлен ведать царский брат боярин князь Дмитрий Ивановну Шуйский, «да с ним на Москве по приказам приказные люди и дьяки и в Помесном приказе и в иных во всех приказех дела делалися». Царь Василий Шуйский управлял армией с помощью дьяков Разрядного приказа, покинувших кремлевские палаты: «а Розряд был весь с царем Васильем»[370]. В грамотах о повсеместном молебне по случаю этого похода, рассылавшихся патриархом Гермогеном во все епархии, тоже приводилась формула, позволяющая говорить о предварительных соборных заседаниях, предшествовавших выступлению царя Василия Шуйского из Москвы: «А пошел государь царь и великий князь Василей Иванович всеа Русии на свое государево и земское дело, на воров и губителей хрестьянских майя в 21 день, в четверг, на память святого равноапостолом благоверного царя Константина и христолюбивыя матери его Елены»[371]. Также к соборным решениям следует отнести указ о сборе посошной рати — по шесть человек с сохи (три конных и три пеших) — с дворцовых и черносошных земель, церковных владений, поместий вдов и недорослей. Даточным людям было велено «запас имать» на два месяца, «опричь проходу, как на нашу службу придут в Серпухов»[372]. Впрочем, созыву полноценного собора с правильным представительством могли помешать чрезвычайные обстоятельства продолжения борьбы с Иваном Болотниковым, отошедшим к Туле и объединившимся там с «царевичем» Петром.

Царь Дмитрий Иванович так и не появился ниоткуда к этому времени. Хотя его ждали и даже с пристрастием расспрашивали главных воевод, от которых пошел слух о чудесном спасении царя Дмитрия. Конрад Буссов рассказывал, что Иван Болотников отвечал на такие вопросы: «Какой-то молодой человек, примерно лет 24 или 25, позвал меня к себе, когда я из Венеции прибыл в Польшу, и рассказал мне, что он Димитрий, и что он ушел от мятежа и убийства, а убит был вместо него один немец, который надел его платье. Он взял с меня присягу, что я буду ему верно служить; это я до сих пор и делал и буду делать впредь, пока жив. Истинный он или нет, я не могу сказать, ибо на престоле в Москве я его не видал. По рассказам он с виду точно такой, как тот, который сидел на престоле». Если на Ивана Болотникова, как на вождя всего движения, никто не смел покушаться, то князя Григория Шаховского, по сведениям, Буссова, даже посадили в тюрьму «до тех пор, пока не придет Димитрий»[373].

Вместо царя Дмитрия другой «царевич» Петр Федорович, пришедший из Путивля в Тулу, установил свой порядок жестокого подавления всех сопротивлявшихся власти самозванцев. Более всего страдали от таких расправ дворяне и дети боярские, к которым казаки, поддерживавшие «Петрушку», испытывали особенную неприязнь. И те, и другие вели одинаковый образ жизни, связанный с постоянною ратною служивою. Однако у дворян и детей боярских была наследственная принадлежность к служилому сословию, государево жалованье и поместное обеспеченье. Казакам же приходилось обеспечивать себя самим, у них не было никаких прав, только «воля». Смотря на них и местные мужики стали устраиваться по-казачьи, заводя «вольные» станицы. Сохранилось «Послание дворянина к дворянину», автором которого был тульский сын боярский Иван Фуников. Он в виршах описал свои мытарства в Туле:

И далее о том, что стало с его поместьем:

Царевич Петр не собирался отсиживаться в Туле, его целью был новый поход на Москву. Об этом царю Василию Шуйскому написал оборонявший Каширу боярин князь Андрей Васильевич Голицын: «идут с Тулы собрався многие воры с нарядом, а хотят идти к Серпухову и к Москве». Но если восставшие думали, что после отхода войска боярина князя Федора Ивановича Мстиславского от Калуги им снова открыта дорога на Москву, то они ошибались. Царь Василий Шуйский не случайно сам пришел в ключевой город «берегового» разряда Серпухов во главе своего Государева полка. Выступившей в поход рати под командованием боярина князя Андрея Андреевича Телятевского и Ивана Болотникова пришлось на ходу изменить свои цели. По сведениям боярина князя Андрея Васильевича Голицына, как только «воры… послышали его государев поход, что пришел он государь в Серпухов, и они, де, и поворотилися к Кашире на осад». В разрядах за 115-й (1607) год осталась запись: «Того ж году боярин князь Ондрей Ондреевич Телятевской да Ивашка Болотников со многими с воровскими людми з Донскими козаки шли х Кошире против государевых воевод на прямой бой».

5 июня 1607 года, «в девятую пятьницу по Велице дни», всего месяц спустя после тяжелого пчельнинского боя, царские воеводы нанесли ответный удар, от которого сторонники Ивана Болотникова так до конца уже и не оправились. История выбрала речку Восму, «от Каширы верст за двенадцать». По сообщению «Карамзинского хронографа», автором которого был арзамасский служилый человек Баим Болтин, «с воры был бой с утра с первова часа до пятова». Снова по городам рассылались богомольные грамоты патриарха Гермогена, чтобы повсюду пели молебны по случаю такой великой победы. Из патриарших грамот люди узнавали подробности сражения, как «государевы бояре и воеводы и всякие ратные люди тех воров наголову побили, и их воровских воевод наряд, и набаты, и знамяна и коши все поймали, и живых языков болши пяти тысяч взяли». В разрядных книгах, где тоже говорится о полной победе царских воевод на реке Восме цифра взятых языков более скромная — тысяча семьсот человек, что тоже немало. «Карамзинский хронограф» объясняет, почему возникло такое расхождение, столько было окружено казаков в битве на Восме: «и воров казаков пеших с вогненным боем перешли за речку в боярах тысяча семьсот человек». Бой продолжался целый день, «а имали их и побивали на тридцати верстах». Но значение победы царских воевод оказалось столь велико, главным образом, потому, что в одном бою удалось справиться с наиболее боеспособной частью болотниковского войска, состоявшей из донских и прочих казаков. Они попытались отсидеться во временном укреплении, сделанном в овраге, но были разбиты царскими воеводами: «а досталные воры и лутчие их промышленники, терские и яицкые, волские, доньские, и путивльские и рылские атаманы и казаки, сели в баяраке и городок себе сделали; и его деи государевы бояре и воеводы, и дворяне и дети боярские, и ратные всякие люди, к тому городку приступали и, Божиею милостию, тех воров взятьем взяли»[375].

Ход битвы складывался непросто, о чем свидетельствует запись «Нового летописца», писавшего, что в какой-то момент «начаша воры московских людей осиливати». Главные воеводы восминского боя князь Андрей Васильевич Голицын и князь Борис Михайлович Лыков первыми пошли в наступление, увлекая за собой остальных: «Бояре ж и воеводьп князь Андрей, князь Борис, ездя по полкам, возопиша ратным людям со слезами: «где суть нам бежати? Лутче нам здеся померети друг за друга единодушно всем». Ратные же люди все единогласно воззопияху: «подобает вам начинати, а нам помирати». Бояре же, призвав Бога, отложиша все житие свое, наступиша на них злодеев со всеми ратными людьми, многую храбрость показаху предо всеми ратными людми». Когда дело дошло до боев с казаками, укрывшимися в «буераках» (где их было трудно достать всадникам), то все войско, спешившись, пошло на приступ: «видяше же ратные люди, что много им шкоты ис того врагу от тех воров, и возопиша все единогласно, что помереть всем за одно. Слесчи с лошадей и поидоша все пеши со всех сторон с приступом. И по милости Божии всех тех воров побиша на голову, разве трех человек взяша живых»[376]. «Карамзинский хронограф» приводит дополнительные подробности боя, рассказывая, что казаки держались в своем укреплении еще два дня и не поддавались ни на какие уговоры о сдаче: «и те злодеи воры упрямилися, что им помереть, а не здатца». Когда в воскресенье 7 июня был организован штурм, казаки держались до последнего выстрела: «И те воры билися на смерть, стреляли из ружья до тех мест, что у них зелья не стала. И тех воров в бояраке многих побили, а достальных всех в языках взяли и тех на завтрее всех казнили за их злодейское кровопролитие, что побили государевых людей».

Семь человек (а не три, как писал «Новый летописец») уцелело случайно, из-за невероятного стечения обстоятельств. Среди арзамасцев; воевавших на стороне царя Василия Шуйского, оказалось несколько человек уже встречавшихся с казаками, участвовавшими в бое в восминских буераках. Но что это была тогда за встреча! На Восме были разбит те казаки, что первыми провозгласили царевича Петра в Астрахани. Они совершали поход, по приглашению царя Дмитрия в Москву, когда узнали о перемене власти (здесь арзамасский дворянин Баим Балтин, автор хронографа, пишет о том же, что сообщал в своих записках начальник отряда телохранителей царя Дмитрия Ивановича французский капитан Жак Маржерет). Возвращаясь «с вором Волгою назад» казаки-сторонники Петра Федоровича «тех дворян встретили на Волге и вор их хотел побить, и оне их не дали побить»[377]. Так доброе дело, сделанное казаками на Волге, сохранило им жизни на другой реке — Восме и этот случайный поворот событий очень ярко характеризует всю Смуту.

После такого разгрома боярин князь Андрей Андреевич Телятевский и сам Иван Болотников «с невеликими людьми» вынуждены были вернуться в Тулу. Царские же воеводы пришли с победными вестями в Серпухов к царю Василию Ивановичу. И снова ратные люди были вознаграждены за свое усердие золотыми, которые также получили, пришедшие «в сход» рязанские дворяне и дети боярские во главе с Прокофием Ляпуновым, окончательно искупившим свои прежние вины[378]. С этого момента удача повернулась лицом к царю Василию Шуйскому. Уже скоро, в конце июня он с гордостью сообщал оставленному в Москве брату боярину князю Дмитрию Ивановичу Шуйскому об успехах своей армии и об «обращеньи изменников» в Ряжске, Песочне, Сапожке, Михайлове. Из Брянска вместе с окольничим князем Григорием Борисовичем Долгоруким пришел отряд дворян и детей боярских из Северских городов. Сам царь Василий Иванович на марше от Серпухова к Туле сумел взять Алексин, видя в этом небесное заступничество прославленного в его царствование царевича Дмитрия («благовернаго царевича Дмитрея Ивановича всеа Русии молитвами»)[379]. Наперед к Туле были отосланы воеводы, расписанные на несколько полков, во главе с воеводами Большого полка боярами князем Михаилом Васильевичем Скопиным-Шуйским и Иваном Никитичем Романовым. Государевым полком командовали царский брат боярин князь Иван Иванович Шуйский и окольничий Иван Федорович Крюк-Колычев[380]. От Алексина оставалось всего несколько переходов до Тулы, не позднее 6 июля царь Василий Шуйский подошел к столице «царевича Петрушки» и начал ее осаду[381].

Осторожный царь Василий Иванович никогда бы не решился на такой риск, если бы не был уверен в превосходстве своих сил. Сам он «стал от Тулы три версты», а его воеводы с полками окружили город с разных сторон. В Туле оказались основные силы болотниковцев вместе с «царевичем Петром Федоровичем», самим Иваном Болотниковым, боярином князем Андреем Телятевским, князем Григорием Шаховским. Всего «всяких воров сидело з вогненным боем з 20 тысечь». Они не были пассивны и постоянно тревожили осаждавших вылазками («и с Тулы вылозки были на все стороны на всякой день по трожды и по четырже»), но осаждавшие превосходили их своим числом и у них была артиллерия, из которой и били по Туле. Взятие укрепленного Тульского кремля, имевшего каменные стены, представляло собою сложную задачу. Но у Разрядного приказа был план взять город с помощью военной хитрости. Идею предложил муромский сын боярский Иван Кровков. Он придумал как заставить восставших сдаться, запрудив протекавшую в Туле реку Упу, то есть увидел то, чего не заметили при строительстве Тульского кремля! «Новый летописец» рассказал интересную историю о том, как Иван Кровков пришел к царю Василию Ивановичу со словами «дай мне посохи: яз де потоплю Тулу». Вряд ли бы его сразу допустили до царя, скорее всего он подал челобитную об этом деле. «Карамзинский хронограф» так и говорит: «Ив государеве Розряде дьяком подал челобитную муромец сын боярской Иван Сумин сын Кровков, что он Тулу потопит водою, реку Упу запрудит, и вода де будет в остроге и в городе, и дворы потопит, и людем будет нужа великая, и сидеть им в осаде не уметь». Детали состоявшегося разговора Ивана Кровкова с царем, сообщенные в «Новом летописце», хорошо показывают как сначала воспринималась подобная идея. «Царь же Василей и бояре посмеяхусь ему, како ему град Тулу потопить, — пишет летописец. — Он же с прилежанием к нему: «вели меня казнити, будет не потоплю Тулы». Царь же Василей даде ему на волю. Он де повеле всей рати со всякого чедовека привести по мешку з землею и нача реку под Тулою прудити: вода учала прибывати»[382]. После этого уже не один царь Василий Иванович поверил в неожиданно найденный чудодейственный рецепт осады. Были мобилизованы мельники, искусные в установлении всевозможных запруд, все вместе они достроили плотину до конца и восставшим, лишившимся запасов и колодезной воды, уже некуда было деваться. Конрад Буссов описывал те дни осады Тулы: «В июне Шуйский так осадил их в этой крепости, что никто не мог ни войти, ни выйти. На реке Упе враг поставил запруду в полумиле от города, и вода так высоко поднялась, что весь город стоял в воде и нужно было ездить на плотах. Все пути подвоза были отрезаны, поэтому в городе была невероятная дороговизна и голод. Жители поедали собак, кошек, падаль на улицах, лошадиные, бычьи и коровьи шкуры. Кадь ржи стоила 100 польских флоринов, а ложка соли — полталера, и многие умирали от голода и изнеможения»[383].

Город просуществовал в осаде несколько месяцев с 6 июля по 10 октября 1607 года, когда затворенные царскими войсками тульские осадные сидельцы были вынуждены сдаться. Царь Василий Шуйский мог торжествовать. В его руки попали все главные вожди восстания. В «Карамзинском хронографе» сдача Тулы датируется «на самый празник Покров пречестыя», то есть 1-м, а не 10-м октября 1607 года. По его сведениям, и до этого времени из осажденного города в царские полки постоянно выходили люди «человек по сту, и по двести, и по триста на день, а поддостоль многие люди от голоду и от воды стали выходить». Очевидно, что жители Тулы предпочитали присягнуть царю Василию Шуйскому и сохранить жизнь, а не погибать в затопленном городе. За несколько дней до снятия осады состоялись какие-то переговоры с «тульскими осадными людьми», присылавшими к царю Василию Ивановичу «бита челом и вину свою приносить, чтоб их пожаловал, вину им отдал, и оне вора Петрушку, Ивашка Болотникова, и их воров изменьников отдадут, и в город бы Тулу прислал своих государевых воевод и ратных людей»[384]. Все так и случилось, первым в Тулу вошел дворовый воевода государева полка окольничий Иван Федорович Крюк-Колычев. Ему и пришлось принимать присягу тульских сидельцев на имя царя Василия Шуйского, тем более, что они сдержали свое обещание и выдали «царевича» Петрушку, Болотникова и всех остальных. В грамотах царя Василия Шуйского, объявлявших трехдневные молебны «со звоном» по случаю Тульского взятия 10 октября 1607 года, снова говорилось о «помощи» и небесном заступничестве царевича Дмитрия. Из ее текста можно понять, что «тулские сиделцы, князь Ондрей Телятевской и князь Григорей Шеховской и Ивашко Болотников» сами сдались царю Василию Шуйскому (имена воевод восставших расставлены в привычном разрядным дьякам местническом порядке, а не в соответствии с их прежней иерархией в дни осады): «узнав свою вину, нам великому государю добили челом и крест нам целовали, и Григорьевского человека Елагина Илейку, что назывался воровством Петрушкою нам прислали»[385]. О добровольной сдаче восставших рассказывалось и в записках Станислава Немоевского: «Болотников, согласившись с другими, связал Петрашка и выдал великому князю, а Кремль передали». Передавая ходившие слухи, Немоевский писал о том, что вождя восставших считали предателем: «С благодарностью принял от них это предательство государь. Он приказал связанного Петрашка на кляче, без шапки, везти в Москву; здесь, продержавши его несколько недель в тюрьме, вывели на площадь и убили ударом дубины в лоб, а Болотникова, который его предал, государь послал в заключение в Каргополь, 30 миль далее за Белое-озеро, по правилу: государи охотно видят предательство, но предателями брезгуют»[386].

В относительно мирном разрешении исхода тульской осады сыграли свою роль обещания царя Василия не мстить тем, кто сражался с царскими воеводами. Главным врагом царя Василия Шуйского был все-таки «царевич Петрушка». Не случайно к грамоте о сдаче Тулы были приложены его расспросные речи с рассказом о рядовой биографии гулящего человека Илейки Муромца, названного казаками в Терках «царевичем Петром Федоровичем». Илейка успел побыть сидельцем в чужих лавках в Нижнем Новгороде, поездить с товаром в Вятке и Казани, послужить в казаках на Терке, где и поступил в холопы к Григорию Елагину. Он даже ходил с воеводами в Шевкальский поход, служил в казаках в Астрахани и, наконец, был выбран в «царевичи». «И стало де на Терке меж козаков такие слова, — писали в грамотах царя Василия Шуйского, — государь де нас хотел пожаловати, да лихи де бояре, переводят де жалованье бояря, да не дадут жалованья». Так триста недовольных казаков выбрали себе «царевича Петра Федоровича», прекрасно зная, что он никак не сын царя Федора Ивановича. У казаков было даже два «кандидата», но другой казак Митька отказался, сказав, что нигде, кроме Астрахани, не бывал. В пользу же Илейки Муромца было то, что он однажды прожил в Москве полгода во дворе у какого-то подьячего. Дальше был план идти к Астрахани, но их туда не пустили «для грабежу». Обмануть жителей волжских городов так, как это удалось «царевичу Дмитрию» в Северской земле, не получилось, они не поверили ни в какого царевича Петрушку. Но зато сам царь Дмитрий Иванович, пока еще был на престоле, позвал его к себе в Москву весной 1606 года, тем самым невольно способствуя дальнейшему возвышению этого самозванца.

«Царевич Петр Федорович» после выдачи его под Тулой, попал-таки в столицу, но только для того, чтобы быть там казненным. Его было велено повесить «под Даниловым монастырем, по Серпуховской дороге». Это была единственная публичная казнь, остальных главных воевод недавнего движения, угрожавшего власти царя Василия Шуйского, разослали по тюрьмам. Ивана Болотникова отправили в ссылку в Каргополь, где тайно расправились с ним (велели «посадить в воду»). Едва ли не последним письменным свидетельством о встрече с ним стала запись в «Дневнике Марины Мнишек». Путь пленного Ивана Болотникова в Каргополь лежал через Ярославль, где находились в ссылке поляки из свиты неудачливой русской царицы. В самом конце февраля 1608 года они стали свидетелями того, как Болотникова с приставами везли к месту ссылки. Местные дворяне, недавно воевавшие с его отрядами, удивились, что их главного врага везут даже несвязанным, и стали спрашивать, почему он так свободно едет (кстати, эта деталь может свидетельствовать о добровольной сдаче предводителя тульских сидельцев). В ответ Болотников пригрозил любопытствующим изощренной казнью: «я вас самих скоро буду заковывать и в медвежьи шкуры обшивать»[387]. Ивану Болотникову не пришлось исполнить свою угрозу, но в пределах Московского государства уже появился другой человек, от которого исходила новая, еще большая опасность царю Василию Шуйскому. И звали его опять «царь Дмитрий Иванович».

Тайна происхождения второго самозваного царя Дмитрия, получившего заслуженное прозвище «Вор», оказалась еще более скрытой, чем история Григория Отрепьева. Нового Дмитрия Ивановича ждали, его искали, но были и те, кто решил направить события в нужное русло по своему почину. Между двумя ложными Дмитриями огромная разница, которую давно определил С.Ф. Платонов: «Расстрига, выпущенный на московский рубеж из королевского дворца и панских замков, имел вид серьезного и искреннего претендента на престол… Вор же вышел на свое дело из Пропойской тюрьмы и объявил себя царем на Стародубской площади под страхом побоев и пытки. Не он руководил толпами своих сторонников и подданных, а напротив, они его влекли за собою в своем стихийном брожении, мотивом которого был не интерес претендента, а собственные интересы его отрядов. При Расстриге войско служило династическому делу, а Вор, наоборот, своими династическими претензиями стал служить самым разнородным вожделениям окружавшей его рати»[388].

Все, что предшествовало появлению нового самозванца в Стародубе, оказалось скрыто от посторонних глаз. Кто он на самом деле, откуда пришел в Московское государство, как случилось, что он назвался именем царя Дмитрия? Вот расплата за самозванчество: история не сохранила даже имени, под которым тот, кого стали называть «Тушинским вором», был известен до принятия им на себя чужой биографии. Тайна происхождения Лжедмитрия II продолжает будоражить умы, тем более, что в последние годы Р.Г. Скрынников актуализировал «горячую» версию о том, что новый самозванец был, как писали в грамоте французскому королю 1615 года, «родом жидовин». Это позволило историку сделать эффектное наблюдение: «Смута все перевернула. Лжедмитрий I оказался тайным католиком, «Тушинский вор» — тайным иудеем»[389]. Только вот незадача, источники столь далеко идущих параллелей состоят из одних слухов, в частности, о найденном в покоях самозванца Талмуде после бегства «царика» из Тушино. Среди современников ходили разные версии: «который де вор называется царем Дмитреем и тот де вор с Москвы, с Арбату от Знаменья Пречистыя из-за конюшен попов сын Митька», или даже то, что «царевича Дмитрея называют литвином, князя Ондрея Курбьского сыном»[390]. Р.Г. Скрынников ссылается также на кажущийся ему бесспорным аргумент с сохранившейся «польской гравюрой XVII в.», изобразившей «Тушинского вора», как человека, «обладавшего характерной внешностью» («наблюдение» и слова Р.Г. Скрынникова). Действительно, эта гравюра непременно присутствует в качестве иллюстрации во всех книгах, касающихся Смуты. Портрет «Тушинского вора» в польской меховой шапке с пером и шкиперской бородкой очень выразителен, его широко открытые темные глаза смотрят мимо зрителя, не давая проникнуть в тайну Лжедмитрия II. Но знаменитая гравюра, как недавно напомнил А.В. Лаврентьев[391], взята из книги «Древнее и нынешнее состояние Московии», вышедшей в Лондоне в 1698 году!

Еще при жизни Лжедмитрия II пытались обнаружить «следы» его прежней биографии. Они приводили то в Шклов, где он учительствовал, то в Могилев, где его знали как слугу местного священника, а заканчивались в Пропойской тюрьме, куда бывший учитель попал за бродяжничество. Следующий этап — переход самозванца из Великого княжества Литовского в Московское государство. Первые шаги по московской земле этот «Северской человек незнаемой» сделал, по свидетельству «Нового летописца», выдавая себя за сына боярина, по имени Андрей Андреевич Нагой. По собственной ли воле будущий Лжедмитрий II пошел в пределы Московского государства или у него уже не оставалось выбора после Пропойской тюрьмы, — обо всем это можно только догадываться. Скорее всего, в Северской земле он уже действовал вместе с теми, кто заметил сходство выходца из Шклова с прежним самозваным царем Дмитрием. Но кто были эти люди? Почему мнимого Нагого сопровождал один «московский подьячей Олешка Рукин» да торговый человек Григорий Кашинец. Почему в самый ответственный момент появления самозванца в Стародубе 12 июня 1607 года с ним рядом не находилось никого, кто бы мог убедить сомневающихся своим авторитетом? В итоге история объявления нового царя Дмитрия очень напоминает удавшийся экспромт.

В Стародубе выходцы из Литовской земли объявили себя первоначально посланниками царя Дмитрия: «И сказали Стародубцам, что царь Дмитрей приела их наперед себя для того, таки ль ему все ради; а он жив в скрыте от изменников». Дело происходило, напомню, уже целый год спустя после майских событий 1606 года в Москве, и проверять было что. За все время борьбы болотниковцев с правительственными войсками царя Василия Шуйского, якобы, спасшийся царь Дмитрий, так и не проявил себя. Чем дальше, тем сложнее становилось убеждать тех, кто держался имени Дмитрия, что они воюют ради интересов настоящего царя. Казалось бы, чего проще, можно было бы в 1607 году повторить успешный военный поход царя Дмитрия в Северскую землю, через Новгород-Северский и Путивль. Тот, кто руководил Дмитрием (если такой человек был), выбрал самое худшее продолжение, бросив его на произвол судьбы подтверждать сомнительную «легенду». Первоначальное развитие событий показывает, что стародубцы без почтения отнеслись к «посланцам» царя Дмитрия, начав пытать подьячего Рукина, где же на самом деле находится их царь Дмитрий. И только тогда, с пытки, подьячий, якобы, объявил: «сей есть царь Дмитрей, кой называетца Ондреем Нагим». Сходным образом описывает стародубское явление Дмитрия польский ротмистр Николай Мархоцкий, приводя первые слова московского государя, сказаные с гневом и ругательствами: «Ах вы…. вы еще не узнаете меня? Я — государь»[392]. Если вспомнить историю мнимого царевича Петра Федоровича, начавшуюся с выбора казаками своего «правителя» под Астраханью, то можно увидеть как в Смуту самые нелепые ситуации и обстоятельства могли приобретать силу и значение настоящей истории. Только для этого обязательно нужен был вождь, предводитель, сильный человек, заставлявший других действовать в своих интересах. В Стародубе таким человеком стал даже не сам ложный Нагой, превратившийся в царя Дмитрия. Инициативу взял в свои руки местный сын боярский Гаврила Веревкин, которого «Новый летописец» называет «начальным» человеком этого «воровства». Он первым сообразил, какие выгоды можно извлечь из поддержки царя Дмитрия, хотя не исключено и то, что он мог быть вполне искренне убежден в достоверности истории, рассказанной на стародубской площади. Потом нашлись даже храбрецы, поехавшие к царю Василию Шуйскому под Тулу, говорить ему «встрешно»: «премой ты, под государем нашим прироженым царем подыскал царство»[393]. И умирая в огне от пыток, все равно держались своего. В любом случае, ударив в колокола и приняв нового «царя Дмитрия», в Стародубе открыли одну из самых тяжелых страниц Смутного времени.

12 июля 1607 года самозванец обратился с первыми окружными посланиями по городам Северской земли (Новгород-Северский, Чернигов, Путивль) и соседнего Великого княжества Литовского (Орша, Мстиславль, Кричев, Минск). Как показал И.О. Тюменцев, обнаруживший одно из таких посланий, Лжедмитрий II начинал сбор войска и обещал платить своему войску «вдвое-втрое» больше, чем оно получало в Речи Посполитой[394]. С первых шагов дело нового самозванца переставало быть собственно внутренним русским делом. Но было бы большой ошибкой считать, что появление Лжедмитрия II было инспирировано польским королем Сигизмундом III или канцлером Великого княжества Литовского Львом Сапегой. Напротив, в конце июля 1607 года на смоленском рубеже были приняты посланники Речи Посполитой Станислав Витовский и князь Ян Соколинский, приехавшие договариваться о судьбе задержанных в Московском государстве пленных и о перемирии.

Самозванческая интрига развивалась с учетом интересов как русской оппозиции царю Василию Шуйскому, так и польско-литовской — королю Сигизмунду III. На стороне Лжедмитрия II пришли воевать прежде всего участники «рокоша» — внутренней междоусобной борьбы короля и шляхты в соседнем государстве. После поражения 6 июля 1607 года в битве под Гузовым, вольная шляхта была вынуждена выбирать, где ей служить дальше. И многих дорога привела в Московское государство, потому что рокошане и раньше были озабочены судьбой шляхтичей, оказавшихся в плену у царя Василия Шуйского. Поэтому, придя в Московское государство, они могли считать, что выполняют постановления съездов, принятые во время рокоша, в которых содержалось требование освободить свою «братью» из рук «москвы». Первыми русскими сторонниками Лжедмитрия II, кроме жителей Стародуба, стали бывшие участники боев войска Ивана Болотникова под Москвой, истомившиеся в ожидании своего царя. Самыми заметными людьми в этом первом войске самозванца, набранном к началу сентября 1607 года, стали его гетман Николай Меховецкий и казачий атаман Иван Заруцкий.

Когда царь Василий Шуйский завершал осаду Тулы, оказалось, что он должен вести борьбу на два фронта. 10 (20) сентября 1607 года Лжедмитрий II покинул Стародуб и выступил к Почепу, где «бояре и мещане приняли его с радостью» (по свидетельству служившего в войске самозванца мозырского хорунжего Иосифа Будилы). Дальнейший путь лежал к Брянску, и брянчане тоже вышли встречать возвратившегося царя. Однако на этот раз в дело вмешались сторонники царя Василия Шуйского. Под Брянском появился отряд во главе с головою Елизаром Безобразовым, служившим по этому «городу». Он сжег брянские слободы и лишил войско самозванца возможности собрать значительные припасы. Сам Лжедмитрий II встал лагерем у Брянского Свенского монастыря. Брянские события показали, что новому «царю Дмитрию» уже не подчинялись, только услышав его имя. Он должен был силою прокладывать себе путь, а войска в его распоряжении было по-прежнему немного. Начавшая было возрождаться интрига едва не заглохла. С первых же шагов в войске самозванца возник крупный конфликт. Вот как вспоминал об этом Иосиф Будило: «Того же года 6 октября, наше войско рассердилось на царя за одно слово, взбунтовалось и, забрав все вооружение, ушло прочь; только на утро оно дало себя умилостивить и возвратилось назад; ушло оно было уже три мили»[395]. От Брянска Лжедмитрию II пришлось отойти в сторону Карачева, где Лжедмитрия II очень кстати встретил отряд поджидавших его запорожских казаков. В дальнейших планах самозванца был поход через калужские земли в Тулу, где в тот момент была ставка царя Василия Шуйского.

Впереди Лжедмитрия II шел его гетман Николай Меховецкий и другие воеводы польско-литовского войска, они и добывали все новые победы. Так в октябре 1607 года «освободили» Козельск, захватив врасплох царского воеводу князя Василия Мосальского (это был, конечно, не известный фаворит первого самозванца князь Василий Рубец-Мосальский, а князь Василий Федорович Литвинов-Мосальский) и оборонявшийся гарнизон, после чего жители вышли встречать воевод самозванца «с хлебом и солью». Несколько дней спустя торжественная встреча ожидала в Козельске и самого Лжедмитрия II. Козельский успех был повторен в Белеве, а затем воеводы самозванца, как писал «Новый летописец», «Дедилов, и Крапивну, и Епифань взяша взятьем»[396]. Судя по разрядам, уже создалось впечатление, что «Северские и Украинные городы опять отложились»[397]. До встречи с главной ратью царя Василия Шуйского оставалось совсем немного времени, но тут самозванец получил известие о падении Тулы и в панике побежал от Белева обратно к Карачеву 17 (27) октября 1607 года[398]. В этот момент запорожские казаки не захотели дальше поддерживать неудачливого претендента и, набрав достаточно добычи, ушли зимовать домой. Самозванец тоже выбрал Путивль, за каменными стенами которого он мог бы отсидеться, как уже было когда-то, с его предшественником. Царь Василий Шуйский допустил в этот момент важнейший стратегический просчет. С.Ф. Платонов писал об этой ошибке царя Шуйского: «он решился дать своему войску «поопочинуть», вместо того, чтобы послать его в легкую погоню за бегущим Вором»[399].

Если сзади Лжедмитрия II подгонял страх, то навстречу ему шли все новые и новые отряды его польско-литовских сторонников. 700 человек конницы и 200 — пехоты пришли с Самуилом Тышкевичем, еще 500 всадников и 400 человек солдат — с Евстахием Валявским, ставшим канцлером, а впоследствии и гетманом самозванца[400]. Одни откликались на летние призывы самозванца, другие просто шли наудачу в Московское государство, потому что дома после окончания рокоша им уже не приходилось ждать для себя королевской милости. Ротмистр Николай Мархоцкий вспоминал, как «случай помог» собрать войско будущего нового гетмана самозванца князя Романа Ружинского в Речи Посполитой: «после рокоша остались целые отряды людей, сражавшихся как на стороне короля, так и на стороне рокошан. И когда прошел слух, что Дмитрий жив, к князю Рожинскому отовсюду потянулись люди. Всех нас собралось около четырех тысяч»[401]. Получался парадокс, чем дальше бежал Лжедмитрий II от Москвы, тем сильнее становилось его войско, в которое вливались все новые и новые отряды польско-литовских сторонников. Те, кто приходил к Лжедмитрию II, имели серьезные намерения, все это будущие герои страшных лет России — литовский князь из рода Наримунта Роман Ружинский, полковник Александр Лисовский. Им нечего было терять, полковника Лисовского, основателя войска запечатленных Рембрандтом «лисовчиков», вообще ждала в Речи Посполитой смертная казнь. А значит в Московском государстве их интересовало только «все или ничего», и Лжедмитрию II следовало бы уже тогда задуматься, кто к кому нанимается на службу?

Новые советники самозванца быстро поняли, что после роспуска войска под Тулой, до весны царю Василию Шуйскому не удастся собрать никакую армию. Они не пустили Лжедмитрия II на теплые путивльские квартиры, а вместо этого заставили повернуть свои силы к Брянску: «покаместа де у царя Василья учнут збиратца ратные люди, а мы де тот замок, шед, возьмем». Однако в этом городе, недавно присягавшем новому царю Дмитрию, уже сидели воеводы царя Василия Шуйского. С 9 (19) ноября 1607 года началась брянская осада, бои шли больше месяца и отличались, по свидетельству «Нового летописца» особенным ожесточением. Осажденные терпели «тесноту великую»: «яко за все бьющеся: за воду и за дрова; и глад бысть великой, яко начаша и лошади поедати».

В этот момент прославился брянский протопоп Алексей, служивший в Покровской соборной церкви (его двор «за городом» был сожжен, как и дворы других брянских жителей, чтобы их не использовали «воры»). Запись об его службе в осаде попала в послужные списки «116-го (1607/08) года», составленные воеводами боярином князем Михаилом Федоровичем Кашиным и Андреем Никитичем Ржевским, куда обычно вносились имена служилых людей. Протопоп Алексей «у крестного целованья всяких людей наказывал и крепил, и по сторожем по городу по ночам сторож дозирал, и про изменников и про лазутчиков боярину и воеводам сказывал, и гонцов к Москве промеж воровских полков из города за Десну реку проваживал и порукою по них имался, что тем гонцом к Москве з грамоты доходити». Но и это еще не все. Во время тяжелого голода и дороговизны, когда цена за четверть хлеба в Брянске достигала астрономических 60 рублей «и болши» (то есть была в двадцать раз выше, чем во время голодных 1601–1603 года), протопоп Алексей раздал «безденежно» целых 175 четвертей ржи, выкопанных из ям на его собственном дворе и его сестры. Причем безвестный герой Смуты сделал это тогда, когда решалась судьба брянской осады — 15 декабря 1607 года[402].

На выручку сидевшему в осаде войску удалось прислать из Москвы отряд под командованием одного из приближенных царя Василия Шуйского боярина князя Ивана Семеновича Куракина. Но решил дело маневр мещовского воеводы князя Василия Федоровича Литвинова-Мосальского, у которого был свой счет к Лжедмитрию II за поражение в Козельске. Даже в ряду множества битв эпохи Смуты действия отряда воеводы князя Василия Мосальского под Брянском выделяются своим необычным мужеством. Летописец оставил об этом не просто статью, а небольшую повесть, рассказывая, как зимою, «за десять дней до Рождества Христова» (около 14–15 декабря) вплавь, разгребая льдины, воины князя Мосальского форсировали Десну, спеша на помощь осажденным брянчанам: «аки дивие звери, лед розгребаху и плывуще за реку»[403]. Совместными усилиями ратным людям, осажденным в Брянске, вышедшим на вылазку, и геройскому отряду князя Василия Мосальского удалось отогнать «литовских людей» и «руских воров». Следом завернули такие холода, что подоспевшему войску боярина князя Ивана Семеновича Куракина уже не пришлось повторять великое купание в Десне. По установившемуся льду в Брянск были переправлены запасы (сыграл свою роль и такой необходимый тогда протопопов хлеб), и дальнейшая осада города стала бессмысленной, да и опасной из-за сильных морозов, погнавших, наконец, отряды Лжедмитрия II на зимние квартиры. Также пройдя в обратном направлении по льду Десны, они двинулись в Орел. В записках Иосифа Будилы осталась запись только об этом поражении от мороза в январе 1608 года: «Был большой холод; нельзя было удержаться войску в лагере; оно двинулось к Орлу»[404].

Царь Василий Шуйский мог праздновать победу, в разрядных книгах записали, что «подо Брянском воров побили», брянскому войску во главе с боярином князем Михаилом Федоровичем Кашиным и Андреем Никитичем Ржевским были посланы «за службу с золотыми». Героев брянской осады принимали в Москве у государева «стола», что было тоже знаком особой милости, а также наградили их шубою и кубком. Последняя награда рассорила воевод и дала повод воеводе Андрею Ржевскому, усмотревшему, что шуба его и кубок хуже, чем царские подарки боярину и первому воеводе князю Михаилу Кашину, подать местническую челобитную. Из нее выяснилось, что оборона Брянска целиком его заслуга: «ево-де, государь во Брянске лише имя было, а служба де была и промысл мой, холопа твоего; вели, государь, про то сыскат всею ратью». На свою просьбу воевода Андрей Ржевский получил отказ, ярко характеризующий представления той эпохи: «потому князю Михаилу дана шуба и кубок лутче твоего, что он боярин да перед тобой в отечестве честнее»[405]. Так царь Василий Шуйский умел терять расположение служивших ему подданных.

Орел и Кромы были какими-то заколдованными местами «бермудского треугольника» Смуты, где пропадала сила сначала царя Бориса Годунова, потом другого царя Василия Шуйского. И, наоборот, именно там возрождались замыслы обоих Лжедмитриев. Может быть, известная поговорка «Орел да Кромы — первые воры», родилась уже тогда, в начале XVII века, не без связи с тем, что эти города становились «воровскими» столицами в Смуту. Именно в Орле в начале 1608 года окончательно оформилось новое сильное антиправительственное движение, а из Кром войско гетмана князя Романа Ружинского договаривалось с самозванцем об условиях своей службы. Иллюзии того, что они идут служить настоящему Дмитрию, точнее, тому, кто когда-то правил в Москве, рассеялись очень быстро. При этом новый самозванец действовал так, как будто он действительно уже обладал московским престолом. Лжедмитрий II не сомневаясь расправился под Брянском с неким царевичем Федором Федоровичем, привезенным донскими казаками, показав, что не потерпит никакого соперничества. Когда послы князя Романа Ружинского приехали договариваться из Кром в Орел, то он лично выговорил им свое недовольство «на московском языке». «Я был рад, когда узнал, что идет пан Рожинский, — передавал речь самозванца один из участников посольства ротмистр Николай Мархоцкий, — но когда получил весть о его измене, то желал бы его воротить. Посадил меня Бог в моей столице без Рожинского первый раз, и теперь посадит. Вы требуете от меня денег, но таких же как вы, бравых поляков, у меня немало, а я им еще ничего не платил. Сбежал я из моей столицы от любимой жены и от милых друзей, не взяв ни деньги, ни гроша.

А вы собрали свой круг на льду под Новгородком и допытывались, тот я или не тот, будто я с вами в карты игрывал»[406]. Да, и в этот раз, и много раз впоследствии все будет крутиться вокруг жалованья наемникам, которое Лжедмитрий II будет всячески задерживать и не платить своему «рыцарству», видимо, полагая, что оно и так может захватить все необходимое грабежом. Войсковой круг под Новгород-Северским, о котором стало известно Лжедмитрию II, состоялся в начале похода отрядов князя Романа Ружинского в Московское государство. Тогда возвращавшиеся из Орла самые первые послы польско-литовского воинства только и могли «уклончиво» ответить своей братьи, что «он тот, к кому вы нас посылали». Потом, когда дело дошло до церемонии встречи «царем» всего войска князя Романа Ружинского в Орле, было уже не время пенять на то, что «рыцарство» введено в заблуждение. Все стороны отыгрывали свои роли в устраивавшем их спектакле, а значит приходилось мириться с тем чудовищно фальшивым гримом, который использовал самозванец.

Все раздражало в этом человеке гордое воинство. Начиная с самой первой встречи, когда Лжедмитрий II не захотел изменить своей привычке мыться каждый день в бане, «для здоровья», и заставил ожидать приема князя Романа Ружинского. Еще толком не договорившись о найме на службу, самозванец обвинял будущего гетмана в «измене». После этого не очень приятно было князю Ружинскому и всему воинству подходить и целовать руку московского «царя». На приеме, устроенном воинству, его несдержанный язык никого не щадил (в этом как раз было сходство с первым Лжедмитрием): «Во время и после обеда царь много беседовал с нами: спрашивал он и о рокошах, и о том, были ли среди нас рокошане. Наслушались мы и таких речей, и эдаких, даже и богохульства: говорил он, что не хотел бы быть у нас королем, ибо не для того родился московский монарх, чтобы ему мог указывать какой-то Арцыбес, или по-нашему — Архиепископ». Когда Лжедмитрий II впервые приехал в «рыцарский круг», то он как когда-то в Стародубе тоже начал с ругани: «Цыть, сукины дети, не ясно, кто к вам приехал». Ему все казалось, что спрашивают, «тот ли это царь»[407].

Волнения охватили обе части войска Лжедмитрия II. «Старая» — во главе с гетманом Меховецким, канцлером Валявским и конюшим князем Адамом Вишневецким (без него, как видим, не обошлось и в продолжении истории царя Дмитрия) теряла власть, а «новая» — под началом князя Романа Ружинского получала ее. А были еще интересы донских казаков, которыми командовал Иван Заруцкий. В конце концов гетман Меховецкий был смещен и ему под страхом смерти запретили возвращаться в лагерь Лжедмитрия II. При другом гетмане князе Романе Ружинском и дела самозваного царя пошли иначе, он стал представлять действительно настоящую угрозу царствованию Василия Шуйского.

Между тем, в отличие от Лжедмитрия I, второй самозванец был не один. У него была законная жена Марина Мнишек и для подтверждения своей легенды он обязан был показать, что и Мнишки его принимают за настоящего спасшегося царя. В январе 1608 года Лжедмитрий II впервые обратился с письмом к своему «тестю» сандомирскому воеводе Юрию Мнишку, продолжавшему находиться в ссылке в Ярославле. Тот, обнадеженный, стал строить планы на будущее. В «Дневнике Марины Мнишек» нет никаких сведений о получении этого письма, зато там упоминаются слухи о появлении в Москве листов Дмитрия. Посланник самозваного Дмитрия поехал также в Краков к королю Сигизмунду III. С новой силой и искусством стала разыгрываться история чудесного воскресения самозванца по мере изменений в орловском лагере самозванце, где польско-литовские отряды объединились со всеми теми, кто еще продолжал верить в возвращение Дмитрия.

А царь Василий Шуйский выбрал это время для того, чтобы жениться, его избранницей стала княжна Екатерина Петровна Буйносова-Ростовская (дочь белгородского воеводы, убитого в самом начале царствования Василия Шуйского). Во Дворце, следуя обычной традиции менять имена царских невест, она стала царицей Марией Петровной. Свадьба произошла 17 января 1608 года[408]. По меркам Московского государства его возраст — 55 лет — считался уже более, чем преклонным. Чуть меньше прожили другие цари — Иван Грозный и Борис Годунов. Женитьба происходила после долгого вдовства, а затем прямого запрета царя Бориса, опасавшегося, что в новом поколении князей Шуйских окажутся претенденты на престол, что создаст угрозу правления его сыну. Уже царь Дмитрий, по сообщению Жака Маржерета, хотел нарушить этот тяжелый и незаслуженный запрет, наложенный на старшего князя Шуйского, но произошел переворот, и вчерашний жених превратился из боярина в царя Василия Ивановича. Затем необходимость борьбы с врагами, в том числе личный поход царя Василия под Тулу на долгое время отодвинули вопросы о других государственных интересах, в том числе связанных с царской свадьбой. Вокруг царя Василия Шуйского за первое трудное время его правления стал складываться преданный круг, условно говоря, «молодого двора». Позднее, в 1610 году, властям Речи Посполитой будет представлен список «ушников, которые Московское государство в разоренье и в смуту приводили при царе Восилье, и с ним советовали». Эти люди не будут торопиться присягать ни королевичу Владиславу, ни королю Сигизмунду III, поэтому польско-литовская сторона будет считать их своими врагами, также как и их покровителя, царя Василия Шуйского, считавшегося главным недругом Речи Посполитой. Рассматривая этот список, можно обратить внимание, что самыми последовательными сторонниками царя Василия Шуйского были, в основном, очень молодые люди — вчерашние рынды и стольники, успевшие отличиться в сражениях с Иваном Болотниковым. Именно такую карьеру сделали первые в списке «ушников» бояре князь Иван Семенович Куракин (он сначала пострадал при Лжедмитрии I, а потом получил в возмещение земли погибшего вместе с самозванцем Петра Федоровича Басманова), князь Борис Михайлович Лыков, окольничий князь Данила Иванович Мезецкий. В приближении оказался и шурин царя Василия Ивановича, князь Иван Петрович Буйносов-Ростовский, сидевший «у кушанья»[409].

Как окажется впоследствии, свадьба царя Василия Шуйского не решит главной проблемы — продолжения династии не последует. Все это заставит современников внимательнее посмотреть на других князей Шуйских. Особенно на молодого князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, первого мечника, приближенного еще «царем Дмитрием». В царствование своего родственника князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский сумел подтвердить свои достоинства не одним только происхождением, но и службою. Он много раз выступал во главе правительственных полков во время борьбы с Болотниковым и тоже вошел в «ближний круг» царя Василия. Но, по местническому старшинству, преемником в случае бездетной кончины царя Василия становился не он, а царский брат князь Дмитрий Иванович Шуйский, женатый на дочери Малюты Скуратова — Екатерине Григорьевне. Князь Дмитрий Шуйский был одним из самых неудачливых воевод, проигравших все заметные сражения. В конце концов, вместо продолжения династии князей Шуйских, он в очень большой степени способствовал ее пресечению. Почему-то не он, а другой брат — князь Иван Иванович был на свадьбе царя Василия Шуйского «в отцово место» (в то время как княгиня Екатерина Григорьевна Шуйская занимала положенное ей первенствующее место). Может быть, не без связи с какими-то разногласиями в царской семье по поводу этой свадьбы возник слух, дошедший до воеводы Юрия Мнишка в Ярославле. Ему писал из Москвы некий пан Коморовский: «Дмитрий Шуйский возвратился, потеряв всякую надежду, из-под Алексина, упрекал царя, что тот женился, говоря: «Ты веселишься, а кровь невинная льется». Также сказал ему, что уже царствовать тебе осталось недолго, ибо не на кого тебе опереться, а поэтому подумай о себе и о нас, поклониться надо тому, кому царство по справедливости принадлежит»[410].

Весной 1608 года бои царских войск с армией Лжедмитрия И, собранной в Орле, стали неизбежными. Все могло бы решиться в битве под Волховом, куда боярин князь Дмитрий Иванович Шуйский пришел с собранным войском из Алексина, чтобы не дать новому самозванцу продвинуться от Орла дальше к Москве. Главный воевода надеялся на «глупость» польско-литовских сторонников Лжедмитрия II, но война не прощает, когда не уважают противника. Весь придуманный маневр состоял в том, чтобы заманить чужую конницу в небольшое болото, находившееся перед выдвинутым вперед полком и его обозом. Как вспоминал о действиях московских воевод участник этой битвы ротмистр Николай Мархоцкий, «они рассчитывали, что мы будем настолько глупы и неосторожны, что пойдем к ним не разузнав местности»[411]. Случилось по-другому и в результате двухдневных маневров царских полков 30–31 апреля 1608 года, часть артиллерии решили отправить назад в Волхов. Об этом стало известно Лжедмитрию II от перебежавшего к нему на службу каширского сына боярского Никиты Лихарева. По сообщению разрядных книг, «отъехали к вору… и иные многие, и бояре отпустили наряд в Волхов, видя в людях сумненье»[412]. В итоге вечером, «за три часа до темноты», случился бой в ходе которого пятнадцатитысячная рать князя Дмитрия Шуйского была разогнана гусарскими хоругвями (боевая единица польской конницы), ротами литовской шляхты («пятигорцами») и казаками, численность которых была на порядок меньше[413]. Бежавшее войско преследовали до самой Волховской засеки, где только и смогли скрыться убежавшие от погони служилые люди. Войско потеряло почти всех лошадей в засечных частоколах, обыкновенно ограждавших от набега татарской конницы.

Оставшиеся пешими дворяне и дети боярские уже не могли дальше воевать и разбежались по своим поместьям. Боярин князь Дмитрий Иванович Шуйский бросил на произвол судьбы гарнизон Волхова, где еще находилось около пяти тысяч людей. Появление в Москве остатков войска, разбитого Лжедмитрием II под Болховым, произвело самое гнетущее впечатление. «Новый летописец» написал об этом кратко и емко: «и бысть на Москве ужасть и скорбь велия»[414]. При этом в разрядные книги попала запись о том, что «царь Василей послал на встречю брата своего и всех бояр о здоровье спрашиват околничего Федора Васильевича Головина. И пришли бояре со всеми людми к Москве»[415], что можно было бы, не зная деталей, истолковать как встречу триумфаторов.

Но настоящий час триумфа в этот момент наступил не для бежавших с поля боя воевод, а для Лжедмитрия II. Оказалось, что его войско могло надеяться на нечто большее, чем непрерывная война в Северской земле. Впереди уже замаячили купола столичных церквей, и грядущее падение Москвы показалось делом совсем близкого будущего. Сначала новый царь Дмитрий договорился со своим войском, точнее, оно продиктовало ему условия, принятые на своем «круге». С Дмитрием у польско-литовского «рыцарства» была одна и та же история, он расплачивался с ними одними обещаниями. Гетман князь Роман Ружинский и все воинство увязли в торге с Лжедмитрием по поводу выплат за четверти года, которыми считалась их прошедшая и будущая службах Самозваный царь не отказывался заплатить, только собирался сделать это, «вернувшись» в Москву на трон. Николай Мархоцкий описал волховские уговоры Лжедмитрия И: «Он уверял, что заплатит и со слезами просил не оставлять его, говоря: «Я не смогу быть в Москве государем без вас, хочу если Бог меня утвердит в столице, всегда иметь на службе поляков: пусть одну крепость держит поляк, другую — москвитянин. Я хочу, чтобы все золото и серебро, сколько бы ни было его у меня, — чтобы все оно было вашим. Мне же довольно одной славы, которую вы мне принесете. А если уж изменить ничего нельзя, и вы все равно решите уйти, тогда и меня возьмите, чтобы я мог вместо вас набрать в Польше других людей». Этими уговорами он так убедил войско, что все к нему пошли с охотой»[416].

Войско самозванца двинулось к Москве, не встречая сопротивления. Пал Волхов, чьи защитники сначала присягнули самозваному царю и даже пошли под командованием гетмана князя Ружинского на Москву. Однако на подходах к столице, уже из Калуги, дворяне и дети боярские неволею присягавшие Лжедмитрию II, снова бежали к царю Василию Шуйскому. О таких перебежчиках «Новый летописец» писал, что «царь же Василий их пожаловал»[417]. Они же рассказали о реальной численности войска самозванца, взявшего царских воевод «на испуг» под Волховом. Создавалась парадоксальная ситуация, которую вскоре многие будут использовать. Оказывалось, что милость царя Василия Шуйского быстрее заслуживали не те, кто служил ему, не изменяя во многих походах. Заинтересованный в привлечении в осаду в столицу как можно больше людей, царь более щедро раздавал жалованье тем, кто недавно изменял присяге и снова вернулся к нему на службу. Лжедмитрий II был еще на подходе к Тушино, а «тушинские перелеты» уже появились в Москве.

Нового самозванца снова привела в Москву калужская дорога. На своем пути к столице Лжедмитрий II лишь ненадолго, по словам ротмистра Николая Мархоцкого, останавливался под Козельском и Калугой, где власть уже была в руках сторонников царя Дмитрия. Потом войско самозванца взяло можайский город Борисов и сам Можайск. Существует характерная деталь, которую не стоит упускать из виду. Первый самозванец шел во время своего похода к Москве с чудотворной Курской иконой Богоматери. Второй царь Дмитрий тоже усердно поклонялся православным святыням и, в частности, отслужил молебен знаменитому Николе Можайскому, чья деревянная скульптура стояла в надвратной Воздвиженской церкви Можайского кремля. На покровительство св. Николы надеялись и те, кто воевал на стороне царя Василия Шуйского, защищая Можайск, и те, кто осаждал его. Но сила была на стороне так называемого «царя Дмитрия», захватившего потом еще и Звенигород.

В Москве готовились к осаде уже с 20-х чисел мая 1608 года[418]. Были расписаны воеводы по полкам и на этот раз царь Василий Шуйский решился доверить оборону Москвы боярину князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому. Он был назначен главным воеводою Большого полка «против литовских людей» (характерно это настойчивое подчеркивание в разрядах борьбы именно с иноземцами) 29 мая, а с ним другие воеводы Иван Никитич Романов и князь Василий Федорович Литвинов-Мосальский, передовым полком командовал боярин князь Иван Михайлович Воротынский, а сторожевым — чашник князь Иван Борисович Черкасский (он не вовремя затеял местническое дело с князем Иваном Воротынским, но все же получил «невместную» грамоту)[419]. Они должны были защитить Москву от прихода войск самозванца, но для этого тогда войскам надо было еще встретить друг друга, а не разминуться где-нибудь по дороге. Пока царские воеводы стояли на речке Незнани, оказалось, что «вор же пойде под Москву не тою дорогою». «Новый летописец» описал, что в этот момент в полках под командованием боярина князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского возникла какая-то «шатость». Впрочем, причина волнений в войске была очевидна, кое-кто в нем «хотяху царю Василью измените». Автор летописи называет имена князя Ивана Катырева-Ростовского, князя Юрия Трубецкого, князя Ивана Троекурова «и иные с ними». Царь разослал родовитых зачинщиков мятежа по отдаленным городам и тюрьмам, несколько человек было казнено[420].

О самозванце было известно, что 3 июня «литовские люди, да с ними воры пришли в Вязему». Царское войско встречало их в тот момент «в Воробьеве»[421]. Лжедмитрий II подступил к столице, по сообщению Иосифа Будило, 14 (24) июня «в праздник св. Яна». Этим же днем в русских источниках датируется поход царя Василия Ивановича «против литовских людей и против воров», когда сам царь и главные воеводы бояре князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский и Иван Никитич Романов встали «на Ваганкове». Войско самозванца дважды приходило в Тушино, и в дневнике Будило говорится, видимо, уже о возвращении на позиции, чем-то не понравившиеся поначалу гетману князю Ружинскому. Первые же стычки с войсками Лжедмитрия II под Москвой датируются 9–10 июня, когда у Ростокино царские воеводы «с литовскими людми травилис». Когда войско Лжедмитрия II перешло из Тушино в Тайнинское, то там оказалось негде укрыться от наступавших царских войск. Сторонниками царя Василия были также перекрыты дороги в города Замосковного края. Поэтому царь Дмитрий вернулся в Тушино, и «начат тут табары строить». Разрядные книги, говорят о приходе литовских людей «в село Тушино», где они встали «у Спаса в монастыре», 19 июня 1608 года. Лагерь был устроен рядом с монастырем в том месте, где река Химка впадала в реку Москву. Иосиф Будило запомнил, что это было место «заросшее явором» (особым видом кленовых деревьев). Но все остальные с тех пор запомнили, что под этими, по научному, ложноплатановыми кленами (Acer pseudoplatanus) стояли войска ложного царя Дмитрия, получившего вечное прозвище «Тушинского вора».

Так Тушино на полтора года стало главной резиденцией Лжедмитрия II и всех тех, кто в Московском государстве еще продолжал думать об его возможном воцарении. Тому, что царь Дмитрий спасся, мало верили, так как собственными глазами видели его растерзанное тело на Лобном месте. Однако даже рядовые люди, такие, как пристав у Станислава Немоевского, вызванного из белозерского заточения в Москву, могли объяснить суть происходящего: «Верь мне твердо, что тот Димитрий, который при вас был государем в Москве, наверное убит, — говорил пристав Станиславу Немоевскому, объясняя за подаренную серебряную ложку причину остановки на дороге из Белоозера в столицу, — я сам был при этом. Но явился иной, который назвался им, и стал объявлять, что убили другого, а «я ушел», и очень много людей из наших пристало к нему, меньше бояр, больше народа. Вашей Литвы с ним 6000 человек, между ними знатнейшие — Вишневецкий и Рожыньский. С этою силою он подтянулся под город Москву и осадил в ней нынешнего великого князя Василия Ивановича всея Руси, а так как свободного проезда ни с одной стороны нет в городе, то указано с вами задержаться»[422]. За два года, проведенные в ссылке Станислав Немоевский и другие знатные пленники, которых готовили к отправке домой по договору о перемирии, не могли и представить, что жизнь так далеко ушла вперед. Они просто не поверили приставу, считая, что он их намеренно запутывает своим рассказом. Да и трудно представить, с чего бы это вдруг их надзиратель заговорил о том, что в скором времени все может измениться до такой степени, что они сами станут приставами у тех, кто их охраняет. Однако безымянный любитель польского серебра знал, зачем рискует головою и наводит мосты дружбы с теми, кого охраняет.

Московские воеводы встали на Ходынке, но какое-то время они не предпринимали активных действий. В столице продолжались переговоры о перемирии с послами короля Сигизмунда III и оставалась надежда уговорить отойти польско-литовское войско Лжедмитрия II от Москвы миром. Сами посланники Станислав Витовский и князь Ян Соколинский, объединившись с прежними послами Николаем Олесницким и Александром Госевским и воеводою Юрием Мнишком, долго препирались с московскими дипломатами по поводу того, что они не имеют никакого влияния на собравшиеся под Москвой хоругви, отказываясь называть их «изменниками». Представители Речи Посполитой настаивали: «те люди вошли в землю государя вашего, без ведома короля». Однако обещали полное содействие, как только будут отпущены из Московского государства. В итоге в запись о перемирии под давлением московской стороны был включен пункт о том, что «ныне в нашем государстве ваши князь Роман Ружинский, да князь Адам Вишневецкий и иные паны и ротмистры со многими Полскими и Литовскими людми, вшодчи в великие государства наши, водят с собою вора, называючи его тем же именем, как прежней убитой вор рострига называл царевичем Дмитреем Углетцким, и, сложась, те ваши люди с воры с нашими с изменники нашу землю пустошат и кровь хрестьянскую проливают». Король Сигизмунд III был обязан «тех людей… из наших государств вывести вскоре»[423].

Уже при обсуждении этого вопроса, польские дипломаты понимали, что у них, как и у короля, мало было шансов повлиять на тех, кто воевал вместе с Лжедмитрием II. Московские бояре на переговорах упоминали, кроме гетмана самозванца — князя Ружинского и князя Адама Вишневецкого, еще про Лисовского, «потому что он много зла в государя нашего земле починил». Тот, действительно, весной 1608 года прошел рейдом по рязанским землям через Ряжск и Михайлов. Отряд Лисовского взял и разграбил также два города, имевшие каменные укрепления — Зарайск и Коломну[424]. В Коломне им были взяты в плен епископ Иосиф и царский боярин князь Владимир Тимофеевич Долгорукий. Но имя Лисовского не попало в окончательный документ о заключении перемирия: «И послы говорили: «А Лисовского мы для того не написали, что он из земли государя нашего выволанец, и чести он своей отсужен, и в котором городе в нашем его поймают, и его там казнят; и имянно нам его писати непригоже»[425].

В июне 1608 года, перед приходом войска Лжедмитрия II в Тушино, послы Речи Посполитой действительно послали от себя уговаривать польско-литовское войско Петра Борковского, встретившегося с «рыцарством» под командованием гетмана князя Романа Ружинского в Звенигороде. Но из этого ничего не воспоследовало. Гонцу ответили: «Москвитяне прислали вас к нам не по доброй воле, и мы, коли уж сюда пришли, не намерены слушать ничьих уговоров. Надеемся с Божией помощью посадить в столице того, с кем пришли»[426]. Когда отряды Лжедмитрия II окончательно обосновались в Тушино, переговоры и увещевания продолжились, но в них стало еще меньше смысла. Хотя какое-то время в Москве тешили себя иллюзией, что заключенное перемирие и отпуск на родину послов Николая Олесницкого, Александра Госевского, а также сандомирского воеводы Юрия Мнишка с бывшей царицей Мариной Мнишек заставит «литовских людей» уйти из-под Москвы.

Гетман князь Роман Ружинский подыгрывал московской стороне и делал вид, что вступает в переговоры с посольскими гонцами в Тушино, которыми были весьма известные ротмистр Матвей Домарацкий и секретарь первого царя Дмитрия Ян Бучинский[427]. Позднее дипломаты и советники царя Василия Шуйского поняли, как они заблуждались. Отголоски обид слышны в известии «Нового летописца» о самом заметном после прихода Лжедмитрия II в Тушино сражении на Ходынке. «Прислаша же ко царю Василью к Москве ис Тушина от етмана от Ружинсково посланники о послах, кои засажены на Москве, — писал летописец. — Они же злодеи приходиша не для послов, но розсматривати, как рать стоит на Ходынке, и быша на Москве и поидоша опять в Тушино мимо московских полков». Интересно, что в таком же обмане обвиняли русских и в стане гетмана князя Романа Ружинского: «Москвитяне хотели напасть на нас, пока мы были заняты переговорами, решив, что мы ни о чем не подозреваем»[428].

«Ходынский бой» на день Петра и Февронии муромских 25 июня 1608 года долго потом поминали участвовавшие в нем служилые люди. «Московские люди» потерпели серьезное поражение, что окончательно позволило самозванцу укрепиться под Москвой. Князь Роман Ружинский, применил хитрость, и ударил на царских воевод тогда, когда они меньше всего этого ожидали. Основное войско продолжало стоять в Ваганькове, а на Ходынку пришел отряд под командованием известного воеводы князя Василия Федоровича Мосальского. В летописи говорилось, что после тревоги первых дней, пришло известие, «будто с посланники литовскими помирихомся». Это, якобы, и стало причиной того, что «начата нощи тое спати просто, а стражи пооплошахусь». О том, что битва началась «перед утреннюю зорею», когда литовские люди и «воры» пришли «скрадом», сообщали также разрядные книги. Русские и польские источники совпадают в деталях описания ходынского сражения. Действительно, еще 24 июня шли переговоры, но гетман князь Ружинский начал готовить внезапное ночное нападение на русское войско на Ходынке, описанное участником битвы Николаем Мархоцким. Разгром оказался очень серьезным, одних членов Государева двора было убито около 100 человек, а общий счет потерь шел на тысячи. В разрядах записали об этом дне: «грех ради наших мьногих дворан добрых и боярскую братью и детей побили, князей и детей боярских и стрельцов вьсяких чинов людей; и с тово дела отъехал воевода болшаго полку князь Василей Федорович Литвинов Масалской»[429]. День Ходынского сражения оказался длинным, о том, что «еще не вечер», гетман князь Ружинский и его войско узнали, как только бежавшие с поля боя царские полки оказались под Москвой и соединились со свежими силами. Тогда московское войско ударило на увлекшиеся погоней польско-литовские хоругви и погнало их обратно к Ходынке и в Тушино. Обратный удар был столь силен, что «побиваху их на пятинатцати верстах, едва в таборах устояху». Это не похвальба летописца, потому что Николай Мархоцкий тоже написал, что многие уже были готовы бежать из Тушина, видя перед собою смерть: «Как будто нам только и оставалось взывать: «Господи помилуй!». Но они выстояли в этот день, получили огромную добычу, которую делили несколько дней под похоронный плач, долетавший из Москвы. А еще Ходынка научила их тому, что выиграть в начавшейся войне сможет тот, кто будет лучше укреплен и готов к отражению внезапного нападения. Поэтому тушинский лагерь стремительно стал становиться походящим на город, туда свозили из близлежащих деревень избы, начали строить ограду, проездные башни и ворота.

