Мo Yan

POW!

2003

– Десять лет назад, раннее зимнее утро. Десять лет назад, раннее зимнее утро – что это было за время? Сколько лет тебе было? – спросил, открыв глаза, премудрый монах Лань. Он много бродил по белу свету, где только не побывал. Временным пристанищем ему стал небольшой заброшенный храм. Голос его доносится словно из мрака глубокой пещеры, и я невольно содрогаюсь, хотя на дворе седьмой месяц, жарко и душно.

– Это был тысяча девятьсот девяностый год, наимудрейший, мне было тогда десять лет, – отвечаю я негромким бубнящим голосом, с такой, как обычно, интонацией. Дело происходит в храме Утуна,[1] что стоит между двумя оживлёнными городишками. Говорят, деньги на его постройку дали предки нашего деревенского старосты, почтенного Ланя. Рядом дорога с оживлённым движением, но заходят сюда возжечь благовония редко, как говорится, в воротах можно ставить сети на воробьёв, внутри пыль и затхлость. В проёме окружающей храм стены (он словно нарочно здесь проделан) разлеглась на животе женщина в зелёном жакете с красным цветком за ухом. Видно лишь пухлое, как фэньтуань,[2] лицо и белая рука, на которую она опирается подбородком. В лучах солнца кольцо у неё на пальце отбрасывает режущие глаз блики. Глядя на неё, я вспоминаю большой, крытый черепицей дом у нас в деревне, который до освобождения принадлежал крупному помещику из семьи Лань, а потом в нём размещалась начальная школа. По многим преданиям и вызываемой ими игре воображения, такая женщина в третью стражу после полуночи обычно входит в этот ветхий, годами не знавший ремонта дом и выходит из него с громким воплем, от которого аж мороз по коже. Мудрейший восседает с прямой спиной и безмятежным выражением лица, как у дремлющей лошади, на ветхом круглом молитвенном коврике перед полуосыпавшимся от времени изваянием Утуна. В руках у него алые чётки, его кашья[3] из разноцветных лоскутов, кажется, сшита из промокшей под дождём тонкой бумаги и может в любой момент распасться на кусочки. На ушах мудрейшего полно мух, однако на выбритой до блеска голове и лоснящемся лице нет ни одной. Во дворе растёт большое дерево гинкго,[4] из ветвей которого доносится птичий щебет, иногда перебиваемый кошачьим мяуканьем. Это пара диких котов – он и она, – дремавшие в дупле, принимаются ловить сидящих на ветках птиц. До храма доносится довольный кошачий вопль, за ним – жалобное птичье чириканье, а потом – хлопанье крыльев разлетевшейся в испуге стаи. Не то чтобы я почуял запах крови, скорее подумал о нём; и птиц, разлетевшихся кто куда, и кровь, замаравшую ветви, я не видел – лишь представил. А в этот момент кот, зажав истекающую кровью добычу в лапах, заигрывал с бесхвостой кошкой. Из-за отсутствия хвоста она на треть смотрелась как кошка, а в остальном походила на жирного кролика. Ответив мудрейшему, жду дальнейших вопросов, но не успеваю договорить, как глаза у него закрываются, и от этого даже возникает ощущение, что недавно заданный вопрос мне лишь почудился, что раскрытые в тот миг глаза мудрейшего и его вдохновенный взгляд – лишь плод моей фантазии. Глаза его полуоткрыты, из ноздрей примерно на цунь[5] торчат два пучка чёрных волос, они чуть подрагивают, как хвост сверчка. Я смотрю на эти волоски и вспоминаю, как десять с лишним лет назад староста нашей деревни Лао Лань на удивление маленькими ножницами подстригал себе волосы в носу. Почтенный Лань – потомок рода Ланей, среди его предков было немало выдающихся деятелей. При династии Мин один вышел в цзюйжэни.[6] При Цинах был членом академии Ханьлинь.[7] Во времена Республики был и генерал. А после Освобождения выявилась целая группа выступавших против революции помещичьих элементов. После того как перестали вести классовую борьбу, немногие из оставшихся отпрысков рода Лань мало-помалу распрямляли спины, вот почтенный Лань, продолжатель рода, стал у нас в деревне старостой. Я в детстве не раз слышал, как почтенный Лань горестно вздыхал: «Эх, с каждым поколением всё хуже и хуже!» Слышал я, и как сетовал деревенский грамотей старина Мэн: «Эх, чем дальше, тем хуже. Не заладился фэншуй семьи Лань». Старина Мэн в молодые годы пас скотину этой семьи и знал, в какой роскоши они тогда жили. «Ты, мать твою, и волоска предков не стоишь!» – говаривал он, бывало, тыча пальцем в спину Лао Ланя. Частичка пепла, похожая на тополиный пух ранней весной, плавно опустилась из сумрака храма на бритую голову мудрейшего. Потом ещё одна, словно родная сестричка первой, тоже похожая на тополиную пушинку весной, источая слабое дыхание времени, словно тайно заигрывая, плавно опустилась на его голову. Из-за двенадцати ярко выделяющихся и расположенных в строгом порядке шрамов она смотрелась очень величественно. Такие метки составляли гордость настоящего монаха, так что когда-нибудь на моей голове тоже будет двенадцать таких шрамов.[8] Мудрейший, прошу выслушать мой дальнейший рассказ…

В нашем высоком доме с черепичной крышей мрачно и влажно на стенах красивым узором лежит иней, он выступает крупинками мелкой соли даже там, куда поднимается во сне моё дыхание. Мы переселились сюда в начале зимы,[9] сразу как возвели кровлю, ещё штукатурка не высохла. Мать вставала, а я с головой закутывался одеялом, чтобы укрыться от холода, режущего, словно лезвие ножа. С тех пор, как отец сбежал с Дикой Мулихой, мать прикладывала все силы, завела дело и через пять лет, которые пролетели как один день, трудом и смекалкой накопила денег и возвела дом с черепичной крышей – самый высокий, самый большой и самый внушительный в деревне. Когда речь заходила о матери, все деревенские отзывались о ней с почтением, расхваливали на все лады, говорили, какая она молодец, но при этом никогда не забывали пройтись насчёт отца. Мне было пять лет, когда он спутался с женщиной по прозвищу Дикая Мулиха, имевшей в деревне недобрую славу, и сбежал с ней неизвестно куда.

– Во всём благое предопределение, – пробормотал мудрейший словно во сне, как бы показывая, что он внимательно слушает мой рассказ, хоть глаза его и закрыты.

Женщина в зелёном жакете с красным цветком за ухом так и лежит в проёме стены. Она меня завораживает, но не знаю, понимает ли она это. Дикий котище с птичкой изумрудного цвета в зубах проходит перед воротами храма, как охотник на тигра, красуется со своей добычей перед толпой. Подойдя к воротам, он на минуту останавливается и, склонив голову, заглядывает и них; выражение его морды – как у любопытного школьника…

Прошло пять лет, подлинных известий не было, а вот слухи об отце и Дикой Мулихе время от времени прибывали, как тихоходные составы на маленькую железнодорожную станцию, где скотину выгружают, и затем желтоглазые барышники неспешно гонят её в нашу деревню. Там они продают её мясникам – наша деревня специализировалась на забое скота – слухи порхали над деревней, как серые пташки. Говорили, что отец утащил Дикую Мулиху в глухие леса северо-востока, построил хижину из берёзовых стволов, возвёл большую печку, в которой весело полыхали сосновые дрова, крыша хижины покрыта снегом, на стенах развешаны связки красного перца, со стрех свешиваются хрустальные сосульки. Днём они охотились и копали женьшень, вечерами варили в печке мясо косуль. Я представлял себе, как багровые блики пламени ложатся на лица отца и Дикой Мулихи, будто размалёванные красным. По другим слухам, отец с Дикой Мулихой сбежал аж во Внутреннюю Монголию, днём разъезжал на рослом скакуне, накинув просторный монгольский халат, распевая мелодичные пастушеские песни и озирая стада коров и овец на бескрайних степных просторах; вечером забирался в юрту, разжигал костёр из кизяков, подвешивал над ним железный котёл, варил в нём баранину, мясной аромат щекочет ноздри, они едят мясо и пьют крепчайший чай с молоком. В моём воображении глаза Дикой Мулихи поблёскивают в свете костра словно два чёрных самоцвета. Рассказывали также, что они тайком перебрались через границу в Корею и в одном красивом приграничном городке открыли ресторан. Днём лепили пельмени и раскатывали тесто для лапши корейцам, и к вечеру когда ресторан закрывался, варили котёл сабачатины, открывали бутылку водки, каждый с собачьей ногой и руке, два человека – две собачьих ноги, в котле оставалось ещё две, которые, распространяя соблазнительный аромат ждали своей очереди. Я представлял себе, как они сидят каждый с собачьей ног ой в руке, чашкой водки в другой, глоток за глотком попивают водку и закусывают собачатиной, и набитые щёки выпирают, как блестящие от жира кожаные мешочки… Думаю, наевшись и напившись, они, конечно, заключали друг друга в объятия и занимались этим делом – глаза мудрейшего сверкнули, уголки рта дёрнулись, он вдруг громко хохотнул, потом неожиданно умолк: так от яростного удара колотушки по поверхности гонга дрожит в воздухе переливами громкий и чистый звук. Сердце моё затрепетало, в глазах зарябило. Было непонятно, даёт ли он этим странным смешком знак продолжать или велит остановиться. «Нужно быть честным перед людьми, – подумал я, – тем более нужно говорить всё без утайки перед лицом мудрейшего». Женщина в зелёном так и лежала там всё в той же позе, лишь вдобавок забавлялась тем, что пускала слюну. Она напускала одну за другой маленькие лужицы слюны, покачиваясь, слюна разлеталась в солнечном свете, а я пытался представить, каковы эти лужицы на вкус – скажем -

Прижавшись друг к другу измазанными в масле губами, да ещё безостановочно рыгая, они распространяют запах мяса по юрте, по маленькой лесной хижине, по маленькому корейскому ресторанчику. Потом помогают друг другу снять одежду, оголив тела. Тело отца я хорошо знаю – летом он часто носил меня на реку купаться, а тётю Дикую Мулиху видел только раз, да и то мельком. Но успел разглядеть как следует. Её тело, с виду гладкое, сочно-зелёное, поблёскивало при свете фонаря. Даже мои руки, руки маленького мальчика, тянулись к ней – попытаться погладить, если она не отвесит тумака, конечно, погладил бы как следует. Какое, интересно, при этом ощущение? Обжигающего холода или пышущего жара? Правда, хотелось знать, но я не знаю. Я не знаю, отец знает. Его руки тут же принялись гладить тело Дикой Мулихи, гладить её зад, груди. Руки отца смуглые, а зад и груди тёти Дикой Мулихи – белые, поэтому руки отца казались мне жестокими, разбойничьими, они будто воду из зада и грудей тёти Дикой Мулихи выжимали. Тётя Дикая Мулиха постанывала, её глаза и губы сверкали, глаза и губы отца тоже. Заключив друг друга в объятия, они катались по тюфяку из медвежьей шкуры, кувыркались на горячем кане, «пекли блины» на деревянном полу. Поглаживали друг друга руками, покусывали губами, переплетались ногами, тёрлись друг о друга каждым дюймом кожи… Тёрлись жарко, электризованно, тела стали светиться чем-то тёмно-синим, они сплелись как две большие ядовитые змеи, сверкающие чешуйками. Отец, закрыв глаза, не издавал ни звука, доносилось лишь его хриплое дыхание, а тётя Дикая Мулиха разнузданно орала. Теперь я, конечно, знаю, почему, а тогда я был сравнительно беспорочный, не разбирался в отношениях между мужчинами и женщинами, не понимал, что за представление отец с тётей Дикой Мулихой устроили.

– Братец любимый… – доносились хриплые вопли тёти Дикой Мулихи. – Ой, умру через тебя… Ой, умру…

Сердце моё бешено колотилось, я не понимал, что будет дальше. В душе я не боялся, но всё же был напряжён и взволнован, словно отец с тётей Дикой Мулихой, а в том числе и я, сторонний наблюдатель, совершали преступное деяние. Я видел, как отец опустил голову и накрыл своим ртом губы тёти Дикой Мулихи и, таким образом, поглотил почти все её вопли. Через уголки его губ проскальзывали лишь некоторые незначительные фрагменты звуков – я украдкой глянул на наимудрейшего, желая понять, какую реакцию может вызвать в нём моё подробное описание секса. Он оставался невозмутимым, лицо вроде бы чуть порозовело, а вроде таким и было с самого начала. Я подумал, что следует вовремя остановиться, хоть я уже и постиг мирскую суету и повествую об отце и матери, словно они жили в глубокой древности.

Не знаю, то ли запах мяса их привлёк, то ли крики отца и тёти Дикой Мулихи – из темноты высыпала целая ватага детей, они собрались вокруг монгольской юрты, пробрались к дверям маленькой лесной хижины и, задрав зады, стали заглядывать через щели внутрь. Потом я представил, что появился волк, да не один, а целая стая – на запах мяса, что ли? С появлением волков дети разбежались. Их маленькие неуклюжие силуэты вперевалку устремились по снегу, а позади оставались отчётливые следы. Волки уселись рядом с юртой отца и тёти Дикой Мулихи и жадно щёлкали зубами. Я переживал, что они располосуют эту юрту, прогрызут тонкий слой дерева, ворвутся туда и сожрут их обоих, но у волков такого и в мыслях не было. Они восседали вокруг монгольской юрты и маленькой деревянной хижины словно свора преданных охотничьих собак… За ветхой стеной, окружающей дворик храма, пролегает широкая дорога в бренный мир, туда, за обвалившийся от воздействия стихий и ног праздношатающихся провал в стене, за разлёгшуюся в этом провале женщину – в тот момент она расчёсывала густые волосы, положив красный цветок рядом на стену. Склонив шею, она раз за разом с силой проводила по волосам перед грудью красным гребнем. Проделывала она это чуть ли не отчаянными движениями, и сердце моё всякий раз сжималось, я переживал за эти красивые волосы, в носу свербило, почти наворачивались слёзы. «Вот бы она могла позволить мне расчесать её, – думал я, – я бы делал это самым нежным, самым терпеливым образом, ни один волосок у меня не поранился бы и не сломался, даже если в волосах у неё полно жуков и пауков, даже если там свили гнёзда и вывели птенцов пичуги малые». Я вроде бы увидел на её лице выражение какой-то досады, у большинства женщин с пышными волосами такое выражение, когда они расчёсываются. Это не то чтобы досада, скорее гордость. Затаившийся где-то в глубине волос тяжёлый запах теперь, без всякого сомнения, бил в нос, отчего голова кружилась, словно напился тягучего выдержанного шаосинского.[10] Было видно, что проезжает мимо по дороге. Перед глазами, словно движущееся гигантское живописное полотно, проскользнул с высоко воздетой стальной рукой кирпично-красный кран. В поле зрения один за другим проплывают двадцать четыре орудийных ствола, поблёскивающих мертвенно-бледным цветом и по форме напоминающих черепахоподобные танки. Подпрыгивая, приблизился небольшой, окрашенный в синий цвет пассажирско-грузовой прицеп: на крыше установлен громкоговоритель, по всему кузову расставлены разноцветные флаги, они колышутся, и на них то появляются, то исчезают большие белые изображения женских лиц с тонкими изгибами бровей и сочно-красными губами. На прицепе стоят с десяток человек в синих футболках и бейсболках, которые хором скандируют: «Народный депутат Ван Дэхоу: только работа, никаких шоу». Но перед храмом их крики вдруг стихают, и разукрашенный прицеп, который теперь смахивает на нарядный гроб, скрывается с моих глаз. Но за стеной в стороне от дороги, на большой лужайке как раз напротив полуразвалившегося храма Утуна непрерывно грохочет большущий экскаватор. Над стеной вокруг храма виднеются его верхняя часть оранжевого цвета и время от времени вздымающаяся вверх стальная рука с хищным ковшом.

Я вам всё говорю, не таясь, мудрейший, нет такого, что я не могу вам сказать. В то время я был бесхитростный подросток, который только и думал о том, чтобы поесть мяса. Дай мне кто ароматную жареную баранью ногу или чашку истекающей жиром свинины, я бы его не задумываясь, отцом родным назвал, или на коленях поклоны отбивал, или то и другое вместе. Сейчас, хотя всё переменилось, если окажетесь в наших местах, стоит лишь упомянуть моё имя – Ло Сяотун, – глаза людей тут же вспыхивают необычным светом, как при упоминании имени Лань Дагуаня, третьего дядюшки Лао Ланя. Почему они так вспыхивают? Потому что в головах людей, словно в книжке-картинке, раскладывались дела прошедших дней, связанные со мной, связанные с мясом. Потому что в головах складной книжкой-картинкой разворачивались сказания, связанные с третьим молодым господином семьи Лань, бедствовавшим на чужбине, переспавшим с тридцатью тысячами девиц, много чего испытавшим. Говорить они особо ничего не говорили, лишь восклицали: «Ах, этот милый, жалкий, ненавистный, достойный уважения, гадкий… Но ведь он, в конце концов, лишь необычный мальчик, помешавшийся на мясе… Эх, этот третий молодой господин Лань, вот уж не разберёшь, каков он, представить невозможно… Вот уж великий смутьян, князь демонов в человеческом образе…»

Случись мне вырасти в какой другой деревне, у меня, может, и не выработалась бы такая неуёмная страсть к мясу, но небесам угодно было, чтобы я вырос в деревне мясников, где куда ни глянь – везде мясо: живое, способное ходить, и лежащее, неспособное ходить, мясо, истекающее свежей кровью и начисто промытое, обработанное серой и необработанное, подержанное в воде и не подержанное, замоченное в формалине и не замоченное, свинина, говядина, баранина, собачатина, а ещё ослятина, конина, верблюжатина… Бродячие собаки в нашей деревне так отъедались на мясных отбросах, что у них шерсть сочилась жиром, мне же мяса не доставалось, поэтому я был худой как щепка. Пять лет мне не доставалось мяса не потому, что мы не могли его себе позволить, а из-за бережливости матери. До того, как отец сбежал, на стенках нашего котла всегда налипал толстый слой жира, а в углу, куда бросали кости, вырастала целая гора из них. Отец мясо любил, а больше всего – свиные головы, и через каждые несколько дней приносил их домой – с бледными щеками и ярко-красными кончиками ушей. Из-за этих свиных голов мать ссорилась с ним, не знаю, сколько раз, даже до драки доходило. Мать, дочь крестьянина-середняка, с детства была приучена к рачительному ведению хозяйства, к тому, чтобы жить по средствам и копить на дом и участок земли. После земельной реформы этот мой упрямый дед по матери наконец откопал свои многолетние сбережения и купил у начавшего новую жизнь батрака Сунь Гуя пять му[11] земли. Эти беспримерно впустую потраченные деньги на несколько десятилетий стали позором для семьи матери, а дед, который пошёл наперекор течению истории, стал предметом насмешек для всей деревни. Отец происходил из люмпен-пролетариев и с малых лет перенял у бездельника деда по отцу вольный характер обжоры и лентяя. В жизни он руководствовался одним неизменным правилом: сегодня сыт, а о дне завтрашнем не беспокойся, живи как живётся, лови миг удовольствия. Отец усвоил урок истории и не забывал судьбы моего деда, поэтому никогда не тратил из одного юаня лишь девять мао,[12] спать не мог спокойно, зная, что в кармане есть деньги. «Всё в этом мире – пустое, – часто наставлял он мать, – реально только мясо у тебя в желудке». «Купишь новую одежду, – говорил он, – с тебя её могут содрать; построишь дом, так через пару десятилетий можешь стать объектом классовой борьбы: в доме семьи Лань столько комнат, а не устроить ли в нём школу? Храм предков семьи Лань вон какой роскошный, так разве не устроила в нём производственная бригада[13] цех обработки бататов и производства лапши? Коли обращаешь деньги в золото и серебро, можешь на этом и жизни лишиться; а если покупать мясо и отправлять в живот, всё будет в полном порядке». Мать возражала, мол, мясоедам после смерти не бывать в раю, а отец отшучивался: с мясом в брюхе и в свинячьем хлеву рай. Если в раю нет мяса, ему туда и не надо, пусть хоть сам Нефритовый император[14] за ним явится. Я тогда был мал и на перепалки родителей не обращал внимания, они ругаются, а я мясо ем, наемся досыта, устроюсь в уголке и знай похрапываю, словно та бесхвостая кошка во дворе, что живёт в своё удовольствие. После ухода отца мать, чтобы построить этот пятикомнатный дом с черепичной крышей, довела экономию до такой степени, что и во рту было пусто, и в нужник сходить нечем. Я надеялся, что после постройки дома мать станет кормить получше и давно не виданное мясо вновь появится у нас на столе. Кто ж знал, что её бережливость ничуть не уменьшится, а станет больше, чем прежде. Мне было известно, что в душе мать вынашивает ещё более грандиозный план: приобрести большой грузовик, такой, как у первых богатеев деревни – семьи Лань: производства Первого автомобильного завода в Чаньчуне, марки «Освобождение», цвета хаки, с шестью огромными колёсами, квадратной кабиной, крепкий как сталь, ну что твой танк. Я предпочёл бы жить в прежнем низеньком шалаше из трёх комнат, было бы лишь мясо на столе, лучше ездить по грунтовым сельским дорогам на ручном мотоблоке, который всю душу вытрясет, но есть мясо. Шла бы она со своим домом с черепичной крышей, со своим грузовиком! Кому нужна такая жизнь, когда тешится тщеславие, а в животе ни капли жира! Чем больше недовольства матерью накапливалось в душе, тем пуще я тосковал по счастливым дням, когда отец был с нами, ведь для меня, жадного до еды ребёнка, счастье в жизни в основном заключалось в том, чтобы наесться от пуза мяса, было бы только мясо на столе, а скандалят мать с отцом или даже дерутся – какое это имеет значение? За пять лет до моих ушей дошло больше двухсот слухов про отца и Дикую Мулиху. Но в голове постоянно вертелись лишь три, и я раз за разом возвращался к ним, обсасывая как деликатес: это как раз те, о которых рассказывалось выше, и каждый связан с поеданием мяса. Всякий раз, когда такая картина вырисовывалась у меня перед глазами, как живая, я чуял соблазнительный мясной аромат, в животе начинало урчать, изо рта непроизвольно начинала течь прозрачная слюна. И всегда при этом глаза были полны слёз. Деревенские нередко видели, как я сижу один под большой ивой на околице и плачу. Вздохнув, они проходили мимо, и некоторые ещё приговаривали: «Эх, бедный парнишка!» Я понимал, что они неправильно толкуют мои слёзы, но исправить ничего не мог, даже скажи я им, что плачу потому, что мяса хочется, они всё равно не поверили бы. Такое в голове не укладывается: мальчик до того жаждет мяса, что слёзы в два ручья!

Издалека донёсся глухой раскат грома, словно вот-вот налетит кавалерийский отряд. В сумеречный храм залетело несколько птичьих перьев, пахнущих кровью, они покружились передо мной, как обиженные дети, а потом прилипли к изваянию бога Утуна. Увидев их, я вспомнил о смертоубийстве на большом дереве и понял, что поднялся ветер. В нём смешались гниль земли и запах растений, в духоте храма на какое-то время стало попрохладнее, нападало ещё больше пепла, он собирался на плешивой голове мудрейшего, опускался на мух, облепивших его уши, но мухи даже не шелохнулись. Я внимательно разглядывал их несколько секунд и обнаружил, что они тонкими ножками прочищают блестящие глаза. Надо же, твари с такой дурной славой, а вон какие выкрутасы выделывают! «Наверное, из всех животных только они и умеют так изящно протирать глаза ногами», – размышлял я. Большой гинкго во дворе, который с виду и не шевельнулся, стал поскрипывать, ветер задул не на шутку, запах гнили, который он нёс, стал ещё гуще, в нём присутствовал не только гнилой дух земли, но и зловоние разлагающихся трупов животных, а также затхлая вонь тины с пруда. Скоро быть дождю. Нынче седьмой день седьмого лунного месяца, день, когда, по легенде, встречаются разделённые Небесной рекой Пастух и Ткачиха. Любящие супруги в самом расцвете молодости, обречённые видеться раз в год в течение всего трёх дней – какая это, должно быть, мука! Даже новобрачным не сравниться по силе страсти с теми, кто был в долгой разлуке, им так и хочется все три дня не отрываться друг от друга – в детстве я часто слышал, как деревенские женщины так рассуждали, – слёз за эти три дня проливается немало, потому в это время непременно идёт дождь. Даже в трёхлетнюю засуху седьмой день седьмого месяца не бывает забыт. Темноту храма ярко – до малейших деталей – освещает белая вспышка молнии. От похотливой улыбочки на лице одного из пяти воплощений Утуна – Духа Лошади – я исполняюсь трепета. С человеческой головой и телом коня, он немного смахивает на эмблему того знаменитого французского вина. С балки над ним свешивается целая гирлянда безмятежно спящих летучих мышей. Глухие погромыхивания приближаются, будто где-то вдалеке одновременно проворачиваются несколько сотен каменных жерновов. Следом ещё одна ослепительная вспышка и оглушительные раскаты грома. Со двора врывается запах гари. Меня охватывает нервная дрожь, так и хочется вскочить. А мудрейший продолжает сидеть, не обращая ни на что внимания. На улице громыхает ещё сильнее, раскаты следуют один за другим, дождь полил как из ведра, косые капли залетают вовнутрь. Такое впечатление, что по двору катаются зеленоватые огненные шары, а из разверстых небес высовывается. огромная лапа с острыми когтями и нависает над входом, горя желанием в любой момент проникнуть в храм, заграбастать меня – конечно же, меня, умертвить и подвесить на большом дереве, а на спине выцарапать головастиковым письмом для тех, кто сведущ в священных письменах, все мои преступления. Инстинктивно я перемещаюсь за мудрейшего. Укрывшись за ним, вдруг вспоминаю о той красотке, что расчёсывалась, разлегшись в проёме стены. Её уже и след простыл, там лишь ливень, размывающий провал, и несколько вычесанных ею волос, которые уносит дождевой поток, и от воды во дворе начинает разноситься густой аромат османтуса… Тут раздаётся голос мудрейшего:

– Говори.