Несколько дней спустя воеводы царя Василия Шуйского одержали победу в другом бою, на Медвежьем Броду, состоявшемся 28 июня 1608 года, Правда, полки под командованием бояр князя Ивана Семеновича Куракина и князя Бориса Михайловича Лыкова нанесли поражение лишь одной части войска самозванца, ходившей в поход с Лисовским. О разгроме донских казаков, пришедших из Рязанской земли с Лисовским, написал в своем дневнике Иосиф Будило: «Когда он подходил к Тушину и проходил мимо Москвы, то русские напали и разбили его, но он опять собрался с силами и пришел в Тушин»[430]. Приведенные под Москву пленники — зарайский протопоп, коломенские епископ Иосиф и боярин князь Владимир Тимофеевич Долгоруков были отбиты и оказались в Москве. Об этом написал «Новый летописец», составитель же разрядных книг запомнил другое. Он описал, что царским воеводам достались богатые трофеи: «козны денежный и запасу вин фрянчюских мьногое мьножество поймали». Воеводы не стали преследовать войско Лисовского, уже зная его способность к самым невероятным военным операциям и боясь, что он отступает для вида. Царские полки остались «у крепости, блюдяся, чаели тово, что Лисовской побежал для аманки, а ведет Лыкова на люди»[431].

На главную армию во главе с гетманом Романом Ружинским эти события влияния не оказали. Она продолжала укрепляться под Москвой, тем более, что вскоре туда стали прибывать заметные польско-литовские подкрепления из числа солдат так называемой Брестской конфедерации, воевавших в Инфлянтах (так назывались земли в Ливонии, на которые претендовала Речь Посполитая). Им не заплатил деньги за службу король Сигизмунд III, и тогда они захватили королевские владения в так называемое «приставство» и стали самостоятельно взимать в свою пользу полагавшиеся налоги. Чуть позднее с такой специфической формой получения заслуженного жалованья конфедераты и другие польско-литовские сторонники познакомят в России вольных казаков, и она им очень понравится. А пока в земли Московского государства заворачивали все новые и новые отряды ищущей легкой добычи шляхты. Они шли на помощь своим товарищам к Москве, получая одобрение «царя Дмитрия Ивановича», которому тоже было на руку укрепление его лагеря. Так в это время в польско-литовском войске окажутся еще такие заметные фигуры русской Смуты, как полковники Ян Петр Сапега и Александр Зборовский.

Свои воинские умения они смогли показать очень быстро. Именно полк Александра Зборовского выполнил то, чего безуспешно добивался от гетмана князя Романа Ружинского Лжедмитрий II после освобождения польских послов и Марины Мнишек. Их отпустили из Москвы в конце июля 1608 года, когда было заключено перемирие с Речью Посполитой на три с половиной года. По условиям перемирия бывшей царице возвращались ее свадебные подарки и украшения, а также все принадлежавшее сандомирскому воеводе Юрию Мнишку имущество, которое удалось разыскать. Но Марина Мнишек должна была отказаться от титула русской царицы и никогда больше не претендовать на него. Со всеми предосторожностями, кружной дорогой, через Переславль-Залесский и Дмитров, в сопровождении усиленной охраны, послов Николая Олесницкого и Александра Госевского и Мнишков отпустили на родину. Но они сумели доехать только до Бельского уезда, где на одном из станов вчерашние пленники повернули оружие против тех, кто их охранял и легко разогнали их своими саблями. Это отнюдь не была измена дворянских сотен, ведь русская охрана получила наказ провожать послов, а не убивать их. Дальше, по освобождении от навязанного сопровождения, пути послов разделились. Александр Госевский отправился на родину в Великое княжество Литовское, в уже близкий Велиж, а Николай Олесницкий с Юрием Мнишком еще задержались в Московском государстве.

Когда говорят о приезде Марины Мнишек в Тушинский лагерь, то обычно видят в этом еще одно подтверждение неуемного честолюбия и беспринципности жены Лжедмитрия I. Но так ли это? Во все время, начиная от договора самозванца о его женитьбе на Марине Мнишек, он вел свои дела с ее отцом сандомирским воеводою Юрием Мнишком. Полмесяца в Москве в начале мая 1606 года, когда Марина Мнишек была разлучена с отцом, она вначале находилась под назойливой опекой своей будущей свекрови. Потом Марина Мнишек была коронована русской царицей и провела свои лучшие дни во Дворце, но все это так стремительно окончилось катастрофой, что возвращение под покровительство отца стало лучшим избавлением и защитой. Во все время пребывания Марины Мнишек с отцом в ссылке в Ярославле она вела себя так, что в источниках о ней почти нет никаких упоминаний. Достаточно заглянуть в так называемый «Дневник Марины Мнишек», показывающий, наоборот, активное включение сандомирского воеводы во все дела. Он вел переговоры в Москве в Посольском приказе и одновременно вступил в тайную переписку с Лжедмитрием II. Именно Юрий Мнишек решил судьбу своей дочери, когда приказал повернуть царскую карету и ехать обратно к Москве.

Самое поразительное, что под Москвой не очень-то и желали приезда Марины Мнишек. Об этом достаточно откровенно потом рассказал ротмистр Николай Мархоцкий, написавший о том, что погоня за Мнишками посылалась из Тушино лишь для отвода глаз: «Сделали мы это не потому, что в том нуждались, а больше для вида: надо было показать москвитянам, что наш царь настоящий и поэтому хлопочет о соединении со своей супругой»[432]. А дальше получилось и вовсе комично. Один полковник Валявский, посвященный в деликатные детали сомнительного происхождения самозванца, делает все для того, чтобы не догнать царицу. Другой — Зборовский, из брестских конфедератов, только-только объявившийся в Тушино, видит во всей истории неплохой шанс отличиться и выдвинуться на службе у Дмитрия, что успешно и осуществляет. По дороге в Тушино Марина Мнишек попадает под охрану еще одного полка — Яна Петра Сапеги, и когда она снова объявляется под Москвой, то за ее спиной уже много людей договариваются о своих интересах. Лжедмитрий II и ее отец Юрий Мнишек между собою, Юрий Мнишек и Сапега друг с другом, и, наконец, брестские конфедераты с Тушинским царем. Остается только гадать, при чем тут Марина Мнишек? Она, искренне верившая, что едет к настоящему Дмитрию, не сумела скрыть своего жестокого разочарования при встрече с тем, кто назвался именем ее покойного мужа, едва не поставив под удар все расчеты окружавших ее лиц. В свите полковника Яна Сапеги тоже вели свой дневник и издевательски записали о нескольких предварительных встречах воеводы Юрия Мнишка со своим мнимым «зятем» (пан воевода ездил удостовериваться, тот он или не тот).

Первым делом обсуждались условия, на которых Марина Мнишек могла появиться в Тушинском лагере. Ввиду казавшегося близким занятия Москвы торжественный въезд царицы Марины Мнишек и смотр войска, собравшегося в Тушинском лагере, все же состоялись. У Марины Мнишек могло создаться впечатление, что жители Московского государства второй раз присягают своей царице[433]. Тем более, что для русских людей, все еще задававших вопросы о происхождении нового царя Дмитрия, воссоединение царя и царицы стало убедительным аргументом для перехода к нему на службу.

Между тем отъезды от царя Василия Шуйского из Москвы на службу в Тушино членов Государева двора начались уже в июле-августе 1608 года. Одним из первых 21 июля изменил стольник князь Михаил Шейдяков, еще несколько дней спустя 24 июля прямо во время боя («с дела») «отъехал» стольник князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, а 25 июля — еще один стольник князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский. Это только самые известные из имен, есть и другие лица, упомянутые в разрядных книгах. Особенно частыми такие отъезды должны были стать после «встречи» в Тушинском лагере «царя Дмитрия» со своей царицей Мариной Мнишек. У отъезжавших со службы царю Василию Шуйскому князей и дворян обычно конфисковывали их имущество, поместья и вотчины. Но они своей изменой могли быстро приобрести новый, более высокий статус, как это случилось с молодым князем Трубецким, ставшим боярином Лжедмитрия II, и затем, ввиду его более поздних заслуг в делах земских ополчений, удержавшего этот чин и при воцарении Михаила Романова. Противоядие против опал и конфискаций нашлось очень быстро, родилось явление, теперь хорошо известное, благодаря образному выражению «перелеты», пущенному в обиход (или подслушанному) Авраамием Палицыным.

В своем «Сказании» келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын описал фантасмагорическую картину, когда сначала служилые люди самых высших чинов — родственники и друзья встречались и пировали в Москве, а потом разъезжались кто куда, одни — на службу в царский дворец, другие — в стан самозванца. «На единой бо трапезе седяще в пиршествех во царьствующем граде, — пишет автор «Сказания», — по веселии же овии убо в царьския палаты, овия же в Тушинския таборы прескакаху!». Делалось это с умыслом (правда, как справедливо пишет, Авраамий Палицын, недалеким), чтобы обезопасить род от неприятностей в случае любого исхода борьбы: «И разделишася на двое вси человецы, вси иже мысляще лукавне о себе: аще убо взята будет мати градов Москва, то тамо отцы наши и братия, и род и друзи, тии нас соблюдут; аще ли мы соодолеем, то такожде им заступницы будем! — Полския же и Литовския люди и воры казаки тем перелетом ни в чем не вероваху…». Кроме того, на переездах из одного лагеря в другой можно было неплохо заработать, так как везде приезжавших встречали с распростертыми объятиями, раздавая им чины и чужие земли. Это именно в связи с таким безумным забвением крестоцелования (присяги) Авраамий Палицын создал великую формулу Смуты: «Царем же играху яко детищем, и всяк вышши меры своея жалования хотяше им же не довлеяше ни пять крат, ни десять даяний, но целовавше, и таинницы нарицаемии, животворящий крест Господень, ко врагом же прилагахуся, ив Тушине быв, тамо крест же Господень целовав и жалования у врага Божия взяв, и вспять во царьствующий град возвращахуся и паки у царя Василия болши прежняго почесть и дары и имения восприимаху и паки к вору отъеждаху. Мнози же тако мятуще всем государьством Росийским, не дважды кто, но и пять крат и в Тушино, и к Москве преяждяху». И горе было тем, кто принципиально не подаавался ни на какие соблазны измены, с нимя расправлялись в первую очередь, да так, что не чуждым иногда уважения к врагу полякам и литовцам становилось страшно при виде таких расправ: «внимаем о себе, братие, что сии Русаки друг другу содеевают, нам же что будет от них?»[434].

Осенью 1608 года наступил один из самых тяжелых периодов, апогей в истории Смуты. У полковника Яна Петра Сапеги были тоже очевидные гетманские задатки (он и станет гетманом Лжедмитрия II, но только позднее). Поэтому его вместе с другим «харизматичным» лидером полковником Александром Лисовским отправили из Тушино завоевывать Троице-Сергиев монастырь и поручили установить тушинский режим в Замосковном крае. С тех пор с «паном Яном Петровичем» познакомилось очень много русских людей, вступавших с ним в самую разнообразную переписку по делам управления городами, один за другим, переходившими на сторону тушинского царя Дмитрия. Но сначала они узнавали силу сабель сапежинских отрядов.

19 сентября 1608 года, завершив «банкетную» кампанию, когда «царик» и его гетманы беспрестанно совещались и упражнялись в питии по поводу приезда в лагерь «царицы» Марины Мнишек, войско самозванца начало военные действия. Крупный отряд, состоявший из 16 тысяч всадников, двинулся к Троице-Сергиеву монастырю. И в Тушино, и в Москве понимали, что падение монастыря вызовет национальную катастрофу для одних и станет прологом победы для других. Монастырь был духовным центром Московского государства, и средоточием огромной казны. Остаться без покровительства Троицы и отдать в поругание «отеческие гробы» было невозможно (монастырь был усыпальницей представителей самых знатных родов, напомню, что именно там перезахоронили останки царя Бориса Годунова). Вдогонку за войском Яна Сапеги были посланы полки воевод во главе с царским братом боярином князем Иваном Ивановичем Шуйским. 23 сентября 1608 года состоялась еще неудачная для царя Василия Ивановича битва у деревни Рахманцево. Хотя неудачной поначалу она была и для отрядов Сапеги, там по сведениям летописца «многих литовских людей побиша и поимаша». Фортуна повернулась лицом к сапежинцам и они могли ответить и рассеять московское войско, после чего «бояре ж приидоша к Москве не с великими людьми, а ратные люди к Москве не пошли, разыдошася вси по своим домом»[435]. Отчаянные попытки остановить войско Яна Сапеги все же сделали свое дело, и монастырские власти во главе с архимандритом Дионисием и воеводою князем Григорием Борисовичем Долгоруким уже знали, что их не оставят одних отражать начавшуюся осаду Троице-Сергиева монастыря.

Поражение в рахманцевском бою имело другое следствие, после него служилые люди возвращались не в Москву, а по своим городам. В обычное время было бы достаточно ссылок на начинавшуюся осеннюю распутицу, необходимость пополнить запасы и… мало ли еще каких причин не изобретали дворяне и дети боярские, чтобы не возвращаться на службу. Но для царя Василия и столицы, рядом с которой в Тушино находилось сильное и боеспособное войско Лжедмитрия II, наступали самые тяжелые дни. Он оставался один на один со своими врагами. Автор «Карамзинского хронографа» арзамасский дворянин Баим Болтин писал: «с Москвы дворяне и дети боярские всех городов поехали по домам, и осталися Замосковных городов немноги, из города человека по два и по три; а Заречных и Украинных городов дворяне и дети боярские, которые в воровстве не были, а служили царю Василию и жили на Москве с женами и детьми, и те все с Москвы не поехали и сидели в осаде и царю Василью служили, с поляки и с литвою, и с рускими воры билися, не щадя живота своего, нужу и голод в осаде терпели»[436].

Осенью 1608 года настало время выбора для всего государства. Теперь линия политического разлома проходила повсюду. Люди, узнававшие о приходе «царя Дмитрия Ивановича» в Тушино под Москвой, могли не догадываться, что это еще один самозванец. Однако, присылавшиеся из Тушино отряды «помогали» сделать им нужный выбор. Судя по всему, тушинцы, кроме планов расхищения Троицы, имели виды и на владычную казну в Суздале, Ростове, Коломне, Переславле-Рязанском, Твери; Вологде, Пскове, Новгороде, Казани, Астрахани, словом, во всех городах-центрах епархий. Овладев, где это удавалось, такими малыми «столицами», тушинцы продолжали экспансию и на другие города, используя поддержку присягавших им местных архиереев, подчиняли крупные монастыри и близлежащую округу. Модель подобного захвата была впервые опробована в Суздале. «Новый летописец» писал «Об измене в Суждале» сразу же за статьей о начале осады Троицкого монастыри. Перешедшие на сторону «Тушинского вора» суздальцы целовали крест самозванцу и «архиепискуп Галахтион за то не постоял». Сапега из-под Троицы прислал в Суздаль полковника Александра Лисовского, который, сразу же установил там тушинский режим и посадил подчинявшегося Лжедмитрию II воеводу Федора Плещеева. Другой отряд, посланный из войска Яна Петра Сапеги из-под Троицы, захватил и разграбил Ростов в начале октября 1608 года, «потому что жили просто, совету де и оберетанья не было». И там тоже был взят в плен ростовский и ярославский митрополит Филарет.

Об этих событиях писали в городовых грамотах, которыми стали обмениваться своеобразные «городовые советы», создававшиеся в условиях начинавшегося двоевластия в стране: «и литовские де люди Ростов весь выжгли и людей присекли, и с митрополита с Филарета сан сняли и поругалися ему, посадя де на возок с женкою да в полки свезли»[437]. Еще одно свидетельство о подневольном приезде митрополита Филарета в Тушино содержится в «Сказании Авраамия Палицына»: «сего убо митрополита Филарета исторгше силою, яко от пазуху материю, от церкви Божия, и ведуще путем нага и боса, токмо во единой свите, и ругающеся, облкоша в ризы язычески и покрыша главу татарскою шапкою и нозе обувше в несвойствены сапоги». Однако, несмотря на такие издевательства, митрополит Филарет остался в тушинском лагере и получил там почетный чин патриарха. Должен был как-то объяснить это и Палицын: «Приведену же бывшу ко лжехристу и к поляком, советовавше же врази, ди им инех прелстят, и хотяще к своей прелести того притягнути, — и нарицают его патриарха, и облагают всеми священными ризами, и златым посохом почествуют, и служити тому рабов, якоже и прочим святителем даруют»[438]. Факт остается фактом, каким бы путем ни появился Филарет в Тушино, никого другого более родовитого, чем он, в окружении самозванца не оказалось. Несомненно, что нахождение в Тушино митрополита Филарета влияло на выбор разных городов в том, присягать или нет царику.

Тушинский самозванец пытался поставить под свой контроль все города, окружавшие столицу, и как можно дальше продвинуть форпосты по идущим от Москвы дорогам. Первой оказалась захваченной дорога через Александрову слободу, Переславль-Залесский, Ростов на север Замосковного края. Следующим после Ростова пал Ярославль. Как писали в тех же городовых грамотах, «а из Ярославля де лутчие люди пометав домы своя разбежалися, а чернь со князем Федором Борятинским писали в полки повинныя и крест де целовали, сказывают, царевичу князю Дмитрею Ивановичу». Это означало, что в городах начинался раскол, дополнявшийся социальной рознью. После перехода того или иного города на сторону тушинского царика следовала посылка представителей присягнувшего самозванцу города с челобитной Лжедмитрию II. Дневник Яна Петра Сапеги упоминает о таких приездах с повинными в октябре 1608 года из Переславля-Залесского, Юрьева-Польского, Ярославля, Углича, Ростова, Владимира, Вологды. Дальше следовала посылка в присягнувшие города тушинских воевод, после чего жители Московского государства узнавали истинную цену новоявленных правителей, озабоченных одним — быстрым обогащением.

Так по всему северу городовые общины пересылали грамоты о том, что произошло после присяги в Вологде тушинскому царю. Туда очень скоро привезли и зачитали на городской площади грамоту (текст записан со слов человека, слушавшего объявление этой грамоты): «Велено собрати с Вологды с посаду и с Вологодского уезда и со архиепископских и со всяких с монастырьских земель с сохи по осми лошадей с саньми, и с верети, и с рогожами, да по осми человек с сохи, а те лошади и люди велено порожжие гонити в полки». Кроме обременительной подводной повинности, наложенной на церковные земли, Вологодский посад и уезд обязаны были поставить с каждой выти (податной единицы) огромное число разных продуктов, несколько утомительное перечисление которых, вероятно, было заготовлено каким-то тушинским Фальстафом: «столового всякого запасу, с выти, по чети муки ржаной, по чети муки пшеничной, по чети круп грешневых, по чети круп овсяных, по чети толокна, по чети сухарей, по осмине гороху, по два хлеба белых, по два ржаных, да по туше по яловице по болшой, да по туше по баранье, по два полти свинины свежия да по два ветчины, да по лебедю, да по два гуся, по два утят, по пяти куров, по пяти ососов, по два зайца, по два сыра сметанных, по ведру масла коровья, по ведру конопляного, по ведру рыжиков, по ведру груздей, по ведру огурцов, по сту ретек, по сту моркови, по чети репы, по бочке капусты, по бочке рыбы, по сту луковиц, по сту чесноку, по осмине снедков, по осмине грибков, по пуду икры черныя, да по осетру по яловцу, да по пуду красныя рыбы, да питей по ведру вина, по пуду меду, по чети солоду, по чети хмелю». Все это добро надо было везти в Тушино на других подводах, взятых у мирских уездных людей. Иногда такие грубые «материальные» детали лучше всего объясняют высокую политическую материю. Выслушай присланный указ, «вологжане против тех грамот ничего не сказали, а иные многие заплакали, а говорят де тихонько друг с другом: хоти де мы ему и крест целовали, а токо б де в Троицы славимый милосердый Бог праведный свой гнев отвратил и дал бы победу и одоление на враги креста Христова государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу всея Руси»[439].

Аппетиты тушинских правителей узнавали на себе и другие города, по каким-либо причинам (чаще всего под давлением польско-литовских отрядов и казачьих станиц) отказывавшиеся от присяги царю Василию Шуйскому. На сторону Лжедмитрия II перешли вслед за Суздалем и Владимиром другие близлежащие города по Оке — Муром и Касимов с царем Ураз-Мухаммедом. Угроза перехода под тушинский протекторат нависла над Нижним Новгородом. Рать боярина Федора Ивановича Шереметева, безуспешно пытавшаяся привести к присяге царю Василию Шуйскому Астрахань, зимой 1608/1609 года находилась в Чебоксарах и прикрывала Нижний Новгород от наступления с «Низа». Сами же нижегородцы организовали первое ополчение во главе с воеводами князем Александром Андреевичем Репниным и Андреем Семеновичем Алябьевым и воевали вокруг города, чтобы отстоять его от набегов сторонников тушинского самозванца.

Другими городами, последовательно поддерживавшими царя Василия Шуйского, были Переславль-Рязанский, где находился на воеводстве думный дворянин Прокофий Петрович Ляпунов, и Смоленск во главе с боярином Михаилом Борисовичем Шеиным. Но вся подмосковная округа находилась уже во власти тушинцев. Сложная ситуация была и в городах от Немецкой украйны. Псков очень рано перешел на сторону Лжедмитрия II. А Новгород Великий удерживался благодаря присутствию посланного туда набирать вспомогательное шведское войско боярина князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Словом, Йосиф Будило имел все основания написать: «отказывалась от Шуйского и поддавалась тому царику вся земля»[440].

В самом Тушино осенью 1608 года творился Лукуллов пир. Николай Мархоцкий писал об этом благодатном для сторонников царя Дмитрия времени, забывая, что оно было оплачено горькими слезами ограбленных и ввергнутых в междоусобное противостояние жителей Московского государства. «С волостей, разделенных на приставства, везли нам воистину все, что только душа пожелает, и все было превосходным, — писал автор «Истории Московской войны». — Подвод приходило на каждую роту до полутора тысяч. Имея множество подданных, стали мы строиться основательно, рассчитывая на суровую зиму: в окрестных селениях брали дома и ставили в обозе. Некоторые имели по две-три избы, а прежние, земляные, превратили в погреба. Посреди обоза построили царю с царицей и воеводой достойное жилище и стал наш обоз походить на застроенный город»[441]. Но и этого оказалось мало, польско-литовское воинство, окружавшее «царя Дмитрия», уже забыло о своих целях, увлеченное легкостью грабежа. Оно ревниво смотрело на всех соотечественников, кто приезжал в Тушино, начиная с самого сандомирского воеводы Юрия Мнишка и окружения царицы Марины Мнишек, ради освобождения которых они когда-то и шли в Московское государство. Поэтому бывшие польско-литовские пленники, попадая под Москву, стремились скорее возвратиться на родину, а не оставаться во враждебном окружении алчущих добычи «рыцарей». Но алчность шляхты многократно усиливалась в действиях рядовых солдат — «пахоликов», никогда и не думавших о высоких материях службы. Эти уже открыто уходили от своих панов, ничего не получая от нещедрого тушинского царика. Они захватили тушинскую канцелярию, написали грамоты по городам и поехали собирать дань и «поносовщину» с товаров (то есть изымали у каждого человека, где находили, часть его имущества). Наиболее дальновидные, такие как ротмистр Николай Мархоцкий, предупреждали о последствиях, но его вспомнили недобрым словом тогда, когда отовсюду стали приходить известия о расправе со сборщиками дани и о возвращении городов на сторону царя Василия Шуйского.

Зимою 1608/1609 года для царя Василия Ивановича опять наступим» время тяжелой борьбы с изменниками, поддержавшими «царя Дмитрия» почти по всей стране. Было неясно, как можно справиться со столь глубоко проникшим недовольством его правлением. Поэтому тушинские грабежи стали, как это ни странно выглядит, спасительными для правительственной стороны. В окружных грамотах царя Василия Шуйского рассылавшихся из Москвы, очень умело объясняли действия «воровских» отрядов — как борьбу против православной веры: «А ныне и сами не ведаете, кому крест целуете и кому служите, что вас Литва оманывает: а то у них подлинно умышлено, что им оманути всех и прелстя наша крестьянская вера разорит, и нашего государьства всех людей побити и в полон поимати, а досталных людей в своей Латынской вере превратиша». Ссылаясь на тушинский порядок, царь Василий Шуйский отвращал своих подданных от присяги тому, кто раздирает на части Московское государство: «а ныне Литовские люди нашего государьства все городы и вас всех меж собою поделили по себе и поросписали, кому которым городом владети; и тут которому быти добру, толко станет вами Литва владели». От царя шли обещания наград, прощение тем, кто «исторопясь», «неволею» или по неведению целовал крест тому, кто назвался именем Дмитрия. О сидевших в осаде в Москве людях говорили, что они «все единомышленно хотят за святыя Божии церкви и за всю православную крестьянскую веру с воры битися до смерти». Всем, кто поддержит эту борьбу и «на воров помощь учинит», обещалось такое «великое жалованье, чего у вас и на разуме нет»[442].

В городах Московского государства уже поняли, с кем они имеют дело и там началось обратное движение в поддержку царя Василия Шуйского. Сделать это было непросто, потому что раскол, произошедший в городах и уездах, коснулся местных дворянских обществ, столкнул между собою «лучших» и «молодших» посадских людей. Одни крестьяне никуда не бежали и не покидали своих мест, для них единственный выход оставался в самообороне. Посадские же люди, убегали и искали приюта в других городах, где их не могли достать тушинские мытари. Уездные дворяне и дети боярские, напротив, превратились в кондотьеров не хуже презираемой «литвы». Было так, что представители одного и того же служилого «города» и даже родственники могли сидеть в осаде в Москве и Троице-Сергиевом монастыре, а также воевать на стороне «Тушинского вора». Когда в ноябре-декабре 1608 года от самозванца отложились Ярославль, Кострома, Галич и другие крупные центры Замосковного края, то дворянам этих уездов пришлось воевать друг с другом!

Нижегородское ополчение воеводы Андрея Семеновича Алябьева, ходившее походами на Арзамас, Муром, Касимов, вступало в бои с отрядами под предводительством дворян из Владимира и Суздаля, воевавших на стороне Лжедмитрия II. Вообще, это забытое нижегородское ополчение сыграло тогда ключевую роль в борьбе с тушинцами в центре страны, ему удалось отбить крупный штурм Нижнего Новгорода 2 декабря 1608 года и начать ответное наступление. Когда весть об этих успехах нижегородцев достигла Москвы, то к гам прислали царскую грамоту 9 января 1609 года, в которой их «похвалили» за «службу и раденье», проявленные в осаде и обещали «великое жалованье» (придачи поместных и денежных окладов служилым людям и льготу, а также беспошлинную торговлю посадским людям). Царь Василий Шуйский извещал о том, что происходит в Москве, убеждая, что у них «все здарова, и в людцких и в конских кормех всяким нашим ратным и служилым людем нужи никакие нет»[443]. Из грамоты становится понятно, что основная надежда в столице возлагалась на ожидание подкреплений: «немецких людей» с боярином князем Михаилом Васильевичем Скопиным-Шуйским и русского ополчения из Новгорода Великого, отрядов, шедших с «Низа» с боярином князем Федором Ивановичем Шереметевым, и смоленскую рать. Но князь Скопин-Шуйский находился далеко и только начинал переговоры со шведами о наборе вспомогательного войска, боярину Михаилу Борисовичу Шеину нельзя было оставить смоленских укреплений, а боярин Федор Иванович Шереметев увяз в боях с «ворами» под Чебоксарами. Битвы с ними иногда превращались в побоище, как это случилось под Свияжском 1 января 1609 года при подавлении выступления «татар», «мордвы» и «черемисы» из «Понизовых» городов: «и топтали их, и кололи, что свиней, и трупу их положили на семи верстах»[444].

Время правления царя Василия, почти все прошедшее в междоусобных войнах, заставляло думать о том, что «земля» может успокоиться только со сменой царя. Появились ходоки к патриарху Гермогену, пытавшиеся уговорить его, чтобы он, в свою очередь, способствовал добровольному уходу царя Шуйского. «Новый летописец» оставил какие-то сумбурные сведения об агитации нескольких дворян, пытавшихся поднять Боярскую думу против царя Василия Ивановича. Среди возмутителей спокойствия оказались верейский выборный дворянин князь Роман Иванович Гагарин, ходивший походом «на Северу» против царевича Петрушки, небезызвестный рязанец Григорий Федорович Сунбулов, пожалованный в московские дворяне после отъезда из болотниковских отрядов под Москвою, а также московский дворянин Тимофей Васильевич Грязной, назначавшийся «головою» в боях с воровскими полками под Москвою в 1606 году. Все эти дворяне объединились в одном стремлении свести с престола царя Василия, но убедить открыто выступить против него смогли только боярина князя Василия Васильевича Голицына. Это тоже было немало, если вспомнить действия князей Голицыных под Кромами в 1605 году и принятие ими присяги первому «царевичу Дмитрию». Однако царь Василий Шуйский сам вышел на Лобное место в окружении бояр, приехавших из войска, стоявшего под Москвою. Тогда царю Шуйскому удалось отстоять свою власть, но многие «побегоша из города», боясь расправы, «и отъехаша из Тушино человек с триста»[445].

Новое выступление, видимо, произошло «в субботу сыропустную» 25 февраля 1609 года. После этого «к бывшим братиям нашим», то есть ко всем, кто поддерживал самозванца, обратился с своими посланиями патриарх Гермоген. Он укорял их: «не свое ли отчество разоряете, ему же иноплеменных многия орды чюдишася, ныне же вами обругаемо и попираемо». Патриарх убеждал перестать поддерживать тушинского «царика» и обещал, что «о винах ваших у государя упросим». А как пример царского милосердия приводил пример с вышеописанными событиями накануне Великого поста: «и которая ваша братья, в субботу сыропустную, восстали на него государя и ложныя и грубныя слова изрицали, яко же и вы, тем вины отдал и ныне у нас невредимы пребывают и жены ваши и дети також во свободе в своих домех пребывают». Некоторые подробности февральских событий 1609 года содержатся в другом послании патриарха Гермогена: «На царя же восстание их таково бе порицаху бо нань, глаголюще ложная, побивает де и в воду сажает братию нашу Дворян и детей боярских, и жены их и дети в тайне, и тех де побитых с две тысячи; нам же о сем дивящеся и глаголющим к ним, како бы сему мочно от нас утаитися, и их вопрошающим: в каково время и на кого имянем пагуба сия бысть?». Со слухом о тысячах людей, которых хотели казнить «посажением» в воду, патриарх Гермоген легко помог справиться царю Василию Шуйскому. Сложнее было спорить с посланиями, появлявшимися из Тушино и адресованными московскому «миру». В таких грамотах более умело выделялись слабые места правления царя Шуйского: «князя де Василья Шуйского одною Москвою выбрали на царство, а иные де городы того не ведают, и князь Василей де Шуйской нам на царстве нелюб и его де Для кровь льется и земля не умирится, чтоб де нам выбрати на его место иного царя». Отвечая на этот, использованный тушинцами в своих целях справедливый, в общем, упрек о скоротечном избрании на царство Василия Шуйского, патриарх Гермоген создал формулу русского централизаторского самодержавия: «дотоле Москве ни Новгород, ни Казань, ни Астарахань, ни Псков, и ни которые городы не указывали, а указывала Москва всем городом». Оспорил он и то, что те, кто открыто выступил против царя Василия в Москве выражают мнение «мира»: «немногими людми восстали на царя, хотите его без вины с царства свесть». Действительно, по представлениями Смуты, мало было самим выйти к Лобному месту для начала переворота, надо было, чтобы такое выступление обязательно поддержали бояре: «И те речи были у вас на Лобном месте, в суботу сырную, да и разъехались иные в город, иные по домом поехали, потому что враждующим поборников не было и в совет их к ним не приставал никто»[446].

Другое выступление против царя Василия Ивановича стало ударом с той стороны, с которой он меньше всего мог ожидать. В Москве был открыт заговор боярина Ивана Федоровича Крюка-Колычева, якобы, замышлявшего убить царя Василия Шуйского в Вербное воскресенье 9 апреля 1609 года. «Новый летописец» писал об этом: «Боярин Крюк-Колычов, на него сказал царю Василию Василей Буторлин, что он умышляет над царем Василием и в Тушино отпускает. Царь же Василей повеле поимати, и многих людей с ним переимаху и ево и многих людей пытаху; и после пытки его повеле казнить на Пожаре, а кои в ево деле были, посадиша по тюрмам». Необычным здесь было то, что в измене был обвинен один из самых приближенных к царю Василию Шуйскому бояр. Ивана Федоровича Крюка-Колычева называли даже «временщиком» этого царствования. И вот его звезда закатилась из-за каких-то очень темных обстоятельств. Слишком, видимо, уже был раздражен и обескуражен царь Василий Шуйский многочисленными изменами, поэтому поверил доносам на ближайшего боярина. Личность же доносчика была известна современникам, характерно, что среди всех отрицательных эпитетов, которыми награждали «ушников» царя Василия, о Василии Бутурлине давали самый нелицеприятный отзыв: «Стольник Василий Иванов сын Бутурлин. А такова вора и довотчика нет, и на отца своего родного доводил». Из расспросных речей подьячего Московского судного приказа Матвея Чубарова, бежавшего в Тушинский стан, известно, что заговор вроде был, но пытали одного боярина Ивана Федоровича и он никого не выдал. Слухи же ходили самые разные, вплоть до того, что «царю Дмитрею Ивановичю всеа Руси» «прямят» и другие близкие царю Василию Шуйскому бояре князь Борис Михайлович Лыков и князь Иван Семенович Куракин. Снова обозначилось отрицательное отношение к царствованию Шуйского бояр и князей Василия Васильевича и Андрея Васильевича Голицына. Даже после казни Ивана Крюка-Колычева в Москве продолжали ходить слухи о возможном убийстве царя и «замятие», то ли на Николин день 9 мая, то ли на «Вознесеньев» — 25 мая. Все видели, как «дети боярские и чорные всякие люди приходят к Шуйскому, с криком и вопом, а говорят, до чево им досидеть? Хлеб дорогой, а промыслов никаких нет, и ничего взяти негде и купити не чем. И он у них просит сроку до Николина дни, а начается де на Скопина, что будтось идет к нему Скопин с немецкими людми»[447].

Немного поправились дела царя Василия Шуйского, когда к нему в самом начале мая 1609 года вернулись некоторые перебежчики, в том числе князь Роман Иванович Гагарин. Теперь он с той же силой убеждения, как поднимал бояр против царя Василия Шуйского, говорил про самозванца: «прямо истинный Вор, а завод весь Литовского короля, что хотят православную христианскую веру попрати; а то в таборех подлинно ведомо, что в Нов город пришли Немецкие люди, а Литву от Нова города отбили прочь». Эти же речи подтвердил выехавший вместе с князем Романом Гагариным к царю Василию Шуйскому литовский ротмистр Матьяш Мизинов[448]. Получив такое точное подтверждение своих ожиданий со стороны противника, многие поостереглись уезжать из столицы в Тушино и стали ждать прихода новгородской рати. Тем временем царь Василий Иванович раздавал обещания исправить злополучный «холопский вопрос», продолжавший портить отношения служилых людей между собою. Законодательная деятельность тогда почти прекратилась. Какой смысл был в ней, если царь не распоряжался едва ли не половиной своего царства. Но от 21 мая 1609 года известен указ о закреплении за старыми владельцам тех холопов, которые служили «безкабално лет пять, или шесть, или десять и болши» (то есть, примерно с Уложения 1597 года, исключая самые спорные голодные годы). Необычной была фраза, которой оканчивалась статья: «А о том рекся государь говорить з бояры»[449]. Это означало, что царь Василий Шуйский раздавал любые обещания, чтобы удержаться у власти.

В итоге именно князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский оказался главным спасителем царя Василия Шуйского. В самом конце февраля 1609 года в Выборге стольником Семеном Васильевичем Головиным и дьяком Сыдавным Васильевым были заключены договоренности с представителями шведского короля Карла IX об оказании поддержки и найме военной силы[450]. «Цена» этого договора оказалась высока. Россия теряла город Корелу, истощала казну на уплату жалованья наемникам, приход вспомогательного войска угрожал Пскову и Новгороду, из которых в Швеции мечтали создать новую провинцию. Но едва ли не серьезнее были изменения в тональности переговоров, которые нельзя было не заметить. Со времен Ивана Грозного, писавшего острые послания шведским правителям, в отношении к Швеции с ее неустройством в династических делах господствовал поучительный тон. Того же Карла IX, пока он не короновался в 1607 году, называли в дипломатических документах Арцыкарло, «арцук» (герцог), но не король. В ответ на предложения помощи, присланные с шведским гонцом Берндтом Ниманом, после поражения болотниковцев под Тулою, снисходительно отвечали: «И ныне во всех наших великих государствах смуты никакие нет… Да и самому тебе Арцыкарлу то ведомо, что у нашего царского величества многие неисчетные русские и татарские рати и иных земель, которые нам великому государю служат»[451]. Год спустя договоренности заключались с «велеможнейшим» и «высокороженым» королем Карлом.

Важно было и то, что обращение за помощью к сопернику короля Сигизмунда III в правах на шведский престол рассматривалось в Речи Посполитой как смертельное оскорбление. Да и было, по сути, таковым, потому что шведский король Карл IX уже несколько лет пытался организовать коалицию с Московским государством и Крымом. В начале 1609 года это удалось, потому что в Москве одновременно договорились о приходе на помощь других своих «злейших» друзей из Крымского ханства. Отныне настоящая война Речи Посполитой с Московским государством становилась делом времени. Правда, сейм, заседавший в то же время, когда в Выборге заключали договор «с врагом моего врага», однозначно высказался против такой войны, не дав королю Сигизмунду III полномочий на использование войска. Тогда он начал приготовления к войне по своей инициативе, рассматривая ее как еще один аргумент в своей борьбе с мятежной шляхтой, не до конца успокоившейся после славных рокошанских времен.

Вспомогательное войско из Швеции, состоявшее из «фрянцузшков, аглинцов, немец цысаревы области, свияс и иных многих земель»[452] пришло в Московское государство очень быстро после заключения выборгских договоренностей. Приход многотысячного отряда иностранных наемников, не знакомых с обычаями и политическими обстоятельствами чужой страны, тоже стал испытанием и для власти царя Василия Шуйского, и для его подданных. Предвидя возможные эксцессы, еще в Выборге записали в договор статьи, устанавливающие своеобразный кодекс поведения «немецких» ратных людей, приходивших «на Русь, на помочь». Их обязывали «церкви и монастыри не разоряти, ни грабити, и их иконам и образом не поругатися». Надо было обговорить и то, что иностранцам придется воевать с русскими людьми, оказавшимися на стороне «Вора». Конечно, воеводы царя Василия Шуйского не хотели, чтобы их обвинили в том, что они убивают православных христиан руками «иноплеменных». В выборгских договоренностях было сказано уклончиво: «А которые их царю и великому князю добром не сдадутся, и тех им, яко прямых вразей гонити». Пойманных «наделе, или на стравке, или в подъезде, или в загонех» «языков» нужно было обязательно объявлять царским воеводам, после чего, если такой пленник упорствовал и не принимал присягу царю Василию Ивановичу, его даже разрешалось отдать в рабство тому, кто его поймал[453].

3 марта 1609 года шведское вспомогательное войско пересекло рубежи Московского государства. 8 марта 1609 года князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский получил известие о выборгских договоренностях и о начале похода к Великому Новгороду восьми тысяч конных людей и четырех тысяч пеших людей. Теперь можно было готовиться к походу и в Москву и желание князя Скопина-Шуйского было начать его немедленно, «тотчас». Однако даже такое простое дело, как посылка человека с грамотами в Москву, была тогда героическим предприятием. Незаметным и забытым героем Смутного времени оказался крестьянин Кузьма Трофимов, живший в Важской волости Чарондской округи, в земле, отданной во владение князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому. Еще в середине февраля 1609 года, «за недели до масленого заговина», он был отправлен «к Москве к царю Василью з грамоты в проход». Вот как Кузьма Трофимов рассказывал о своем поручении (за его выполнение он получил большую льготу, его земля была «обелена», то есть освобождена от всех податей в 1613 году): «А в те де поры польские и литовские люди обовладали многими городы, а ведома на Москве про князя Михайла Шуйского и про ратных людей и про поморские городы не было многое время». В итоге, дойдя сначала до Вологды, а потом и в Москву он доставил грамоты царю Василию Шуйскому, который «первый ведом учинилсе про князя Михайла и про поморские ратные люди от него». Даже уже одним этим делом Кузьма Трофимов заслужил свою награду, как получили ее и те крестьяне-гонцы, кто приехал с ним из Вологды. Но какое-то движение к победе общих интересов над частными уже началось в Русском государстве. Кузьма Трофимов вместо того, чтобы бить челом о пожаловании, напросился на новую опасную службу и опять «воровские полки прошел», привезя ответ князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому. Когда наемное войско вошло в рубежи Московского государства, новгородский воевода использовал уже проложенный ранее маршрут и просил каргопольские и вологодские власти, чтобы те отослали «к Москве гонцов, и не однова, двожды и трожды детей боярских или кого ни буди, чтоб с теми вестьми однолично ко государю к Мокве пройти как ни буди»[454].

После этого становится понятно, почему князь Михаил Васильевич не пошел сразу на Москву, как хотел царь Василий Шуйский. Из Новгорода полкам пришлось бы идти не обычным маршем, а пробиваться с боями мимо городов и уездов, находившихся под тушинской властью. Позднее князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский в своих грамотах сам рассказал об основных событиях, связанных с начальными действиями его рати. Первым делом стало очищение новгородских дорог: «на многих боех в Старой Русе, и в Староруском уезде у Николы на Камонках и под Порховым и у Спаса на Холмицах и подо Псковом и подо псковскими пригороды во многих местех воров побили и живых многих поймали, и наряд, и знамена, и литавры взяли, и воровские их таборы совсем разорили, и полон, которой они поймали в селех и деревнях, весь отполонили»[455].

Одновременно с освобождением новгородской дороги нужно было еще обезопасить путь на Москву от удара вражеских войск с тыла от Вологды, Костромы и Ярославля. Еще в феврале 1609 года из Новгорода была налажена связь со всем Севером и Поморскими городами. Князем Михаилом Васильевичем Скопиным-Шуйским был послан передовой отряд во главе с воеводами Никитой Вышеславцевым и Евсеем Рязановым, начавший с Вологды новое освободительное движение против тушинцев. Не только в столице, но и во всех «заволжских» городах ждали прихода рати князя Михаила Скопина-Шуйского, поэтому появление его посланцев оказалось очень кстати. Соединив свои силы с передовым отрядом скопинской рати, города смело сражались с тушинцами, хотевшими наказать войною «отложившиеся» территории. По некоторым известиям, тушинцы, отвоевав Кострому и Галич и наложив на них денежную контрибуцию в двадцать рублей с сохи, планировали поход к Вологде с 22 января 1609 года. То, что так привлекало их в Вологде, объясняет письмо Тимофея Бьюгге Яну Сапеге: «А ныне на Вологде собрались все лутчие люди московские гости с великими товары и с казною, и государева казна тут на Вологде великая, от карабелные пристани, соболи из Сибири…»[456]. Вологодский воевода Никита Пушкин, якобы, тайно писал «в полки к вору» о готовности сдать город: «а я де вам Вологду сдам, треть де и стоит, а два жеребья сдаются, и как придете, и мы де Вологду сдадим». Приход воеводы Никиты Вышеславцева отменил все расчеты, показав, что соотношение сил изменилось уже в пользу настоящего, а не тушинского царя.

Когда стало понятно, что завоевать Вологду и, опираясь на нее, совершить поход в богатейшее Поморье, Вятку, Пермь вместе с землями Строгановых не удастся, все интересы сошлись под Ярославлем. Туда успел пройти отряд Никиты Вышеславцева и Евсея Рязанова, соединившийся с ратью поморских городов и местным ополчением из дворян и детей боярских Вологды, Пошехонья, Ярославля, Костромы, Галича, Ростова и Романова. Как писали в городовой грамоте из Ярославля в Сольвычегодск в мае 1609 года: «и вором всем Ярославль стал болен добре». Осада Ярославля тушинскими войсками началась еще 1 апреля 1609 года и продолжалась до 4 мая. В этот день защитники города, затворившиеся «в меньшем остроге в рубленом городе и в Спасском монастыре» отбили крупный штурм и заставили тушинцев отойти от Ярославля. Но радость была преждевременной, потому что появился «пан Лисовский с прибылыми людьми», а этот зря в походы не ходил. Осада города возобновилась, от перебежчиков узнали, что готовится новый штурм после получения новых подкреплений и большого наряду. В свою очередь ярославцы просили у Строгановых помощи: «а и сами, господа, ведаете что без людей и без наряду и каменной город яма». Ярославский городовой совет во главе с местным воеводою князем Силой Гагариным и Никитой Вышеславцевым очень доходчиво объяснил грозящую всем сторонникам царя Василия Шуйского перспективу в случае, если им не удастся отстоять Ярославль: «и от воров повольским и завольским городом никак будет от тех воров не устояти, быти все в разоренье, как Кострому или Романов разорили»[457].

Царь Василий Шуйский обнадеживал недовольных москвичей обещаниями о приходе рати князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского на Николин день. Однако поход из Великого Новгорода к Москве смог начаться только на другой день после этого срока,

10 мая 1609 года[458]. В распоряжении царского боярина оказалось более 18 000 наемников из Англии, Франции, Шотландии, Любека и Швеции. Обещанные войска, привлеченные жалованьем и возможностью хорошей добычи, все подходили и подходили, идя через Выборг и Ругодив на службу в Великий Новгород. Один вид необычного строя и железных доспехов рыцарей и драбантов устрашал противника. В Тушино даже самым рядовым людям было известно, что «князь Михаил Васильевич идет с рускими и немецкими людми с великим собраньем, а Немцов с ними десять тысяч окованых, да простых конных десять же тысяч, да пять тысяч дрябей, да пятьдесят тысяч руских людей»[459]. Силы польско-литовских сторонников Лжедмитрия II, наоборот, были рассредоточены по разным местам. Кроме основного лагеря в Тушино и полка Яна Сапеги, продолжавшего осаждать Троице-Сергиев монастырь, Лисовский находился на Волге, Млоцкий и Бобовский были под Коломной, рота Мархоцкого сторожила дороги в столицу, а запорожские казаки во главе с их полковником Чижом заняли Вязьму[460].

Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский был верен своей осторожной тактике и двигался вперед со всем войском только будучи уверенным, что города и уезды по московской дороге поддержат его. Он действительно был полководец, главное для него было не лично участвовать во всех битвах, а создать армию, обучить и беречь ее, осуществляя с помощью своих воевод общий стратегический план. Выйдя из Новгорода, он остановился на какое-то время в Устюжне Железопольской, превратившейся в своеобразную ставку, где собирались войска и откуда шла переписка[461]. 16 мая он получил известие из Торжка, все жители, местное духовенство, дворяне, дети боярские и посадские люди которого «били челом» царю Василию Шуйскому «о своих винах». Сразу же туда был послан воевода Корнила Чоглоков, о чем князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский немедленно известил царя: «а велел ему в Торжок идти на спех, чтоб в Торжок пришед твоим государевым делом промышляти и Торжок и Новоторжской уезд, до моего, холопа твоего, приезду от воров оберегати». Следом к Торжку отправили другого воеводу Иваниса Одадурова с «рускими и немецкими ратными многими людми», а затем еще отряд под командованием воеводы Семена Васильевича Головина (именно он и заключал ранее в Выборге договоренности о найме вспомогательного войска) и Федора Васильевича Чулкова. Туда же пришли воевать и «немецкие ратные люди». Рассказывая вологжанам о своих действиях, «Михаила Шуйский» (именно так, без упоминания княжеского титула и каких либо других чинов), писал в мае 1609 года «А городы, господа, Торжок, Старица, Осташково, да дворяне и дети боярские Ржевичи, и Зубчане, и Тверичи, Клиняне, да после того городы ж Холм, Торопец, Ржева Пустая, Невль, Луки Великие, посады и дворяне и дети боярские, государю добили челом»[462].

Тушинцы тоже подготовились и отослали к Торжку своего «грозного пана»[463] полковника Александра Зборовского и снова вынырнувшего в безбрежном море Смуты князя Григория Шаховского. По сведениям Николая Мархоцкого, там же оказались запорожские казаки под командованием Яна Кернозицкого, провалившие новгородскую операцию тушинцев. Всего отрядам из войска воеводы князя Михаила Скопина-Шуйского противостояло около четырех тысяч человек. События первого крупного столкновения 17 июня 1609 года под Торжком в Тушино воспринимались как рядовая и даже успешная операция. Там говорили, что Зборовский «провел удачную битву, уложив до шестисот немцев», из двух тысяч шведского вспомогательного войска, пришедшего под Торжок во главе с их командиром Эвертом Горном. После этого, якобы, узнав от языков, «что наступает сильное войско», тушинский полковник отошел к Твери, послав за подмогой к гетману князю Роману Ружинскому. Иначе и ближе к действительности толковал этот бой князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, отмечавший его как веху на своем пути из Новгорода: «под Торшком литовского полковника Александра Зборовского побили». В грамотах царя Василия Шуйского приводились подробности о том, как литовских многих людей побили, и языки многие, и набаты, и знамена, и коши, и от Торжку Збаровской и Шаховской побежали врознь»[464].

Лето 1609 года стало переломным в противостоянии с тушинцами. Желание завоевать сразу много городов и уездов в конце концов погубило польско-литовское войско и казаков, деморализовало их и превратило из организованной военной силы в сформировавшиеся банды карателей и грабителей. В противостоянии с такими «войсками» никто уже не верил в историю про «царя Дмитрия». Кроме того, с началом похода рати князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, тушинцы должны были сами узнать, что такое война на разных направлениях. 5 и 25 июня 1609 года в двух битвах под Москвою на реке Ходынке тушинский лагерь едва не прекратил свое существование под ударами правительственной армии царя Василия Шуйского. По словам «Нового летописца», «токо бы не отстоялися московские люди у речки, и оне б, и таборы покиня, побежали: таково убо московских людей храбрство бысть».

Провалился хитроумный план штурма Троице-Сергиева монастыря, придуманный и осуществленный Яном Сапегой в ночь с 28 на 29 июня 1609 года. Семь «добрых панов» и несколько сотен казаков, погибших под стенами Троицы, стали жертвами этого стремления Сапеги во что бы то ни стало добиться результата своего многомесячного стояния под Троицей[465]. Лжедмитрий II несколько раз обращался к полковнику Сапеге, убеждая его идти со своим войском на помощь основному лагерю, «что большую принесет пользу, чем штурмы». Требовалась помощь «рыцарства» из полка Сапеги и запорожских казаков отошедшему к Твери полковнику Александру Зборовскому. Именно это, а «не потеря времени за курятниками», как в раздражении напишет потом Сапеге «Димитрий царь» о его действиях под Троице-Сергиевым монастырем, больше всего интересовало царика[466].

Как ни старался Лжедмитрий II укрепить свое войско под Тверью, он не смог предотвратить нового поражения. Из У сложны Железнопольской были отосланы отряды, силой отвоевавшие тверские города — Городецкой острог, Кашин и Калязин монастырь, а также заставившие местных дворян и детей боярских «принести вины» царю Василию Шуйскому[467]. После этого армия князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского двинулась к Торжку (там его ожидали 24 июня). Сюда же пришел Якоб Делагарди с шведским войском, и смоленская рать во главе с князем Яковом Петровичем Барятинским и Семеном Ададуровым, «а сними смольяне, брянчане, да серпеяне»[468]. «Поопочив» в Торжке, по словам летописца, скопинская рать вышла в поход по направлению к Твери и оказалась там 11 июля 1609 года. На этот раз князь Михаил. Васильевич Скопин-Шуйский и глава шведского войска Якоб Делагарди сами вступили в битву и, как оказалось, очень вовремя. Тушинцы были по-прежнему сильны, а там, где им не доставало сил, они брали неожиданными маневрами. Поначалу в битве под Тверью удача была на стороне конницы полковника Зборовского, нанесшей основательный ущерб наемной немецкой силе. По сведениям Николая Мархоцкого, «в этой битве полегло больше тысячи немцев, а наших погибло очень мало, достались нам и пушки». В стан Лжедмитрия II в Тушино успели даже отправить победную реляцию, а он известил о большой победе Яна Сапегу[469]. Но уже через два дня все перевернулось, и уже князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский извещал своих воевод в Ярославле и Вологде об успехах в борьбе с тушинцами: «Михайло Шуйской челом бьет. Июля, господа в 13 день пришел я с государевыми с рускими и с немецкими людми под Тверь, под острог, и литовские многие люди пошли против меня на встречу и бились со мною с ночного часа по третей час дни: и Божиею милостью, и Пречистыя Богородицы моленьем, и Государевым счастьем, Тверь острог взятьем взяли, и литовских людей на поле и у острогу и в остроге многих мы ротмистров и порутчиков и лутчих литовских людей побили, и языки многие поймали, и наряд и знамена и литавры многие взяли, и за острогом гоняли Московскою да Осифовскою дорогою на сороки верстах, и в погоне побили и живых многих поймали литовских людей». Однако победа все равно была неполной, так как часть войска успела затвориться в тверском кремле: «а иные литовские люди, Красовской с товарищи, сели во Твери в осыпи, и я их осадил, и прося у Бога милости над ними промышляю»[470].

Эта отписка написана по горячим следам тверского боя, когда воевода Михаил Скопин-Шуйский думал, что ему удастся скоро справиться с тушинцами, затворенными в тверской крепости. Однако вместе с первыми победами пришли и первые трения с воеводами шведского войска, прекратившими дальнейшую поддержку действий царского воеводы. Очень скоро, простояв под Тверью около полутора недель, князь Михаил Скопин-Шуйский ушел из города, предоставив возможность оборонявшим свои позиции в Тверском кремле тушинцам уйти с почетом. Что там случилось, какова причина столь нелогичных действий воеводы князя Михаила Скопина, переведшего свою ставку в Калязин 24 июля (3 августа) 1609 года[471] и оставшегося там более, чем на два месяца? Все выясняется из опубликованного А.М. Гневушевым в 1915 году комплекса материалов под названием «Акты времени правления царя Василия Шуйского», куда вошли русско-шведские дипломатические документы времен Смуты. Оказалось, что в наемном войске решили, что пришло самое время потребовать жалованья за свою службу. Зашла речь и о выполнении выборгских договоренностей, заключенных в феврале 1609 года. По ним уже 27 мая того же года Корела с уездом должны были отойти к Шведскому королевству. Но ничего этого не произошло, так как царю Василию Шуйскому трудно было даже отправить обычные грамоты, без угрозы того, что они будут перехвачены. Когда же в Кореле объявили о будущей перемене подданства, то жители города, затворились и отказались выполнять распоряжения о приготовлении к передаче Швеции.

О событиях под Тверью узнаем из грамоты, отправленной Якобом Делагарди со своими посланниками французским ротмистром Якобом Декорбелем, Индриком Душанфеесом и Анцой Франсбеком к царю Василию Шуйскому в Москву 23 июля (2 августа) 1609 года. Посольство ехало из Твери в Москву замысловатым маршрутом, сначала их на судах отпустил из Калягина монастыря вниз по Волге князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, так они доехали до Ярославля, потом пересели на подводы и доехали до Владимира, где их с почетом принимал и одаривал подарками чашник и воевода Василий Иванович Бутурлин. Из Владимира доехали до Коломны, и только оттуда — в Москву. Везде посольство встречали «с радостью, для того что они пришли ко государю на помочь». Одна беда: на эту дорогу ушел почти месяц, и прием французского посланника шведского войска на службе у русского царя состоялся в Посольской палате в Кремле 17 августа. Якоб Делагарди писал в своей грамоте к царю Василию Шуйскому: «Милостию и помочью Божиею мы твоих врагов подо Тверью низложили и их побили и розгоняли, и помыслил был яз с князем Михаилом Васильевичем Шуйским с обоих сторон воинскими людьми ближе к Москве податись и, как мы несколько милей ото Твери отошли, и поразумели от подъездщиков, что те поляки и казаки, которые во Твери городе сидели в осаде, из города Твери выбегли и после нашего отходу в свои большие полки под Москву пошли, и для того назад поворотился и город засел, и хочю тот город ото всех врагов утеснения твоему царскому величеству верною рукою оборонити, и стал есми с своими полки под тем городом».

Грамота Делагарди, как видно из ее текста, объясняет, почему войско князя Михаила Скопина-Шуйского двинулось из-под Твери и остановилось. Однако не все сводилось к информации, полученной от «подъездщиков». С одной стороны, Якоб Делагарди убеждал, что ему нужно дождаться новых наемных войск, навстречу которым им уже посланы «имяннитые адалы» (дворяне), а также обещал послать на помощь князю Скопину-Шуйскому в Калязин две тысячи людей во главе с воеводою Эвертом Горном («для того, чтоб ево люди храбрее стали, а врагом бы страх и ужасть была»). С другой стороны, царю Василию Шуйскому недвусмысленно объявлялось, что пришло время платить по счетам. Наемники, и те, что на службе «Тушинского вора», и те, что законного царя, — оставались наемниками, воевавшими за деньги: «А воинские люди жалобу имеют и о том скорбят, — писал Делагарди царю Василию Шуйскому, — что оне твоему царскому величеству здеся в земле неколько свою верную службу показали и за то мало заплаты получили и оне у меня о том просили, чтоб мне к твоему царскому величеству о том писати и того у тебя просити, чтоб твоему царскому величеству тою досталью, которая им доведется дата, попамятовата»[472]. Но и это было только частью правды, потому что, как выясняется из королевских инструкций, данных Якобу Делагарди перед походом в Московское государство, он должен был, прежде всего, преследовать интересы шведской короны[473]. Королю Карлу IX, конечно, надо было не допустить того, чтобы на престоле в Москве оказался марионеточный государь, посаженный поляками и литовцами. Но сильный сосед, защищающий свои рубежи и угрожающий самой Швеции, королю Карлу IX тоже не был нужен. Зато очень были нужны русские города, которыми уже стал расплачиваться царь Василий Шуйский, чтобы удержаться на троне.

Эти дипломатические построения не были тайной для князя Михаила Скопина-Шуйского. В тот день, когда в Москве начинались переговоры с посланниками Якоба Делагарди он тайно («в пятом часу ночи») прислал своего гонца с отписками, который на словах должен был передать царю самое главное — причину из-за которой остановился поход к Москве: «что неметцкие люди (за тем мешкают): просят Корелы и за тем посяместа мешкают и идти без Корелы не хотят». Тщетно князь Михаил Скопин-Шуйский убеждал своих союзников продолжить совместные действия («к немецким воеводам приказывал многижда и сам им говорил, чтоб они шли ко государю не мешкая и службу свою совершили»). Они не хотели двигаться дальше, не получив более верного подтверждения о передаче Корелы, чем обещания царского воеводы, что «как они будут на Москве и государь, поговоря з бояры и со всею землею за их службу за Корелу им не постоит»[474]. В итоге совещание с патриархом Гермогеном и боярами, а может быть, и подобие земского собора, пришлось проводить немедленно. 23 августа царь Василий Шуйский извещал своего воеводу, что все решения о передаче Корелы были подтверждены, к епископу корельскому, воеводам и жителям города были написаны особые грамоты «о корельской отдаче». Эта грамота опоздала и князю Михаилу Скопину-Шуйскому пришлось самостоятельно принимать решение и подтверждать передачу Корелы, чтобы договориться о возвращении на службу «немецкого» наемного войска. Якоб Делагарди, не дожидаясь возвращения своих посланников, успел уже повернуть к Великому Новгороду и находился в тот момент в Торжке[475]. 27 августа князь Скопин-Шуйский снова подтвердил договоренности о передаче Корелы с королевским дьяком Карлом Ульсоном (Олусоном), прибывшим для этого в Калязин[476].

«Калязинское стояние» князя Михаила Скопина-Шуйского было вынужденным, но в итоге оно сыграло даже большую роль, чем несостоявшийся блицкриг «немецкого» войска для битвы в Тушино. Кто знает, как могло окончиться такое генеральное сражение под Москвой, ведь земские силы совсем недавно освободили от влияния тушинцев главные Замосковные города. Первым делом предстояло соединить войско, служившее под командованием князя Михаила Скопина-Шуйского, с отрядами его воевод Никиты Вышеславцева и Давыда Жеребцова, удержавших на стороне царя Василия Шуйского, соответственно, Ярославль и Кострому. Об этом сам князь Михаил Скопин-Шуйский писал в отписке из Калязина в Пермь в августе 1609 года, прося прислать деньги и сукна на платье немецким людям: «и ныне, сождався с костромскими и с ярославскими и с иных городов с людми, иду к государю на помочь к Москве»[477].

В июле 1609 года началось долгожданное движение рати боярина Федора Ивановича Шереметева из Нижнего Новгорода, шедшего на Муром и Владимир. Нижегородский дворянин Павел Семенович Арбузов позднее вспоминал, как в конце июля-начале августа 1609 года ездил к царю Василию Шуйскому в Москву, потом вернулся к боярину Федору Ивановичу Шереметеву. Из походного стана в Муромском уезде он был отправлен с отписками к князю Михаилу Васильевичу Скопину» Шуйскому в Калязин монастырь и вернулся с его ответом обратно[478]. Все это означало, что уже в этот момент главные воеводы земских сил князь Михаил Скопин-Шуйский и боярин Федор Шереметев действовали сообща, зная о планах друг друга. Помимо всего прочего, у боярнна Федора Шереметева находилась большая казна — 12000 ефимков, которую царь Василий Шуйский приказал отправить князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому для оплаты услуг наемников[479].

Тушинцы тоже не могли не видеть, как города и уезды один за одним отпадают от них, едва заслышав о подходе воевод войска князя Михаила Скопина-Шуйского. Они собирали вместе все свои силы, чтобы отвоевать свои позиции. Ян Сапега увяз в осаде Троице-Сергиева монастыря, и ему нужно было оправдываться перед «цариком», что он стоит не около «курятника». 29 июля (8 августа) произошел генеральный штурм Троицы, в котором помимо сапежинцев участвовал еще полк Александра Зборовского. Как видно, одним ударом эти войска хотели справиться с защитниками Троицкого монастыря, а затем, устрашив своей победой русских сторонников князя Михаила Скопина-Шуйского, выбить их из Калязина монастыря. Но все произошло наоборот. Сначала разбились все планы генерального сражения под Троицей, победа снова осталась за защитниками монастыря, несмотря на внутренние нестроения среди осадных сидельцев. В решительный момент они собрались и отбили приступ. Участник тех событий под Троице-Сергиевым монастырем Николай Мархоцкий написал позднее в своей «Истории Московской войны»: «мы с паном Сапегой пробовали взять штурмом монастырь Св. Троицы, который он все еще держал в осаде. Мы рассчитывали вместе с Сапегой, а значит и с большими силами, пойти на Скопина, но вместо этого только потеряли людей, загубив их на штурмах. Оставив под Троицей часть войск, отошли мы ни с чем»[480]. Были и другие непредвиденные потери. Поражение под Троицей было истолковано донскими казаками в войске Сапеги как небесное заступничество Сергия Радонежского и они тайно ушли домой на Дон, вместо продолжения боев на Волге[481].