Выбивая зубами дробь, продолжаю рассказ. Ну и холодина! Закутавшись с головой, я съёжился под одеялом, тепло от кана[15] давно уже рассеялось, тоненький матрац почти не защищает от проникающего снизу, от цементной поверхности кана, холода, я боюсь пошевелиться, мечтая о том, как здорово было бы превратиться в завёрнутую в кокон куколку шелковичного червя. Через одеяло слышно, как мать в гостиной разжигает печь, яростными ударами колет топором дрова, словно вымещая при этом ненависть к отцу и Дикой Мулихе. Быстрее бы растопила печку, только когда в ней весело заполыхает огонь, можно изгнать из комнаты холод и сырость; в то же время я надеялся, что процесс растопки затянется как можно дольше, потому что, затопив печь, она первым делом выгонит меня из кровати самым бесцеремонным образом. Первый раз она кричит: «Вставай!» ещё довольно ласково; на второй это звучит тоном повыше, и уже явно проскальзывает отвращение; на третий это почти яростный рёв. Четвёртого раза уже не случалось, потому что, если после третьего «вставай!» я не выскакивал пулей из-под одеяла, она очень проворным движением сдирала его с меня, мимоходом хватала веник, которым подметала кан, и начинала яростно охаживать меня по попе. Когда доходило до такого, плохи были мои дела. Если при первом ударе я инстинктивно вскакивал и перепрыгивал на подоконник или забивался в угол кана, злость в её душе не получала выхода, и она могла в заляпанных грязью тапках забраться на кан, ухватить меня за волосы или за шею, чтобы нагнуть и отходить по заднице бессчётное число раз. Если я не пускался наутёк и не сопротивлялся, когда она меня лупила, она могла тут же распалиться от такого недостойного поведения, и тогда удары сыпались с ещё большей силой. Тут уж было неважно, как всё складывалось, главное, если до того, как раздавалось её третье «вставай» – уже не крик, а рык, я стремительно не вскакивал, и моей попе, и этой ершистой метле приходилось туго. Обычно, охаживая меня, мать тяжело дышала, взрыкивала, а когда начинала рычать по-настоящему, как хищный зверь – ярость чувств, но никакого словесного сопровождения, – после того, как веник опустился на мою попу раз тридцать с лишним, сила в руке заметно ослабевала, рычала она уже хрипло и глухо. Вот тогда среди рычания начинали появляться слова. Сначала они были про меня – и «дворняга беспородная», и «черепашье отродье», и «сосунок заячий», – потом, сама того не замечая, она обрушивалась на отца. Много времени она на него не тратила, потому что ругала его и меня примерно одинаково, в основном никаких открытий и нововведений, без огонька, даже на слух её ругань казалась скучной и пресной. И как мы по дороге в уездный город всегда проезжали ту маленькую железнодорожную станцию – проезжали быстро, но миновать её было нельзя, – так и мать, ругая отца, не могла не помянуть Дикую Мулиху. Брызжа слюной, она слегка проезжалась по репутации отца, а потом наступал черёд Дикой Мулихи. Голос матери становился громче, в пламени гнева высыхали слёзы, застилавшие глаза, когда она ругала нас с отцом. Если кому непонятен смысл выражения «когда встречаются два врага, глаза их особо ясны», прошу к нам домой, гляньте на глаза матушки, когда она честит на все корки Дикую Мулиху. Ругая нас с отцом, она повторяется, делает это как-то бестолково, да и слов – раз, два и обчёлся. Когда же дело доходит до Дикой Мулихи, речь её сразу становится многообразной и красочной. «Мой муж что племенной жеребец, заездит тебя, Дикая Мулиха, до смерти», «мой муж огромный слонище, проткнёт тебя насквозь, сучку этакую», – так она в основном выражалась. Классическую брань она переиначивала и так, и этак, но смысл, несмотря на всё многообразие, был один. Отец, по сути дела, превращался у матери в совершенное орудие мести и расплаты за её обиды, он постоянно становился у неё громадным, ни с чем не сравнимым животным, которое грубо насиловало Дикую Мулиху, тварь крошечную и слабую, словно лишь таким образом можно было излить всю ненависть, накопившуюся в душе. Когда высоко воздетый инструмент отца наносил оскорбления Дикой Мулихе, частота ударов по моей попе постепенно уменьшалась, рука матери тоже понемногу слабела, а потом она и вовсе забывала про меня. В этот момент я потихоньку поднимался, одевался, отходил в сторонку и увлечённо слушал её забористую брань, а в голове вертелось множество вопросов. Мне казалось, что меня мать поносила совсем бессмысленно. Если я – «дворняга беспородная», то с кем, спрашивается, скрестилась собака? Если я – «черепашье отродье», кто тогда меня выродил? Если я – «сосунок заячий», кто тогда зайчиха? Вроде бы ругает меня, а на самом деле – себя. Ругает отца, а в действительности – опять себя. То, как она Дикую Мулиху честит, если подумать как следует, снова полная бессмыслица. Отцу, как ни крути, никак в слона не обратиться, тем более в племенного жеребца, а раз в слона не обратиться, то и с сучкой не спариться. У домашнего жеребца может быть случка с дикой мулихой, а вот для неё такая приятность как раз вряд ли осуществима. Но высказывать свои размышления матери я не смею, даже представить не могу, к каким последствиям это привело бы, но меня точно ничего хорошего не ждёт, это вне всякого сомнения, а я не такой дурак, чтобы искать неприятности на свою голову. Устав ругаться, мать начинала плакать, слёзы её текли ручьём. Наплакавшись, она утирала слёзы рукавом, выходила вместе со мной во двор, чтобы немного подзаработать. Словно чтобы возместить время, потраченное на побои и ругань, она делала всё раза в два быстрее, чем обычно, и за мной следила гораздо строже. Поэтому я никак не мог испытывать привязанности к этой ничуть не тёплой постели, и стоило мне услышать, как начинают гудеть в печи языки пламени, матери не нужно было даже рот раскрывать, я уже автоматически вскакивал, мгновенно натягивал куртку и штаны на вате, стылые как стальные доспехи, сворачивал одеяло, бежал в нужник по малой нужде и, вернувшись, вставал навытяжку у двери в ожидании материных распоряжений. До какой ведь скаредности она дошла в этой своей бережливости, печку-то надо иногда топить в доме? А то ведь из-за сырости у нас с матерью и болячки одинаковые развились, колени воспалились и опухли, ноги онемели, сколько пришлось потратить на лекарства, прежде чем смогли встать на ноги и ходить, доктор предупредил, что, если на тот свет не хотим, нужно в доме печку топить, чтобы стены как можно быстрее высыхали, мол, лекарства гораздо дороже угля. Раз такое дело, матери, хочешь не хочешь, пришлось взяться за дело и устроить в помещении печку. Она купила тонну угля на железнодорожной станции и протопила наше новое жильё. Я так надеялся, что доктор скажет матери: если не хотите помереть, нужно есть мясо. Но он этого не сказал. Этот подлец доктор не только не стал убеждать нас есть мясо, но ещё и принялся отговаривать от жирной пищи, чтобы мы старались есть постное, лучше всего вегетарианскую пищу, это, мол, принесёт нам здоровье и долголетие. Этот паршивец и понятия не имел, что после того, как отец сбежал, мы и перешли на всё вегетарианское, до того постное, ну что твоя погребальная процессия или белый снег на горной вершине.[16] Целых пять лет у меня в кишках не было ни жиринки, которую можно было оттереть самым едким мылом.

Столько уже наговорил, что в горле пересохло, а тут как раз в двери под косым углом влетели три градины размером с абрикос и упали прямо передо мной. Если бы не удивительные способности совершенномудрого, который просто читал мои мысли, и его магия, это можно было бы назвать чистой случайностью. Я покосился на него: спина прямая, дремлет с полузакрытыми глазами, но по его ушным отверстиям, по торчащим в следах, оставленных мухами, и слегка подрагивающим чёрным волоскам понимаю, что он внимательно слушает. Я из молодых да ранний, много повидал, странных людей и чудаков, можно сказать, встречал немало, но совершенномудрый был единственным, у кого пара самых длинных чёрных волос росла из самого ушного отверстия. Уже из-за одних этих длинных волосков я испытывал перед ним бесконечное благоговение, а ведь он обладал ещё многими другими необычайными способностями и талантами. Я подобрал градины, запихнул в рот и, чтобы не отморозить слизистую, стал напряжённо гонять их языком. Они стремительно перекатывались, глухо стукаясь о зубы. На пороге появилась и нерешительно замерла лиса – худая как щепка, вымокшая под дождём, с прилипшим к телу мехом и жалостным выражением прищуренных глаз. Прежде чем я успел отреагировать, она юркнула в храм и скрылась за изваянием. Через какое-то время вокруг распространилось густое зловоние от её тела. Меня лисья вонь не отвращает, потому что я имел дело с лисами раньше. Могу добавить, что когда-то в наших местах многие принялись разводить лис, и тогда все эти изобилующие чудесами россказни о лисах рассыпались в прах – хоть они сидели у себя в клетках, напустив на себя таинственный вид, наши деревенские мясники их резали, как свиней и собак, с них сдирали шкуру, ели их мясо, и когда всё происходило таким совсем не волшебным образом, мифы о лисицах тоже исчезали. За воротами, словно в неизбывной ярости, с треском рассыпался гром. Волнами накатывал тяжёлый запах гари, и я, трепеща от ужаса, невольно вспоминал рассказы о том, как бог грома поражает молнией скотину, накликавшую на себя беду, и людей, творящих чёрные дела. Неужели эта лиса тоже кому-то напакостила? Если так, то, проникнув под своды храма, она всё равно что в сейф забралась – бог грома осерчает ещё пуще, ещё больше рассвирепеет небесный дракон, и не дойдёт ли дело до того, что этот небольшой храм сровняют с землёй? Ведь кто такой на самом деле бог Утун? Это пять ставших духами животных, и раз владыка небесный позволил им обрести бессмертие, им воздвигли храмы, установили статуи, получают подношения от людей, причём не только изысканные яства, но и прекрасных женщин, так почему бы и лисе не обратиться в духа? В это время внутрь шмыгнула ещё одна лиса. В первой я не распознал, самец это или самка, а вот это была самка, без сомнения, и не просто самка, а самка беременная. Потому что, когда она юркнула в ворота, было ясно видно отвисшее брюхо и набухшие сосцы, скользнувшие по мокрому порожку. Она и двигалась совсем не так ловко, как первая. Кто знает, может, этот первый – её муженёк. На сей раз они в ещё большей безопасности, потому что нет ничего беспристрастнее воли неба, правитель небесный не может подвергать опасности маленьких лисят у неё в брюхе. Я и не заметил, что градины во рту уже растаяли, и на меня, открыв глаза, глянул совершенномудрый. Похоже, он совсем не обратил внимания на этих двух лис, как не заметил во дворе звуков ветра, грома и дождя, тогда я и обнаружил огромную разницу между ним и мной. Ладно, продолжаю свой рассказ.

Раннее утро. Завывает северный ветер, гудит огонь в печке, нижнее кольцо дымохода раскалилось докрасна, слой за слоем трескается сероватая окалина, иней на стене превращается в блестящие капельки, они скапливаются на ней повсюду, но не стекают. Отмороженные места на руках и ногах чешутся, из гнойников на отмороженных ушах течёт что-то жёлтое – как это невыносимо, когда отогреваешься. Мать сварила полкотелка жидкой каши из кукурузной муки, выловила редьку из крынки с солёными овощами, разрезала на две половинки, большую отдала мне, себе оставила ту, что поменьше, это и есть наш завтрак. Я знаю, что у матери в банке по меньшей-мере три тысячи юаней, да ещё Шэнь Гану из лавки, где жарят мясо, мы одолжили две тысячи под месячный процент в два фэня, выгода на выгоду, процент на процент, вот где настоящее ростовщичество. При таких деньжищах есть такие завтраки – чему тут радоваться. Но в то время мне было десять лет, и никто бы меня слушать не стал. Иногда я позволял себе поныть, но мать обращала на меня страдальческий взгляд, а потом принималась ругаться и говорить, что я ничего не смыслю. По её словам, такая бережливость исключительно для моего же блага, чтобы построить мне дом, купить мне машину, а в скором времени и подыскать невесту.

– Твой отец, сынок, – говорила она, – бросил нас с тобой, и нам нужно сделать так, чтобы показать ему и всей деревне, что без него мы будем жить лучше, чем с ним!

Ещё мать наставляла меня, мол, её отец, то есть мой дед, не раз говорил, что рот человека – всего лишь проход, после которого между рыбой с мясом и отрубями с овощами уже нет никакой разницы. Человек может баловать мула и лошадь, но не может баловать самого себя, если хочешь хорошо жить, нужно вести с самим собой словесную борьбу. В словах матери, наверное, был резон, если бы в течение пяти лет после ухода отца мы вовсю ели и пили, то наш дом с черепичной крышей уже было бы не построить. И какой смысл обрастать жирком и жить с полным брюхом в хижине, крытой соломой? Её суждения в корне противоречили теории отца, который утверждал: какой смысл в том, чтобы набивать брюхо отрубями и овощами, если живёшь в многоэтажном особняке? Я двумя руками поддерживал отцовскую теорию и двумя ногами попирал суждения матери. Я надеялся, что отец заберёт меня, пусть даже если лишь однажды накормит досыта жирным мясом, а потом вернёт домой. Но ему бы лишь объедаться мясом и блаженствовать с Дикой Мулихой, обо мне он уже и думать забыл.

Доев кашу, я высунул язык и вылизал начисто чашку, так что и мыть не надо. Потом мать повела меня во двор загружать старый мотоблок. Этот мотоблок был в употреблении у семьи Лао Ланя, на стальных ручках ясно виднелись следы его больших рук, протектор на колёсах давно стёрся, цилиндр и поршень дизеля серьёзно поизносились, прилегали не полностью, и когда двигатель заводили, он изрыгал клубы чёрного дыма и из-за пропускаемого воздуха и подтекавшего масла издавал странные звуки, похожие на кашель и чихание – будто старик с неважным сердцем и трахеитом. Лао Лань вообще отличался великодушием, а в эти годы, разбогатев на торговле мясом с водой, стал ещё щедрее. Он изобрёл научный метод закачивания воды в туши животных через лёгочную артерию с помощью насоса высокого давления. Его методом можно было закачать в тушу свиньи весом две сотни цзиней целое ведро воды, а по старинке в бычью тушу влезало лишь пол ведра. Сколько воды по цене мяса купили за все эти годы в нашей деревне хитроумные горожане? Если подсчитать, то цифры, наверное, будут поразительные. Лицо Лао Ланя круглое, вид цветущий, говорит он громко, будто большой колокол гудит – по всем статьям прирождённый администратор. Это у него в роду. Став старостой, он не утаил для себя метод закачки воды под давлением, а передал его односельчанам, возглавив тех, кто стремился разбогатеть нечестным путём. В деревне кто ругал его почём зря, кто нападал, расклеивая сяоцзыбао,[17] в которых его называли помещиком, сводящим старые счёты, подрывающим в деревне диктатуру пролетариата. Но такие слова давно уже спросом не пользовались. Из больших репродукторов по всей деревне гремели слова почтенного Ланя: «Драконы порождают драконов, фениксы – фениксов, а мышь рождается, чтобы выкопать норку в земле».

Лишь потом мы осознали, что Лао Лань, подобно мудрому наставнику боевых искусств, не мог передать ученикам все секреты мастерства в полном объёме, а в целях самосохранения оставил кое-что в секрете. Его мясо тоже было с водой, но имело приятный цвет и запах и выглядело свежим: положи его на солнцепёк на пару дней – не испортится, а у других не распроданное за день мясо начинало пованивать, в нём заводились червяки. Так что почтенному Ланю не нужно было беспокоиться, что он не распродаст товар, и снижать цену, мясо было настолько великолепное, что даже речи не было о том, что его можно не продать. Отец впоследствии утверждал, что Лао Лань впрыскивает в мясо не воду, а формальдегид. А когда отношения нашей семьи с Лао Ланем наладились, он признавал, что одного формальдегида может быть довольно, однако для сохранения свежести и цвета нужно ещё три часа окуривать мясо серой.

Мой рассказ прервала стремительно вошедшая в ворота женщина, голова которой была покрыта одеянием кирпичного цвета. Её появление заставило меня вспомнить ту, что совсем недавно возлежала в проёме стены. Куда она подевалась? Может, эта ворвавшаяся в храм женщина в красном – воплощение той, в зелёном? Войдя в ворота, она совлекла с головы одеяние и извинительно кивнула в нашу сторону. Губы у неё синюшные, лицо бледное, кожа вся в нарывах, как у ощипанной курицы. Глаза холодно поблёскивают, как капли дождя за воротами. Замёрзла, наверное, страшно, перепугана так, что и слова вымолвить не может, но мыслит ясно. Ткань её одеяния, скорее всего, поддельная и некачественная, по уголкам стекают кроваво-красные капли, очень похожие на кровь. Женщина, кровь, гром, молнии – столько запретного собралось вместе, выпроводить бы её надобно, но совершенномудрый закрыл глаза и отдыхает, более степенный, чем статуя с человеческой головой и лошадиным телом у него за спиной. А я тем более не осмелюсь выгнать за ворота под дождь и ветер эту пышнотелую молодую женщину. Тем более что ворота храма распахнуты настежь, зайти может любой, да и какое право я имею её выгонять? Она повернулась к нам спиной, вытянула руки на улицу и, склонив голову, чтобы укрыться от дождевых струй, выжимает своё одеяние. С журчанием стекает красная вода, смешивается с потоками на земле и через какой-то миг исчезает. Давненько не было такого жуткого ливня. Потоки низвергаются со стрех зеленовато-серыми водопадами, вдалеке что-то грохочет, словно несётся огромный табун. Маленький храм подрагивает, разносятся крики потревоженных летучих мышей. Начинает протекать крыша, капли дождя звонко падают в медный умывальный таз совершенномудрого. Женщина довыжала одежду, обернулась и ещё раз виновато кивнула. С её кривящихся губ слетают звуки, похожие на комариный писк. Я вижу её пухлые синеватые губы, похожие на перезревшие виноградины, такого клёвого цвета, не то что у этих расфуфыренных девиц в городе, что стоят под уличными фонарями, дрыгая ногами и покуривая. Вижу также, что белое нижнее бельё плотно прилипает к телу, и ясно проступают все очертания. Крепкие холмики грудей походят на замёрзшие груши. Я представляю себе, что сейчас они просто ледяные. Вот если бы я мог – как бы мне этого хотелось! – помочь ей стащить с себя это мокрое насквозь бельё, уложить её в ванну с горячей водой, отмочить её как следует и помыть. Потом накинуть ей на плечи просторный и сухой домашний халат, усадить на тёплый и мягкий диван, заварить кружку горячего чая, лучше всего чёрного, добавить молока, а ещё подать пышущую жаром булочку, чтобы она поела и попила вволю, и уложить на кровать спать… Слышу вздох мудрейшего, тут же привожу в порядок свои разгулявшиеся мысли, но глазами невольно следую за её телом. Она уже отвернулась, прислонясь левым плечом к внутренним воротам и косясь на бушующий снаружи ливень. Правой рукой она придерживает одежду, словно только что содранную с лисицы шкуру. Продолжаю рассказ, мудрейший. Голос мой звучит неестественно, потому что добавился ещё один слушатель.

Отец с Лао Ланем как-то сцепились не на шутку: Лао Лань сломал отцу палец на руке, а отец откусил ему пол-уха. Из-за этого наши семьи стали враждовать, но после того, как отец сбежал с Дикой Мулихой, мать завела дружбу с Лао Ланем. Он продал нам по цене металлолома старый мотоблок. Причём не только продал, но и сам бесплатно обучил, как им управлять. Деревенские сплетницы пустили слух, что между Лао Ланем и моей матерью существует связь, я же, как сын, поручился перед своим находящимся где-то далеко отцом, что их слова – полный вздор, они завидовали тому, что мать научилась управлять мотоблоком, а рот завистливой женщины всё равно что дырка в заднице, и всё, что такие женщины говорят, – чушь собачья. Лао Лань – персона важная, деревенский староста, человек богатый и представительный, то и дело на большущем грузовике возит мясо в город, каких только женщин не видывал? Как ему могла понравиться моя мать, грязная и неумытая, в лохмотьях? Я хорошо помню, как он учил мать управлять мотоблоком на деревенском току. Было раннее зимнее утро, только показался красный шар солнца, на стогах сена рядом с током застыл слой розоватого инея, на стене, вытянув шею, кричал большой красный петух, со стороны деревни, то ослабевая, то усиливаясь, доносился пронзительный визг свиньи на заклании, из печных труб молочно-белой дымкой курился дымок, тронувшийся со станции поезд мчался навстречу показавшемуся солнцу. Мать в оставленной отцом большой, не по размеру, тёмно-жёлтой куртке, подпоясанной красным электрическим проводом, сидела на месте водителя, широко расставив руки и вцепившись в рукоятки. Лао Лань восседал позади неё на переднем борту кузова, расставив ноги, и держал её руки, лежащие на ручках мотоблока. Вот уж действительно передавал свой опыт из рук в руки, и с какой стороны ни посмотри – спереди или сзади, – держал мать в объятиях, и хотя мать была одета, как грузчик на железнодорожной станции, и ни о какой женской привлекательности говорить не приходилось, но она была женщиной, вот деревенские бабы и заходились от ревности, да и часть мужского населения давала волю воображению. Лао Лань был человек при деньгах и с положением, до женского пола известный охотник, и в деревне с ним заигрывали всё мало-мальски симпатичные бабёнки. Сам он не обращал внимания на пересуды, но мать-то мою бросил муж, а, как говорится, у ворот вдовы чего только не скажут, ей надо было быть осмотрительной и осторожной, не давать никакого повода для слухов, но она всё же позволяла Лао Ланю учить себя вождению в такой позе, и такое поведение можно было объяснить лишь тем, что она потеряла голову от жадности. Дизель мотоблока оглушительно ревел, из радиатора поднимался пар, выхлопная труба плевалась сгустками чёрного дыма, создавалось впечатление, что хоть он и сорвал голос, но жизненные силы в нём бьют ключом, он таскал мать с Лао Ланем по току кругами, похожий на яростно подхлёстываемого плетью телёнка. На бледном лице матери появились яркие пятна румянца, уши покраснели, как петушиный гребешок. Утро в тот день действительно выдалось морозное, от этого сухого холода у меня кровь стыла в жилах и всё тело будто кошки покусывали. А у матери по лицу тёк пот, от волос шёл пар. Она никогда не имела дело с механизмами, впервые сидела за рулём и, хотя это был простейший мотоблок, конечно же, испытывала ни с чем не сравнимое возбуждение, страшно волновалась, иначе как объяснить то, что в это морозное утро она обливалась потом. Я видел, что глаза матери сияют каким-то прекрасным блеском, они никогда так не сияли с тех пор, как отец покинул нас. После того, как мотоблок сделал с десяток кругов по току, Лао Лань легко спрыгнул с него. Он человек тучный, но каким грациозным было это его движение! Когда Лао Лань спрыгнул, мать напряглась, повернув голову, стала искать его, и мотоблок устремился прямо к канаве у края тока.

– Поворачивай! Поворачивай! – закричал Лао Лань.

Мать стиснула зубы, мускулы щёк напряглись. И, в конце концов, когда мотоблок вот-вот должен был залететь в канаву, выправила его. Поворачиваясь, Лао Лань, не отрываясь, следил за матерью, словно вокруг пояса у неё была привязана невидимая верёвка, конец которой он держал в руке.

– Вперёд смотри, – громко подсказывал он, – не на колёса, не отвалятся они, и на руки нечего смотреть, они у тебя грубые, как наждак, чего на них любоваться. Вот так, как на велосипеде едешь. Я же говорил, привяжи свинью на сиденье водителя, она тоже сможет кругами ездить, чего уж говорить о взрослом человеке! Жми на газ, чего боишься! Все эти механизмы, туды их, одинаковы, нечего относиться к ним трепетно, лучше всего – расколотить, чтобы осталась груда искорёженного металла, чем больше бережёшь, тем чаще что-нибудь приключается. Верно, вот так, учёба твоя кончилась, можешь на нём домой возвращаться, для сельского хозяйства главный выход – механизация. Знаешь, кто это сказал,[18] ублюдок маленький? – спросил он, уставившись на меня. Мне не хотелось отвечать, было страшно холодно, даже губы немного задубели. – Ладно, езжай, вас отец бросил, так что деньги за мотоблок через три месяца отдашь.

Мать соскочила на землю, ноги у неё пару раз подкосились, она чуть не упала, Лао Лань, протянув руку, поддержал её со словами:

– Осторожно, сестра!

Мать залилась румянцем, вроде собралась что-то сказать в благодарность, но долго стояла с раскрытым ртом, будто у неё язык отнялся, и так ничего и не произнесла. От этой свалившейся на неё радости она разве что дар речи не потеряла. За десять с лишним дней до покупки мотоблока мы известили об этом деревенского делопроизводителя почтенного Гао, но никакого ответа не получили. Даже такой мальчуган, как я, понимал, что такое дело изначально не может быть успешным, отец откусил человеку пол-уха, весь облик ему испортил, ну как он может продать нам эту машину? Будь я на его месте, я бы так сказал: «Семья Лотуна хочет купить мою технику? Хм, да я скорее в реку её загоню и оставлю ржаветь, чем продам им!» Но когда мы уже потеряли всякую надежду, к нам всё же явился почтенный Гао и передал, что Лао Лань согласился продать нам технику по цене металлолома, а также предлагает явиться за ней завтра рано утром на ток.

– Староста сказал, что он, староста деревни, должен помочь вам избавиться от нищеты и стать зажиточными,[19] – добавил почтенный Гао, – он хочет самолично научить тебя водить машину. – От волнения мы с матерью не спали всю ночь, она то поминала добром Лао Ланя, то поносила отца, а потом перенесла весь огонь на Дикую Мулиху и стала крыть её почём зря. Из этой её ругани я и узнал, что эту стычку не на жизнь, а на смерть между Лао Ланем и отцом подстроила Дикая Мулиха. И никак не шло из головы, что разодрались они тоже рано утром, но в начале лета.