Тем не менее объединенные полки Яна Сапеги и Александра Зборовского продолжили движение к Калязину и 14 (24 августа) были уже в его окрестностях, заняв Рябов монастырь. Калязинский бой 18 августа 1609 года стал еще одной памятной вехой в движении князя Михаила Скопина-Шуйского, как ранее битвы под Торжком и Тверью. По горячим следам событий князь Михаил Скопин-Шуйский сдержанно оценивал его результаты в отписках своим сторонникам в Пермь, хотя показательно, что он упоминает о калязинском сражении в ряду других успехов земских сил, связанных с движением рати боярина Федора Ивановича Шереметева и тверской победой: «а последнее дело, по сю отписку, было в селце против Колязина монастыря, за Волгою и тут «литву» и воров побили наголову»[482]. Более подробно калязинское сражение описано воеводою в сентябрьской отписке 1609 года, в которой он извещал сибирские города о действиях земской рати: «И… ис под Троицы Сергиеева монастыря и из больших таборов и из иных мест собрались литовские люди многие Яна Сапега да Зборовской с товарищи приходили на мои полки и бой у нас с ними был от четверта часу до одинатцата часу дни, и напуски многие были; и на том бою литовских людей побили и языки многие поймали. И с того бою литовские люди пошли в отход, и я за ними послал государевых руских и немецких воевод со многою ратью, а сам за ними ко государю иду со многими людми»[483].

Из ряда других сохранившихся описаний картина калязинского боя выясняется достаточно хорошо. Основное сражение разгорелось вокруг острога, поставленного воеводою князем Михаилом Скопиным-Шуйским на правом берегу в Никольской слободе, противоположном от его ставки в Калязине монастыре. Конница Сапеги и Зборовского осадила в остроге отряд из «немецких» наемников, пытаясь выманить их на открытое место. Но те сели в осаду, а без пехоты тушинцы не смогли организовать штурма. Исход событий вокруг этого плацдарма мог быть для земских сил самый непредсказуемый и опасный, так как острог не был приспособлен для длительной осады. Но очевидно было, что войско князя Михаила Скопина не стало бы равнодушно наблюдать за действиями сапежинцев и зборовцев. Неопределенность результатов калязинского сражения подчеркивается оценкой «Нового летописца»: «и под Калягиным монастырем бывшу бою великому, и отойдоша на обе стороны, ничего не зделаху»[484].

Вступая в бой под Калязином ни одна из сторон еще не могла знать, что, по большому счету, продолжение принципиальных битв «земцев» под знаменами царя Василия Шуйского и «тушинцев» под хоругвями «царя Дмитрия» уже утрачивало свое первенствующее значение. В события властно вмешался король Речи Посполитой Сигизмунд III, до того времени более или менее пристрастно наблюдавший за тем, что происходит в Московском государстве. Затронув чувствительную «шведскую струну» королевского характера, царь Василий Шуйский и его подданные в Московском государстве должны были почувствовать силу ответного удара. В конце августа 1609 года король Сигизмунд III отправился в поход под Смоленск, что означало прямое объявление войны или, в парадигме советской историографии, «начало открытой интервенции». Но случился парадокс, плохо понимаемый с националистической точки зрения, не делающей никакого различия для «литвы» — главного внешнего врага русских людей в Смутное время. В своем желании смять ненавистного врага, вступившего в союз с королевскими «изменниками» в Швеции, Сигизмунд III разрушил все политические конструкции вокруг Лжедмитрия II и заодно продолжавшей находиться в тушинском лагере Марины Мнишек. Идя в поход в Московское государство, король Сигизмунд III предлагал всем своим подданным, находившимся волею разнообразных обстоятельств в чужой стране, переходить на королевскую сторону. Естественно, что при этом никто не брал на себя обязательств выполнять чужие обещания и платить жалование, «заслуженное» в боях за «царя Дмитрия».

Первые же известия о королевском походе, полученные под Калязиным, остановили войну с ратью князя Михаила Скопина-Шуйского. Речь шла уже о собственных интересах всего так называемого тушинского «рыцарства» и оно прекрасно продемонстрировало, ради чего находилось все это время в Московском государстве. По словам Николая Мархоцкого, по поводу известий о королевском походе «в войске поднялся шум: «Что же, теперь, — говорили — идти на службу к кому-нибудь другому? Каким духом принесло короля на наше кровавое дело?» Пришлось нам с Волги уйти, хотя мы могли одолеть ослабевшего неприятеля, ибо это войско было последней надеждой москвитян»[485]. Ему вторил другой участник калязинских событий Иосиф Будило, записавший в своем «Дневнике», как одно известие о приближении короля Сигизмунда III к «московским границам» сразу все изменило: «наше рыцарство не желало дольше добывать Скопина с немцами и пришло в лагерь. Оно стало опасаться, чтобы его труд, которому оно отдавалось в течение нескольких лет, не обратился со вступлением короля в ничто. С того времени войско перестало работать и слушаться»[486]. Картину растерянности и начавшегося развала тушинского войска дополняют сведения языков и «выходцев», полученные князем Михаилом Скопиным-Шуйским после того, как он разогнал деморализованные отряды Яна Сапеги и Александра Зборовского, заставив их уйти от Калязина. Как писал в своей отписке в сибирские города князь Михаил Скопин-Шуйский, все пленные и добровольно возвращавшиеся на сторону царя Василия Шуйского показывали в один голос, «что русские люди дворяне и дети боярские и казаки хотят государю добити челом и вину свою принести, а вора хотят связав государю выдать, а литовские люди почали бежать в Литву, а иные бежают ко государю к Москве, а иные ко мне в полки в Колязин, и сказывают, что однолично руские люди вора поймают, а литовские люди бредут розно»[487].

Такова была первоначальная реакция на появление короля Сигизмунда III в московских пределах. На самом деле тушинский самозванец еще удержался в своем лагере на какое-то время ценой новой «ассекурации» (обязательств), выданных как им самим, так и его «царицей» Мариной Мнишек 10 (20) сентября 1609 года. Дополнительно эти обязательства были подтверждены главой Боярской думы при самозванце князем Дмитрием Тимофеевичем Трубецким. Как показывают тексты «ассекурации» «царя Дмитрия», разысканные сравнительно недавно в шведских архивах И.О. Тюменцевым, царик традиционно обещал заплатить все, что задолжал «до единого гроша» после завоевания Москвы в течение «десяти недель». Только веры подобным обещаниям было уже мало. Поэтому рыцарство получило еще одно заверение, что в случае, если установленный срок будет нарушен, тогда у рыцарства будет право взять «в приставство» «все земли Северские и Рязанские и с замками, и с подданными, принадлежащими им… Какие замки для конечной выплаты от нас должны будут забрать, нам оттуда никаких повинностей не требовать и доходы с земель этих, которые бы себе выбрали, и потребление за все это время в выплату жалованья вычитать не должны»[488]. Фактически получилось так, что тушинский «царик» все равно отделался от войска, готового уйти домой в Польшу и Литву, одними посулами, так как его власть не распространялась на города я уезды, упомянутые в ассекурации. Но перспектива получить «заслуженное» ценою нового военного похода все-таки казалась тушинским конкистадорам лучше прощения долга тому, за которого воевали уже больше года, а кто-то и больше двух лет.

Противостояние царя Василия Шуйского и «Вора» продолжилось, и в нем были еще неожиданные повороты. 23 августа 1609 года в Калягине получили ободряющие известия от боярина Федора Ивановича Шереметева, освободившего Касимов и находившегося на пути к Владимиру и Суздалю. О планах будущих совместных действий «со многими понизовскими людми» князь Михаил Скопин-Шуйский известил своих сторонников в Сибири, передавая содержание отписки Шереметева: «и ис Касимова идет к Суздалю и ко мне в сход к Троице Сергиеву монастырю». Следовательно, между двумя частями земских сил существовала договоренность о соединении под Троицей, откуда они вместе должны были пойти под Москву. Для этого князь Михаил Скопин-Шуйский вернулся к своей первоначальной тактике и 1 сентября, с началом нового 7118 (1609/1610) года, снова послал впереди себя на Переславль-Залесский «воеводу стольника Семена Головнина, да Григория Валуева, а с ними многих голов с сотнями з дворяны и з детьми боярскими, да голов казачьих и атаманов и казаков да немецкого воеводу Кристери Сума с немецкими людми». 10 сентября им сопутствовал полный успех в Переславле-Залесском, где тушинцев «побили на голову. И Переславль взяли и в Переславле сели, и в языцех на том бою взяли литовских и руских людей человек с четыреста ибольши»[489].

Боярин Федор Шереметев был со своим войском к началу сентября 1609 года во Владимире. Но он не сумел справиться с отрядом полковника Александра Лисовского, нанесшим ощутимое поражение шереметевским полкам под Суздалем 7 сентября 1609 года. «Новый летописец» записал, что «московских людей и понизовых многих побита, едва утекоша во Владимир»[490]. Суздальское поражение сделало невозможным быстрое продвижение на помощь Троице-Сергиеву монастырю рати Федора Шереметева. Но прежний план оставался в силе. Тем более, что в Калязин после получения всех заверений об уступке Корелы, вернулось войско под командованием Якоба Делагарди. 16 (26) сентября князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский устроил торжественную встречу своим союзникам, помимо всего прочего «немецким» наемникам было выплачено жалованье мехами[491]. В самом начале октября земские силы, в преддверии наступавшей осенней распутицы двинулись вперед, чтобы подойти еще ближе к осажденному Троице-Сергиеву монастырю. 6 октября силы под командованием князя Михаила Скопина-Шуйского и Якоба Делагарди прибыли в Переславль. Оттуда, переславские триумфаторы Семен Головин и Григорий Валуев с отрядом «немцев», по обыкновению были отправлены впереди всего войска в Александрову слободу, очищенную ими от небольшого отряда сапежинцев около 9 октября. Вслед за этим в освобожденную Александрову слободу, до этого бывшую в кормлении тушинской «царицы» Марины Мнишек, прибыло все войско князя Михаила Скопина-Шуйского. Таким образом, в руках земских сил оказались ближайшие к Троице важнейшие города и уезды. И князь Михаил Скопин не замедлил использовать все стратегические преимущества своего нового положения. Секретарям Яна Сапеги только и оставалось фиксировать все новые и новые угрозы, исходившие от скопинских отрядов рядом с Троицким монастырем. Но главным успехом стал «проход» в монастырь сквозь сапежинские заслоны отряда из 300 человек во главе с еще одним проверенным воеводою скопинской армии Давыдом Жеребцовым 16 (26) октября 1609 года. Впервые за целый год получив такое подкрепление, защитники Троице-Сергиева монастыря должны были воздать должное князю Михаилу Скопину-Шуйскому и готовиться к скорому освобождению.

В самой Александровой слободе образовалось подобие столицы земских сил. Князя Михаила Скопина-Шуйского, вероятно, не могли смущать никакие исторические параллели с опричной столицей Ивана Грозного он решал только военные задачи и доказал, что умеет делать это очень хорошо. Но новое явление Александровой слободы в русской истории все-таки затронуло подданных царя Василия Шуйского. В Москве произошло некое «волнение», известие о котором осталось в «Новом летописце». Согласно летописи, москвичи устали ждать выполнения царского обещания о скором приходе князя Михаила Скопина-Шуйского для освобождения столицы: «вложи на Москве в люди во многие неверие, и все глаголаху, что лгут будто про князь Михаила. И приходяху в город миром и» царю Василью и шумяху, и начата мыслити опять к Тушинскому вору»[492]. К сожалению неизвестно, когда случилось это выступление, до или после решительного штурма деревянных укреплений московского острога войсками Лжедмитрия II, произошедшего в ночь с 10 (20) на 11 (21) октября 1609 года. Впрочем, и на этот раз тушинцы довольствовались небольшими трофеями в виде захваченных пушек. В Москву приехала «станица» Елизара Безобразова с московскими дворянами (понемногу в русских источниках освоили терминологию врага), которая и успокоила московский мир верными известиями о приходе в Александрову слободу князя Михаила Васиильевича Скопина-Шуйского, пославшего их оттуда в столицу. Царь Василий Шуйский немедленно известил об этом патриарха Гермогена и дальше, как пишет летописец, «бысть на Москве радость велия и все людме на Москве укрепишася». По обыкновению, такое великое событие было отмечено «молебны з звоном» по всем церквям.

Тем временем тушинцы, не преуспевшие в штурме столицы, повернули свои полки к Александровой слободе. На этот раз, забыв свою взаимную «зависть и вражду»[493], которая уже ни для кого не была секретом, в одном войске объединились гетман князь Роман Ружинский и Ян Сапега. Все это показывает, что в Тушино решили дать генеральное сражение войску князя Михаила Скопина-Шуйского. «И бысть бой велик», согласно летописной формуле. Хотя на самом деле бои под Александровой слободой шли несколько дней с 19 (29) октября по 24 октября (3 ноября). Князь Михаил Скопин-Шуйский был верен своей осторожной тактике, прекрасно прочитанной в свое время гетманом Станиславом Жолкевским, писавшим в своих «Записках», что Скопин намеренно избегал открытых сражений с польской конницей, понимая ее боевые преимущества. Вместо этого он или сам сражался из укрепленных позиций или создавал подобные укрепления, «городки» вокруг позиций противника. Так произошло и на этот раз. Высланные вперед к селу Коринскому (Каринскому) дворянские сотни были легко разогнаны тушинцами. А под укреплениями Александровой слободы не преуспели ни князь Роман Ружинский, ни Ян Сапега, ходившие отдельно штурмовать их. Попытка гетмана и полковника доказать свое преимущество друг перед другом стали только тщетным соревнованием тщеславий и не принесли никакой выгоды тушинскому войску[494].

После этого объединенное войско тушинцев отошло от Александровой слободы и вернулось ни с чем на свои позиции под Москвой и Троице-Сергиевым монастырем. Среди сторонников Лжедмитрия II вовсю разгорался конфликт из-за действий короля, осадившего 21 сентября Смоленск и переманивавшего себе на службу своих подданных, находившихся на службе в Московском государстве (под Смоленск уже уехало посольство из Тушино). Напротив, земские силы в середине ноября 1609 года наконец-то смогли довершить начатое и объединить войска князя Михаила Скопина-Шуйского с «понизовой ратью» боярина Федора Шереметева. В этот долгожданный момент вполне выяснилось новое положение князя Михаила Скопина-Шуйского, завоеванное им за время похода от Великого Новгорода к Александровой слободе. Непосредственный и порывистый Прокофий Ляпунов выразил то, о чем стали поговаривать многие, видя в молодом князе Михаиле Шуйском лучшего претендента на московский престол, чем потерявший уважение и несчастливый в своем правлении царь Василий Шуйский.

По словам «Нового летописца», впрочем, враждебно оценившего очередной демарш Ляпунова, рязанский воевода послал от себя «станицу» с грамотами в Александрову слободу и князя Михаила Скопина-Шуйского «здороваша на царстве, а царя ж Василья укорными словесы писаша».

Конечно, русские люди легко творят себе кумиров, но примечател» на реакция достоинства и милосердия в ответных действиях воеводы. Он не мог не отреагировать на дело, в котором задет царский титул. Поэтому прочтя грамоты, он их разодрал на глазах у своей свиты. Хотя, наверное, если бы это был один из «ушников» царя Василия Шуйского то он бы действовал по-другому и отправил грамоту в Москву со своим доносом. Оставался вопрос о том, что делать с ляпуновскими посланниками. И тут князь Михаил Шуйский проявил терпение и снисхождений к жалобам на «Прокофьево насилие» (что правда, то правда) на Рязани. Он не дал делу ход и отправил рязанскую станицу домой, но дальше сработал безотказный механизм доносительства в Московском государстве: «Злии ж человецы клеветники написаху о том ко царю Василью на князь Михаила, что он их к Москве, переимав, не прислал. Царь же Василей с тое поры на князь Михаила нача мнение держати и братья цари Василья». У князя Михаила Скопина-Шуйского пока не было времени в Александровой слободе выяснять «мнение» о себе старших родственников в Кремле. Он простодушно радовался приезду в Александрову слободу ближайших советников царя Василия Шуйского бояр князе Ивана Семеновича Куракина и князя Бориса Михайловича Лыкова «ж нача с ними промышляти о государевом деле и об земском»[495].

Похоже, что князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский дал обет сначала очистить от осады Троице-Сергиев монастырь. Его передовой отряд под командованием Давыда Жеребцова уже находился внутри осажденного монастыря и даже пытался самостоятельно (но безуспешно) делать вылазки против сапежинского войска. В Александровой слободе продолжали собирать силы и ждали подхода еще одного вспомогательного отряда из Швеции. 17 декабря 1609 года датирован еще один договор Михаила Шуйского, заключенный с Якобом Делагарди в Александровой слободе о найме четырех тысяч людей. На этот раз князю Михаилу Шуйскому и другим боярам и воеводам пришлое подтвердить, что они сполна возместят все «протори», нынешние и будущие (не считая Корелы), даже если речь пойдет о передаче королю Швеции Карлу IX новых «города, земли или уезда». За месяц надо было подкрепить это обещание еще грамотой царя Василия Шуйского, что и произошло 17 января 1610 года[496].

В ожидании утверждения договоренностей с Якобом Делагарди была сделана попытка ликвидировать последние опорные пункты тушинцев в Замосковном крае. С этой целью к Суздалю был направлен полк под командованием московского воеводы князя Бориса Михайловича Лыкова и давно воевавшего вместе с князем Михаилом Шуйским воеводы «смоленской рати» князя Якова Петровича Барятинского. С приходом высоких московских бояр земское объединение дало трещину так как сразу возникли местнические счеты, о которых ничего не было слышно, пока войском командовал один князь Михаил Скопин-Шуйский. Естественно, что царь Василий Шуйский распорядился в пользу своего ближнего человека, презрев земские заслуги князя Якова Барятинского, написав, тому, что он «дурует». «а преж сево бывал и не однова, а нынеча ему мочно быт со князь Борисом». Расставить бояр и воевод по ранжиру царь Василий Шуйский умел, только вот делу это не помогло. Суздаль оборонял никто иной, как полковник Александр Лисовский, он дал бой пришедшим к городу русским и немецким людям, да такой, что возникла угроза разгрома московской рати: «Московские же люди ничево граду не зделаша, едва и сами нощию отойдоша прочь»[497]. Более успешными оказались совместные действия воевод князя Ивана Андреевича Хованского и того же князя Якова Петровича Барятинского, отосланными князем Михаилом Шуйским освободить от тушинцев Ростов, а потом Кашин.

Пока в Александровой слободе решали локальные задачи пришло долгожданное известие о начале развала Тушинского лагеря. Как ни добивался «царь Дмитрий», чтобы королевские послы, приехавшие в декабре 1609 годе под Москву прибыли прежде к нему на прием, они проигнорировали «царика», а заодно и его царицу Марину Мнишек, вынужденных наблюдать, как процессия королевских послов проезжает мимо царского терема в Тушино. После такого прозрачного демарша, о чем бы ни договаривалось тушинское рыцарство с королевскими послами, очевидно было, что царь Дмитрий лишился какой-либо самостоятельной роли. Это устраивало всех, кроме него самого. Как писал Николай Мархоцкий, «тем временем Дмитрий, поняв, что на переговорах он остался в стороне и данного ему слова мы не сдержали, сбежал от нас в Калугу»[498].

Тайный отъезд самозванца, бежавшего из Тушина сразу же после Рождества 1609 года в дровяных санях, в сопровождении только нескольких преданных ему казаков, сразу же расколол тушинский лагерь. Не все были согласны служить королю, с исчезновением «царя Дмитрия» у «рыцарства» пропадала и возможность получить свое «заслуженное». Сразу же обострились противоречия между польско-литовскими сторонниками и брошенными русскими боярами «Вора»! Впечатление, произведенное бегством «Вора» было столь сильно, что возник устойчивый слух о его гибели. Самое невероятное, что именно этот слух, в котором, конечно, желаемое выдавалось за действительное, дошел до князя Михаила Шуйского и он тоже ему поверил. Немедленно из Александровой слободы были разосланы радостные грамоты от «государя царя и великого князя Василья Ивановича всеа Русии бояр и воевод князя Михайла Васильевича Шуйского с товарыщи». В них торжественно сообщалось, что «вор, который назывался государским сыном царевичем Дмитрием Ивановичем всея Русии, в ростригино место, погиб, а двор его и животы литовские люди и воры разграбила, а у литовских и у русских людей промеж себя рознь великая и руские люди из воровских табор к Москве и к русским людям в таборы перебираются»[499]. По этому поводу от Устюга, до Верхотурья, Тобольска, Томска успели отслужить молебны «по три дня с звоном». Тем сильнее должно было быть разочарование, когда выяснилось, что царь Дмитрий никуда не исчез, а, обосновавшись в Калуге, стал собирать свой новый двор, «очищенный» от компрометирующих тушинских полковников, ротмистров и казачьих атаманов. Одни имена этих «героев», таких, как казненного в 1608 году самими сторонниками Дмитрия атамана Наливайки или другого, продолжавшего бедокурить по Коломенской дороге еще в конце 1609 года «хатунского мужика» Салкова, наводили ужас на жителей московских городов.

Произошедшее в Тушино не могло не повлиять и на лагерь Сапеги под Троице-Сергиевым монастырем, потому что это давно уже были «сообщающиеся сосуды». Перед сапежинцами стоял такой же выбор: идти или нет на службу к королю. Как и тушинцы, это войско занималось уже больше конфедерациями и выработкой условий получения «заслуженного», чем осадой сторонников царя Василия Шуйского 12 января 1610 года все было кончено, Ян Сапега не выдержал давления отрядов князя Михаила-Шуйского, в любой момент грозивших напасть из Александровой слободы, и скомандовал оставить свои позиции под Троицей. Сапежинцы отошли под Дмитров… Выходцы из сапежинских «таборов» рассказывали историю, заставившую Сапегу бежать от монастыря. Будто из ворот Троицкого монастыря выехало три старца на лошадях разной масти: серой, гнедой и вороной «и поехаша по Московской дороге мимо сапегиных табар». Как ни старались посланные за ними по приказу Яна Сапеги всадники, так и не могли их достичь почти до самой Москвы: «они же у них из очей не утекаху, а не могоша их догнати». Рассказ об этом происшествии, якобы, устрашил Сапегу и он «поиде от монастыря с великою ужастик»». Защитники монастыря приписали свое чудесное освобождение небесному заступничеству «молитвами чюдотворцов Сергия и Никона очистися»[500].

Но на земле вся слава освободителя Троицы досталась князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому, немедленно перешедшему со своим войском из Александровой слободы в Троице-Сергиев монастырь. И после этого он не торопился ехать в столицу, а организовал преследование Сапеги, отправив в поход воевод князя Ивана Семеновича Куракина и князя Бориса Михайловича Лыкова с приданными ему русскими и немецкими людьми, в том числе отрядом Давыда Жеребцова. Отход сапежинских полков в Дмитров был вызван еще тем банальным обстоятельством, что у них кончились припасы, сборщики кормов были разосланы по Замосковным городам, а сам Ян Сапега остался дожидаться их в Дмитрове. Только теперь крестьяне не отдавали безропотно все, что у них потребуют по тушинским запросам. Большинство посланных так и не вернулось, найдя свои могилы где-то внутри той страны, которую им казалось также легко завоевать, как испанцам американских индейцев. Сапеге же предстояло выдержать штурм почувствовавших свою силу земских войск. Об отчаянности его положения свидетельствует то, что он вынужден был обратиться за срочной помощью к своему заклятому другу гетману князю Роману Ружинскому в Тушино.

Должна была решить, что ей делать дальше, и брошенная всеми в Тушино Марина Мнишек. Она буквально металась, писала слезные письма королю Сигизмунду III, укоряя отвернувшуюся от нее фортуну. И в этот момент ее достигли тайные записки Лжедмитрия II. Он звал ее к себе словами любви: «птичка», «любименькая», «мое сердце», и она не могла не откликнуться на этот, самый необходимый для нее призыв[501]. Оказавшись после отъезда из тушинских таборов в Дмитрове у Яна Сапеги, «царица» Марина Мнишек воодушевила горстку защитников дмитровских укреплений на продолжение обороны. Николай Мархоцкий, приходивший с тушинским подкреплением в Дмитров, сообщает ее слова, передававшиеся; видимо, из уст в уста в сапежинском стане: «Когда наши вяло приступали к обороне вала, а немцы с москвитянами пошли на штурм, она выскочила из своего жилища и бросилась к валу: «Что вы делаете, злодеи, я — женщина, и то не испугалась!». Так, благодаря ее мужеству, они успешно защитили крепость, и самих себя»[502]. В Дмитрове получилось повторение событий тверской осады. Сохранились расспросные речи участника боев под Дмитровом «ратного человека» Шумилы Иванова, служившего в полках князя Бориса Михайловича Лыкова и Давыда Жеребцова. Он и рассказал, как было дело с началом дмитровской осады 10–11 февраля 1609 года: «ко Дмитрову приступали в маслено заговейно, и назавтрее, в понеделник, государевы люди острог взяли приступом, и воровских и литовских людей побили, и в остроге взяли восмь пушек; а с досталными де не со многими людми Сопега и с воровскою женою с Маринкою, с С андомирского дочерью, заперся в осыпи; и государевы де воеводы князь Борис Михайлович Лыков с товарищи и с ратными людми, прося у Бога милости, над осыпью промышляют»[503]. Эпилог осады Дмитрова описан у Иосифа Будилы: «Сапега, видя, что нет помощи из большого лагеря, зажег крепость, разбил орудия и ушел во Ржев». Иосиф Будило имел все основания сказать про дмитровское приключение царицы Марины Мнишек: «попала из-под дождя под дождевую трубу»[504].

Итак, все начали разъезжаться из-под Дмитрова. Царские воеводы г победой, Ян Сапега через Ржеву Владимирову в Волок, а переодевшаяся в мужской костюм Марина Мнишек — навстречу судьбе и будущему мужу «Дмитрию Ивановичу» в Калугу. Их соединение в Калуге сделало еще более бессмысленным тушинское стояние. Маршрут остававшихся под Москвою их «подданных» был предопределен: под Смоленск или в ту же Калугу.

Подмосковные таборы бывших сторонников «Вора» доживали свои последние дни. Там возобладали те, кто не стесняясь, договаривался: имевшим преимущество силы королем Сигизмундом III. 4 (14) февраля русские тушинцы во главе с нареченным патриархом Филаретом и боярином Михаилом Глебовичем Салтыковым заключили предварительный договор об условиях избрания на русский престол польского королевича Владислава[505]. В конце февраля 1609 года в Тушино возвратилось посольство «рыцарства» с поучающим королевским ответом на принятые ими декларации: «его королевское величество видит, что это рыцарство не согласилось преклонить добрых своих чувств перед ничтожными побуждениями». Король Сигизмунд III считал их требования «невероятными» и «неисполнимыми». А как иначе могло быть расценено условие выполнить обещания тушинского «царя Дмитрия», «тем более, что долг этот сделан в чужом государстве и чужим человеком, когда его дело было сомнительно». В ответе короля Сигизмунда III отмечались «ограниченные полномочия» присланных к нему людей. Единственное, на что он милостиво соглашался — начать считать четверти службы у тех, кто будет действовать совместно с армией Речи Посполитой под Смоленском «пока Божиим судом и его милостию то государство [Московское] не будет передано в руки короля посредством ли переговоров, которые уже начинаются, или военною силою»[506].

В то же самое время в Тушино вернулись другие послы войска, ездившие в Калугу к царю Дмитрию со своими условиями. Калужский ответ обещал много больше. «Царь Дмитрий», видимо, еще не зная, что Марина Мнишек находится уже на пути к нему, обещал «выдать сейчас же на конного всадника по 30 злотых, если рыцарство приведет к царю в Калугу в добром здоровий царицу». Но тональность его разговора с «рыцарством» изменилась. Это уже не был во всем послушный воле своего гетмана князя Ружинского кукольный «царик», он называл имена своих изменников (князя Романа Ружинского, и боярина Михаила Салтыкова, вступивших в переписку и обсуждение будущего устройства Московского государства среди самых первых). Поэтому на предложение тушинцев «пусть его царское величество обещает, что вступит с королем в приличные переговоры», был дан четкий и недвусмысленный ответ: «это должно быть предоставлено на волю его царского величества». И еще один пункт ясно показывающий, что самозванец поставил крест на прежних подчиненных отношениях с рыцарством: «Чтобы царь не смел ничего делать без ведома старшего из рыцарства: царь обещает без ведома старшего из рыцарства не делать тех дел, которые касаются самого рыцарства, но те дела, которые касаются самого царя, царь в своем отечестве будет решать сам с своими боярами». Правда, однажды пережив потерю своего имущества после побега из Тушино, «царь Дмитрий» уже не так крепко держался за него и обещал все, что будет найдено и привезено к нему в Калугу раздать войску: «все деньги, драгоценности, столовое золото, серебро, одежда, экипажи, лошади, соболи, чернобурые лисицы, рыси, куницы, лисицы и все имущество, какое в то время забрали у царя».

Два разнящихся между собою ответа — из-под Смоленска от короля и из Калуги снова набиравшего силу царика — раскололи тушинский лагерь. Одно, о чем они могли договориться, — чтобы всем вместе, организованно, в целях собственной же безопасности, отойти к Волоку, а там действовать, кто как решит («всем заодно идти к Волоку и там разойтись в братской любви, кому куда угодно»). 6 (16) марта 1610 года тушинский лагерь прекратил свое существование[507]. Первыми от Москвы отходили роты Велегловского, Крыловского, Каменского Красовского, затем следовала артиллерия, а «при ней Донцы и пехота» под командованием боярина и казачьего атамана Ивана Мартыновича Заруцкого, далее полки Адама Рожинского и Иосифа Будилы (оставившего в своем дневнике этот перечень полков). Под началом Будилы отходила рота еще одного будущего мемуариста, неоднократно упоминавшегося Николая Мархоцкого. В середине находились возы с тем имуществом, которое успели накопить становившиеся бывшими тушинцы. «За возами, шло все войско в таком порядке, как обыкновенно идут полки: впереди его милость отец патриарх [Филарет] с боярами, потом полки — г. Зборовского, г. гетмана, г. Хрослинского, Глуховсколд Копычинского». Охраняла эту процессию «от московских наездников» стража, набранная по 10 всадников из всех рот[508].

Немедленно после ухода полков из Тушино 12 марта 1609 года в Москву пришло земское войско князя Михаила Скопина-Шуйского и немецкое во главе с Якобом Делагарди («А пришло с Яковом Немец тысяч с пол-третьи на оборону Московскому государству», то есть 2500 человек)[509]. Войско торжественно встретили «в Напрудном от Москвы две версты» специально присланные для этого боярин князь Михаил Федорович Кашин, думный дворянин Василий Борисович Сукин и разрядный дьяк Андрей Вареев. Так князь Михаил Шуйский сумел достичь своих целей, избежав больших сражений, как под Троице-Сергиевым монастырем, так и пед Москвою. В столице наступало невероятное время. Царь Василий Шуйский был настолько рад счастливому повороту событий, что не знал, как ублажить принесших освобождение «немцев» (заслуги своих, как всегда, считались делом само собой разумеющимся). Графа Якоба Делагарда чествовали по дипломатическому протоколу, 18 марта «воеводы Яков Пунтусов да Индрик Теуносов и рохмистры и прапорщики государю царю и великому князю Василью Ивановичи всеа Русии челом ударили», после чего был стол «болшой посолской в Грановитой палате». Воеводу Якоба Делагарди потчевали «вины фряскими» и в эти дни принимали даже во внутренних царских покоях. На раздачу денег наемникам из Швеции были переплавлены фигуры 12 апостолов из чистого золота, создававшиеся для годуновского храма «Святая святых» в Кремле. Петр Петрей, хорошо осведомленный об обстоятельствах истории шведского вспомогательного войска в России, писал об этих днях: «Великий князь был очень доволен и рад; он не только велел принять в городе графа и подчиненное ему войско с большою пышностью и торжеством, но и снабдил их кушаньем и напитками, чтобы никому нельзя было жаловаться на недостаток в чем-либо нужном. Точно так же он подарил всем офицерам. По чину каждого, за верную службу несколько лошадей, платья и других вещей. Полководец отдыхал там несколько недель со своим войском»[510].

Царь Василий Шуйский и его бояре хотели развить свой успех. Главный угроза по-прежнему исходила от армии короля Сигизмунда III под Смоленском, поэтому был задуман весенний поход всех соединенных сил Московского государства и «немецкого» войска на Можайск и далее Смоленск. Необходимые назначения были сделаны уже ко дню Благовещения 25 марта[511]. Хотя общий сбор войска был отложен из-за весенней распутицы «до просухи», отдельные передовые отряды ушли из Москвы к Можайску в середине марта, а 29 марта в разрядных книгах датируется выступление передового полка князя Андрея Васильевича Голицына и князя Данила Ивановича Мезецкого. Кроме того, борьбу с бывшими тушинцами продолжали отряды воевод посланных еще князем Михаилом Шуйским (до прихода его войска в Москву). Под Ростов, с тем, чтобы двигаться далее на Кашин и Тверь, были направлены воеводы князь Иван Андреевич Хованский и князь Яков Петрович Барятинский. Новый шведский корпус под командованием Эверта Горна, объединившись с ними, освободил Ржеву Владимирову и Зубцов. В Волок, преследовать отходящие польско-литовские войска, был отправлен воевода Григорий Валуев.

В этот момент произошло одно из самых трагических происшествий в русской истории. Жители Московского государства, едва получили надежду, связанную с действиями молодого 24-летнего воеводы Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Он справился с задачей, которую безуспешно пытались разрешить с самого начала царствования Василия Шуйского его старшие, и «по местам», и по возрасту, родственники. Но дух победы и ощущение радости, принесенное армией князя Михаила Шуйского должны были смениться трауром из-за безвременной утраты того, кого уже многие начинали видеть «не господином, но государем». Не без оснований в давно возникшей зависти к успехам князя Михаила Скопина-Шуйского видели возможную причину его преждевременной смерти. «Новый летописец» писал, что даже Якоб Делагарди «говорил беспрестани» своему другу, «чтоб он шол с Москвы, видя на него на Москве ненависть»[512] (конечно речь идет о Дворце, а не об улице). В «Повести о князе Михаиле Васильевиче Скопине Шуйском» приводится тот рассказ, который казался москвичам наиболее убедительным. Оказалось, что князю Михаилу Скопину-Шуйскому не прошло даром то, что он потревожил опричные тени. Все тогда хотели прикоснуться к славе воеводы и понимали, что он станет если не царем, то первым боярином. Но место это при царе Василии Шуйском было давно и прочно занято его братом князем Дмитрием Ивановичем Шуйским. И вот на пиру у князя Ивана Михайловича Воротынского по поводу крестин его новорожденного сына «княжевича» Алексея сошлись «крестный кум» князь Михаил Шуйский и кума Екатерина Шуйская[513], она же — жена князя Дмитрия Ивановича Шуйского и она же — дочь Малюты Скуратова (прозвище ее отца, как известно, стало нарицательным для обозначения злодейства). А дальше, переходя на особый размер погребального плача, автор «Повести» описывает, как отравили князя:

Скорее всего, это происшествие на пиру и дало повод для устойчивых слухов, которые приводят источники. Остается повторить вслед за летописью, «мнози же на Москве говоряху то, что испортила ево тетка ево княгиня Катерина, князь Дмитреева Шуйскова, а подлинно то единому Богу». Известно другое, что болезнь князя Михаила Скопина-Шуйского продлилась в тяжких страданиях несколько недель[515]. Автор «Повести» говорил о том, что «нача у него утроба люто терзатися от того пития смертного» и приводил картину невыносимых предсмертных страданий князя: «он же на ложе в тосках мечущеся, и биющеся, и стонуще, и кричаще люто зело, аки зверь под землею». В «Новом летописце» о «злой болезни» князя Михаила Скопина-Шуйского добавляется еще одна подробность «безпрестани бо идяша кровь из носа». Его пытались лечить даже «дохтуры Немецкие со многими лечебными поигодами», но и они не можаше никако болезни тоя возвратити», в бессилии наблюдая агонию: «из двора дохтуры Немецкия от князя идяху и слезы испущаху, аки о государе своем». 23 апреля, в день Георгия победоносца, князя Михаила Скопина-Шуйского не стало[516].

В Москве эта смерть произвела впечатление опустившейся ночи. Никого так не оплакивали со времен кончины царя Федора Ивановича. Два этих события окончательно похоронили династию Рюриковичей. Как писал С.М. Соловьев (и сочувственно его цитировавший С.Ф. Платонов), смертью Скопина «порвана была связь русских людей с Шуйским»[517]. Причем стало выясняться это уже в момент похорон, превратившихся в одну из первых стихийных демонстраций. Царь Василий Шуйский и его окружение так до конца и не поняли переворота, произошедшего в умах людей с появлением такого организатора земских сил, каким был князь Михаил Шуйский. На двор покойного князя потянулись прощаться те, кто воевал с ним. «От войска же его и дружины хоробрыя князя Михайла Васильевича ближние его подручники, воеводы, и дворяне и дети боярские, сотники и атаманы прихождаху во двор его, и ко одру его припадая со слезами и со многим воплем и стонанием, — писал автор «Повести». — И жалостно во слезах глаголаше и причитаху: «О господине, не токмо, не токмо, но и государь наш, князь Михайло Васильевич!». Как видим, то, что страшно было произнести вслух при живом князе Михаиле Скопине-Шуйском, прорвалось во время его похорон, когда его, не стесняясь, стали называть русским государем. А царь Василий Шуйский продолжал делать одну ошибку за другой. Некие «московские велможи» пытались даже воспрепятствовать прощанию с князем Скопиным-Шуйским его соратника воеводы Якоба Делагарди «со двенацатьми своими воеводы и с своими дворянами». Неназванные охранители «не хотяху ево во двор ко князю пустити, неверствия ради, к мертвому телу», но естественно были посрамлены шведскими наемниками, добившимися своего права проститься с боевым товарищем.

Князья Шуйские решили похоронить воеводу в родовой усыпальнице в Суздале, а пока, до времени, из-за того, что этот город лишь недавно был освобожден от сторонников «Вора», положить тело князя в дубовом гробу в Кремлевском Чудовом монастыре. Может быть эта-то деталь, когда по торговым рядам стали искать подходящую дубовую колоду (а князь Скопин-Шуйский, к зависти малого «возрастом», то есть ростом, царя Василия Шуйского, был еще и великан), и стала сигналом к действию. Узнав о стремлении «положить» тело князя в простом гробу в Чудовом монастыре все «народное множество» стали твердить об одном: «Подобает убо таковаго мужа, воина и воеводу и на сопротивныя одолителя, яко да в соборной церкви у архангела Михаила положен будет и гробом причтен царским и великих князей великие ради его храбрости и одоления на враги и понеже он от их же рода и колена»[518]. С таким протестом поделать уже было ничего нельзя, царю Василию Шуйскому оставалось только подчиниться «гласу народа», и он согласился: «Достойно и праведно сице сотворити». Еще день в Архангельском соборе в Кремле, вопреки всем правилам, прощались с князем Михаилом Скопиным-Шуйским все, кто хотел («иже есть хто неведаше его во плоти, но слышавше его храбрость и на враги одоление»). Только тогда, когда был изготовлен подобающий каменный гроб, царь и патриарх возглавили многотысячную траурную процессию, совершили необходимые службы и погребли тело князя Михаила Шуйского в приделе Архангельского собора, в самом почетном месте, рядом с гробами царя Ивана Грозного и его детей царевича Ивана и царя Федора Ивановича. Так эта могила князя Михаила Скопина-Шуйского стала торжеством справедливости, хотя бы посмертной, по отношению к нему самому, но еще и памятником династии Рюриковичей, продолжения которой не осуществилось более никогда.

В мае — июне 1610 года пришло время решительных сражений с королем Сигизмундом III. Союзники из набранного в Швеции вспомогательного войска во главе с Эвертом Горном и французским капитаном Делавилем, соединившись с воеводой Григорием Валуевым, доделали начатое еще князем Михаилом Шуйским дело. Они нанесли последнее поражение тушинцам, оставшимся без своего гетмана князя Романа Ружинского, умершего спустя короткое время после оставления Тушино, и выбили их из Иосифо-Волоцкого монастыря 11 (21) мая 1610 года. Тушинские полки и роты прекратили свое существование в качестве самостоятельного войска и начали отступление к Смоленску, чтобы соединиться: королевской армией. В битве за Иосифо-Волоколамский монастырь они растеряли своих пленников, в том числе самого ценного для них, «нареченного патриарха» Филарета, получившего возможность вернуться в Москву[519]. Григорий Валуев «с пешими людми» получил приказ соединиться с основной армией, собиравшейся под Можайском. Вместе с воеводою князем Федором Андреевичем Елецким ему велено было «поставит острог» недалеко от Вязьмы в Цареве Займище.

Во главе войска, выступившего к Можайску, был поставлен боярин князь Дмитрий Иванович Шуйский, «прославившийся» как самый неудачливый и неталантливый полководец. В других обстоятельствах решительный поход на войско короля Сигизмунда III под Смоленском, должен был бы возглавить князь Михаил Скопин-Шуйский, уже имевший опыт военных действий совместно с наемной «немецкой» ратью. Позднее автор «Иного сказания», не скрывая своего осуждения, напишет об этом вынужденном назначении: «в его место дал воеводу сердца не храбраго, но женствующими обложена вещми, иже красоту и пищу любящаго, а не луки натязати и копия приправляти хотящего»[520]. Как вскоре выяснится, это назначение предопределило поражение царя Василия Шуйского и, вообще, окончательное падение так и не начавшейся династии князей Шуйских. Другому решению царя Василия Шуйского суждено было, наоборот, изменить впоследствии всю историю русского дворянства. Речь идет об известном указе царя Василия Шуйского, разрешавшем служилым людям, отличившимся во время осады тушинцами Москвы, переводить часть своих поместных владений в вотчину (одну пятую часть, составлявшую 20 четвертей из 100)[521]. Самые ранние жалованные грамоты, выданные «за царево Васильево осадное сиденье», датируются началом мая 1610 года. Это дало основание Б.Н. Флоре высказать предположение о том, что целью издания указа было «сплочение русского дворянства вокруг трона накануне похода русских войск к Смоленску»[522].

В Смоленской ставке короля Сигизмунда III решали непростую задачу, что делать с коронным гетманом Станиславом Жолкевским, вошедшим в конфликт с влиятельными советниками короля Сигизмунда III, уже начинавшими делить будущую смоленскую победу. Конкуренты гетмана Жолкевского предложили поручить ему какое-нибудь безнадежное предприятие. Так он был отправлен с несколькими сотнями человек на выручку польско-литовским отрядам, теснимым в разных местах. У гетмана Станислава Жолкевского была очень неопределенная королевская инструкция: «предложить москвитянам (если до этого дойдет) [поставить] на государство королевича Владислава»[523]. В свой поход принесший ему вместо ожидавшейся неудачи огромный триумф, он отправился из-под Смоленска 23 мая (2 июня) 1610 года. Одновременно экспедиция гетмана Станислава Жолкевского стала прологом побед самого короля Сигизмунда III в Московском государстве.

Сначала маршрут гетмана Станислава Жолкевского лежал к Белой, где он должен был помочь осажденному отряду Александра Госевского. В дороге он соединился с бывшими тушинцами, в том числе с их наиболее организованной силой под командованием полковника Александра Зборовского и повернул с ними на смоленскую дорогу. Стратегический смысл укрепления в Цареве Займище гетман Станислав Жолкевский разгадал: «Князь Димитрий намеревался вытеснить нас успешным фортелем, употребленным Скопиным; поэтому он приказал Волуеву построить городок при Цареве [Займище], что и было сделано Валуевым с большой поспешностью». Но известно, что копия всегда хуже оригинала, и князь Дмитрий Шуйский не учел многое из того, что учитывал князь Михаил Скопин-Шуйский, строя, например, укрепленный острог под Калязиным. Главным образом, не учтено было то, что Царево Займище, отстояло на значительном отдалении от основного войска в Можайске. Поэтому, когда были получены известия о начале приступа к Цареву-Займищу королевских войск, князь Дмитрий Шуйский нарушил правило, соблюдавшееся Скопиным, и двинулся со всем войском на открытое пространство. Более того, ему приходилось спешить и сделать круг, потому что можайская дорога была сразу же отрезана гетманом Станиславом Жолкевским под Царевым Займищем. Так этот «полководец» привел свою армию к месту будущего позора под названием Клушино.

Клушинскую битву 24 июня (4 июля) 1610 года до сих пор в польских учебниках истории считают одним из самых великих сражений. Ее трофей — «хоругвь самого Шуйского, весьма отличную, штофную с золотом» (описание гетмана Станислава Жолкевского) и сегодня показывают школьникам и туристам в национальном Краковском музее князей Чарторыжских. В русских анналах эта забытая битва потерялась или была вытеснена другими поражениями и потрясениями, которые произойдут следом (уже в 1611 году, когда полякам и литовцам сдастся Смоленск, шведам Новгород). Но истоки последовавшего междуцарствия, конечно, лежали у этого можайского селения.

О том, что там происходило, хорошо известно как со слов гетмана Жолкевского, на другой же день отправившего королю под Смоленск победную реляцию, так и со слов шведских наемников, вынужденных возвратиться после этой битвы домой. Все решил маневр гетмана, не ставшего дожидаться подхода под Царево Займище большого войска, а совершившего марш-бросок по направлению к неприятелю. Войско Жолкевского прошло в одну из самых коротких и светлых июньских ночей около 4-х миль (примерно 20 километров) и с рассветом атаковало утомленную, в свою очередь, совершившую длинный и тяжелый переход накануне, армию князя Дмитрия Шуйского. На исход битвы повлияли начавшиеся измены «немцев», потому что в наемном войске все перессорились из-за задержанного жалованья (главного воеводу князя Дмитрия Шуйского обвиняли в том, что он получил это жалованье, но не раздал его вовремя). Князь Дмитрий Шуйский не стал дожидаться, когда наемники договорятся с гетманом Жолкевским и бежал с поля боя. В качестве трофея гетманскому войску досталась «собственная Шуйского карета; его сабля шишак и булава». Было взято в плен несколько заметных воевод, в том числе Василий Бутурлин, а князя Якова Барятинского, якобы «видели между убитыми». Достались пахоликам и двадцать тысяч рублей, и сукна, захваченные вместе с привезшим эту казну для раздачи иноземцам разрядным дьяком. Большинство же людей из армии князя Дмитрия Шуйского или погибло во время преследования, как это обычно бывало, или разбежалось после такого погрома по своим поместьям.

Так сразу были потеряны и русские полки, и «немецкие» отряды в составе правительственной армии. Якоб Делагарди вообще должен был «дать руку» гетману Станиславу Жолкевскому в том, «что не будет служить у москвитян». Разрядная запись о Клушинской битве на фоне этих известий выглядит чересчур отстраненной: «И из Можайска на гетмана пошли бояре княз Дмитрей Иванович с товарыщи со всеми воеводы и с Неметцкими людми, и бой был с Полскими людми под Клушиным, и Неметцкие люди изменили х Полским людем, и Полские люди тогды Руских людей розганяли, и бояре пришли и с людми к Москве»[524].

После такого погрома, в оставшейся без защиты перед лицом наступавшего гетмана Жолкевского Москве случился новый переворот. Кризис назревал давно. Ни одного царя не уважали так мало, как Василия Шуйского. Когда вместе с уважением пропал еще и страх, то стало ясно, что царю Василию больше не удержаться на престоле. Испытанный царедворец и автор одного из политических переворотов против Лжедмитрия I сам пал жертвой действий заговорщиков. Бунт против царя Шуйского назревал давно и даже, как было показано, уже принимал открытые формы, если вспомнить выступления в «субботу сыропустную» 1609 (или 1610 года). Царь выслушивал с Лобного места обвинения, «что он человек глуп и нечестив, пьяница и блудник, и всячествованием неистовен и царствования недостоин». Но главный упрек, как возник в 1606 году, так никуда и не исчез. Он состоял в том, что царь Василий «сел на Московское государство силою». Царь Василий Шуйский до поры, до времени выигрывал у заговорщиков тем, что формально признавал силу земского собора: «дондеже снидутся все болшие бояре и всех чинов люди, да и аз с ними; и как вся земля совет положит, так и аз готов по тому совету творити»[525].

В конце концов никакой законной процедуры сведения царя Василия Шуйского с престола не потребовалось. Сработало более испытанное орудие боярских интриг. Достаточно определенно можно говорить об участии в тех событиях митрополита Филарета Романова, остававшегося формальным главой партии бывших русских «тушинцев». Царь Василий Шуйский, когда-то в начале своего царствования, отнял у него сан патриарха, предпочтя митрополиту Филарету патриарха Гермогена, а тушинский царик предложил митрополиту почести, от которых трудно было отказаться. Нареченный тушинский патриарх Филарет успел «освятить» своим саном заключенные в феврале 1610 года договоренности об условиях призвания королевича Владислава на русский престол. Оставил ли он мысли об этом по возвращении в Москву?

Заметно было недовольство царствованием Василия Шуйского боярина князя Василия Васильевича Голицына, даже успевшего поучаствовать в первых открытых выступлениях против власти Шуйского. Именно князь Василий Голицын имел самые вероятные права на престол в случае устранения царя Василия Шуйского. Активность известного голицынского сторонника — Прокофия Ляпунова, не успокоившегося после смерти князя Михаила Скопина-Шуйского, позволяет думать, что имя нового русского царя Василия, но уже Голицына, стало произноситься вслух. Известен эпизод, когда будущий глава первого земского ополчения Прокофий Ляпунов убеждал из Рязани будущего главу другого земского ополчения князя Дмитрия Михайловича Пожарского выступить вместе и отомстить царю Василию смерть «князь Михаила Васильевича». Правда, все кончилось тогда тем, что законопослушный князь Дмитрий Пожарский доложил обо всем царю Василию Шуйскому и попросил прислать подкрепления в Зарайск, где он служил воеводой. Рассказывая об этом, автор «Нового летописца» подчеркивал подоплеку действий Прокофия Ляпунова: «дума ж у него большая на царя Василья з боярином со князь Васильем Васильевичем Голицыным, и от Москвы отложися и не нача царя Василья слушать»[526].

Царь Василий Шуйский, впавший «в великое страхование и скорбь», лихорадочно пытался удержаться у власти и собрать свою разогнанную после Клушинского сражения армию. Но для этого ему надо было справиться, как с полками гетмана Станислава Жолкевского, занявшими позиции царской армии в Можайске, так и с самозваным царем Дмитрием, посчитавшем в Калуге, что пришел его час и отправившимся в поход на Москву. Казалось, что сразу вместе вернулись минувшие времена тяжелого противостояния, как с болотниковцами, так и с тушинцами. Первым перестал подчиняться в Рязани Прокофий Ляпунов. На сторону «царя Дмитрия», собравшего новые силы («все сброд, шляхты мало» сказал о них Иосиф Будило) и сделавшего своим гетманом Яна Сапегу, стали один за другим переходить города. Очень быстро волна этих «измен» дошла до Коломны и Каширы, лишь зарайский воевода князь Дмитрий Пожарский после небольшой войны с жителями города, договорился (при поддержке протопопа Дмитрия), что ему не будут препятствовать служить действующему царю, а он согласится с тем, кого выберут царем вместо Шуйского.

С Можайской дороги угрожало Москве королевское войско, с Коломенской, Каширской, Калужской — «воровское». Единственной силой, способной вступиться за царя Василия Шуйского, были тогда войска «крымских царевичев», снова, как и за год перед этим, призванных русским царем воевать в Московское государство. Это ли не был приговор власти Шуйского? Крымские татары, получив свои «поминки» от высланных им навстречу воевод бояр князя Ивана Михайловича Воротынского, князя Бориса Михайловича Лыкова и окольничего Артемия Васильевича Измайлова, «сошлися с Вором в Боровском уезде на реке Наре». Но это был их единственный крупный бой, после чего крымские царевичи, сославшись на то, «что изнел их голод, стоять не мочно», ушли за Оку, привычно собирая трофеи и захватывая пленных в Украинных городах. Авраамий Палицын написал об этом призвании крымцев себе на беду: «на царе же Василии за то дары великиа вземше и от всея земля плену, яко скот в Крымское державство согнашя»[527].

Калужский «Вор» продолжил свой поход к Москве, а бояре вынуждены были отойти к Москве и по дороге едва не потеряли остатки артиллерии. На пути войска самозванца лежал Пафнутьев-Боровский монастырь, разоренный 5 июля 1610 года, несмотря на героическое сопротивление защитников Боровска во главе с воеводою князем Михаилом Никитичем Волконским, погибшим прямо в храме перед ракой Пафнутия Боровского. Вслед за этим воинство самозванца, расправилось с игуменом, монахами и жителями города. Монастырь и рака чудотворца были разграблены. Спустя десять дней власти Николо-Угрешского монастыря, вероятно, уже знавшие об избиении боровской братии, вынуждены были впустить на постой калужского «Вора», снова пришедшего под Москву добывать себе царства[528].

В столице больше не верили в способность царя Василия Шуйского как-либо справиться с надвигавшимися переменами. На языке летописи это называлось так: «Бысть же в лето 7118 году, месяца Июля, на Москве на царя Василья пришло мнение великое». Впрочем, «мнения» эти были давно известны, только на этот раз нужно было принять решение в виду подошедшего к Москве войска самозваного «царя Дмитрия», обороняться от которого было попросту не с кем. Начались переговоры с бывшими тушинцами, суть которых сводилась к тому, чтобы расчистить место какому-либо новому претенденту, а не тому из-за кого уже несколько лет продолжалась междоусобная брань. В «воровские полки» ездили «уговариватца, чтоб они отстали от Тушинского». За это обещали свести с престола Шуйского: «а мы де все отстанем от Московского царя от Насилья»[529].

Другой и  единственный вариант — перехода в подданство к королевичу Владиславу, предложил гетман Станислав Жолкевский. Коронный гетман тоже действовал стремительно, но очень тонко, используя не силу и обман, как у бывших тушинцев, а договоры и убеждения. После клушинской битвы у воевод князя Федора Андреевича Елецкого и Григория Валуева под Царевым Займищем уже не было возможности сопротивляться полкам гетмана. Но вместо возможной расправы с воеводами, он повел себя по-другому, сделав из бывших врагов настоящих союзников. 25 июня 1610 год а коронный гетман Станислав Жолкевский выдал царским воеводам крестоцеловальную запись в обмен на признание ими канд ид атуры королевича Владислава на русский престол. Гетман Жолкевский обещал всем, кто подчинится Сигизмунду III, от своего имени и от имени находившегося при нем польского и литовского «рыцарства», «веры християнские у Московских людей не отымати, престолов Божьих не разоряти, и костелов римских в Московском государстве не строит, и шкоты умышленьем никакия над Московскими людьми не зделати, а быт государем королевичу Владиславу на Московском государстве, как и прежние природные государи, и правит во всем Российском государстве».

Все это означало сохранение незыблемым положения церкви, существующего государственного устройства и территориальной целостности Московского государства. Более того, гетман обещал помощь в борьбе с калужским «Вором»: «А котори вор называется царевичем Дмитриевым имянем, и на того стоят и битися, и промышляти над ним заодно»[530]. С этой-то записью Григорий Валуев (тот самый убийца первого Лжедмитрия), явившись в Москву невредимым и со своим оружием, показал самый верный путь тем, кто ни при каких обстоятельствах не хотел возвращения к власти самозванца. Слишком уж очевиден был выбор между погружением в хаос и грабеж, что всегда сопровождало «Вора», и сохранением устоев под властью пусть иноземного, но настоящего, «прироженного» государя. Именно так должны были разрешиться все споры, ибо, по словам Авраамия Палицына, победили те, кто учел прошлые уроки: «Лучше убо государичю служит, нежели от холопей своих побитым быти и в вечной работе у них мучитися»[531].

Когда 17 июля 1610 года Захар Ляпунов и Федор Хомутов «завопиша на Лобном месте, чтоб отставить царя Василья», все уже были готовы к такому повороту, кроме самих князей Шуйских и их потерявших влияние советников. Патриарха Гермогена, делавшего слабые попытки «укреплять» и «заклинать» задумавших сведение с престола царя Василия Шуйского, просто не слушали. Боярская дума скоро тоже отказалась от защиты царя: «Бояре же немногие постояху за него и те тут же уклонишась». Более того, всем руководил царский «свояк» князь Иван Михайлович Воротынский, исполнивший формальную процедуру перевода царя Василия вместе с царицей «на старой двор». «Новый летописец» заметил «напоследи же от своих сродник прия конечное бесчестие»[532].

Справиться с небывалым делом мирного отречения от власти самого русского царя было все же трудно, поэтому все было освящено решением коллективного съезда (в прямом смысле) в присутствии патриарха Гермогена и боярской думы. Такой импровизированный земский: обор состоялся прямо в открытом поле, куда и «съехались» разные люди. По одним сведениям это происходило, «за Москвою рекою у Серпуховских ворот», по другим, — у Даниловского монастыря, по третьим — «у Арбатских ворот»[533]. В любом случае заметно стремление жителей столицы подкрепить свои действия ссылкой на участие всего «мира», если не всей «земли».

Но свести с престола царя Василия Шуйского оказалось пол-дела, надо было еще добиться, чтобы он никогда больше не претендовал на трон. Способ решения когда-то придумал Борис Годунов, навсегда усмиривший царские амбиции боярина Федора Никитича Романова монашеским постригом. Такую «тонкость», как нежелание бывшего самодержца менять царские одежды на чернецкое платье, обошли своеобразным способом. Вместо царя Василия положенные по чину слова произносил один из участников заговора князь Василий Тюфякин. Царица Мария последовала примеру мужа и также «на постригании ответу не даяше». Патриарх Гермоген продолжал называть царя «мирским имянем, царем», а князя Тюфякина иноком. Но дело было сделано, царя разлучили с царицей и отправили в Чудов монастырь. В России наступило междуцарствие.

1610, 17 (27) августа — Заключение договора с гетманом. Станиславом Жолхевским о призвании на русский престол королевича Владислава

1610, 11 (21) декабря — Убийство Лжедмитрия II в Калуге

1611, январь — февраль — Земское движение по организации Первого ополчения

19 марта — Московский пожар

1 апреля — поход под Москву отрядов Первого ополчения во главе с Прокофием Петровичем Ляпуновым, князем Дмитрием Тимофеевичем Трубецким и Иваном Мартыновичем Заруцким

30 июня — Приговор Первого земского ополчения

Июль — Убийство казаками главного воеводы Первого ополчения Прокофия Петровича Ляпунова

Сентябрь — Начало сбора нового земского ополчения в Нижнем Новгороде во главе с князем Дмитрием Михайловичем Пожарским и Кузьмою Мининым

1612, март — Присяга казацких таборов под Москвою Псковскому «Вору» Сидорке — Лжедмитрию III

Апрель — июль — Переход отрядов нижегородского ополчения в Ярославль, деятельность земского «Совета всея земли», сбор сил ополчения

Август — Приход ополчения князя Дмитрия Михайловича Пожарского и Кузьмы Минина под Москву, бои с литовским гетманом Яном Карлом Ходкевичем

22–26 октября — Бои объединенного ополчения князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и князя Дмитрия Михайловича Пожарского за освобождение Москвы от гарнизона польско-литовских войск

  истории бывают странные решения, обусловленные минутой, объяснить которые потом не удается столетия. Какие поляки в Кремле, зачем они там, возмущается национальное чувство одних и — радуется других. В 1995 году в Польше была издана книга «Москва в руках поляков», содержащая дневники и записки многократно упомянутого на страницах этой книги Николая Мархоцкого и Самуила Маскевича (а был еще Иосифа Будило и секретари Яна Сапеги). Все они побывали в московском Кремле в 1610–1612 году (Сапега даже умер там в сентябре 1611 года), а потом оставили свои свидетельства об этом невероятном, используя любимое слово недавних времен, «судьбоносном» периоде нашей истории. Казалось бы, навечно «к позорному столбу» (эта лексика уже из истории чуть поглубже) надо «пригвоздить» эту «семибоярщину», допустившую такой национальный позор. «Измена боярской знати»[534], договорившейся с гетманом Станиславом Жолкевским о призвании на русский престол королевича Владислава — так писали в школьных учебниках. Действительно, Боярской думе и «седмочисленным боярам» во главе с князем Федором Ивановичем Мстиславским досталось от историков. Еще сравнительно недавно академик Л.В. Черепнин тоже писал, что «признание царем Владислава явилось актом антинациональной политики московских правителей»[535]. В любом случае, человеку, не посвященному в хитросплетения Смутного времени (а иногда даже и хорошо в них разбирающемуся) трудно объяснить разумность такого выбора, когда в Москве оказался гарнизон польско-литовских войск, а в Кремле правил его глава Александр Госевский.

Изучая Смуту, надо прежде всего отказаться от позднейших советских идеологических «поновлений», а то и радикального пересмотра всей, так называемой, «дореволюционной историографии». Лучше снова вернуться к той вершине понимания эпохи начала XVII столетия, которая остается непревзойденной, то есть к классическому труду академика Сергея Федоровича Платонова. Со времени сведения с престола царя Василия Шуйского он начинал «третий период Смуты» (после первых двух — «борьба за московский престол» и «разрушение государственного порядка»). Историк связал его, в первую очередь, с «попытками восстановления порядка». В нескольких предложениях С.Ф. Платонов определил суть и последовательность событий 1610–1612 года: «В первую минуту после свержения Шуйского московское население думало восстановить порядок признанием унии с Речью Посполитою, и поэтому призвало на московский престол королевича Владислава. Когда власть Владислава выродилась в военную диктатуру Сигизмунда, московские люди пытались создать национальное правительство в лагере Ляпунова. Когда же и это правительство извратилось и, потеряв общеземский характер, стало казачьим, последовала новая, уже третья, попытка создания земской власти в ополчении князя Пожарского. Этой земской власти удалось, наконец, превратиться в действительную государственную власть и восстановить государственный порядок»[536].

Идея порядка «как при прежних государях бывало» — это, действительно, результат Смутного времени, только осознали ее не в период междуцарствия, а еще раньше, год за годом переживая голод, самозванство и неслыханную рознь. К тому моменту, когда «московское «вече» за Арбатскими воротами» (выражение того же С.Ф. Платонова) решало вопрос о выборах будущего царя, другая идея, земского объединения, еще не стала всеобщей. Как покажут события, без нее были бессмысленны любые шаги. Вслед за сведением с престола царя Василия Шуйского, Боярская дума повторила ровно тот «грех», в котором постоянно обвиняли этого царя — она самостоятельно, без «земского совета» сделала выбор в пользу унии с Речью Посполитой. Но и ответственность, в итоге, за превращение думы в декорацию власти наместника иноземного короля, за пережитый национальный позор легла именно на тех, кому придумали яркое обозначение, навсегда обогатив русский политической лексикон словом «семибоярщина». Автор хронографа 1617 года писал, что «прияша власть государства Русскаго седмь московских бояринов, но ничто же им правльшим, точию два месяца власти насладишася». Итогом недолгого боярского правления стал переход власти из рук Думы к иноземным управителям: «седмичисленные же бояре Московские державы всю власть Русские земли предаша в руце литовских воевод»[537]. Правда, читая обвинения о недальновидных действиях Боярской думы, надо учитывать, что первоначальная идея состояла в том, чтобы созвать земский собор для избрания нового царя. Но как обычно победили обстоятельства и всеобщее нетерпение, в результате чего в одном только 1611 году была сожжена Москва и были потеряны Смоленск и Новгород. Избирательный земский собор состоялся только два с половиной года спустя, в 1613 году. Имена претендентов на нем, как известно, оказались совсем другие.