Глаза у этой женщины большущие, в уголке рта родимое пятно в форме головастика, из него курчавятся рыжеватые волоски. Выражение глаз какое-то странное, такое впечатление, что она не в себе. Край одежды ещё зажат у неё в руке, но она то и дело с бульканьем встряхивает её. За воротами беспрестанно поливает косой дождь, по её телу течёт вода, под ногами грязь. Только сейчас замечаю, что она босая. Большие ступни, по меньшей мере размера сорокового, никак не сочетаются с остальной фигурой. На подъёмах стоп налипли листья с деревьев, пальцы промокли под дождём и уже побелели. Я продолжаю говорить и в то же время гадаю, откуда она взялась. В такую погоду, в такой денёк что могло занести эту полногрудую женщину в крохотный храм вдалеке от деревни и постоялого двора? Однако этот храм, посвящённый пятёрке сверхлюдей с потрясающими сексуальными способностями, ещё в былые времена люди образованные именовали храмом бога распутства. Хотя меня обуревали сомнения, в душе зародилось немало тёплых чувств. Очень хотелось подойти, поздороваться, обнять, но передо мной сидел совершенномудрый, мне хотелось воспользоваться возможностью и попросить его стать моим наставником, вот я безостановочно и рассказывал ему свою историю. Женщина словно почувствовала мои желания, она стала часто коситься в мою сторону, губы, плотно сжатые с того самого момента, когда она вошла, приоткрылись, обнажив сверкнувшие зубы, желтоватые, неровные, но с виду крепкие. Густые брови почти срослись и были расположены очень близко к глазам. Эти брови придавали её лицу особенную живость, что-то экзотическое. Не знаю, намеренно или непроизвольно она поддёргивала прилипшие к ягодицам штаны, но, когда она отводила руку, штаны прилипали снова. Я очень переживал за неё и всё же ничего путного придумать не мог. Будь я хозяином в этом храме, я бы, несмотря на все запреты и предписания, позволил бы ей пройти в заднюю часть храма и переодеться. Да-да, разрешил бы переодеться в кашью совершенномудрого, а свою одежду – повесить сушиться на его кровать. Но согласится ли он? Она вдруг скривилась и звонко чихнула.

– Поступай по своему разумению, женщина, – не открывая глаз, произнёс совершенномудрый. Та отвесила ему земной поклон, кокетливо улыбнулась мне, подхватила своё одеяние и прямо перед носом шмыгнула за статую духа лошади.

В летнее время рано утром народ очень усталый, потому что ночи очень короткие, кажется – только успел закрыть глаза, как уже рассвело. Мы с отцом уже нырнули в облако пыли на деревенской улице, но ещё слышали громкие крики матери во дворе. Мы тогда жили в доставшейся по наследству от деда приземистой и старой тростниковой хижине из трёх комнатушек, жили беспорядочно и шумно. Среди недавно возведённых в деревне домов с красной черепичной крышей хижина эта выглядела образцом такой ужасающей бедности, что походила на нищего, выпрашивающего на коленях подаяние у разодетых в бархат и шелка богатеев-помещиков. Окружающая двор стена высотой в половину человеческого роста покрылась травой – она не то что от грабителей, от беременной суки защитить не могла. Вот через неё частенько и перемахивала сучка Го Шестого, чтобы стащить у нас кости с мясом. Я нередко, словно зачарованный, наблюдал, как эта сучка легко перепрыгивала стену туда и обратно, задевая её своими чёрными сосками, которые болтались из стороны в сторону, когда она приземлялась. Отец шагал по улице, я сидел у него на плечах, глядя с высоты, как мать яростно ругается и режет тесаком для овощей обрезки батата, за которыми она ходила рыться в мусорной куче у железнодорожной станции. Поскольку отец был обжора и лентяй, жизнь у нас в семье проходила словно в конвульсиях: то деньги есть и еды полно, то денег нет и в доме есть нечего. Отец на ругань матери обычно отвечал:

– Погоди, погоди, скоро начнётся вторая земельная реформа, тогда ещё спасибо мне скажешь. Не надо Лао Ланю завидовать, он кончит, как и его отец, дружина крестьянской бедноты выволочет его на мост и… – Тут отец наставлял указательный палец на макушку матери и изображал губами выстрел – бабах! Мать, побледнев, в страхе хваталась за голову. Но вторая земельная реформа всё как-то не начиналась и не начиналась, и бедная мать вынуждена была собирать выброшенные бататы, чтобы накормить поросят. Эти двое поросят у нас в доме постоянно недоедали, визжали от голода, и слушать их было сущее наказание.

– Орёте, орёте, а чего, мать вашу, орёте?! – разозлится, бывало, отец. – Докричитесь у меня, зажарю и съем ублюдков.

Мать хватала тесак для овощей и сверкала глазами, вперившись в него:

– Только попробуй, этих двух поросят я своими руками выкормила, пусть кто посмеет хоть волосок на них тронуть, буду биться не на жизнь, а на смерть!

– Гляньте, как разошлась, – хихикал отец. – Заморыши – оба, кожа да кости, даже если предложишь съесть их, не стану!

Я смерил поросят пристальным взглядом: съедобного мясца они и впрямь не нагуляли, а вот из четырёх развевающихся ушей ещё можно было приготовить вкуснятины на пару чашек. Уши, я считаю, самое вкусное на свиной голове: мясо нежирное, одни белые хрящики внутри, похрустывают на зубах, а если их приготовить со свежими огурчиками в пупырышках да с толчёным чесноком и кунжутным маслом, то ещё вкуснее.

– Пап, – заявил я, – мы можем их уши съесть!

Мать яростно уставилась на меня:

– Смотри, как бы я сначала тебе, ублюдку мелкому, уши не отрубила! – И просто вихрем налетела на меня со своим тесаком, напугав так, что я поспешил укрыться на груди отца. Ухватив за ухо, она тащила меня оттуда, отец тянул назад за шею, а я, раздираемый между опасностью и страданием, тонко верещал, и мои вопли сливались с визгом свиней под ножом в деревне – почти никакой разницы. Отец в конце концов взял верх и вырвал меня из рук матери. Опустив голову, он тщательно осмотрел моё перекрученное ухо и глянул на мать:

– Ну и злыдня же ты! Говорят вот, тигр как ни свиреп, детёнышей своих не пожирает, а ты, видать, посвирепее тигра будешь!

Мать аж пожелтела от злости, как свечка, губы посинели, и её всю била дрожь, хоть она и стояла возле очага. Под защитой отца я осмелел и громко заорал, назвав мать по имени:

– В твоих мерзких бабских руках, Ян Юйчжэнь, вся моя жизнь прахом идёт! – От моей ругани мать аж застыла, выпучив на меня глаза. Отец делано засмеялся, взял меня на руки и выбежал на улицу. Лишь когда мы бежали по двору, я услышал, как она пронзительно голосит:

– До смерти разозлил меня, пащенок этакий…

Виляя тонкими длинными хвостиками, оба поросёнка сосредоточенно рыли землю в углу стены, словно двое заключённых, задумавших прорыть подземный ход и сбежать из тюрьмы. Отец потрепал меня по голове и негромко спросил:

– А ты, негодник, откуда знаешь её имя?

Я поднял глаза на его серьёзное смуглое лицо:

– Я слышал, как ты сам говорил!

– Когда это я говорил, что её зовут Ян Юйчжэнь?

– Ты с тётей Дикой Мулихой разговаривал и сказал: «В руках этой мерзкой бабы, Ян Юйчжэнь, вся моя жизнь прахом пошла!»

Отец своей большой ручищей прикрыл мне рот и вполголоса произнёс:

– Чтобы не распускал у меня язык, паршивец, отец к тебе великодушно относится, смотри и ты не навреди мне!

От руки отца, мясистой и мягкой, сильно пахнет табаком. Такие руки у мужчин в деревне встречаются редко, а всё потому, что он полжизни бездельничал, почти не занимался тяжёлым физическим трудом. Когда он отпустил меня, я тяжело вздохнул, крайне недовольный его двусмысленной позицией. В этот момент из дома с тесаком в руке выскочила мать. Она будто нарочно привела в беспорядок волосы, и голова её больше походила на сорочье гнездо на большом тополе.

– Ло Тун, Ло Сяотун, бесстыжее черепашье отродье, – крикнула она, – пусть мне не жить, но я разделаюсь с вами сегодня, всё равно так жить дальше нельзя, вот нам всем вместе конец и придёт!

По страшному выражению её лица мы поняли, что она разошлась не на шутку и это не пустая угроза, судя по всему, она пойдёт до конца, чтобы погибнуть вместе с нами. Если женщина готова отдать жизнь, против неё и десятку мужчин не устоять, в такой ситуации выходить навстречу означает, в общем-то, погибнуть, в такой момент самое разумное – убежать. Отец мой – человек непутёвый, но ума ему не занимать: настоящий мужчина не станет срамиться на глазах у всех, он подхватил меня под мышку, повернулся и рванул к стене. Он не побежал к воротам и правильно сделал, потому что, хотя в доме у нас ничего ценного не было, мать сохранила принесённую ещё из родительского дома дурную привычку каждый вечер запирать ворота на большой медный замок. К слову, это единственное имущество в доме, которое можно было обменять на поросёнка. Думаю, когда ему невмоготу хотелось мяса, отец наверняка не раз заглядывался на этот замок, но мать берегла его, как собственное ухо, потому что его передал ей, как приданое, её отец, это был подарок, его забота о ней. Если бы отец со мной под мышкой побежал к воротам, он, конечно, сломал бы их и выскочил, но, без сомнения, долго бы возился, а в это время наши головы, как бутоны цветов, раскрылись бы под ударами материного тесака. Подбежав к стене, отец сделал кульбит и перемахнул через неё, оставив позади рассвирепевшую мать и целую кучу неприятностей. Я ничуть не сомневаюсь, что и матери ничего не стоило преодолеть эту стену, но она этого не сделала. После того, как мы вылетели со двора, она погоню прекратила, попрыгала какое-то время у стены и вернулась к дому, чтобы продолжить рубить гнилые бататы, сопровождая всё это руганью. Это был отличный способ выпустить пар – обойтись без кровопролития, после которого уже ничего было бы не исправить, и без непременно последовавшей бы ответственности по закону, но при этом почувствовать, будто кромсаешь тесаком заклятых врагов. Тогда мне казалось, что вместо гнилых бататов она представляет наши головы, но теперь, когда я вспоминаю об этом, уверен, что она видела голову Дикой Мулихи. Настоящим врагом в её душе был не я и не отец, а именно Дикая Мулиха. Она считала, что именно Дикая Мулиха соблазнила отца, а правда это или нет, сказать точно не могу. Кто задавал тон в отношениях отца с Дикой Мулихой, кто первым начал строить глазки другому, об этом известно лишь им двоим.

Договорив до этого места, я почувствовал, что сердце исполнилось какой-то необычайной теплоты, оно обратилось к женщине за статуей Духа Лошади, так похожей на мою тётю Дикую Мулиху. Она сразу показалась знакомой, но я об этом как-то не подумал. Потому что тётя Дикая Мулиха десять лет назад умерла. А может, не умерла? Или после смерти переродилась в кого-то? Или воскресла под другой личиной? В душе всё смешалось, и перед глазами всё поплыло.

Мой отец – человек умный, уж точно умнее Лао Ланя, физике он не обучался, но знает, что есть электричество отрицательное, а есть положительное, не учил физиологию, но знает о сперме и яйцеклетке, он никакой не химик, но знает, что формалин может уничтожать микробы, предохранять мясо от порчи и стабилизировать протеины, вот и догадался, что Лао Лань его в мясо впрыскивает. Задумай он разбогатеть, наверняка стал бы первым богачом в деревне, в этом я нисколько не сомневаюсь. Он личность выдающаяся, «дракон среди людей», а такие пренебрегают накоплением собственности. Многие, наверное, видели, как белки, мыши и другие мелкие зверушки роют норы и делают припасы, а кто видел, чтобы рыл норы и запасал еду царь зверей – тигр? Тигр обычно спит в горной пещере и выходит на охоту, лишь когда проголодается; вот и отец у меня обычно ест, пьёт и развлекается и, лишь проголодавшись, отправляется на заработки. Отец не будет, как Лао Лань и ему подобные, вести за деньги кровавую схватку, или, как неотёсанная деревенщина, проливать пот, работая грузчиком на железнодорожной станции, он зарабатывает своим умом. Как в древности был некий повар Дин,[20] мастер по разделке говяжьих туш, так и нынче есть мой батюшка, эксперт по оценке скота. С точки зрения повара Дина, скот – это лишь нагромождение мяса и костей, так же смотрел на скотину и мой отец. Один лишь взгляд повара Дина был подобен ножу, взгляд моего отца уподоблялся ножу, а также весам. То есть когда перед отцом выводили живого быка, он обходил вокруг него пару раз – самое большее трижды, а иногда ещё для показухи засовывал руку быку под переднюю ногу, а после этого мог чётко назвать вес быка брутто и выход мяса почти с той же точностью, что и современнейшие электронные весы самой крупной английской скотобойни с погрешностью не больше килограмма. Поначалу народ считал – отец болтает, что ему в голову взбредёт, но после нескольких проб не смог не выразить удовлетворения. Услуги отца позволили барышникам и мясникам исключить сделки вслепую и наобум, установить элементарную справедливость. После того как авторитет отца был установлен, некоторые барышники и мясники стали заискивать перед ним в надежде, что оценка обойдётся им дешевле. Но отец, будучи человеком дальновидным, решительно отказался порочить свою репутацию ради сиюминутной мелкой выгоды, потому что это значило потерять работу, как говорится, разбить чашку с рисом. Барышник мог прислать к нам в дом сигареты и вино, отец же выбрасывал всё на улицу, а потом у стены крыл его на все корки. Мясник мог поднести поросёнка, но отец и его вышвыривал на улицу, а затем у стены ругался почём зря. «Экий этот Ло Тун, – говорили и барышники, и мясники, – с норовом, но справедлив безмерно». После того как в отце признали человека с норовом, твёрдого и прямолинейного, степень доверия к нему возросла дальше некуда, и когда продавец с покупателем не хотели уступать друг другу, их взоры обращались к нему:

– Хватит спорить, послушаем Ло Туна!

– Хорошо, послушаем Ло Туна. Что скажешь, почтенный Ло?

Отец с важным видом обходил пару раз вокруг быка, не глядя ни на продавца, ни на покупателя, а, уставившись в небо, сообщал вес брутто и выход мяса и, назвав цену, отходил в сторонку покурить. Продавец и покупатель звонко ударяли по рукам, звучало «Добро! По рукам!», по завершении расчётов оба подходили к отцу, и каждый вынимал банкноту в десять юаней в благодарность ему за труды. Нужно заметить, что до появления на барышном рынке отца существовали также старомодные посредники, в большинстве своём смуглолицые и поджарые старикашки, некоторые с торчащей позади косичкой, они торговались с клинтами при помощи пальцев, спрятанных в широком рукаве, и это придавало их ремеслу некую таинственную окраску. Когда появился отец, неясности в торговле были устранены, исчезли и тёмные стороны в этом процессе, всех этих жуликоватых дельцов с жадными глазками отец изгнал с исторической сцены. Это был огромный прогресс в истории скототорговли, чуть ли не революция. Глазомер отца проявлялся не только при оценке крупного рогатого скота – он был спец и по свиньям, и по баранам, ну как сверхискусный столяр делает не только столы, но и табуретки, может и гроб выстругать, дай отцу оценить верблюда, так тоже не вопрос.

В этом месте моего рассказа мне показалось, что за статуей Духа Лошади кто-то всхлипнул, неужели это и правда тётя Дикая Мулиха? Если это действительно так, почему её внешность за десять лет не изменилась? Ведь это же невозможно, значит, она не тётя Дикая Мулиха. Но если это не она, почему я вызываю у неё такое чувство привязанности? А может быть, это она? Говорят, души умерших не отбрасывают тени, жалко вот, я не заметил, есть у неё тень или нет. На улице дождь, сумрачно, солнца нет, тут ни у кого из людей нет тени, так что думать про это без толку. Что она, интересно, сейчас за статуей делает? Не гладит ли этого человекоконя по заду? Десять лет назад я слышал, как люди говорили, что некоторые женщины, желающие, чтобы их мужья обрели большую мужскую силу, воскурив ароматные свечи и поклонившись образу этого духа, подбираются к нему сзади и хлопают прекрасного и могучего жеребца по круглому крупу. Насколько мне известно, в стене позади статуи есть небольшая дверца, а за ней тёмная комнатушка без окон, где даже днём нужно зажигать фонарь, чтобы разглядеть, что там есть. А там стоит шаткая деревянная кровать, застеленная грубым одеялом с синими узорами, набитая соломой подушка, всё грязное и засаленное. В комнатушке полно блох, и если ты войдёшь туда голая, то услышишь, как они, обрадованные, шумно накинутся на твою кожу. Слышно будет даже, как радостно заверещат клопы на стенах: «Мясо, мясо пришло!» Люди едят мясо свиней, собак, коров и баранов, а блохи и клопы питаются человеческой плотью – то, что называется, на одну силу есть другая сила, или зуб за зуб, око за око. Вот что я тебе скажу, барышня, тётя Дикая Мулиха или нет: выходи-ка ты оттуда, не надо позволять этим страшным тварям впиваться в твоё богатое тело. Тем более не надо хлопать по заду коня. Если я вызываю у тебя какие-то чувства, то, надеюсь, ты похлопаешь по попе меня. Хотя понимаю, что, если ты тётя Дикая Мулиха и есть, допускать подобные мысли – грех. Но желания сдержать не получается. Если эта женщина сумеет увести меня с собой, я от мира не удалюсь, и всё тут, мудрейший, и говорить больше не буду, в душе всё уже смешалось. Мудрейший будто заглянул мне в душу, эти слова я проговорил про себя, а он будто уже всё прознал. Одной холодной усмешкой взял и на время отсёк нить моих желаний. Ладно. Рассказываю дальше.

Однажды в начале лета отец со мной на плечах пришёл на деревенский ток. После того как наша деревня стала специализироваться на забое скота, большую часть пахотных земель забросили; при баснословных барышах, какие обещала эта специализация с учётом применения таких противозаконных методов, как впрыскивание воды, лишь последний болван мог заниматься земледелием. Земли опустели, и ток стал местом, где шла торговля скотом. Чиновники городка планировали устроить скотный рынок перед городской управой, чтобы получать деньги за управленческие расходы, но народ и слушать не захотел. Чиновники привели ополченцев, чтобы насадить свой замысел силой, произошли стычки с мясниками, вооружёнными ножами, в ход пошло оружие, ещё немного, и были бы жертвы. Четверых мясников задержали. Жёны мясников стихийно организовали подачу петиции и, набросив на себя кто бычью шкуру, кто свиную, кто баранью, провели сидячую забастовку у ворот городской управы, сопровождая её криками, мол, если вопрос не будет решён, они отправятся в провинциальный центр, а если и там не будет решения, сядут на поезд и поедут в Пекин. А последствия появления этакой толпы женщин в звериных шкурах на Чананьцзе[21] трудно даже себе представить. Никто не мог предугадать, что можно ждать от этой толпы скандальных женщин, но чиновничьи шапки восьми-девяти из десяти уездных ганьбу[22] точно бы полетели. Поэтому женщины в конце концов добились победы, мясников отпустили за отсутствием состава преступления, мечты чиновников городка об обогащении пошли прахом, ток в нашей деревне, как обычно, был полон живности, а городской голова, по слухам, получил нагоняй от начальника уезда.

На току семеро перекупщиков с утра пораньше уже восседали на корточках, покуривая и поджидая мясников, рядом с ними скотина неторопливо жевала свою жвачку в неведении о том, что их ждёт конец. Торговцы были в основном из уездов ближе к западу и изъяснялись с чудным произношением, словно актёры жанра миниатюры. Они появлялись примерно раз в десять дней, и всегда каждый из них приводил две-три головы скота, но не больше. Как правило, они приезжали на особо медленных смешанных товарно-пассажирских поездах, люди и скот в одном вагоне, сходили с поезда ввечеру и до нашей деревни добирались уже в полночь. До железнодорожной станции всего-то с десяток ли, и даже прогулочным шагом можно дойти за пару часов, но торговцы преодолевали это расстояние за восемь. Они тащили за собой скотину, которая покачивалась от вызванного долгой поездкой головокружения, и скапливались на выходе из станции. Там ревизоры в синей форме и фуражках тщательно проверяли у них наличие билетов на себя и на скотину и отпускали, лишь сочтя, что всё в порядке. На выходе животные любили обдать ревизоров жидким навозом через железную ограду, то ли подшучивая, то ли издеваясь над ними, а может, и в отместку. Весной на выходе из станции к ним примешивались и ехавшие в том же поезде из западного края торговцы цыплятами и утятами, на широких и длинных, гладких и упругих добротных бамбуковых коромыслах у них покачивались клетки из тростника и бамбука, они бочком выходили за пределы станции, а потом стремительным шагом оставляли барышников позади. В больших широкополых плетёных шляпах, просторных накидках синего цвета, они шагали скоро и легко, достойно и свободно и составляли яркий контраст с неряшливо одетыми, перемазанными с ног до головы навозом, падшими духом скототорговцами. Бритоголовые, грудь нараспашку, в невероятно модных тогда очках с ртутным покрытием, придававшим жуликоватый вид, те косолапо вышагивали навстречу огненно-красному закатному солнцу по грунтовой сельской дороге в сторону нашей деревни, покачиваясь на каждом шагу, точно сошедшие на берег моряки. Дойдя до канала с многовековой историей, заводили в него скотину на водопой. Если было не так уж холодно, они всегда мыли и чистили животных, чтобы они смотрелись новенькими и бодрыми, как невесты. Затем мылись сами, ложась на спину прямо на мелкий песок, чтобы чистые струи мелководья неторопливо омывали брюхо. Если по дороге у канала проходили молодые женщины, лаяли почём зря, как псы в гоне. Наплескавшись в воде, выбирались на берег, отпускали скотину пастись у канала, а сами садились кружком, пили вино, ели мясо, грызли сухие лепёшки, пока на небе не высыпали звёзды, и потом, пьянёхонькие, еле волоча ноги и ведя за собой скотину, направлялись к нам в деревню. Почему они непременно появлялись в деревне поздно ночью, в третью стражу, оставалось их тайной. В детстве я спрашивал об этом родителей и убелённых сединами деревенских стариков, но они всегда выпучивали на меня глаза, будто мой вопрос настолько труден, что и не ответишь, или же просто отвечать нет нужды. Когда торговцы входили со своей скотиной в деревню, все деревенские псы, как по команде, поднимали бешеный лай. В деревне все от мала до велика просыпались – ага, барышники явились. В моих детских воспоминаниях это были загадочные существа, и ощущение таинственности тесно связано с их полуночными появлениями. Я всегда считал эти появления полными глубокого смысла, но взрослые в основном думали иначе. Помню, как лунными ночами после того, как в деревне замолкал лай собак, мать, закутавшись в одеяло, садилась к окну, вглядываясь на улицу. Отец тогда ещё нас не бросил, но уже, бывало, не ночевал дома. Потихоньку сев на кровати, я скользнул взглядом мимо матери за окно: там по улице безмолвно шли барышники, таща за собой скотину, начисто вымытая, она отбрасывала блики света, будто только что извлечённые из земли огромные фигуры из цветной керамики. Если бы не отчаянный собачий лай, представшее перед глазами можно было бы счесть красивым сном, но и собачий лай, как я теперь вспоминаю, в то время воспринимался как часть этого прекрасного сна. У нас в деревне было несколько постоялых дворов, но барышники там не останавливались, они направлялись со своей скотиной прямо на ток и ждали там рассвета, несмотря на ветер и дождь, лютый мороз или страшную жару. Пару раз в ветреную и дождливую ночь к ним приходил хозяин одной гостинички, чтобы зазвать к себе, но барышники вместе со скотиной переносили непогоду как каменные изваяния, и никакие уговоры на них не действовали. Или они хотели сэкономить на плате за проживание? Ничего подобного – говорят, этот таинственный народец отправлялся после продажи скотины в город и там предавался безудержному разгулу и пьянству, спускали почти все деньги, и им едва хватало на билет обратно. Привычки и манеры у них были совсем не такие, как у знакомых мне крестьян, разительно отличались они и по образу мыслей. В детстве я не раз слышал, как те, кто пользовался уважением и авторитетом, вздыхали: «Эх, да что это за народ такой? О чём они только думают?» Да, что за мысли вертятся у них в головах? Приводят и рыжую скотину, и чёрную, быков и коров, больших и маленьких, однажды привели дойную корову с выменем, что твой жбан для вина, мой отец, оценивая её, даже столкнулся с затруднениями, потому что не очень понимал, считать ли это вымя мясом или чем-то второсортным.

Завидев отца, торговцы поднялись из-под низкой стены. Эта компания с утра пораньше уже напялила свои бандитские очки, выглядели они пугающе, но сморщенные в улыбке лица говорили о том, что отец у них в почёте. Отец снял меня с плеч, присел на корточки метрах в трёх от них, вынул мятый портсигар и достал деформированную влажную сигарету. Барышники подошли со своими, и с десяток сигарет появилось перед ним. Он собрал все предложенные сигареты вместе и аккуратно сложил на земле.

– Покури, почтенный Ло, тудыть тебя, разве тебя несколькими сигаретами подкупишь?

Усмехнувшись, отец промолчал и всё же закурил свою изломанную. Кучками стали подходить деревенские мясники, вроде бы чисто помытые, но от них всё равно пахло кровью, видать, будь она бычья или свиная, совсем её не смоешь. Скотина, учуяв исходящий от мясников запах, сгрудилась вместе, в глазах засверкали искорки страха. Пара молодых бычков жидко обделалась, старые коровы вроде бы хранили спокойствие, но я-то понимал, что оно деланое, потому что они напряжённо прижали хвосты, словно боясь оскоромиться, жилка над большими глазами подрагивала, будто рябь на воде от лёгкого ветерка. Чувства крестьян к скотине глубоки, убийство коровы, особенно старой, всегда считалось нарушением законов небесных и человеческих, у нас в деревне одна женщина, больная проказой, бывало, глубокой ночью, когда все спят, прибегала на кладбище за околицей и начинала громко кричать, повторяя одно и то же: «Не знаю, кто из предков убил старую корову, пусть возмездие падёт на сыновей и внуков». Коровы могут плакать, и та молочная корова, с которой отец пришёл в замешательство, когда её привели на убой, опустилась перед мясником на передние ноги, и из её голубых глаз потекли большущие слёзы. При виде этого руки мясника, занёсшего было над ней нож, опустились, на память ему пришли многочисленные рассказы о коровах. Нож выскользнул и брякнулся на землю. Колени мясника подогнулись, он опустился на них и повернулся лицом к корове. И зарыдал в голос. С тех пор мясник оставил свой нож и стал заниматься разведением собак. Когда его спрашивали, почему он всё же встал перед коровой на колени и заплакал, он говорил, что в глазах коровы увидел свою умершую мать, что, возможно, эта корова была её перерождением. Этот мясник (фамилия его Хуан, а имя – Бяо), став собакозаводчиком, всегда ухаживал за той старой коровой, как преданный сын ходит за старухой-матерью. Когда буйно разрасталось разнотравье, мы нередко видели, как он ведёт свою старую корову на берег реки попастись. Сам идёт впереди, корова сзади, никаких верёвок, чтобы её вести. Люди слышали, как Хуан Бяо говорит ей: «Пойдём, матушка, поешь молодой травки у реки». Или: «Давай домой, скоро стемнеет, зрение у тебя неважное, не наелась бы какой отравы». Хуан Бяо – человек дальновидный, когда он лишь затеял собаководство, многие над ним насмехались. Через пару лет никто и не смел зубоскалить. Он стал скрещивать местных собак с породистыми немецкими и получил прекрасное потомство смелых и умных щенков, которые и дом сторожили, и помогали хозяевам получать информацию. Стоило вынюхивавшим всё чиновникам или журналистам из уезда приблизиться к деревне на три ли, собаки, унюхав их, поднимали беспрестанный лай. Предупреждённые, мясники тут же всё убирали, наводили порядок во дворах, не оставляя нежданным гостям никаких доказательств. Однажды парочка репортёров из вечерней газеты, переодевшись нелегальными мясниками, тайно проникли в деревню с намерением раскрыть наше широко известное нелегальное мясное производство. Они, хоть и одежду свиным жиром и кровью измазали, и мясников своим видом ввели в заблуждение, но собачьи носы провести не смогли, и в конечном счёте несколько десятков метисов, выведенных Хуан Бяо, принялись гонять этих репортёров с одного конца деревни на другой и оборвали им штаны так, что вывалились спрятанные в мотне журналистские удостоверения. Поэтому бессовестная обработка мяса в нашей деревне смогла беспрестанно продолжаться, а соответствующим организациям так никогда и не позволили взять это дело в свои руки. Помимо победы над продажными чиновниками у Хуан Бяо вообще-то имеется ещё одна заслуга. Он разводил также собак на мясо: больших, глупых, с очень низким интеллектом, которые виляли хвостом при виде и хозяина, и воришек, забравшихся в дом поживиться. Из-за своей примитивной организации эти собаки отличались благодушием, только и знали, что есть и спать, и быстро набирали вес. Спрос на таких собак превышал предложение, и покупатели приходили за щенками, когда они только появлялись на свет. В восемнадцати ли от нашей деревушки была деревня Хуатунь, где жили корейцы – вот уж кто больше всех в мире любит собачье мясо, да ещё искусно готовит его; они открыли ресторан собачьего мяса в уездном городе, других городах и даже в провинциальном центре. Хуатуньская собачатина была очень популярной, но своей славой она в большой мере была обязана высококачественному сырью, которое поставлял Хуан Бяо. От приготовленных из него блюд шёл аромат не только собачатины, но и телятины. А всё потому, что дней через десять после рождения щенят Хуан Бяо отнимал их от матери и переводил на коровье молоко, чтобы ускорить репродуктивность сук. Молоко давала, конечно же, старая корова. Глядя, как Хуан Бяо богатеет на торговле собаками, деревенское отребье от зависти и злости накидывалось на него: «Эх, Хуан Бяо, Хуан Бяо, тебе старая корова как мать! Это вроде бы великое почитание родителей, а на деле ты последний лицемер, ведь если старая корова тебе мать, ты не должен доить её и кормить щенков – если ты кормишь их её молоком, разве она не становится собачьей матерью? А если твоя матушка – мать собакам, ты разве не сукин сын? А раз сукин сын, значит, сам пёс и есть, верно?» От их непрестанной докучливой болтовни у Хуан Бяо аж глаза на лоб полезли, он не стал разбираться и раздумывать, а схватил заржавевший нож, которым когда-то резал коров, и наставил на них. Те, видя, что дело плохо, пустились наутёк, но молодая жена Хуан Бяо давно уже спустила собак, и не очень-то умные мясные собаки со смышлёными метисами во главе, как стая пчёл, бросились в погоню за ними по кривым улочкам и переулкам, откуда вскоре послышались отчаянные вопли злыдней и бешеный собачий лай. Красотка жена Хуан Бяо залилась смехом, сам он глупо хихикал, почёсывая шею. Кожа у неё белоснежная, в то время как у Хуан Бяо смуглая до лаковой черноты, и когда они рядом, чёрное кажется ещё чернее, а белое – белее. Когда Хуан Бяо ещё не был женат на ней, он частенько появлялся за полночь под задним окном Дикой Мулихи и распевал песни. «Возвращайся домой, брат, – говорила она. – У меня уже есть мужчина, но тебе я обязательно жёнушку найду». Эту женщину, которая работала в придорожной лавке, как раз Дикая Мулиха и помогла ему найти.

Когда пришли мясники, торг начался. Они расхаживали вокруг скотины туда-сюда, иногда казалось, что в нерешительности – покупать эту животину или нет; но стоило продавцу протянуть руку с зажатой в ней верёвкой на шее коровы, как через пару секунд все мясники уже хватались за неё. Покупатели на всю скотину нашлись молниеносно. Ситуаций, когда двое мясников бились бы за одну корову, почти не было, а случись такое, они могли разрешить спор с головокружительной быстротой. Обычно те, кто занимается одним и тем же – враги друг другу, но у нас в деревне мясники под руководством Лао Ланя сплотились в дружный боевой коллектив, выступавший против врагов. Лао Лань установил свой авторитет, передав мясникам способ впрыскивания воды в туши и объединив этих людей благодаря наживе и беззаконию. Лишь когда мясники хватались за верёвку, барышники вальяжно подходили, и начинался торг один на один, неустанная борьба за цену. С тех пор, как установился престиж отца, торг между ними перестал иметь большое значение, постепенно превратился в формальность и привычное действо, потому что решающее слово было за отцом. Поторговавшись, мясник с барышником подводили быка к отцу, словно парочка, которая направляется в городскую управу, чтобы зарегистрировать брак. Однако в тот день ситуация была несколько необычной: появившиеся мясники не устремлялись, как прежде, к сгрудившейся вместе скотине, а разгуливали по краю тока. От их понимающих усмешек становилось не по себе. Особенно когда они проходили мимо отца – дурные предчувствия зарождались от того, что скрывалось за их делаными усмешками, словно готовился какой-то масштабный заговор, и как только придёт время, он разразится. Я со страхом тайком поглядывал на отца, он вёл себя так же, как всегда, равнодушно покуривал низкосортную сигарету; накиданные ему барышниками хорошие сигареты так и лежали перед ним аккуратной стопкой, он не тронул ни одной. Он и прежде эти сигареты не трогал, а дожидался, когда после завершения торгов их собирали с земли и раскуривали мясники, которые превозносили его честность и беспристрастность.

– Эх, почтенный Ло, – полушутя говорили некоторые, – если бы во всём Китае люди были такие, как ты, коммунизм бы ещё несколько десятков лет назад наступил.

Отец молча посмеивался. Всякий раз в такие моменты моё сердце разрывалось от гордости, и я всегда говорил про себя: «Вот так надо делать дело, вот таким надо быть человеком». Барышники тоже поняли, что сегодня что-то не так, бросали взгляды в нашу с отцом сторону и невозмутимо наблюдали за вышагивающими туда-сюда мясниками. Все молча чего-то ждали, как публика терпеливо ждёт начала интересного представления.

Шум дождя за воротами постепенно стихал, вспышки молний и раскаты грома тоже ушли куда-то далеко. Весь двор залило, исчезла выложенная гравием дорожка. На поверхности воды плавают зелёные и жёлтые листья, а также надувная игрушка из пластика. Она вверх ногами, похоже, это маленькая лошадка. Капли дождя падают всё реже, пока он не перестаёт совсем. Из полей налетает ветерок, крона гинкго раскачивается, шелестит, серебристые струйки падают, будто из решета, скопившаяся вода находит тысячи отверстий. Из дупла на середине ствола высовывается парочка тех самых диких котов, мяукнув пару раз, они снова скрываются. Оттуда доносится слабый и болезненный писк котят, и становится ясно, что, пока лило как из ведра, бесхвостая кошка принесла приплод. Как говаривал отец, скотина любит разрешаться от бремени во время ливня. Вижу, как по воде, извиваясь, плывёт чёрная змейка с белым узором. А ещё серебристая рыбка храбро выскакивает из воды, плоское тело лемехом изгибается в воздухе, прекрасное и упругое, изящное и гладкое, и со звонким всплеском падает в воду – много лет назад так же звонко мне отвесил оплеуху мясник Чжан своей большущей пятернёй, измазанной в свином жире, за стащенный кусок мяса. Откуда эта рыбка взялась? Лишь она об этом и знает. По мелководью рыбам плавать трудно, их зеленоватые спинные плавники торчат из воды. Из ворот храма над моей головой проносится летучая мышь, а за ней ещё целая стая. Упавшие передо мной градины, которые я не успел съесть, уже почти полностью растаяли.

– Мудрейший, – говорю я, – скоро стемнеет.

Мудрейший не издаёт ни звука.

Когда солнце, раскрасневшееся словно лик кузнеца, поднялось над полем пшеницы на востоке, на сцену вышел главный герой. Это был наш деревенский староста Лао Лань: высокий, крепко сбитый, тогда он ещё не раздобрел, и пузцо не выпирало, и щёки не выдавались. Желтоватая бородка и усы, глаза тоже жёлтые, с виду и не скажешь, что чистый китаец. Когда он широкими шагами зашёл на ток, все воззрились на него. Озаряемое солнцем лицо, казалось, необычно сияло. Лао Лань подошёл к отцу и остановился, но его взгляд был устремлён в поля поверх низкой стены, туда, где только что взошло солнце и разливался ослепительный свет. Зеленели поля пшеницы, распускались и благоухали полевые цветы, в розовом просторе небес заливались жаворонки. Лао Лань даже не взглянул отцу в глаза, словно у стены такого человека и не было. Если на отца он даже не глянул, то на меня, уж конечно, тем более. Может, у него в глазах помутилось от солнечного света? Это я тогда так наивно подумал, но вскоре всё понял: Лао Лань действовал вызывающе. Склонив набок голову, он разговаривал с мясниками и барышниками и в то же время, расстегнув молнию брюк своего френча, как ни в чём не бывало вытащил свою черномазую штуковину. Перед моим отцом ударила желтоватая струя. Я тут же учуял горячую вонь. Струя этого пса била далеко, по меньшей мере метров на пятнадцать. Это надо было всю ночь терпеть, чтобы столько излить из себя. Он заранее всё продумал, чтобы осрамить отца. Десяток сигарет, лежавших перед отцом, поплыли в луже мочи и очень скоро стали ни на что не похожи. Когда Лао Лань вытащил свой инструмент, мясники с барышниками как-то странно хохотнули, но смех резко оборвался, будто шеи им сдавила большая невидимая рука. Они смотрели на нас, раскрыв рты и потеряв дар речи, и на лицах застыла растерянность. Даже те мясники, которые давно знали, что Лао Лань собирается бросить отцу вызов, не думали, что он сделает это таким способом. Мочой нам забрызгало ноги, а отдельные капли попали на лица и губы. Я возмущённо вскочил, отец даже не шевельнулся, застыв словно камень.

– Лао Лань, мать твою ети! – разразился руганью я. Отец не проронил ни звука. На лице Лао Ланя появилась усмешка, он по-прежнему смотрел на всех с высокомерием. Отец прищурился, как благодушный крестьянин, который любуется стекающей со стрехи водой. Сделав свои дела, Лао Лань застегнул молнию, повернулся и зашагал туда, где собралась скотина. Я услышал, как мясники и барышники испустили глубокий вздох, не знаю, в знак чего – досады или удовлетворения. Потом мясники разошлись среди скотины, и очень быстро каждый выбрал то, что хотел купить. Подошли и барышники, стали препираться с покупателями. Я обратил внимание, что препираются они как-то рассеянно, и понял, что мыслями они в основном не на торжище. Прямо в глаза отцу они не смотрели, но было ясно, что каждый про себя думает о нём. А что же мой отец? Сдвинув колени, он уткнулся в них лицом, словно сокол, устроившийся вздремнуть на развилке ветвей. Лица его я не видел и, конечно, не мог знать, какое у него выражение. Я был очень недоволен его слабостью, мне тогда было всего-то лет пять, но я понимал, что Лао Лань очень серьёзно унизил отца, любой мужчина, в ком есть хоть капля смелости, не смог бы проглотить такое страшное унижение, даже я, пятилетний мальчик, не побоялся грубо выругаться, а отец не произнёс ни звука, словно неживой, словно камень. Торги в тот день закончились, а решающее слово отца так и не прозвучало. Однако продавцы и покупатели по старой привычке стали подходить и бросать ему бумажные деньги. Первым, кто это сделал, был тот же Лао Лань. Этот пёс, этот ублюдок, будто не отвёл душу, помочившись перед отцом, он ещё похрустел в руках новенькими десятиюаневыми банкнотами, словно желая привлечь внимание отца, но отец остался в той же позе, не изменившись в лице. Изобразив ещё большее разочарование, Лао Лань обвёл всех вокруг взглядом, а потом швырнул эти две бумажки перед отцом. Одна из них опустилась как раз в лужу ещё не остывшей мочи этого пса и смешалась с размокшими сигаретами. В тот миг отец для меня уже умер. Он полностью потерял лицо восемнадцати поколений предков нашей семьи Ло. Его вообще нельзя было считать за человека, так, с большой натяжкой можно счесть за размокшую сигаретину в луже мочи этой собаки Лао Ланя. Вслед за Лао Ланем стали подходить и бросать деньги барышники и мясники. Лица полны скорби и сочувствия, будто мы с отцом – особо достойные сочувствия попрошайки. Денег они набросали вдвое больше, чем обычно; ясное дело – награда за то, что отец не противился Лао Ланю и принял его деланое великодушие. Глядя на эти падающие передо мной, как сухие листья, банкноты, я громко разревелся. Тогда отец всё же поднял с колен большую голову: на лице ни гнева, ни печали, не лицо, а какая-то высохшая деревяшка. Он холодно глянул на меня, в глазах его сквозило недоумение, словно он не мог понять, с чего это я расплакался. Я вцепился ногтями ему в шею:

– Отец, я не хочу больше тебя отцом называть, лучше Лао Ланя так называть буду! – Говорил я громко, все вокруг на миг замерли, а потом расхохотались. Лао Лань поднял большой палец:

– Молодец, Сяотун, принимаю тебя в сыновья, с этого дня можешь есть и жить у меня, захочешь свинины, приготовим свинины, захочешь говядины – будет тебе говядина. А если мамку с собой приведёшь, тем более приму с распростёртыми объятиями!

Большего унижения придумать было невозможно, и я бросился на бедро Лао Ланя. Тот молниеносным движением легко уклонился, и я растянулся на земле, разбив до крови губу.

– Ах ты, паршивец! – захохотал Лао Лань. – Только что отцом признал, и на тебе, драться. Кому такой сын нужен?

Никто не протянул мне руку, пришлось вставать самому. Я вернулся к отцу и пнул его по ноге, чтобы излить своё недовольство. Отец ничуть не рассердился, он даже ничего не понял и большими ослабевшими руками потирал лицо. Потом вытянул их и зевнул, как вконец обленившийся старый кот. Затем опустил голову и принялся неторопливо, сосредоточенно, тщательно, одну за другой подбирать купюры из лужи мочи этого пса Лао Ланя. Взяв одну, он поднимал её и рассматривал в солнечном свете, будто проверяя, не фальшивая ли. Наконец, потёр о штаны, старательно очищая брошенные Лао Ланем в грязь новенькие бумажки. Положил деньги на колено, разгладил, зажал средним и безымянным пальцами левой руки, поплевал на животе на большой и указательный пальцы правой и стал вслух пересчитывать. Я рванулся к нему с намерением выхватить деньги, разорвать в клочки и швырнуть в воздух, лучше всего, конечно, в лицо Лао Ланю, чтобы хоть немного рассеять унижение, которое обрушилось на нас. Но отец проворно вскочил, высоко подняв зажатые в руке деньги и громко бормоча:

– Сынок, глупенький, что ты делаешь? Деньги ни при чём, это люди виноваты, не надо на деньги серчать.

Левой рукой я тянул его за изгиб предплечья, подняв правую как можно выше и подпрыгивая, чтобы вырвать у него из руки эти унизительные деньги, но я доставал высоченному отцу лишь до подмышки, и моим замыслам никак не суждено было сбыться. Разозлённый донельзя, я раз за разом тыкался головой ему в пояс. Отец миролюбиво потрепал меня по голове:

– Будет, будет, сынок, не кипятись, вон туда посмотри, видишь, вол лаоланевский уже завёлся.

У этого здоровенного рыжего вола с запада Шаньдуна были ровные прямые рога, атласная шкура, а мускулы так и ходили под кожей, как у чемпионов-культуристов, которых я позже видел по телевизору. Всё тело золотистое, а морда диковинно белая, такую у вола я видел впервые. Он косился на людей глазами с красной поволокой с таким выражением, что становилось страшно. Вспоминая сейчас об этом, я думаю, что подобное выражение глаз, наверное, было у легендарных дворцовых евнухов. У людей после кастрации меняется характер; наверное, меняется и норов у выхолощенных быков. Отец своей подсказкой заставил меня на время забыть о деньгах, и я, повернувшись, стал смотреть, как бык следует в поводу за Лао Ланем, вышагивающим с сияющей физиономией. Ещё бы ему не быть довольным – унизил нас дальше некуда, а никакого отпора не встретил, вот уж огромное подспорье для укрепления его авторитета в деревне и среди торговцев скотом! Одолел единственного человека, который его ни во что не ставил, и теперь никто в деревне не осмелится бросить ему вызов. Однако тут произошло потрясающее событие, о котором и через много лет я вспоминаю, не зная, верить этому или нет. Неторопливо шагавший вол вдруг остановился, и Лао Лань, обернувшись, с силой потянул за верёвку, чтобы заставить его идти дальше. Но тот стоял как вкопанный и, несмотря на все старания Лао Ланя, даже с места не двинулся. Лао Лань был мясник, и одного его запаха было достаточно, чтобы затрепетал от ужаса робкий телёнок, не говоря уже о таком упрямом воле, которому перед ним только и оставалось покорно ожидать конца. Не сумев сдвинуть вола с места, он зашёл сбоку и с силой рубанул его по крупу ладонью, одновременно гаркнув так, что обычная скотина даже обделаться смогла бы от страха. Но этот рыжий лусийский[23] здоровяк оказался ему не по зубам. Только что одержавший великую победу над отцом Лао Лань, как кичливый солдат, не учёл норова животины и пнул его в брюхо. Рыжий лусиец мотнул задом, взревел и, опустив голову, поддел мясника рогами. Вроде бы особых усилий он не прилагал, но Лао Лань, как ничего не весящая плетёная циновка, взлетел в воздух и распластался на земле. Это произошло так внезапно, что все барышники и мясники на току застыли, разинув рот и не в силах сказать ни слова, но никто на выручку Лао Ланю не поспешил. Рыжий великан снова бросился вперёд, пригнув голову, но Лао Лань, человек всё же незаурядный, в последний момент перекатился и увернулся от губительных рогов. Вол с налившимися кровью глазами предпринял ещё одну атаку, но Лао Лань, который был на волосок от смерти, проявил чудеса изворотливости и, в конце концов, воспользовавшись случаем, вскочил на ноги. Похоже, он был ранен, но незначительно. Он стоял напротив вола, согнувшись, выпучив глаза и не смея отвести взгляд. Вол снова опустил голову, изо рта у него текла белая пена, он хрипло и тяжело дышал, готовый в любой момент броситься на врага. Лао Лань поднял руку, видимо, чтобы отвлечь внимание вола и произвести впечатление силы при внутренней слабости, он напоминал перепуганного насмерть матадора, который из последних сил пытается спасти репутацию. Он переступал с ноги на ногу, а вол величественно застыл, лишь ещё ниже склонив огромную голову, готовый к новому раунду схватки. В конце концов Лао Лань отставил геройство, повернулся и с воплем напускной бравады бросился наутёк. Вол, раскидывая ноги в стороны, ринулся за ним с торчащим, как железный прут, хвостом. Куски земли летели у него из-под ног, как осколки снарядов. В панике Лао Лань устремился в гущу толпы, надеясь обрести в ней защиту, но кому в тот момент было до него? Все с дикими воплями разбежались кто куда, жалея лишь, что от родителей им не досталось второй пары ног. Хорошо ещё, что вол различал людей и преследовал одного Лао Ланя, не вымещая свою злость на других. Барышники с мясниками улепётывали так, что пыль столбом стояла: кто забрался на стену, кто залез на дерево. Ничего не соображавший от страха Лао Лань в конечном счёте устремился к нам с отцом. Отец мгновенно ухватил меня одной рукой за шкирку, другой за зад и с маху закинул на стену. Как раз в этот момент подлец Лао Лань спрятался у отца за спиной. Отец хотел метнуться в сторону, но тот крепко вцепился в одежду, держа перед собой как шит. Отец отступил назад, Лао Лань тоже отпрянул, пока не упёрся в стену. Отец помахал перед глазами вола зажатыми в руке деньгами, приговаривая:

– Волушка-вол, мы с тобой не враги и раньше в мире жили, что ни случится, сядем рядком да поговорим ладком…

В мгновение ока отец швырнул деньги и, целясь волу в глаза, почти одновременно рванулся к его голове, воткнул пальцы в ноздри, ухватился за кольцо в носу и высоко задрал его. Почти весь скот, который пригоняли торговцы из западных краёв, был тягловым, пахотным, а таким животным вдевали кольца в нос, самое чувствительное место. Отец добрым крестьянином не был, но в скотине разбирался получше любого успешного хозяина. Сидя на стене, я еле сдерживал слёзы: «Отец, как я горжусь тобой, ты в критический момент проявил такой ум и отвагу, смыл позор и вернул себе доброе имя». Тут сбежались мясники и торговцы и помогли отцу уложить рыжего вола с белой мордой на землю. Чтобы он не поднялся и никого не поранил, один мясник резво, как заяц, сбегал домой, принёс нож и вручил Лао Ланю. Тот с бледным лицом отступил на шаг и отмахнулся, мол, действуй сам. Мясник поднял нож и помахал им в воздухе:

– Ну, кто возьмётся? Нет желающих? Если нет, я церемониться не буду.

Он засучил рукава, пару раз вытер нож о каблук, потом присел, зажмурил один глаз, как плотник с отвесом, нацелился на впадинку на груди у вола и резко всадил лезвие. Когда он вытащил нож, отца обдало струёй горячей крови.

Вол испустил дух, и все стали неторопливо подниматься с его туши. Из раны с бульканьем, как из родника, вырывалась тёмно-красная пузырящаяся кровь, в чистом утреннем воздухе разносилась обжигающая ноздри вонь. Люди казались какими-то опустошёнными, как сдувшиеся резиновые мячи. Всем много чего хотелось сказать, но никто не раскрывал рта. Отец, втянув голову в плечи, обнажил жёлтый ряд крепких зубов:

– Правитель небесный, перепугал меня до смерти! – Все взгляды устремились на Лао Ланя, а тот не знал, куда деваться, и чтобы скрыть смущение, смотрел вниз на вола. У того ноги вытянулись, беспрестанно подрагивала нежная кожа на внутренней стороне бедра, один голубой глаз был широко распахнут, словно он ещё не излил злобу.

– Мать твою, – пнул вола Лао Лань, – всю жизнь бил диких гусей, а тут один гусёнок чуть глаза не выклевал! – И поднял глаза на отца: – Я сегодня перед тобой в долгу, Ло Тун, но наши дела ещё не завершены.

– Какие ещё дела между нами? – удивился отец. – Никаких дел между нами вообще быть не может.

– Не смей трогать её! – яростно выдохнул Лао Лань.

– Я её и не трогаю, – ответил отец, – это она позволяет себя трогать, – он довольно усмехнулся: – Она тебя псом называет, говорит, что больше не позволит тронуть её.

Тогда я не понимал, о чём они говорят, это только потом я понял, что речь шла о державшей небольшой ресторанчик Дикой Мулихе. А тогда я спросил:

– Пап, вы о чём говорите? Что трогать?

– Детям не пристало встревать в дела взрослых! – отрезал отец.

А Лао Лань подхватил:

– Ты, сынок, ведь со мной, с семьёй Лань. Чего же ты его папой называешь?

– Кусок собачьего дерьма вонючего, вот ты кто! – бросил я.

Но Лао Лань продолжал:

– Вернёшься домой, сынок, скажи матери, что папочка твой забился к Дикой Мулихе и выходить не хочет!

Тут отец рассвирепел, ну совсем как тот вол, и, опустив голову, бросился на Лао Ланя. Сцепились они очень ненадолго, народ быстро растащил их, но за это время Лао Лань успел сломать отцу палец на руке, а отец откусил ему пол-уха, выплюнул и злобно бросил:

– Ещё смеешь моему сыну говорить такое, пёс поганый!