Первые намерения Боярской думы во главе с князем Федором Ивановичем Мстиславским были высказаны в окружной грамоте 20 июля 1610 года, извещавшей о сведении царя с престола. Из Москвы рассылались грамоты по городам от имени всех чинов и «всего Московского государства всяких служилых и жилецких людей». В них объяснялись тревожные обстоятельства своего времени, связанные с «межеусобьем», вторжением короля Сигизмунда III и походом гетмана Станислава Жолкевского, находившегося в Можайске. Гетман Жолкевский еще не стал союзником и рассматривался наравне с «вором», пришедшим под Москву и вставшим в том самом Коломенском, где уже когда-то стояли войска Болотникова (казакам в войске Лжедмитрия II эти места были особенно памятны). Всех врагов обвиняли в намерении «православную крестьянскую веру разорити, а свою Латынскую веру учинити». В окружной грамоте подчеркивалось, что царь Василий Шуйский, якобы, добровольно согласился на сведение с престола после челобитья ему «всею землею». Здесь уже начиналась неправда, поэтому, прикрывая ее, составители грамоты изобрели замысловатую формулу, предвидя новое недовольство в Северской земле, и так находившейся в подчинении Лжедмитрия II, а также украинных уездах. Инициаторами перемен на престоле названы прежде всего земские представители: «дворяне и дети боярские всех городов, и гости, и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и посадские и всяких чинов люди всего Московского государства» (показательно отсутствие в этом перечне Боярской думы и чинов Государева двора). Но они действовали не сами по себе, а отвечая на недовольство, идущее от мятежных территорий: «услыша украинных городов ото всяких людей, что государя царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии на Московском государьстве не любят, и к нему к государю не обращаются, и служит ему не хотят, и кровь крестьянская межусобная льется многое время, и встал отец на сына и сын на отца, и друг на друга, и видя всякие люди Московскому государству такое конечное разоренье, били челом ему государю всею землею, всякие люди, чтобы государь государство оставил для межусобныя брани». Другой важной причиной для смены царя была названа неспособность Василия Шуйского привлечь на свою сторону тех, кто воевал против него или боялся возвратиться к нему на службу: «или которые его государя не любя, и к нему к государю и ко всему Московскому государьству не обращаются, и те б все были в соединенье». Общая присяга тех, кто собрался для сведения с престола Шуйского состояла в том, чтобы «всем против воров стоят всем государством заодно и вора на государство не хотега». Поэтому в окружной грамоте, из которой впервые узнавали о переменах в Москве, писали об общей цели: «а на Московское б государство выбрати нам государя всею землею, сослався со всеми городы, кого нам государя Бог даст, а до тех мест правит бояром, князю Федору Ивановичу Мстисловскому с товарищи»[538].

«Всем заодин», «всею землею», «сослався сo всеми городы», — так собирались действовать бояре сразу после низвержения царя Василия Шуйского. Об этом они извещали города и уезды в своих грамотах, на этом присягали сами и договаривались с «миром». Стремление опереться на авторитет «земли» отражаем крестоцеловальная запись, по которой власть передавалась временному правительству Боярской думы: «чтоб пожаловали приняли Московское государства, докуда нам даст Бог государя на Московское государство». Запись содержит своеобразный договор бояр с остальными «чинами» о том, как будет осуществляться управление, пока не выберут нового царя. Оставшиеся без царя поданные обещались «слушати» бояр и «суд их всякой любит, что они кому за службу и за вину приговорят, и за Московское государьство и за них стояти и с изменники битись до смерти». Крестоцеловальная запись не оставляла сомнений, что главным врагом являлся «вор, кто называется царевичем Дмитреем». Жители, а в этом случае можно сказать граждане Московского государства принимали добровольное обязательство о прекращении гражданской войны: «и меж себя, друг над другом и над недругом, никакого дурна не хотети и недружбы своей никому не мстити, и не убивати, и не грабити, и зла никому ни над кем не мыслити, и в измену во всякую никому никуда не хотети». Даже если бы мы ничего не знали о предшествующих событиях, а имели в руках. только два документа, которые отделяют четыре года — «ограничительную» запись царя Василия Шуйского и цитируемый документ, мы уже поняли бы сколь велики были произошедшие изменения, если запись 1610 года обязывала людей не грабить и не убивать друг друга. Но и бояре принимали на себя обязательство «нас всех праведным судом судити» и осуществить выбор нового царя «всею землею, сослався с городы». Напоследок решалась участь царя Василия Шуйского и его семьи. Опыт предшествующих переворотов, особенно антигодуновского, был тоже учтен. «Бывшему» государю было решено навсегда «отказати» и «вперед на государстве не сидети». Князя Василия Шуйского сводили с престола, запрещали ему появляться на государеве дворе, его братьев князей Дмитрия и Ивана Шуйских исключали из боярской думы («с бояры в приговоре не сидети»), но при этом запрещали кому-нибудь мстить: «и нам над государем, и над государынею, и над его братьями, убивства не учинити и никакова дурна»[539]. Такова была «конституция» нового переходного порядка, установившегося после 17 июля 1610 года.

Как же получилось, что при всех этих лучших намерениях был сделан выбор в пользу кандидатуры королевича Владислава, обусловивший самое худшее продолжение событий? Помимо общеизвестного факта «агитационной» конкуренции полков гетмана Станислава Жолкевского и «Вора», оказавшихся под Москвой, надо вспомнить про более глубокие основания идеи унии с Речью Посполитой. Ей был не чужд (Только с позиции сильной, а не слабой стороны) сам Иван Грозный, предлагавший в великие князья литовские своего сына Федора, да еще и подумывавший о вакантном польско-литовском престоле в период «бескоролевья». В Смуту эта уния едва не состоялась в связи с женитьбой мнимого сына Ивана Грозного на Марине Мнишек, получавшей наследственные права в землях Московского государства. Не исключено, что и «царь Дмитрий» мог со временем разменять свою популярность в «Литве» на королевский титул. Открывшиеся возможности взаимного узнавания жадно использовались в Русском государстве, задолго до франкоманов и англоманов, у нас появилась в начале XVII века полонофилы (да-да!). Боярам нравилось называть себя сенаторами, ратные люди снимали шапки-«мисюрки», глядя на воинственный строй гусарской конницы в кованых доспехах с пристегнутыми к ним знаменитыми длинными перьями. У торговых людей появлялась перспектива торговать от Каспия до Балтики. Самой соблазнительной и опасной оказывалась веротерпимость Речи Посполитой, которую, судя по примеру князя Ивана Хворостинина, тут же радикально переосмыслили как возможный отказ от православной обрядности. В обиход проникали польские слова: «дзякаем», «жедаем», «повинны» и проч., понимались без всякого перевода. Сохранившийся «русский архив» Яна Сапеги 1608–1611 годов показывает, что к этому полковнику и гетману, полтора года добивавшемуся сдачи на имя Лжедмитрия II великой национальной святыни — Троице-Сергиева монастыря — оказывается, было незазорно обращаться с приветственными словами даже таким людям, как глава боярской думы князь Федор Иванович Мстиславский и загадочный троицкий «архимандрит» Авраамий, в котором не без основания видят будущего самого талантливого обличителя «латинян» келаря Авраамия Палицына.

Даже в самый тяжелый момент отношений Московского государства и Речи Посполитой, последовавший за восстанием 17 мая 1606 года, все равно идея взаимного союза не исчезала никуда. В то время, когда царь Василий Шуйский осаждал Тульский кремль, в Кремле московском состоялась примечательная встреча между его братом боярином князем Дмитрием Ивановичем Шуйским и бывшим гофмейстером и умелым «спичрайтером» двора Марины Мнишек Мартином Стадницким. В ней пан Стадницкий учил «варвара» и «мужика», каким ему виделся царский брат и первый боярин, основам политической философии, начиная свой рассказ с Древней Греции. Интереснейшее содержание их беседы передано в «Записках» Станислава Немоевского. Самое любопытное, что в них обсуждался именно вопрос унии и получения гарантий польского короля в борьбе против врагов царствовавшего дома князей Шуйских. Мартин Стадницкий рассуждал: «А вам лично, что убудет, если король польский станет московским великим князем, когда вы лично и ваше потомство (сколько его хватит) спокойно процарствуете»[540]. Когда король Сигизмунд III пришел войной добывать Смоленск и Северскую землю, он отправил одновременно в Тушино и к царю Василию Шуйскому посольство Станислава Стадницкого, князя Кшиштофа Збаражского и других, получивших «креденс» (верющий лист): «Велели о успокоенью и утешенью великого господарства твоего Московского и о иных добрых делех з боярми твоими думными мовити». Из архивных материалов выясняется, что готовилась также особая миссия члена этого посольства Мартина Казановского, целью которого должны были стать переговоры с московскими боярами об отпуске остававшихся в московском плену знатных поляков «пана Ратомского, Домарацкого, пана Бучинского» и других. Король Сигизмунд III хотел использовать это посольство еще и для агитации в защиту своего смоленского похода: «Если бы припомнили бояре о Смоленску, же его король его милость добывает, поведать же Смоленская земля, Сирерская, Псков, Великий Новгород, Великие Луки, Заволочье (далее в рукописи пропуск для вписывания еще одного названия — В.К.), Белая и инших много замков належат давна до паньств его королевское милости и отчизна то есть властная его королевской милости». Цель королевского посланника состояла в том, чтобы убедить московскую сторону, что в лице Сигизмунда III они приобретают незаменимого «рачителя» и защитника интересов находящегося в упадке «славного великого государства Московского» и, даже (великий дипломатический язык!) «жебы с помочью всесилного в Троице славимого Бога и молитвом Пречистые Богородицы и всих святых православную веру рускую и церкви Божие успокоил, а людем христианским покой и тишину привернул». Оставалось побудить московских бояр самих найти выход из положения, созданного военным походом короля: «абы они сами найдловали и подали сами способы, абы се з их милостями паны радами обеслали»[541].

Таких бояр, которые стали бы договариваться с Сигизмундом III, нашли только в Тушино. 29 декабря 1609 года состоялась «присега бояр Московских» по совету с патриархом Филаретом, гетманом князем Романом Ружинским и всем рыцарством. По образцу решения земского собора был оформлен приговор, в перечне чинов которого присутствовали бояре и окольничие, члены Государева двора «и из городов приказные люди, и дети боярские, и атаманы с козаки въсе войско, и стрелцы и всякие служивые и неслуживые люди». Было решено не поддерживать больше того, кто назывался царем Дмитрием и продолжать сражаться «против Шуйского з братьею», а также «против всякого неприятеля». «Литовские и русские люди» договаривались действовать совместно, «а о земъских и о всяких делех советовати меж собою всем вместе». После этого последовало упоминавшееся посольство русских тушинцев Михаила Глебовича и Ивана Михайловича Салтыковых, князя Василия Михайловича Мосальского и дьяка Ивана Тарасьевича Грамотна (всего более 20 человек), заключившее под Смоленском договор об условиях призвания королевича Владислава на русский престол 14 февраля 1610 года[542]. Этот основополагающий документ, фактически, содержавший программу действий «после Василия Шуйского», давно находится в поле зрения историков. Русские тушинцы придумали удобную для них политическую комбинацию — поставление на престол «прирожденного» государя, при гарантии того, что он перейдет в «греческую веру» и будет венчан на царство от русского патриарха «по древнему чину». После этого знати будут гарантированы ее права: «бояром бы и окольничим и всяким думным, и ближним людем в господаръских чинах и поведениях быть по-прежнему». В остальных делах заметно стремление ограничить царя Владислава Жикгимонтовича тем, что основные дела в государстве о жалованье, налогах и проч. он должен был решать «советовав з бояры и з землею». Московское государство и Речь Посполитая должны были защищать друг друга в случае нападения внешнего врага, а купцам разрешалось «торговать поволно на обе стороны», как раньше уплачивая пошлины по месту торговли.

Очень далеко шаги в сторону унии не распространялись. Во-первых, жестко, в самых первых статьях, заявлялась нерушимость веры: «Светая православная вера греческаго закона, которые держали цари Росийские и всякие люди Московъского господаръства, что и вперед ни в чем было непременъно». Католикам и другим иноверцам («рымъские и иных вер люди») предлагалось молиться на дому, и лишь «для самые нужи» построить один «рымъский костел» и то, в случае согласия земского собора: «говора и советовав о том с патрыархом и со всим освешченъным собором, и з бояры, и со въсею землею». Во-вторых, было предусмотрено, чтобы не давать много вольности крестьянам и холопам, запретив их свободное перемещение как внутри страны, так в между двумя государствами: «крестианом в Литву выходу, а из Литвы на Русь, и на Руси меж себя выходу не давать». О боярских холопах, если только они не будут служить по крепостям, как раньше, а искать вольности, напоминали, что они снова могут собраться где-нибудь в «дальних краях» и выбрать «посреди себя господара такова ж, каковы сами» и снова пойдут войною на «замъки и места», то есть на крепости и города. По этой же причине нависла угроза над существованием всего казачьего войска, в том числе «и на Волге, и на Дону, и на Яике, и на Тереке»[543].

Ответ короля Сигизмунда III, как недавно подчеркнул В. Поляк, во-многом имел противоположный смысл тому, что желали видеть русские тушинцы[544]. Многие решения, в том числе самое принципиальное — о королевиче Владиславе — в нем откладывались до того момента «кгды Господ Бог волю час и свой за успокоеньем досконалным того господарства пошлет». Конечно, король Сигизмунд III «рачил» (позволял), чтобы не было насилия в вере, но маргинальное существование католичества в Московском государстве тоже не было его целью. Поэтому он вынужден был сослаться на своего прежнего врага Бориса Годунова («яко о том еще за Бориса мовы были»)? при котором уже велись разговоры о строительстве костела в Москве и даже о допуске туда русских людей («кому быта трафилося»). Интересно, что, как заметил уже С.Ф. Платонов, король Сигизмунд III договаривался с русскими тушинцами и подтверждал пункты «ограничительной записи», добровольно принятой на себя царем Василием Шуйским при вступлении на престол. В «переложении» королевской канцелярии ее основные тезисы о совместном суде царя и бояр выглядели следующим образом: «А все то господарь его милость чинити будет с порадою и намовою бояр думных, а без рады и намовы бояр думных господарь его милость ничого чинита не будет рачить». Из этого пункта королевского «отказа» (ответа) куда-то исчезла «вся земля», которой русские тушинцы все же отводили более значительную роль. Иначе, и с введением нового порядка обсуждения, король отвечал на вопрос о раздаче «воеводств» и «урядов» польским и литовским «паном на Москве». Вместо запретительного пункта договора русских тушинцев, в королевском ответе сказано обтекаемо, что решение о жалованье будет принято «за спольною (объединенною) обоих господарств радою». Главным же оказалось положение о том, что окончательное решение должен принимать «его королевская милость», как «будет под Москвою и на Москве». Упоминание об этом должно было бы отрезвить русских послов тушинского войска, но они все-таки приняли присягу, «Зигмунту Ивановичу»[545].

После низложения царя Василия Шуйского бывшие русские тушинцы, оказавшиеся в столице, получили возможность действовать в осуществление своих планов. В пору патового противостояния с Лжедмитрием II, ожидавшим под Москвой, что власть сама упадет ему в руки, Боярская дума во главе с князем Федором Ивановичем Мстиславским сделала другой выбор в пользу королевича Владислава. Гетман Станислав Жолкевский, вышедший в поход из Можайска 20 (30) июля 1610 года, знал об этом уже на подходе к столице. Положение, сложившееся после прихода под Москву королевских отрядов, недавно очень хорошо объяснил Б.Н. Флоря: «если русские власти в Москве добивались выступления Жолкевского против «вора», стремясь отложить рассмотрение других вопросов, то гетман, напротив, обещал помощь против «вора» только после заключения соглашения и настаивал на скорейшем начале переговоров. В результате русская сторона пошла на уступки»[546]. У этой уступчивости все-таки был свой предел, потому что, вопреки распространенному мнению, решение принималось не одною Боярской думой — «семибоярщиной», а с участием «всей земли». Ее мнение выражали целые депутации стольников, дворян московских и городовых, ездивших на Хорошевские луга, где встал со своим отрядом гетман Станислав Жолкевский. Главный пункт договора, заключенного 17 (27) августа 1610 года московскими боярами князем Федором Ивановичем Мстиславским, князем Василием Васильевичем Голицыным Федором Ивановичем Шереметевым, окольничим князем Данилой Ивановичем Мезецким, думными дьяками Василием Телепневым Томилой Луговским «по благословению и по совету» патриарха Гермогена и освященного собора, а также «по приговору» всех чинов состоял в вопросе о вере будущего русского самодержца. Королевичу Владиславу целовали крест и соглашались «вовеки служити и добра хотети во всем, как прежним прирожденным великим государем» при непременном соблюдении им ряда условий, из которых первыми была венчание на царство «венцем и диадимою» от московского патриарха и освященного собора «по прежнему чину и достоянию, как прежние великие государи цари московские венчались». Естественно, что гетман Станислав Жолкевский, не имея инструкций короля, да и просто по представлениям человека из Речи Посполитой, не мог поручиться за королевича Владислава, что он переменит католическую веру на православие. Но уже в этом требовании венчания на царство по прежним образцам содержалось скрытое положение о присоединении к православию. В чине венчания, как это было, например, с Мариной Мнишек, предполагалось недопустимое для католика принятие причастия от православного патриарха. Московской стороне удалось включить и прямое требование о переходе королевича Владислава в православие. Правда, оно попало уже в конец договора, рядом с теми статьями, про которые сказал гетман, что тепере от короля науки не имеет». О крещении королевича и о других «недоговорных статьях» следовало еще послать особое посольство, чтобы договаривать с королем и королевичем. Тем не менее, статья о крещении сформулирована так, что не оставляет сомнения в непременности этого условия: «А о крещеньи, чтоб государю королевичу Владиславу Жигимонтовичу пожаловати, креститися в нашу православную христианскую веру греческаго закона и быта в нашей в православной христианской греческой вере». В самом деле, было бы трудно ожидать от государя-католика исполнения записанных в договоре пунктов о соблюдении нерушимости «христаанския нашия православный веры греческаго закона» и о недопущении католической проповеди («и иных никаких вер не вводити»), Нельзя было построить даже одного костела в Москве без разрешения патриарха и Боярской думы.

В своей основе договор с гетманом Станиславом Жолкевским содержал положения, уже обсуждавшиеся русскими тушинцами в феврале 1610 года с королем Сигизмундом III под Смоленском. Такая преемственность двух документов объясняется не столько тем, что тушинской партии удалось укрепиться в Москве после сведения с престола царя Василия Шуйского, а и тем, что по многим статьям взаимных договоренностей было известно мнение короля Речи Посполитой. Хотя и в этом случае августовский договор 1610 года с гетманом Жолкевским содержит важные отличия, свидетельствующие об эволюции представлений русских бояр и служилых людей о пределах возможной унии с соседним государством. Русская сторона уже прямо заявляла, что не желает видеть соперников среди польских и литовских людей, претендовавших на воеводские и иные должности в Московском государстве. Пункт королевского ответа о «спольной думе» двух государств, содержавшийся в февральском документе, был отменен в августе, вместо чего было записано упоминание о челобитной «великому государю» всех чинов Московского государства: «чтоб того не было, кроме дела», то есть, чтобы королевич Владислав подтвердил запрет на раздачу должностей своим сторонникам. Со спорами и давлением на гетмана Станислава Жолкевского русской стороне удалось настоять еще на одном принципиальном положении, прямо затрагивавшим все служилое сословие. Все жалованье, поместья и вотчины закреплялись за теми, кто уже имел на них права и пожалования: «А жалованье денежное, оброки и поместья и вотчины, кто что имел до сих мест, и тому быта по прежнему». Все это означало своеобразный «нулевой вариант», закреплявший в собственности служилых людей все, что они могли приобрести (а кто-то из них и потерять) в годы Смуты. Понимая, что одного такого пункта недостаточно для укрепления сложившегося порядка, далее в него включено едва ли не самое основное положение для того, чтобы можно было искоренить продолжение Смуты: «и вперед всяких людей Российского государства жаловати, смотря по службе и кто чего достоин». Собственно говоря, это и был негласный «общественный договор» Московского государства, разрушенный в Смутное время. И теперь призвание на русский престол королевича Владислава как «прирожденного государя» сопровождалось реставрацией принятого когда-то порядка. В договоре с гетманом Жолкевским сразу же определялся порядок жалованья служилых людей. Члены Боярской думы и государева двора, все получавшие отдельные «приказные» и воеводские назначения, должны были получать жалованье из казны, собиравшейся в финансовых приказах — Четвертях. Уездное дворянство должно было снова возвратиться к получению жалованья «с городом», то есть во время периодических, раз в несколько лет, разборов и верстаний служилых людей. Главным и в этом случае, в отношении четвертного и городового жалованья, было возвращение к порядку «как преж сего бывало при прежних государех»[547].

Заключение августовского договора для московской стороны имело еще одно значение гарантии участия королевского войска в борьбе против самозваного «царя Дмитрия», продолжавшего стоять под Москвою. У Лжедмитрия II и его гетмана Яна Сапеги еще оставалось представление, что с ними могут считаться как с серьезной политической силой. Более того, «царик», чувствуя свой последний шанс и поддержку «царицы» Марины Мнишек, находившейся с ним в Николо-Угрешском монастыре под Москвою, несколько раз угрожал столице штурмом, а также отчаянно стремился получить хотя бы нейтралитет королевской стороны. Чего только не пообещал Лжедмитрий II королю Сигизмунду III в этот момент: еще десять лет выплачивать Речи Посполитой громадные суммы в 300000 рублей и 10000 рублей «королю на стол». Самое «сладкое» блюдо, предлагавшееся королю Сигизмунду III — помощь в борьбе за овладение престолом в Швеции. Но король Сигизмунд III, державший уже почти в руках, как ему казалось, московскую корону, не прельстился на вечный мир с самозванцем и с своей бывшей подданной Мариной Мнишек, продолжавшей считать себя московской Императрицей[548]. Более того, король послал из-под Смоленска похвальную грамоту боярину князю Федору Ивановичу Мстиславскому, где прямо писал, что царик — это самозванец: «А колужского б есте вора на государство не принимали, потому что вам про него ведомо, что он вор, а не Дмитрей»[549].

В срыве попытки штурма Москвы войсками Лжедмитрия II 2 (12) августа 1610 года сыграл роль случай. Русские отряды, служившие после Клушинской битвы и сдачи позиций под Можайском под началом гетмана Станислава Жолкевского, ударили на совершавшее ночной маневр войско Дмитрия. Сотни под командованием Ивана Салтыкова и Григория Валуева, действовавшие на свой страх и риск, расстроили планы «царика» разделить войско, перейти на Троицкую дорогу и ударить с тыла на тот участок обороны, откуда в Москве меньше всего могли ждать нападения, в то время как полк Иосифа Будилы, остававшийся с самозванцем, должен был отвлечь внимание на себя у Серпуховских ворот. Отсюда произошел перелом в переговорах с гетманом Станиславом Жолкевским, ибо одна сторона сочла его «виновником» своего поражения, а другая — победы. В текст договора, заключенного с гетманом Станиславом Жолкевским дополнительно попали статьи о совместной борьбе с «вором» и о том, чтобы «Яна Сапегу с польскими и литовскими людьми от того вора отвести». Марине Мнишек было запрещено называться «государынею московскою», гетман должен был отвезти ее назад в Польшу[550].

18 (28) августа 1610 года состоялось утверждение договора, составленного на русском и на польском языках. Обе стороны достигли максимума в возможных компромиссах. Московские бояре принимали на русский престол иноземного королевича, но этот шаг компенсировался гарантиями сохранения веры и образа правления. Главное, появлялась надежда, что с королевской помощью междоусобная борьба закончится, а Сигизмунд III остановит начатую им войну[551]. Гетман Станислав Жолкевский, который, по его собственному выражению, «не спал в делах короля его милости», тоже мог возвратиться королевскую ставку под Смоленск с триумфом. Он сделал все для того, чтобы Речь Посполитая стала арбитром в московских делах. Перспектива, открывавшаяся для двух стран, была небывалая, даже лучше, чем во времена первого царя Дмитрия, потому что решался самый основной вопрос Смуты для русских людей о «прирожденности» их государя. При желании и терпении с обеих сторон можно было добиться не только политической унии, но и ненасильственной вестернизации России.

Однако достижения гетмана Станислава Жолкевского ничего кроме раздражения у короля Сигизмунда III не вызвали. Ему и его ближайшим советникам, умело «охлаждавшим» короля в отношении его коронного гетмана, удалось убедить себя и других, что лучший рецепт в действиях с «москвою», привыкшей к «тирании», может быть только язык силы, а не дипломатии. Один из этих советников коронный подканцлер Феликс Крыйский, выступая на сейме 1611 года, говорил о том, что переговоры вести не с кем и не о чем: «Государя у этого народа нет, он не является свободным, воспитан под властью тиранов». Московское государство вместе с его столицей и так уже были в руках у поляков и литовцев, а если говорить о государе, «то должны того принять, кого им дадут, и терпеть то, что прикажет победитель». Случился не такой уж редкий в истории, но всегда наказуемый ею случай двойных стандартов! Русские люди чувствовали это, когда с ними заводили разговор о польских вольностях. Как написал Самуил Маскевич, служивший в московском гарнизоне в 1610–1612 годах, в ответ на призывы добывать себе такую вольность вместе с поляками и литовцами, москвичи говорили: «Ваша вольность для вас хороша, а наша неволя для нас». Даже в Москве было известно, что в Речи Посполитой процветала магнатерия, указывавшая как поступать самому королю: «У вас более могущественный угнетает более худого, вольно ему взять у более худого имение и его самого убить». Дело было не в любви к покорности, или в том, что таких столкновений между слабыми и сильными не происходило в Московском государстве. Но у самого рядового жителя страны оставалось представление о том, что носителем высшего закона является царь, который может наказать всех от первого боярина до простолюдина[552]. Кроме того, в Смуту московский «мир» показал, что именно ему принадлежит право осуществления «гласа народа».

Во многом именно необходимостью защиты от нового выступления «мира», продолжавшего поддерживать своего «царя Дмитрия», и были продиктованы августовские договоренности и впоследствии — добровольное решение о принятии на постой в Москве гарнизона польско-литовских войск. Пока шли переговоры с гетманом Станиславом Жолкевским, посадские люди тысячами из Москвы продолжали выезжать в новые «таборы» Лжедмитрия II. Правда, их там быстро превращали в слуг и разбирали по себе в войске самозванца. Но угроза раскола внутри московского посада все равно была реальной. Поэтому Боярская дума всеми силами стремилась отвести от Москвы армию «царика». Даже гетман Станислав Жолкевский, выполняя им же самим заключенные договоренности, доносил королю Сигизмунду III, что «осталось затруднение только с самозванцем и его людьми»[553]. Со свойственной ему решительностью, гетман Жолкевский тут же начал переговоры с другим гетманом Яном Петром Сапегой. А 26 августа (5 сентября) 1610 года осуществил обходной ночной маневр и оказался со всем своим войском и подкреплениями из русских отрядов лицом к лицу с воинством «царя Дмитрия». Все решилось на удивление быстро мирной беседой двух гетманов — Жолкевского и Сапеги — в виду своих войск. Они «поприветствовав друг друга, сидя верхом, стали переговариваться». У них было что обсудить друг с другом, поэтому военачальники остановили лихих гарцовщиков, пытавшихся начать стычки. Гетман Жолкевский понял, что наемников самозванца интересуют в первую очередь гарантии выплаты «заслуженного», а уж потом интерес того претендента на русской престол, которого они поддерживали. Было решено ходатайствовать перед королем, чтобы сапежинцев также считали на королевской службе, как и их приятелей «зборовцев» (из полка Александра Зборовского), сумевших отличиться уже под Клушино. Для самозванца войско, обязанное ему присягой, просило у короля какой-нибудь «значительный удел». Гетманы, не слезая с лошадей, придумали, что это могли быть Самбор или Гродно. Когда все это передали Марине Мнишек, она, по свидетельству в записках гетмана Жолкевского, «пробормотала» (так в тексте): «Пусть его величество отдаст царю Краков, тогда царь отдаст его величеству Варшаву»[554]. Что ж, это делает ей честь, она говорила то, что думала. Однако все это означало окончательный разрыв Марины Мнишек с королем Сигизмундом III. Не испытывал иллюзий относительно своего будущего и самозваный царь. Предупрежденный перебежчиками, царь Дмитрий Иванович, не дожидаясь, когда сговорившиеся гетманы приедут «звать» его в мнишковский Самбор, бежал из Николо-Угрешского монастыря 27 августа (6 сентября) 1610 года, увозя свою беременную царицу. Их окружали только самые доверенные лица, так как сапежинцы отныне держали нейтралитет и расположились своими отрядами в приокских городах, охраняя Москву на случай, если бы их бывший «протеже» захотел повторить поход под столицу из-под Калуги. Лишился самозванец «бояр» князя Михаила Туренина и князя Федора Долгорукова. Кроме них возвратились в Москву «воровские советники», представлявшие более или менее родовитую часть Двора Лжедмитрия II, среди них князь Алексей Сицкий, Александр Нагой, Григорий Сунбулов, Федор Плещеев, князь Федор Засекин и дьяк Петр Третьяков[555].

Кризис, вызванный сведением с престола царя Василия Шуйского, на время разрешился. В городах началась присяга королевичу Владиславу. Независимо от того, служил ли раньше кто-то царю Василию Шуйскому или «Тушинскому вору», теперь всем полагалась амнистия. Согласно крестоцеловальной записи, «вся земля» признавала, что кроме королевича Владислава никакого другого кандидата на русский престол быть не может и принимала на себя обязательство послать послов к королю Сигизмунду III, чтобы он «пожаловал нас, дал на Владимерское и на Московское и на все великие государьства Росийского царствия сына своего Владислава королевича». В записи подтверждалось, что патриарх Гермоген и весь освященный собор «Бога молят и государя Владислава королевича на Росийское государьство хотят с радостью». Ни у одной стороны не должно было остаться сомнений в прочности заключаемого соглашения, поэтому присяга принималась «на том, что нам ему государю и детем его во веки служити и добра хотети во всем, как и прежним прироженным государем царем и великим князем всеа Русии»[556].

Следующим шагом боярского правительства после заключения договора с гетманом Станиславом Жолкевским стала отправка полномочного посольства к королю Сигизмунду III 11 (21) сентября 1610 года. То обстоятельство, что в этот момент продолжалась осада смоленских стен и ехать надо было в походный королевский стан на территории Московского государства, а не в Краков, Варшаву или Вильно, казалось уже несущественной «мелочью». Состав посольства достаточно ясно говорил, что Боярская дума готова была пройти свою дорогу до конца. Представителем «освященного собора» в смоленском посольстве был митрополит Филарет Романов (конечно, двум патриархам — «нареченному» в Тушино Филарету и Гермогену, остававшемуся главою православной церкви все время царствования Василия Шуйского, — в Москве было тесно). А «думскую часть» возглавил боярин князь Василий Васильевич Голицын. Гетман Жолкевский понимал, что у Голицына, как у главы клана Гедиминовичей были формальные основания для претензий на русский престол, поэтому сделал все возможное, чтобы старший из князей Голицыных попал в состав посольства к королю Речи Посполитой. Оказался в посольстве и представитель мятежного ляпуновского семейства — Захар Ляпунов, немало потрудившийся над сведением с престола царя Шуйского. Вместе с «великими» послами ехала многочисленная свита, представленная дворянством из разных уездов, особенно много среди них было смольнян — 755 человек или примерно две трети смоленского служилого «города». Там же находились рославльцы, брянчане, зубцовцы и дворяне других уездов.

Пока посольство находилось в дороге, в Москве приняли оказавшееся роковым решение о размещении в городе польско-литовского гарнизона во главе с Александром Госевским. Недавно Б.Н. Флоря очень хорошо показал, что поиски временного размещения четырехтысячного отряда были связаны с готовившимся общим походом на Калугу против «вора». Могло быть и так, что поляков и литовцев разместили бы в Ново-Девичьем монастыре и в ближайших слободах, не вводя их в Москву. Однако такому развитию событий воспротивился патриарх Гермоген. И он был не одинок в своих опасениях. Когда 26 сентября Александр Госевский приехал договариваться с боярами о местах для постоя его войска, кто-то ударил в набат, призывая московских жителей защищаться от вступающего в столицу войска. Прошло еще несколько дней, потребовались боярские уговоры и ручательство Александра Госевского, что уже назначен командующий будущего войска, которое пойдет на последний бой с самозванцем. Патриарха Гермогена уже просто не послушались, а выговорили ему за попытку вмешательства «в земские дела», сказав, «чтобы смотрел за порядком в церквях, а в земские дела не вдавался, так как перед тем никогда того не бывало, чтобы попы государскими делами распоряжались»[557]. Поначалу все было так, как обещали начальники польско-литовских отрядов. Последним делом гетмана Станислава Жолкевского в Москве стала выработка правил, по которым должен был жить гарнизон: «Гетман приказал тщательно наблюдать за тем, чтобы наши не заводили ссор с москвитянами; постановил судей как из наших, так и из москвитян, которые разрешали всякие споры; наши жили так смирно, что бояре и чернь, знавшие своевольство нашего народа, удивлялись и хвалили, что мы жили так спокойно, не причиняя никому малейшей обиды»[558].

Начавшиеся смоленские переговоры быстро показали участникам посольства, что их здесь ждали для того, чтобы они прежде всего помогли уговорить смоленских строптивцев сдать город победителю Сигизмунду III, а потом уже решать другие московские дела[559]. Глава обороны Смоленска боярин Михаил Борисович Шеин был дальновиднее и осторожнее Боярской думы в Москве и отказывался впускать в смоленскую крепость польских и литовских людей до выполнения договоренностей «со всею землею» о призвании королевича Владислава на русский трон. После переговоров под Москвою с прямым и честным гетманом Станиславом Жолкевским, отвечавшим за каждое свое слово, «великих московских послов» ждал совсем другой прием во враждебном лагере под Смоленском. Сенаторов и королевских советников они тоже увидели других (тех самых, кто выжил гетмана Жолкевского из королевской ставки). Оказывается, московских митрополитов и бояр считали просто холопами, приехавшими униженно просить своего повелителя короля Речи Посполитой: «Пришли есте не с указом, а к указу и не от государя пришли есте с челобитьем, а от Москвы к государю нашему, и что государь вам укажет, то вы и делайте». Когда не помогло прямое давление на послов, то королевская сторона решила опереться на грамоты Боярской думы, уже попавшей под ее контроль и призывавшей воеводу Михаила Борисовича Шеина вместе с смольнянами выполнить условия короля и впустить в Смоленск иноземную армию. Но здесь глава посольства боярин князь Василий Васильевич Голицын проявил стойкость в отстаивании принципа преимущества решения земского совета перед указом Боярской думы: «надобно ныне делати по общему совету всех людей, а не однем бояром, всем государь надобен»[560].

Был еще расчет на то, что возвратившийся в конце октября из-под Москвы гетман Станислав Жолкевский сможет повторить в смоленской ставке короля свои летние успехи. Однако его приезд под Смоленск лишь еще наглядней показал, что действуя в одиночку под Москвою, он не учел того, что достигнутый им компромисс оказался не тем результатом, на который рассчитывал король Сигизмунд III. Королевские советники и русские сторонники короля Сигизмунда III в Москве убеждали его оставить Смоленск, который и так будет в его руках, и скорее выступить в поход к столице, сделав вид что готовится калужская кампания. Но королю нужна была победа в своей маленькой войне, и его упрямство пересилило все доводы советников, обосновывавших более заманчивую перспективу. Когда был возобновлен штурм Смоленска (окончившийся, впрочем, неудачей) стало ясно, что посольство завершило свою миссию. Кто-то из членов великого посольства, пользуясь случаем, искал все это время королевских милостей и подтверждения прав на земельные владения (свои и чужие)[561]. Другие, наоборот, бежали из-под Смоленска, быстро поняв к чему идет дело. А руководители московского посольства с этого времени, фактически, оказались пленниками короля Сигизмунда III.

21 ноября 1610 года, король Речи Посполитой напрямую, без посредничества послов, обратился к Боярской думе. Он продолжал «манить» ее походом против «вора»: «а нам видит се спотреба первей вора калужского знесть и згладить и людей его… развести, покарать и выгнать»[562]. Свое продолжавшееся стояние под Смоленском он объяснял тем, что и в Смоленске много сторонников «вора», с которыми, якобы, ссылался воевода Михаил Борисович Шеин. Возник и новый мотив возмещения расходов королевской кампании! В итоге, к концу декабря 1610 декабря король Сигизмунд III добился-таки того, что Боярской думой было принято решение о подчинении Смоленска требованиям короля. Только и Дума уже была не та, и послы отказывались выполнять ее решения, и все опасности, связанные с приходом польско-литовских правителей в Москву, уже стали очевидными.

По Смоленской дороге в августе — сентябре 1610 года приехали в столицу многие из тех, кого история выберет в «кривые» Смутного времени, пользуясь не очень изящным, но прямодушным определением жившего в XIX веке историка Ивана Егоровича Забелина[563]. «Милостивый пане, пане, а пане мой милостивый…», — частил характерной скороговоркой льстеца Федор Андронов, обращаясь к находившемуся под Смоленском литовскому канцлеру Льву Сапеге, ставшему главным экспертом по московским делам. Едва появившись в столице, бывший дьяк «Тушинского вора», уже сносно могущий объясняться по-польски, быстро сориентировался и прибрал к рукам ни больше, ни меньше, как всю государственную казну. За какие заслуги получил пост казначея этот доверенный человек канцлера Льва Сапеги, становится видно из их переписки. Федор Андронов был лучшим информатором, к тому же умел провести тонкую интригу. Он действовал в Москве, имея в виду прежде всего тайную подоплеку королевских интересов. Со времен царя Бориса Годунова новый казначей Федор Андронов служил в московских гостях. Андронову бояре не могли простить, что «отец его в Погорелом городище торговал лаптями» (звучит как пословица, хотя принимать надо за достоверный факт). Однако купец и дьяк Федор Андронов слишком хорошо понимал открывшиеся ему возможности обогащения, чтобы обращать внимание на боярскую спесь. Он сам теперь распоряжался судьбами бояр, когда писал канцлеру Льву Сапеге о том, кто как себя ведет в Москве: «некоторые было с столицою мыслили ся вору поддата, а другие сами хотели быть паны, и мало их, кто бы бунтовщиком не был». Договор, заключенный с гетманом Жолкевским он уже в сентябре 1610 года понимал как временное потакание «их штукам» (хитростям), иначе бы пришлось «доставать» Москву «саблею и огнем». «Мы, слуги его королевской милости», — как писал Федор Андронов канцлеру Льву Сапеге, — собирались держаться в столице до прихода короля, опираясь на присутствие под городом десятков польских гусарских рот и стрелецкое войско в Москве. Тогда уже можно было не вспоминать про договор, заключенный «по их воле» (кстати; очень характерная оценка в устах Федора Андронова для понимания характера августовского документа).

Федор Андронов появился в Москве с двумя основными задачами, полученными от канцлера Льва Сапеги, чтобы разыскать казну царя Василия Шуйского и проложить дорогу для создания русского правительства при короле Сигизмунде III (а точнее, под контролем самого канцлера). Казна оказалась пуста, или Андронову было выгодно создать именно такое представление о состоянии московских финансов. «А скарбы незличоные, — писал о несметной казне Федор Андронов, — при Шуйском, и после Шуйского, царские рознесли каждый до собя». Далее он объяснял, как это происходило, свалив всю вину на поверженного царя, награждавшего льстецов и своих приближенных: «что Шуйской поймав раздавал своим похлебцам по тому: кто повинейший, тот венце платит и лепшим ся зоставует» (в переводе С.Ф. Платонова: «Кто свой, тот больше стоит и делается лучшим»). Поэтому основная мера, предлагавшаяся верным королевским слугою, состояла в смене состава судей и дьяков в приказах: «Да и в приказы б потреба инших приказных людей посажать, которые бы его королевскому величеству прямили, а не Шуйского похлебцы». Вскоре этот совет Федора Андронова будет выполнен, также как и другая, предложенная им мера укрепления королевской власти в Москве. Бывшего царя Шуйского «запровадили» под Смоленск, чтобы не оставалось иллюзии его возможного возвращения.

Главные позиции в Боярской думе занял боярин Михаил Глебович Салтыков, первым заключивший в феврале 1610 года договор с королем Сигизмундом III от имени русских тушинцев. Служба его не была забыта, более того, когда все московские «чины» сделали выбор в пользу королевича Владислава, боярин Михаил Салтыков удостоился личного королевского послания. Как понял его содержание этот русский боярин, ему предлагалось «государевым королевским делом промышлять и бояр московских и всяких русских людей к королевскому величеству приводить». Именно обеспечением нужных королю Сигизмунду III решений Боярской думы он и пытался заниматься в Москве. Очень быстро, уже к ноябрю 1610 года, обнаружилось, что главные королевские советники в Москве, что «литва», что москвичи, не могут поладить друг с другом. О своем конфликте с вернувшимся в начале сентября в столицу Московского государства бывшим послом Речи Посполитой велижским старостой Александром Госевским, боярин Михаил Салтыков вынужден был Доносить патрону — канцлеру Льву Сапеге, обвиняя его в «потакании» изменникам короля. Боярин Салтыков жаловался, что глава московского гарнизона и фактический руководитель правительства староста Александр Госевский «меня безчестит и дел делати не дает; переимает всякие дела, по их приговору, на себя, не розсудя московского обычея».

Действительно, Александр Госевский, в соответствии с королевскими распоряжениями Боярской думе, узурпировал право участвовать в решении разных дел, сначала вместе с боярами, а потом единолично, как настоящий царь. Даже выбор им для постоя бывшего двора Бориса Годунова в Кремле тоже был весьма символичным. Не случайно в Москве его стали звать «староста московский» и для доклада о разных делах «ходили» в Кремле «в верх», как обычно обозначались царские покои. Конечно, недовольных таким вторжением в управление Московским государством в Боярской думе было немалое, тем более, что стрелецкая охрана тоже была переподчинена Александру Госевскому. Однажды такое недовольство прорвалось в открытое выступление на заседании Боярской думы боярина князя Андрея Васильевича Голицына. Король Сигизмунд III 25 октября 1610 года совершил непростительный промах, дав окольничество Ивану Никитичу Ржевскому. В Тушино этот представитель рязанского дворянства был боярином, король «понизил» его в чине, но все равно такое небывалое нарушение местнической иерархии вызвало отпор в Думе. Свидетельство о выступлении боярина князя Андрея Васильевича Голицына оставил участник заседания Боярской думы ротмистр Николай Мархоцкий (тоже симптом своего времени). Он видел, как Иван Ржевский, подобно многим другим искателям чинов и должностей, приехал с королевским листом на окольничество. Но на этот раз даже непротивившийся союзу с Речью Посполитой князь Андрей Голицын, «человек твердый духом и видной наружности» обратился к Александру Госевскому с протестом: «Господа поляки, кривду великую мы от вас терпим. Признали мы королевича государем, а вы его нам не даете и пишете к нам грамоты не его именем, а именем короля, раздавая дани и чины, что и теперь видеть можете. Люди низкого звания с нами, большими, поднимаются, будто ровня. Или впредь так не делайте, или нас от крестного целованья освободите, и мы сами о себе помыслим»[564]. Так уже начинало зреть восстание против порядка, противоречившего августовскому договору с гетманом Жолкевским; но полностью соответствовавшего целям короля Сигизмунда III в Московском государстве.

Другой боярин, Михаил Салтыков, тоже прекрасно понимал, что в Москве творится что-то неладное, и таким образом вряд ли кого-то удастся привлечь «на королевскую сторону». У Михаила Салтыкова была своя философия русской жизни, он пережил многое, начиная с царствования Ивана Грозного, и щедро делился своим опытом с канцлером Львом Сапегой. «А мне Лев Иванович, московские обычаи староведомы», — писал боярин Салтыков, последовательно перечисляя всех правителей и давая самое точное из всех своих современников определение тирании Ивана Грозного. «Государь наш царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии на Москве природной был, и тот присвоя людей и овладев ими, чинил по своей воле». После этого были «милость» царя Федора Ивановича, «ласка и истинное правительство» были у Бориса Годунова, но потом, «как кривду учинил, и от него все люди отложилися». Подходя к характеристике недавнего царствования Шуйского, боярин Михаил Салтыков, уже не сдерживаясь, дает волю чувствам, обвиняя приближенных им временщиков. Тем более, что порядки, установившиеся в Москве при Госевском, были отнюдь не лучше, а в чем-то с назначением в казначеи «торгового мужика» и потомка торговца лаптями даже и хуже: «при Шуйском, за неправду, и за такие же временники за Измайловы, да за такого ж мужика, что за Федора, за Михалка Смывалова посямест льется кровь. А ныне по таким думцам и правителем не быть к Москве ни одному городу, только не будет уйму таким правителем». Боярин Михаил Салтыков сходился в этом и с князем Андреем Голицыным и со многими другими людьми, недовольными присутствием на самом верху Федора Андронова. «Что такому знать правительство», — возмущается Салтыков и яркими красками обрисовывает то, как быстро успел Федор Андронов разменять доверие канцлера Льва Сапеги на банальное казнокрадство: «А казна, государь, многая в недоборе стала, потому что за многих Федор Ондронов вступается, и спущает, для посулов, с правежу; а иных не своего приказу насилством под суд к себе емлет, и сам государевых денег в казну не платит. А на нем, государь, государевых денег за Сибирскую рухлядь, по цене, что он взял из казны, две тысячи четыреста восмь рублев».

Все бы ничего, но к самому боярину Михаилу Глебовичу Салтыкову и его сыну Ивану Михайловичу тоже имелся счет, как к Федору Андронову, за «сибирскую рухлядь», то есть за пушнину, бывшую в Московском государстве самым главным экономическим ресурсом. Со времен Бориса Годунова, чтобы понять кто правит страной, надо было узнать, кто владеет Вагой. После воцарения Бориса Годунова эти богатейшие Поморские черносошные земли побывали за Дмитрием Годуновым, а при царе Василии Шуйском — за князем Дмитрием Ивановичем Шуйским и князем Михаилом Васильевичем Скопиным-Шуйским. Поэтому в следующих письмах боярину Салтыкову приходится уже оправдываться перед канцлером Львом Сапегой за то, как он сам использовал расположение к нему короля, канцлера и сенаторов Речи Посполитой. Оправдания боярина Салтыкова, что он следовал заведенному порядку управления в раздаче поместий и сборе хлебных запасов («а делал, государь, я государьские дела, говоря со всеми бояры, со князь Федором Ивановичем Мстиславским с товарищи»), были мало интересны «королевской стороне». Салтыкову надо было объяснить, почему полученные им с сыном Вага, Чаронда, Тотьма и Решма давали «в добрую пору» до 60 000 дохода, а теперь, по собственному признанию боярина, сборы с них не доходили и до 3000 рублей. Но боярин Михаил Салтыков, похоже, считал полученные земли справедливой компенсацией его услуг королю, намекая, что успел накопить спорные деньги до того момента, как поступил на службу к Сигизмунду III. Не зря ведь они с сыном «горло свое везде тратили, чая себе милости». Более того, «поручение» Московского и Новгородского государств королю и королевичу боярин Михаил Салтыков «скромно» объяснял «государским счастьем, и вашим сенаторским промыслом, и нашими службишками». Канцлер Лев Сапега всерьез опасался, после получения доносов из Москвы, что деятельность Салтыкова приведет к «великой смуте и кручине» и настроит людей против Боярской думы. Однако один из ее членов легко успокаивал канцлера с помощью уже многократно проверенного наблюдения: «И то, государь Лев Иванович, дело неболшое да и сыскное. На Москве и не за то смута не будет». Кроме того, причина «недружбы» по объяснению Михаила Салтыкова, крылась еще и в том, чтобы скомпрометировать действия короля Сигизмунда III и его сенаторов в Москве, «чтоб видев то, люди ставили королевскую милость и ваше сенаторское слово пременно, а не постоятелно»[565].

Для полноты открывающейся картины московского управления после заключения договора о призвании королевича Владислава можно упомянуть и о самом канцлере Льве Сапеге, который тоже неожиданно показал себя ценителем сибирской пушнины. На переговорах с послами Речи Посполитой в 1615 году русская сторона вспоминала об этом времени: «Хто даст Лву пару соболей, тот дьяк думный, а хто сорок — тот боярин и окольничий». То, что канцлер любил принимать меховые подарки, подтверждает комичный казус с печатником Иваном Грамотиным, от имени которого канцлер получил «худой упоминок, рысь».

Рысий мех ценился гусарами для их рыцарского убранства, но канцлеру он был не по чину и кто-то использовал случай, чтобы охладить Льва Сапегу к дьяку Грамотйну, послав «худой поминок… как бы на шутку». Сглаживая неприятные последствия действий недоброжелателей, дьяк Иван Грамотин посылает канцлеру под Смоленск уже царский подарок «кожух горностайной». Впрочем, не исключено, что прежние подарки Ивана Грамотина в дороге просто подменили, а он не захотел в этом признаться. Во всяком случае очень показательно, что еще один участник обмена пушнины на должности боярин Михаил Салтыков, посылая в подарок канцлеру Льву Сапеге «шапку лисью горлатну черну», принял все меры предосторожности, даже при том, что шапку вез родственник его жены и «приятель» князь Федор Андреевич Звенигородский, пожалованный под Смоленском чином окольничего[566].

Не удивительно, что новое правительство королевича Владислава в Москве, сформированное осенью 1610 года, оказалось странным. И это еще самое мягкое из возможных определений. Имена «героев», получивших от короля Сигизмунда III «листы на уряды», сохранились. «Распределение» получилось следующим: боярин «пан» Иван Михайлович Салтыков получил в управление Стрелецкий приказ, но 7 сентября 1610 года тут же должен был сдать свои дела приехавшему в столицу старосте Александру Госевскому из-за отъезда в Новгород Великий для приведения его к присяге на имя короля и королевича. Другой «боярин» Никита Дмитриевич Вельяминов получил в управление Ямской приказ (составитель местнического памфлета писал про него, что «дал ему то боярство Вор под Москвою в таборех»[567]), окольничий князь Юрий Дмитриевич Хворостинин оказался в Пушкарском приказе, а вынырнувший из небытия ближайший советник Лжедмитрия I окольничий Михаил Андреевич Молчанов получил назначение в Панский приказ командовать служилыми иноземцами. Ближний двор королевича Владислава состоял из очень известных, успевших «отличиться» в Смуту лиц: еще один любимец самозванцев князь Василий Михайлович Мосальский стал дворецким, Иван Романович Безобразов — ловчим, Иван Васильевич Измайлов — оружничим, а Лев Плещеев — кравчим. Главные дьяческие должности заняли в Посольском приказе дьяк Иван Грамотин (сначала он служил думным дьяком Лжедмитрия II, а теперь стал печатником королевича Владислава), в Поместном приказе думный дьяк Иван Чичерин, а в Разряде — дьяк Василий Юрьев. Но самыми одиозными оказались назначения в финансовые приказы: в Новгородскую четверть, порученную дьяку Степану Соловецкому, в Устюжскую четверть, отданную новопоставленному дьяку Федору Апраксину, в Таможенную избу, куда попал дьяк Бажен Замочников, а был еще Земский двор, Казенный двор и много других хлебных должностей. Знаменитый Федор Андронов поначалу получил «всего лишь» назначение быть «у челобитных». Но с 7 ноября 1610 оказался московским казначеем. О том, как он распоряжался, позднее говорили: «как бояре запечатают, а придут опять в казну, а печати боярских нет, печать Федьки Ондронова». Образно обо всех таких назначениях короля Сигизмунда III было сказано на переговорах 1615 года: «прислали… в казначеи кожевника детину Фетку Ондронова, в думные дьяки овчинника Степана Соловецкого да замошника Баженка да суконника Кирилка Скробовицкого, Васку Юрьева поповича и иных таких же простых худых людей»[568].

С.Ф. Платонов справедливо писал: «вокруг поруганного боярства и ниспровергнутой думы начиналась политическая вакханалия меньшей «братьи», желавшей санов, власти, богатства и думавшей, что ей легко будет завладеть Москвою путем унижения и низменного раболепства перед иноверным победителем»[569]. Такой противоестественный союз самозванческой «элиты» с «ушниками» и «похлебцами» царя Шуйского, разбавленный новейшими авантюристами, вроде Федора Андронова, был обречен. Позднее окажется, что это всего лишь жестокая карикатура на уже созревший новый, объединяющий земский порыв, который вскоре действительно станет собирать всех вместе, но не для деления оставшейся бесхозной казны, а во имя общего «совета» разных чинов. Тогда тоже сделаются несущественными прежние политические противоречия, и рядом друг с другом в правительстве начнут действовать служилые люди и мужики, стольник и земский староста.

Назревавший кризис прорвался от удара одной ногайской сабли. Пока Москва делила чины и казну, города Замосковного края узнавали, что паны, приезжавшие в свои «приставства», ничуть не лучше уже знакомых им со времен тушинского режима вольных казаков и беглых пахоликов. В одной из земских отписок периода создания ополчений в феврале 1611 года писали: «А на Москве владеет все Литва, и к нам в Ярославль с Москвы паны приезжали и кормы на нас правили всякие нещадно и мы сверх крестнаго целованья им паном кормы давали по великой нуже»[570]. Окраины государства жили своей жизнью, все чаще посматривая в сторону Калуги (например, Казань), где сидел Лжедмитрий II, запертый войском бывшего гетмана Яна Петра Сапеги. Король Сигизмунд III продолжал войну под Смоленском и многим уже становилось ясно, что московское посольство провалилось, а король, вместо отправки войска для борьбы с самозванцем, хочет сам править в столице Московского государства. Поэтому когда ногайский князь Петр Урусов убил «царя Дмитрия», напав на него во время выезда на охоту под Калугой 11 (21) декабря 1610 года, это событие стало сигналом к действию для многих людей.

Несколько недель обезглавленный труп «царика» лежал в калужском Троицком соборе и все это время в городе шли споры по поводу присяги королевичу Владиславу. Служилые татары, окружавшие самозванца в последние месяцы его жизни, разбежались, так как немедленно на них обрушилась месть посадских жителей. Русские сторонники самозванца и казаки прекрасно знали по Тушино польско-литовскую шляхту и не стремились к новому объединению с теми, против кого уже повернули свое оружие после бегства Лжедмитрия II из-под столицы. Иван Мартынович Заруцкий успел побывать в ставке короля Сигизмунда III под Смоленском, но что-то быстро вернулся (гетман Станислав Жолкевский объяснял в своих записках его отъезд тем предпочтением, которое отдавалось сыну боярина Ивану Михайловичу Салтыкову перед предводителем казаков). А главное состояло в том, что «царь умер, да здравствует царь». Спустя месяц после «калужской охоты», в середине января 1611 года Марина Мнишек родила сына, которого назвали грозным именем Иван в честь «дедушки». Ребенка родителей, венчавшихся в православной церкви на глазах калужского посада, крестили в православную веру[571]. Рождение царевича Ивана Дмитриевича спасло жизнь Марины Мнишек и стало продолжением ее исторической драмы в России.

Начало земского движения по организации Первого ополчения, называющегося еще «Ляпуновским» (по имени его главного организатора Прокофия Петровича Ляпунова), не случайно совпало с калужскими событиями. Хотя недовольство «Литвой» возникло еще раньше. На переговорах в Речи Посполитой с посланником Денисом Аладьиным в 1613 году обвинили главу смоленского посольства боярина князя Василия Васильевича Голицына в том, что он первым настроил патриарха Гермогена и Прокофия Ляпунова против короля: «и к Ермогену патриарху в столицу, и на Рязань к Прокофью Ляпунову, и к иным многим изменником по городом грамоты росписал неправдиве, будто государь король, его милость, не хочет дата сына своего королевича его милости Владислава на Московское государство». Делал это боярин князь Василий Васильевич Голицын, по мнению польско-литовской стороны, для того, чтобы воцариться самому: «умыслив сам быта вашим великим государем»[572]. Со смертью одиозного «царика», возникал вопрос о era наследстве и о том, куда повернут оружие непримиримые враги короля Сигизмунда III, имевшие основания обвинять его в том, что он украл у них победу под Москвой. Позиция предводителя казаков Ивана Заруцкого, немедленно взявшего под свое покровительство и охрану Марины Мнишек и «царевича» Ивана Дмитриевича, устраивала немногих. Остальные стояли перед выбором: служить королевичу или…

В этот момент и прозвучали знаменитые призывы патриарха Гермогена. Вопрос об его причастности к делу создания ополчения, несмотря на свою очевидность, относится к числу спорных тем истории Смуты[573]. Независимо от того, писал или не писал патриарх Гермоген призывные послания (а какая-то переписка все-таки была, например, с рязанским архиепископом Феодоритом), именно его открытое неповиновение польско-литовским властям и их русским сторонникам обозначило возможный выход из тупика. Патриарха Гермогена не послушали летом 1610 года при сведении с престола царя Василия Шуйского и в дальнейших контактах с гетманом Жолкевским, грубо указав ему, чтобы не вмешивался в земские дела. Поэтому у него были все основания для обид на Боярскую думу, продолжавшую держаться буквы договора о призвании королевича Владислава, уже успевшего превратиться в фикцию. Как ни парадоксально, но именно русские сторонники Сигизмунда III и глава московского гарнизона Александр Госевский не меньше самих организаторов ополчения «повлияли» на превращение патриарха Гермогена во вдохновителя народного движения. Еще в конце ноября 1610 года на его авторитет попыталась опереться Боярская дума, чтобы отослать московскому посольству под Смоленск выгодные для короля Сигизмунда III распоряжения послан митрополиту Филарету и боярину князю Василию Васильевичу Голицыну «во всем покладыватца на ево королевскую волю». Патриарх решительно отказался оттого, чтобы вместо королевича передать русский престол королю: «и то ведомое стало дело, что нам целовати крест самому королю, а не королевичю, и я таких грамот не токмо, что мне рука приложити, и вам не благословляю писата, но проклинаю, хто такие грамоты учнет писата»[574]. Он немедленно отреагировал призывом к открытому неповиновению вошедшим в Москву полякам и литовцам, когда узнал о смерта самозванца в Калуге. Под Смоленском передавали слова патриарха Гермогена: «Легко теперь этих поганых и разбойников истребить можем, когда у нас согласие будет и один только в земле неприятель»[575].

Не были, видимо, эта речи тайной и в самой Москве, а также за ее пределами. Из Переславля-Рязанского воевод а и думный дворянин Прокофий Ляпунов тоже обращался к Боярской думе с посланием, чтобы она прямо объявила, ожидается или нет приезд королевича Владислава, не соглашаясь на передачу русского престола Сигизмунду III[576]. Следующим шагом стал отказ воеводы Ляпунова присылать в Москву так необходимый столице рязанский хлеб в конце 1610 года. Собранные доходы тоже оставались в его распоряжении, и он использовал их на земское дело, начав выяснять, кто еще готов, как и он, до конца воевать против польского короля Сигизмунд а III и его сторонников в Москве. Московских бояр такая перспектива очень пугала и они сообщали королю Сигизмунду III под Смоленск, что Прокофий Ляпунов «воевод и голов с ратными людьми от себя посылает, и городы и места заседает, и в городех Дворян и детей боярских прельщает, а простых людей устращивает и своею смутою от вашей государской милости их отводит; а ваши государские денежные доходы и хлеб всякой збирает к себе»[577]. Опять попытались повлиять на патриарха Гермогена, чтобы он остановил рязанского строптивца («а к Прокофью послата, чтоб он к Москве не збирался»). Однако это обращение достигло противоположного результата. Патриарх Гермоген говорил: «а к Прокофью Ляпунову стану писата: будет королевич на Московское государство и крестится в православную християнскую веру, благословляю его служить, а будет королевич не крестится в православную християнскую веру и Литвы из Московского государства не выведет, и я их благословляю и разрешаю, кои крест целовали королевичю, идти под Московское государство и померета всем за православную християнскую веру»[578].

Этим и «страшен» был патриарх Гермоген всем его недоброжелателям, потому что, как раньше другой патриарх Иов освобождал жителей московского посада от присяги ложному Дмитрию, так и Гермоген мог дать каноническое разрешение от клятв королевичу Владиславу. Александр Госевский в Москве и королевское окружение под Смоленском были уверены в том, что имеют дело с последними очагами сопротивления в Московском государстве. Стоило только скомпрометировать патриарха, не имевшего права обращаться с прямыми призывами к войне с новой властью. Александр Госевский предъявлял на переговорах с русскими боярами в 1615 году грамоту патриарха Гермогена в Нижний Новгород, перехваченную 29 декабря 1610 года (8 января нового стиля). В грамоте, якобы, было написано о том, что «кн. Ф.И. Мстиславский со всеми иными боярами и думными людьми Москву Литве выдали, а Вора дей в Калуге убито; и они б, собрався все в сборе со всеми городы шли к Москве на литовских людей». Однако московская сторона отвечала, что «патриарх так не писывал» и предположение Л.М. Сухотина о том, что грамота была сфальсифицирована бывшим главой московского гарнизона польско-литовских войск, выглядит не таким уж невероятным[579].

Другое дело, что из Нижнего Новгорода, города известного своей самой последовательной приверженностью земскому делу в царствование Василия Шуйского, к патриарху Гермогену действительно потянулись ходоки, желавшие узнать мнение патриарха о том, как быть дальше. В том, что патриарх «словом приказывал» нижегородцам протестовать против Литвы, не сомневаются даже скептики. Одного этого было достаточно для того, чтобы начать объединительное движение для похода под столицу, где боярское правительство забыло летние клятвы следовать воле «всей земли» в выборе государя.

Патриарха Гермогена в Москве теснили и держали под подозрением, но в итоге под Смоленском решили, что надо использовать его авторитет в своих целях. В марте 1611 года канцлер Лев Сапега отправил к нему официальное посольство во главе с Адамом Жолкевским (племянником гетмана Станислава Жолкевского) говорить «о делех всего государства Московского»[580]. Никакого разговора о «добрых делах» в итоге у этого посольства уже не случилось, так как развитие событий привело к страшному пожару в Москве 19 марта 1611 года и открытой войне с войсками Первого ополчения, подошедшего к столице. В тот момент даже сам гетман Жолкевский, полностью потерявший кредит московских бояр, ничего бы не мог поправить, не говоря об его племяннике. Гетман писал об этом: «У Москвы не имею уважения, так как ничего не сделано из того, что я обещал»[581].

Начавшие первыми движение по созданию земского ополчения Переславль-Рязанский и Нижний Новгород заключили договор о совместных действиях 31 января 1611 года. Им нужно было только вспомнить недавние времена борьбы с тушинцами и поддержку, оказанную рати князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Снова служилые и посадские люди, представители всех «чинов», действовали рядом друг с другом, самостоятельно определяя, что нужно делать дальше для решения главного династического вопроса. К движению быстро присоединились и другие Замосковные и Украинные города. Вокруг городовых воевод, отказавшихся от поддержки королевича Владислава, объединялись местные посадские «миры», дворяне и дети боярские, другие служилые люди. Надо хорошо представлять переворот, совершившийся в умах людей, в обычное, «несмутное» время редко покидавших свои посады и уезды (за исключением городового дворянства, которому такая служба была привычна). Должны были случиться чрезвычайные обстоятельства, побуждавшие людей действовать именно таким образом. Отнюдь не случайно в агитационных грамотах начала движения ссылались на призыв патриарха идти под Москву к концу зимы, чтобы авторитетом «земли» повлиять на выполнение обещания о новом царе.

Но у нового движения было одно важное отличие от всех остальных коалиций периода Смуты — Первое ополчение должно было объединить тех, кто еще до недавнего времени находился в непримиримой вражде друг с другом, «земцев» и «тушинцев». Ко всему добавлялась другая, социальная рознь между дворянами и казаками, между дворянами и их «старинными» и «крепостными» людьми, которых зазывали в ополчение, обещая дать им волю[582]. В этот момент сказалось выгодное расположение Рязанской земли, посредине между последовательной земщиной е Нижнем Новгороде и мятежными сторонниками Ивана Болотникова и «Тушинского вора» в Туле и Калуге. Кроме того, фигура Прокофия Ляпунова, резкого в своих политических порывах и неоднократно открыто выступавшего против власти царя Василия Шуйского, была удобнее для переговоров тем, кто еще недавно служил самозванцу и тоже предпочитал, как и Ляпуновы, не ждать, как будут разворачиваться события, а решительно влиять на них. Так Рязань и ее воевода Прокофий Ляпунов оказались в перекрестье земского движения, организовав столь необходимые переговоры со всеми, кто стремился избавиться от диктата короля Сигизмунда III в московских делах.

Представление о начальных целях земского движения дает первая крестоцеловальная запись, по которой впервые присягали в Нижнем Новгороде те, кто «записывался» в ополчение при его создании в январе 1611 года. В ней на тот момент было лучше всего сформулировано то, против чего восстала собиравшаяся земская сила, а общая задача была всего одна, «что нам за православную крестиянскую веру и за Московское государьство стояти и от Московского государьства не отстати». Совершившийся поворот, превращал бесконечные междоусобия в войну за веру и защиту столицы Русского государства. К этому призывал патриарх Гермоген, к тому же звали пересланные им в Нижний Новгород воззвания «ото всяких Московских людей» и от неназванных смольнян, обращавшихся в Москву. Грамота, составленная от имени дворян и детей боярских смоленского и соседних «городов» была, как установил С.Ф. Платонов, написана на самом деле в Москве[583]. Составители грамоты правильно рассчитали, что слова «смольнян», чьи близкие оказались в плену из-за военных действий короля Сигизмунда отзовутся с особенной болью. «Господам братьям нашим сего Московского государства», — так начиналось обращение жителей смоленских разоренных городов и уездов ко всем православным. Они напоминали, «как мы и вы дались без всякого противления литовским людем», и описывали, что после их приезда в королевский обоз под Смоленск им за год, а то и больше так и не удалось «выкупити от плену, из латынств ти от горкия смертныя работы, бедных своих матерей и жен и детей». Речь, вероятно, должна была идти о семьях тех смольнян, кого королевский поход в пределы Московского государства застал в своих поместьях и вотчинах. Но их судьба в этом воззвании лишь повод, чтобы разжечь справедливое чувство протеста, и «плен» становится аллегорическим, так как до насильственного приведения к католичеству дело под Смоленском еще не дошло. Между тем, авторы воззвания, убеждали больше не верить ничему, что исходит от королевской стороны; «и никто не смилуется, и никто не пощадит». Всем, кто еще не растерял доверия к обещаниям, беспощадно и со знанием дела объявляли: «Вас же всех московских людей литовские люди зовут собе противниками и врагами собе: какую хотите милость и пощаду собе найти?». Яркими словами в грамоте «смольнян» говорилось об общем земском деле: «Не будете толко ныне в соединение, обще со всею землею, горько будет плаката и рыдата неутешимым вечным плачем». И далее снова об угрозе «латынства», «плена», о том, что «в Польше и Литве никако на то не поступятся, что дата королевича на Московское государьство». Поэтому авторы грамоты призывали писать из столицы «в Новгород, на Вологду и в Нижней», чтоб «всем было ведомо, всею землею обще стати за православную крестьянскую веру, покаместа еще свободны, а не в работе и в плен не розведены».

Ссылка на эту грамоту «разореных пленных» содержалась и в другом послании, рассылавшемся через Нижний Новгород с указанием на то, что оно исходит от патриарха Гермогена. Его главная идея — защитить православие от «врагов креста Христова» (так в полемическом запале отвергали вместе с «латинством», саму его принадлежность к Христианству). Нужно было одуматься и вспомнить: «толко коренью основанье крепко, то и древо неподвижно; толко коренья не будет, к чему прилепиться?». Такой доходчивый образ иллюстрировал мысль о необходимости освободить Москву, как корень православия, где хранятся главные святыни — Владимирская икона Божьей матери и мощи святых-покровителей столицы: «Здесь образ Божия Матере, вечныя заступницы крестьянский, Богород ицы, ея же Евангелист Лука написал; и великие светилники и хранители, Петр и Алексей и Иона Чюдотворцы; или же вам православным крестьяном то ни во что ж поставить? Се же глаголати и писати страшно…»[584]. В этих словах уже содержалась вся основная «философия» будущих земских движений, весьма символично окончившихся молебном перед Владимирской иконой в освобожденной столице. Но до московской победы предстояло пройти еще долгий путь.

В крестоцеловальной записи упоминалось самое насущное, касавшееся всех, без чего нельзя было достичь общих целей. Главным образом, будущие ополченцы договаривались «стояти заодин» против польского короля Сигизмунда III и его русских сторонников. Но одного этого было мало, надо было еще сохранить мир друг с другом, поэтому в записи подробно расписывалось, чего нельзя делать на будущее. Один этот список возможных преступлений является достаточно ярким свидетельством глубины общественного распада (так до конца и не преодоленного в Первом ополчении): «и меж собя смутных слов никаких не вмещати, и дурна никакого не всчинати, скопом и заговором и никаким злым умышлением никому ни на кого не приходити, и никому никого меж собя не грабити, и не побивати, и лиха ни которого меж собя никому ни над кем ничем не чинити». Самый главный вопрос о царе не предрешался, о будущем самодержце говорилось: «А кого нам на Московское государство и на все государства Росийского царствия государя Бог даст, и нам ему государю служити и прямит и добра хотеша во всем вправду, по сему крестному целованью». Более того, на этом этапе деятельности земского ополчения, по-прежнему сохранялась даже возможность призвания королевича Владислава. Хотя сказано об этом было предположительно и в ряду заведомо невыполнимых для короля Сигизмунда III условий, но — сказано: «А буде король не даст нам сына своего на Московское государство и полских и литовских людей с Москвы и изо всех московских и из украинных городов не выведет, я из под Смоленска сам не отступит, и воинских людей не отведет: и нам битися до смерти»[585]. Последние слова не оставляли сомнения в серьезности предпринимавшегося земского дела, означавшего восстание на последнем рубеже борьбы за независимость Русского государства.

В начавшейся агитационной переписке земские «миры» обращались друг к другу от имени широкого союза разных чинов. Так, отвечая на нижегородское обращение рязанский воевода Прокофий Ляпунов писал «В преименитый Новгород Нижней, священного причета, архимаритом и игуменом, и протопопом и всему освященному собору, и государственного ж сана, господам воеводам, и дьяком, и дворяном и детем боярским Нижнего Новагорода и розных городов и Нижняго Новагорода головам литовским и стрелецким и казачьим, и литве и немцом, и земским старостам и целовалником, и всем посадским людем, и пушкарем, и стрелцом, и казаком и розных городов всяким людем, обитающим в Нижнем Новегороде, всему христоименитому народу». За этим пышным обращением лежало не стремление к украшению речи «плетением словес», а отчетливое понимание, что в своих призывах нельзя никого пропустить (даже служилых иноземцев и их голов, упомянутых в рязанской грамоте). В грамоте Прокофия Ляпунова, я отличие от нижегородских обращений, подчеркивавших, что цельна земского дела становится борьба за веру, больший упор сделан на текущую борьбу с боярами в Москве. Все время существования ополчения они будут самыми главными врагами Прокофия Ляпунова, писавшего в конце января 1611 года: «и мы бояром московским давно отказали и к. ним о том писали, что они прелстяся на славу века сего, Бога отступилщ и приложилися к Западным и к жестокосердным, на своя овца обратлись»[586]. Эти идеи Прокофия Ляпунова найдут свой отклик, в отписке из Ярославля в Казань тоже будут обвинять московских бояр, что они «прелстились для уделов». Глубина произошедшего падения возмущала земщину, не сдерживавшуюся в своих страстных обличениях новоявленных иноземных владетелей: «Не токмо веру попрати, хотя б на всех хохлы хотели учинити, и за то б никто слова не смел молыти, боясь многих литовских людей и руских злодеев, которые с ними, отступая от Бога, сложилися… и Литва в Москву вошли и Москвою завладели, наряд и ключи к себе взяли, и казною завладели, и в Литву казну выслали, и ходили и ездили сами вооруженны, а московским людем бедным, как есть овцем, ни с каким оружием и в руках носить не велели, и учинили в работе»[587].

Рязанский союз с самого начала объединил Калугу, Тулу, Михайлов, «Сиверские» и «Украинные» города, где тоже началось крестное целованье и был заключен договор «со всею землею стояти вместе, заодин, и с литовскими людми битись до смерти». К ним примкнула «понизовая сила», стоявшая под Шацком. Посланники Прокофия Ляпунова ездили во Владимир и Коломну и смогли привезти благоприятные вести, что там «с нами одномышлены ж». Эти два города (несмотря на то, что в Коломне еще оставалась помеха в лице воеводы Василия Борисовича Сукина, подчинявшегося московскому боярскому правительству) и были назначены в качестве сборных мест для схода первых отрядов ополчения. Для своих рязанцев Прокофий Ляпунов определил самый очевидный, близкий путь на Москву через Коломну. Бывшие тушинцы, среди которых выделялось казачье войско Ивана Заруцкого в Туле и отряды «бояр из Калуги», должны были самостоятельно двигаться к столице. А «земская» часть войска из Нижнего Новгорода и других городов Замосковного края по предложению Прокофия Ляпунова должна была прежде идти на Владимир, «или вам на которые городы податнее».

Так и поступили, первые сотни направились из Нижнего Новгорода во Владимир 8 февраля. Владимир стал местом сбора воевод ранее известных прежде всего своей приверженностью царю Василию Шуйскому. Кроме нижегородского воеводы князя Александра Андреевича Репнина, там должны были собраться окольничий князь Василий Федорович Мосальский из Мурома и суздальский отряд во главе с Андреем Захарьевичем Просовецким. Андрей Просовецкий был из той же плеяды казачьих вождей Смуты, что и Иван Заруцкий (и тех же политических пристрастий). Несмотря на то, что он одним из первых включился в земское движение, во Владимире первым воеводой суздальского отряда стал окольничий Артемий Васильевич Измайлов (правда, в земских городах ему не сразу смогли простить то, что он был, фактически, временщиком у царя Василия Шуйского, и иногда упоминали его без чина окольничего и даже отчества). Под началом Андрея Просовецкого остались оказавшиеся сначала в Суздале, а потом с земскими отрядами во Владимире казаки, пришедшие из-под Пскова. События далеко развели друг от друга бывших ближайших советников Шуйского, и 11 февраля под Владимиром их атаковал (хотя и безуспешно) присланный из Москвы полк боярина князя Ивана Семеновича Куракина.

Король Сигизмунд III и московские бояре также сделали попытку привлечь для борьбы с начинавшимся земским движением войско гетмана Яна Петра Сапеги, стоявшее в Перемышле. Здесь и сказалось то, что у ополчения было все-таки две части, и бывшие тушинцы смогли уговорить гетмана Сапегу сохранять нейтралитет, обнадеживая его самого и войско уплатой им «заслуженного жалованья» в случае успеха. Из переписки гетмана Сапеги с калужским воеводою известны подробности того, как еще 14 января 1611 года сапежинцев призывали из столицы идти в поход на Ляпунова в Рязани, на Калугу и на остальные города, бывшие с ними «в совете». Однако вместо этого начались переговоры (от имени калужан их вели «боярин» князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский, «спальник» Игнатий Ермолаевич Михнев и «дворянин» Данила Андреевич Микулин). Гетман Сапега говорил о себе и своем войске: «а про нас ведаете, что мы люди волные, королю и королевичу не служим, стоим при своих заслугах, а на вас ни которого лиха не мыслим и заслуг своих на вас не просим, а кто будет на Московском государьстве царем, тот нам и заслуги наши заплатит». Гетман Ян Петр Сапега признавал начавшуюся общую борьбу: «и яз то ведаю, что вы с Прокопьем Ляпуновым в совете и стоите за православную крестьянскую веру за один». Он отказывался от вмешательства в нее на королевской стороне и даже намекал на готовность к переговорам с Ляпуновым: «а я московских бояр не слушаю и с вами битися не хочу, хочу с вами быти в любви и в братъстве». Выяснялось, что в войске самого Сапеги могло быть немало сочувствовавших главным целям начавшегося движения, провозгласившего одной из своих главных целей защиту православной церкви. Хотя бы потому эта идея могла быть привлекательная для сапежинцев, что, как писал гетман, «у нас в рыцарстве болшая половина Руских людей» (речь шла о православных выходцах из Речи Посполитой, воевавших под началом Яна Петра Сапеги). Одновременно посольство от войска Сапеги из Перемышля ездило в Тулу, где смогло договориться с Иваном Заруцким. Был обрадован стремлением Сапеги к союзу и Прокофий Ляпунов, не желая, по его словам, оставлять «за хребтом» таких «великих людей». Он послал договариваться в Калугу и к гетману Сапеге своего племянника Федора Ляпунова, думая уговорить гетмана встать «в Можайске на дороге, для прибылных людей к Москве от короля, беглой Литвы с Москвы». Секрет возможного согласия был прост, его сообщал гетману Яну Петру Сапеге и своему покровителю Федор Плещеев в начале февраля 1611 года: «а про заслуженое де они так говорят: «не токмо что де тогды заплатим, коли кто будет царь на Москве, нынече де ради заслуженное платить»[588]. Однако, в условиях отсутствия общей казны ополчения, это была всего лишь декларация, которой гетман Сапега в итоге не поверил.

Ополчение еще только собиралось для «совета всей земли» к Москве, а в городах уже выбирали тех, кто мог представлять на будущем земском соборе служилые дворянские общества и посады. Имена таких представителей местных «соборов» сохранились в земской переписке. Начало «совместным» посольствам положила поездка из Нижнего Новгорода к патриарху Гермогену «сына боярского» Ратмана Пахомова и «посадского человека» Родиона Мосеева (через которых дошел до земщины патриарший призыв), а также приезд из Переславля-Рязанского в Нижний Новгород стряпчего Ивана Ивановича Биркина и дьяка Степана Пустошкина. В то же самое время в Вологду отсылали для «доброго совету» дворян Курдюка Агеевича Кафтырева, Семена Пасынкова и посадского человека Игнатия Исакова из Костромы, «для подлинного договору и поспешенья» дворянина Богдана Васильевича Ногина и посадского человека Петра Тарыгина из Ярославля «ото всего города». Все это уже напоминает ту земскую «конструкцию», которая будет использована при создании следующего, нижегородского ополчения, где стольник князь Дмитрий Михайлович Пожарский будет действовать рядом с земским старостой Кузьмой Мининым[589].

Основу городовых отрядов, собравшихся в поход к столице Московского государства, составляли местные дворяне и дети боярские, но с ними вместе приняли участие в ополчении стрельцы, казаки и даточные люди, собранные с монастырских земель. Сбор даточных людей был организован также с поместий и вотчин старых, отставных людей, вдов и недорослей, всех тех, кто не мог идти под столицу. Представление о том, как создавалось ополчение, дает отписка из Ярославля в Казань, рассказывавшая о начале похода на Москву 28 февраля 1611 года со ссылкой на «духовной чин» и «всяких чинов людей», подписавших документ с объединительным призывом. Ярославцы рассказывали, что у них в городе «собрались с воеводою Иваном Ивановичем Волынским ярославцы дворяня и дети боярские; да посланы были на Вологду, с московским головою с Иваном Толстым полной приказ пятьсот человек стрельцов, и те, не ходя на Вологду, поворотились и крест целовали в Ярославле, что им на литовских людей идти к Москве и битись до смерти; да готовых было в Ярославле старых триста человек казаков, да из-под Новагорода пришли Астороханские стрелцы и Тимофеева приказу Шарова казаки и крест целовали, да с монастырей и с земли даточные люди многие». К той же отписке была приложена «Роспись, кто из которого города пошел воевод с ратными людми», дающая представление о первоначальном составе Первого ополчения:

«С Резани, с воеводою Прокофьем Петровичем Ляпуновым, Резанские городы и Сивера.

Из Мурома, с окольничим со князем Васильем Федоровчием Масадским, муромцы с околными городы.

Из Нижнего, с воеводою со князем Олександром Ондреевичем Репниным, Понизовые люди.

Из Суздаля, да из Володимеря, с воеводою с Ортемьем Измайловым, да с Ондреем Просовецким, околные городы, да казаки волские и черкасы, которые подо Псковом были.

С Вологды и из Поморских городов, с воеводою Федором Нащекиным.

С Романова, с мурзы и с татары и с рускими людми, воевода князь Василий Романович Пронской да князь Федор Козловской.

С Галицкими людми воевода Петр Иванович Мансуров.

С Костромскими людми воевода князь Федор Иванович Волконской»[590].

Воеводами той части ополчения, что состояла из бывших тушинцев из Калуги и Тулы, стали соответственно боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и Иван Мартынович Заруцкий.

19 марта 1611 года, в день страшного пожара Москвы у русских публицистов появилась своя дата, от которой они отсчитывали «конечное разорение» Московского государства. Отряды Первого ополчения уже были на подходе к Москве, видели всполохи подожженного города и встречали на дорогах спасавшихся погорельцев… Это была упреждающая месть неуютно чувствовавшего себя в столице польско-литовского гарнизона во главе с Александром Госевским. После сожжения Москвы им бесполезно было вспоминать о жертвах майского погрома в столице, случившегося при свержении Лжедмитрия I. Они страшно боялись волнений, которые могли случиться в Вербное воскресенье 17 марта во время традиционного шествия «на осляти» патриарха Гермогена для освящения воды в Москва-реке. Боярин Михаил Салтыков предупреждал, что не позднее ближайшего вторника, то есть именно 19 марта, под Москву подойдет войско Ляпунова, и собирался бежать к королю под Смоленск. Что мог сулить приход земского ополчения нескольким тысячам поляков и литовцев, расположившимся полками в Кремле, Китай-городе и Белом-городе, было очевидно. Ротмистр Николай Мархоцкий, как опытный военный, запомнил диспозицию и правдиво написал, что в последнее время польско-литовский гарнизон уже «не очень полагался на свои силы, которые были слишком малы для города в сто восемьдесят с лишним тысяч дворов». Но случай отменил все расчеты, так как долго копившееся недовольство самоуправством иноземных гостей, превратившихся в единственных хозяев, прорвалось во время рядового дела по установке пушек на Львиные ворота Китай-города. Мобилизованные извозчики, которые в силу профессии всегда знали чуть больше других, в том числе и о подходе ополчения к Москве, отказались помогать полковнику Миколаю Коссаковскому. Усмирять бунт бросились и немцы, перешедшие на службу короля после клушинского провала, и сами поляки, и литовцы, в итоге, в один день «погибло шесть или семь тысяч москвитян», еще утром того дня мирно торговавших в Китай-городе. Среди убитых оказался даже боярин князь Андрей Васильевич Голицын, думный дворянин Иван Михайлович Пушкин, московский дворянин князь Василий Михайлович Лобанов-Ростовский «и иных многих дворян и детей боярских и всяких чинов людей побили безчисленно»[591]. Все это означало только одно — войну против москвичей и, чтобы спастись, начальники польско-литовского гарнизона приняли решение сжечь Москву. Николай Мархоцкий описал получившуюся страшную картину: «Ночь мы провели беспокойную, ибо повсюду в церквах и на башнях тревожно били колокола, вокруг полыхали огни, и было так светло, что на земле можно было иголку искать». По подсказке своих сторонников в Боярской думе, польско-литовское войско приложило немало усилий, чтобы сжечь Замоскворечье, где находилась стрелецкая слобода, окруженная деревянной стеной. Собственно, произошло то, что должно было происходить, когда город садился в осаду, и его защитники затворялись в Кремле за каменными стенами, но в этом случае речь шла о разорении огромного города и убийстве многих и многих тысяч людей, что прекрасно понимали те, кто решился на поджог: «Этот пожар все разорил, погубил великое множество людей. Великие и неоценимые потери понесла в тот час Москва»[592]. Войдя в город как друзья, от которых ждали совместных действий против самозванца в Калуге, всего полгода спустя поляки и литовцы превратились в ненавидимых оккупантов.

Оставшиеся на московском пепелище люди недолго ходили перепоясанные рушниками (их заставили это сделать, чтобы отличить тех, кто снова принес присягу королевичу Владиславу). Уже «в Великий понедельник», 25 марта 1611 года передовые отряды земского ополчения стали подходить под столицу и «встали за Москвой-рекой у Симонова монастыря». По сообщению «Нового летописца», земское войско сначала собралось в Николо-Угрешском монастыре (бывшей ставке Лжедмитрия II в августе 1610 года): «Придоша ж все воеводы изо всех городов к Николе на Угрешу и совокупишася вси за едино, поидоша под Москву»[593]. Это известие находит соответствие в так называемой «Челобитной Вельяминовых», обнаруженной А.Л. Станиславским. В ней дети одного из воевод Первого ополчения Мирона Андреевича Вельяминова, вспоминая о заслугах своего отца — шацкого воеводы в 1610–1611 годах, писали как он пришел с Прокофием Ляпуновым под столицу: «и сошлися з боярином и воеводою со князем Дмитреец Тимофеевичем Трубецким с товарыщи у Николы на Угреше и пошли под Москву»[594].

В грамотах, рассылавшихся из ополчения, днем начала московской осады называлось 1 апреля 1611 года. С этого дня земские отряды заняли свои позиции около ворот каменных стен Белого города и началась осада. Сил ополченцев, оставшихся без поддержки московских стрельцов и посада, не могло хватить на то, чтобы организовать планомерное окружение города. Ополчение расположилось, по сообщению «Карамзинского хронографа», «станами близко Каменова города» (в «Челобитной Вельяминовых» уточняется: «И пришед стали в Никитцком монастыре и, устроеся, сели по Белому городу с Покровские улицы до Трубы Неглинненские»). Прокофий Ляпунов «с Резанцы своим полком» имел стан «у Яузских ворот». «Князь Дмитрей Тимофеевич Трубецкой да Ивашка Заруцкой, а с ним атаманы и казаки, которые были у Вора в Калуге», встали «подле города до Покровских ворот». Сретенские ворота «по обе стороны» заняли нижегородцы, арзамассцы, муромцы и владимирцы. «На Трубе» стояли «костромичи, ярославцы, угличане и кашинцы». «У Петровских ворот» расположился «воевода Исак Семенов сын Погожей, а с ним дети боярские и атаманы и казаки». В Тверских воротах оказался уже упоминавшийся воевода «Мирон Андреев сын Вельяминов, а с ним ратные люди и казаки»[595]. Вместо «кольца» вокруг Каменного города получилась «чересполосица», враждебные войска стояли рядом друг против друга. В руках польско-литовского гарнизона оставались Никитские, Арбатские и Чертольские ворота, а также две башни Белого города. Николай Мархоцкий написал, как в Никитских воротах разместили две сотни немецкой пехоты. Тут же неподалеку находились Тверские ворота, «которыми москвитяне владели прочно». Дети Мирона Вельяминова, занимавшего эти Тверские ворота, подтверждают эту деталь: «отец наш сидел у Тверских ворот и бился с польскими и литовскими людьми на приступех и на выласках, и на конных боех, и сидел против немец глаз на глаз…»[596].

Начавшиеся бои приняли затяжной характер, а ополчению надо было решить множество задач, чтобы утвердиться в качестве признанной земской власти. Сразу же была исправлена крестоцеловальная запись, по которой стали присягать те, кто заново присоединялся к ополчению. Главным новшеством стало полное исключение службы королевичу Владиславу, от которого отказывались как от возможного русского самодержца. В новой «редакции» крестоцеловальной записи, говорилось уже прямо: «королю и королевичу (выделенные слова добавлены по сравнению с прежним текстом — В.К.) полскому и литовскому креста не целовати, и не служити и не прямити ни в чем ни которыми делы». Из текста записи удалили упоминание о готовности подчиниться Владиславу, если король Сигизмунд III даст его на московское царство. Вместо этого добавилась страшная клятва с проклятиями тем, «кто не учнет по сей записи креста целовати, или крест целовав не учнет так делати, как в сей записи писано». Пришедшие под Москву ратные люди стали себя называть «Великого Московского государьства бояре и воеводы». По городам в церковных службах «на многолетье» стали поминать «благоверныя князи и бояря», и обращаться под Москву с челобитными к «Великого Росийского Московского государьства и всей земли бояром»[597]. Повсюду рассылались призывы действовать «обще со всею землею» и в ополчение приглашались все новые ратники, вплоть до «крепостных» людей. Была назначена дата — 29 мая (по другим сведениям 25 мая), к которой приезд в полки ополчения становился уже не желателен, а обязателен для всех. В противном случае, по земскому приговору предлагалось конфисковать поместья и отдать их «в роздачу».

Ополчение, кроме военной задачи — блокирования польско-литовского гарнизона в Москве и принуждения его к сдаче — занялось созданием земского правительства. Еще в момент организации ополчения на его нужды были направлены те доходы, которые собирались в городах, примкнувших к общему совету. На эти деньги закупались свинец и порох, выплачивалось жалованье служилым людям, готовился корм. Все эти траты со времени прихода ополчения под Москву стала еще более насущными. Поэтому «бояре Московского государства» (в противовес боярам из Москвы) призывали привозить собранную казну в ополчение, а не отдавать ее сидевшим в столице полякам и литовцам. К призыву помочь общему делу присоединилась и братия Троице-Сергиева монастыря, «освятив» своими грамотами действия воевод земского ополчения. Трудно найти в публицистике Смутно» времени более сильные слова, чем те, которые были сказаны в грамотах архимандрита Дионисия и келаря Авраамия Палицына, рассылавшихся из Троице-Сергиева монастыря «в Казань и во все Понизовые городы, и в Великий Новгород и Поморье; на Вологду и в Пермь Великую». В этих отдаленных частях государства, уже давно в Смуту привыкли жить по собственному разумению, не особенно слушая сменявших друг друга воевод (в начале 1611 года в Казани сбросили с башни бывшего любимца Ивана Грозного окольничего Богдана Бельского, а в Новгороде Великом убили воеводу Ивана Михайловича Салтыкова). Троицк» грамоты должны были заставить их оказать помощь земскому движению и они достигли своей цели. «Где святыя Божии церкви и Божии образы? — риторически восклицали архимандрит Дионисий, келарь старец Авраамий и «соборные старцы», — где иноки многодетными сединами цветущия и инокини добродетелми украшены, не все ли до конца разорено и оборугано злым поруганием? Где народ общий християнский, не все ли лютыми и горкими смертьми скончашася? Где множество безчисленное во градех и в селех работные чади християнства, не все ли без милости пострадаша и в плен розведены? Не пощадиша бо престарившихся возрастом, не усрамишася седин старец многодетных и сосавших млеко младенец, незлобивая душа, вси испиша чашу ярости праведного гнева Божия». Вслед за этими проникновенными словами следовал призыв к объединению, «чтоб служивые люди безо всякого мешкания поспешили к Москве, в сход, ко всем бояром и воеводам и всему множество народу всего православного християнства». Троицкие власти умоляли не пропустить время и как можно быстрее помочь «ратными людми и казною», для того «чтоб ныне собранное множество народу хрестьянского войска здеся на Москве, скудости ради, не розошлося»[598].

Собравшиеся под Москвою воеводы все же не преуспели в создании полноценного земского союза. «Скудость» казны и кормов еще можно было как-то пережить, но оказалось, что никуда нельзя деться от междоусобной вражды. Когда города договаривались друг с другом идти в поход под Москву — это было одно, когда дворянские и казачьи отряды стали воевать вместе, то старое недоверие и обиды вернулись. Не было согласия прежде всего среди главных воевод ополчения. «Новый летописец» написал о начале раздоров с того момента, как только Первое ополчение оказалось у стен столицы: «Бысть у них под Москвою меж себя рознь великая, и делу ратному спорыни не бысть меж ими». Выборы трех главных ратных воевод — князя Дмитрия Трубецкого, Ивана Заруцкого и Прокофия Ляпунова (именно в таком порядке), тоже не внесли окончательного успокоения. Получалось, что бывшие тушинские бояре должны были подтверждать в подмосковных полках пожалования, сделанные служилым людям «за царя Васильево осадное сиденье», то есть за оборону Москвы от сторонников «Вора» (фактически, их самих)! Прокофий Ляпунов, в свою очередь, стремился распоряжаться казаками, унимая их от тушинских повадок: выделять себе «приставства» и распоряжаться по собственному усмотрению. Ничего хорошего от такого «правительства», отягощенного старыми счетами ожидать не приходилось. Ко всему добавилось и то, что вожди ополчения стали думать больше о собственных интересах, чем об общем земском деле, ради которого они пришли под Москву. В продолжении рассказа «Нового летописца» о делах Первого ополчения читаем: «В тех же начальниках бысть великая ненависть и гордость: друг пред другом чести и начальство получить желаста, ни един единого меньши быта не хотяше, всякому хотяшеся самому владети». Чем же, кроме этого, поистине, «враждотворного» местничества запомнилась история ополчения автору летописи? Оказывается, безмерной гордостью Прокофия Ляпунова, который «не по своей мере вознесеся», и картинами ожидания приема у главного воеводы, внимания которого добивались многие «отецкие дети» и сами бояре: «Приходяху бо к нему на поклонение и стояху у него у избы многое время, никакова человека к себе не пущаше и многокоризными словесами многих поношаше, х казаком жесточь имеяше». «Другой начальник» Иван Заруцкий «поймал себе городы и волости многие», из-за чего «на того ж Заруцкого от земли от всей ненависть бяше». Лишь для одного князя Дмитрия Трубецкого не нашлось никаких бранных слов, но это скорее из-за того, что его имя писалось первым среди воевод ополчения, на самом деле, как пишет автор «Нового летописца», «Трубецкому же меж ими чести никакие от них не бе»[599].

Читая сейчас эти оценки, нужно иметь в виду, что на современных летописцев влияло знание того, что случится с каждым из воевод впоследствии. Упреки, адресованные, например, Прокофию Ляпунову могут быть справедливы, но в них заметно стремление тех, кто принимал участие в событиях на другой стороне принизить значение действий Прокофия Ляпунова под Москвой. А он, действительно, не особенно щадил чувства своих противников — бояр, сидевших в Москве. Очень рельефно изменившееся самосознание Прокофия Ляпунова выявилось во время возобновившихся в июне 1611 года переговоров с гетманом Яном Сапегой. Глава ополчения пышно титуловал себя: «приобщитель преже бывших преславных царей преименитого Московского государства, неотклонной их царского величества думной дворенин и воевода Прокофий Ляпунов». Обращаясь к Сапеге с призывом «за православную нашу веру и за правду стояти», он прямо обозначал, каких врагов имел в виду: «против лжесловного неисправления, лукавых под присягою старосты Гасевского, и полковников, и ротмистров, и всего злопагубново их рыцерства и против московских бояр непостоятелного предания Московского государства и отступления древняго своего благочестия»[600]. Такие обвинения не забывались.

Главным памятником земского дела под Москвою остался знаменитый Приговор Первого ополчения 30 июня 1611 года. Он вошел в историю русского права как документ, в известном смысле, ставший предтечей конституционного устройства России[601]. Однако по-настоящему понять его нормы можно только учитывая обстоятельства, в которых принимался Приговор, зная кто его разрабатывал, к кому были обращены его нормы и чьи «рукоприкладства» стоят в конце. Приговор был необходим ополченцам для того, чтобы остановить новое «нестроение» власти, связанное уже с авторитетом «всей земли». «Новый летописец» упоминает, что принятию Приговора 30 июня 1611 года предшествовала совместная челобитная «ратных людей» ополчения, объединившихся ради этого дворян и казаков. В ней они просили, «чтоб бояре пожаловали быть под Москвою и были б в совете и ратных людей жаловали б по числу, по достоянию, а не через меру». Следовательно, собравшиеся в ополчении люди уже тогда нашли главную причину Смуты и раздоров, заключавшуюся в продолжавшемся стремлении к новым чинам и наживе тех, кто получал такую возможность и не считался с устоявшимся местническим порядком, а иногда, просто со здравым смыслом. К сожалению, не были исключением из этого ряда и собравшиеся в ополчении «бояре» (здесь это слово упоминалось в широком смысле, как все, кто облечен властью правительства и командования над ратными людьми). Бояр под Москвою просили, чтобы они «себе взяли вотчины и поместья по достоянию боярские; всякой бы начальник взял одного коего боярина». Вместо этого в ополчении началась безудержная раздача в частные руки фонда дворцовых и черносошных земель, который ратные люди считали общим источником обеспечения кормами и жалованьем. Не удалось в Первом ополчении полностью избавиться от вражды и по старым поводам. «Ратные люди» били челом записать в будущем приговоре: «меж бы себя друг друга не упрекати, кои б в Москве и в Тушине». Оставалась нерешенной проблема, что делать с крестьянами и холопами бояр, сидевших в Москве. Пока хозяева оставались в столице их «крепостные» люди пришли воевать в ополчение под столицу в составе казачьих сотен и они ждали выполнения обещания о воле. Считалось, как писал автор «Нового летописца», что из трех главных воевод ополчения, двоим — «Трубецкому и Заруцкому, та их челобитная не люба бысть», и только «Прокофей же Ляпунов к их совету приста, повеле написати приговор»[602].

Преамбула приговора перечисляет все чины, участвовавшие в создании ополчения и содержит наказ «боярам и воеводам», выбранным «всею землею». Воеводскому триумвирату были даны полномочия, «что им будучи в правительстве, земским и всяким ратным делам промышляти и расправа всякая меж всяких людей чинити вправду». Приговор 30 июня 1611 года содержал, по подсчетам И.Е. Забелина, нашедшего один из двух известных списков документа, 24 статьи, посвященные прежде всего решению земельного вопроса в ополчении и организации его правительства. Не приходится сомневаться, что самой назревшей, могла считаться первая статья Приговора; «А поместьям за бояры быти боярским, а взяти им себе поместья и вотчины боярския и окольничих и думных дворян, боярину боярское, а окольничему окольническое, примеряся к прежним большим бояром, как было при прежних Российских прироженных государях». Однако это был только принцип, идеал земского устройства, который еще предстояло достичь. На самом деле, если посмотреть на нормы Приговора как на источник по внутренней истории ополчения, то можно увидеть целый список злоупотреблений властью, оказавшейся в руках у главных воевод.

В продолжении первой статьи предлагалось остановить бесконтрольную раздачу земли без «земского приговору», в том числе из «дворцовых сел» и «черносошных волостей». Эти имения «розняли бояры по себе», поэтому в Приговоре содержалось постановление вернуть их во «Дворец» и ввести управление такими землями по прежним образцам, учредив кроме дворцового приказа еще финансовые — Приказ Большого прихода и Четверти — для сбора хлебных и денежных доходов (ст. 1). В Первом ополчении хотели решительно бороться с теми, кто «имали себе поместья самовольством, без боярсково и всей земли совету». На деле оказывалось так, что служилый человек подавал челобитную о 100 четвертях поместной земли, а захватывал и 500, и 1000 четвертей (ст. 3). Приговор подтверждал прежний указ царя Василия Шуйского о раздаче поместий в вотчины «за московское осадное сиденье». Однако^ объединившись с «тушинцами», вынуждены были признать их право на получение таких же вотчин «против московских сидельцев», с единственным уточнением, что тушинские оклады, полученные «в таборех» признавались недействительными, а перевод поместий в вотчинную землю должен был происходить с учетом службы и родословного принципа «кто кому вверсту» (ст. 9).

Все эти распоряжения не могли достигнуть цели, потому что в созданный в ополчении Поместный приказ, хотя и должны были «для поместных дел» посадить «дворянина из больших дворян», без архивов и справки об окладах и земле во владении служилых людей, ему ничего нельзя было поделать. Понимали это и те, кто в ополчении добивался выдачи поместий, но соблазн легкого обогащения, видимо, был сильнее. С другой стороны, иногда трудно было винить пришедших в ополчение служилых людей, чьи земли действительно были разорены и «от Литовской стороны», и «от Крымские стороны». По разным причинам они потеряли связь со своими поместьями и вотчинами, не получая никаких доходов и «захват» поместья во время службы в ополчении становился залогом их выживания. В первую очередь это касалось служилых людей из «порубежных городов» — Смоленска, Белой, Дорогобужа, Вязьмы и Можайска, пострадавших «отлитовского разоренья». Им в Поместном приказе Первого ополчения обязаны были «поместья давати наперед», да и вообще сначала испомещать «бедных» и «разоренных» (ст. 10, 16). Конечно, это не вина, а беда Первого ополчения, что годы Смуты отучили русских людей от следования таким прекраснодушным порывам.

Приговор ополчения еще раз высветил его основную проблему: соединение двух противоположных по своему статусу и действиям сил под Москвою — дворян и казаков. Земский собор нашел-таки решение проблемы, которое впоследствии будет использовано правительством царя Михаила Романова. В Приговоре последовали старому и действенному принципу (даже не зная его древнеримских истоков), за теми атаманами и казаками, которые «служат старо» признавалось право верстания поместными и денежными окладами, то есть переход их на службу «с городы». Учитывая, что не все атаманы и казаки, получив право влиться в состав уездного дворянства, захотят воспользоваться им, в Приговоре предлагали выдавать им «хлебный корм с Дворца» и денежное жалованье из Приказа Большого прихода и четвертей «во всех полкех равно». Таким способом пытались решить главную проблему казачьих приставств. Включив в Приговор статью об их отмене, воевода Прокофий Ляпунов, и без этого выказывавший «жесточь» к казакам, подписал себе смертный приговор. Вот его строки: «а с приставства из городов и из дворцовых сел и из черных волостей атаманов и казаков свесть и насильства ни которого по городом и в волостях и на дороге грабежев и убивства чинити не велети» (ст. 17). Ослушника, полагалось «наказанье и смертная казнь», для чего воссоздавались Разбойный и Земский приказы опять-таки по всем хорошо известным образцам бывших царствований: «по тому ж, как преж сего на Москве было» (ст. 18).

Ополчение снова возвращалось к проблеме, ставшей особенно важной для русских людей со времени крестоцеловальной записи царе Василия Шуйского, обещавшего никого не казнить без вины. «Бояр»«которых «изобрели всею землею по сему всее земли приговору» обязывали «строить землю и всяким земским и ратным делом промышлять, следуя важному принципу, который сегодня назвали бы презумпцией невиновности. Право приговаривать к смертной казни принадлежала не боярскому правительству, а «всей земле»: «а смертною казнью беэ земского и всей земли приговору бояром не по вине не казнити и по городом не ссылати, и семьями и заговором никому никого не побивати, и недружбы никоторыя никому не мстити». Виновных в убийстве самих ожидала казнь: «А кто кого убьет без земского приговору, и того самого казнити смертью» (ст. 19).

В последних статьях Приговора определялся порядок исполнений «земских и ратных дел», устанавливалась иерархия «бояр» и полковых воевод, принимались меры для сбора денежных доходов и казны только в финансовых приказах, а не самими воеводами. Ополчение учреждало земскую печать, которую нужно было прикладывать к грамотам «о всяких делах»[603]. Для легитимности грамот «о больших, о земских делах» требовались еще боярские рукоприкладства («у грамот быт руке боярской»). Приговором была проведена своеобразная «централизация» управления. Для ведения ратных дел создавался один «большой Розряд», где и должна была вестись вся документация о службе» «послугах» ратных людей, об их ранении и гибели на земской служба В противном случае, в полковых разрядных шатрах создавалась возможность для злоупотреблений, о чем не преминули напомнить в Приговоре: «а послуги всяким ратным людем писати про себя вправду, как душа Богу и всей земле дана, а не лгати». С этой же целью наведения порядка запретили ведать поместные дела непосредственно «в полкех» сосредоточив их «в одном Поместном приказе». Запрет о выдаче таких отдельных поместных и вотчинных грамот принимался для того, «чтоб в поместных делах смуты не было» (ст. 20–22).

И, наконец, — стоящая в конце документа, но особенно важная для истории Первого ополчения статья 23 Приговора 30 июня 1611 года. В советской историографии эта статья воспринималась как важное звено в истории закрепощения крестьян, потому что в ней определенно говорилось «по сыску крестьян и людей отдавать назад старым помещикам». Однако при этом упускалось из виду, что речь в статье шла только о тех крестьянах и холопах, которые были вывезены по указам Бориса Годунова 1601 и 1602 годов, а также о беглых. Те, кто «выбежав живут по городом, по посадом», действительно подлежали возврату, а о тех, кто продолжал служить в ополчении и поступил там в казаки, не говорилось ни слова. И такое умолчание красноречивее всех более поздних обвинений в крепостничестве говорит о том, что так просто крестьянский вопрос в Первом ополчении не решался[604].

Приговор, подписанный всеми «чинами», присутствовавшими в ополчении, устанавливал порядок смены бояр, «выбранных ныне всею землею для всяких земских и ратных дел в правительство». «Бояре» князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, Прокофий Ляпунов и Иван Заруцкий (за этого боярина подписался Ляпунов) должны были «о земских делех радети» и «росправы чинити… вправду». Полковые воеводы подчинялись боярам, но как те, так и другие руководители ополчения назначались и сменялись «всею землею» (ст. 24). Все это показывает, что в Первом ополчении уже выработался общий принцип приоритета «земского дела» перед всем остальным, не исключая личные амбиции «правительства». Более того, Приговор создавал предпосылки для оформления нового порядка управления Московским государством, где наряду с традиционными приказами — Разрядом, Поместным, Дворцом, Большого Прихода, Разбойным и т. д., существовал постоянный собор «всея земли». Земский собор составляли разные «чины», перечень которых отражают рукоприкладства на Приговоре 30 июня 1611 года (к сожалению, сохранившиеся только в пересказе). Именно земскому собору и принадлежала тогда верховная власть в полках под Москвою летом 1611 года.

Короткое согласие, достигнутое в Первом ополчении принятием Приговора, все-таки безнадежно опоздало. В несчастливом июне 1611 года король Сигизмунд III взял «приступом» Смоленск. Героическая оборона окончилась поражением, оставив в анналах Смуты подвиг смольнян, заживо взорвавших себя в соборном храме: «Последние ж люди запрошася у Пречистые Богородицы в Соборной церкви. Един же Смольянин кинуся в погреб. Погребу же бывшу под тем соборным храмом с пороховою казною, и то зелье зажгоша, и храм соборной Пречистой Богородицы розорвася и людей всех побиша, кои в церкви быша». Так завершилась эта осада, вызывая в памяти описания Батыевц нашествия, когда так же, в церквях, последними погибали прятавшиеся там семьи князей и бояр независимых русских княжеств. То, что было горем для защитников Смоленска, для короля Сигизмунда III стало главным военном триумфом всего его правления. Он возвращался из московского похода «со щитом», добившись того, что Смоленск на несколько десятилетий снова вошел в состав Речи Посполитой. В его обозе находились знаменитые пленные — бывший московский царь Василий Шуйский и его братья князья Дмитрий и Иваг Иванович Шуйские. Был пленен руководитель смоленской обороны боярин Михаил Борисович Шеин, которого «взяша на башне з женою и з детьми»[605]. Потеряло всякий смысл и посольство митрополита Филарета Романова и боярина князя Василия Васильевича Голицына, превратившихся уже в настоящих пленников, а не просто в задержанных на время переговоров представителей Боярской думы из Москвы. В результате, король Сигизмунд III уехал из-под Смоленска в Варшаву готовить свое прославление на предстоящем сейме, с чем не в последнюю очередь оказался связанным даже перевод столицы из Кракова.

Смоленская победа короля Сигизмунда III не могла не повлиять на польско-литовские войска, участвовавшие в русских событиях. Гетман Ян Сапега уговорился о совместных действиях с Госевским, обещавшим «после многих споров» выдать заслуженные деньги «вещами». Сапежинцы дали недвусмысленный ответ послам Ляпунова: держаться присяги королевичу Владиславу. Предложения, переданные из стана гетмана Сапеги через Федора Плещеева, звучали издевательски. Как писал в своем дневнике Иосиф Будило, русским предлагалось, чтобы они «разъехались по домам, дали продовольствие войску и сейчас же обдумали, как бы уплатить ему деньги за четверть». Сапежинское войско встало лагерем у Донского монастыря и вступило в бои с отрядами ополчения. «Новый летописец» писал о боях с гетманом «противу Лужников». Большое сражение случилось также в Тонной слободе во время наступления сапежинцев на острожек у Тверских ворот: «быша с ними бою чрез весь день, и на обе стороны людей много побита». Повоевав под Москвою, гетман Ян Сапега ушел в хорошо известные ему «Переславские места» 4 (14) июля 1611 года. По дороге сапежинскими отрядами была взята Александрова Слобода и осажден Переславль-Залесский. Посланные упредить поход гетмана Сапеги ратные люди Ополчения во главе с князем Петром Владимировичем Бахтеяровым-Ростовским и Андреем Просовецким ни в чем не преуспели и едва сами убереглись от разгрома. В Александровой слободе, покинутой Просовецким, последние защитники города были осаждены в башне и заложили вход в нее, но вынуждены были сдаться спустя несколько дней[606]. Создавалось впечатление своеобразного «реванша» гетмана Сапеги, за чувствительное поражение, нанесенное из Слободы князем Михаилом Скопиным-Шуйским. Но за полтора года значение Александровой слободы в русской истории сильно изменилось. Как бы ни была неприятна угроза, исходившая от войска Сапеги, главным образом, все должно было решиться под Москвою, где ополченцы смогли достигнуть значительных успехов. К концу июня 1611 года были полностью отвоеваны все башни Белого города. Бояре, сидевшие в Москве с польско-литовским гарнизоном, оказались в тяжелой осаде, так что впервые стали испытывать «ив своих и в конских кормех недостаток и голод великой», в противоположность тому, что к «вором» (то есть в полки подмосковного ополчения) «живность везут отовсюду и во всем у них достаток великой»[607].

С этой точки зрения не могло оказать решающего влияния на судьбу Русского государства даже отторжение Великого Новгорода, произошедшее под давлением оккупационных шведских сил во главе с известным Якобом Делагарди. Еще в марте 1611 года новгородцы присоединились к Первому ополчению. Жители Новгорода заручились благословением новгородского митрополита Исидора, одного из главных лиц по лествице церковной иерархии и целовали крест «помогати и стояти нам всем за истинную православную христьянскую веру единомышленно»[608]. Выступление новгородцев на стороне земщины немало способствовало успеху объединения ее сил. Однако оказать более действенную поддержку «боярам Московского государства» и послать свой отряд под Москву «Новгородское государство» не могло. Наоборот, «начальники» подмосковного ополчения отослали в Новгород Василия Ивановича Бутурлина «и повелеша ему збиратися с ратными людьми и Нова города оберегати». На северо-западе России шла настоящая война с шведами, повернувшими оружие против вчерашних союзников, как только стало известно о принятии на московский престол королевича Владислава. Однако присылка отряда воеводы Василия Бутурлина, только запутала управление в Новгороде, где был свой воевода боярин князь Иван Никитич Одоевский: «в воеводах не бысть радения, а ратным людем с посадцкими людми не бяше совету». В июле 1611 года штурмом была взята Софийская сторона Новгорода и создалась реальная угроза полной потери новгородской независимости. Как это уже не раз бывало в Смуту не обошлось без предательства, Шведов провел в город Чюдинцевскими воротами один пленный с «говорящим» прозвищем Ивашко Шваль. Воевода Василий Бутурлин вместо защиты города от «немцев», с которыми беспрестанно перед этим пировал на непонятных «съездах», побежал в Москву, предварительно «на Торговой стороне выграбив лавки и дворы». Но рядом были и героические примеры. В новгородских летописях остались имена погибших защитников города стрелецкого головы Василия Гаютина, дьяка Анфиногена Голенищева, Василия Орлова и казачьего атамана Тимофея Шарова, вернувшегося из подмосковных полков в Новгород! Более всего потряс новгородцев подвиг Софийского протопопа Амосам бившегося «с немцами» «многое время» у себя на дворе, несмотря на свой сан. Многие, в том числе митрополит Исидор, видели с городские стен этот бой и протопоп Амос, бывший в каком-то «запрещении», был прощен заочно: «митрополит же стоя на градцкой стене, поя молебны, видя ево крепкое стоятельство, прости и благослови его за очи, зря к а. двор его». С тяжелым сердцем должны были потом очевидцы новгородского взятия смотреть на пепелище двора протопопа Амоса, где погибли и он, и все, кто защищался вместе с ним: «и зажгоша у него двор, и згорел он совсем, ни единово не взяша живьем»[609].

В Великом Новгороде повторилась история с избранием королевича, только имя его было Карл-Филипп (а мог быть и Густав-Адольф, будущий шведский монарх и знаменитый полководец времен Тридцатилетней войны). Вместо гетмана Жолкевского договор заключал такой же неплохо разбирающийся в русских делах иноземный военачальник Якоб Делагарди. Кандидатуру Карла-Филиппа на русский трон поддержали в Первом земском ополчении еще до новгородского взятия. По известиям, полученным московскими боярами к 23 июня 1611 года, для переговоров «в воровские полки к Прокофью Ляпунову с товарищи» прибыл присланный Якобом Делагарди «капитан Денавахоб с товарыщи». Он обещал, что шведский король Карл (бояре в Москве снова его называли Свейской Арцы-Карло без королевского титула) обещал дать своего сына на Московское государство, «которой московским людем люб будет». Учитывалось и недоверие в вопросах веры, обычно мешавшее иностранным претендентам. В этом случае было дано обещание, что король Карл «крестити его хочет в греческую веру на границе»[610]. Впрочем, немецкий королевич всего лишь противопоставлялся казачьему претенденту — сыну Марины Мнишек: «У Заруцкого же с казаками бысть з бояры и з дворяны непрямая мысль: хотяху на Московское государство посадити Воренка Калужсково, Маринкина сына»[611].

Для заключения договора из полков были посланы князь Иван Федорович Троекуров, Борис Степанович Собакин и дьяк Сыдавной Васильев. Земское ополчение получало шанс повторить успехи, связанные с совместными действиями рати князя Михаила Скопина-Шуйского с «немцами». Так понимались цели посольства к Якобу Делагарди в Новгород московскими боярами, жаловавшимися королю Сигизмунду III: «А пишут де к нему, чтоб он с воинскими людьми шол к ним тотчас, и над нами верными вашими государскими подданными, и над вашими людьми хотят промышлять сопча и Московское государство очищати»[612]. Однако переговоры о призвании Карла-Филиппа на русский трон, начались только тогда, когда их как условие продиктовал воевода Якоб Делагарди. Новгородцы вынуждены были выбрать «мир» с Делагарди, вместо его пушек. Им удалось выговорить сохранение собственной независимости, хотя и в виде странного Великого княжества Новгородского, от имени которого был заключен договор «в форме династической унии» (С.Ф. Платонов). Шведские власти, думая, что поставив Новгород в один ряд с другим государственным образованием — Великим княжеством Литовским — могут со временем добиться его отторжения от Московского государства. Все это, как покажет история провалившейся новгородской оккупации в 1611–1617 годах, никак не соответствовало реальным устремлениям новгородцев. Многие вопросы отпадут сами собой, если еще раз вспомнить, что в преамбуле договора с Якобом Делагарди 11 июля 1611 года читаются вписанные им слова «вооруженною рукою овладел я Великим Новгородом и готов был осадить и самую крепость; в то время Новгородцы, для прекращения кровопролития, вступили со мною в переговоры»[613]. Взаимоотношение Великого Новгорода с земским ополчением не должно было сильно измениться, так как обе стороны обещали не иметь никаких контактов с поляками и литовцами. Но суть произошедшего хорошо обозначил автор «Нового летописца», написавший об отсылке послов новгородцев «в Свию для королевича»: «А от Московского государства и ото всей земли отлучишася».

Под Москвою тем временем произошли события, поставившие под угрозу существование только что налаженное земское дело. Исходом розни между дворянами и казаками в Первом ополчении, увы, стала гибель его вождя. О недовольстве казаков Прокофием Ляпуновым уже говорилось. По сообщению «Карамзинского хронографа», после принятия Приговора 30 июня 1611 года, Прокофий Ляпунов продолжал преследовать казаков и требовал от них в большом Разрядном приказе, «чтоб оне от воровства унялися, по дорогам воровать не ездили и всяких людей не побивали и не грабили, а в села и в деревни и в городы на посады не ездили ж, по тому ж не воровали, чтоб под Москву всякие ратные люди и торговые люди ехали без опасенья, чтоб под Москвою б ратным людем нужи не было». Один из земских «бояр» смог добиться от Ивана Заруцкого и Андрея Просовецкого, под началом которых, в основном, служили казаки, чтобы другие начальники войска тоже боролись с мародерами: «И Заруцкой и Ондрей Просовецкой, призвав атаманом и казаков, всем им говорили, чтоб унелися от воровства». Более того, казачью старшину заставили пообещать «перед Розрядом боярину и воеводам» и согласиться, что пойманных на воровстве будут «казнить смертью: а будет не поймают и тех воров побивать» (последнее слово надо запомнить, оно сыграет ключевую роль в обвинениях Ляпунову).

Дорога от обещаний к действительности, как всегда, оказалась длиннее, чем рассчитывали. Казаки просто стали осторожнее, и в свои походы за добычей стали ездить большими станицами, чтобы их не могли захватить, выполняя земский приговор: «и пуще почели воровать и по дорогам ездили станицами, человек по двести и по триста и болши, и воровство стало быть пуще и прежнева»[614]. Ополчение, видимо, уже готово было развалиться на части, и ему не хватало только повода. «Новый летописец» отсчитывал «начало убьения Прокофьева», со времени случая, произошедшего с казачьей станицей в 28 человек, посаженных «в воду» Матвеем Плещеевым у Николы-Угрешского монастыря. Плещеев своей жестокой казнью лишь выполнял тот уговор, которому казаки согласились следовать в Разряде. Однако когда произошел этот случай, они не смогли стерпеть и вмешались в судьбу своих товарищей: «казаки же их выняху всех из воды и приведоша в табары под Москву». После случай у Николы-Угрешского монастыря казачье войско забурлило, буквально, «кругами», где привыкло решать главные дела своих станиц. Видимо, какое-то предчувствие беды посетило и Прокофия Ляпунова, якобы, он даже «хотя бежати к Резани»[615], но его уговорили вернуться. Опасность этого, никак не успокаивавшегося дела, понимали многие, не исключая… главы польско-литовского гарнизона в Москве Александра Госевского, внимательно наблюдавшего за всем, что происходит в подмосковных полках. Здесь ему представился случай познакомить русских людей с неизведанной ими до тех пор политической интригой. Нет, речь не о том, что в Московском государстве не знали, что такое политическое убийство. Просто, до Госевского никто не додумывался, что убить может не яд, а одна подделанная подпись.

Мало кто тогда мог представить себе, что «грамота от Прокофья по городом, что будто велено казаков по городом побивать», окажется фальшивкой, изготовленной новым хозяином московского Кремля. Однако тайный «подвиг» своего патрона раскрыл ротмистр Николай Мархоцкий. Ему не терпелось рассказать потомкам об изобретательности руководителя польско-литовского гарнизона и он посвятил отдельную главку «ловким действиям пана Госевского». Госевский нашел случай передать с попавшим в плен казаком поддельную грамоту Ляпунова (на самом деле сочиненную им самим), «мол, где ни случится какой-нибудь донской казак, всякого следует убивать и топить. А когда даст Господь Бог московскому государству успокоение, он [Ляпунов] этот злой народ [казаков] якобы весь истребит»[616]. Становится понятной настойчивость казаков, добивавшихся приезда Прокофия Ляпунова в их общий круг. Уговорили его приехать только после того, как несколько человек поручилось «душами», что ему ничего не будет, а зовут его в круг «для земского дела». Этим делом и была злополучная грамота, которую предъявили Прокофию Ляпунову. Авторы русских летописей были убеждены, что авторство грамот принадлежало казакам. Один из них описывал дальнейшее как очевидец, стоявший рядом с главным героями драмы. Посмотрев на грамоту, Прокофий Ляпунов сказал: «грамотка де походила на мою руку, толко аз не писывал». Ошибкой воеводы был приезд в казачий круг, но еще большей ошибкой стало то, что он начал что-то объяснять казакам. Их мнение сложилось давно, и самому Прокофию Ляпунову уже нельзя было на него повлиять. Казаки кричали в лицо своему врагу: «велел де ты нас побивати». Достаточно было только атаману Сергею Карамышеву, первому же позвавшему Ляпунова на казачий круг, первому же и ударить саблей главного земского вождя… Нелепость произошедшего убийства Прокофия Ляпунова была понятна даже его недоброжелателю Ивану Никитичу Ржевскому, оставившему ради службы в ополчении свой чин «окольничего» Боярской думы в Москве. Ржевскому тоже надо было много раз подумать, прежде чем ехать в казачий круг, расправившийся с ним за невинное замечание: «за посмешно де Прокофья убили, Прокофьевы де вины нет»[617]. О степени ненависти, которую вызывал Прокофий Ляпунов у казаков свидетельствует также грамота московских бояр, писавших, что тело главного воеводы «держали собакам на снеденье на площеди 3 дни»[618]. Такими обескураживающими в своей жестокости смертями завершалась история объединительного земского движения 22 июля 1611 года. Но это был еще не конец самого Первого ополчения.

Историки сходно описывают дальнейшие события, обозначая их одним словом — «распад». Источник такого взгляда — в грамотах, причем, созданных уже в следующем, нижегородском ополчении Кузьмы Минина и князя Дмитрия Пожарского. В городах, продолжавших поддерживать Первое ополчение о смерти его главного воеводы Ляпунова писали сдержаннее: «казаки убили, преступи крестное целованье». Главную опасность при этом видели в том, чтобы казаки не стали «выбирати на Московское государьство государя по своему изволенью»[619]. Грамота второго земского ополчения 7 апреля 1612 года создавалась тогда, когда все опасения, связанные с тем, что казаки поддержат нового самозванца, уже осуществились. Два ополчения впрямую зраждовали друг с другом, поэтому в описании казачьих бесчинств, последовавших после убийства Прокофия Ляпунова, заметен сильный публицистичен кий подтекст. Казаков даже обвинили в том, что они хотели «полским и литовским людем ослаба учинить». О разъезде из Первого ополчения сказано в связи с формированием нового земского движения: «столники же и стряпчие, и дворяне и дети боярские всех городов, видя неправедное их начинание, из под Москвы розъехолися по городом и учали совещатися со всеми городы, чтоб всем православным християном быти в совете и соединение, и выбрати государя всею землею»[620]. На формирование концепции разложения ополчения в июле 1611 года повлияли также популярные сочинения о Смуте, распространявшиеся во множестве списков и воспринявшие оценки грамоты земского ополчения. Например, Авраамий Палицын в «Сказании» писал: «по неправедном же оном убиении Прокопиеве бысть во всем воиньстве мятеж велик… Разыдошя бо ся тогда вси насилие ради казаков»[621]. В «Новом летописце» причиной «разъезда» ратных людей из-под Москвы названо «теснение от казаков» и хула в адрес царя Василия Шуйского (?!), которого «понизовые казаки» (напомним, выбиравшие когда-то своего царя Петра Федоровича) «лаяху и позоряху»[622].

Сохранилось подробное известие «Карамзинского хронографа», автор которого рассказал о времени, наступившем после гибели Прокофия Ляпунова: «И после Прокофьевы смерти столники и дворяне и дети боярские городовые ис под Москвы разъехались по городом и по домом своим, бояся от Заруцкого и от казаков убойства; а иные у Заруцкова купя, поехали по городом, по воеводством и по приказам; а осталися с ними под Москвою их стороны, которые были в воровстве в Тушине и в Колуге». Суть произошедших изменений, выраженных арзамасским дворянином Баимом Болтиным, считающимся наиболее вероятным автором этого памятника, определена как двойной раскол. Во-первых, между дворянами и казаками, во-вторых, между земцами и бывшими «тушинцами». В этом, безусловно, была значительная доля истины, но если до конца прочитать ту же запись хронографа, можно увидеть, что правительство, созданное в ополчении, осталось: «А под Москвою владели ратными всеми людми и казаками и в городы писали от себя боярин князь Дмитрей Тимофеевич Трубецкой да боярином же писался Ивашко Мартынов сын Заруцкой, а дал ему боярство «Тушинской вор». Да с ними же под Москвою были по воротам воеводы их и советники; да под Москвою же во всех полках жили москвичи, торговые и промышленные и всякие черные люди, кормилися и держали всякие съестные харчи. А Розряд и Поместной приказ и Печатной и иные приказы под Москвою были и в Розряде и в Поместном приказе и в иных приказех сидели дьяки и подьячие, и из городов и с волостей на казаков кормы збирали и под Москву привозили, а казаки воровства своего не оставили, ездили по дорогам станицами и побивали»[623]. Следовательно, власть в Первом ополчении со второй половины 1611 года перешла к двум «боярам» — князю Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому и Ивану Мартыновичу Заруцкому. Правительство Первого ополчения продолжало следовать нормам Приговора 30 июня 1611 года в организации власти (были созданы общие для всех полков Разрядный и Поместный приказы, и Печатный приказ, где прикладывали земскую печать к документам ополчения). Даже собирались кормы на казаков, хотя, конечно, навести порядок «по Ляпунову» больше не удалось. Прав Н.П. Долинин, исследовавший историю подмосковных полков в 1611–1612 годах: «Политика казацкого войска после смерти Ляпунова и сосредоточения власти в руках Заруцкого и Трубецкого не дает повода думать о каком-то крутом повороте в деятельности подмосковного правительства в смысле предоставления центральной власти казачеству, точнее, той его части, которая образовала в подмосковных полках низший слой из беглых холопов, боярских людей и крестьян. Не видно в мероприятиях временного правительства и «воровского казацкого обычая», который приписывал подмосковному ополчению Д. Пожарский, изображая Заруцкого новым Болотниковым»[624].

Несмотря на то, что князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой тоже получил свое боярство от Лжедмитрия II, этот воевода ополчения стал восприниматься как глава его «дворянской» части. Сохранился список его полка, составленный 2 ноября 1611 года, беспристрастно зафиксировавший службу в ополчении стольников, стряпчих, московских дворян, жильцов, стрелецких голов и уездных дворян из 12 городов. Кто-то из них был записан на службе «без съезду», как стольник Тимофей Владимирович Измайлов (брат окольничего Артемия Измайлова), воеводы отдельных отрядов Мирон Андреевич Вельяминов и Исак Семенович Погожий (Измайловы и Вельяминов скрепили своими подписями Приговор 30 июня 1611 года). Другие приехали «с Москвы» или «из деревень» еще в августе и в сентябре. В ополчении продолжал служить Ивам Петрович Шереметев, подписавший Приговор 30 июня 1611 года (во втором ополчении его считали человеком, близким к князю Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому и едва ли не виновником гибели Прокофия Ляпунова)[625]. Более того, в сентябре в полк князя Дмитрия Трубецкого приехал из Брянска еще и его брат стольник Василий Петрович Шереметев. К ноябрю 1611 года в полках ополчения оказались представители московских дворянских родов Змеевых, Измайловых, Исленьевых, Колтовских, Коробьиных, Одадуровых, Охотиных-Плещеевых, князей Приимковых-Ростовских, Пушкиных, Самариных. Многие участники боев ополчения под Москвою продолжали получать придачи четвертного жалованья «при боярех», в том числе служилые люди из замосковных, понизовых, приокских и рязанских городов[626]. Основанием для этого могла быть, согласно Приговору 30 июня 1611 года, только запись в послужных списках, которых просто не было бы, если бы ополчение не продолжило вести войну с польско-литовским гарнизоном в Москве.