Неслышно появившаяся женщина скользнула в узкое пространство между мной и мудрейшим. Складками одежды она чуть задела мне кончик носа, а её прохладная голень коснулась моей коленки. В полном смятении я даже дар речи потерял. В просторном длинном халате из грубой ткани, держа в руках старинный медный тазик, в котором омывал лицо мудрейший, она зашла в большую лужу посреди двора. Худое лицо было обращено ко мне боком, на нём играла еле различимая улыбка. В разрыве сплошной пелены чёрных туч показалось розоватое небо. К западу на золотисто-красном фоне вспыхнули багровые облака. В небе мерцающими крупинками кружили жившие в храме летучие мыши. Лицо женщины отливало блеском. Её халат сшит из домашней холстины, запах на груди, ряд медных пуговиц. Нагнувшись, она опустила полный одежды тазик, и он тяжело закачался на воде. Она прошлась по двору, загребая ногами. Воды было ей по голень. Она подняла обеими руками полы халата, обнажив золотистые бёдра и белый зад. Я с изумлением обнаружил, что, кроме халата, на ней ничего нет. То есть скинь она этот халат – и останется абсолютно голой. Халат мог принадлежать лишь мудрейшему. Его хозяйство я знал, как свои пять пальцев, но этого халата никогда не видел. Где, интересно, она его нашла? Вспомнилось, что, когда она только что проходила мимо, от халата пахнуло плесенью. Теперь этот запах разнёсся по всему двору. Она походила немного и, определившись, направилась к углу стены. Шла она торопливо, громко расплёскивая воду. За её спиной снова выскочила и плюхнулась в воду рыбка. Чтобы не забрызгаться, она высоко задрала полы халата, обнажив зад во всей красе. Добравшись до угла и придерживая левой рукой полы халата, она нагнулась, выгребла правой рукой ветки и траву, забившиеся в водосток, и выбросила всё это за стену. Обращённые к пылающим на западе облакам, её ягодицы сверкали как медные тарелки в оркестре. Вода с шумом хлынула по водостоку, она выпрямилась и отскочила в сторону, глядя на бурлящий поток. Вода потекла со двора в её сторону, неся опавшие листья и пластиковую лошадку. Тазик с одеждой переместился на несколько метров и сел на мель. Постепенно стало видно рыбку: сначала она ещё могла бороться с течением, но вскоре уже лежала плашмя и трепыхалась, брызгаясь во все стороны. Я почти слышал её пронзительный вопль. Сперва показалась выложенная голышами дорожка, затем бурая поверхность земли. В иле прыгала лягушка, кожа внизу рта у неё беспрестанно подрагивала. В канаве за стеной раздавался целый лягушачий хор. Женщина отпустила полы халата, которые до этого придерживала рукой. Разгладила складки мокрыми руками. Тут перед ней выпрыгнула рыбка. Она смотрела на неё пару секунд, покосившись в мою сторону. Я, конечно, не мог сказать ей, как распорядиться жизнью этой несчастной рыбки. Она пробежала несколько шагов, оскальзываясь и чуть падая на иле, и обеими руками прижала непокорную рыбку к земле. Встала, держа её двумя руками, и ещё раз глянула на меня. Потом вздохнула в лучах зарева, охватившего полнеба, и, словно нехотя, швырнула её прочь. Рыбка вильнула хвостом в воздухе, перелетела через стену и исчезла. Но эта золотистая мерцающая дуга запечатлелась в моём сознании надолго. Женщина вернулась к тазику, вытащила платье, взялась за воротник и с такой силой встряхнула, что треск пошёл. Это красное платье в свете алой вечерней зари походило на язык пламени. Из-за её сходства с тётей Дикой Мулихой мне казалось, что между нами существует какая-то особая связь, необычная близость. Хотя мне уже почти двадцать, глядя на женщин, я всё ещё чувствую себя мальчиком лет семи-восьми, но сердечное волнение и нередко вскидывающая голову штуковина между ног убеждают меня, что я уже не ребёнок. Красное платье она пристроила на чугунной курильнице напротив ворот, а остальные вещи разложила на мокрой стене. И стала подпрыгивать, чтобы дотянуться и расправить их. Я смотрел, как энергично подскакивает её гибкая поясница. Затем она подошла к воротам храма, встала, словно у ворот своего дома, развела руки в стороны, будто чтобы сделать упражнение, положила их на пояс и принялась раскачиваться в стороны и вертеть задом. Она словно тёрлась им о что-то невидимое. Я был не в силах отвести от неё глаз, но могло ли это стать настолько важным для послушника мудрейшего, чтобы вынудить его принести жертву? «Если она захочет убежать со мной в далёкие края, – подумалось мне в тот момент, – как тогда заманила с собой отца тётя Дикая Мулиха, смогу ли я отказаться?»

Мать велела закрыть задний борт кузова мотоблока, а сама приволокла от угла стены пару корзин с коровьими и овечьими костями. Взявшись одной рукой за край корзины, а другой за дно, она выпрямлялась и ставила их в кузов. Кости обгрызали не мы, их мы собирали среди отбросов. Оставайся у нас после еды столько костей, пусть даже сотая часть этого, стал бы я печалиться, и об отце даже не вспоминал бы, твёрдо занял бы позицию матери и вместе с ней рассуждал бы, какие они с Дикой Мулихой злодеи. Я не раз пытался расколоть вроде бы свежие бычьи берцовые кости, чтобы полакомиться костным мозгом, но куда там – продавцы костей давно уже сами всё подчистили. Загрузив кости в кузов, мать заставила меня помогать ей грузить металлолом. Это был и не бросовый металл вовсе, а детали машин в идеальном состоянии. Встречались и маховики от дизельных двигателей, и разъёмы от строительных лесов, и крышки от городских канализационных люков – всякого добра вдоволь. Однажды даже японский миномёт попался, его привезли на муле старик восьмидесяти с лишним лет вместе с семидесятилетней женой. Поначалу у нас опыта не было, но раз уж принимаешь утиль, надо его и продавать, разница в цене грошовая, но и это был заработок. Хотя мы быстро наловчились. Все поступавшие детали классифицировали и сбывали в городе самым разным компаниям: строительные детали – строительным компаниям, канализационные люки – водопроводной, детали механизмов – компаниям, которые занимались металлоизделиями и электротехникой. Не нашлось, правда, подходящей компании, куда можно было бы пристроить миномёт, и его, как драгоценность, на время оставили дома. Покупателя не нашлось, но и я был решительно против его продажи. Как и остальным мальчишкам, мне нравилось всё военное, и я был без ума от оружия. Безотцовщина, я и головы не мог поднять перед сверстниками, но с тех пор, как у нас появился миномёт, я уже больше не горбился и задирал нос перед теми, у кого отцы были. Помню, слышал, как двое парней, известных в деревне своими разнузданными выходками, втихаря рассуждали, что, мол, теперь Ло Сяотуна просто так задеть нельзя – у них там миномёт куплен, обидит кто, так он миномёт на дом обидчика наведёт, шарахнет – и нет дома. Услышав такое, я просто ног под собой не чуял от восторга. Мы продавали специализированным компаниям этот утиль, который и утилем-то не был, по ценам, гораздо более низким в сравнении с такими же оригинальными деталями, но они всё же были значительно дороже настоящего утиля, и в основном по этой причине мы смогли за пять лет покрыть крышу черепицей.

Погрузив металлолом, мать вытащила из пристройки драные картонные коробки, разложила их на земле и велела мне накачать воды из колодца. Этим я занимался не впервой и знал, что ранним утром рукоятка чугунного колодца ужасно холодная и можно замочить руки. Поэтому натянул негнущиеся рабочие рукавицы из свиной кожи. Эти рукавицы у нас появились, тоже когда мы стали утиль собирать. Того же происхождения и большинство вещей у нас в доме – от подушки с поролоновым наполнителем на кане до поварёшки в котле. На самом деле некоторые вещи не были в употреблении: мою шапку, подбитую цигейкой, никто не носил, хотя она настоящая армейская, с резким запахом камфоры и красной квадратной бирочкой производителя с датой выпуска «ноябрь 1968 года». Отец в то время ещё под себя ходил, мать тоже, а меня вообще не было. В больших рукавицах руки неуклюжие. На улице холодина, кожаная прокладка насоса замёрзла, с писком пропускает воздух почём зря, вода качается плохо. Мать сердито покрикивает:

– Быстрее давай, что копаешься? Говорят, у бедняков дети рано хозяевами становятся, но когда тебе десять лет и ты даже воды накачать не можешь, какой прок тебя кормить? Вот только поесть и горазд, всё ешь, ешь, ешь, если б хоть половину своих сил, которые тратишь на еду, обратил бы на работу, то стал бы ударником труда, ходил бы весь в алых шёлковых лентах и с красным цветком на груди…

От занудного пиления матери в душе всё аж кипит. «Пап, с тех пор, как ты ушёл, я ем всякую дрянь, как свинья или собака, одеваюсь, как нищий, работаю как вол, а она всё равно недовольна. Пап, ты, когда уходил, выражал надежду на вторую земельную реформу, я теперь на неё ещё больше тебя надеюсь, но что-то она задерживается, всё нет её и нет, а эти незаконно разбогатевшие всё больше распоясываются, совсем страх потеряли». После ухода отца мать прозвали «королевой утиля». Меня же хоть и знают, как её сына, на самом деле я – её раб. Когда пиление матери сменяется яростной руганью, я теряю самоуважение и веру в себя. Стаскиваю защищающие кожу рукавицы, хватаюсь голой рукой за ручку – р-раз! – и ладонь пристала. Стынь, стынь, ручка насоса, накрепко приставай к моей руке. Пусть всё будет как будет, как говорится, разбивай кувшин, он всё равно треснул, наплевать на всё, замёрзну насмерть, и не будет у неё сына, а не будет сына, то какой смысл во всех этих её черепичных крышах и грузовиках. Она ещё лелеет мечту в скором будущем просватать меня, уже знает, за кого, это светловолосая дочка Лао Ланя, старше меня на год. Детское имя у неё Тяньгуа – Сладкая Дыня, а взрослого ещё нет, выше меня на голову, вечно с насморком и круглый год с двумя жёлтыми соплями. Мать спит и видит, как бы выгодно породниться с семьёй Лао Ланя, у меня же руки чешутся разнести его дом из миномёта. Мечтай, мечтай, матушка! Сжимаю ручку насоса, кожа мгновенно пристаёт. Приставай, приставай, всё одно – это сначала рука её сына, а потом уж моя. Наваливаюсь на ручку, насос урчит, бьёт струя, от которой идёт пар, и с бульканьем льётся в ведро. Припадаю к воде и выпиваю пару глотков.

– Не смей пить холодную воду! – кричит мать. Не обращаю на неё внимания и пью дальше. Надуться бы так, чтобы живот заболел, чтобы от боли кататься по земле, как замученный ослик. Приношу ей воду, она посылает меня за ковшом. Приношу ковш, она велит поливать картон. Лить не слишком много и не слишком мало. Вода быстро превращается в лёд, она настилает сверху ещё один слой картона, и я опять поливаю. Этим мы занимались много раз, понимали друг друга без слов, рука уже набита. Такой картон весит немало, поливаю я картон водой, а получаются деньги. Мясники в деревне впрыскивают воду в мясо и тоже получают деньги. После того, как отец сбежал, мать, пройдя через страдания, сделалась сильнее, задумала заняться забоем скота и пошла учиться к Сунь Чаншэну, взяв меня с собой. Жена Сунь Чаншэна приходилась ей дальней родственницей. Но это ремесло, когда лезвие входит в плоть белым, а выходит красным, в конечном счёте не для женщин, мать по духу человек выносливый и трудолюбивый, но куда ей до тётушки Сунь, настоящего демона в женском обличье. С тем, чтобы резать поросят и ягнят, мы с матерью ещё кое-как справлялись, но вот с крупной скотиной было тяжело. Большие животные тоже воздействовали на нас, выпучивали глаза, хотя в руках у нас были блестящие ножи. И Сунь Чаншэн сказал матери:

– Эта работа, тётушка, тебе не подходит. В городе сейчас ратуют за мясо высшего качества, химичить с мясом долго не удастся, мы, мясники, зарабатываем на впрыскивании воды, как только это запретят, никакого заработка не будет.

Он и уговорил её собирать утиль, отметив, что эта работа совсем не требует начального капитала – только прибыль и никаких убытков. Мать это дело изучила и решила, что Сунь Чаншэн прав, вот мы и занялись сбором утиля. И через три года обрели славу королей утиля на тридцать ли вокруг.

Мы подняли замёрзшие листы картона в кузов, привязали со всех сторон, и на этом погрузка закончилась. Сегодня цель нашей поездки – уездный центр. Туда мы ездили раз в три-пять дней, и всякий раз это причиняло мне страдания. Столько там вкусностей, я за двадцать ли чувствовал разносившиеся ароматы не только мяса, но и рыбы, но ни то ни другое было не про мою честь. Наш рацион мать приготовила уже давно: пара холодных булочек и горка солёных овощей. Если удавалось сбыть утиль по хорошей цене, преодолев все ухищрения и очковтирательства (тогда скупавшие утиль компании по производству местной продукции тоже становились всё опытнее, опасались, что их одурачат поставщики утиля из разных мест), то настроение у неё было прекрасным, и я мог получить в награду свиной хвостик. Мы устраивались на корточках за воротами компании, где не было ветра – а летом в тени дерева, и, вдыхая десятки самых различных ароматов, доносившихся с боковой улочки, жевали свои холодные пирожки с овощами. Эта улочка была мясная, обжорная, там под открытым небом стояли с десяток больших котлов, где готовили свиные, бараньи, говяжьи, ослиные, собачьи головы, свиные, бараньи, говяжьи, ослиные, верблюжьи ножки, свиную, баранью, говяжью, ослиную, собачью печень, свиное, баранье, говяжье, ослиное, собачье сердце, свиные, бараньи, говяжьи, ослиные, собачьи желудки, свиной, бараний, говяжий, ослиный, собачий ливер, свиные, бараньи, говяжьи, ослиные, собачьи лёгкие, свиные, бараньи, ослиные, верблюжьи хвосты. А ещё там жарили кур, гусей, варили уток в маринаде, варили в рассоле кроликов, жарили голубей, готовили воробьёв во фритюре… На кухонных досках было разложено пышущее жаром мясо во всём многообразии. Одни вооружённые сверкающими ножами продавцы резали эту вкуснятину на ломтики, другие нарезали мясо кусками. Лица у всех багровые, маслянистые, выглядели они на ять. Пальцы у одних толстые, у других тонкие, короткие и длинные, но все благословенные. Они могут поглаживать, как хотят, это мясо, они всё в жире от него, от них пахнет им. Превратиться бы в пальцы этих продавцов, вот было бы счастье! Но я в эти благословенные пальцы не превращаюсь. Несколько раз в голову приходит мысль протянуть руку, стащить кусок мяса и запихнуть в рот, но меня всякий раз останавливает большой нож в руках продавцов. Я грызу под ледяным ветром чёрствый стылый пирожок, и слёзы текут из глаз. Когда мать жалует мне свиной хвостик, чувства отчасти изменяются к лучшему, но много ли на хвостике мяса? Раз-два, и сгрыз всё начисто. Даже маленькие косточки пережёвываю и проглатываю. От хвостика алчущий мяса червь в желудке ещё больше возбуждается. Я не в силах отвести взгляд от всего этого мяса, которое переливается всеми цветами радуги и щекочет ноздри ароматами, и беспрестанно текут и текут слёзы.

– Что ты всё плачешь, сынок? – спрашивает мать.

– Мам, я о папе думаю, – отвечаю я. Она тут же меняется в лице. И, задумавшись, печально усмехается:

– Ты, сын, не об отце думаешь, а о мясе. Думаешь, сможешь обмануть меня, мелочная твоя душонка? Но вот сейчас я удовлетворить твои желания не могу. Человеческое чрево ублажить дорогими яствами легче лёгкого, но сразу хлопот не оберёшься. С древних времени немало героев, ублажая желудок, утратили решимость стать человеком, погубили собственные великие начинания. Не плачь, сынок, я обещаю, и в твоей жизни настанет время, когда ты сможешь наедаться мясом от пуза, а сейчас надо потерпеть, пока мы не построим дом, купим грузовик, найдём тебе жену, пусть твой ублюдочный папаша посмотрит, я тебе целого быка зажарю, чтобы ты забрался в него и выедал изнутри!

– Мам, не надо мне дома, не надо грузовика, а тем более жены, я хочу лишь сейчас наесться мяса от пуза!

Мать строго посмотрела на меня:

– А мне, думаешь, поесть как следует не хочется, сынок? Я тоже человек, так и хочется целую свинью проглотить! Но человеческая жизнь – борьба, вот я и хочу показать твоему отцу, что без него мы заживём ещё лучше, чем с ним!

– Да я лучше буду с отцом скитаться и милостыню просить, чем жить с тобой такой жизнью.

Мои слова страшно огорчили её, и она заплакала:

– Я стараюсь жить скромно и умеренно, чтобы отомстить за причинённое нам зло, и ради кого всё это? Да ради тебя, ублюдок мелкий! – А потом стала честить отца: – Эх, Ло Тун, Ло Тун, подонок ты, елдой чёрного мула деланный, всю жизнь с тобой загубила… Я ведь тоже была бы хороша, коли сладко ела бы да пила, было бы всего вдоволь, то и глаза бы блестели, и ни в чём бы не уступала этой шлюхе!

– Ты, мама, совершенно верно говоришь, – сказал я, растроганный жалобами матери, – начни ты есть мясо от пуза, то, бьюсь об заклад, не пройдёт и месяца, как ты превратишься в богиню, гораздо красивее Дикой Мулихи, тогда отец бросит её и мигом вернётся к тебе как на крыльях.

Мать подняла на меня полные слёз глаза:

– Сяотун, скажи, я правда красивее Дикой Мулихи?

– Конечно, красивее! – заверил её я.

Мать спросила:

– А если я красивее, то почему твой папаша нашёл себе эту Дикую Мулиху, с которой кто только ни забавлялся? И не только нашёл, но ещё сбежал с ней?

Я принялся отца выгораживать:

– А отец, я слышал, говорил, что не он Дикую Мулиху искал, а она его нашла.

– Какая разница! – вспыхнула мать, – Сучка не подставит, кобель не вставит; у кобеля не клеится, сучка даром стелется!

– Ты, мама, то про одно, то про другое, совсем запутала.

– Ты дурачком-то не прикидывайся, ублюдок мелкий. Давно ведь знал, что папаша твой с Дикой Мулихой шашни завёл, а всё помогал ему дурачить меня. Сказал бы мне, я бы не дала ему сбежать.

– Мам, а каким образом ты не дала бы ему сбежать? – осторожно поинтересовался я.

Мать вытаращила на меня глаза:

– Ноги бы ему отрубила! – Я испугался и в глубине души порадовался за отца. А мать всё не унималась: – Ты всё же не ответил, почему твой папаша за ней приударил, если я красивее?

– Тётя Дикая Мулиха каждый день готовит мясо, папа учуял запах, вот и пошёл.

Мать холодно усмехнулась:

– Значит, если я с сегодняшнего дня начну ежедневно готовить мясо, он может учуять запах и вернуться?

– Ясное дело, – обрадовался я, – это уж как пить дать, как станешь ежедневно готовить мясо, отец быстро вернётся, у него нюх знаешь какой: против ветра на восемьсот ли учует, а по ветру на все три тысячи. – Я агитировал мать силой всего своего красноречия в надежде, что у неё не будет оснований гневаться, что она поведёт меня на эту обжорную улочку, вытащит хранящиеся где-то деньги, накупит целую гору ароматного и нежного мяса, чтобы дать мне наесться от души, пусть я помру от переедания, но стану духом благородным, с полным животом мяса. Но мать на мои уловки не поддалась, крякнула с досады и продолжала, сидя на корточках, глодать стылый пирожок. Увидев, как безгранично я ценю её мнение, она с неохотой подошла к крайней лавке на этой улице, долго препиралась с хозяином, наплела с три короба, что наш отец умер, оставив нас, вдову с сыном, плакалась, плакалась, в конце концов, потратила на один мао меньше и купила тощий свинячий хвостик, похожий на высохший стручок фасоли. Крепко зажав его в руке, будто он мог взмахнуть крыльями и улететь, она вернулась в наш укромный уголок и вручила мне его со словами:

– На, ешь, чертяка прожорливый, только потом тебе хорошо потрудиться придётся!

Женщина сидит на порожке, опершись о ворота плечом, одна нога во дворе, другая на улице, губы сжаты, уставилась на меня, будто слушает, что я рассказываю. Она то и дело морщит почти сросшиеся брови, будто вспоминает об отдалённом прошлом. Продолжать рассказ под внимательным взглядом этих чёрных глаз непросто. Меня и тянет к её глазам, и при этом я не смею взглянуть в них. Всё тело напряжено под их острым взглядом, губы словно онемели. Очень хочется о чём-нибудь поговорить, расспросить, как её зовут, кто она такая. Но смелости недостаёт. Хотя просто горю желанием стать ближе. Пожираю глазами её ноги, колени. На ляжках какие-то синюшные пятна, на колене чётко виден шрам. Она так близко, что идущий от неё аромат свежеприготовленного мяса проникает в меня, прямо за душу берёт. Ах, как я весь устремлён к ней, руки так и чешутся, губы зарятся, приходится сдерживать жгучее желание броситься к ней, обнять, ласкать её, позволить ей ласкать меня. Хочется прижаться ртом к её груди, чтобы она напоила меня молоком, хочется быть мужчиной, а ещё больше хочется стать ребёнком, тем ребёнком лет пяти. В сердце всплывают картины прошлого. Прежде всего вспоминаю, как вместе с отцом иду домой к тёте Дикой Мулихе есть мясо. Как отец, пользуясь тем, что я увлечён едой, тайком целует тётю Дикую Мулиху в розовую шею, как тётя Дикая Мулиха перестаёт резать мясо, отпихивает его задом и говорит негромко, с хрипотцой:

– Кобель несчастный, ребёнок же видит…

Слышу слова отца:

– Ну и пусть видит, наши отцы – братья…

Вспоминаю, как вырывается горячий пар из котла с мясом, как туманной дымкой распространяется вокруг аромат… Вот и смерклось, одеяние, что сушится на чугунной кадильнице, уже не красное, а тёмно-фиолетовое. Летучие мыши летают ниже, гинкго отбрасывает на землю массивную тень. На иссиня-чёрном небосводе выглянули мерцающие звёзды. В храме зазвенели комары, опираясь на руки, неторопливо поднимается мудрейший. Он заходит за статую. Перевожу взгляд на женщину, она уже вошла и проследовала за мудрейшим. Я иду вслед. Мудрейший достаёт зажигалку, щёлкает ею, зажигает толстую белую свечу и вставляет её в залитый оплавленным воском подсвечник. В золотистом огоньке зажигалки вижу, что эта вещь фирменная и недешёвая. Женщина держится уверенно, как говорится, будто едет в лёгкой повозке по знакомой дорожке, будто у себя дома. Берёт подсвечник и проходит в каморку, где спим мы с мудрейшим. На печке, которую мы топим угольными брикетами и на которой готовим еду, стоит чёрный стальной котёл, в нём уже кипит вода. Она опускает подсвечник на тёмно-красную квадратную табуретку и молча смотрит на мудрейшего. Мудрейший подбородком указывает на балку. Там я вижу пару колосьев, в пламени свечи они покачиваются, как хвостики хорьков. Она забирается на табуретку, сдирает три щепотки, потом спрыгивает, трёт в ладони, снимая мякину, подносит ко рту, сдувает, и в руке у неё остаётся пара десятков золотистых зёрен. Она кидает их в котёл и накрывает крышкой. Потом усаживается и спокойно восседает в тишине. Мудрейший застыл на кане и тоже не говорит ни слова. Муха, сидевшая у него на ухе, уже когда-то успела улететь, выявив истинный облик уха. Оно у мудрейшего тонкое, прозрачное, с виду будто и ненастоящее. «Может, муха всю кровь у него из уха высосала?» – размышляю я. Над головой беспрестанно звенят комары, а ещё множество блох, они тыкаются в кожу лица, а некоторые успевают даже в глотку провалиться, стоит мне раскрыть рот. Я трясу рукой, почувствовав, что в ладони полно блох и прочей живности. Вырос я в деревне, где занимаются убоем скота, откуда из-за всей этой бойни взяться познаниям в добродетели, но раз уж пришёл к мудрейшему с просьбой взять в ученики, нужно, как минимум, держаться правила не лишать никого жизни. Я разжимаю ладонь и отпускаю всех, летающие пусть улетают, а прыгающие скачут прочь.

По деревне разнёсся предсмертный свинячий визг, это взялись за дело мясники. Поплыли ароматы готовящегося мяса, это принялись готовить товар продавцы мясных изделий. Погрузку мы закончили и вскоре должны были тронуться в путь. Мать вытащила из-под сиденья водителя заводную ручку, вставила в крестообразное отверстие в передней части мотоблока, глубоко вздохнула, нагнулась, расставила ноги и принялась крутить изо всех сил. Первые несколько оборотов дались с трудом: всё замёрзло, но мало-помалу раскручивалось. Тело матери то вздымалось, то опускалось, действовала она решительно, по-взрывному, совсем как мужчина. Маховик дизеля поворачивался с шипением, выхлопная труба натужно кашляла. Израсходовав до конца первые запасы сил, мать резко выпрямилась, она тяжело дышала, будто ныряльщик, появившийся на поверхности воды. Маховик крутнулся пару раз и остановился, первая попытка оказалась неудачной. Я знал, что с первого раза не заведёшь, после двенадцатого месяца запуск двигателя стал для нас с матерью самой большой головной болью. Мать умоляюще глянула на меня в надежде на помощь. Я взялся за ручку, крутанул изо всех сил, и маховик начал набирать обороты, но, прокрутив пару раз, я почувствовал, что полностью изнемог, да и откуда взяться силам у человека, который круглый год не ест мяса? Я ослабил хватку, ручка отскочила назад и сбила меня на землю. Мать испуганно вскрикнула и бросилась ко мне. Я притворился мёртвым и в душе был очень доволен. Если бы эта ручка зашибла меня насмерть, то в первую очередь зашибло бы её сына, а потом уже – меня самого. Что можно вспомнить хорошего о жизни без мяса? По сравнению со страданием от невозможности поесть мяса, что такое удар заводной ручкой? Мать подняла меня, осмотрела тело сына с ног до головы, убедилась, что всё цело, оттолкнула меня в сторону, и в её словах звучало: «Чего ещё от тебя можно ждать?»:

– Подыхать, так в сторону давай, барахло никудышное!

– У меня сил нет!

– И куда же это они все делись?

– Отец говорил, что, если мужчина не ест мяса, у него ненадолго сил хватит!

Она лишь сплюнула и снова взялась за ручку. Тело заплясало вверх-вниз, волосы развевались за головой, как коровий хвост. Обычно с третьего-пятого раза допотопный дизель с неохотой откликался, тяжело дыша, как горный козёл с трахеитом. Но сегодня он не откликался, а поклялся – не откликнусь и всё. День был самый холодный с наступления зимы: небо плотно закрыто тёмными тучами, в воздухе сырость, северный ветер такой силы, что лицо будто ножом режет, может, вот-вот пойдёт снег. В такую погоду и дизель не желал отправляться в путь. Мать раскраснелась, широко разевала рот, тяжело дыша, на лбу выступили капельки пота. Она с ненавистью смотрела на меня, будто я произвожу такие не схватывающие искру дизели. Я изображал, что страшно переживаю, но про себя радовался. Не было никакого желания в такую жуткую холодину трястись битых три часа на этом холодном, как лёд, мотоблоке в уездный город за шестьдесят ли отсюда, за стылый пирожок и полкусочка прогорклых солёных овощей. Да пусть даже расщедрится и одарит свиным хвостиком, и то не поеду. Ну а если наградой будет пара свиных ножек в соевом соусе? Но такого просто не случится.