У королевского войска, окруженного в столице Московского государства, создалось впечатление, что после гибели Ляпунова, вопреки их ожиданиям, воеводы подмосковных полков только сплотились: «Уничтожив таким образом Ляпунова, мы надеялись, что москвитяне будут вести себя тише. Но они между собой помирились и вместо Ляпунова выбрали себе старшим князя Трубецкого»[627]. Оценка, содержащаяся в «Истории московской войны» Николая Мархоцкого, явно противоречит описаниями подмосковной катастрофы. Летом 1611 года в Первое ополчение продолжали прибывать значительные отряды ратных людей из Казани и Смоленска, что также свидетельствует о сохранении ополчения и продолжении им своей деятельности. Более того, приезд казанского войска во главе с боярином Василием Петровичем Морозовым и принесенный в ополчение список иконы Казанской Богоматери имели важное символическое значение для остававшихся под Москвой людей. Ратная сила, пришедшая из Казани, уже на следующий день вступила в бой и освободила Новодевичий монастырь от стоявших там немецких рот. Архиепископ Арсений Елассонский писал, что это событие произошло 18 (28) июля 1611 года: «28-го, в воскресение, с большим трудом русские взяли женский монастырь, не сделав никаких убийств в монастыре, потому что добровольно покорилось большинство»[628]. В своем стремлении подтвердить версию о вине казаков в распаде Первого ополчения автор «Нового летописца» начинает противоречить сам себе. В летописи нужно было примирить сообщение о появлении в ополчении списка иконы Казанской Богоматери и связанном с этим военным успехом и, одновременно, обличить казаков. Из первого сообщения о взятии Новодевичьего монастыря явствует, что это было… его «разорение». Заруцкий, якобы, не выказал никакого почтения чудотворной иконе: «все же служилые люди поидоша пешие, той же Заруцкой с казаками встретил на конех». По освобождении «понизовой силой» Новодевичьего монастыря «инокинь из монастыря выведоша в табары и монастырь разориша и выжгоша весь, старицы же послаша в монастырь в Володимер». Понимая, что не одни казаки участвовали в боях под Новодевичьем монастырем, автор «Нового летописца» пытается защитить дворян, остававшихся в ополчении (еще одно косвенное признание их присутствия там): «Многия же под тем монастырем дворяне и столники искаху сами смерти от казачья насилия и позору и многия побиты и от ран многия изувечены быша». Но, перелистав несколько страниц летописи, можно обнаружить небольшую повесть «о походе под Москву иконы Пречистая Богородицы Казанския» и упоминание, что «ею помощию под Москвою взяли Новой Девичей монастырь[629] Иосиф Будило, считал, что Заруцкий предпринял штурм Новодевичьего монастыря, «желая показать русским свою верность» после гибели Прокофия Ляпунова[630].

Еще 24 июня (4 июля) 1611 года подмосковные полки смогли решить важную военную задачу, которая ставилась с самого прихода Первого ополчения под Москву. Об этом написал архиепископ Арсений Елассонский: «Когда пан Ян Сапега отправился, 4 июля месяца со многими воинами в города и деревни, чтобы награбить провианта, то Прокопий со многим войском взял все большое укрепление кругом, и большие западные башни, и всех немцев, одних взял живыми, а других убил; и заключил всех поляков внутри двух укреплений; и воевали старательно день и ночь русские извне, а поляки изнутри»[631]. Согласно свидетельствуют об овладении противником всеми башнями Белого городе также Николай Мархоцкий и Иосиф Будило. В Замоскворечье были поставлены два укрепленных острожка. Польско-литовский гарнизон оказался затворенным в Кремле и в стенах Китай-города, и не мог быть освобожден без помощи извне, так как ополченцы выкопали вокруг укреплений «глубокий ров»[632]. «В течение целых шести недель мы находились в плотной осаде, — писал Николай Мархоцкий. — Выбраться от нас можно было, разве что обернувшись птицей, а человеку, будь он хитер, как лис, хода не было ни к нам, ни обратно»[633]. Тем серьезнее была потеря опорного пункта в Новодевичьем монастыре, потому что его и создавали, по свидетельству Иосифа Будилы, «чтобы оберегать дорогу в Можайск и в Польшу»[634]. По этой дороге ждали помощь от литовского гетмана Яна Карла Ходкевича, назначенного руководить московскими делами после отъезда короля Сигизмунда III, из-под Смоленска в Речь Посполитую[635]. Сами осажденные уже не надеялись на приход гетмана Ходкевича, а русские люди в открытую издевались над безвыходным положением польско-литовского гарнизона: «Идет к вам литовский гетман с большими силами: а всего-то идет с ним пятьсот человек». Они уже знали о пане Ходкевиче, который был еще где-то далеко. И добавляли: «Больше и не ждите — это вся литва вышла, уже и конец Польше идет, а припасов вам не везет; одни кишки остались». Так они говорили потому, что в том войске были ротмистры пан Кишка и пан Конецпольский»[636]. В этот момент высших успехов Первого ополчения, напомню, и был принят Приговор 30 июня 1611 года.

Выручил московский гарнизон гетман Ян Сапега и это стало последним его «подвигом» в русских делах. Сапежинцы и пахолики, отправлявшиеся для сбора запасов, пришли под Москву из Переславля-Залесского 4 августа 1611 года. Как писал архиепископ Арсений Елассонский, это случайно совпало с гибелью Ляпунова и дезорганизованное войско не оказало сопротивления: «так как русские стражи по случаю волнения и смерти Прокопия, не находились в воротах, воины пана Яна Сапеги неожиданно вошли внутрь [города] через Никитские ворота. И после этого поляки изнутри и пан Ян Сапега извне со всем польским войском отворили западные ворота Москвы; и поляки, освобожденные из заключения, ожидающие помощи и войска от великого короля день на день, входили в Москву и выходили»[637]. Из записок офицеров польского гарнизона выясняется следующая картина: первоначальный штурм стен и башен Белого города сапежинцам не удался, но они захватили один из острожков в Замоскворечье и переправились к Кремлю по Москве-реке. Дальнейшее уже стало делом случая, так как, вопреки «мнению пана Госевского», которому «казалось невероятным», что удастся вернуть ворота Белого города, осажденные успешно штурмовали Водяную башню, а потом бои, как пожар в ветреный день, стали перекидываться к Арбатским, Никитским и Тверским воротам. С защитниками Арбатских ворот польско-литовские хоругви не могли справиться целый день и, чтобы не останавливать наступление, оставили их в своем тылу. Никитские ворота им тоже удалось отвоевать, а вот Тверские ворота воевода Мирон Вельяминов, получивший подкрепление от полков стоявших за рекой Неглинной, смог удержать[638]. Итогом похода войска Сапеги к Москве стало то, что осада города опять ослабла, осажденные получили продовольствие, а со стороны Арбатских и Никитских ворот снова можно было въезжать и выезжать из Кремля. Сапежинское войско встало лагерем близ Новодевичьего монастыря на Москве-реке (сам монастырь был в руках ополченцев, но теперь это уже было не столь важно). Большего гетману Сапеге достигнуть не удалось, он заболел и через две недели умер в Кремле в бывших палатах царя Василия Шуйского в ночь с 4 на 5 сентября.

На подмогу осажденному войску пришел-таки новый гетман Ян Карл Ходкевич. Появившись под Москвой десять дней спустя после смерти Яна Сапеги, он вошел в Кремль. В этот момент полкам Первого ополчения удалось, наконец, зажечь Китай-город, так как его специально «обстреляли калеными ядрами»[639]. Архиепископ Арсений Елассонский писал: «едва они вошли внутрь Москвы, как в течение трех дней сгорела срединная крепость, так как русские извне бросили в крепость огненный снаряд и, при сильном ветре, был сожжен весь центральный город». В огне погибли многие поляки, вместе с ними пропало все их оружие, лошади и награбленное имущество: «Оставшиеся поляки от великих злоключений своих и скорби и от громадного пожара бежали из домов крепости, чтобы не сгореть»[640]. Земля, действительно, горела в Москве под войском гетмана Ходкевича. «Новый летописец» упоминает серьезные бои в «первой гетманской приход». Войско гетмана Ходкевича наступало «от Ондроньева монастыря», но подмосковные «таборы» устояли[641]. О серьезных потерях в войске «полководца Карла», побежденного «дважды и трижды в большом сражении», писал архиепископ Арсений Елассонский. Вообще, вмешательство Ходкевича ни к чему хорошему не привело. Он еще на подходе к Москве зачем-то завернул посольство столичной Боярской думы, отправленное на сейм, не понравившееся ему тем, что просило дать «королевича на свое государство», а не самого короля Сигизмунда III. Однако заставить бояр изменить цели посольства он тоже не смог. Не решил гетман Ходкевич и самой насущной проблемы обеспечения польско-литовского войска. Только санкционировал разграбление московской казны, из которой выплатил залог принятым им на королевскую службу сапежинцам, — короны и посох московских царей. В середине октября бывшие сапежинцы, вставшие под знамена нового гетмана, поехали на зимние квартиры в Гавриловскую волость под Суздалем. За ними последовал и сам гетман Ходкевич, выбравший для постоя Рогачев (по дороге на Дмитров)[642].

«Сопегин приход», а затем «Хоткеевич приход» стали теми вехами, которые заставили Первое ополчение изменить свои планы. Первую волну разъездов из ополчения служилых людей можно действительно отнести к концу июля ― началу августа 1611 года. Только не все объяснялось гибелью Прокофия Ляпунова, сказалась и военная неудача подмосковных полков, потерявших захваченные ранее башни Белого города. Кроме бесспорных противоречий между дворянами и казаками в подмосковных полках имели значение такие насущные проблемы, как обеспечение служилых людей жалованьем, продовольствием, да и просто, выражаясь языком военных уставов, необходимость перехода на зимнюю форму одежды. Сохранились вполне рядовые документы, на которые при других обстоятельствах можно было бы и не обратить внимания. Они касаются шубного сбора, организованного в Первом ополчении в августе 1611 года. Есть росписи служилых людей, посланных для этих целей по городам и уездам, челобитные дворян и детей боярских о сложении с них этой повинности из-за бедности. Объяснить сбор тулупов иначе, чем целями подготовки полков ополчения к зимним боям под Москвою, невозможно.

С.Б. Веселовский, опубликовавший эти материалы, писал, что «чуть не в каждой грамоте, посланной от воевод кн. Д.Т. Трубецкого и И.М. Заруцкого, мы читаем одну и ту же жалобу: ратные люди бьют боярам челом о жалованье «безпрестанно, а дать им нечего, и они от голода (можно добавить и холода — В.К.) хотят идти от Москвы прочь»[643]. Поэтому «великие Росийской державы Московского государства бояре», как их называли под Москвой, стали думать не столько об организации осады, сколько о создании правительства. Оно должно было обеспечить участников ополчения под Москвой необходимым денежным жалованьем и поместными дачами. С этой целью ополчение рассылало по городам своих воевод, давая им наказы собирать окладные и неокладные доходы в таможне, на торгах, перевозах, мельницах, строить самим «кабаки» для торговли «питьем» и как можно скорее присылать собранные на местах деньги, «а дата их служилым людям на жалованье для земские подмосковные службы». Н.П. Долинин составил список из 45 городов, признававших власть подмосковного боярского правительства к январю 1612 года. В него вошли ближайшие к Москве города — Серпухов, Зарайск, Коломна (она почему-то пропущена в списке Н.П. Долинина, хотя хорошо известно присутствие там двора Марины Мнишек). Продолжал поддерживать полки Первого ополчения Замосковный край — Владимир, Ярославль, Кострома, Нижний Новгород, Тверь, а также Вологда и Поморские города (Тотьма, Соль Вычегодская, Чаронда). Вполне благоприятно относились к подмосковным «боярам» в землях Строгановых. Грамотам и указам, рассылавшимся из подмосковного ополчения подчинялись в Украинных, Рязанских и Заоцких городах (Тула, Орел, Кромы, Переславль-Рязанский, Калуга) и даже в мятежном Путивле в Северской земле. На северо-западе в союзе с «боярским» правительством князя Дмитрия Тимофеевиче Трубецкого и Ивана Заруцкого действовали Торопец, Великие Лукки, Невель и Псков[644].

Земскому правительству под Москвой не просто приходилось удерживать свою власть. За годы Смутного времени люди приучились жить самостоятельно и по-своему распоряжаться в своих городах и уездах. Например, денежные доходы, которые требовало присылать ополчение, шли в раздачу дворянам, стрельцам, пушкарям и казакам на местах. Грамоту на поместье, выданную от очередного правительства крестьяне могли просто не послушать, посчитав ее «воровской». Крайний случай сепаратизма произошел в то время в Казани, полки из которой, напомню, пришли в июле 1611 года под Москву к воеводам Первого ополчения. Однако, вслед за гибелью Прокофия Ляпунова, в Казани отказались признавать боярское правительство, и дело было не в высокой сознательности казанских властей, вступившихся за дворян, «притесняемых» казаками, как можно было бы подумать. До недавнего времени были известны лишь неясные оговорки «Нового летописца» о том, что казанскому дьяку Никанору Шульгину «хотящу в Казани властвовати». Однако только после находки комплекса документов о «деле Шульгина» выясняются многие детали беспримерного, даже для своего времени, самоуправства этого дьяка, «присвоившего» себе Казанское государство в 1611–1612 гг. Началось же все с того, что в Казани отказались менять воевод (а их уже там и не было), и убили гонца, привезшего грамоты подмосковного ополчения[645].

Были еще «блуждающие» уездные дворяне из служилых «городов» Смоленска, Вязьмы, Дорогобужа и Белой. Кто-то из них пришел воевать под Москву, другие оказались в Калуге и Брянске, где сидели воеводы Первого ополчения. Дворяне и дети боярские этих уездов, контролировавшихся королевскими войсками, получили от подмосковных «бояр» поместья из дворцовых владений в возмещение потерянных поместий и вотчин. Однако, когда смольняне попытались закрепить за собою дворцовые земли в Арзамасском, Курмышском и Алатырском уездах, а также в Ярополческой волости (Вязники), то встретили не поддержку уездной администрации, а мужиков с топорами. «Повесть о победах Московского государства», написанная одним из таких смольнян, описала их битву с арзамассцами, которые «неразумнии тогда явившеся, не разумеша помощи Божия и Московскому государству очищения, совету всей земли не послушаша и смольяном кормов и запасов дата не восхотеша, и начата протавитася и не возмогоша». Автор «Повести» пишет о победе смольнян над арзамассцами, побитыми «за непокорство» и «два острожка у них взяли». Однако арзамасские дворяне, наоборот считали, что мужикам, соединившимся со стрельцами удалось отстоять свои земли от новоявленных помещиков: «и бои с мужиками были, только мужиков не осилили»[646]. По тем же причинам не удалось исполнить распоряжение об испомещении дьяка Афанасия Евдокимова в Курмышском уезде. Крестьяне отговаривались, «что за помещики-де мы не бывали ни за кем; сами-де мы земскую служим службу»[647].

Поход около двух тысяч смольнян в арзамасских местах был заметным событием во всем Поволжье. Достаточно вспомнить, какую серьезную угрозу представлял находившийся в «воровстве» Арзамас в 1608–1609 годах для остававшейся на стороне царя Василия Шуйского нижегородской рати под руководством воеводы Андрея Алябьева. В июле 1611 года воеводою в Арзамасе был Иван Иванович Биркин. Он участвовал в организации первого земского движения и попал в нижегородские земли с посольством из Переславля-Рязанского. Потом в августе-сентябре грамоты из полков Первого ополчения в Арзамас адресуются князю Ивану Семеновичу Путятину. Не позднее ноября 1611 года первым арзамасским воеводою был назначен известный сторонник Лжедмитрия II Григорий Андреевич Очин-Плещеев (князь Иван Путятин остался при нем вторым воеводою)[648]. Сопоставляя эти факты смены арзамасских воевод с известием «Нового летописца», упоминавшим, что после отпуска смольнян, дорогобужан и вязмич из-под Москвы для испомещения в Арзамасе и Вязниках, «Заруцкой писа, не повеле их слушата», можно считать, что действительно вожди Первого ополчения оттолкнули от себя дворян из разоренных уездов. Очевидно, что в общем земском деле произошел новый раскол. Объединившиеся под Москвою служилые люди не смогли решить военной задачи освобождения Москвы от польско-литовского гарнизона, были забыты и общие цели земского движения. Но Первое ополчение смогло создать устойчивую систему управления, позволявшую контролировать значительную территорию страны.

Власть бояр и воевод Первого ополчения князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и Ивана Мартыновича Заруцкого удержалась еще по инерции до марта 1612 года. Тогда произошло событие, окончательно отделившее дворянскую или «земскую» часть войска от казаков, вернувшихся к старой идее самозванства. Под Москвой учинили присягу Лжедмитрию III — «Псковскому вору Сидорке», принятому сначала ивангородцами, а потом и псковичами[649]. Все, кого еще удерживало в полках чувство долга перед «землею», теперь не просто могли отказаться от продолжения подмосковной службы, а выступить против казачьих планов служить марионеточным «царикам». Тем более, что к этому времени уже несколько месяцев развивалось другое земское движение, начало которому было положено в Нижнем Новгороде.

Начальная история нижегородского движения, оказавшегося навсегда связанным с именами Кузьмы Минина и князя Дмитрия Михайловича Пожарского, известна нам меньше всего. Нижний Новгород услышал призыв о создании нового движения от Кузьмы Минина, а сам Кузьма был вдохновлен призывами из Троице-Сергиева монастыря, — именно такой рисовалась картина возникновения ополчения в умах современников под влиянием прежде всего «Сказания» Авраамия Палицына. Пересмотр распространенных мнений начался с книги И.Е. Забелина о Минине и Пожарском, считавшего, что троицкая грамота 6 октября 1611 года достигла Нижнего Новгорода тогда, когда новое земское движение там уже существовало[650]. Новые аргументу добавили С.Ф. Платонов и автор остающейся лучшей и самой полной до сих пор истории нижегородского ополчения П.Г. Любомиров[651]. Оказалось, что «программа», предлагавшаяся троицкими грамотами, никак не соответствовала первоначальным целям движения, власти Троице-Сергиева монастыря продолжали поддерживать подмосковные полки, в то время как в Нижнем Новгороде противопоставляли себя казакам[652].

На нижегородцев несомненно оказали влияние новые грамоты патриарха Гермогена. Во второй половине августа 1611 года, после того как войско гетмана Сапеги открыло часть ворот и башен Белого города для проезда, к патриарху снова сумели пробраться его доверенные люди из Нижнего Новгорода: Родион Мосеев и Ратман Пахомов. С ними патриарх Гермоген передал грамоту, ставшую политическим завещанием «Второго Златоуста», как его называли тогда. Со всею страстною силою одаренного проповедника он твердил об одной опасности, грозившей Московскому государству: «что отнюдь Маринкин на царьство ненадобен: проклят от святого собору и от нас». До патриарха Гермогена, томившегося во враждебном окружении в Кремле («и слышати латынсково их пения не могу», говорил он), видимо, дошли какие-то слухи о возможной присяге подмосковных таборов сыну Марины Мнишек царевичу Ивану Дмитриевичу. И он стремился побудить через Нижний Новгород все земские города, принявшие участие в создании Первого ополчения, чтобы они увещевали казаков от этой ошибки. Патриарх еще не отказывает полностью в поддержке подмосковным полкам, но уже разделяет их на «бояр» и «казацкое войско». У него есть определенное мнение, чем там занимается «атаманье» (введенное им словцо). Он просит церковные власти отовсюду — из Казани, из Вологды, из Рязани «чтоб в полки также писали к бояром учителную грамоту, чтоб уняли грабеж, корчму, блядню, и имели б чистоту душевную и братство и промышляли б, как реклись, души свои положити за Пречистая дом и за чудотворцев и за веру»[653]. Патриарх Гермоген «бесстрашныхлюдей», провозивших его письма, ни к чему иному, кроме самопожертвования, не призывал. Проповедь патриарха Гермогена достигла также Казани. Там в полном соответствии с патриаршей грамотой, «сослалися с Нижним Новымгородом, и со всеми городы Поволскими, и с горними и с луговыми татары и с луговою черемисою» и не позднее 16 сентября 1611 года договорились, чтобы «быти всем в совете и в соединенье, и за Московское и за Казанское государство стояти». Важный пункт этого договора состоял в противодействии казакам подмосковных «таборов», если они сами начнут выбирать царя: «а будет казаки учнут выбирати на Московское государство государя, по своему изволенью, одни не сослався со всей землею, и нам бы того государя на государство не хотети»[654]. Однако это еще не было то движение, которое мы связываем с именем князя Дмитрия Михайловича Пожарского и Кузьмы Минина.

Договоры между поволжскими городами, Казанью и Нижним Новгородом, свидетельствуют об их готовности к защите интересов всей земли от казачьего произвола. От этого еще было далеко до каких-то общих действий.

Тем ценнее личный почин самого Кузьмы Минина в организации нижегородского движения. Надо помнить, что человек, живший в Допетровской Руси XVII века, думал и действовал иначе, чем люди, позднее распрощавшиеся с опытом русского средневековья. То, что потомкам кажется невероятным, для их предков могло быть обычным и, наоборот; само собой разумеющееся оказывалось трудноразрешимой проблемой. Объяснить первое открытое выступление Кузьмы Минина (где бы оно ни происходило: в земской избе на торгу или в нижегородском Кремле) рационально все равно не удастся. Он нарушил своими призывами с объединению существовавшие представления, и чтобы его слушали и послушались, — для этого должны были существовать веские основания.

Проще всего связывать обращение нижегородского мясника с обстоятельствами времени, что и делается. Перед выступлением Минина со своей проповедью, в подмосковных полках появился «свиток» с видением «человеку некоему благочестиву, имянем Григорью», случившимся еще 26 мая 1611 года. Суть «откровения Божия» была в том, что если по всей стране начнут три дня поститься и молиться, то это очистит Московское государство. А когда за три дня будет построен новый храм «на Пожаре, близ Василья Блаженнова» в Москве и туда будет перенесена икона Владимирской Богоматери (в видении наивно полагалось, что она находилась во Владимире), то в этом новом храме чудесным образом будет явлено имя нового царя. Если же не будет сделано так как сказано в откровении, то всех ждало наказание: «аще ли поставят царя по своей воли, навеки не будет царь и потом горше того не будет». Правда, автор «Нового летописца» позднее заметит, что «в Нижнем же того отнюдь не бяше, и мужа Григория такова не знаху, и посту в Нижнем не бысть. Нижегородцы же о том дивяхуся, откуды то взяся». Однако как это видение, так и другое, — во Владимире, случившееся в семье Бориса, «зовомого Мясник» (какое совпадение с профессией Кузьмы Минина!) хорошо объясняют ту общую обстановку духовного напряжения, в которой начинал свое дело Кузьма Минин[655].

Видение было и самому Кузьме Минину, о чем осталось свидетельство «Книги о чудесах Сергия Радонежского», составленной патриаршим казначеем, а потом келарем Троице-Сергиева монастыря Симоном Азарьиным в 1654 году. Он успел расспросить о событиях Смуты самого архимандрита Дионисия, поведавшего, как Кузьма Минин рассказал ему в Троице-Сергиевом монастыре в 1612 году о троекратном явлении ему чудотворца Сергия Радонежского. Источник убежденности Минина, оказывается, состоял в том, что нижегородский земский староста считал себя лишь проводником воли, продиктованной свыше. Слова чудотворца Сергия из видения Кузьме Минину, чтобы «казну собирати и воинских людей наделяти и идти на очищение Московского государства», стали программой деятельности нового земского движения. Осознанное Кузьмой Мининым небесное заступничество помогло ему выступить первым, прежде нижегородских воевод, дворян и детей боярских. Кузьма Минин пересказывал архимандриту Дионисию явленные в видении слова: «старейшие в таковое дело не внидут, наипаче юнии начнут творити». С.Ф. Платонов и, вслед за ним, П.Г. Любомиров понимали эти слова как отсылку к «нижегородской молодежи», которая, якобы увлекла отцов на новый подвиг»[656]. Однако очевидно, что в этом случае речь идет о «младших» посадских людях, начинавших действовать первыми, без «лучших» людей посада и «старейшин», управлявших Нижним Новгородом. Эти слова можно сравнить с недоуменным вопросом Меланьи, жены Бориса Мясника, обращавшейся к «жене в светлых ризах» во владимирском видении в августе 1611 года: «Госпожа, аз есть млада; аще и повем не поймут веры»[657]. О том же должен был думать и Кузьма Минин, начиная свою проповедь. Поэтому отнюдь не случайно, что он решился действовать лишь тогда, когда его самого (совсем немолодого человека) выбрали в земские старосты. Весь нижегородский подъем напоминает историю Жанны Д'Арк, а если учесть свидетельство Симона Азарьина, то сходство между «орлеанской девой» и нижегородским мужиком, может быть, даже больше, чем мы думаем. «Жанна Д'Арк» из мясной лавки — такова Россия!

У историков, практически, нет шансов повлиять на историческое сознание там, где действуют законы мифологии. Начало Кузьмой Мининым обсуждения в земской избе насущного вопроса о том, что делать дальше из-за остановившегося общего дела под Москвой со временем обросло такими яркими подробностями и образами, которые все равно будут восприниматься реальнее острожного исторического рассказа. Кто же не знает, как Кузьма Минин призывал на нижегородском торгу отдать последнюю рубашку на создание ополчения, как он готов был заложить свою жену, чтобы только уплатить полагающийся сбор, как дружно нижегородцы откликнулись на его призыв и принесли все, что у них было, чтобы начать поход на Москву. Об этом же свидетельствуют источники. «Новый летописец» приводит речь Кузьмы Минина, который «возопи во все люди»: «будет нам похотеть помочи Московскому государству, ино нам не пожелети животов своих; да не гокмо животов своих, ино не пожелеть и дворы свои продавать и жены и дети закладывать и бита челом, хто бы вступился за истинную православную веру и был бы у нас начальником»[658]. Симон Азарьин тоже говорил, что Кузьма Минин «первое собою начат» сбор денег на новое ополчение, «мало себе нечто в дому своем оставив, а то все житье свое положив пред всеми на строение ратных людей». Много потрудился над распространением мифических деталей дела Кузьмы Минина известный чиновник и литератор П.И. Мельников (Андрей Печерский) в середине XIX века. И сколько раз уже рассказана притча о вдове, принесшей «старостам сборным» 10 тысяч рублей из своих 12 тысяч, чем «многих людей в страх вложила»[659]. А разве можно иначе представлять начало нижегородского дела, хоть раз увидев огромную картину Константина Маковского «Воззвание Кузьмы Минина к народу», созданную им в 1896 году (ныне — в собрании Нижегородского государственного художественного музея). Отложим в сторону патриотические картинки (не о Маковском речь), рисовать которые во все времена находилось немало охотников.

Первый же вопрос, о который может споткнуться любитель исторической занимательности, состоит в том, когда именно это происходило? Удивительно, но датировка выступления Минина может быть самой разной. Повторю, вслед за С.Ф. Платоновым: «К сожалению, нельзя с желаемой полнотой и точностью изучить первый момент движения в Нижнем; для этого не хватает материала… Не с большею надеждою на безошибочность своих заключений, чем все прочие писатели, высказываем мы наш взгляд на это дело»[660]. Самой ранней из вероятных дат можно считать время получения в Нижнем Новгороде патриаршего воззвания 25 августа 1611 года. Но если бы это было так, то нижегородское ополчение должно было всячески подчеркивать, что оно образовано под воздействием проповеди патриарха Гермогена. Этого не случилось. Ничего не проясняет ссылка Авраамия Палицына в своем «Сказании» о влиянии на выступление в Нижнем Новгороде троицких грамот, — их текста нет в распоряжении исследователей, как нет и свидетельств контактов нижегородцев с Троице-Сергиевым монастырем. В известной грамоте из Троице-Сергиева монастыря 6 октября 1611 года (адресованной, правда, в Пермь, а не в Нижний Новгород) архимандрит Дионисий, келарь Авраамий Палицын и соборные старцы недвусмысленно призывали «быти в соединенье» и идти «в сход» к подмосковным полкам князя Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого. Очень эмоционально комментировал это троицкое послание И.Е. Забелин: «Народ в сентябре уже повсюду, из грамоты Гермогена знал, что под Москвою хотят присяг воренку; народ в это время, по слову Гермогена, писал под Москву поучение к боярам, чтоб не совершали такого вопиющего позора, а в троицкой грамоте его зовут, умоляют идти и помогать тем самым боярам!.. Народ с чувством негодования писал о смерти Ляпунова, поминая его добрым словом, а власти не промолвили в его память ни одного слова». И дальше один из первых историков нижегородского движения задается риторическим вопросом: «Неужели в то время потерян был у всех здравый смысл, чтоб пойти на призыв этой не совсем понятной для народа грамоты?»[661].

Противоречие троицких грамот настроению Нижнего Новгорода является всего лишь версией И.Е. Забелина, пытавшегося показать, исходя из своего понимания Смуты, что «в это время всесторонним банкротом оказался не народ, а само правительство, сама правящая и владеющая власть». Сколько бы ни была привлекательна такая общедемократическая концепция Смутного времени, лучше все-таки проанализировать сами источники. При этом выяснится, что троицкая грамота 6 октября 1611 года не содержала в себе ничего принципиально отличного от прежних грамот, рассылавшихся из Троице-Сергиева монастыря. Цель октябрьского послания состояла в том, чтобы сообщить текущие новости о том, что происходит в полках. Троицкие власти убеждали пермяков, что под Москвою едва ли уже не одолели врагов: «бояре и воеводы… стоят на Москве в большем в каменном Цареве городе, а изменников и богоотступников и предателей веры крестьянския, Михайла Салтыкова да Федьку Андронова с товарищи и польских и литовских людей осадили в Китае городе и в Кремле, и над ними прося у Бога милости промышляют и тесноту им чинят великую, в Китае городе дворы верховым боем выжгли все и ожидаем Божия милости и помощи, на врагов победы». Все эти детали соответствовали июлю 1611 года, до «Сопегина прихода», когда у ополченцев были отвоеваны башни Белого города. Пожар Китай-города, случившийся в сентябре, тоже еще не означал разгрома. Настоящий смысл троицкой грамоты в сообщении о приходе под Москву гетмана Яна Карла Ходкевича: «А ныне пришел к Москве, к литовским людем на помощь, Хоткевич с польскими и литовскими людьми». По сведениям, полученным «от выходцев и языков» (очевидно, что в Троице-Сергиевом монастыре пересказывали грамоту с «вестями» из подмосковного ополчения) с гетманом Ходкевичем под Москву пришло «с две тысящи человек, и стали по дорогам, в Красном селе и по Коломенской дороге». Интересно перечисление наличных земских сил в тот момент: «А Коширяне, и Туляне, и Колужане и иных Замосковных городов, дворяне и дети боярские и всякие служилые люди к Москве пришли, а из северских городов Юрий Беззубцов со всеми людьми идет к Москве ж наспех, а по сторону Москвы, многих городов дворяне и дети боярские и всякие служилые и ратные люди сбираются ныне в Переславле Залеском, а хотят идти в сход к Москве ж». Оказать помощь им, а не казачьим таборам звали пермяков из Троице-Сергиева монастыря. И такой призыв вполне мог быть воспринят и в Перми, и в Нижнем Новгороде, и в других городах[662]. Показательно, что в троицком послании снова использовали ярчайший текст цитированной выше июльской грамоты в Казань, а не придумывали что-нибудь новое: «Где святыя церкви? Где Божии образы? Где иноки многолетними сединами цветущие…»[663].

Сложно решить проблему начала проповеди Кузьмы Минина, увязав ее с приходом в Нижний Новгород смоленских дворян и детей боярских, то есть так, как это сделано в «Карамзинском хронографе» «И во 120-м году во осень о Дмитриеве дни смольяне пошли из Арзамаса в Нижней Новгород, а из Нижнева Новагорода посацкие люди к ним присылали, чтоб к ним в Нижней пришли, и как смольяне в Нижней Новгород пришли, земской староста посацкой человек Кузма Минин и все посацкие люди приняли смольян честно и корм им и лошадем стали давать доволно и всем их покоить для тово, что они люди разоренью»[664]. Баим Болтин не объяснил, почему смольняне, получившие отпор от арзамасских мужиков, поехали в Нижний Новгород, а не стали искать заступничества в подмосковных полках, где был отдан приказ о раздаче дворцовых земель. Более того, часть дворян и детей боярских из смоленских уездов пришла под Арзамас «отто Брянска» и потом тоже оказалась в Нижнем. «Карамзинский хронограф» и «Повесть о победах Московского государства» определенно и согласно свидетельствуют о том, что нижегородцы сами задумались о приглашении на службу смоленских дворян и детей боярских: «И послаша к смольняном из Нижнева Нова града в Орзамас с великою честию, и начата призывати их, дабы шли в Нижней Нов град, и обеща им дати денежный оброки, кормовыя запасы, еже есть годно им на их потребу»[665]. Точная дата их прихода в Нижний Новгород неизвестна. По сведениям арзамасского автора «Карамзинского хронографа» смольняне двинулись из Арзамаса 26 октября (Дмитриев день), а значит к началу ноября могли уже добраться до Нижнего Новгорода. Этой дате противоречит известие автора «Повести о победах Московского государства», хорошо запомнившего, что «в Нижней Нов град приидоша генваря в 6 день, на празник Богоявления господня»[666]. Между тем, не зная ни целей, ни времени прихода смольнян в Нижний Новгород, нельзя решить и главный вопрос о характере знаменитого призыва Кузьмы Минина. Остается снова процитировать «Карамзинский хронограф»: «И земской староста Кузма Минин советовав с нижегородцы со всякими людми, чтоб прося у Бога милости начать доброе дело помочи Московскому государьству, собрався с ратными со всякими служилыми людми итти под Москву, как бы Московское государство от злодеев от поляков очистить и Москву доступить, а ратных бы людей смольян пожаловать поднять на службу большим жалованьем. Смольяне сказали все ради идти под Москву для очищения от врагов»[667].

Другой «несложный» вопрос — о характере сбора, установленного Кузьмой Мининым. Даже П.Г. Любомиров, восстанавливая значимые исторические детали начала нижегородского движения, смог использовать только аналогию со сбором пятины и запросных денег. Свидетельство о точном раскладе мининского сбора сохранилось в «Повести о победах Московского государства». В ней излагается речь Кузьмы Минина, обращенная ко всем нижегородцам: «Се же братие, разделим на три части имения своя: две убо христолюбивому воинству, себе же едину часть на потребу оставим». Земский староста Кузьма Минин первым последовал этому самообложению для сбора денег ратным людям, «потом же и вси граждане такожде сотвориша: две части имения своего в казну принесоша, третию же часть имения на потребу себе оставиша».

Собранные таким образом деньги надо было сохранить, найти воевод и набрать земское войско. Упоминания о таких денежных раздачах смоленским дворянам и детям боярским, поделенным на три «статьи» жалованья, сохранились в той же «Повести…»: «прежде всем равно даде им по 15 рублей, потом же даде им по статьям: первой статье по 30 рублев, средней же статье по 20 рублев, меншей же статье по 15 рублев»[668].

В Нижнем Новгороде был составлен некий «приговор», наделивший Кузьму Минина чрезвычайными полномочиями, но опять-таки известно только его вызывающее большие вопросы изложение в «Новом летописце»: «Он же написа приговор, не токмо что у них имати животы, но жены и дети продавати, а ратным людям давати»[669]. Этому событию предшествовал, согласно «Ельнинской рукописи» (описанной и цитированной все тем же П.И. Мельниковым), общий сбор нижегородцев в Спасо-Преображенском соборе, где прозвучала проповедь протопопа Саввы и, возможно, то самое первое обращение Кузьмы Минина к посадским людям[670]. Почему такое яркое событие в истории Нижнего Новгорода не оставило своего документального следа, не вошло в нижегородские летописи, кроме одной «Ельнинской рукописи» с легендами, которую приходится вынужденно цитировать по журнальной публикации середины XIX века? Что, кроме сбора денег, было поручено Кузьме Минину, обсуждался ли состав нового нижегородского правительства, каковы были в тот момент полномочия нижегородского воеводы князя Василия Андреевича Звенигородского?

Следующее главное событие в истории нижегородского движения тоже, казалось бы, хорошо известно. Нижегородцы послали свое посольство к лечившемуся от ран в своей суздальской вотчине князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому. «Новый летописец» указал только на то, что князь Дмитрий Пожарский встретил нижегородское посольство в своей вотчине, находившейся «от Нижнева 120 поприщ» Значительно позднее И.Е. Забелин и С.Ф. Платонов выяснили, что это было село Мугреево, а не Нижний Ландех или Пурех, тоже называвшиеся в качестве тех мест, куда нижегородцы могли отправить своих представителей для переговоров с воеводою князем Дмитрием Пожарским. В состав посольства входил печерский игумен Феодосий, «дворянин добрый» Ждан Петрович Болтин (он служил в городовых детях боярских по Нижнему Новгороду) и посадские люди. Тем самым повторялся привычный состав земских городовых советов, отражавших мнения разных «чинов»: местного духовного собора, служилых людей и всех жителей посада. Надо обратить внимание на то, что Кузьмы Минина еще не было в этом первом посольстве. Но обязательно ли самое первое посольство нижегородцев отправлялось к одному князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому? В полномочия членов нижегородского совета могла входить агитация не одного князя Пожарского, а всех заметных землевладельцев уезда, которых звали в Нижний Новгород для общего земского дела. Впрочем, это только предположение, хотя интересно, думали ли в Нижнем Новгороде о том, что будет, если едва залечивший раны воевода откажется возглавить их ополчение?

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский позднее вспоминал: «присылали по меня князя Дмитрия многажды из Нижняго, чтобы мне ехати в Нижний для земского совета»[671]. Обычно это связывают с настойчивым стремлением нижегородцев видеть князя Пожарского во главе собиравшейся рати. Главного нижегородского воеводу князя Василия Звенигородцкого, получившего свой чин окольничего от короля Сигизмунда III, земцы не могли принять в качестве своего вождя. Второй нижегородский воевода Андрей Алябьев происходил из бывших дьяков. Несмотря на его заслуги в земском движении времен царя Василия Шуйского, по местническим соображениям, воевода Андрей Алябьев не мог стать во главе нового ополчения, включавшего не одних нижегородцев, а еще и служилых людей из других уездов. Поэтому царский стольник князь Дмитрий Михайлович Пожарский, бывавший на воеводстве уже при царе Василии Шуйском и раненый в день великого «московского разоренья» 19 марта 1611 года, лучше всех других подходил для того, чтобы возглавить набираемое войско, куда могли бы войти как служилые люди «московских» чинов, так и уездное дворянство.

Каким образом удалось все-таки убедить князя Дмитрия Пожарского приехать в Нижний Новгород для «земского совета» — останется тайной. Здесь снова необходимо вернуться к роли Кузьмы Минина, о котором известно, что он все-таки ездил к князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому в его вотчину для «уговору». К нему же, несмотря на единодушную поддержку нижегородцев, Кузьма Минин немедленно отправил выданный ему «приговор за руками»: «и посла тот приговор ко князю Дмитрею в тот час, для того, чтоб того приговору назад у него не взяли»[672]. Можно только гадать, о чем они говорили при своей первой встрече. Но нельзя не обратить внимание на одну объединявшую их черту следования правилам благочестивого поведения: ни Кузьма Минин, ни князь Дмитрий Пожарский не предпринимали никаких важных дел, не «устроив душу», как тогда говорили. И это не обычное напластование последующего житийного канона на биографию реальных исторических героев. Если Кузьма Минин не одному архимандрит Дионисию, а также и князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому поведал о видении Сергия Радонежского, то это могло повлиять на будущего воеводу земского движения больше, чем все остальное. Тем более, как выяснилось недавно после находки духовной князя Дмитрия Пожарского, его крестильное имя, неизвестное никому кроме родителей и самых близких людей, было… тоже Кузьма[673]. Таким образом, Кузьма Минин приезжал звать в поход на Москву князя Кузьму Пожарского.

Все говорит о том, что в Нижнем Новгороде исподволь создавался земский центр сопротивления подмосковным казакам и самообороны. В конце 1611 года от того, что делалось в подмосковных полках можно было подумать, что возвращаются времена прежней розни, снова возникнет угроза Нижнему Новгороду. Поэтому и был предпринят найм ратных людей для обороны города, для чего были приглашены дворяне и дети боярские из Смоленска и других городов «от Литовской украйны». Мы знаем, что потом состоялся отдельный поход нижегородского ополчения для освобождения на Москвы уверенно говорим об этом, как о начальной цели действий Кузьмы Минина и жителей Нижнего Новгорода. Но прежде, чем эта цель бы окончательно сформулирована, тоже прошло время. Объявлять сразу о самостоятельном походе под Москву в городе, где сидит воевод направленный «боярами» Первого ополчения, было бы, по мены» мере, самонадеянно и опасно, если вовсе не бессмысленно. Еще в 21-числах декабря 1611 года в отписках из Нижнего Новгорода в Кумыш, говорили о целях сбора ратных людей: «а из Нижнева итьтии с нами под Москву против литовских и польских людей»[674]. Тогда это означало только то, что нижегородцы собирались оказать поддержку подмосковному ополчению. Такой политический жест был жизненно необходим, пока в Нижнем Новгороде не выяснили общее земское настроение по отношению к «боярам» и казакам, стоявшим в поля» под Москвою.

Показательно, что в тексте документов, вышедших из нижегородского ополчения, тоже не говорится о каком-либо противопоставлении с подмосковным «таборам» вообще (а не казакам) при начале движения. В первой окружной грамоте ополчения князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина, отправленной из Ярославля 7 апреля 1612 года, говорилось о складывании нового земского ополчения: «Да по милости всемогущаго Бога, Его праведным неизреченным призрением, в Нижнем Новегороде гости и все земьские посадские люди, ревнуя по Бозе, по православной християнской вере, не пощадя своего именья, дворян и детей боярских Смольян и иных многих городов сподобили неоскудным денежным жалованьем, и тем Московскому государьству и всему православному християнству великую неизреченную помочь учинили»[675]. Автор «Бельского летописца» писал лишь о найме на службу ратных людей в Нижнем Новгороде, относя его очень поздно к зиме 7120 (1611/12) года: «Того же году зимою учал збиратца в Нижнем Новагороде князь Дмитрей Михайловичь Пожарской да от молодчих от торговых людей с ним посацкой человек нижегородец Кузьма Минин с понизовскою силою и с разоренными городы, которые там от голоду и от разоренья зашли, бегаючи от гонения от литовских людей з смольняны и з беляны, и з дорогобужаны, и вязмечи, и брянчаны, и с рославцы, и с ыными со многими с порубежными с разоренными городы. И учали им давать князь Дмитрей Михайлович Пожарской да Кузма Минин многие столовые запасы и денежное великое жалованье по тритцати по пяти рублев, смотря по человеку и по служжбу своим презреньем, и учинили ратных людей сытых и конных, и вооруженных, и покойных, и запасных»[676].

Создавшееся первоначально нижегородско-смоленское «ядро» ополчения уже не стало решать, как прежде, одни локальные задачи. В Нижнем Новгороде задумались о судьбе всего Московского государства. Первые «программные» грамоты от имени земского совета во главе с воеводами князем Дмитрием Пожарским и Иваном Биркиным, дьяком Василием Юдиным (но не Кузьмою Мининым) сохранились в списках, указан только год их создания — «120» (1611/12). П.Г. Любомиров датировал их началом декабря 1611 года. Не в последнюю очередь на его датировку повлияло упоминание о посольстве в Казань из Нижнего Новгорода воеводы Ивана Ивановича Биркина, чье имя упоминается в составе первоначального земского совета рядом с князем Дмитрием Михайловичем Пожарским[677]. В 20-х числах декабря он был в селе Мурашкино. Но в это же время в Нижнем Новгороде собираются «для земского совета» старосты, целовальники и лучшие люди из того же Мурашкина и других крупных нижегородских вотчин. Поэтому поездку Ивана Биркина можно вполне связать и со сбором доходов и с организацией «совета» в Нижнем Новгороде. Еще 15 января 1612 года в Казани выдавались ввозные грамоты «по указу Великого Росийского Московского государства и всее земли бояр». Если в это время воевода Иван Биркин был там, то он должен был санкционировать подобные распоряжения?[678] Гораздо убедительнее осторожная датировка С.Ф. Платонова, считавшего, что первые нижегородские грамоты появились не позднее начала февраля 1612 года[679].

Что же услышала «вся земля» из Нижнего Новгорода? Во-первых, обращение от необычного городового совета, куда вошли не местные власти и воеводы, а набранные на службу люди, действовавшие совместно с нижегородским посадом: «Дмитрей Пожарской, Иван Биркин, Василей Юдин, и дворяня и дети боярские Нижнево Новагорода, и смолняня, и дорогобуженя, и вязмичи, (и) иных многих городов дворяня и дети боярские, и головы литовские и стрелецкие, и литва, и немцы, и земьские старосты, и таможенные головы, и все посацкие люди Нижнево Новагорода, и стрелцы, и пушкари, и затинщики, и всякие служилые и жилецкие люди челом бьют». В грамоте излагалась история создания Первого ополчения, рассказывалось о разорении «до основанья» «царственного преименитого града» Москвы, говорилось о сведении с патриаршего престола «необоримого столпа и твердого адаманта святейшаго Ермогена». В Нижнем Новгороде напоминали то. что уже и так было известно во всей стране («и вам то самим извесно»), как распалось прежнее ополчение. Правда, здесь тоже не упоминали о гибели Прокофия Ляпунова (значит не все, по И.Е. Забелину, упиралось в народное чувство негодования). О причинах разъезда дворян и детей боярских из подмосковных полков говорили: «иные от бедности, а иные от казачья грабежу и налогу». В полном соответствии и даже с дословным совпадением с призывами патриарха Гермогена нижегородцы обвиняли остававшихся под Москвою (не называя по имени ни Трубецкого, ни Заруцкого): «а как дворяня и дети боярские из под Москвы розъехались, и для временные сладости, грабежей и похищенья многие покушаютца, чтоб пане Маринке з законопреступным сыном ее быти на Московском государстве или ложным вором, антихристовым предотечам, чтоб им волю отца своего сатаны исполнити и грабежами, и блуду, и иным неподобным богом ненавидимым делам не престати». Протестуя против этого, в Нижнем Новгороде все-таки главной причиной выступления называли необходимость оказания помощи «верховым городам» в борьбе с литовскими людьми.

По отношению к объединившемуся в лице Нижнего Новгорода и Казани «Низу», ближайшими «верховыми» были города, лежавшие вверх по Волге — Кострома и Ярославль. В конце января к ним действительно опасно приблизились передовые отряды фуражиров войска гетмана Карла Ходкевича. Вполне возможно, что существовали планы захвата этих городов польско-литовскими отрядами. 25–26 января 1612 года в Переславль-Залесский, Кострому и Ярославль были посланы грамоты московской Боярской думы, подписанные семью боярами (не путать с 1«семибоярщиной») князем Федором Ивановичем Мстиславским, князем Иваном Семеновичем Куракиным, князем Борисом Михайловичем Лыковым, Федором Ивановичем Шереметевым, Иваном Никитичем Романовым, Михаилом Александровичем Нагим, князем Андреем Васильевичем Трубецким (за него подписывался боярин Михаил Нагой), окольничими и думными дьяками. Смысл этих грамот состоял в том, чтобы побудить упомянутые города к отказу от поддержки Ивана Заруцкого и подмосковных полков. Сидевшие в Москве бояре ссылались на посольство боярина князя Юрия Никитича Трубецкого, писавших «з (большого сойму, с совету всее Польские и Литовские земли», что королевич Владислав будет отпущен в Московское государство, а король Сигизмунд III проводит его до Смоленска «своею королевскою парсуною, со многою конною и пешею ратью». До этого времени костромичам и ярославцам предлагалось «сослатися» «о добром деле» с «наивышшим гетманом великого княжества литовского Карлом Хоткеевичем и с нами бояры к Москве»[680]. Другими словами, этим городам снова пытались навязать уже полностью скомпрометированную программу летних договоров 1610 года с гетманом Станиславом Жолкевским. Между тем в Ярославле и, даже в Костроме, где сидел более лояльный к Боярской думе воевода Иван Петрович Шереметев, предпочли писать не в Москву, а в Нижний Новгород. Хотя очень показательно, что боярские грамоты ничего не знают о деятельности там Кузьмы Минина и князя Дмитрия Пожарского. Вскоре слухи о нижегородском движении достигли столицы и «ошибка» была исправлена. В связи с «собранием в Нижнем ратных людей», по сообщению «Нового летописца», патриарху Гермогену было предложено написать, чтобы они «не ходили под Московское государство». Отказ патриарха Гермогена привел к тому, что «оттоле начата его морити гладом и умориша ево гладною смертью»[681]. Замученный «литовскими людьми» патриарх Гермоген погиб 17 февраля 1612 года.

В нижегородской грамоте «120 года» действительно говорилось о походе под Москву против «полских людей», но собиравшееся земское войско не противопоставляло себя полностью подмосковным полкам. Войско, собранное «с нами, со князем Дмитреем, да с Ываном» необходимо было для защиты прежде всего объединившихся «верховых» и «понизовых» городов. Стоит внимательно перечитать обращение из Нижнего Новгорода в Вычегду, чтобы убедиться в справедливости этого наблюдения: «и ныне бы идти всем на полских людей вскоре до тех мест, покаместа ратные люди под Москвою стоят, чтоб литовские люди Московскому государству конечные погибели не навели и верховых бы и понизовых городов и досталь не разорили». Чтобы не было противоречия с тем, что раньше говорилось в той же грамоте о «казачье грабеже и налогу», нижегородский земский совет убеждал, что у неге есть для этого средства: «А будет, господа, вы, дворяня и дети боярские и всякие служилые люди, опасаетись от казаков какова налогу или иных каких воровских заводов, и вам бы однолично того не опасатца как будем все верховые и понизовые городы в сходе, и мы всею землей о том совет учиним и дурна никакова вором делати не дадим». Порукою этому обещанию создать общий «совет всея земли» была твердое позиция Нижнего Новгорода во все время Смуты, о чем с гордостью говорили в грамоте: «а самим вам извесно, что покровением Божии» по ся места мы к дурну ни х какому не приставали, да и вперед дурну никакова не похотим».

Первые грамоты, рассылавшиеся из Нижнего Новгорода, создавались тогда, когда уже известны были все опасности, шедшие от казацких «таборов», и главная из них — провозглашение царя без совета со «всей землею». Самую большую угрозу видели в присяге «Маринкину сыну», и заранее отрекались как от присяги ему, так и другим неприемлемым претендентам: «и которые либо под Москвою или в которых городех похотят какое дурно учинити или Маринкою с сыном ее похотят новую кровь счать, и мы им дурна никакова чинити не дадим, мы всякие люди Нижнево Новагорода, утвердились на том и к Москве к бояром и ко всей земле писали, что Маринки и сына ее и тово Вора, который стоит подо Псковым до смерти своей в государи на Московское государство не хотети, так же, что и литовского короля». Вместо этого нижегородцы, становившиеся земским гарантом защиты от новой смуты под самозванческими знаменами, предлагали собраться «понизовым» и «верховым» городам «в сход» и самим избрать царя: «всею землею выберем на Московское государство государя, ково нам Бог даст»[682]. В качестве очередной меры в Нижнем Новгороде собирались дождаться уже посланных из Казани «передовых людей» и вместе идти под Суздаль воевать с польскими и литовскими людьми.

Стремление князя Дмитрия Михайловича Пожарского в стольный град бывшего Суздальского княжества защищать «отцовские гробы» понятно, но тогда этого сделать не пришлось. Было бы наивно думать, что широко заявив о созданном в Нижнем Новгороде движении, собравшиеся там во имя идеалов привычного общественного порядка люди встретят повсеместную поддержку. Скорее наоборот, как всякий политический жест, совпадающий с накопившимися в обществе ожиданиями, вызов воевод князя Дмитрия Михайловича Пожарского и Ивана Ивановича Биркина был принят и реакция на их выступление не замедлила себя ждать, как в Москве, так и под Москвою. Подмосковным полкам во главе с Иваном Заруцким появление нижегородской рати расстроило выстроенные комбинации с объявлением «своего» царя. В итоге им стал для Первого ополчения не царевич Иван Дмитриевич, а его мнимо, который уже раз спасшийся, «отец» Дмитрий Иванович. Практически, все уже знали, что это «с Москвы из-за Яузы дьякон Матюшка», но игра в самозванца продолжалась. Если рассмотреть ее через призму конфликта двух ратных сил — подмосковной и нижегородской, то можно увидеть, что для Ивана Заруцкого в возвращении к имени царя Дмитрия Ивановича была еще скрыта возможность проверить своих сторонников: также ли слепо они продолжают поддерживать подмосковные «таборы». И он должен был убедиться, что начинает проигрывать. «Новый летописец» написал об этой присяге, легшей тяжелым пятном на всю историю Первого ополчения: «Под Москвою ж воевод ы и казаки поцеловаша тому вору крест. Кои ж бьппа под Москвою Дворяне же, не хотяху креста тому вору целовати. Они же их хотеху побита и сильно иных ко кресту приведоша, а иные ис-под Москвы утекоша»[683]. Троицкие власти, выгораживая своего любимца боярина князя Дмитрия Трубецкого, писали, что он тоже был принужден «силою» принять эту присягу царю Дмитрию, но ведь принял же! Поэтому попытки келаре Авраамия Палицына в своем «Сказании» описать, как после этой присяги князь Дмитрий Трубецкой обращался в Троице-Сергиев монастырь» чтобы оттуда «писали» к князю Дмитрию Пожарскому и умоляли его «о немедленом шествии под царствующий град Москву, и все бы воиньстио было в соединении»[684], выглядит как очень большое преувеличение. Достоверно известно другое, что после присяги «Вору», находившемуся в Пскове, совсем рядом с Нижним Новгородом, в соседнем Арзамасском уезде воевода Григорий Плещеев перешел на его сторону, нарушив единение «понизовых» городов. Точно такая участь ждала и другие городе, которым предстояло присягнуть самозванцу вслед за подмосковным таборами.

Первый военный удар планам нижегородского ополчения нанес Иван Заруцкий, когда попытался в союзе с Андреем Просовецким захватить «Ярославль и все Поморския грады, чтоб не дата совокупится Нижегородцкой рати с Ярославцы» в середине февраля 1612 годе Когда в Нижнем Новгороде получили от ярославских гонцов известие о том, что их союзнику в «верховых» городах угрожает опасность, и отправили передовой отряд во главе с князем Дмитрием Петрович» Лопатой-Пожарским и дьяком Семейкой Самсоновым. Они выполним наказ «идти наспех в Ярославль» и успели опередить приход туда рая Андрея Просовецкого, а казаков, бывших в Ярославле, «переимаху в тюрьму пересажаху». Все это заставило нижегородскую рать выступив в свой поход, но уже не тем маршрутом, как планировалось раньше, s не соблюдая никакой видимости возможного союза с казаками, с которыми началась открытая война.

Вынужденное выступление нижегородского ополчения вместо Суздаля на Ярославль произошло «в великий пост» 1612 года, начинавшиеся 23 февраля. Переход войска от Нижнего Новгорода до Ярославль к расчетам П.Г. Любомирова, должен был занять от двух до трех недель[685]. Недавно его расчеты были немного поправлены. Сохранилась грамоя отправленная воеводе Переславля-Залесского Андрею Федоровичу Палицыну, которого извещали из Костромы о планируемом приходе нижегородской рати во главе с князем Дмитрием Пожарским в Ярославль» 15 марта[686]. Ясно, что руководители ополчения хотели использован последний зимний путь, идя вверх по Волге (значительную часть пути по льду реки). В любом случае ополчение должно было дойти до цели назначения перед началом ледохода и весенней распутицы на дорогах. «Новый летописец» изображает поход ополчения как триумфальное шествие. Везде, куда приходило войско «князя Дмитрия и Кузьмы», в Балахне, Юрьевце Поволжском их встречали «с радостию» и наделяли «многою казною». В действительности, нижегородской рати еще предстояло убедить другие города в необходимости поддержки нового земского войска. Более достоверные детали похода сохранила «Повесть о победах Московского государства», автор которой запомнил, что в ополчении заранее просчитали маршрут и написали «из Нижнева Нова града от всей земли по градом и по болшим селам, чтобы ратным людем на станех готовили запасы и кормы, чтобы никакие скудости не было». Так и получилось, войско князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина уже ждали, приготовя все необходимое «по станом». Сложности начинались там, где Кузьма Минин пытался насадить свой «нижегороцкий устав» и начать принудительный сбор по известному принципу: «две части имения своего в казну ратным людем отдати, себе же на потребу третию часть имения оставити». Не все были готовы подчиниться новому правительству «всея земли», кто-то хотел утаить имущество «скудни называющеся», но Кузьма Минин действовал не одним убеждением, а еще и угрозами: «Он же, видев их пронырство и о имении их попечения, повелевая им руце отсещи»[687]. До такой страшной казни дело не дошло, но показало серьезность намерений земских сил. Дальнейший маршрут ополчения лежал через Юрьевец, Решму, Кинешму и Плес.

В Костроме, куда нижегородское ополчение подошло не позднее 14 марта, князя Дмитрия Пожарского и Кузьму Минина ждало новое испытание. Еще на подходе к городу, в Плесе, ополчение встретили костромские посланцы, предупредившие о недружественных действиях воеводы Ивана Петровича Шереметева и его «советников», лояльных Боярской думе в Москве. Костромской воевода, когда-то подписавший Приговор Первого ополчения 30 июня 1611 года, не собирался пускать ополчение в город, «и не хотяше с ними быти в совете». Все это было очень серьезно, так как Кострома была первым городом на пути из Нижнего Новгорода, с крупным посадом и значительной торговлей. Именно там, а не в небольшой Балахне способны были оказать значительную поддержку ратным людям. Кроме того, костромская дворянская корпорация была самой крупной в Замосковном крае и насчитывала более тысячи человек. Подойдя к городу, рать князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина встала «на посаде близко города». «На Костроме ж в те поры бяше рознь, — писал автор «Нового летописца», — иные думаху с Ываном, а иные со всею ратью»[688]. Не обошлось без восстания против воеводы Ивана Шереметева, который спасся только благодаря заступничеству князя Дмитрия Пожарского.

Сопротивление костромского воеводы показало, что дальнейший успех нижегородской рати не мог держаться на одном призыве к добровольному совету и обеспечению набираемого земского войска. Сменив Ивана Шереметева в Костроме на нового воеводу князя Романа Ивановича Гагарина и дьяка Андрея Подлесова, князь Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин сделали важный шаг к общеземскому правительству. Однако, шаг этот был по-прежнему осторожный, с оглядкой на существовавшее распределение земских сил, главная из которых все равно оставалась под Москвою. Поэтому возвращение на воеводство в Кострому князя Романа Гагарина и дьяка Андрея Подлесова, впервые назначенных туда в 1611 году тоже из Первого ополчения, могло восприниматься, как поддержка прежних распоряжений, шедших из подмосковных полков. Важно было показать воеводам на местах, что они не будут сменены если поддержат земскую борьбу с казачьими бесчинствами. Так состоялся переход на сторону нижегородского ополчения переславль-залесского воеводы Андрея Палицына, похвальную грамоту которому написал из Костромы 15 марта 1612 года бывший дьяк Челобитного приказа Первого ополчения Семейка Самсонов. Жизнь прежнего костромского воеводы не только была сохранена, спустя некоторое время Иван Шереметев даже войдет в состав «совета всея земли». Другое воеводское назначение, сделанное из Костромы, было связано с Суздалем, судьба которого продолжала волновать князя Дмитрия Пожарского. По челобитной суздальцев туда был направлен стрелецкий отряд во главе с князем Романом Петровичем Пожарским, «чтобы Просовецкие Суздалю никакие пакости не зделали» (речь о казаках, воевавших под началом братьев Андрея и Ивана Просовецких). В этот момент, судя по направленной из Костромы грамоте воевод ополчения в Переславль-Залесский противостояние с казаками было особенно напряженным: «И мы, господа, слыша то, что под Москвою атаманы и козаки своровали, вору крест целовали, конечно об них скорбим, что оне воровством своим, оставя свет, во тьму преложились и новую кровь вчинают… А мы… хотим, собрався всею землею, вскоре итить и битися с ними до смерти сколько Бог помочи даст». «Русских воров» ставили в один ряд с польскими и литовскими людьми, призывая: «А на вражью бы есте прелесть, что Иван Зарутцкой с своими советники с атаманы и казаки вору крест целовали, ни в чем не сумнялись и стояли против их мужественно, что и против прочих врагов, польских и литовских людей»[689].

В итоге в Костроме не только была собрана «дань» по «уставу» Кузьмы Минина. С этого момента нижегородский совет начинает распоряжаться как новая земская власть в «верховых» городах. Такому превращению способствовали не одни воеводские назначения, после которых князь Дмитрий Пожарский мог почувствовать себя, как писал П.Г. Любомиров, «в положении правителя государства». В Костроме, по сообщению «Повести о победах Московского государства», произошел еще и набор на службу костромских дворян и детей боярских. Кузьма Минин не просто обеспечил их жалованьем, но потребовал от них земской службы: «и служивым людем, костромичам, с ратными людми идти повеле»[690].

Настоящее земское правительство — «совет всея земли», было создано после прихода нижегородской и костромской рати во главе с князем Дмитрием Пожарским и Кузьмою Мининым в Ярославль в первых числах апреля 1612 года. Прошел ровно год с того момента, когда отряды Первого ополчения окружили сожженную Москву, но так и не достигли успеха. Вместо этого в подмосковных полках утвердилась рознь между дворянами и казаками и уже совершилась присяга новому самозванцу со старым именем «царь Дмитрий Иванович». Земское дело освобождения Москвы приходилось начинать заново и далеко от столицы.

Дорога под Москву оказалась долгой для нижегородского ополчения. Четыре месяца стояло ополчение в Ярославле, побуждаемое из Троице-Сергиева монастыря и из других мест к походу на помощь подмосковным полкам. Но у «земского совета», сложившегося в Нижнем Новгороде, были свои цели, которые он и реализовывал в период ярославского стояния. Известно, что именно в это время ополчение князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина укрепилось настолько, что создало «совет всея земли» и вступило от его имени в дипломатические контакты с шведами в Новгороде Великом. Казалось, что ополчение князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина стало приобретать черты настоящего правительства, а Ярославль становился столицей для других городов, поддержавших нижегородское движение. Так ли это, впрочем следует еще разобраться.

Сначала в Ярославле повторилась та же история с «уставом» Кузьмы Минина, что и в Балахне, только «лучшим» людям ярославского посада не было смысла прикидываться нищими. Их торговля была хорошо известна по всей Волге. К моменту, когда ополчение выступило из Нижнего Новгорода, там уже были получены «неокладные доходы» с самых заметных ярославских купцов: с Григория Никитникова — 500 рублей, с Василия и Степана Лыткина — 350 рублей, с Второго Чистова — 100 рублей. Сбор затронул также Строгановых, у которых было взято сразу больше 3000 рублей. Деньги брали в долг по указу нижегородских воевод и «выборного человека» Кузьмы Минина. Формулировка цели этого сбора позволяет узнать официальную цель ополчения, как ее декларировали в Нижнем Новгороде: «ратным людям на жалованье которые пошли из Нижнего с стольником и воеводою с князем Дмитром Михайловичем Пожарским, да с выборным человеком с Кузьмою Мининым для Московского очищенья»[691]. Поэтому, когда нижегородское ополчение дошло до Ярославля, то ярославскому земскому старосте Григорию Никитникову, уже участвовавшему своими капиталами е обеспечении движения, изначально было сложно подчиниться нижегородскому мяснику. Пришлось Кузьме Минину показывать, что ос не зря называется «выборный человек», а не просто земский старосте Нижнего Новгорода. «Повесть о победах Московского государства» рассказывала: «Пришедше князь Димитрей Михайлович с полки и сташа в Ярославле. Козьма же Минин пришед в Ярославль и поиде в земскую избу денежнаго збору и для кормов и запасов ратным людем по его нижегородцкому окладу. Ярославцы же посацкия люди, Григорий Никитин и иныя лутчия люди, послушати его не восхотеша. Он же много тязав их своими доброумными словесы и повеле не в честь взял их, Григорья Никитина с лутчими людми, и отвести ко князю Дмитрии Михайловичу, и повеле жывоты их напрасно брати. Они же вси, видевше от него велику жестость и свою неправду, ужасни быша, и вся вскоре с покорением приидоша, имение свое принесоша, по его уставу две части в казну ратным людем отдающе, 3-ю же себе оставиша»[692]. Впрочем, и здесь, как и в Костроме, всех звали для участия в земском совете. Григорий Никитников и другие «лучшие» ярославские посадские люди тоже вошли в него с самого начала.

Первая грамота «ото всей земли» была направлена из Ярославля в Сольвычегодск 7 апреля 1612 года. В ней наконец-то формулировались цели создавшегося движения и определялась позиция по отношению к подмосковным «таборам» князя Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого. Призыв собрать свой «земский совет» и прислать для этого «изо всех чинов людей человека по два» с наказами выборным («и с ними совет свой отписати, за своими руками») достаточно говорил о том, что в Московском государстве начинал создаваться новый земский центр власти. Главное, что, пожалуй, впервые жители Московского государства услышали такой беспощадный анализ не того, что происходит сейчас, а всех лет Смуты, воспринятой как наказание за грехи: «По умножению грехов всего православного крестьянства, по праведному прещению неутолимой гнев на землю нашу наведе Бог». Отправной точкой стала смерть царя Федора Ивановича: «первое прекратил благородный корень царского поколения». А дальше разные цари сменяли друг друга, но ничего не удавалось сделать. Борис Годунов происходил «из синклиту», то есть из боярского сословия, и его царство скоро прекратилось. Гришка Отрепьев — это «предотеча богоборного Антихриста», он «безстудно нарек себя царем Дмитреем» и «чародейством» захватил престол, приняв от Бога «пагубную смерть». «Потом же произволися бо царьствовати царю Василию», — начинал автор грамоты (какой-то земский историк) рассказ о недавних временах, но тут произошло «межусобное кровопролитье», в котором были виноваты «воровские люди», приходившие под Москву «с Ивашкой Болотниковым». «Оставшеи воры» продолжили смуту, стали собираться в Украинных городах «и меж себя выбрали вора и назвали его тем же проименованием, царем Дмитреем». С этого момента началось вмешательство «литовского короля» и случились самые тяжелые времена: «и мнози от грабителей и ненасытных кровоядцов царями себя называше Петрушка, и Август, и Лаврушка, и Федка, и иные многие, и от них многия крови разлияшася и безчисленно благородных людей мечем скончаша».

Автор земской грамоты 7 апреля 1612 года напоминал «злую смерим Петрушки, стояние «воров» в Тушине «два годы», осаду королем Сигизмундом III Смоленска и присылку гетмана Станислава Жолкевского с обещанием дать королевича Владислава на русский престол. Не упустил он случая напомнить и о приходе в Коломенское «лжеименитого царя из Колуги». В грамоте содержатся важные детали для понимания тех ожиданий, которые связывала русская сторона с договором о призвании королевича Владислава. Оказывается, гетман Станислав Жолкевский «с полскими и с литовскими людми» должен был «от Москвы отойтить и стать в Можайску», то же самое и король Сигизмунд III должен был оставить осаду Смоленска. Сведение с престола царя Василия Шуйского было связано с этими ожиданиями, и его совершили «ют лукавому совету» Михаила Салтыкова «с своими единомышленики». Его же и Федьку Андронова обвиняли в следующих преступлениях! «царя Василья с братьею, утаяся ото всей земли, отослали к королю под Смоленск; а полских и литовских людей, которые были с Желтковским, пустили внутрь царьствующаго града Москвы». Завершилось я: е все тем, что «литовской король» нарушил все мирные постановленья, «сына своего королевича на Московское государьство не дал», «жестокими приступы Смоленеск взял» и «послов, которые посланы от всей земли, митрополита Филарета, да боярина князя Василья Васильевича Голицына с товарыщи, послал в Польшу в заточенье».

Особый интерес представляет история создания Первого ополчения, как ее видели год спустя. В этой части грамоты земского совета 7 апреля 1612 года было уже не до прорисовки деталей эпической картины Смуты. Ее авторам нужно было четко и внятно объяснить, как они относятся к тем, кто начинал освобождение Москвы и к тому, что происходило в подмосковных полках. Воевода Прокофий Петрович Ляпунов пользовался явной симпатией тех, кто оказался в Ярославле для создания нового движения. Он раньше всех «в Резанской же области», «сослався со всеми городы Московского государства» пришел под столицу. Вместе с ним пришли «бояре и воеводы, и столники, и стряпчие, и дворяне болшие, и дворяне и дети боярские всех городов, и всякие служивые люди». Все они «положили совет» и принесли клятву биться с врагами «до смерти», «литовских людей в Москве осадили, и тесноту им великую учинили». Из всего этого заметно, что в новом ополчении пытались представить дело так, что Прокофий Ляпунов был главным, если не единственным создателем Первого ополчения, не упоминая ни о роли патриарха Гермогена, ни о призывах шедших, из того же Нижнего Новгорода, ни о союзе с бывшими тушинцами. Среди тех, кто принес клятву освободить Москву, авторы грамоты перечисляли только служилых людей «по отечеству», совсем не упоминая казаков. То, что это было сделано намеренно, становится ясно из дальнейшего текста грамоты. В ней полностью отказывались от какого-либо компромисса с казаками и их вождем Иваном Заруцким, для описания преступлений которого не останавливались перед преувеличениями, обвиняя его чуть ли не в предательстве и во всем плохом, что случилось под Москвой: «Старые же заводчики великому злу, атаманы и казаки, которые служили в Тушине лжеименитому царю, умысля своим воровством с их началником, с Иваном Заруцким, хотя того, что полским и литовским людем ослаба учинить, а им бы по своему воровскому обычаю владети, Прокофья Ляпунова убили, и учали совершати вся злая по своему казацкому воровскому обычаю». Далее последовали новые преступления: «и всчали в полкех и по дорогам многие грабежи и убийства, и дворяном и детем боярским смертные позоры учинили, и бедных полонеников, которые выходили из города всякого чину мужьска и женьска, поругали, иных смерти предали; началник же их Иван Заруцкой многие грады, и дворцовый волости, и монастырския вотчины себе поймал и советником своим, дворяном и детем боярским и атаманом и казаком роздал». Именно эти бесчинства, как можно понять из текста земской грамоты, и стали поводом для создания нового движения, объединившего служилых людей «по отечеству». Дальнейшее уже можно отнести к созданию нижегородского ополчения: «Столники же и стряпчие, и дворяне и дети боярские всех городов, видя неправедное их начинание, из под Москвы розъехались по городом и учали совещатися со всеми городы, чтоб всем православным християном быти в совете и в соединенье, и выбрати государя всею землею».

Последняя фраза — самая важная из всего земского послания, призывавшего города к созданию нового «совета всея земли». Он и требовался в первую очередь для того, чтобы сначала избрать царя и только уж потом думать об освобождении Москвы и создании правительства. В действительности все произошло, как известно, по-другому. Но, не принимая во внимание того, что выбрать нового царя «общим советом» было целью ополчения князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина до прихода его под Москву, можно упустить из виду некоторые детали, становящиеся тогда необъяснимыми. Например, резкие обвинения Авраамия Палицына и троицких старцев, адресованные князю Дмитрию Пожарскому за промедление в движении из Ярославля к Москве. Пока в подмосковных полках поддерживали псковского самозванца «вора Сидорку, имянуя его бывшим своим царем», позиции нового движения была сильнее. Грамота 7 апреля 1612 года напоминала о прежних обещаниях князя Дмитрия Трубецкого (единственный раз когда он был упомянут) и Ивана Заруцкого, «чтобы им без совету всей земли государя не выбирати». Присяга Сидорке давала бесспорный аргумент для обвинения казаков и лишний раз напоминала тем, кого я ополчении хотели видеть в своих союзниках, об их общем враге: «хотя по своему первому злому совету, бояр и дворян и всяких чинов людей и земьских и уездных лутчих людей, побита и животы розграбити, владета бы им по своему воровскому казацкому обычаю». Особенный (и справедливый) гнев вызывало возвращение ненавистного имени «царя Дмитрия»: «Как сатана омрачи очи их! При них Колужской их царь убит и безглавен лежал всем на видение шесть недель, и о том они из Колуги к Москве и по всем городом писали, что их царь убит, и про то всем православным христаяном ведомо». При этом в ополчении ве забывали еще про одну опасность, исходившую от признания царем сына Марины Мнишек, и формулировали свою программу очень ясное «И ныне, господа, мы все православные християне общим советом, со слався со всею землею, обет Богу и души свои дали на том, что нам и воровскому царю Сидорку, и Марине и сыну ее не служити и против врагов и разорителей веры християнской, полских и литовских людей стояти в крепости неподвижно».

Осмысливая такие слова, написанные в грамоте, можно лучше оценить искренность призывов, обращенных к земским городам. Об очевидных целях послания, созданного в виду выборов нового царя, свидетельствует формуляр этого документа. После традиционных слов «и вам, господа, пожаловати», читаем то, что ждали от тех городовыж советов, которым адресовалась грамота: «советовать со всякими людма общим советом, как бы нам в нынешнее конечное разорение быта не безгосударным; чтоб нам, по совету всего государства, выбрата общий советом государя, кого нам милосердый Бог, по праведному своему человеколюбию даст». Для этого «земского совета» предлагалось присылать «к нам, в Ярославль, изо всяких чинов человека по два, и с ними совет свой отписати, за своими руками». Кроме того, земцы напоминали про то, как гости и посадские люди пожертвовали своим «имением» для обеспечения жалованьем «дворян и детей боярских смольян и иных многих городов». Однако та казна оказалась уже розданной, а все прибывавшим в ополчение людям, бившим челом «всей земле» о жалованье дать уже было нечего. Поэтому помимо формирования земского собора в Ярославле, в грамоте просили последовать нижегородскому примеру и «промеж себя обложить, что кому с себя дать на подмогу ратным людям». Собранную денежную казну просили прислать в Ярославль. В обоснование этого была создана универсальная формула русского патриотизма: «чтоб нам всем единокупно за свою веру и за отечество против врагов своих безсумненною верою стояти»[693]. Грамоту подписали собравшиеся в Ярославле бояре Василий Петрович Морозов, князь Владимир Тимофеевич Долгорукий, окольничий Семен Васильевич Головин (ближайший сотрудник князя Михаила Скопина-Шуйского в годы борьбы с тушинцами, он оказался в Ярославле после того, как был воеводою подмосковных полков в Переславле-Рязанском), князь Иван Никитич Одоевский, бывшие воеводы Первого ополчения князь Петр Пронский, князь Федор Волконский, Мирон Вельяминов. Все они приложили свои руки к грамоте даже раньше князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина. Среди других рукоприкладств на грамоте 7 апреля 1612 года находятся еще несколько десятков имен дворян, дьяков и «лучших» посадских людей, в том числе и упоминавшегося ярославского земского старосты Григория Никитникова.

Первым делом в Ярославле определились, что будут поддерживать кандидатуру шведского принца Карла-Филиппа на русский престол. Самым главным преимуществом этого королевича было то, что шведская сторона гарантировала его крещение в православную веру уже перед вступлением его в рубежи Русского государства. «Новгородское государство», согласившееся ранее, хотя и под давлением, принять у себя правителем шведского королевича, таким образом, оставалось вместе с Московским государством. Возвращаясь к союзу с Швецией можно было подумать о продолжении боев с главным врагом королем Сигизмундом III. Шведы, установившие оккупационный порядок в Великом Новгороде, гарантировали, что будут сохранять новгородскую «старину», новгородские духовные власти оставались на своих местах, дворян и детей боярских никто не лишал их поместий и вотчин. В противоположность этому политика Сигизмунда III в отношении Смоленска означала, что город должен был всеми возможными способами инкорпорирован в состав Речи Посполитой. Смоленское воеводство не должно было отличаться от остальных земель Великого княжества Литовского какой-либо автономией. Мириться с этим дворяне из Смоленска, составившие основу нижегородского ополчения, естественно, не могли. Кроме того, призвание Карла-Филиппа, о кандидатуре которого договаривались в полках Первого ополчения еще до гибели воеводы Прокофия Ляпунова, предоставляло возможность компромисса тем, кого казаки «неволею» заставили присягнуть псковскому самозванцу.

12 мая 1612 года ярославское посольство во главе с Степаном Лазаревичем Татищевым, состоявшее из «дворян розных городов» достигло Великого Новгорода. С собою оно привезло грамоты «о земском деле» к новгородскому митрополиту Исидору, воеводе боярину князю Ивану Большому Никитичу Одоевскому и к шведскому наместнику Якобу Делагарди. Посольство было организовано таким образом, чтобы подчеркнуть соборную волю, выраженную в Ярославле. Поэтому там были еще один жилец и одиннадцать дворян, представлявшей разные служилые «города», первыми примкнувшие к движению, в том числе Смоленск, Нижний Новгород, Казань и Понизовые города. Присутствие в посольстве детей боярских из Переславля-Рязанского и Новгорода (Бежецкая пятина) тоже подтверждают известные факты представительства в ярославском ополчении служилых людей из этих двух самых обширных дворянских корпораций в России. В Новгород поехали также представители от литвы, немцев и «всяких иноземцев, которые служат в Московском государстве», «от гостей и от посадцких людей всех городов»[694]. «Новый летописец» тоже сообщал об этом посольстве. Правда, если бы в нашем распоряжении не было текста этой переписки, то, основываясь на известии одной только летописи, можно было бы подумать, что новгородское посольство было всего лишь прикрытием для главной цели ополчения — похода на Москву.

Князь Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин думали, «како бы земскому делу прибылнее», и решили послать посольство в Великий Новгород, в которое вошли представители уже созданного в ополчении земского совета «ото всех городов по человеку и изо всех чинов». «А писаху к ним для того и посылаху, — объяснял «Новый летописец», — как пойдут под Москву на очищенья Московского государства, чтоб немцы не пошли воевати в Поморския городы»[695]. Но все было много серьезнее, чем старался показать впоследствии автор летописи. С Новгородом вступали в дипломатическую переписку представители «всех чинов и всяких людей» Московского и Казанского государств. О кандидатуре Карла-Филиппа на новгородский престол расспрашивали основательно: «как ему свой царский престол правити и люди свои розсужати и ото врагов обороняти и всякие дела делати?». Речь шла и о месте крещения будущего государя и о распространении его власти не только на Новгородское государство, но и на остальную страну. Для переговоров в Ярославль приглашали посланцев Новгородского государства. Состав земского совета и титул руководителя ополчения, к которым новгородцы адресовали свой ответ уже 19 мая 1612 года звучал следующим образом: «Великия Росийския державы Московского государьства бояром и воеводам, и по избранию всех чинов людей Росийского государьства многочисленного войска у ратных и у земских дел столнику и воеводе господам князю Дмитрею Михайловичу с товарищи, и чашником, и столником, и дворяном болшим, и стряпчим, и приказным людем, и жилцом, и дворяном из городов, и детем боярским, и головам стрелецким и казачьим, и сотником, и гостем, и торговым людем, и стрелцом и казаком, и Понизовых городов царьства Казанского и иных всех городов князем и мурзам и татаром, и литве и немцом, которые служат в Московском государьстве, и всех чинов всяким людем всех городов Московского и Казанского государьства». Здесь важно то, что собор этот начинал претендовать на представление мнения «всей земли», не исключая и подмосковных полков. Об этом прямо говорилось в ярославских грамотах, что они действуют «сослався всех Зарецких и Северских и Замосковных городов с дворяны и с детми боярскими, с стрельцы и с казаки, и с казанскими татары и со всякими служилыми людми» (в ответе митрополита Исидора сказано еще сильнее «собрався», а не «сослався»). Сказать так можно было только в одном случае, — имея в виду союз с подмосковными полками, где как раз оставались служилые люди из Калуги, Путивля и других Зарецких и Северских городов. Более того, в грамоте земского «совета всея земли» в Великий Новгород обращались от «многого собрания» людей, которые стояли «под Москвою и в Ярославле»[696]. Хотя на самом деле это еще была далекая и трудноосуществимая цель.

Представители из Новгорода игумен Никольского-Вяжецкого монастыря Геннадий и князь Федор Оболенский с товарищами прибыли в Ярославль в 20-х числах июня 1612 года. В земских городах ходили списки «посланных речей» (в документе очень точно обозначена близость этих материалов к дипломатическим документам, но не совпадение с ними), из которых известно о результатах переговоров новгородского владыки Исидора и воеводы боярина князя Ивана Никитича Одоевского с собравшимися в Ярославле представителями «земли». Позиция «всей земли» была обозначена на переговорах князем Дмитрием Пожарским, соглашавшимся на принятие кандидатуры Карла-Филиппа в случае его перехода в православие: «хотим того, чтоб нам всем людем Росийского государьства в соединенье быть; и обрати б на Московское государьство государя царя и великого князя, государьского сына, толко б был в православной крестьянской вере греческого закона, а не в иной которой, которая вера с нашею православной хрестьянскою верою не состоится». Неудачный опыт с присягой королевичу Владиславу навсегда отучил московских людей от излишнего доверия к иноземным кандидатурам. Именно на этих переговорах князь Дмитрий Пожарский произнес известные слова, вспоминая участь послов под Смоленск князя Василия Васильевича Голицына и митрополита Филарета, отказываясь от организации посольства в Шведское королевство: «Надобны были такие люди в нынешнее время. Толко б ныне такой столп, князь Василей Васильевич, был здесь и об нем бы все держались; и яз к такому великому делу, мимо его не принялся; а то ныне меня, к такому делу бояре и вся земля силно приневолили. И видя нам то, что учинилося с Литовской стороны, в Свию нам послов не посылывати и государя на государьство не нашия православныя крестьянския веры греческаго закона не хотеть»[697]. С ответом об обязательном крещении в православие королевича Карла-Филиппа новгородские посланцы вместе с представителями ярославского земского совета Перфирием Ивановичем Секириным, Федором Кондратьевичем Шишкиным и подьячим Девятым Русиновым отправились в Новгород 26–27 июля 1612 года. В главном вопросе «совет всея земли» в Ярославле достиг согласия и это оправдывало, несмотря на высказывавшееся недовольство троицких властей, все стояние ополчения с начала апреля.

Завершая дипломатический сюжет истории ярославского ополчения, можно упомянуть еще об одной земской грамоте 1612 года, адресованной императору Священной Римской империи Рудольфу II Габсбургу. Она возникла не из необходимости выстраивания какой-то целенаправленной внешней политики земского движения, а из случайных обстоятельств, связанных с возвращением через Ярославль из Персии имперского посланника Юсуфа Грегоровича и немецкого переводчика Еремея Еремеева. Им была выдана грамота с целью повлиять на императора Рудольфа, чтобы он оказал влияние на Сигизмунда III, которого представляли едва ли не главным виновником всех бед, обрушившихся на Московское государство в связи с самозванцами и в нарушении крестного целованья. Вопрос о кандидатуре еще одного иноземного принца «цесарева брата Максимилиана» если и обсуждался в Ярославле, то в грамоте он не нашел никакого отражения. 20 июня 1612 года в Ярославле писали, что «стоим под Москвою другой год за правду и за свою землю». Н.П. Долинин, обративший внимание на эту фразу, истолковал ее как «признание участия казаков в общей борьбе за освобождение страны от польских захватчиков», однако речь, скорее, шла не о похвале казакам, а об осознании ополчением в Ярославле преемственности с предшествующим земским движением[698].

Другим очередным «земским делом» ополчения во время его стояния в Ярославле «Новый летописец» назвал посылку рати «на черкасы и на казаков». Запорожские казаки («черкасы») «сташа в Онтонове монастыре», а «вольные» казаки «стояху на Угличе», еще один казачий отряд Первого ополчения во главе с Василием Толстым «прииде с Москвы» и «ста в Пошехонье». Там казаки воевали с местными дворянами, выбивая их из своих поместий. Кроме того, действия казаков угрожали перекрыть дорогу из Ярославля на Вологду, Белоозеро и все поддерживавшее земское движение Поморье. Поэтому из ополчения были отправлены воевать с казаками отряды князей Дмитрия Мамстрюковича Черкасского (тушинского «боярина» по политическому происхождению) и Ивана Федоровича Троекурова. Земские воеводы отогнали черкас от Антониевского монастыря и встали в Кашине с целью утвердить за собою еще одну дорогу на Великий Новгород. Затем они выбили казаков из Углича, причем на сторону ярославского ополчения перешли четыре казачьих атамана. Воеводе князю Дмитрию Мамстрюковичу Черкасскому с товарищами «от началников и ото всее земли бысть честь велия»[699]. Упоминал об угличском походе автор «Повести о победах Московского государства» потому, что смольняне были его участниками. Автор «Повести…» хорошо запомнил, как разворачивались события: «Приспе же тогда весть в Ярославль, яко множество собрався казаков, разоряют руские городы и стоят на Углече «Князь же Димитрей Михайлович, посоветовав с Козмою Мининым, и смольяны и со всеми ратными людми, и посла к ним многие сотни на Углеч, велел им говорити, чтоб они православных не разоряли и пришли бы в полк ко князю Димитрею Михайловичу, в Ярославль»[700]. Следовая тельно, из этих призывов можно увидеть, что речь идет об еще одном земском полке, собиравшемся в Ярославле, — третьем, по отношению к полкам князя Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого. Однако все завершилось междоусобной битвой смоленских и новгородских дворян с казаками.

Повседневные занятия ярославского правительства касались прежде всего «устроенья» ратных людей. В Ярославле долгое время сохранялась Таборская улица, в названии которой, согласно местной традиции, отразилась память о стоянии здесь ополчения князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина. Если это действительно так, топонимический источник указывает на осторожность, с которой земское войско выбрало свой основной лагерь. Оно встало рядом с земляным городом и рекой Волгой с романовской и вологодской стороны, там, где было безопаснее всего, потому что Романов и Вологда поддерживали ополчение. В то время как с московской или угличской дороги можно было ожидать нападения казаков. Пришедшие в Ярославль дворяне и дети боярские, другие ратные люди, приезжавшие в полки нуждались прежде всего в жалованье и кормах. Производилось также верстание новиков князем Дмитрием Пожарским, сохранились сведения о «верстальных списках» ярославских. Обычно назначение поместных и денежных окладов производилось по царскому указу и затрагивало детей боярских всея служилых «городов». Воеводское верстание в Ярославле было вызвано чрезвычайными обстоятельствами, но потом оно было признано вполне законным[701].

Раздача денег служилым людям, начатая в Нижнем Новгороде, была продолжена и в Ярославле. Кузьма Минин собирал известными ему способами казну, а князь Дмитрий Пожарский распоряжался ею в интересах «всей земли». По всем «верховым» и «поморским» городам, первыми примкнувшим к нижегородскому движению, были разосланы грамоты с призывом присылать денежную казну. Земский бюджет стал пополняться пошлинами, взимавшимися при выдаче грамот, подтверждавших права на земельные владения и полученные ранее льготы («тарханы»). Одним из первых же решений земского «совета всея земли» в Ярославле оказалось подтверждение тарханных грамот Кирилло-Белозерского монастыря (8 апреля). Земский «совет» в Ярославле распоряжался и от имени подмосковных бояр. Грамота начиналась так, как называли себя бояре князь Дмитрия Трубецкой и Иван Заруцкий: «Великия Росийския державы Московского государства от бояр и воевод». Только после этого следовало прибавление: «и столника и воеводы от князя Дмитрея Михайловича Пожарского». Другая грамота Соловецкому монастырю 25 апреля была выдана в ответ на челобитную «боярам и воеводам и всей земле» игумена Антония с братьею. Для этого потребовался «приговор всее земли», запрещавший «рудить», то есть нарушать прежние льготы о невзимании соляных пошлин на Двине, в Холмогорах и Архангельске. Подтверждение соляного тархана и возвращение незаконно взысканных денег в казну Соловецкого монастыря было частью договора с монастырскими властями, выдавшими займ воеводам ополчения, о чем свидетельствовала расписка князя Дмитрия Пожарского, долгое время сохранявшаяся в монастырской ризнице[702]. Логичным итогом финансовой деятельности ярославского правительства стало создание Денежного двора. Л.М. Сухотин нашел в столбцах Печатного приказа челобитную «бойца» Максима Юрьева, доказавшую существование чеканки монеты в Ярославле[703]. При чеканке серебряных копеек ярославского «совета всея земли», как и в деятельности Денежного двора в Великом Новгороде, использовали старые образцы. Главным отличием оказывалось изменение монетной «стопы» и, вследствие этого, веса копеек. Удивляться здесь нечему, ведь прием девальвации денег тогда был уже известен.

В правительственной деятельности совета «всея земли» в Ярославле нет признаков какой-то целенаправленной политики по выстраиванию полноценного приказного порядка с четким распределением дел по каждому ведомству. Даже такой внимательный исследователь истории нижегородского ополчения, как П.Г. Любомиров, вынужден был констатировать «крайнюю скудость материала», относящегося к «организации приказов». Из существовавших в Ярославле приказов известны Разрядный и Поместный приказ, которые были и под Москвой. Более того, известны дьяки подмосковных полков, служившие в одном и том же приказе в обоих ополчениях. Дьяк Андрей Бареев в Разрядном приказе. Федор Дмитриевич Шушерин, Петр Алексеевич Третьяков и Герасим Мартемьянов, — в Поместном приказе[704]. Такого «дословного» повторения приказной структуры подмосковных полков не понадобилось бы, если бы у ополчения князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина не было задачи поддерживать «земскую» часть парков, стоявших под Москвою. Логичнее было бы передать управление другим лицам, в противовес «дельцам», «запятнавшим» себя участием, подчинявшимся врагам и проч. (мало ли еще каких обвинений можно измыслить при желании обвинить участников Первого ополчения, но этого не происходило). Известны упоминания о деятельности в ярославском ополчении Дворцового и Монастырского приказов (его возглавлял думный дьяк Тимофей Андреевич Витовтов, служивший ранее в подмосковных полках), но о Судном приказе и почти о всех четях, по словам П.Г. Любомирова, опять нет «никаких положительных свидетельств». Думается, что их и не надо искать, так как дьяк соответствующего ведомства в ополчении, особенно, с опытом службы при царе Василии Шуйском, действительно мог дать, при отсутствии в Ярославле всех приказных архивов, определенную справку. Однако решения все равно принимались общие, по приговору совета «всея земли». Точнее всего обозначил созданную структуру власти в нижегородском движении сам князь Дмитрий Пожарский на переговорах с новгородцами, говоря о том, что, соглашаясь на воеводство, он подчинился решению «бояр и всей земли».

Те, кто приезжал в Ярославль (особенно выборные представители в земский совет) били челом о своих нуждах, в ответ на эти челобитные следовало принятие земского приговора, по которому раздавались грамоты, проводились дозоры земель, назначения воевод, делались разные распоряжения. Так, например, 5 мая 1612 года, в ответ на челобитную «земских и посадских людей» с Белоозера, был принят «приговор всей земли» о городовом деле в Белоозере. В грамоте предлагалось «по нашему всей земли указу» немедленно начать делать город, а всех ослушников строго наказывать. Из дела выясняется очень любопытная деталь, что одновременно с белозерцами в Ярославле пытались добиться от «всей земли» облегчения городовой повинности мужики Шушбалинской, Череповецкой и Робозерской волостей, привезшие «волостных людей челобитную за руками». Однако в Ярославле они были посажены в тюрьму и бежали оттуда обратно к себе домой. А следом появилась грозная указная грамота на Белоозеро «бояр и воевод и Дмитрия Пожарского с товарищами», в которой ослушников Вешнячка Тимофеева с товарищами предлагалось уже на месте «за воровство… вкинута в тюрму на месяц». Ополчению важно было с самого начала продемонстрировать свою непримирмость с «ворами», поэтому в грамоте содержится ссылка на готовность прибегнуть к еще более суровым мерам по отношению к тем, кто не подчиняется земским приговорам: «А будет, господа, которых волостей Белозерского уезда мужики не станут вас, по нашему всей земли приговору, слушать в земских делех, и вы б о том к нам в Ярославль отписали, и мы к вам на Белоозеро пошлем ратных многих людей и велим мужиков воров за непослушанье переимав вешать»[705].

Со временем указные грамоты ярославского ополчения распространились на широкий круг «земских дел». 25 июля 1612 года, в ответ на Челобитную старца Стефана Бекбулатова (бывшего «царя» Симеона Бекбулатовича), его должны были перевести из далеких Соловков в Кирилло-Белозерский монастырь. В грамоте об этом, отосланной из Монастырского приказа ополчения в Кириллов монастырь, говорилось о принятом решении: «И по совету всей земли велели есмя старцу Стефану Бекбулатову, быта в Кириллове монастыре»[706]. Земские приговоры были действительны только там, где признавалась власть ополчения князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина и не было никакой другой верховной власти.

Несколько месяцев, которые ополчение простояло в Ярославле, потребовались еще и для того, чтоб подготовить достаточное количество пищалей, свинца и пороха. Видимо, князь Дмитрий Пожарский уделял этому немало времени. «Новый летописец», упоминая о попытке покушения на князя Дмитрия Пожарского, рассказывал о том, что все произошло «в тесноте», во время осмотра «наряда»: «Бывшу ж ему в съезжей избе, и поиде из съезжей избы смотрити наряду, которому идти под Москву. И пришед ста у дверей розрядных. Казаку же именем Роману, приемшу его за руку, той же Степанка казак, которой прислан ис-под Москвы, кинулся меж их и их розшибе и хоте ударити ножем по брюху князь Дмитрея, хотя его зарезати». Удар ножом пришелся в казака Романа, а князь Дмитрий Пожарский даже не успел понять, что произошло, думая, что речь идет о какой-то случайности. Но когда был найден нож и казака Стеньку допросили с пристрастием, тогда открылся заговор. Однако князь Дмитрий Пожарский не дал казнил раскаявшегося казака, и «землею ж» всех соучастников покушения (действительных или мнимых, не берусь судить) разослали «по городам по темницам, а иных взяша под Москву на обличение и под Москву приведоша и объявиша их всей рати»[707]. «Пискаревскому летописцу, тоже известно о покушении «на съезжем дворе», только в его версии казак случайно «поколол» ножом «сына боярского», сопровождавшей князя Пожарского. Какие-то ярославские раны еще долго преследовал земского воеводу, потому что, согласно этой летописи: «Ивашка Заруцкой прислал в Ярославль, а велел изпортити князя Дмитрея Пожарского и до нынешня го дни та болезнь в нем». И все же одним только милосердием к несостоявшимся убийцам («не дал убить их») князь Дмитрий Пожарский немало выиграл в противостоянии с казаками.

Это покушение было использовано как повод для того, чтобы привлечь на свою сторону всех земцев (не исключая, кстати, казаков). В «Пискаревском летописце» упоминается о недошедшем до настоящей времени тексте обращения князя Дмитрия Пожарского, который «писал под Москву к боярину ко князю Дмитрею Тимофеевичи) Трубецкому с товарыщи, и ко всем дворяном и детем боярским, и стрельцом и казаком», объявляя про «воровство» Ивана Заруцкого[708]. У казачьего предводителя, возможно, знавшего свою вину, не выдержали нервы, и он оставил поле противостояния двух сил «земско-казачьей» под Москвою и «земской» в Ярославле. Когда, в конце июля 1612 года, ополчение двинулось из Ярославля в Москву, казаки отошли оттуда, «мало не половина» подмосковного войска, оставив воеводу князя Дмитрии Тимофеевича Трубецкого дожидаться подхода ополченцев.

Выступление ополчения князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина из Ярославля было позднее поставлено келарем Авраамием Палицыным в заслугу… самому себе. В его «Сказании» содержится совершенно особенный отзыв об ярославском ополчении и его вождях, которым остальные современники все-таки отдавали должное и относились к ним с уважением не только в тот момент, но и позднее (не говори о «памяти потомков»). Авраамий Палицын оставил нелицеприятный если не сказать злой отзыв о том, что он нашел в Ярославле. Монастырский келарь выехал из Троице-Сергиева монастыря 28 июня, и через пару дней должен был доехать до пункта назначения: «И пришедше ему во град Ярославль, и виде мятежников, и ласкателей, и трапезолюбителей, а не боголюбцов, и воздвижущих гнев и свар между воевод и во всем воиньстве. Сна вся разсмотрив, старец и князя Дмитрея и Козму Минина и все воиньство поучив от божественных писаний и много молив их поспешити под царствующий град и к тому таковым мятежником не внимати». В чем тут дело? Непростые отношения властей Троице-Сергиева монастыря с ополчением в Ярославле вызваны были их собственной позицией: им во что бы то ни стало надо выгородить своего «любимчика» князя Дмитрия Трубецкого, оказывавшего покровительство монастырю, выдававшего ему грамоты и охранявшего от наездов подмосковных казаков в троицкие вотчины. Но «пария» князь Дмитрий Пожарский, в отличие от своего подмосковного визави, даже «неволею» не мог бы целовать креста неведомо кому, как это сделал князь Дмитрий Трубецкой, поддержав кандидатуру псковского «Дмитрия», и, с этой точки зрения, его позиция выглядела более взвешенной и безупречной. Как бы не нападал при этом на ярославское ополчение Авраамий Палицын.

То, что цель троицких властей изначально была примирить двух воевод, и рассказать о том, что делается под Москвою, говорится в «Сказании». Более ранняя посылка из Троицы соборных старцев Макария Куровского и Иллариона Бровцына («со многомолебным писанием поведающе им вся содеваемаа под Москвою») не дала результата. Какое это могло быть «писание», дает представление сохранившееся послание троицких властей, обращенное к обоим князья — Дмитрию Трубецкому и Дмитрию Пожарскому. Эту грамоту обычно связывают с более поздним временем, однако мотивы обращений из Троице-Сергиева монастыря к пребывающему в розни войску, оставались, видимо, неизменными, до тех пор пока не случилось объединения земских полков под Москвою. «Молим убо, молим вас, о благочестивии князи Димитрие Тимофеевичь и Димитрие Михайловичь! — обращались к воеводам троицкие старцы, — сотворите любовь над всею Российскою землею, призовите в любовь к себе всех любовию своею». Они призывали «отрините клеветников и смутителей от ушес ваших и возлюбите друг друга нелицемерно, не словом, но делом». Грамота обличала, правда, не обращаясь ни к кому конкретно, всех тех, кто погряз в «пиянстве» и других грехах, «беззаконно и богопротивно ныне пируют с гусльми и сурнами и цымбалы». Воевод князя Дмитрия Трубецкого и князя Дмитрия Пожарского убеждали, что настали «последние дни», «времена зла» и приводили впечатляющий список пороков, к которым оказались сопричастны их современники: «будут убо человецы самолюбцы, сребролюбцы, досадители, горделиви, хулницы, родителем непокорней, неблагодарни, непреподобни, нерадиви, немилостиви, врази, невоздержницы, некротцы, небоголюбиви, предатели, предваряюще словом, превозношаеми, сластолюбивы паче, имеюще образ благочестия, силы же его отречени». «Кто убо от нас непричастен сим злым? — вопрошали троицкие старцы и призывали освободить страну из рук «враг»: «беззаконных Лютор, и мерзких отступник Латын, и неразумных и варварских язык татар, и округ борющих и обидящих нас злых разбойник и черкас»[709]. «Князь Дмитрей же, — в версии «Сказания» Авраамия Палицына, якобы, — писание от обители в презрение положи, пребысть в Ярославле многа время». Но промедление и есть единственный упрек, который смог вменить князю Дмитрию Пожарскому келарь Авраамий Палицын, интригуя читателя некоторыми неприведенными в тексте «смутными словесами», воздействовавшими на руководителя ярославского ополчения: князь Дмитрий Михайлович «медленно и косно о шествии промышляше, некоих ради междоусобных смутных словес, в Ярославле стояще и войско учрежающе, под Москвою же вси от глада изнемогающе»[710].

Разногласия в Ярославле действительно существовали, да и не могли не существовать в таком новом деле, да еще в обстановке продолжавшейся Смуты. Когда в ярославском ополчении стали появляться бояре; окольничие и московские дворяне, то могло сказаться, что не все они, в силу местнических представлений, готовы были подчиниться приказам стольника из рода князей Пожарских. Определенно известно о том, что еще недобитую славу освободителей Москвы стал делить воевода Иван Биркин. Пока он собирал казанскую рать, время далеко ушло от начала 1612 года. В Нижнем Новгороде имя Ивана Биркина стояло рядом с именем князя Дмитрия Пожарского, а в Ярославле он должен был оказаться одним из многих (так же «потерялся» в Ярославле среди других более именитых и умелых приказных дельцов нижегородец Василий Юдин[711]). Поиском начальствующего места объясняет поведение воеводы Ивана Биркина «Новый летописец» в статье «О приходе казанцов и о смуте Ивана Биркина»: «и приидоша в Ярославль, и в Ярославле многую смуту содеяша: хотяху быти в началниках. И такую пакость содеяша: едва меж себя бою не сотвориша. Бояре же и столники и все ратные люди опричь смольян ево откинута»[712]. В результате казанская рать раскололась, часть ее вернулась обратно, а другие отряды, во главе с головой служилых татар Лукьяном Мясным, остались в ополчении и прошли весь его путь к Москве.

Приезжавшим из подмосковных полков служилым людям ярославское ополчение все равно казалось более устроенным, по сравнению с «таборами» князя Дмитрия Трубецкого. Еще один рассказ «Нового летописца» связан с появлением в Ярославле представителей Украинных служилых «городов» Ивана Кондырева и Ивана Бегичева с товарищами, стоявших под Москвой в Никитцком остроге. Очень ярко летописец повествует, что от обнаружившегося контраста ярославского «строения ратным людям» и «утеснения от казаков под Москвою» приехавшие служилые люди буквально онемели: «И едва убо промолвиша и биша челом, чтобы шли под Москву, не мешкая, чтоб им и досталь от казаков не погинути». Украинные дворяне выглядели, если верить автору «Нового летописца», как оборванцы: «Князь Дмитрей же и все ратные их знаху и службу их ведяху, а видеша их такую бедность, такоже плаката». Награжденные деньгами и сукнами посланцы украинных служилых «городов» вернулись под Москву своим примером лучше всего агитируя в пользу новой земской силы, собравшейся в Ярославле. Все это страшно не нравилось Ивану Заруцкому, который «хотяше их побита», однако исподволь нарастал раскол и среди самих казаков, тоже посылавших в Ярославль в посольстве известного атамана Афанасия Коломну. Последний приезд казачьих представителей «ото всего войска» во главе с другим заслуженным атаманом Кручиной Внуковым случился в Ростове уже на дороге ополчения под Москву. Казаки тоже просили, чтобы ополчение князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина шло под Москву «не мешкая», они тоже были награждены «деньгами и сукнами» и отпущены под Москву. Памятником недоверия осталась фраза летописца: «а приидоша не для того; приидоша же для розведания, нет ли какова умышления над ними: чаяху на себя по своему воровству какое умышление»[713]. Если это было и так, то подмосковные казаки убедились, что идущая к Москве земская сила настроена враждебно не к казакам вообще, а к тем, кто хотел использовать борьбу с иноземцами, чтобы продолжить дорогу новому самозванцу.

Итогом знаменитого ярославского стояния стало формирование нового центра земской власти. Однако указы и приговоры ополчения признавали не повсеместно, а лишь на ограниченной территории Замосковного края, Понизовых и Поморских городов. В середине 1612 года, в Украинных и Северских городах, и даже в некоторых замосковных, — например, в Арзамасе, по-прежнему продолжали исполняться указы «бояр и воевод» князя Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого, псковского «царя Дмитрия Ивановича». В Переславле-Рязанском и Зарайск распоряжалась владычица коломенского двора Марина Мнишек. Нет свидетельств намеренного противостояния или столкновения по земским делам в тех городах и уездах, которые не признавали ярославского совета «всея земли». Все ограничилось обвинениями казаков Ивана Заруцкого и противодействием им в главном пункте — в принятии кандидатуры «Маринкина сына» на русский престол.

Нижегородское ополчение изначально декларировало, что собирается «для московского очищенья». Но князю Дмитрию Пожарскому и Кузьме Минину пришлось в Ярославле утверждать систему двоевластии. Они должны были считаться с тем, что под Москвою действует другое земское правительство «Московского государства бояр и воевод» князя Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого. Эти подмосковные бояре, тоже раздавали грамоты «по совету всее земли», а их заслуги в борьбе с польско-литовским гарнизоном, окруженным в Москве, были значительно весомее. Все обвинения в том, что дворяне немедленно разъехались из-под Москвы после убийства Прокофия Ляпунова нужно считать только отражением социальной розни. Слишком много других аргументов, свидетельствующих об обратном. Правда, не таких ярких и убедительный, как в повестях и сказаниях, но от того не менее достоверных. Разъезд из полков, действительно состоялся, но он не носил характера таков катастрофы как ему приписали позднее. Более того, многие дворяне и дети боярские возвратились назад под Москву. Особенно показательна судьба рязанцев, которые пострадали от правления воеводы Прокофии Ляпунова, не меньше расправившихся с ним казаков[714]. Уже в октябре 1611 года, «как приходил из села Краснова Хоткеев», дворяне и дети боярские «пришли с Резани с воеводою с Володимером Вешняковым»[715]. В дни стояния ополчения в Ярославле в мае 1612 года Рязань и, видимо Зарайск, были отданы в управление Марине Мнишек. Рязанские дворяне били челом «боярам под Москвою», а потом ехали в Коломну, где «государыня царица и великая княгиня Марина Юрьевна всеа Русин» отсылала указную грамоту по поместно-вотчинным делам[716].

Чем дальше, тем больше ярославское ополчение приближалось к тому земскому «идеалу», который виделся при создании Первого ополчения. В Ярославль также приехали служить и бывшие тушинцы, и бывшие сторонники царя Василия Шуйского, дворяне и казаки. Но дело было поставлено основательней и без той спешки в которой создавалось Первое ополчение во главе с Прокофием Ляпуновым. Ополчение князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина тверже держалось принятых решений о кандидатуре нового царя, продолжив переговоры с Великим Новгородом, отброшенные в подмосковных полках. П.Н. Милюков в «Очерках по истории русской культуры» заметил сходство титула князя Дмитрия Пожарского «по избранию всех чинов людей у ратных и у земских дел стольник и воевода…» с преамбулой Приговора 30 июня 1611 года. Историк сделал далеко идущий вывод о сохранении обязательности его положений для ополчения в Ярославле[717]. Вряд ли речь шла о буквальном следовании нормам Приговора, но он несомненно оставался лучшей основой для компромисса разрозненных земских сил.

Когда земское ополчение перешло из Ярославля под Москву, ему пришлось доказывать, что его поддержка действительно была нужна тем, кто «другой год» воевал под Москвой. Случилось же это только под воздействием критической минуты, грозившей тем, что разногласия между «земцами» и «казаками» могут окончиться прорывом в Москву гетмана Ходкевича.

«Богата пришли из Ярославля, и сами одни отстоятся от етмана»[718] такими словами встретили казаки ополчение князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина, пришедшее под Москву 20 августа 1612 года. Самой главной задачей для земского войска в это время стало не допустить прохода в Москву свежих польско-литовских сил с запасами. Из Троице-Сергиева монастыря давно твердили князю Дмитрию Пожарскому: «Аще прежде вашего пришествия к Москве гетман Хоткеевичь приидет со множеством войска и з запасы, то уже всуе труд вашь будет и тще ваше собрание»[719]. В Ярославле хорошо это понимали, и едва получив первые достоверные сведения о подходе гетмана Ходкевича к Москве из обращения воевод и ратных людей подмосковных полков («Новый летописец» не мог скрыть, что оно шло не только от князя Дмитрия Трубецкого, но и «от Заруцково»), немедленно стали готовиться в поход под столицу.

Первым был выслан передовой отряд во главе с воеводами Михаилом Самсоновичем Дмитриевым и арзамасцем Федором Васильевичем Левашевым. Однако князь Дмитрий Пожарский продолжал соблюдать несгибаемую осторожность, посланным «на спех» воеводам было заказано входить в «табары», они должны были поставить свой острожек у Петровских ворот. Следующий отряд во главе с князем Дмитрием Петровичем Лопатой-Пожарским и дьяком Семейкой Самсоновым (он возвращался под Москву, так как ранее служил в подмосковных полках) встали также отдельно у Тверских ворот. Вскоре под Москву подошли и основные силы ополчения во главе с князем Дмитрием Пожарским и Кузьмою Мининым. Свой стан они выбрали у Арбатских ворот, и тоже не поддались ни на какие уговоры князя Дмитрия Трубецкого, звавшего земское войско «к себе стояти в таборы». «Князь Дмитрей же и вся рать отказаша, — по словам «Нового летописца», — что отнюдь тово не быти, что нам стати вместе с казаками»[720]. С самого начала, таким образом, между двумя земскими силами — подмосковной и ярославской воцарилась «нелюбовь».

Твердое решение «с казаками не стаивать» едва не стало роковым во время решающих боев с войском гетмана Карла Ходкевича, состоявшихся 21–24 августа 1612 года и вошедших в историю Смуты как «Хоткеев бой». Гетман Ходкевич со своим отрядом наступал со стороны Донского монастыря и дошел почти до стен Кремля. Йосиф Будило, сидевший в столице в осаде, вспоминал в своих записках, как «удалившись за реку русские опустили руки и смотрели, скоро ли гетман введет в крепость продовольствие». Гетман же «рад бы был птицей перелететь в крепость с продовольствием»[721]. Но в Кремль ему пробиться не удалось… Объединенное ополчение извещало позднее об этих боях: «И августа в 21 день пришел под Москву гетман Литовской Карло Хаткеев со многими полскими и литовскими людми и с венгры, да Наливайко со многими черкасы московским сидельцом с запасы: и мы против его выходили со всеми людми и с ними бились четыре дни и четыре ночи, не сходя с лошадей». Главный бой пришелся на 24 августа, совпавший с памятью Петра Митрополита, что для людей, служивших в ополчении, присягавших в том, что они воюют за освобождение Москвы — «дома московских чудотворцев», не могло не быть символичным. В этот день, согласно грамоте ополчения, объединившегося под командованием князя Дмитрия Трубецкого и князя Дмитрия Пожарского, произошло следующее: «гетман Хаткеев и Наливайко о всеми людми по за Москве реке пошли прямо к городу, жестоким обычаем, надеясь на множество людей… а московские сиделцы вышли из города на вылазку: и мы бояря и всяких чинов люди, видя такое их свирепство и напрасное нашествие полских и литовских людей, выходили против их со всеми людми и бились с ними с первого часу дни до другого часу ночи, и милостию Божиею и Пречистыя его Богоматери и Петра Митрополита и всех святых молитвами, многих у них побили и живых взяли, и знамена и литавры поймали, и убили у них болши пятисот человек, а с досталными людми гетман пошел от Москвы к Можайску, а из Можайску в Полшу с великим страхованием»[722].

Грамота не сообщает, что исход боев все равно решили казаки, слишком это расходилось с предшествующим стремлением представить казачьи станицы как безусловных врагов земских сил. Предводители казаков не послушались воеводу князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и вступили в бой. Вот как «Новый летописец» пишет об этом самом драматичном моменте в истории боев с гетманом Ходкевичем под Москвой: «Етману же наступающу всеми людми, князю же Дмитрею и всем воеводам, кои с ним пришли с ратными людми, не могущу противу етмана стояти конными людьми, и повеле всей рати сойти с коней, и начаша битися пешие: едва руками не ималися меж себя, едва против их стояша. Головы де те, кои посланы ко князю Дмитрею Трубецкому (от князя Дмитрия Пожарского — В.К.), видя неизможение своим полком, а от нево никоторые помочи нету, и поидоша от нево ис полку бес повеления скорым делом. Он же не похоте их пустить. Они же ево не послушаша, поидоша в свои полки и многую помощь учиниша. Атаманы ж Трубецково полку: Филат Межаков, Офонасей Коломна, Дружина Романов, Макар Козлов поидоша самовольством на помощь и глаголаху князю Дмитрею Трубецкому, что «в вашей нелюбви Московскому государству и ратным людем пагуба становитца». И придоша на помочь ко князю Дмитрею в полки и по милости всещадраго Бога етмана отбиша и многих литовских людей побита»[723]. Автор «Повести о победах Московского государства» писал, что «русские люди» из «боярского полка князя Дмитрея Тимофеевича» откликнулись на призыв Кузьмы Минина вмешаться в бой и помочь своим соотечественникам, которых уже превозмогали иноземцы. Он сравнил речь Минина, обращенную к служилым людям князя Дмитрия Трубецкого, со свечой, внезапно зажженной в кромешной тьме («аки не в светимой тме светлу свещу возже»): «ныне бо от единоверных отлучаетеся, впредь к кому прибегнете и от кого себе помощи чаете». И здесь автору «Повести…» приходилось «снижать» роль казаков полка князя Дмитрия Трубецкого, поэтому о них сказано только то, что в захваченном обозе гетмана Карла Ходкевича они сразу «нападоша» на «множество винных бочек и на многое полское питие». Если бы не вмешательство воеводы князя Дмитрия Трубецкого, велевшего «бочки литовския растаскати и бита, чтобы воинству от питая пакости не учинихомся»[724], то казаки, видимо, остановились бы пировать и исход боя вполне мог быть другим (косвенно это только подтверждает, что без участия казаков не могли справиться с войском гетмана Ходкевича). Сам Кузьма Минин, поддавшись эйфории боя, ходил во главе дворянских сотен на литовские роты у «Крымского двора» за Москвою-рекою. Удара объединившихся на время битвы полков князя Дмитрия Трубецкого и князя Дмитрия Пожарского отряды гетмана Ходкевича не выдержали. Так еще один несостоявшийся правитель только и удовольствовался видом Москвы с Поклонной горы, куда вынужден был отойти после неудачных боев, обрекая осажденный польско-литовский гарнизон на медленную смерть от голода.

Иная версия вступления казаков в «Хоткеев бой» содержится в источниках, происходивших из Троице-Сергиева монастыря. Снова во всем хорошем, что происходило под Москвою мы должны благодарить келаря Троице-Сергиева монастыря Аврамия Палицына. Это оказывается он, а не Кузьма Минин возжег «свечу», он увлек своею проповедью казаков, настолько, что они бросились в бой, крича ясак (призыв) — имя монастырского покровителя «Сергиев! Сергиев!». Другой келарь Симон Азарьин в книге о чудесах Сергия Радонежского, открыл более прозаичный мотив выступления казаков. Кузьма Минин вместе с приехавшими под Москву архимандритом Дионисием и келарем Авраамием Палицыным смогли умолить выступить казачьи станицы обещанием отдать всю «Сергиеву казну». Когда же казаки увидели в полках взятые из монастырской ризницы золотые и серебряные церковные сосуды, архимандричьи шапки и одеяния, шитые золотом и украшенные каменьями, они устыдились своих прежних требований и отослали эту казну обратно в Троице-Сергиев монастырь. Существенную разницу в деталях троицких рассказов И.Е. Забелин справедливо объяснял личными особенностями двух келарей: «Симон Азарьин, не менее, если не более Аврамия любивший свой монастырь, но не столько, как Аврамий, любивший свою особу, рассказывает о тех же обстоятельствах гораздо правдивее»[725].

Как бы ни страдал польско-литовский гарнизон, потерявший надежду на то, что «рыцарство» выручит их в ближайшее время, сидевшие в осаде не сдавались. Некоторое время спустя после победы над гетманом Ходкевичем и его войском князь Дмитрий Михайлович Пожарский обратился с письмом к полякам и литовцам, которые сидели в осаде, убеждая их сдаться. Текст этого обращения сохранился в дневнике Йосифа Будило: «Ваши головы и жизнь будут сохранены вам. Я возьму это на свою душу и упрошу всех ратных людей» (что и случилось потом, когда Москва была освобождена). В ответ же был получен надменный отказ «рыцарства», продолжавшего твердить, что оно воюет со «шпынями» и «блинниками» ради интересов «светлейшего царя Владислава Сигизмундовича»: «Письму твоему, Пожарский, которое мало достойно того, чтобы его слушали наши шляхетские уши, мы не удивились… Лучше ты, Пожарский, отпусти к сохам своих людей. Пусть хлоп по прежнему возделывает землю, поп пусть знает церковь, Кузьмы пусть занимаются своей торговлей, — царству тогда лучше будет, нежели теперь при твоем управлении, которое ты направляешь к последней гибели царства»[726].

Пока осажденным в Москве дело виделось так, что всем в государстве стал управлять князь Дмитрий Пожарский, самому земскому воеводе пришлось столкнуться с серьезными проблемами. После ухода литовского гетмана Ходкевича из-под Москвы вражда с подмосковными полками не исчезла. По сообщению грамоты ополчения князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина вологодскому епископу Сильвестру, с приездом 5 сентября в полки братьев Ивана и Василия Шереметевых образовалась некая «тушинская партия». Туда также вошли такие знаменитые приверженцы самозваного «царя Дмитрия», как князь Григорий Шаховской, Иван Плещеев и князь Иван Засекин. Все вместе они стали агитировать казаков убить князя Дмитрия Пожарского и, разогнав земские полки, пойти грабить Ярославль и Вологду. То ли все дело объяснялось встречей старых друзей после разлуки, не обошедшейся без разгульных пиров и невоздержанных речей, то ли на самом деле все было так серьезно. На всякий случай, князь Дмитрий Пожарский уже 9 сентября известил вологодские власти об угрозах прежних «тушинцев», которые хотели, «чтоб литва в Москве сидели, а им бы по своему таборскому воровскому начинанию вся совершати и государство разоряти и православных християн побивати»[727].

Дело неблагонадежного Ивана Шереметева, еще со времен стояния нижегородского ополчения в Костроме препятствовавшего земскому движению (а может быть и раньше, так как его еще обвиняли в смерти Прокофия Ляпунова), могло быть использовано князем Дмитрием Пожарским для оправдания своих решений. Земский полк первым делом занял и укрепил свои позиции у Арбатских ворот, построив острожек и выкопав ров. С самого начала князь Дмитрий Пожарский не хотел объединяться с полками князя Дмитрия Трубецкого, располагавшимися у Яузских ворот, на тех условиях, которые ему предлагались. «Новый летописец» включил статью «о съезде бояр и воевод» со своей версией мотивов затянувшегося объединения: «Начальники же начаша меж себя быти не в совете для тово, что князь Дмитрею Трубецкому хотящу тово, чтобы князь Дмитрей Пожарской и Кузма ездили к нему в табары. Они же к нему не ездяху в табары не для того, что к нему ездите но для ради казачья убойства. И приговориша всею ратью съезжатися на Неглинне. И туто же начаша съезжатися и земским делом начаша промышляти»[728]. Условие, поставленное князем Дмитрием Трубецким легко прочитывается здесь между строк. Воевода Первого ополчения руководствуясь соображениями местнической чести, хотел заставить менее родовитого князя Пожарского выполнять свои указы. Князь Дмитрий Пожарский соглашался на роль второго воеводы, потому что в земских ополчениях все были «без мест». Но он не мог согласиться: тем, что собранная в Ярославле земская сила и созданные там приказы полностью растворятся в войске князя Трубецкого. У князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина не было никакой гарантии, что бывшие «тушинцы» и казаки не повернут оружие против них, поэтому они сохраняли осторожность. Компромисс был достигнут в самых последних числах сентября 1612 года. «Бояре и воеводы» князь Дмитрий Трубецкой и князь Дмитрий Пожарский (их имена стали писать в таком порядке в документах ополчения) согласились на уговоры, обращенные к ним со всех сторон. Более того, в грамоте объединенного ополчений говорилось, что кроме челобитных, был принят «приговор всех чинов людей», согласно которому воеводы и «стали во единачестве». Сохранилась и особая роль «выборного человека» Кузьмы Минина, чье имя упоминалось рядом с главными боярами объединенного ополчения. Дублирующие друг друга приказы, в первую очередь Разрядный, были объединены и сведены в новое место, так чтобы не было обидно ни князю Дмитрию Трубецкому, ни князю Дмитрию Пожарскому: «и розряд и всякие приказы поставили на Неглимне, на Трубе и снесли в одно место и всякие дела делаем заодно». Главная цель объединенного ополчения формулировалась хотя и расплывчато, но не содержала никаких призывов к мести: «Московского государства доступать и Росийскому государству во всем добра хотеть безо всякия хитрости»[729].

В октябре 1612 года, осажденный польско-литовский гарнизон, «безпрестанно» обстреливаемый из «наряду» с башен («тур»), поставленных «у Пушечного двора, и в Егорьевском девиче монастыре и у Всех Святых на Кулишках», переживал агонию. Как лаконично, но определенно выразился Йосиф Будило по поводу проявившегося каннибализма: «кто кого мог, кто был здоровее другого, тот того и ел»[730]. Не было тайной положение внутри осажденных стен Китай-города и Кремля для «бояр и воевод», писавших по городам о скором взятии столицы: «и из города из Москвы выходят к нам выходцы, руские и литовские и немецкие люди, а сказывают, что в городе московских сиделцов из наряду побивает и со всякия тесноты и с голоду помирают, а едят де литовские люди человечину, а хлеба и иных никаких запасов ни у кого ничего не осталось: и мы, уповая на Бога, начаемся Москвы доступити вскоре»[731].

В ожидании сдачи города начались первые переговоры, когда в дело вмешался лучший помощник истории — случай. 22 октября 1612 года стороны обменялись полагавшимися «закладами», то есть заложниками и вырабатывали договоренности об условиях будущей сдачи. В этот момент казаки полка князя Дмитрия Трубецкого неожиданно пошли на приступ, неся с собой лестницы, по которым взобрались на неприступные стены Китай-города. «Пискаревский летописец» точно сообщил место, где была прервана долговременная оборона Москвы: «с Кулишек от Всех Святых с Ыванова лушку»[732], то есть с того самого места где стояла одна из «тур» объединенного ополчения, ведшая обстрел города. Следом за первым приступом ополченцев, случилось так называемое «китайское взятье», то есть полное освобождение стен Китай-города от оборонявшего их польско-литовского гарнизона, затворившегося в Кремле. У польско-литовского гарнизона были все основания считать, что его обманули, но остановить противника они уже были не в силах. Автор одной из разрядных книг неожиданно перешел с сугубо делового стиля на героическую патетику, описывая тот знаменательный момент: «Московски ж воины, яко лвы рыкая, скоряд ко вратом превысокого града Кремля, уповая отомщения врагом своим немедленно воздати». Остававшиеся в Кремле русские люди видели, как «рыцарство» во главе со своим начальником полковником Струсем решало вопрос о сдаче. Они не могли не отдать должное последнему мужеству своих врагов? «И тако снидошася вкупе на площед вся воинство, посреди ж их стоит началной воевода пан Струе, муж великий храбрости и многова разеужения и рече: воини Полского народу полковникам и ротмистрам и все рыцерство! Весте сами настоящую сию беду нашу, юже наша кончина приходит; слаткий убо свет минуетца, а горшая тма покрывает и посекаемый меч уже готов бысть. Подайте ми совет благ, да како избыта можем от немилостивого сего меча враг наших». Совет был один: посылать послов «к воеводам московского воинства» и просить о сдаче.

Сдача Москвы растянулись на несколько дней, и из-за этого хронология окончательного освобождения столицы запуталась. Иосиф Будило говорил, что первый приступ, пришедшийся на 4 ноября — 25 октября по юлианскому календарю, принятому тогда в Московском государстве, был отбит, а сдались осажденные только 6 ноября (27 октября), выговорив себе сохранение жизни. 7 ноября (28 октября), по словам Будилы, «русские вошли в крепость», что является самой поздней из известных дат. Напротив, архиепископ Арсений Елассонский, также до конца пребывавший внутри осажденной Москвы, определенно указывает на более раннее время сдачи польско-литовского гарнизона. Он писал в своих мемуарах, что «срединная крепость» (то есть Китай-город) была взята войсками ополчения «на рассвете дня, в четверг, в шестом часу того дня», то есть 22 октября (1 ноября по григорианскому календарю), после чего, договорившись со старостой Николаем Струсем о сдаче «оба великие боярина с русскими солдатами вошли внутрь центральной крепости и в царские палаты». Символично, что именно из этого бывшего двора царя Бориса Годунова в Кремле, где сначала остановился на постой главный распорядитель русских дел в столице велижский староста Александр Госевский, выйдет сдаваться ополчению Кузьмы Минина и князя Дмитрия Михайловича Пожарского в октябре 1612 года последний глава польского гарнизона — староста Николай Струсь[733].

Во время сдачи города люди стали стихийно покидать его, после того как польско-литовский гарнизон уже был не в силах сопротивляться уходу из Москвы никого из осадных сидельцев: ни своих, ни чужих. Под охраной, на положении заложников оставались только московские бояре во главе с князем Федором Ивановичем Мстиславским. В обмен на их жизнь начальники польско-литовского гарнизона выговорили сохранение своих жизней. Об этом говорилось в грамоте из самого ополчения, приурочившей окончательную сдачу города к 27 октября (6 ноября) 1612 года: «Почали выбегать из Кремля сидельцы русские и литовские люди, а в роспросах сказывали, что бояр князя Федора Ивановича Мстиславского с товарыщи литовские люди роздали за крепкие приставы». Боярин князь Федор Иванович Мстиславский даже поучаствовал в переговорах с главными воеводами земского ополчения, которые вел староста Николай Струсь. Переговоры велись в «застенке», в небольшом пространстве, отделявшем крепостную стену от вала, где руководитель Боярской думы бил челом «всей земле», что было необходимым подтверждением верховенства власти земского совета объединенного ополчения. «И мы, бояре и воеводы, и вся земля, — писали в грамоте на Белоозеро 6 ноября 1612 года, — город Кремль у литовских приняли, и их бояр и литовских людей не побили, потому что они бояре посяместа были все в неволе, а иные за приставы»[734].

Оказалось, что когда дело было сделано, главным воеводам земского войска постоянно приходилось удерживать его, чтобы оно не впало, по образцу плохих армий, в мародерство и убийство пленных. Самую большую опасность представляли бывшие друзья-казаки, которые снова стали опаснее недавних врагов — литовских людей. Автор «Нового летописца» вспоминал, что когда из осажденного города первым выпустили наиболее слабых — женщин и детей, казаки готовы были убить князя Дмитрия Пожарского «что грабить не дал боярынь». В статье «Нового летописца» «о выводе боярском и о здаче Кремля города» описывалось, как полк князя Дмитрия Михайловича Пожарского едва не вступил в бой с казаками, когда земское ополчение собралось со знаменами и орудиями на Каменном мосту, чтобы встретить выходивших из Кремля членов Боярской думы. На следующий же день, когда дело дошло до выхода из-за кремлевских стен последних воинов польско-литовского гарнизона, казаки взяли-таки реванш у князя Пожарского и расправились, вопреки договору, с теми, кто на свое несчастье был отведен в плен в «таборы».