Мать крайне расстроилась, но сдаваться не собиралась. Как для мясников, так и для продавцов утиля эта стужа была золотым времечком. В такую холодину спрыснутое водой мясо не протекало и сохраняло качество; приёмщики компаний, покупающих утиль, из-за холода проверяли товар кое-как, и наш картон с водой мог благополучно проскочить. Она развязала провод на поясе, скинула тёмно-жёлтую мужскую куртку, надетый под ней новенький свитерок из синтетики, который достался ей как бросовый, засунула за пояс, невысокая, но энергичная, незаурядная личность. На груди этого свитерка вилась надпись из замысловатых букв и была изображена девушка – мастер боевых искусств, наносящая в полёте удар ногой. Свитерок этот был вещь драгоценная, когда мать снимала его в потёмках через голову, от него с шелестом отлетали зелёные искры. От покалывания этих искр мать негромко постанывала, но на вопрос, больно ли ей, отвечала, что не больно, а только приятно покалывает. Теперь-то я много чему научился и знаю, что это безобразие творило статическое электричество, но в то время считал, что ей досталось сокровище. Были и мысли тайком поменять материн свитерок на половину свиной головы и съесть её, но в последний момент сомнения одолели, у меня хватало к матери претензий, но я не мог не помнить и о её достоинствах, больше всего меня не устраивало то, что она не давала мне есть мяса, но она и сама его не ела, вот если бы тайком его ела, а мне не давала, тогда не то что свитерок втихаря загнал, её саму продал бы торговцу живым товаром и глазом бы не моргнул, но ведь она с таким трудом создала своё дело и меня задействовала, даже на свиной хвостик не глянет, что тут скажешь? Когда мать – застрельщик, сыну остаётся лишь подвергаться тому же, что и она, и уповать на то, что отец вернётся и эта не жизнь, а мука – скоро закончится. Она прилагает все усилия, и так берётся, и этак, несколько раз глубоко вздыхает, задерживает дыхание, оскаливается, прикусывает нижнюю губу и, крутанув ручку, заводит дизель. Маховик разгоняется примерно до двухсот оборотов в минуту, это соответствует пяти лошадиным силам, если при такой скорости не активируется система сгорания, значит, этот сукин сын дизель и впрямь сволочь, и не просто сволочь, а сволочь последняя. Вот таким он и оказался, выбившаяся из сил мать отшвырнула заводную ручку на землю. Двигатель с холодным равнодушием усмехался, не производя ни звука. Лицо матери потемнело, растерянный взгляд, было впечатление, что она пала духом, утратила боевой задор. Так она выглядела милее, отвратительнее, страшнее всего она смотрелась, когда испытывала воодушевление, рвалась в бой. Тогда она становилась самой что ни на есть скупердяйкой, начинала на всём экономить, ей так и хотелось, чтобы мы с ней положили зубы на полку, что называется, ели землю и питались ветром. А в теперешнем состоянии она могла ещё сорить деньгами, наделать лапши, поджарить полкочана капусты, добавить немного сурепного масла, а то и вонючего соуса из креветок, такого солёного, что глаза на лоб лезли. В нашей деревне электричество появилось более десяти лет назад, но в наш новый дом с черепичной крышей оно не проведено. В доставшейся от деда хижине с тростниковой крышей всё было ярко освещено, а теперь мы вернулись в эпоху мрака и пользовались керосиновой лампой. По словам матери, скупость тут ни при чём, это реальный протест против продажности деревенских чиновников, которые повышают тарифы на электроэнергию. Когда мы ужинали при крохотном огоньке лампы, на лице матери во мраке всегда светилось довольное выражение.

– Повышайте, повышайте, – говорила она, – хоть до восьми тысяч юаней, всё одно я ваше паршивое электричество[24] не использую!

Когда мать была в духе, во время вечерней трапезы даже лампу не зажигали. Если я высказывал недовольство, она говорила:

– Есть не вышивать, неужто ты без света еду в нос занесёшь?

Верно она говорила, действительно не занесу. Когда имеешь дело с матерью, проповедующей упорную борьбу, ничего не остаётся, как только покорно терпеть, ни капли не раздражаясь.

Обескураженная тем, что двигатель не заводится, мать вышла на улицу, может, поискать, с кем посоветоваться? А может, поискать Лао Ланя? Ну, это уж вряд ли, механизм этот из его дома выброшен, Лао Лань, конечно, знает его норов. Через некоторое время она торопливо вернулась и возбуждённо заявила:

– Разводи огонь, сынок, немного подпалим этого сукиного сына!

– Это Лао Лань велел тебе поджечь его?

Она удивлённо уставилась на меня:

– Что с тобой? Что ты на меня так смотришь?

– Ничего, – сказал я. – Поджигать так поджигать!

Она притащила от угла стены кучу бросовой резины, сложила под дизелем, принесла огня из дома и подожгла. Резина загорелась, заплясали языки жёлтого пламени, повалил чёрный дым и резкая вонь. За последние несколько лет мы насобирали много бросовой резины, которую нужно было переплавлять в квадратные формы, иначе компании по приёмке утиля её не принимали. В то время мы ещё жили в центре деревни, и вонь от нашего производства вызывала яростный протест соседей слева и справа, а чёрный дым с сажей разносился с нашего двора по всей деревне. Началось с того, что соседка с восточной стороны, бабушка Чжан, принесла матери показать воду, зачерпнутую в чане их дома, мать вообще ничего там не увидела, а я заметил плавающие в ней частички, похожие на головастиков, это была сажа от горевшей у нас во дворе резины.

– Мать Сяотуна, – кипятилась Чжан, – тебе не стыдно заставлять нас пить такую воду? Мы от неё заболеть можем!

Мать ответила ей ещё хлеще:

– Не стыдно, вот ни капельки не стыдно, а если вы, продавцы левого мяса, все перемрете, то-то будет славно!

Чжан хотела что-то добавить, но, глянув в налившиеся кровью от злости глаза матери, спасовала и отступилась. Позже ещё несколько мужчин приходили к нам в дом с протестами. Мать в слезах выбежала на улицу и стала причитать, что несколько мужчин сообща обижают бедную вдову, призывая прохожих зайти и стать свидетелями. Лао Лань, дом которого располагался позади нашего, обладал властью утверждать земельные участки. Когда отец был ещё с нами, мать прожужжала ему все уши, и он подал заявление на земельный участок, и от нас ожидалось подношение. Отец вообще не собирался дом строить, не думал он и о подношении, сказав мне потихоньку: «Мы, сынок, как будет у нас мясо, сами его съедим за милую душу, зачем кому-то отдавать?» После того, как отец ушёл, мать тоже подавала прошение, а также поднесла упаковку печенья. Но не успела она выйти из его дома, как упаковка вылетела на улицу. Не прошло и полугода с того времени, как мы начали жечь резину, как однажды он повстречался нам на дороге в уездный центр. Он ехал на трёхколёсном мотоцикле салатного цвета с надписью «Полиция» на ветровом стекле. Белый шлем на голове, чёрная кожанка. В коляске восседала большая откормленная овчарка. С чёрными очками на носу она походила на учёного и так строго посматривала на нас, что у меня душа в пятки ушла. Тогда в нашем мотоблоке что-то сломалось, мать взволнованно крутилась туда-сюда, останавливала всех подряд – машины, пешеходов – и просила помочь, но никто не откликался. Мы остановили этот мотоцикл, но поняли, что это Лао Лань, лишь когда он снял шлем. Сойдя с мотоцикла, он пнул ржавый борт и презрительно бросил:

– Давно надо было уже поменять эту развалюху!

– Планирую вот сначала дом построить, – сказала мать, – а потом на новый грузовик копить буду.

– Ну да, – кивнул Лао Лань, – гонору ещё хоть отбавляй. Он присел на корточки и помог нам устранить неисправность. Взяв меня за руку, мать рассыпалась в благодарностях.

– Оставь ты свои благодарности, – бросил он, вытирая руки ветошью. Потом потрепал меня по голове:

– Папаша твой возвратился, нет?

Я резко отбросил его руку и отступил на шаг, с ненавистью глядя на него. Он усмехнулся:

– Характерец. На самом деле подлец твой папаша!

– Сам подлец! – огрызнулся я. Мать отвесила мне оплеуху:

– Как ты разговариваешь с дядюшкой?

– Ничего, ничего, – сказал он. – Напиши своему папаше письмо, скажи, пусть возвращается, скажи, мол, я их простил. – Он забрался на мотоцикл, завёл его, двигатель взревел, выхлопная труба зафырчала, собака залилась лаем. А он крикнул матери: – Ты, Ян Юйчжэнь, резину не жги, я тебе разрешение на участок теперь же подпишу, сегодня вечером приходи ко мне за свидетельством!

По каморке разнёсся аромат жидкой каши. Женщина открыла крышку. Я с удивлением обнаружил, что каши в нём полно, на три полные чашки. Женщина достала из угла три большие чёрные чашки и стала накладывать кашу деревянной поварёшкой с обугленными краями. Один черпак, другой, ещё один; один черпак, другой, ещё один; один черпак, другой, ещё один; три полные чашки, а в котле оставалось ещё много. Я был в недоумении, в восторге и ничего не мог понять. Неужели столько каши можно сварить из горстки зерна? Кто всё же такая эта женщина? Может, злой дух? Или небесная фея? Привлечённые ароматом каши, в каморку безбоязненно зашли те два лиса, что забежали в храм во время ливня. Впереди самка, самец сзади, а между ними ковыляют трое пушистых лисят. Такие глупышки, просто прелесть. Правду говорят, что в грозу с громом и молнией, когда льёт как из ведра, любит живность разрешаться от бремени. Взрослые лисы уселись перед котлом, то поднимая головы и посматривая на женщину сверкающими мольбой глазками, то жадно уставясь на котёл. Из брюха у них доносится бурчание: голод не тётка. Троица лисят тыкается в брюхо самки, ища соски. У самца глаза влажные, очень выразительные, он то и дело разевает пасть, словно сказать что хочет. Я знаю, что он сказал бы, если бы умел говорить. Женщина смотрит на мудрейшего, тот со вздохом берёт стоящую перед ним чашку и подставляет самке. Женщина точно так же ставит свою чашку с кашей под нос самцу. Оба лиса кивают мудрейшему и женщине в знак благодарности и с чавканьем принимаются за еду. Каша горячая, едят они осторожно, а в глазах у них стоят слёзы. Я в затруднении, смотрю на кашу перед глазами и не знаю, есть или не есть.

– Ешь, – говорит мудрейший. Такой вкусной каши я точно не едал, да и поешь ли такую вкуснятину ещё. Так мы с лисами три чашки и убрали. Сытно рыгнув, они враскачку пошли прочь, лисята за ними. Тут я обнаруживаю, что котёл пуст, в нём ни зёрнышка. Чувствую себя виноватым, но мудрейший уже уселся на кане и перебирает чётки, словно засыпает. Женщина сидит перед печкой, где полыхают угольные брикеты, и играет с кочергой. Слабые отсветы огня освещают её лицо, живое и одухотворённое. Она чуть улыбается, будто воспоминаниям о чём-то прекрасном или совершенному отсутствию всяких мыслей. Я поглаживаю выпятившийся живот, слушая, как за стеной в храме лисята сосут молоко. Котят в дупле не слышно, но я будто вижу, как они тоже сосут матку. У меня тоже появляется сильное желание пососать молока, но где мне взять титьку? Сна у меня ни в одном глазу, и, чтобы преодолеть желание молока, я говорю:

– Продолжаю рассказ, мудрейший.

Вернувшаяся со свидетельством мать взволнована донельзя и разговорчива, как расчирикавшийся воробей.

– Сяотун, а Лао Лань на деле не такой уж плохой, как нам кажется, я ещё гадала, как он себя поведёт, а он без лишних слов взял и вручил мне свидетельство.

Она ещё раз развернула передо мной это свидетельство с красной печатью, потом заставила выслушать воспоминания о тернистом пути, пройденном нами после того, как отец покинул нас. Её рассказ был полон печали, но гораздо отчётливее в нём звучали удовлетворение и гордость. Меня клонило ко сну, вскоре глаза уже не открывались, я уронил голову и заснул; проснувшись, я увидел, что она, накинув куртку и прислонившись к стене, одна в темноте продолжает бубнить одно и то же на все лады. Не будь я смельчаком с детства, точно перепугался бы до полусмерти. На этот раз долгая болтовня матери была лишь генеральной репетицией, настоящее представление, считай, началось в один из вечеров через полгода, когда мы наконец воздвигли большой дом с черепичной крышей. Тогда мы обитали в хижине, временно возведённой во дворе, было начало зимы, и в свете луны большой дом смотрелся великолепно, облицованные цветной мозаикой стены сияли. Хижина с четырёх сторон продувалась ветром, холод был собачий, слова матери со свистом вырывались наружу, а у меня из головы не шла перебираемая руками мясника свиная требуха.

– Эх, Ло Тун, Ло Тун, ублюдок ты неблагодарный, – говорила мать, – ты думал, что мы вдвоём с сыном без тебя не проживём? Тьфу! Мы не только выжили, но и большой дом с черепичной крышей построили! У Лао Ланя дом пять метров высотой, а наш – пять десять, на целых десять сантиметров выше! У него дом бетоном оштукатурен, а наш цветной мозаикой облицован!

Эта её страсть к пустому тщеславию вызывала у меня непреодолимое отвращение. У Лао Ланя дом снаружи в бетоне, зато внутри потолок из трёхслойной фанеры, стены первоклассной плиткой выложены, полы мраморные. А у нас снаружи цветная мозаика, а внутри стены известковые, балки и столбы торчат, пол неровный, один слой шлака и уложен. Дом Лао Ланя – то, что называется «в пирожке мясо внутри, а не по бокам», а наш близок к тому, что называется «ослиный навоз – снаружи один блеск». Лунный свет освещает её рот, словно кинокамера выхватывает крупный план. Губы беспрестанно двигаются, в уголках рта скопилась белая пена; я укутываюсь с головой влажным одеялом и засыпаю под её болтовню.

– Помолчи, мальчик, – женщина впервые заговорила, и между звуками словно протянулась медовая нить. По её голосу я чувствую, что она уже многое хлебнула в жизни. С лёгкой улыбкой, исполненной таинственного намёка, она отходит на пару шагов и усаживается на неизвестно когда появившийся, а может, всегда там и стоявший тёмно-красный стул из палисандра. Она махнула мне рукой и снова сказала: – Мальчик, помолчи, я знаю, о чём ты думаешь.

Я не мог оторвать взгляд от её тела. Я смотрел, как она, не спеша, словно на театральном представлении, расстёгивает на этом большом халате медные пуговицы, затем, потянув за полы, резко выпрямляет руки, словно расправляющий крылья страус, и я вижу под этим простым и заношенным халатом роскошную плоть. Я и впрямь ужасно взволнован, просто с ума схожу. Голова гудит, тело бьёт озноб, сердце бешено колотится, зубы стучат, будто я голышом стою в ледяной воде. Её глаза и зубы поблёскивают в пламени печки и свете свечи. Её похожие на плоды манго груди в центре чуть провисают, образуя изящную кривую, а у вершины вновь элегантно вздымаются, подобно пленительно задранным мордочкам каких-то зверушек, вроде ежей. Они сердечно призывают меня, хотя мне не сдвинуться с места – ноги будто приросли к земле. Я воровато поглядываю на мудрейшего, он сидит прямо и неподвижно, скрестив руки, будто уже отошёл в мир иной.

– Мудрейший… – мучительно шепчу я, словно желая получить от него спасительных сил, словно ожидая получить от него кивок в знак согласия, который позволил бы мне следовать собственным желаниям. Но мудрейший смахивает на ледяную статую и даже не шевельнётся.

– Мальчик, – снова подаёт голос женщина, но этот звук вроде даже не слетает с её губ, а доносится откуда-то сверху, откуда-то из её чрева. Я, конечно, слышал рассказы о чревовещании, но владевшие этим искусством были если не мастерами Улинь,[25] то тучными женщинами и тощими клоунами из цирка. Все они люди необыкновенные, такие окружены загадочными, удивительными особенностями, с ними всегда связывают случаи колдовства и убийства младенцев.

– Подойди, мальчик, – снова звучит голос. – Не нужно противиться сердцу, что оно тебе говорит, то и делай, ты же его раб, а не хозяин. – Но я ещё судорожно борюсь. Понимаю, что стоит сделать один шаг, и назад никогда возврата не будет. – Ну что же ты? Разве ты всё время не думал обо мне? А как только мясо оказалось у рта, почему-то не осмеливаешься вкусить его? – После смерти сестрёнки я уже принял решение, что мяса больше есть не буду, и с тех пор действительно не ел его. Теперь вид мяса вызывает у меня тошноту, начинает казаться, что я в чём-то провинился, вспоминается, сколько бед оно мне принесло. Когда речь зашла о мясе, силы самоконтроля в какой-то степени восстановились. Она холодно усмехнулась, словно из пещеры холодом повеяло, и когда снова заговорила, стало заметно, с каким язвительным выражением на лице она раскрывает рот: – Думаешь, не касаясь мяса, ты сможешь значительно облегчить свою вину? Считаешь, что если не станешь пить моего молока, то сможешь доказать, что ты прозрачен, как лёд, и чист, как яшма? Хотя ты несколько лет и не ел мяса, ты ни на миг о нём не забывал; сегодня ты можешь моего молока не пить, но потом вовек не сможешь забыть его. Что ты за человек, мне ясно. Ты должен понимать, что я следила за тем, как ты растёшь, я разбираюсь в тебе, как в себе самой.

На моих глазах выступили слёзы:

– Ты тётя Дикая Мулиха? Ты жива? Значит, ты и не умирала? – Я чувствую, что моя душа тянется к ней, меня будто сносит прямо к ней мощным потоком, но меня останавливают её холодная усмешка и язвительное выражение. Её рот кривится:

– Какая тебе разница, Дикая Мулиха я или нет? Жива я или умерла, тебе-то что? Если хочешь напиться моего молока, подходи и пей; не хочешь, то и задумываться об этом не надо. Если пить моё молоко – грех, тогда то, что ты хочешь испить моего молока, но не пьёшь – грех ещё больший.

От её язвительной насмешливости я не знал, куда деваться, хотелось спрятать лицо под какой-нибудь собачьей шкурой.

– Ну, спрячешь ты лицо под собачьей шкурой, и что дальше? – сказала она. – В конце концов, всё равно придётся снять её. Ну, поклянёшься не снимать её, она постепенно сгниёт, рассыплется, и покажется твоя похожая на картофелину физиономия. И как мне быть тогда, скажи? – Я что-то мямлил и смотрел на неё умоляющим взглядом. Она запахнула полы халата, закинула левую ногу на правую и почти тоном приказа заявила: – Рассказывай давай свою историю.

Замёрзший дизель потрескивал под языками пламени от горевшей резины, и мать, не теряя времени, взялась за заводную ручку, двигатель пару раз чихнул, и из выхлопной трубы вылетел клуб чёрного дыма. Я радостно вскочил с земли, хоть и надеялся, что она никогда не заведёт его. Но не тут-то было, дизель заглох опять. Мать потянула ручку зажигания, подбросила огня и принялась яростно крутить ручку снова. Наконец двигатель взревел, как сумасшедший, мать рукой подбавила газу, маховик стремительно завертелся, вроде бы ещё не разогревшийся, но судя по тому, как сотрясался весь механизм и какой густой чёрный дым повалил из выхлопной трубы, на сей раз он и вправду завёлся. Значит, этим утром, когда капля воды превращается в лёд, мне придётся вместе с ней ехать в уездный центр по обледенелой дороге навстречу пронизывающему до костей ветру. Мать сходила в дом, надела овечий полушубок, сшитый из отдельных кусков, подпоясалась ремнём из воловьей кожи и напялила чёрную собачью ушанку. В руке она несла серое хлопчатобумажное одеяло. Всё это – и одеяло, и полушубок, и ремень, и ушанку – мы подобрали на помойке. Мать закинула одеяло в высокую кабину, на моё место – я укутывался в него от холода. Сама уселась на место водителя и велела мне открыть ворота. Они у неё получились самые внушительные во всей деревне, таких здесь сто лет не было. Две створки, обитые толстыми стальными листами в сантиметр толщиной и накрепко сваренные угловым железом, даже из пулемёта не пробьёшь. Выкрашены чёрным лаком, с двумя медными кольцами в звериной пасти. Деревенские относились к ним уважительно, а нищие обходили стороной. Я открыл материн медный замок, с усилием растворил половинки ворот, и ворвавшийся с улицы холодный ветер вмиг прохватил меня насквозь. Но я не стал размышлять по поводу холода, потому что увидел высокого мужчину, который, ведя за руку девочку лет четырёх-пяти, неспешно приближался с той стороны, откуда торговцы ведут в деревню скотину. Сердце у меня вдруг остановилось, потом бешено заколотилось, и я, ещё не разглядев как следует его лица, понял, что это вернулся отец.

Мы не виделись пять лет, я тосковал о нём днём и ночью и всякий раз представлял себе его возвращение чем-то потрясающим, но на самом деле всё произошло очень просто и обыденно. Отец был без шапки, на жирных растрёпанных волосах налипло несколько соломинок, в волосах этой девочки тоже, будто они только что вылезли из скирды. Лицо отца немного отекло, уши усыпаны чирьями, на подбородке чёрная с сединой щетина. На правом плече битком набитая жёлтая брезентовая сумка, к наплечному ремню привязана эмалированная кружка. На груди вытертой армейской шинели старого образца две коричневые пуговицы отлетели, но нитки, которыми они были пришиты, ещё торчат, видны и вмятины от пуговиц. Штаны не разберёшь какого цвета, на ногах высокие, уже не новые, яловые сапоги, они доходят ему почти до колен, покрыты грязью, но кое-где блестят как лакированные. При виде этих сапог я тут же вспомнил о его прежней славе, если бы не они, в то утро он выглядел бы совсем блёкло в моих глазах. На красной шапочке девочки, которая, держа его за руку, еле поспевала за ним вприпрыжку, беспорядочно подпрыгивал растрёпанный помпон. Полы тёмно-красного пуховика почти волочились по земле, она смахивала в нём на надутый кожаный мяч и словно катилась на бегу. Смуглое лицо, большие глаза, длинные ресницы, густые, не подходившие ей по возрасту брови почти сходились на переносице лаково-чёрной прямой линией. Её глаза сразу заставили вспомнить Дикую Мулиху, отцову любовницу и соперницу матери. Я к Дикой Мулихе не только не испытывал ненависти, но даже симпатизировал ей, и до того, как они с отцом убежали, любил бывать у неё в ресторанчике; одной из причин этой симпатии было то, что я мог там поесть вдоволь мяса, но не только в этом было дело, она была мне близка, а когда я узнал, что она – любовница отца, стал относиться к ней как-то ещё более по-родственному.

Я не стал звать его, а совсем не так, как много раз представлял себе при виде его, не обращая ни на что внимания, бросился в его объятия, жалуясь на то, сколько страданий мне пришлось пережить после его ухода. Я не стал сообщать матери, что он пришёл. Лишь метнулся к створке ворот и застыл там как часовой. Увидев, что ворота распахнуты, мать взялась за ручки и привела в движение похожий на небольшую гору мотоблок. Когда он оказался напротив проёма ворот, с улицы туда как раз подошёл отец с маленькой девочкой.

– Сяотун? – как-то неуверенно крикнул он.

Я не ответил, уставившись на мать. Она вдруг побледнела, её взгляд остановился, будто заледенел; мотоблок, как слепая лошадь, ткнулся в угол стены у ворот; и затем она, точно подстреленная птица, соскользнула с сиденья водителя.

Отец на миг замер, раскрыв рот и обнажив желтоватые зубы; потом закрыл рот и прикрыл их; затем опять открыл рот и захлопнул вновь. С каким-то раскаянием он посмотрел на меня, словно ожидал от меня помощи. Я торопливо отвёл глаза. Он поставил сумку на землю, отпустил руку девочки и, поколебавшись, направился к матери. Дойдя до неё, он опять глянул на меня, я снова отвёл взгляд. Наконец, он склонился над сидевшей у мотоблока матерью и поднял её. Тем же застывшим взглядом она непонимающе посмотрела на него, словно на незнакомого. Отец оскалился, захлопнул рот, из горла у него вырвалось подобие кашля. Мать вдруг протянула руку и царапнула его по лицу. Потом вырвалась у него из рук, повернулась и пустилась бегом к дому. Её ноги подгибались, как полоски лапши, будто из них исчезли все кости. Она бежала, раскачиваясь в разные стороны, загребая грязь и воду. Влетев в дом, с грохотом захлопнула за собой дверь, причём с такой силой, что одно из стёкол вылетело, упало на землю и разлетелось на мелкие кусочки. Всё затихло, но через какое-то время раздался долгий вопль, а потом она заголосила на все лады.

Отец стоял там, как трухлявое дерево, и в смущении продолжал без конца раскрывать и закрывать рот. На щеке у него проявились три глубокие царапины, сначала бледные, потом на них выступила кровь. Девочка подняла на него глаза и захныкала.

– Пап, у тебя кровь… – запищала она с ярко выраженным нездешним произношением. – Пап, кровь идёт… Пап, кровь…

Отец присел на корточки и обнял её. Девочка обхватила его за голову, не переставая хныкать:

– Пап, пойдём…

Дизель продолжал рычать, как раненый зверь. Я подошёл и выключил его.

Когда рёв мотора стих, плач девочки и матери, казалось, стал лезть в уши ещё навязчивее. Во двор стали заглядывать женщины, ходившие поутру за водой, и я сердито захлопнул ворота.

Взяв девочку на руки, отец встал, подошёл ко мне и учтиво спросил:

– Сяотун, ты меня узнаёшь? Я твой папа…

В носу защипало, к горлу подступил комок.

Большой ручищей отец погладил меня по голове:

– Несколько лет не виделись, а ты вон какой вымахал…

Из глаз у меня брызнули слёзы, и он стал вытирать их большой пятернёй:

– Не плачь, сынок дорогой, вы с мамой молодцы, живёте, я смотрю, хорошо, так что я спокоен.

Я, в конце концов, выдавил из себя «пап».

Отец поставил девочку на землю:

– Познакомься, Цзяоцзяо, это твой старший брат.

Девочка спряталась за его ногу и робко поглядывала на меня.

– Сяотун, – обратился отец ко мне, – это твоя сестрёнка.