Память о московской победе 1612 года сохранила и разные даты освобождения столицы. Между тем доверять нужно, как это делал П.Г. Любомиров, грамоте руководителей ополчения на Белоозеро, отправленной 6 ноября (старого стиля) 1612 года. Там определенно говорилось, что 26 октября (5 ноября) из Москвы вышли бояре, а 27 октября (6 ноября) состоялся вход ополчения в столицу: «И октебря в 26 день староста и польские люди бояр, князя Ф.И. Мстиславского с товарищи, нам, бояром и воеводам, и всей земле отдали… И октебря же в 27 день польские и литовские люди нам и всей земле добили челом, и милостью всемогущево в Троице славимого Бога царствующий град Москва от польских и от литовских людей очистилась, и в Кремле, и в Китае, и в Цареве городе мы сели». День взятия Москвы 26 октября, связанный с памятью «Дмитрия Селунского», упоминает также автор «Повести о победах Московского государства»[735]. В ближайшее воскресенье 1 ноября «состоялся торжественный крестный ход с благодарственным за освобождение Москвы богослужением» перед иконой Владимирской Богоматери[736]. Позднее освобождение Москвы оказалось связано в памяти еще и с празднованием дня Казанской Богоматери, приходившимся на 22 октября, — день начала штурма Китай-города[737]. Список этой иконы попал в Первое ополчение летом 1611 года, а значит не мог вполне считаться покровительницей другого ополчения — Кузьмы Минина и князя Дмитрия Михайловича Пожарского. По преданию, князь Дмитрий Михайлович Пожарский заказал для себя список иконы Казанской Божьей Матери, когда находился с нижегородским ополчением в Ярославле в 1612 году. Когда в 1636 году на Красной площади в память о событиях, предшествовавших избранию на царство Михаила Федоровича, открывался Казанский собор, то все детали появления чудотворной иконы в полках под Москвою были уже не столь существенны. Главное, что список этой иконы действительно был в земском ополчении и именно с нею «вся земля» связала свою победу.

1612, конец октября — начало ноября — Приход короля Сигизмунда III с войском под Волок

Конец октября — ноябрь — Бои с казаками Ивана Заруцкого в Рязанской земле

Ноябрь — Решение о созыве избирательного земского собора

1613, 7 февраля — Объявление двухнедельного перерыва в соборных заседаниях в связи с началом Великого поста

21 февраля — Избрание земским собором царя Михаила Федоровича

25 февраля — Присяга царю Михаилу Федоровичу, окончание полномочий земского правительства

Май — Составление «Утвержденной грамоты» об избрании царя Михаила Федоровича

11 июля — Венчание на царство Михаила Федоровича

  течение четырех месяцев — с 26 октября 1612 по 25 февраля 1613 года — власть в Москве оставалась в руках земского правительства во главе с князьями Дмитрием Тимофеевичем Трубецким и Дмитрием Михайловичем Пожарским. Это был переходный период, главным содержанием которого стали выборы нового царя. В те дни, когда действовавший в ополчении «совет всея земли» получил власть в Москве[738], в Речи Посполитой «дозрели» до того, чтобы наконец-то представить юного самодержца Владислава Московскому государству. Сейчас ноябрьский 1612 года поход короля Сигизмунда III вместе с королевичем Владиславом к Смоленску, и далее к Москве, выглядит малообъяснимым. Хотя для едва народившегося земского правительства грядущее столкновение с польско-литовскими отрядами, возглавлявшимися хорошо известными полковниками Александром Зборовским и Андреем Млоцким, не сулило ничего хорошего. Король же действовал так, как будто не было более чем двухлетнего промедления с исполнением договора с гетманом Станиславом Жолкевским о призвании королевича Владислава, а польско-литовский гарнизон по-прежнему удерживал в своих руках столицу. Сигизмунд III слал впереди себя послов, объявить Боярской думе свой приход. Но он опоздал и только зря потратил казну. Дальше Волока королевскому войску двинуться уже не пришлось, несостоявшийся претендент на русский трои вынужден был вернуться домой в Речь Посполитую. Что же заставило короля Сигизмунда III так быстро смириться с потерей выскользнувшей из его рук московской короны?

«Новый летописец» сообщил детали тех событий, как под столицу приехали Адам Жолкевский, князь Данила Мезецкий и Иван Грамотин «зговаривати Москвы, чтобы приняли королевича на царство». О серьезности угрозы свидетельствует описание реакции «всех начальников», которые «быша в великой ужасти». В начавшихся боевых стычках: польско-литовским отрядом был захвачен «в языках» смольнянин Иван Философов. Он, якобы, очень удачно дезинформировал противника: «Москва людна и хлебна, и на то все обещахомся, что всем померети за православную веру, а королевича на царство не имати»[739]. То же самое Философов потом подтвердил и перед самим королем Сигизмундом III в его походной ставке. Это и стало, по мнению летописца, главным аргументом, для отмены дальнейшего похода. Позднее обнаружились фрагменты делопроизводства королевского похода, не подтверждающие эту приукрашенную версию. Иван Философов действительно попал в плен и дал подробные сведения о том, что происходило в Москве после занятия ее войсками земского ополчения. Этот рассказ Ивана Философова убеждал не ловкой ложью, а, наоборот, правдивостью. Польско-литовские полковники плохо понимали, почему посылавшиеся ими в Москву гонцы не возвращались, а русские люди вместо того, чтобы начинать переговоры, вступали в бой. При этом передовые отряды не нашли ничего лучшего, как расположиться в шатрах в знакомых местах в Тушино. Пленник Иван Философов объяснил тем, кто пришел в ноябре 1612 года от короля Сигизмунда III под самую Москву, что у королевича Владислава больше нет шансов на престол. Но лишь по той причине, что его сторонников из числа бояр в столице больше не слушают: «на Москве у бояр, которые вам, господарям, служили, и у лучших людей хотение есть, чтоб просити на господарство вас, великого господаря королевича Владислава Жигимонтовича, а имянно-де о том говорити не смеют, боясь казаков, а говорят, чтоб обрать на господарство чужеземца, а казаки-де, господари, говорят, чтоб обрать кого из руских бояр, а примеривают Филаретова сына и Воровского Калужского».

Из того, что было сказано сыном боярским Иваном Философовым, становилось очевидным, что король Сигизмунд III безнадежно опоздал. У него не осталось сторонников, сидевшие в осаде бояре во главе с князем Федором Ивановичем Мстиславским были изгнаны, им даже не давали пройти в Кремль и «вся земля» советовалась, «пускать их в думу или нет». Другие, более одиозные лица, как Федор Андронов, Важен Замочников вовсе были «взяты за приставы», их с пристрастием расспрашивали «на пытце» о расхищенной казне. Самым неприятным для короля должно было стать то, что «польских де людей розослали по городом, а на Москве оставили лутчих полковников и ротмистров чоловек с тридцать, пана Струса и инных»[740]. Становилось очевидным, что королю Сигизмунду III нечего будет сказать родственникам тех, кто сидел в польско-литовском гарнизоне в Кремле и умолял о спасении.

Известие о храбрых речах Философова, повлиявшего на отход от Москвы королевского войска (на самом деле он не отрицал существование в Москве сторонников кандидатуры королевича Владислава), распространялось самим «земским советом» и содержалось в грамоте, отправленной из Москвы в Новгород с дворянином Богданом Дубровским в середине декабря 1612 года. В ней, судя по переводу шведского историка XVII века Юхана Видекинда, говорилось, что «поляки захватили несколько человек наших, от одного смоленского боярина Ивана Философова услышал о нашем союзе, об отказе от общения с поляками и готовности вечной ненавистью преследовать их и литовцев», что узнав об этой враждебности, он ушел в Польшу на сейм (король видя, что ничего не может сделать, пошел со всем своим войском обратно)»[741]. Следовательно, главные воеводы земского правительства первым делом обозначили свой полный отказ от принятия польско-литовской кандидатуры на русский трон. Нельзя сказать, чтобы король Сигизмунд III принял такой отказ. Он решил продолжать войну, его войско на обратном пути шло через Можайск и захватило главную городскую святыню — деревянную скульптуру Николы Можайского. Королевские отряды оставались в Смоленске и Вязьме. Но главную угрозу земскому правительству создали черкасы — запорожские казаки, отосланные королем Сигизмундом III воевать на Севере Русского государства, до того времени бывшем главной опорой земщины, откуда шли основные доходы, посошная рать и другая подмога.

С казачьим походом могла быть связана история Ивана Сусанина, которая после включения ее в многочисленные литературные памятники нового времени и в оперу М.И. Глинки «Жизнь за царя» приобрела некий несерьезный оттенок. В середине XIX века два уважаемых историка Н.И. Костомаров и С.М. Соловьев даже вступили в научный диспут, был ли вообще Иван Сусанин? Скептики, прежде всего, сомневаются в том, откуда в костромской земле, далеко отстоявшей от западных рубежей Московского государства, оказались поляки и почему они уверенно искали именно Михаила Романова. Дополнительным основанием для сомнений является то, что обельная грамота, освобождавшая от податей потомков Ивана Сусанина, была дана только в 1619 году и в ней, за давностью лет, уже не были раскрыты подробности «подвига Ивана Сусанина». Остается неизвестным даже в каком месяце происходили те события, а подлинник грамоты вообще утерян. Между тем, поход «черкас», которые легко в народном восприятии могли превратиться сначала в «литву», а затем в «поляков», действительно был, он затронул в конце 1612 — начале 1613 года земли достаточно близко располагавшиеся к Костромскому уезду. Северные города обычно были местом ссылки, поэтому «черкасы» и прошли маршем по Русскому Северу в поисках оказавшихся в плену поляков и литовцев, недавних хозяев московского Кремля. Согласно расспросным речам двух купцов в Новгороде в феврале 1613 года численность этого отряда была около 6000 человек и они «пошли к Белоозеру, Каргополю и Вологде и там вокруг взяли нижеследующие маленькие замки: Тотьму, Сольвычегодск, Солигалич, Унжу, лежащие между Вологдой и Холмогорами, которые они чрезвычайно разорили и причинили много другого вреда здесь в местах, куда они проникли. И они освободили много поляков, взятых в плен в Москве…»[742]. Сведения о взятии городов «черкаскими казаками» и о возвращении пленных в этом рассказе явно преувеличены, однако места, где проходили такие, называвшиеся «загонными», казачьи отряды, указаны точно. Более того, по одному позднему свидетельству, Михаил Романов, «егда крыяся от безбожных ляхов в пределех костромских», молился в Макарьевом-Унженском монастыре[743]. Казачьей станице ничего не стоило сделать крюк и после Унжи оказаться в окрестностях села Домнино и Исуповского болота, по сей день смущающего добравшегося туда приезжего человека своим таинственным видом. Кстати, в памяти прямых потомков Ивана Сусанина его смерть связана отнюдь не с болотом, а с селом Исупово, где деревенского старосту пытали, а потом посадив на «столб», то есть на кол, изрубили саблями.

Причиной пыток и казни, согласно грамоте, выданной Богдану Собинину 30 ноября 1619 года, был отказ Ивана Сусанина указать место нахождения Михаила Романова: «Как мы, великий государь… в прошлом во 121 году были на Костроме и в те поры приходили в Костромской уезд польские и литовские люди, а тестя его Богдашкова Ивана Сусанина в те поры литовские люди изымали и его пытали великими немерными муками, а пытали у него, где в те поры мы, великий государь… были, и он Иван, ведая про нас, великого государя, где мы в те поры были, терпя от тех польских и литовских людей немерные пытки, про нас, великого государя, тем польским и литовским людям, где мы в те поры были, не сказал, и польские и литовские люди замучили его до смерти»[744]. Напомню, что подходившим под Москву польско-литовским отрядам в ноябре 1612 года было известно, что кандидатуру Михаила Романова уже называли в качестве одного из возможных претендентов на трон. Это означает, что вся история Ивана Сусанина, если снять с нее оперный костюм, действительно, выглядит не рядовым событием, долгое время известным лишь в своей округе и только позднее возвышенным в исторической памяти как один из подвигов времен Смуты.

Московские правители не могли справиться с «черкасами» на Севере государства и войском Ивана Заруцкого, обосновавшегося с верными ему казаками в рязанских и тульских местах в конце 1612 года. Обе эти силы представляли тех кандидатов, от которых объединенное земское ополчение уже отказалось: запорожские казаки — королевича Владислава, а донцы и «вольные казаки» Заруцкого — царевича Ивана Дмитриевича, сына Лжедмитрия II и Марины Мнишек. Вошедшее в Москву войско отказывалось воевать дальше, пока не будет решена проблема царского избрания. Прямо об этом говорилось в грамоте, отосланной казанским властям в связи с избранием Михаила Федоровича: «а без государя ратные люди, дворяня и дети боярские, и атаманы, и казаки, и всякие разные люди на черкас и на Ивашка Заруцкого идти не хотели»[745]. К двум названным кандидатам прибавлялась еще кандидатура шведского королевича Карла-Филиппа, поддержанная ополчением князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина. В ноябре 1612 года посланцы из Новгорода оказались в столице Московского государства и у них сложилось впечатление, что бояре поддерживают кандидатуру иноземного государя, а казаки ее отвергают и требуют государя из русских родов. Споры должны были затронуть само руководство «совета всея земли», потому что одним из тех русских бояр, кто уже стал обозначать свои претензии на трон захватом Ваги и расположением на старом дворе царя Бориса Годунова, был боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой.

Становилось очевидным, что дело царского избрания должно было опереться не на волю какой-то отдельной боярской партии, — это было бы повторением ошибок в избрании царя Василия Шуйского. Как сказано в «Новом летописце», на Московском государстве ожидали государя «праведна, чтоб дан был от Бога, а не от человек»[746]. Наиболее полным образом мнение «всей земли» мог выразить только земский собор и решение о его созыве было принято уже в первые дни после освобождения Москвы. Самая ранняя из известных грамот о созыве земского собора, направленная в Сольвычегодск, датируется 11 ноября 1612 года. Первыми, кому писали руководители ополчения, извещая в одной грамоте и о взятии Москвы, а также о вызове представителей на собор для «земского совета» были Строгановы. После учреждения трехдневного праздничного молебна «з звоном» по случаю московского «очищенья», их просили прислать «для земского вопчево дела» из Соли Вычегодской «пяти человек посацких уездных людей добрых ото всех посацких и волостных людей, опричь вас, Строгановых, а к вам, Строгановым, вперед отпишем, как вам к Москве быти». Был назначен и срок приезда: «на Николин день осенной нынешнего 121 году», то есть 6 декабря 1612 года. С отправкой письма Строгановым так спешили, что даже не указали прямо, что собор созывается для избрания нового государя. Понять об этом можно было только из контекста потому что общие земские дела должны были продолжаться, «покаместа нам всем Бог даст на Московское государьство государя по совету всей земли»[747]. Зато не забыли еще одну просьбу — о присылке денежной казны.

В грамотах, отправленных несколько дней спустя — 15 ноября в Новгород и 19 ноября на Белоозеро — о цели созываемого земского собора говорилось уже более определенно со ссылкой на непрестанные требования «всяких чинов людей», желавших избрать царя. Тогда и было принято общее решение «совета всея земли», чтобы «всем сослатця во все городы… и обрати б на Владимирское и на Московское государство и на все великие государства Российского царствия государя царя и великого князя»[748]. Нормы представительства тоже были скорректированы, на собор в Москву требовалось прислать «изо всяких чинов люди, по десяти человек из городов для государственных и земских дел»[749]. Общий смысл всех призывов, рассылавшихся из Москвы в первое время после ее освобождения, сформулировали в следующих словах: «…Царский престол вдовеет, а без государя нам всем ни малое время быти не мощно»[750].

Главное дело с выбором нового царя едва не разрушилось из-за того, что выборные с мест просто не могли так быстро организоваться и приехать в Москву по первому зимнему пути. Точно неизвестно, сколько человек успело собраться в Москве к Николину дню 6 декабря, однако сколько бы их ни было, они еще не могли составить избирательный собор, поэтому понадобилось перенести срок начала соборных заседаний и отослать новые грамоты с напоминанием о присылке выборных. Срок был сдвинут на месяц и перенесен на день Богоявленья 6 января 1613 года. Представительство на соборе было увеличено еще больше, видимо из расчета созвать необходимое число членов собора с мест: «И мы ныне общим великим советом приговорили для великого земсково совету и государсково обиранья ехать к нам, к Москве из духовново чину пяти человеком, ис посадцких и уездных людей двадцати человеком, ис стрельцов пять человек». Но с рассылкой грамот опять опаздывали, и грамоту на далекую Двину отправили только 31 декабря. Ясно, что она была доставлена после нового назначенного срока съезда выборных в Москву. В грамоте тем временем говорилось: «А изо многих городов к нам к Москве власти и всяких чинов люди съехались… А у нас за советом з Двины выборных людей государское обиранье продлилось»[751].

«Совет» из Двины был важен, но еще важнее был приезд представителей из Новгорода и Казани, которых так и не оказалось в Москве до начала соборных заседаний. Самым сложным оказалось созвать Освященный собор, но новгородского и казанского митрополитов — первых по степени в церковной иерархии, так и не оказалось на соборе. Грамота о вызове 10 человек «уполномоченных для поставления великого князя», известная в пересказе Юхана Видекинда, достигла Новгорода только 1 февраля. Шведская администрация Новгорода из-за отсутствия в грамоте упоминания имени Карла-Филиппа, подозрительно отнеслась к этому документу и сочла необходимым переслать его в королевскую канцелярию в Стокгольм (там его несколько десятилетий спустя и мог найти Видекинд). Права действовать самостоятельно, без разрешения воеводы Якоба Делагарди, новгородский митрополит Исидор был уже лишен.

«Многажды» писали о приезде в Москву «великому господину Ефрему митрополиту» в Казань. Последняя из таких грамот была написана во время действия избирательного земского собора. Ее отправили от имени Освященного собора, Боярской думы и «всего Московскаго государства всяких чинов людей» 25 января 1613 года. Казанского митрополита Ефрема и хозяина Казанского государства «Никанора Михайловича» (дьяка Шульгина) просили «чтоб ему, великому господину Ефрему митрополиту, для государского обиранья, взяв собою духовных из всяких чинов выборных, крепких и разумных и постоятельных людей, сколько человек пригоже, ехати к Москве наспех». Для подкрепления соборного обращения было отправлено отдельное посольство во главе с архимандритом Ипатьевского монастыря в Костроме Кириллом. Вряд ли тогда уже было понятно, какую роль сыграет в недалеком будущем Ипатьевский монастырь в избрании Михаила Романова. Хотя на пути из Москвы в Казань архимандрит Кирилл мог рассказать о ходе царского избрания инокине Марфе Ивановне и ее сыну, если они в тот момент находились в Костроме (о чем тоже точно не известно). Последнее обращение в Казань снова оказалось безрезультатным, в Москве до последнего ожидали приезда митрополита Ефрема («и за ним, великим господином, и за советом Казанского государства всяких чинов людей государское обиранье продлилось многое время»), но потом все равно вынуждены были известить казанские власти об уже состоявшемся решении[752].

Во главе Освященного собора оказался ростовский и ярославский митрополит Кирилл (Завидов). Кирилл был архимандритом Троице-Сергиевого монастыря в царствование Федора Ивановича и Бориса Годунова в 1594–1605 годах, а с ростовской кафедры был смещен Лжедмитрием I. После этого он находился на покое в Троице. Сменивший Кирилла новый глава Ростовского митрополичьего дома митрополит Филарет — отец Михаила Романова, оставался в польско-литовском плену. Поэтому Кирилл был снова призван к церковному (и не только служению в прежнем сане ростовского и ярославского митрополита. Митрополит Кирилл хорошо знал многих знатных паломников в Троицу, входивших в Боярскую думу. Его почтенный возраст и преемственность личных связей с деятелями времен последних «прирожденных» государей оказались востребованными. В возвращении митрополита Кирилла был еще один дополнительный смысл, так как на митрополита Филарета, после смерти патриарха Гермогена, смотрели как на местоблюстителя патриаршего престола. В отсутствие же Филарета делами церкви распоряжался митрополит сарский и подонский (крутицкий) Иона (Архангельский). У митрополита Кирилла останется первенство в Освященном соборе, и он будет первым упоминаться в переписке «совета всея земли» вплоть до прихода в Москву нового избранного царя Михаила Федоровича.

Избрание на царство Михаила Романова сегодня, издалека, кажется единственно верным решением. Другого отношения к началу романовской династии и не могло быть, учитывая ее почтенный возраст. Но для современников выбор на трон одного из Романовых отнюдь не казался самым лучшим. Все политические страсти, обычно сопровождающие выборы, присутствовали в 1613 году в полной мере. Достаточно сказать, что в числе претендентов на русский трон оказался представитель иноземного королевского двора и несколько своих бояр, в том числе руководители московской Боярской думы в 1610–1612 году князь Федор Иванович Мстиславский и князь Иван Михайлович Воротынский, а также главные воеводы ополчения, недавно освободившего Москву, князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Романовский круг если чем и выделялся на этом фоне, то обилием предложенных кандидатов, в число которых входили Иван Никитич Романов (дядя Михаила Романова), князь Иван Борисович Черкасский и Федор Иванович Шереметев. К этим семи претендентам, по словам «Повести о земском соборе 1613 года», был еще «осьмый причитаючи» князь Петр Иванович Пронский. Объяснить, чем было обусловлено упоминание этого имени в ряду возможных русских царей, теперь уже трудно. Разве что это был такой же молодой и родовитый стольник, как и Михаил Романов, только имевший преимущество княжеского происхождения, восходящего к Рюрику. Приведенный список имен, упоминавшихся в связи с выборами нового царя, отнюдь не исчерпан. В ходе обсуждений на избирательном соборе и вокруг него звучали еще имена находившегося в польско-литовском плену князя Ивана Ивановича Шуйского, князя Ивана Васильевича Голицына и князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского[753].

Открытие собора все откладывалось и откладывалось, потому что Москва оказалась во власти казаков, потому что не приезжало достаточное количество выборных, потому что не было казанского митрополита Ефрема и потому что не было главы Думы боярина князя Федора Ивановича Мстиславского, удалившегося в свои вотчины по освобождении столицы. Слишком много было причин, по которым собор не хотел или не мог взять на себя всю ответственность. Вероятно из-за этого избрание царя началось со стадии, напоминавшей вечевые собрания, где свое мнение могли выразить и недавние герои боев под Москвою, и приехавшие с мест выборщики, а также обыкновенные жители столицы, толпившиеся вокруг Кремля. Присутствовала и предвыборная агитация, принимавшая, правда, соответствующие своей эпохе формы пиров, которые устраивали кандидаты. «Повесть о земском соборе 1613 года» — главный источник, повествующий о предыстории избрания Михаила Романова, рассказывала, что особенно отличился боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, агитировавший среди тех, кто вместе с ним освободил Москву: «Князь же Дмитрий Тимофеевич Трубецкой учреждайте трапезы и столы тестныя и пиры многия на казаков и в полтора месяца всех казаков, сорок тысяч, зазывая толпами к себе на двор по вся дни, честь им получая, кормя и поя честно и моля их, чтобы быта ему же на Росии царем, и от них же, казаков, похвален же был. Казаки же честь от него приимаше, ядуще и пьюще и хваляще его лестаю, а прочь от него отходяще в свои полки и браняще его и смеющеся его безумию таковому. Князь же Дмитрей Трубецкой не ведаше того казачьи лести»[754].

Согласно этому и ряду других источников, основная предвыборная интрига состояла в том, чтобы согласовать противоположные позиции боярской курии на соборе и казаков в избрании нового царя. Казалось бы, искушенные в хитросплетениях дворцовой политики бояре имели здесь преимущество, но и казаки продолжали представлять значительную силу, не считаться с которой было нельзя[755]. Еще летом 1612 года, когда князь Дмитрий Михайлович Пожарский договаривался о кандидатуре герцога Карла-Филиппа он «доверительно» сообщал Якобу Делагарди, что все «знатнейшие бояре» объединились вокруг этой кандидатуры. Противниками же избрания иноземного государя была «часть простой и неразумной толпы, особенно отчаянные и беспокойные казаки». Якоб Делагарди передал своему королю слова князя Дмитрия Пожарского о казаках, которые «не желают никакого определенного правительства, но хотят избрать такого правителя, при котором они могли бы и впредь свободно грабить и нападать, как было до сих пор»[756]. Боярские представления о казаках, вряд ли могли измениться быстро после освобождения Москвы. Осенью 1612 года, по показаниям смольнянина Ивана Философова, в Москве находилось 45 000 человек казаков и «во всем-де казаки бояром и дворяном сильны, делают, что хотят, а дворяне де, и дети боярские разъехались по поместьям»[757]. Сходным образом описывал ситуацию в столице в ноябре-начале декабря 1612 года новгородец Богдан Дубровский. По его оценке в Москве было 11 000 отобранных на разборе «лучших и старших казаков»[758]. Несмотря на проведенный разбор, призванный разделить казаков, они продолжали действовать заодно и, в итоге, смогли не только объединиться вокруг одной кандидатуры, но и настоять на ее избрании. Они отнюдь не разъезжались из Москвы, как того хотели бояре, а дожидались того момента, когда прозвучат все имена возможных претендентов, чтобы предложить своего кандидата. Именно такая версия событий содержится в «Повести о земском соборе 1613 года»: «А с казаки совету бояра не имеюща, но особ от них. А ожидающи бояра, чтоб казаки из Москвы вон отъехали, втаи мысляше. Казаки же о том к боляром никако же глаголюще, в молчании пребываше, но токмо ждуще от боляр, кто у них прославится царь быти».

Точное время начала соборных заседаний так и остается неизвестным. Скорее всего официального открытия собора не состоялось, иначе известие об этом должно было попасть в «Утвержденную грамоту об избрании царя Михаила Федоровича». После 6 января 1613 года начались бесконечные обсуждения, о которых сообщают современники. «И мы, со всего собору и всяких чинов выборные люди, о государьском обираньи многое время говорили и мыслили…», — так писали в первых грамотах об избрании Михаила Федоровича, описывая ход избирательного собора. Первый вывод, устроивший большинство, состоял в отказе от всех иноземных кандидатур: «чтобы литовского, и свейского короля и их детей, и иных немецких вер и некоторых государств иноязычных не христьянской веры греческого закона на Владимирьское и на Московское государство не обирати и Маринки и сына ее на государство не хотети». Это означало крах многих политических надежд и пристрастий. Проигрывали те, кто входил в московскую Боярскую думу, заключавшую договор о призвании королевича Владислава, не было больше перспектив у притязаний бывших тушинцев, особенно казаков Ивана Заруцкого, продолжавших свою войну за малолетнего претендента царевича Ивана Дмитриевича. Но чувствительное поражение потерпел и организатор земского ополчения князь Дмитрий Михайлович Пожарский^ последовательно придерживавшийся кандидатуры шведского королевича Карла-Филиппа. На соборе возобладала другая точка зрения, опыт Смуты научил не доверять никому со стороны: «потому что полсково и немецково короля видели к себе неправду и крестное преступление и мирное нарушение, как литовской король Московское государство разорил, а свейской король Великий Новъгород взял Оманом за крестном же целованем». Договорившись о том, кого «вся земля» не хотела видеть на троне (тут не было особенных неожиданностей), выборные принядщ еще одно важнейшее общее решение: «А обирати на Владимерское и на Московское государство и на все великие государства Росийсковр царствия государя из московских родов, ково Бог даст»[759].

Все возвращалось «на круги своя» к моменту пресечения династии Рюриковичей в 1598 году, но не было и близко такого деятеля, каким был Борис Годунов. Судя по тому, что текст «Утвержденной грамотьи об избрании царя Бориса Годунова будет дословно включен в новую «Утвержденную грамоту» следующего самодержца, ее уже достали из «царских хранил» и начали работу[760]. Какие бы кандидаты в цари ни назывались, у каждого из них чего-либо не хватало для настоятельно ощущавшегося всеми объединения перед лицом внешней угрозы, продолжавшей исходить от Речи Посполитой и Швеции. Что нужно было придумать для того, чтобы новый царь к этому еще бы сумел справиться с налаживанием внутреннего управления и устранил казацкие своеволия и грабежи? Все называвшиеся претенденты принадлежали к знатным княжеским и боярским родам, но как отдать предпочтение одному из них, без того, чтобы немедленно не возникла междоусобна борьба и местнические споры? Все эти трудноразрешимые противоречия завели членов избирательного собора в тупик. Ближе всех к «венцу Мономаха» оказался князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой утверждали его в этой уверенности до какого-то времени и казаки подмосковных полков, которыми он командовал. Но ближе казакам оказались Романовы. Сыграли свою роль какие-то отголоски воспоминая о деятельности Никиты Романовича Юрьева, нанимавшего казаков на службу при устроении южной границы государства еще при царе Иване Грозном. Имела значение мученическая судьба Романовых при царе Борисе Годунове и пребывание митрополита Филарета (Романова) в тушинском стане в качестве нареченного патриарха. Из-за отсутствия в Москве плененного Филарета вспомнили об его единственном сыне стольнике Михаиле Романове. Ему едва исполнилось 16 лет, то есть он вступил в тот возраст, с которого обычно начиналась служба дворянина. В царствование Василия Шуйского он был еще мал и не получал никаких служебных назначений, а потом, оказавшись в осаде в Москве, он уже и не мог выйти на службу, находясь все время вместе со своей матерью инокиней Марфой Ивановной. Таким образом, в случае избрания Михаила Романова, никто не мог про себя сказать, что он когда-то командовал будущим царем или исполнял такую же службу, как и он. Но главным преимуществом кандидата из рода Романовых было его родство с пресекшейся династией. Как известно, Михаил Романов приходился внучатым племянником царю Федору Ивановичу и это бесспорное обстоятельство могло пересилить и, в итоге, пересилило все другие аргументы «за» или «против».

7 февраля 1613 года, примерно, месяц спустя после начала соборных заседаний, было принято решение о двухнедельном перерыве в соборных заседаниях. В «Утвержденной грамоте» писали, что избрание царя «для болшого укрепления отложили февраля з 7-го числа февраля по 21 число». В города были разосланы тайные посланники «во всяких людех мысли их про государское обиранье проведывати». Известие «Утвержденной грамоты» дало основание говорить о «предъизбрании» на русский престол стольника Михаила Романова уже 7 февраля. Однако здесь сказывается влияние годуновской «Утвержденной грамоты», где тоже говорилось о «предъизбрании» царя. Но если в 1598 году действительно был один кандидат на престол — Борис Годунов, то в 1613 году все было по-другому. Если к 7 февраля уже все согласились с кандидатурой Михаила Романова, то какое еще «укрепленье» ожидалось? Историк Г.А. Замятин считал, что в это время должны были, действительно расспрашивать о разных кандидатурах, особенно о шведском королевиче Карле-Филиппе[761]. Скорее всего, за решением о перерыве в соборных заседаниях скрывалось прежнее желание дождаться присутствия на соборе казанского митрополита Ефрема, главы Боярской думы князя Федора Ивановича Мстиславского и неуверенность из-за неполного представительства городов на соборе. Две недели совсем небольшой срок, чтобы узнать о чем думали люди Московского государства, в разные концы которого в то время можно было ехать месяцами, а то и годами (как, например, в Сибирь). К кому должны были стекаться собранные в стране сведения, кто занимался их сводкой, оглашались ли эти «мнения» на соборе? Обо всем этом тоже должны были позаботиться при правильной организации собора. Но собиравшийся в чрезвычайных условиях избирательный земский собор сам устанавливал правила своей работы.

В середине февраля 1613 года некоторые выборные, действительно, разъехались из столицы («посоветоваться со своими избирателями»?). Известие об этом сохранилось случайно, потому что несколько торопецких депутатов были захвачены велижским старостой Александром Госевским, исполнявшим к тому времени должность литовского референдария, но продолжавшего не только пристально следить за московскими делами, но даже, как видим, вмешиваться в них. Он сообщая, князю Христофору Радзивиллу, что «торопецкие послы», ездившие в столицу для выборов царя, возвратились ни с чем и, будучи схвачены на обратной дороге, поведали ему, что новые выборы были назначены на 3 марта (21 февраля по старому стилю)[762]. Есть также упоминания о поездке в Кострому перед окончательным избранием Михаила Романова, братьев Бориса и Михаила Михайловичей Салтыковых, родственников матери царя Марфы Ивановны, пытавшихся узнать их мнение по поводу соборного решения. Вопрос о том, в какой мере избрание Михаила Романова было предрешено 7 февраля, остается открытым. Самым правдоподобным объяснением получившегося перерыва является его совпадение с масленицей и последовавшим началом Великого поста, В такое же время, 15 лет назад, избирали царя Бориса Годунова. Выборы же нового царя были назначены на первое воскресение Великого поста, приходившееся на 21 февраля.

Об обстоятельствах двухнедельного перерыва перед избранием Михаила Романова писали также в грамоте в Казань митрополиту Ефрему 22–24 февраля 1613 года, извещавшей о состоявшемся выборе. В ней тоже говорилось о тайном сборе сведений по поводу будущей кандидатуры царя: «и до его государского обиранья посылали мы Московского государства во всех городех и в уездех тех городов во всяких людех тайно проведывати верными людми, ково чаяти государем царем на Московское государство, и во всех городех и уездех от мала и до велика та же одна мысль, что быти на Московском государстве государем царем Михаила Федоровичу Романову Юрьева». О «предъизбрании» Михаила Романова собором 7 февраля ничего не говорилось. Из-за «замотчанья», связанного с отсутствием выборных людей от Казанского государства и продолжающего разорения государства, на соборе решили «упросити сроку в государском обираньи до зборнаго воскресения сто двадесят перваго году февруария до двадесят перваго числа». «По совету всей земли» во всех храмах государства шли молебны о даровании «на Московское государя царя из русских людей»[763]. Скорее всего, это и было официальное решение достигнутое собором 7 февраля, а настроение первой, одной из самых строгих недель Великого поста, когда мирские страсти были неуместны, должно было помочь сделать верный выбор из всех претендентов на трон.

Собравшийся заново к намеченному сроку «на Зборное воскресенье» 21 февраля 1613 года земский собор принял историческое решение об избрании Михаила Федоровича на царство. Авраамий Палицын сообщал, что накануне заседания ему представили «койждо своего чину писание» об избрании Михаила Романова «многие дворяне и дети боярские, и гости многих розных городов, и атаманы и казаки», прося возвестить «о сем державствующим тогда бояром и воеводам»[764]. Однако у этого автора всегда было велико стремление приписать себе несколько большую роль, чем это было на самом деле. «Писания» безусловно существовали, но все вместе они были собраны не накануне в Богоявленском монастыре, где тогда находилось подворье Троице-Сергиева монастыря, а были предъявлены митрополиту Кириллу в день открытия собора. В грамоте в Казань к митрополиту Ефрему писали, как «на упросный срок» 21 февраля сначала состоялся молебен, а потом возобновились заседания земского собора: «был у нас в царствующем граде Москве всяких чинов с выборными людми изо всех городов и царствующего града Москвы со всякими жилецкими людьми и говорили и советовали все общим советом, ково на Московское государство обрати государем царем, и говорили о том многое время, и приговорив и усоветовав все единым и невозвратным советом и с совету своего всего Московского государства всяких чинов люди принесли к нам митрополиту, и архиепископом, и епископом и ко всему освященному собору, и к нам бояром и ко окольничим и всяких чинов людем, мысль свою порознь»[765]. Это и есть описание того самого собора, изменившего русскую историю. Понять происходившее можно лишь раскрыв, что стоит за каждой из этикетных формул текста грамоты. Очевидно только, что собор продолжался долго, разные чины — московские и городовые дворяне, гости, посадские люди и казаки — должны были сформулировать свое единое мнение («мысль»). Такая практика соответствовала порядку заседаний земских соборов позднейших десятилетий. Важной, но не раскрытой до конца является ссылка на то, что решение принималось «со всякими жилецкими людми» из Москвы. Отдельно упомянутое участие московского «мира» в событиях отнюдь не случайно и является дополнительным свидетельством об его вторжении в дела царского избрания. Подтверждение этому содержится в расспросных речах в Новгороде в 1614 году стольника Ивана Ивановича Чепчугова (и еще двух московских дворян). По словам Ивана Чепчугова, который воевал в земском ополчении и как стольник должен был участвовать в деятельности земского собора, казаки и чернь «с большим шумом ворвались в Кремль» и стали обвинять бояр, что они «не выбирают в государи никого из здешних господ, чтобы самим править и одним пользоваться доходами страны». Сторонники Михаила Романова так и не отошли от Кремля, пока «дума и земские чины» не присягнули новому царю[766].

Еще один рассказ о царском выборе содержит «Повесть о земском соборе 1613 года». Согласно этому источнику, 21 февраля бояре придумали выбирать царя жребием из нескольких кандидатур (заимствованная из церковного права процедура выбора, по которой в XVII веке избрали одного из московских патриархов). Все планы смешали приглашенные на собор казачьи атаманы, обвинившие высшие государственные чины в стремлении узурпировать власть: «Князи и боляра и все московские вельможи, но не по Божьей воле, но по самовластию и по своей воли вы избираете самодержавна». Имя нового царя Михаила Федоровича на соборе тоже было произнесено в этот день казачьими атаманами, верившими в историю с передачей царского посоха по наследству от царя Федора Ивановича «князю» (так!) Федору Никитичу Романову: «И тот ныне в Литве полонен, и от благодобраго корени и отрасль добрая, и есть сын его князь Михайло Федорович. Да подобает по Божии воли тому державствовать». Ораторы из казаков очень быстро перешли от слов к делу и тут же возгласили имя нового царя и «многолетствовали ему»: «По Божии воли на царствующем граде Москве и всеа Росии да будет царь государь и великий князь Михайло Федорович и всеа Росии!»

Хотя имя Михаила Романова давно обсуждалось в качестве возможного претендента, призыв казачьих атаманов на соборе, поддержанный рядовыми казаками и московским «миром», собравшимися на кремлевских площадях, застал бояр врасплох. «Повесть о Земском соборе 1613 года» сообщает очень правдивые детали о реакции членов боярской думы, считавших, что имя Михаила Романова не будет серьезно рассматриваться на соборе. Не приходится сомневаться, что автор «Повести…» если сам не был очевидцем, то записал все со слов очень информированного человека. Во всяком случае, у читателя этого рассказа об избрании царем Михаила Федоровича возникает эффект присутствия: «Боляра же в то время страхом одержими и трепетни трясущеся, и лица их кровию пременяющеся, и ни един никто же може что изрещи, но токмо един Иван Никитич Романов проглагола: «Тот есть князь Михайло Федорович еще млад и не в полне разуме». Неловкая фраза, выдающая волнение боярина Ивана Романова. Стремясь сказать, что его племянник не столь еще опытен в делах, он вовсе обвинил Михаила в отсутствии ума. Далее последовал примечательный по-своему ответ казачьих атаманов, превративших эту оговорку в шутку: «Но ты, Иван Никитич, стар верстой, в полне разуме, а ему, государю, ты по плоти дядюшка прироженный, и ты ему крепкий потпор будеши». После этого «боляра же разыдошася вси восвояси». Но главный удар получил князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой (обвинения в стремлении к «самовластию», во многом, были обращены именно к нему, как к руководителю правительства «всея земли», по-прежнему решавшему все дела в стране). «Князь же Дмитрей Трубецкой, — пишет о нем автор «Повести о земском соборе 1613 года», — лице у него ту и почерне, и паде в недуг, и лежа много дней, не выходя из двора своего с кручины, что казны изтощил казаком и позна их лестны в словесех и обман»[767]. После этого становится понятным, почему подписи князя Дмитрия Трубецкого нет на грамотах, извещавших города о состоявшемся избрании нового царя[768].

Таким образом, соборное заседание 21 февраля 1613 года завершилось тем, что все чины согласились на кандидатуре Михаила Романова и «приговор на том написали и руки свои на том приложили». Решающим обстоятельством стало все-таки родство будущего царя с прежней династией. Извещая об этом митрополита Ефрема, не удержались от «подправления» генеалогических аргументов: «И по милости Божией и Пречистыя Богородицы и всех святхы молитвами совет наш и всяких чинов людей во едину мысль и во едино согласие учинилась на том, чтоб быти на Московском государстве государем царем и великим князем всеа России благословенной отрасли блаженный памяти великого государя царя и великого князя Иоанна Васильевича все Росси самодержца и великие государыни царицы и великие княгини Анастасии Романовны внуку, а великого государя царя и великого князя Федора Ивановича всеа России по материю сродству племяннику Михаилу Федоровичу Романову Юрьева». Легкое расхождение с действительностью степени родства Михаила Романова с царями Иваном Грозным и Федором Ивановичем было уже не существенным. Нужнее оказалась объединяющая идея, связанная с возвратом к именам прежних правителей. Юноша Михаил Романов в 1613 году все равно мог лишь символически объединять прошлое с настоящим в сознании современников Смутного времени. Главное было обозначить другое, о чем сообщалось в первых грамотах об избрании на царство Михаила Федоровича: «ни по чьему заводу и кромоле Бог его, государя, на такой великой царский престол изобрал, мимо всех людей»[769].

Одного соборного «приговора», принятого 21 февраля 1613 года, было еще не достаточно для того, чтобы сразу передать власть новому царю, к тому же отсутствующему в столице и не знавшему о состоявшемся избрании. Правительство «совета всея земли» продолжало действовать и принимать решения и выдавать грамоты от имени бояр князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и князя Дмитрия Михайловича Пожарского вплоть до 25 февраля[770]. Только с 26 февраля, по наблюдению Л.М. Сухотина, раздачи поместий и назначения окладов служилым людям стали производиться «по государеву указу»[771]. Основанием для такого перехода власти было еще одно соборное решение 24 февраля о посылке к Михаилу Федоровичу «на Кострому в вотчину его царского величества» представителей «всей земли» и принятии присяги новому государю. Об этом рассказывала грамота казанскому митрополиту Ефрему, подготовленная 22 февраля, а отправленная после 25 февраля. События в Москве менялись, буквально, по часам, и постановление о присяге было принято в тот момент, когда готовилось другое посольство членов собора «к великому господину к Ефрему митрополиту и ко всем людям Казанского государства». В казанской грамоте, написанной в дни избирательного собора, его состав перечислен самым полным образом, в отличие от источников более позднего времени, когда, «волостные крестьяне» и другие категории выборных скрывались под общим названием «всяких чинов люди»: «И в те поры пришли к нам, ко властем, на собор, бояре, и околничие, и чашники, и столники, и стряпчие, и дворяне болшие, и дворяне думные, и приказные люди, и дворяне из городов, и жильцы, и дети боярские, и головы стрелецкие, и гости торговые, и атаманы, и казаки, и стрельцы, и пушкари, и затинщики, и всякие служилые и жилецкие люди, и всего Московского государства и из городов всяких чинов люди, и волостные крестьяня от Литовские, и от Крымские, и от Немецкие украины, Заволских и Поморских и северных всех городов, московские жильцы, черные всякие люди с женами и с детьми и с сущими младенцы и били челом, чтобы нам послати к нему, великому государю, вскоре и молити его, великого государя, чтобы он, великий государь, подвиг свой учинил в царствующий град Москву на свой данный ему от Бога царский престол, а без него бы ему, великому государю, крест целовати»[772]. 24 февраля снова повторилось то же, что было три дня назад, когда казаки и московский «мир» вмешались в ход соборных заседаний. Отражением этого является упоминание в «Повести о Земском соборе 1613 года» о том, что казаки едва ли не силой заставили бояр целовать крест Михаилу Федоровичу. Именно казаки оказались больше всего заинтересованными, чтобы уже не случилось никакого поворота и произошло воцарение Михаила Романова, на выборе которого они так настаивали: «Боляра же умыслиша казаком за государя крест целовать, из Москвы бы им вон выехать, а самим креста при казаках не целовать. Казаки же ведающе их умышление и принудиша им, боляром, крест целовать. И целоваша боляра крест. Также потом казаки вынесоша на Лобное место шесть крестов, и целоваша казаки крест, и прославиша Бога вси»[773].

В официальных источниках, выпущенных от имени собору конечно, о принудительной присяге бояр не говорилось ни слова. Наоборот, в грамоте в Казань и в другие города подчеркивалось, что целованье креста совершается «по общему всемирному совету» и «всею землею». Однако острое неприятие некоторыми боярами и участниками избирательного собора (в том числе временными управителями государства князем Дмитрием Трубецким и князем Дмитрием Пожарским) кандидатуры Михаила Романова было известно современникам. В начале 1614 года в Новгороде сын боярский Никита Калитин рассказывал о расстановке сил при избрании царя Михаила Федоровича: «Некоторые князья, бояре и казаки, как и простые люди, знатнейшие из них — князь Иван Никитьевич Юрьев, дядя выбранного теперь великого князя, князь Иван Голицын, князь Борис Лыков и Борис Салтыков, сын Михаила Салтыкова, подали свои голоса за Феодорова сына и выбрали и поставили его своим великим князем; они теперь очень держатся за него и присягнули; но князь Дмитрий Пожарский, князь Дмитрий Трубецкой, князь Иван Куракин, князь Федор Мстиславский, как и князь Василий Борисович Черкасский, твердо стояли против и не хотели соглашаться ни на что, что другие так сделали. Особенно князь Дмитрий Пожарский открыто говорил в Москве боярам, казакам и земским чинам и не хотел одобрить выбора сына Феодора, утверждая, что как только они примут;го своим великим князем, недолго сможет продолжаться порядок, но им лучше бы стоять на том, что все они постановили раньше, именно не выбирать в великие князья никого из своих одноплеменников»[774]. Позиция князя Дмитрия Пожарского была понятна, он должен был продолжать придерживаться договоренностей своего земского правительства о призвании королевича Карла-Филиппа. Сейчас уже трудно определенно сказать когда наступил поворот в воззрениях князя Пожарского, но бесспорно, что кандидатура Михаила Романова утверждалась в острейшей политической борьбе. Этим и были вызваны рассказы о том, что бояр приходилось принуждать принимать присягу.

Между 21 и 25 февраля могли возникнуть еще другие разговоры об ограничительной записи, которую бояре хотели взять с молодого царя, по образцу царя Василия Шуйского. Этот бродячий сюжет об ограничении самодержавия Михаила Романова обычно с сочувствием обсуждается в либеральной историографии (и не только в ней, судя, по позиции В.О. Ключевского), но с негодованием отвергается монархистами. Основа споров лежит в каком-то неясном предании о выдаче «писма» царем Михаилом Федоровичем, зафиксированном подьячим Григорием Котошихиным во второй половине XVII века: «Как прежние цари после Ивана Васильевича обираны на царство; и на них были иманы писма, что им быть не жестоким и непалчивым, без суда и без вины никого не казнити ни за что, и мыслити о всяких делах з бояры и з думными людми сопча, а без ведомости их тайно и явно никаких дел не далати»[775]. Сложные обстоятельства появления записки беглого подьячего в Швеции, составлявшего своеобразный отчет для королевской канцелярии об образе и порядке управления Московского государства при царе Алексее Михайловиче, заставляют с настороженностью отнестись к этому известию. Григорий Котошихин передавал впечатление людей своей эпохи о давно миновавших временах. В таком же публицистическом контексте обвинений «сильным людям» находится известие о «роте» (присяге), которую выманили у молодого царя Михаила Романова в Псковской летописи. Существуют более поздние свидетельства Ф.И. Стралленберга и В.Н. Татищева об ограничительной записи Михаила Федоровича, но они явно вторичны и больше связаны с событиями времен Верховного тайного совета и подготовки «кондиций», разорванных императрицей Анной Иоанновной в 1730 году[776]. Даже копии текста этой записи не существует, как и нет свидетельств о том, что она выполнялась. Прав С.Ф. Платонов, после пересмотра всех источников, связанных с этой темой, заметивший, что «сама боярская дума в момент избрания Михаила, можно сказать не существовала и ограничивать в свою пользу никого не могла»[777]. Однако Л.М. Сухотин в своих заметках, адресованных «будущему исследователю избирательного собора 1613 года», оставлял возможность для продолжения полемики. Он предполагал посвятить специальную работу «деятельности московских правительств 121 года, так называемого земского, действовавшего накануне избрания царя, и царского, его сменившего». Выход в свет известной работы П.Г. Любомирова о нижегородском ополчении остановил его намерения и Л.М. Сухотин ограничился всего лишь несколькими наблюдениями (зато входящими в золотой фонд историографии этой темы). Л.М. Сухотин считал, что «подобная запись была желательна не только сходившим со сцены правителям, долго упорствовавшим против избрания Михаила, но и многим членам думы, и притом в своей среде весьма влиятельным, как князья Мстиславский, Голицын, И.С. Куракин, тоже бывшими противниками избрания Михаила»[778].

Присяга царю Михаилу Федоровичу началась с 25 февраля и с этого времени происходит смена власти. В города были направлены первые грамоты, сообщавшие об избрании Михаила Федоровича, а к ним прилагались крестоцеловальные записи. В текст присяги включили отказ от всех других возможных претендентов, обязывая всех служил «государю своему, и прямить и добра хотеть во всем безо всякие хитрости»[779]. Грамота московского земского собора рассылалась от имени Освященного собора во главе с митрополитом Кириллом, состоявшего из епархиальных и монастырских властей и «великих обителей честных монастырей старцев, которые собраны для царского обирания к Москве». Все остальные чины были лишь перечислены по порядку. И это в случайно. Строго говоря, в те дни только Освященный собор мог восприниматься как созванный с достаточно полным представительствам (за исключением митрополита Ефрема). Все другие депутаты, а также просто оказавшиеся в Москве люди, обращались именно к этому церковному собору, освящавшему выборы царя. Грамоты в города отправляли, обращаясь прежде всего тоже к местному освященному собору, а потом к воеводам, уездным дворянам и детям боярским, стрельцам, казакам, гостям, посадским и уездным «всяким людям великого Московского государства».

Из Москвы напоминали о «пресечении царского корени» и о временя, наступившем после сведения с престола царя Василия Шуйского: «по общему земскому греху, а по зависти дияволи, многие люди его государя возненавидели, и от него отстали; и учинилась в Московском государстве рознь». Далее, коротко напоминая о договоре с гетманом Жолкевским, об «очищении» Москвы от польских и литовских людей переходили с главному — царскому выбору. Здесь в грамотах могли быть нюансы, так как некоторые города, несмотря на все просьбы, так и не прислали своих представителей «для государского обиранья». Теперь им напоминали об этом, и сообщали повсюду о том, что «выборные люди» из Замосковных. Поморских л Украинных городов уже давно съехались и живут в Москве «долгое время». Общее мнение, сложившееся в это время, что «без государя Московское государство ничем не строитца, и воровскими заводы на многие части разделяетца, и воровство многое множитца». Описывая перечень кандидатур, обсуждавшихся на земском соборе (и мы со всего собору и всяких чинов выборные люди о государском обиранье многое время мыслили»), объясняли, почему отказались от «литовского л свинского кораля и их детей», писали о принятом решении «Маринки и сына ея на государство не хотети». Так, по принципу отрицания, родилось решение выбрать «государя из московских родов, кого Бог даст». По общему же мнению такой кандидатурой и был Михаил Федорович, избрание которого на русский престол состоялось 21 февраля. Новому царю целовали крест в том, чтобы ему «служите и прямите и с недруги его государьскими и с неприятели государства Московского с полскими и с литовскими и с неметцкими людми, и с татары, и с изменники, которые ему государю служите не учнут, битися до смерти». В конце грамоты об избрании Михаила Федоровича призывали петь многолетие и проводить «молебны з звоном» о здоровье нового царя и об успокоении в стране: «и християнское бы государство мирно и в тишине и во благоденьствии устроил».

В одной из грамот — на Двину сохранились рукоприкладства, позволяющие увидеть, кто тогда мог представительствовать от имени земского собора. Это были (по порядку) митрополит ростовский и ярославский Кирилл, архиепископ суздальский и тарусский Герасим, архиепископ рязанский Феодорит, епископ коломенский и каширский Иосиф, боярин князь Федор Иванович Мстиславский, боярин Федор Иванович Шереметев, боярин князь Иван Семенович Куракин и, на боярском месте, князь Дмитрий Михайлович Пожарский (подпись князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого, как уже упоминалось, отсутствует). Дальше шли подписи окольничих князя Данила Ивановича Мезецкого, Никиты Васильевича Годунова, Федора Васильевича Головина, князя Ивана Никитича Меньшого-Одоевского, боярина Андрея Александровича Нагого и Леонтия Ладыженского. «И вместо выборных людей» подписались дьяки московских приказов Дорога Хвицкой, Семен Головин, Иван Ефанов и другие, в том числе служивший «при Литве» на новом Земском дворе Афанасий Царевский. Среди рукоприкладств подписи дворян Торжка, Рязани, Одоева, Усложны Железопольской и Мценска. Грамоту на Двину 25 февраля подписали также бывшие в Москве монастырские власти и посадские люди из Вологды, торопецкий стрелецкий сотник. О ком-то из них отмечено, что он «выборный человек», а о других этого не сказано. На соборные заседания в столице, видимо, могли сходиться люди, по случайному представительству от разных городов и уездов. Поэтому в грамоте говорилось об общей радости «выборных и не выборных людей» по случаю избрания в цари Михаила Романова[780].

Однако в Московском государстве оставалось пока немало мест, где не признавали решения избирательного земского собора о выборе в цари Михаила Федоровича. Самая большая опасность продолжала исходить от еще одного казачьего претендента — сына Марины Мнишек царевича Ивана Дмитриевича. В это время они находились вместе с Иваном Заруцким в Епифани, в верховьях Дона. Сразу после избрания Михаила земский совет направил туда с грамотами трех казаков из полка князя Дмитрия Трубецкого — Ваську Медведя, Тимошку Иванова и Богдашку Твердикова. Что из этого получилось они рассказали сами в своей челобитной: «Как, государь, всею землею, и все ратные люди целовали крест на Москве тобе госуд арю, посылоны мы с Москвы от твоих государевых бояр и ото всей земли к Заруцкому. И как мы холопи твои приехали на Епифань к Заруцкому з боярскими и з земскими грамотами, и Заруцкой нас холопей твоих подавал за крепких приставов и переграбил донага, лошеди и ружье и платье и деньженка все пограбил. И из-за приставов, государь, нас холопей твоих переграбленных душею да телом отпустил з грамотами к Москве к твоим госуд аревым бояром и ко всей земле»[781]. О содержании и стиле переписки «совета всея земли» с мятежным казачьим атаманом можно только догадываться, судя по всему, ему было предложено (как это будет еще раз сделано позднее в 1614 году, когда Заруцкий окажется в Астарахани) отказаться от поддержки претензий Марины Мнишек на царские регалии для своего сына. Однако Иван Заруцкий уже перешел грань, отделяющую борца за «правильного» претендента от обыкновенного грабителя, что вскоре он и докажет своим походом на тульские и орловские города — Крапивну, Чернь, Мценск, Новосиль, Ливны, сжигая крепости, «высекая» людей и с особым ожесточением разоряя поместья выборных представителей, находившихся в Москве при избрании Михаила Федоровича[782]. В одной из челобитных начала царствования Михаила Романова, поданной сыном боярским из Соловы Афанасием Лопатиным, говорилось о действиях Ивана Заруцкого: «Отца, государь, моего и мать и брата Заруцкий побил и нас разорил совсем без остатка за то, что отец мой был на Москве для твоего царского обирания и с Москвы послан на Крапивну с твоими царскими грамоты»[783].

Присяга царю Михаилу Федоровичу началась, когда еще не было получено его согласие занять престол. Вспомним, что даже Борис Годунов, всю жизнь шедший к «высшей власти», остановился в эту минуту и не соглашался на принятие царского венца. Что же должен был чувствовать находясь в Ипатьевском монастыре в Костроме, кстати, самым тесным образом связанным с Годуновыми, юноша Михаил Романов, на которого, буквально, обрушилась эта участь, к которой он не стремился и не добивался?

После 25 февраля 1613 года из Москвы собиралось новое посольство — просить о принятии царского престола, только на этот раз оно ехало не на запад — в Смоленск, а в глубь Русского государства — в Кострому. Неслучайное направление дороги, приводившей к концу Смуты. Вместе с именем Романовых люди выбирали возвращение к временам прежних царей и только время должно было показать ошибались они, или нет, в своих намерениях. Посольство составилось в несколько дней, оно представляло земский собор, поэтому его возглавили члены Освященного собора, члены Боярской думы, а в его состав вошли члены Государева двора и выборные люди разных чинов «по списком», выданным боярам. Во главе посольства стояли рязанский архиепископ Феодорит, бояре Федор Иванович Шереметев, князь Владимир Иванович Бахтеяров-Ростовский и окольничий Федор Васильевич Головин. В наказе от избирательного земского собора, выданном послам 2 марта 1613 года, говорилось о том, чтобы ехать им «в Ярославль, или где он, государь будет». Как ясно из доверительной переписки с казанским митрополитом Ефремом, в Москве были хорошо осведомлены, что Михаил Романов находился в тот момент в Костроме. Однако по каким-то причинам, указали только приблизительное направление похода.

Посольский наказ давал подробные инструкции боярину Федору Ивановичу Шереметеву и другим членами посольства, как они должны приветствовать царя Михаила Федоровича (о «многолетном здоровий спросить») и мать царя инокиню Марфу Ивановну. Архиепископ рязанский Феодорит должен был произнести речь, которая дословно повторяла текст, содержавшийся в грамотах об избрании Михаила Федоровича, отправлявшихся в города 25 февраля. В речи архиепископа снова ссылались на пресечение «царского корени» и «общий земский грех», сделавший возможным обстоятельства, наступившие после сведения с престола царя Василия Шуйского. Впрочем, в ней были небольшие нюансы, содержавшие важные смысловые изменения. Так, про короля Сигизмунда III сказано, что он не просто «обманом завладел Московским государством», а «преступи крестное целованье». Самому Михаилу Романову, целовавшему стольником крест королевичу Владиславу, принимая русский престол, легче было отказаться от своей прежней присяги, так как раньше аналогичную запись нарушила польско-литовская сторона. Еще одно добавление в речи архиепископа Феодорита — о том, как «полских и литовских людей в Москву ввели обманом», тоже напрямую касалось Михаила Федоровича. Конечно, у многих оставался вопрос о поведении царского стольника и других высших чинов Государева двора и Боярской думы в те годы, когда в столице распоряжались чиновники Речи Посполитой. Поэтому архиепископ Феодорит напоминал, что польско-литовские люди «бояр захватили в Москве силно и иных держали за приставы». Участь пленника миновала стольника Михаила Романова, а по освобождении Москвы мать увезла его из Москвы в свои родовые костромские земли. Напоминание о тяжелой участи некоторых русских осадных сидельцев снимало неуместные вопросы о том, кто и где был, когда освобождали Москву.

Речь архиепископа Феодорита сообщает и новые данные о порядке созыва земского собора и его цели «обрать» царя, «кого Бог даст и кого всею землею оберут». Для этого из городов звали «лутчих людей», которые должны были приехать в Москву, «взяв у всяких людей о государском обиранье полные договоры». Далее «из городов власти и выборные лутчие люди к Москве съехалися, и о государском обиранье мыслили многое время», в результате чего было принято решение, «чтоб на Московское государство обрати государя из московских родов». Если в грамотах об избрании Михаила Федоровича говорилось: «многие соборы у нас были», то для речи обращенной к царю, поправили текст, внеся другой смысл: «и о государеве обиранье Бога молили в соборне по многие дни». 21 февраля состоялось решение об избрании «праведного корени блаженные памяти великого государя царя и великого князя Федора Ивановича всеа Русии племянника, тебя, государя Михаила Федоровича».

Послы земского собора, приехавшие в Кострому, в своих речах, обращенных к царю, приглашали его приехать в Москву и рассказывали о начавшейся присяге, которую уже приняли «на Москве бояре, и околничие и всяких чинов люди». Послы сообщали также, что «изо многих городов» уже писали о том, что присяга проходит вполне успешно, но это было все-таки преувеличение. Когда 2 марта они выезжали из Москвы, сведения о ходе присяге новому царю Михаилу Федоровичу в городах просто не успели дойти до столицы. Одно из первых свидетельств было прислано в Москву только 4 марта из Переславля-Рязанского, где воевода Мирон Вельяминов привел к крестному целованью местных дворян и жителей города, а также свияжский детей боярских и несколько тысяч казанских служилых татар, воевавших под его началом против Ивана Заруцкого. Правительство земского собора во главе с митрополитом Кириллом поспешило отправить известие об этом вместе с подлинником грамоты царю Михаилу Федоровичу в Кострому, но это уже было после отъезда посольства к царю[784].

Дорога от Москвы до Костромы заняла у послов Земского собора больше десяти дней, и они оказались там «в вечерню» 13 марта (ровно год спустя после прихода в Кострому нижегородского ополчения князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина). Крестный ход к Михаилу Романову, находившемуся в Ипатьевском монастыре, был назначен на 14 марта. Еще только светало, когда все собрались на костромскую соборную площадь. После молебна в Успенском соборе Костромы, участники Земского собора взяли принесенные из Москвы образы московских чудотворцев Петра, Алексея и Ионы, а костромичи вынесли особо чтимый ими чудотворный образ Федоровской иконы Божьей Матери[785]. Процессия двинулась крестным ходом через весь город в Ипатьевский монастырь. «С третьяго часа дни и до девятого часа неумолчно и неотходно» молили послы и все собравшиеся люди Михаила Романова и инокиню Марфу Ивановну, чтобы они согласились принять царский престол. Отказываясь «с великим гневом и со слезами» от такой участи, будущий царь ждал того же, что и собравшиеся вокруг него — подтверждения своей «богоизбранности». Михаил Романов уже никак не мог следовать собственным желаниям, видя перед собою множество коленопреклоненных людей, но он должен был убедиться, что все происходящее было не обычным человеческим выбором. Когда царь Михаил Федорович впервые обратится с посланием в Москву к Земскому собору и боярам, он напишет об этих решающих часах: «И мы, для чюдотворных образов пречистыя Богородицы и московских чюдотворцов Петра и Алексея и Ионы, за многим молением и челобитием всего Московского государства всех чинов людей пожаловали, положилися на волю Божию и на вас, и учинилися государем царем и великим князем всеа Русии, на Владимерском и на Московском государстве и на всех великих государствах Росийскаго царствия, и благословение от Феодорита архиепископа резанского и муромскаго и ото всего освященнаго собора и посох приняли. А сделалося то волею Божиею и Московского государства всех вас и всяких чинов людей хотением, а нашего на то произволения и хотения не было»[786]. За строкою этих документов остались чувства матери инокини Марфы Ивановны, с неподдельным страхом опасавшейся потерять сына, которому вместе с царским венцом вручали разоренную и мятущуюся державу, совсем не успокоившуюся из-за многочисленных междоусобиц.

Костромское посольство исполнило свою миссию и немедленно составило грамоту в Москву, где извещало митрополита Кирилла и весь Земский собор о согласии царя Михаила Федоровича принять царский престол. Грамоту от послов боярина Федора Ивановича Шереметева и архиепископа Феодорита поручили отвезти дворянину Ивану Васильевичу Усову и зарайскому протопопу Дмитрию. В руках этих гонцов на короткое время оказалась не просто грамота, они должны были известить столицу об окончании Смуты. В Москве целый месяц с 24 февраля, когда было решено отправить посольство в Кострому и до 24 марта, когда было объявлено об успехе земского посольства, никто ничего не знал о том, когда новый царь Михаил Федорович появится в Москве.

Было навечерие праздника Благовещения[787], когда в Москве объявили о приезде гонцов из Костромы с долгожданными вестями о согласии Михаила Романова, принявшего царский престол от послов земского собора. Такое совпадение с великим церковным праздником не могло считаться случайным и получение известия именно в этот день восприняли как еще один важный знак. Все люди, собравшиеся в тот момент для праздничной молитвы в Успенской соборной церкви Кремля, «руце на небо воздев» благодарили Бога, «яко едиными усты», за то, что дожили до этого дня.

Благовещенская лазурь 1613 года дала надежду: нa то, что Смутному времени пришел конец, но должно было смениться еще много дней и ночей, чтобы мучительная историческая полоса в жизни целого поколения людей навсегда стала одним воспоминанием.