Глаза девочки очень красивые, глядя в них, я тут же вспомнил о той женщине, что угощала меня мясом, она мне понравилась. И я кивнул ей.

Вздохнув, отец поднял сумку, взял одной рукой за руку меня, другой – девочку и направился к двери в дом. Рыдания матери накатывали волнами, одна другой выше, ещё довольно громкие, они не прекращались ни на миг. Опустив голову, отец подумал, потом постучал в дверь:

– Юйчжэнь, прости меня… Я вернулся, чтобы повиниться перед тобой…

Из глаз у него катились слёзы, это было так трогательно, что слёзы закапали и у меня.

– Я вернулся в надежде, что теперь мы с тобой заживём хорошо. Факты свидетельствуют, что жить так, как живёт семья твоих родителей, – правильно, а традиции в семье моих – неверные. Если бы ты смогла простить меня… Надеюсь, ты сможешь простить меня…

Жёсткая самокритика отца и тронула меня, и раздосадовала. Если даже он действительно сдержит слово и останется, разве получится, как раньше, есть свиные головы? Дверь в дом резко распахнулась, и на пороге появилась мать. Она встала в дверном проёме, уперев руки в бёдра, лицо бледное, глаза покрасневшие, взгляд обжигающий. Отец отступил на шаг, дрожащая от испуга девочка спряталась у него за спиной. Мать походила на огнедышащий вулкан, извергающий лаву:

– У тебя, Ло Тун, ублюдка, совесть потерявшего, что ли, тоже есть настоящее? Пять лет назад сбежал с этой лисой-обольстительницей, нас двоих бросил, пожил с ней всласть, а теперь тебе ещё хватает наглости заявляться в дом?

Девочка заревела в голос:

– Пап, мне страшно…

– Вот как славно, даже ребёнка на стороне нажил! – гремела мать, пожирая девочку глазами. – Ну просто копия, копия! Маленькая лиса-обольстительница! Что же ты большую лису с собой не привёл? Пусть бы только явилась, я бы ей всю лисью вонь выпустила!

Отец виновато улыбался с таким видом, как говорится, что «под крышей чужого дома волей-неволей голову опустишь».

Мать снова закрыла дверь и ругалась уже через неё:

– Убирайся вместе со своей девкой нагулянной, видеть вас больше не хочу! Лиса твоя хвостом тебе махнула, так ты о нас с сыном вспомнил? Вон пошёл, ты в наших сердцах умер давно!

Отругавшись, мать снова разразилась рыданиями.

Отец зажмурился и тяжело перевёл дух, как астматик на последнем издыхании. Через какое-то время его дыхание пришло в норму, и он обратился ко мне:

– Сяотун, живите счастливо с матерью, а я пошёл…

Он потрепал меня по голове, присел на корточки перед девочкой, чтобы она могла вскарабкаться ему на спину. Девочка росточку была крохотного, да ещё в широченной куртке, наполовину забравшись к отцу на спину, она всё время соскальзывала. Протянув руку, отец взял её за ножку и затащил на загривок. Поднялся с ней на спине, вытянув голову, шея у него тоже вытянулась, как у быка, который подставляет её под нож. Битком набитая сумка раскачивалась у него под мышкой, как свешивающийся с прилавка мясника говяжий желудок.

Я потянул его за куртку:

– Пап, не уходи, я не пущу тебя!

И стал стучать в дверь, умоляя мать:

– Мама, пусть папа останется…

Из дома донёсся её крик:

– Пусть катится прочь, далеко-далеко!

Я просунул руку туда, где было разбито стекло, вытащил задвижку и открыл дверь со словами:

– Пап, заходи, я тебя оставляю!

Отец покачал головой и зашагал прочь. Я ухватил его за одежду и громко захныкал, таща к дому. Мне удалось затащить его в дом, и меня обволокло жаром от печки. Мать ещё ругалась, но уже не так громко. Ругань тут же сменялась рыданиями.

Отец снял девочку с плеч, я поставил у печки две табуретки и предложил им сесть. Девочка уже привыкла к рыданиям матери и вроде бы чуть осмелела.

– Папа, я есть хочу, – сказала она.

Достав из сумки холодный пирожок, отец разломил его на несколько кусочков и положил на печку греться, вокруг вскоре разнёсся аромат жареных пирожков. Отец отвязал эмалированную кружку и тихо спросил:

– Сяотун, горячая вода есть?

Я принёс термос и налил полкружки мутной тепловатой воды. Отец поднёс её ко рту, попробовал и сказал девочке:

– Попей водички, Цзяоцзяо.

Она глянула на меня, словно испрашивая согласия, и я дружелюбно кивнул.

Девочка взяла кружку и стала шумно прихлёбывать, причмокивая при этом, как телёнок, такая милая. Из комнаты влетела мать, вырвала у девочки кружку и вышвырнула во двор. Кружка со звоном покатилась по земле.

Мать влепила девочке оплеуху и рявкнула:

– Нечего здесь воду распивать, лисье отродье!

От удара шапочка слетела, открыв две маленькие косички с вплетёнными белыми шнурками, из-за которых шапочка сидела неровно. Девочка ударилась в плач и бросилась в руки отца. Тот резко встал, дрожа всем телом и сжав руки в кулаки. Я совсем не по-сыновнему надеялся, что он двинет матери, но кулаки отца понемногу разжались. Он обнял девочку и негромко проговорил:

– Из-за всей твоей лютой ненависти, Ян Юйчжэнь, ты можешь резать меня на куски, прикончить меня из ружья, но ребёнка, у которого нет матери, бить не смей…

Мать отступила на пару шагов, взгляд снова стал ледяным. Она уставилась на голову девочки и долго-долго смотрела, потом подняла глаза на отца:

– А что с ней случилось?

Отец опустил голову:

– На самом деле болеть она особо не болела, животом страдала, три дня промучилась и отошла…

Лицо матери подобрело, но она произнесла с прежней ненавистью:

– Это возмездие, правитель небесный воздал вам по делам вашим!

Она прошла в комнату, открыла шкаф, достала пачку сухого печенья, разорвала замасленную обёртку, вынула несколько штук и передала отцу:

– Пусть поест.

Отец покачал головой в знак отказа.

Немного смутившись, мать положила печенье на подставку для печки и заявила: – Какая бы женщина ни попала тебе в руки, доброй смертью не умирает! Мне ещё страшно повезло, что я до сих пор жива!

– Я недостоин её, – сказал отец. – И тебя тоже.

– Оставь все свои слова при себе, – сказала мать, – я их не услышу всё равно, пусть даже небо от твоих слов разверзнется, я с тобой жить не смогу, добрый конь на старый выпас не возвращается, будь ты человек решительный, я не смогла бы оставить тебя, даже если бы захотела.

– Мам, пусть он останется… – канючил я.

Мать ответила холодной усмешкой:

– А ты не боишься, что он наш новый дом проест?

– Правильно говоришь, – горько усмехнулся отец, – добрый конь на старый выпас не возвращается.

– Пойдём в ресторан, Сяотун, – сказала мать, – мяса поедим, вина выпьем; мы с тобой за эти пять лет настрадались, сегодня можно себе и позволить!

– Не пойду! – заявил я.

– Смотри не пожалей, ублюдок! – вспыхнула мать.

И, повернувшись, вышла из дома. Только что на ней был овчинный полушубок, но она в какой-то момент успела снять его и чёрную собачью ушанку тоже. Теперь она надела синее вельветовое пальто, из-под которого выглядывал высокий воротник рыжего свитера из синтетики, от которого летели искры. Держалась она очень прямо, с несколько неправдоподобно задранной головой, грациозно вышагивая, как только что подкованная наново кобылка.

Когда она вышла за ворота, я почувствовал значительное облегчение. Взял с печки пирожок и предложил девочке. Она подняла глаза на отца, тот кивнул, она взяла пирожок и принялась жевать его, откусывая большие и маленькие куски.

Отец вынул из-за пазухи пару окурков, собрал из них табак, свернул самокрутку из куска старой газеты и прикурил от печки. Из ноздрей у него потянулись струйки сизого дыма, и, глядя на его седеющую шевелюру и седые усы, на отмороженные уши с гнойниками и вытекающим из них чем-то жёлтым, я вспомнил, как ходил тогда с ним на ток оценивать скотину, как ел мясо в ресторанчике Дикой Мулихи, и душу охватили тяжёлые переживания.

Чтобы сдержать слёзы, я отвернулся и больше не смотрел на него. Вдруг вспомнив про миномёт, я сказал:

– Пап, мы ничего не боимся, теперь никто не посмеет нас обидеть, у нас большая пушка имеется!

Я бегом отправился в пристройку, откинул драные листы картона и приподнял тяжеленный круг – базу миномёта.

Напрягая все силы, я еле-еле вытащил его во двор, бросил напротив ворот и тщательно установил. Из дома вышел, ведя за руку девочку, отец:

– Что это ты раздобыл такое, Сяотун?

Не затруднившись ответить, я порысил в пристройку, вернулся с такой же тяжёлой треногой и положил её рядом с кругом. Ещё одна ходка – и я принёс на плече гладкую трубу. И собрал всё вместе, установив её на треногу и круг.

Действовал я быстро и умело, как заправский артиллерист. И, отойдя в сторону, гордо сказал:

– Пап, это восьмидесятидвухмиллиметровый японский миномёт, крутая вещь!

Отец осторожно подошёл к миномёту и, наклонившись, стал тщательно осматривать.

Этот образчик тяжёлого вооружения достался нам в виде нескольких кусков железного лома, покрытых целым слоем ржавчины, и я сначала начисто отдирал её кирпичом, потом тщательно обрабатывал наждачной бумагой, не пропуская ни один уголок, отчистил и внутреннюю поверхность трубы, запуская туда руку, а недавно смазал покупной смазкой. Теперь миномёт обрёл изначальный вид – корпус с сизовато-стальным отливом, он молодцевато застыл, разинув пасть, ни дать ни взять могучий лев, готовый в любую минуту издать рык.

– Пап, ты внутрь трубы загляни.

Взгляд отца скользнул в ствол миномёта, и лучик света лёг на его лицо. Он поднял голову, стрельнул глазами по сторонам. Я видел, что он взволнован, а он, потирая руки, сказал:

– Добрая вещица, действительно добрая! Откуда она у вас?

Я засунул руки в карманы и, водя ногой по земле, с якобы безразличным видом ответил:

– Да вот привезли нам, какой-то старик со старухой доставили на своём старом муле.

– Стреляли из него, нет? – Отец ещё раз заглянул в дуло: – Вот уж шарахнет так шарахнет, настоящее оружие!

– Я собираюсь, как наступит весна, смотаться в Наньшаньцунь к этим старикам, у них наверняка и мины есть, куплю у них всё, что имеется, и пусть кто попробует меня обидеть, весь дом ему разнесу! – Я поднял глаза на отца и добавил угодливо: – Можем первым делом Лао Ланю дом разнести!

Отец с горькой усмешкой покачал головой, но ничего не сказал.

Девочка доела пирожок и заявила:

– Пап, я ещё хочу…

Отец сходил в дом и принёс куски согревшегося пирожка.

Девочка покачалась из стороны в сторону:

– Не хочу этого, печенья хочу…

Отец в затруднении глянул на меня, я помчался в дом, принёс печенье, положенное матерью на печку, и протянул девочке:

– На, ешь.

В тот самый миг, когда девочка протянула ручку, чтобы взять печенье, отец налетел на неё, как коршун на цыплёнка, и обнял. Девочка заревела, а отец утешал её:

– Цзяоцзяо, моя хорошая, мы чужое не едим.

Сердце моё сразу заледенело.

Отец поднял не перестававшую реветь девочку на плечи и погладил меня по голове:

– Ты уже большой вырос, Сяотун, добьёшься большего, чем отец, вон пушка какая у тебя есть, отцу хоть спокойнее на душе…

И пошёл с ней за ворота. Со слезами на глазах я побрёл за ним:

– Пап, а нельзя, чтобы ты не уходил?

Отец обернулся, склонив голову набок:

– Хоть у вас и миномёт есть, стрелять из него куда попало не надо, и по дому Лао Ланя не надо.

Край отцовой куртки выскользнул у меня из руки, и он, нагнувшись из-за сидевшей на плечах дочки, зашагал дальше по обледенелой улице по направлению к железнодорожной станции. Когда они отошли шагов на десять, я громко крикнул:

– Пап!

Отец не обернулся, зато обернулась девочка, лицо заплаканное, но на нём явно сверкнула улыбка, как весенняя орхидея, как осенняя хризантема. Она помахала мне ручонкой, моё сердце десятилетнего мальчишки сжалось от резкой боли, и я присел на корточки. Прошло примерно столько, сколько нужно, чтобы выкурить трубку табаку, и силуэты отца с девочкой исчезли за поворотом; прошло время на ещё одну трубку табаку, и с противоположной стороны подошла запыхавшаяся мать с большой белой с красными разводами свиной головой. Остановившись передо мной, она в смятении спросила:

– А отец твой где?

С ненавистью глядя на эту свиную голову, я ткнул в сторону железнодорожной станции.

Откуда-то издалека, слабый, но отчётливый, донёсся крик петуха, возвещающий рассвет. Я знал, что на дворе сейчас самое тёмное время перед рассветом, но скоро начнёт светать. Мудрейший всё так же сидел без движения, в каморке устало звенел единственный комар. Свеча покосилась набок, и растопленный воск застыл на подставке белой хризантемой. Женщина закурила сигарету и поморщилась от лезущего в глаза дыма. Она энергично встала, повела плечами, и просторный халат соскользнул с её тела, как пенка на соевом молоке, оставшись лежать под ногами бесформенной кучей. Она ещё потопталась по нему, приминая. Потом снова уселась на стул, раздвинула ноги, сперва погладила груди, потом надавила, и из них струйками полилось молоко. Меня переполняло волнение, я был словно околдован и сидел, наблюдая, как моё тело, подобно оболочке личинки цикады, сохраняло свою форму, оставаясь сидеть на табуретке, а другое моё «я» голышом направилось к струйкам молока. Они попадали в лоб, в глаза, оставаясь на веках капельками жемчужных слёз. Струйки молока попадали и в рот, и я ощутил в горле его сладковатый запах. Он встал перед женщиной на колени, уткнувшись спутанными, торчащими волосами ей в живот. Прошло довольно много времени, прежде чем он поднял на неё глаза и, словно во сне, спросил:

– Ты – тётя Дикая Мулиха?

Она покачала головой, потом кивнула и с глубоким вздохом проговорила:

– Дурачок ты маленький.

Затем отступила на шаг, села на стул и, взявшись за правую грудь, стала совать ему в рот…

Над головой раздался грохот, сверху посыпались битая черепица и гнилая трава вперемешку с землёй, разлетелась на куски чашка, а одна бамбуковая палочка для еды подскочила вбок и как стрела вонзилась в покрытую плесенью стену. Эта питавшая меня налитой грудью, эта тёплая, как только что вынутый из печи батат, женщина резко оттолкнула меня. Когда сосок выскользнул у меня изо рта, сердце пронзила острая боль, голова закружилась, и я невольно сполз на пол. Из горла рвался громкий вопль, но ему не было выхода, словно шею сдавили огромные ручищи. Она растерянно огляделась по сторонам, будто что-то потеряла, вытерла мокрый сосок и с ненавистью уставилась на меня. Я вскочил, бросился к ней, обнял и стал покрывать поцелуями её шею. Она ухватила мне кожу на животе, с силой крутнула и резко отпихнула от себя, плюнув в лицо, а потом, покачивая бёдрами, вышла из каморки. Перепуганный, я последовал за ней и увидел, что она приостановилась за крупом статуи Ма Туна. Закинув ногу, она вскочила ему на спину, они вместе с этим конём с человечьей головой вылетели из храма, и с улицы донёсся звонкий цокот копыт. Раздавалось пение птиц, приветствовавших рассвет, где-то вдалеке было слышно, как коровы зовут телят. Я знал, что как раз в это время они кормят их молоком. Я будто видел, как телята тыкаются головой в волнующиеся соски, а коровы благосклонно и болезненно выгибаются всем телом, но вот моя грудь уже исчезла. Я с размаху шлёпнулся задом на холодный влажный пол и, не стыдясь, заплакал. Проплакав немного, поднял голову на зияющую в крыше дыру размером с бамбуковую корзину, через которую приливом хлынул свет утренней зари. Я чмокал губами, будто пробуждаясь ото сна. Если это был сон, то откуда у меня полный рот молока? Проникая в моё тело, эта загадочная жидкость заставила меня вернуться в детство, значительно ужалось и моё выросшее тело. Если это был не сон, то откуда взялась эта похожая на тётю Дикую Мулиху женщина, которая никакой Дикой Мулихой не была, и куда она сейчас делась?.. Я тупо сидел, глядя на мудрейшего, о котором я давно уже и не вспоминал и который медленно пробуждался, как очнувшийся от спячки питон. Он сложился в золотистых отсветах зари и начал выполнять упражнения цигун. Мудрейший был уже в просторном домашнем одеянии, ну да, это и есть тот большой халат из холстины, который надевала эта кормившая меня грудью добрая женщина. У мудрейшего был свой собственный комплекс упражнений, он складывался всем телом и брал в рот собственный стебель, он валялся на просторной деревянной кровати как заводная игрушка с хорошим заводом. От бритой головы мудрейшего шёл пар, отливающий всеми цветами спектра. Поначалу я не обращал внимания на цигун мудрейшего, считая, что это всего лишь детские забавы, но лишь попробовав повторить его движения, понял, что кувыркаться на постели нетрудно, складываться всем телом тоже несложно, а вот попытаться достать зубами свой стебель куда как непросто.

Закончив упражнения, мудрейший встал на кровати и отряхнулся всем телом, как повалявшийся вволю на песке жеребец. Жеребец может стряхнуть с себя частицы земли, а с тела позанимавшегося цигун мудрейшего во все стороны дождём разлетелись капли пота. Несколько капель попали мне на лицо, одна даже в рот залетела. От них веяло ароматом цветов коричного дерева, и вот этот аромат распространился по всей каморке. Мудрейший высок ростом, на левой груди и внизу живота у него завихряющиеся шрамы размером с винную стопку. Шрамов от пуль я не видел, но уверен, что они от пуль. Получив пару пуль в такие уязвимые места, восемь-девять человек из десяти отправляются к Ло-вану,[26] но он этой участи избежал и до сих пор пребывает в добром здравии, сразу видно – человек удачлив и везуч. Стоя на кровати, он бритой головой почти упирается в бамбуковые балки. «Вытяни он посильнее шею, – думаю я, – и голова его может высунуться в отверстие провала». То-то народ перепугается, увидев торчащую позади конька черепичной крыши храма его голову, испещрённую шрамами! А как странно и удивительно это покажется низко кружащим в небе коршунам! Мудрейший расслабляется и поворачивается всем телом ко мне. Тело у него ещё молодое и составляет разительный контраст со старческой головой. Если бы не выпирающий – хотя и не очень – животик, можно было бы сказать, что этому телу лет тридцать с небольшим, но когда он в этой изношенной кашье восседает перед статуей бога Утуна, то по выражению лица и поведению ему меньше девяноста девяти не дашь, никто и усомниться не посмеет. Стряхнув пот, мудрейший потянулся, накинул кашью и спустился с кровати. Всё, что я только что видел, исчезло под этой кашьей, которая, казалось, в любой момент может распасться на куски. Казалось, всё это было порождено моей фантазией, я тёр глаза, как главный герой рассказов об удивительном, который столкнулся с чем-то непостижимым и куснул себя за палец, чтобы удостовериться, что ощущения не обманывают. Стало больно, значит, тело моё настоящее, значит, всё только что виденное происходило на самом деле. Мудрейший – к тому времени это уже был он, подрагивающий от слабости старик, который словно только что обнаружил меня перед собой на четвереньках и, притянув к себе, каким-то исполненным сострадания голосом спросил:

– Младший мирянин, может ли чем-то помочь тебе старый монах?

Обуреваемый самыми разными чувствами, я проговорил:

– О мудрейший, я не закончил вчерашний рассказ.

Монах вздохнул, будто припоминая, что было вчера, и сочувственно спросил:

– Значит, хочешь рассказывать дальше?

– О мудрейший, недосказанное сдерживается в душе и может вызвать нарывы и фурункулы.

Уклонясь от ответа, монах покачал головой:

– Следуй за мной, младший мирянин.

Я последовал за ним в переднюю часть храма, к статуе божества с лошадиной головой – одному из воплощений бога Утуна. На этом открытом пространстве мудрейший уселся на молитвенный коврик, который казался ещё более ветхим, чем вчера, потому что из-за вчерашнего ливня на нём, как и везде, повырастали сероватые грибочки, ухо ему мгновенно облепили мухи, похоже, те же, что ползали по нему вчера, а ещё две, покружив в воздухе, опустились на длинные брови. Эти брови изгибались, дрожали, словно ветви с поющими на них птицами. Я опустился на колени сбоку от мудрейшего, упёршись задом в пятки, и продолжил рассказ. Но цель моего рассказа – уход от мира сего – уже стала не такой чёткой, в отношениях между мной и мудрейшим за эту ночь произошли значительные изменения, перед глазами у меня всё время всплывает образ его молодого и здорового, чувственного тела, старая кашья то и дело становится прозрачной, и мысли у меня путаются. Но я всё же хочу продолжить свой рассказ, как когда-то наставлял отец: если у чего-то есть начало, то должен быть и конец. И рассказываю дальше.

Застыв на секунду, мать хватает меня за руку и размашистым шагом направляется вперёд, по направлению к железнодорожной станции.

Левой рукой мать держала за руку меня, в правой у неё была свиная голова, мы торопливо шли по дороге к станции, всё быстрее и быстрее, пока не перешли на бег.

Когда она схватила меня за руку, я не собирался следовать за ней и изворачивался, чтобы высвободиться, но она держала меня за запястье железной хваткой, и вырваться было невозможно. В душе я был крайне недоволен ею. Как отвратительно ты вела себя, Ян Юйчжэнь, сегодня утром, когда отец вернулся. Отец – человек сильный, как говорится, ногами стоит на земле, а головой подпирает небо, пусть даже сейчас у него не всё складывается, но он смог склонить перед тобой гордую голову, что, может, и не было чем-то потрясающим, но по меньшей мере трогало до слёз. Что ещё тебя, Ян Юйчжэнь, не устраивает? Зачем тебе надо было уязвить его такими злобными речами? Отец предоставил тебе возможность решить всё миром, а ты не только, как говорится, не слезла с осла на покатом склоне, а, наоборот, только и делала, что голосила и вопила, каких только ругательных слов не высказала по поводу его незначительных проступков, так и цеплялась по каждой мелочи, да так, что аж тряслась вся – ну какой благородный муж выдержит такое! Мало того, самым недостойным была твоя попытка выказать свой норов по отношению к моей младшей сестрёнке. От твоей затрещины у неё даже шапочка слетела и показались белые шнурки, вплетённые в косички, сестрёнка разрыдалась, я, её единокровный брат, так из-за этого расстроился, Ян Юйчжэнь, а ты подумай, как неприятно это было отцу! Кто играет, голову теряет, Ян Юйчжэнь, мне со стороны виднее, я понимаю, что этой оплеухой ты всё испортила. Нарушила чувства мужа и жены, разбила сердце отца. Не только его сердце, но и моё тоже. С такой жестокосердной матерью мне, Ло Сяотуну, отныне тоже надо быть настороже. Хоть я и надеюсь, что отец, возможно, останется жить со мной, но в то же время чувствую, что он уйдёт, на его месте я бы тоже ушёл, люди решительные всегда уходят, мне кажется, что нужно бы уйти вместе с отцом, а ты, Ян Юйчжэнь, будешь жить припеваючи одна, будешь сторожить свой большой пятикомнатный дом с черепичной крышей!

Так, злобно бросаясь от одной мысли к другой, я, пошатываясь, поспешал за своей матерью Ян Юйчжэнь. Я не слушался, а другой рукой она ещё тащила свиную голову, поэтому бежали мы небыстро. Народ по дороге косился на нас с любопытством или недоумением. В то необычное раннее утро в глазах прохожих я и мать, тащившая меня бегом по дороге из деревни на станцию, должно быть, являли странное, но занятное представление. Они обращали на нас внимание, равно как и бегущие краем дороги собаки. Они бешено облаивали нас, а одна гналась за нами и норовила укусить.

Получив серьёзный моральный удар, мать не бросила свиную голову на землю, как актёры в некоторых фильмах, а крепко держала её в руке, как бегущий в панике солдат, не желавший выпускать из рук оружия. Ей было тяжело, но она неслась вперёд, таща левой рукой меня, своего сына, а правой прижимая к себе свиную голову, купленную, чтобы совершить небывалый прорыв и наладить с отцом прежние отношения. По её измождённому лицу катились сверкающие капли то ли пота, то ли слёз. Она тяжело дышала, губы беспрестанно шевелились, изо рта без конца неслись ругательства. Она всё ещё ругается, мудрейший, как ты считаешь, следует ли послать её в ад для сквернословов, чтобы там ей язык вырвали?

Нас обогнал мужчина на мотоцикле. Сзади на поперечине у него висело множество больших белых гусей, их шеи беспорядочно изгибались и покачивались, как змеи. Из клювов мутными дождевыми каплями стекала вода, ну что твой бык на ходу мочится. На твёрдой сероватой поверхности дороги оставались бесконечные влажные полоски. Гуси гоготали от боли, в маленьких чёрных глазках посверкивала безнадёжность. Я знал, что животы у них полны грязной воды, ею было насыщено всё, что покидало нашу деревню мясников – мёртвое или живое. Вода была в коровах, овцах, свиньях, бывало, даже в куриных яйцах. У нас ещё загадка была: что в деревне мясников не наполнишь водой? Два года гадали, и никто не мог ответить, только я сразу догадался. А ты, мудрейший, можешь дать ответ? Ха-ха, и у тебя не получается, а у меня получилось сразу. Тому, кто придумал эту загадку, я сказал: «Это вода, у нас в деревне мясников, только воду нельзя наполнить водой».

Мотоциклист обернулся и посмотрел на нас. Чего на нас любоваться, так тебя и так? Я хоть мать не жалую, но ещё больше терпеть не могу этих зевак. Мать давно говорит: «Тех, кто смеётся над сиротами и вдовами, покарают небеса». И действительно: в тот самый момент, когда он обернулся посмотреть на нас, его мотоцикл столкнулся с тополем у дороги. От удара мотоциклист вылетел из седла, наступил пятками на поперечину с гусями, шеи которых беспорядочно обвились вокруг его ног, а потом свалился в придорожную канаву. Одетый в сверкающее, как доспехи, пальто из свиной кожи, на голове – модная в то время шапка-носок из толстой шерсти, большие чёрные очки на носу. Так одеваются в кино убийцы-мафиози. Ходили слухи, что на этом участке дороги попадаются грабители, и мать для храбрости тоже наряжалась примерно так же, она ещё курить научилась, но, конечно, на хорошие сигареты не тратилась. Увидев мою мать в чёрной кожанке, вязаной шапке-носке, в чёрных очках и с сигаретой в зубах, восседающую на мотоблоке, ты, мудрейший, даже не принял бы её за женщину. Мотоциклист промелькнул мимо так быстро, что я не разглядел его; я не понял, кто это, и когда он обернулся, чтобы посмотреть на нас; его лицо стало ясно видно, лишь когда он шлёпнулся навзничь в канаву с тонким слоем воды и когда с него по инерции слетели шапка и тёмные очки. Это был бригадир кухонной команды и по совместительству заготовитель продуктов для городской управы, он часто приезжал к нам в деревню. В течение многих лет он закупал у нас продукты для городских чиновников и партфункционеров, всё, что относилось к жирам и белкам. В политическом отношении это был человек абсолютно надёжный, в противном случае никто не поручился бы за безопасность и жизнь городских руководителей. Этот человек по фамилии Хань, мастер Хань, был собутыльником отца, и отец разрешал называть его «дядюшка Хань».

Когда отец отправлялся в город пить вино и есть мясо с дядюшкой Ханем, он всегда брал меня с собой. Однажды он не взял меня, так я пробежал десять с лишним ли и нашёл их в том же ресторанчике под названием «Благоухание». Они, похоже, что-то обсуждали, лица их были серьёзные. Кастрюля с собачьим мясом на столе между ними дышала паром и источала призывный аромат. Увидев их, я заревел. Не то чтобы от аромата собачьего мяса. Мне казалось, что отец поступает непорядочно, я так непоколебимо ему предан, решительно выступаю на его стороне в войне с матерью, а также храню секреты его близких отношений с тётей Дикой Мулихой, а он – нате вам! – сбегает в одиночку есть собачье мясо и даже не берёт меня с собой, разве не обидно? Завидев меня, отец остался равнодушным:

– А ты как здесь оказался, пацан?

– Сам пошёл мясо есть, а меня чего не взял? Или я тебе не сын родной?

Чуть смутившись, отец сказал дядюшке Ханю:

– Почтенный Хань, ты только глянь на этого моего сыночка, это надо быть таким обжорой?

– Сам удрал мясо есть, а меня бросил пробавляться редькой и солёными овощами с Ян Юйчжэнь, да ещё обжорой обзываешься, какой ты отец после этого! – выпалил я. Это был не упрёк, в душе поднялась такая обида, аромат собачьего мяса ещё пуще шибанул в нос, на глазах выступили слёзы и, в конце концов, покатились ручьём.

– Любопытный парнишка, – усмехнулся дядюшка Хань. – Твой сын, почтенный Ло, молодцом, говорить умеет. – Потом подозвал меня: – Иди сюда, приятель, садись, ешь, сколько влезет, я давно уже слышал, что ты любитель мяса, такие дети смышлёные. Потом захочешь мяса, приходи ко мне, обязательно накормлю досыта. Хозяйка, подай-ка ему чашку и палочки…

Ну и вкусная в тот день была собачатина! Я ел и ел, измазанная маслом и мукой хозяйка то и дело добавляла в котёл куски мяса и кипятка. Ел я сосредоточенно, не обращая внимания на расспросы дядюшки Ханя. Слышал, как отец сказал хозяйке:

– Этот мой сынок может полсобаки съесть за один присест.

Слышал слова дядюшки Ханя:

– Что же ты, почтенный Ло, довёл сына до такого? Нужно, чтобы он обязательно ел мясо, если мужчина не ест мяса, это никуда не годится. Почему в Китае физкультура не на высоте? В конечном итоге из-за того, что мяса едим мало. Попросту говоря, отдай мне Сяотуна в сыновья, и вся недолга. Он у меня три раза в день мясо есть будет.

Проглотив кусок мяса, я улучил момент, поднял голову и, переполненный эмоциями, полными слёз глазами с глубокой признательностью глянул на дядюшку Ханя.

– Как, Сяотун, будешь мне сыном? – Он потрепал меня по голове: – Станешь моим сыном, точно будешь есть мясо.

Я решительно кивнул…

Невезучий дядюшка Хань, лёжа в канаве и хлопая глазами, смотрел, как мы пробегаем рядом с его мотоциклом. Тот лежал у дерева, мотор ещё грохотал, искривлённое от удара о ствол колесо ещё вращалось, хоть и с трудом: обода со скрежетом тёрлись о крыло. Слышно было, как он крикнул нам вслед:

– Ян Юйчжэнь, вы в город? Передайте там, чтобы мне приехали помочь…

Думаю, мать даже не разобрала, что крикнул дядюшка Хань. Ею владели, наверное, лишь досада и гнев, а может быть, сожаление и надежда. Я не она, могу лишь догадываться, что у неё на уме. Может, она и сама не понимала, что у неё творится в душе. Помня дядюшкину доброту, когда он угощал меня собачьим мясом, я хотел помочь ему выбраться из канавы, но из руки матери было не вырваться.

Нас быстро обошёл велосипедист, казалось, он нас побаивается. Я с первого взгляда узнал его: это Шэнь Ган, который должен нам две тысячи юаней. На самом деле давно уже не две. Он занял их больше двух лет назад под два фэня в месяц, и процент на процент, как говорится, «осёл знай себе катается по земле», вот на сегодняшний день уже накатался на все три тысячи, мать вроде говорила. Я не раз вместе с матерью ходил к нему домой требовать деньги, поначалу он признавал долг и говорил, что скоро изыщет средства и вернёт деньги, но потом пошёл в отказ, стал, как говорится, изображать дохлую собаку. Вытаращив глаза, он говорил матери:

– Ян Юйчжэнь, я как дохлая свинья, которой кипяток не страшен. Денег нет, а с жизнью жаль расставаться, торговля моя – одни убытки, посмотри, найдёшь что ценное – забирай, нет – отправляй меня в полицейский участок, я как раз ищу местечко, где бы поесть.

Мы осмотрели дом, но, кроме котла с налипшей свиной щетиной и старого велосипеда, ничего ценного там не было. Жена его, похоже, тяжело больная, с охами и стонами лежала на кане. Он занял у нас денег в позапрошлом году накануне Праздника весны,[27] сказав, что собирается привезти с юга партию недорогих гуандунских колбасок, а во время праздника продать их с большой выгодой. Одурманенная его красивыми речами, мать дала деньги. Я смотрел, как она достаёт откуда-то из-за пазухи замасленные купюры, послюнив пальцы, отсчитывает одну за другой и несколько раз перепроверяет сумму. Перед тем, как вручить их Шэнь Гану, мать торжественно произнесла:

– Ты, Шэнь Ган, должен понимать, что нам, сироте и вдове, эти деньги достались ох как нелегко.

– Коли не доверяешь, тётушка, не давай, – заявил Шэнь Ган. – Ко мне много кто пристаёт с предложением взять в долг, но я, учитывая ваши невесёлые обстоятельства, решил дать подзаработать вам…

Впоследствии он действительно пригнал целый грузовик колбасок и разгружал во дворе упаковку за упаковкой, пока над забором не выросла целая гора. «Шэнь Ган на этот раз разбогатеет!» – говорили в деревне. Держа во рту колбаску, будто сигару, он с довольным видом разглагольствовал перед собравшимися зеваками:

– Ну, теперь удача пошла, только успевай поворачиваться.

Один проходивший мимо Лао Лань вылил на него ушат холодной воды:

– Ты, брат, не очень-то празднуй – надо было заранее договориться с холодильным складом, иначе, как потеплеет, наплачешься.

Тогда холодина стояла страшная, псы, поджав хвост, бегали. Шэнь Ган яростно куснул задубевшую, как мороженое, колбаску и, как ни в чём не бывало, заявил:

– Паршивый из тебя староста, Лао Лань, совсем не хочешь, чтобы народ в деревне богател, что ли? Вот буду с прибылью, сделаю тебе подношение.

На что Лао Лань отвечал:

– Не надо мою доброжелательность принимать за злодейство, Шэнь Ган. Прежде всего не спеши праздновать победу – ты, паршивец, ещё слёзно умолять меня будешь! Вообще-то управляющий холодильным складом в городе – мой названый брат.

– Благодарствую, премного благодарствую, – ёрничал Шэнь Ган. – Пусть мои колбаски скорее сгниют к чертям собачьим, чем пойду к тебе на поклон.

– Ну что ж, – ухмыльнулся Лао Лань, – гнёшь свою линию, так гни! Мы в семье Лань таких уважаем, раньше, когда мы были побогаче, каждый Новый год ставили за воротами два чана: один с мукой, другой с рисом, – и все, кому по бедности нечем было справлять Новый год, могли приходить и брать рис и муку. Лишь один нищий, а это был дед Ло Туна, бедняк из бедняков, вставал у наших ворот и выкрикивал имя моего деда: «Лань Жун, а Лань Жун, я скорее сдохну, чем притронусь хоть к одной рисинке твоей семьи!» Дед собрал всех моих дядьёв и сказал: «Все слышали, как он за воротами кроет нас на всю улицу, настоящий смельчак! Кого угодно можете обидеть, но не его, встретите – опустите перед ним голову и поклонитесь в пояс!»

– Будет, Лао Лань, – прервал его Шэнь Ган. – Не надо хвалиться славой своих предков.

– Извини уж, никуда не годный потомок, – съязвил Лао Лань. – Никак не забуду славы предков, а тебе желаю разбогатеть.

Потом всё и впрямь сложилось неудачно, точь-в-точь, как говорил Лао Лань: новогодние праздники ещё продолжались, как вдруг, против обыкновения, задул тёплый юго-восточный ветер, и даже ветки ив зазеленели. Холодильный склад в городе был забит под завязку, и места для Шэнь Гана не осталось. Он вытаскивал упаковку за упаковкой на улицу и с мегафоном в руке чуть ли не слёзно взывал: «Почтенные земляки, братья, помогите в беде, возьмите по упаковке колбасок, съешьте, заплатите, сколько пожелаете, а не заплатите, считайте, это моё вам почтительное подношение». Но никто за этими колбасками, которые уже превратились в безутешное горе и протухшие кишки,[28] не приходил. Вонь не смущала лишь бездомных собак – они разгрызали упаковки, набивали полный рот колбасок и разносили их по всей деревне, и в результате на каждом углу проходило пиршество, а к тошнотворным запахам, которыми уже пропиталась деревня мясников, добавилась ещё одна странная вонь. Да, тот Новый год бродячие собаки провели весело. С того самого дня, когда в деревне запахло протухшими колбасками, мать и стала приходить вместе со мной за долгом, но он и по сей день не возвращён…

Но то, что отец снова ушёл, было важнее, чем требовать деньги у Шэнь Гана, поэтому мать лишь с ненавистью зыркнула на него, не сказав ни слова. На багажнике велосипеда Шэнь Гана я заметил продолговатую засаленную коробку из жести. От неё шёл такой аромат, что у меня слюнки потекли. По запаху я тут же определил, что в ней: поджаренная в соевом соусе свиная голова, вернее, часть верхней челюсти с пятачком, а также варёные потроха. В воображении высветились чарующий цвет свиной головы и ножек, а также изгибы толстой и тонкой кишки, и рот невольно наполнился слюной. Хоть этим ранним утром в нашем доме и произошло важное событие, это никак не отменяло, а даже усилило моё страстное желание поесть мяса. Небо и земля велики, но куда им до разинутого рта Лао Ланя; отец и мать – близкие люди, но мясо мне куда ближе! Ах, мясо, мясо, самое прекрасное, что есть на земле, самое притягательное, вот, казалось бы, сегодня я мог бы наесться тебя вволю, но отец ушёл во второй раз, радужные надежды рухнули или, по крайней мере, отложены, хорошо, если только отложены.

Свиная голова в руке у матери; если отец сможет вернуться, у меня будет возможность полакомиться ею. Если же он решил не возвращаться и мать разозлится, всё же приготовит ли она её и даст мне или продаст, и рано я радовался? Поистине я никуда не гожусь, мудрейший, только что ведь переживал о том, что отец ушёл во второй раз, но стоило мне учуять запах мяса, как сразу все мысли только о нём. Я знаю, такие, как я, заведомо ни на что не годны: родись я в годы революции и окажись на свою беду офицером в лагере врага, бойцам революции нужно было бы лишь предложить мне миску мяса, и я, не раздумывая, повёл бы свой отряд сдаваться. И наоборот, если бы враги предложили мне две миски, я мог бы повернуть отряд обратно. Это тогда у меня были такие мысли ограниченные, впоследствии в жизни моей семьи произошли крупные перемены, и лишь когда я смог есть мяса вволю, стало ясно, что в мире есть много чего более важного.

Мимо проехал ещё один человек на велосипеде, он обернулся и окликнул:

– Эй, почтенная Ян, куда спешишь? Свиную голову продавать?

Этого человека я тоже знал. Он занимался тем, что жарил свинину. Из закреплённой у него на багажнике жестяной коробки разносился вкусный запах. Это был шурин Лао Ланя по имени Сучжоу, так его звали в детстве, а как его звали в школе, не помню. Может, раз его детское имя было такое звучное, я нарочно забыл школьное. Сучжоу, Сучжоу – долго думали его родители, перед тем как выбрать такое имечко. Он один из немногих в нашей деревне не занимался забоем скота, говорили, что он исповедует буддизм, сохраняет жизнь всякой живой твари, а вот ливер жарил и продавал. Губы и щёки день-деньской лоснятся от жира, запахом мяса пропитан с головы до ног, с виду и не скажешь, что буддист. Мне было известно, что при готовке мяса он добавлял краситель и формальдегид, поэтому его стряпня, как и у Шэнь Гана, отличалась сочным цветом и необычным ароматом. Говорят, эти вещи вредны для здоровья, но по мне так лучше есть эти вредности, чем безвредные редьку и капусту. У меня этот человек числился в хороших. Шурин Лао Ланя – а зятья с шуринами обычно заодно, вместе делишки обделывают, – с ним он не очень ладил. Лао Лань у нас в деревне был местным царьком, все безуспешно старались лебезить перед ним и Сучжоу считали чудаком. Он часто говаривал одну фразу: «На добро и зло всегда есть воздаяние». Увидит взрослых – говорит взрослым, встретит детей – детям, а когда никого нет вокруг, говорит сам себе. Он крутил педали и кричал, повернувшись вполоборота:

– Почтенная Ян, коли хочешь продать голову, не надо на рынок спешить, продай мне, и все дела, какая цена на рынке, такую и заплачу. На добро и зло всегда есть воздаяние!

Не обращая на него внимания, мать бежала дальше, увлекая меня за собой. Я заметил, что из-за встречного ветра велосипед Сучжоу вихлял из стороны в сторону, и всякий раз, когда он нажимал на педаль, казалось, что он везёт многокилограммовый груз. Под ветром шелестели ветви придорожных тополей. Возможно, из-за ветра и сумрачности небес солнце, уже поднявшееся в два раза выше деревьев, было таким же багровым, огромным и словно стреляло лучами. На выбеленной ветром дороге то и дело попадались высохшие коровьи лепёшки. Крестьянствовать у нас в деревне уже никто не крестьянствовал, большие участки земли оставались заброшенными, коров никто не держал, значит, эти лепёшки – следы торговцев с западного края, тайком прогонявших через деревню свою скотину. Эти лепёшки напомнили мне славные времена, когда я с отцом ходил оценивать скот, напомнили пленительный аромат мяса. Сглотнув слюну, я глянул на струйки пота, текущие по лицу матери. От этих струек, возможно, смешавшихся со слезами, намок весь воротник свитера, который она только что надела. Эх, Ян Юйчжэнь, и ненавижу тебя, и сочувствую! Тут я не мог удержаться, чтобы не вспомнить ярко-красное лицо тёти Дикой Мулихи, по форме напоминающее утиное яйцо. Чёрные брови, соединяющиеся на переносице, под ними глаза с еле видными белками, выдающийся заострённый нос и вытянутые губы. Выражение лица всё время напоминало мне какого-то животного, но неясно, которого именно. Только потом, когда в нашу деревню забрёл продавец лис и передо мной мелькнула морда этой лисицы, запертой, как кролик, в клетке, этот вопрос неожиданно разрешился.

Всякий раз, когда отец приходил к тёте Дикой Мулихе, она с улыбкой вручала мне кусок горячей говядины или свинины и дружески говорила: «Ешь, ешь вволю, съешь – ещё дам!» Мне казалось, что за этой её усмешкой кроется что-то нечестное и плохое, будто она хотела подбить меня на что-то нехорошее, а потом полюбоваться на это. Но она мне нравилась. Я уже не говорю о том, что она не заставляла меня делать что-то плохое, ну а если бы и заставила, я пошёл бы на это, не задумываясь. Потом я собственными глазами видел, как отец обнимался с ней, правду говорю, мудрейший, и в душе был счастлив и растроган, даже слёзы на глаза выступили. Тогда я ещё не мог разбираться в отношениях мужчины и женщины. Меня страшно озадачило, когда отец и Дикая Мулиха крепко прижались друг к другу губами, да ещё причмокивая, будто желая втянуть в себя и действительно втягивая изо рта другого какую-то вкусную жидкость. Сейчас я, конечно, знаю, что это называется «лизаться», а по-культурному – «целоваться». Тогда я не ведал вкуса поцелуя, но, судя по выражениям их лиц и движениям, догадался, что это нечто очень волнующее, а может, и мучительное, потому что во время этого их безумного поцелуя в глазах тёти Дикой Мулихи стояли слёзы.

Силы матери явно подходили к концу. После того, как Сучжоу обогнал нас, она стала передвигать ноги медленнее. Естественно, не так быстро стал переставлять ноги и я. Она замедлила бег не потому, что какие-то препятствия возникли у неё в душе, нет, у неё в душе вообще никаких препятствий не было, её замысел догнать отца на станции и вернуть не претерпел никаких изменений, за это я ручаюсь, потому что она – моя мать, я её прекрасно понимаю, стоит мне глянуть ей в лицо, услышать одно её дыхание, и я уже знаю, о чём она думает. Главной причиной того, что она неслась не так быстро, стало то, что силы у неё были на исходе. Поднялась засветло, развела огонь и приготовила еду, нагрузила мотоблок, при этом нужно было, пользуясь морозной погодой, облить водой листы картона, потом последовала похожая на драму взволнованная встреча с отцом после долгой разлуки, затем она отправилась покупать свиную голову и даже, как я подозреваю, приняла серную ванну в общественной бане, недавно открытой у нас в деревне при горячем источнике, потому что, завидев её в створе ворот, я почуял исходивший от неё запах серы. Лицо раскрасневшееся, дышащее бодростью, ещё влажные волосы блестели – всё говорило о том, что она приняла ванну. Она действительно вернулась исполненной счастья и надежды, и то, что отец ушёл снова, стало для неё громом среди ясного неба, ушатом ледяной воды, от которого она похолодела с головы до ног. Получи такой неожиданный удар любая другая женщина, она застыла бы на месте и разразилась рыданиями, но моя мать лишь на миг замерла с выпученными глазами и тут же пришла в себя. Она понимала, что для неё важнее всего не падать на землю, притворяясь мёртвой, и тем более не сидеть на земле в рыданиях, размазывая слёзы, а как можно быстрее добраться до станции и до отхода поезда задержать этого хоть и не имеющего ни кола ни двора, но не утратившего твёрдости мужчину. Через какое-то время после ухода отца она неизвестно где подхватила фразу: «Москва слезам не верит!» И с тех пор это любимое присловье всегда было у неё на устах. Это её «Москва слезам не верит» и «На добро и зло всегда есть воздаяние» товарища Сучжоу, как парное изречение дуйлянь,[29] получили в деревне широкое распространение. То, что мать не забывала эту фразу, говорило о том, что она прониклась этим очень глубоко, какой смысл лить слёзы в критический момент, «Москва слезам не верит» – не верит слезам и деревня мясников, надо менять положение дел, только работать, только действовать.

Запыхавшись, мы стояли перед большой дверью станционного зала ожидания. Станция была маленькая, расположенная не на основной ветке, и здесь останавливались немногие пассажирско-грузовые нескорые поезда. На чисто выметенном ветрами пустом пространстве за большой дверью зала ожидания стоял щит агитации и пропаганды с остатками лозунгов и начертанными мелом рукой скрытого врага реакционными призывами, которые в основном поносили местных руководителей партии и правительства. Перед щитом на корточках устроилась торговка жареным арахисом в тёмно-красном шарфе и сероватой маске, из-под которых виднелись одни вороватые глаза. Рядом с ней, скрестив руки на груди, стоял мужчина скучающего вида с сигаретой в зубах, он держал перед собой велосипед с жестяным тазом, обтянутым марлей, из которого пахло мясом. Это был не Шэнь Ган и не Сучжоу, эти-то куда делись? Или их прекрасные на вкус и цвет мясные яства уже очутились в чьём-то желудке? Откуда мне знать! По запаху я сразу определил, что за мясо у этого человека в тазике – говядина и говяжьи потроха, но с солидным добавлением красителя и формальдегида, благодаря которым пахло от мяса исключительно вкусно. Мне так и хотелось взглядом, как рыболовным крючком, искоса поддеть из этого тазика кусок мяса или потрохов, но мать тащила меня за собой, и, в конце концов, я оказался перед дверьми в зал ожидания.

Двери на пружинах, каких было немало несколько десятилетий тому назад, приходилось тянуть на себя изо всех сил, при этом они страшно скрипели, а стоило отпустить руку, они мгновенно спружинивали назад, и если ты в это время не успевал покинуть зону их действия, то мог получить тяжёлый удар по заду и в лучшем случае споткнуться, а то и шлёпнуться на карачки, как собака за куском дерьма. Я оттянул двери и пропустил мать. Потом проскользнул и сам до того, как они спружинили, выскочил на середину зала ожидания, и коварный план дверей хлопнуть меня по заду закончился провалом.

И я тут же увидел отца с его милой дочкой от тёти Дикой Мулихи – моей младшей сестрёнкой. Слава небу, они ещё не уехали.

Какой-то незнакомец швырнул через ворота пропитанный кровью, вонючий армейский китель, и он упал между мной и мудрейшим. Я изумлённо уставился на этот неблагоприятный объект, не зная, что и подумать. На нём зияли дыры размером с медную монету, к бьющему в нос запаху крови тонкими нитями, словно отзвуки минувшего, примешивались запахи пороха и пудры. Я заметил выглядывающий из кармана белоснежный, возможно, шёлковый шарф. Обуреваемый любопытством, я протянул к нему палец, но с неба обрушились куски глины и гнилого тростникового настила крыши, которые вместе с полетевшими вслед кусками черепицы засыпали этот ком окровавленной одежды между мной и мудрейшим и вмиг образовали небольшой могильный холмик. Я задрал голову и глянул на крышу храма, в кромешной темноте которой открылось светлое отверстие. Испугавшись, что этот храм, почти преданный людьми забвению, может обрушиться, я заёрзал, но мудрейший даже не пошевелился, его дыхание было едва слышно. Дымка на улице уже рассеялась, землю осветили яркие лучи солнца, во дворе уже не чувствовалась сырость. Шелестели сияющие и лоснящиеся под солнцем листья гинкго. Во дворе появился высокий детина: оранжевый кожаный пиджак, шерстяные армейские брюки цвета хаки, высокие ярко-красные кожаные сапоги, ровный пробор, круглые тёмные очки и толстая сигара в зубах.

Держался он прямо, кожа смуглая с красноватым оттенком, и я сразу вспомнил, что так выглядели американские офицеры в кино, отважные сумасброды. Но это был не американский офицер, а стопроцентный китаец. К тому же, когда он открыл рот, я сразу понял, что он наш, местный. Он изъяснялся на том же диалекте, что и я, но по тому, как он был одет и как двигался, было ясно, что происхождение его окутано тайной и личность это незаурядная. Одним словом, это был человек, много чего повидавший. По сравнению с ним Лао Лань – величина в нашей деревне – был завзятая деревенщина. (Тут я словно услышал голос Лао Ланя: «Я знаю, эти городские мелкие буржуйчики презирают нас, считают деревенщиной. Хм, но что есть деревенщина? Мой третий дядюшка был лётчиком в Национальной армии, закадычным приятелем Шеннолта, командира „Летающих тигров“.[30] Когда большинство китайцев ещё не знали, где на земном шаре находится Америка, мой третий дядюшка уже крутил любовь с американской барышней, ну и кто посмеет сказать, что я – деревенщина!») Он вошёл в ворота храма, усмехнулся, и на лице его появилось шаловливое, как у ребёнка, выражение. Из-за этого мне показалось, что мы знакомы и близки. Тут он расстегнул ширинку, повернулся к воротам и начал с журчанием мочиться. Брызги попадали даже на мои голые ноги. Этой своей дубинкой он вполне мог сравниться с Духом Лошади за спиной мудрейшего. Мне казалось, он издевается над нами, но мудрейший даже не шевельнулся, на лице у него даже появилась едва заметная усмешка. Лицо мудрейшего было обращено прямо на дубинку этого человека, а я лишь косился на неё. Если тот, у кого всё прямо перед глазами, не возмущается, чего возмущаться мне, смотрящему на это искоса? Возможности мочевого пузыря у этого типа, видать, немаленькие, такое количество мочи небольшое деревце скроет. Её большая часть скопилась в пенную, как пиво, лужу, которая, разлившись, окружила коврик мудрейшего. Закончив свои дела, он презрительно отряхнулся и, увидев, что мы не обращаем на него внимания, повернулся к нам спиной, распростёр руки, выпятил грудь и издал глухой рёв. Я обратил внимание, как солнце просвечивает его правое ухо, розовое как лепесток пиона. Появилась стайка женщин, будто только что со светского приёма тридцатых годов, в ципао,[31] прекрасно сидящих на прелестных фигурах, с завивкой крупными и мелкими локонами, они сверкали драгоценностями, свободно двигались, и в их постоянно меняющихся выражениях лица читалась элегантность, которая недоступна современной женщине. Вдыхая исходивший от них запах старины и высокого положения, я невольно расчувствовался. Казалось, меня и этих женщин связывает далёкое родство. Щебеча, как пташки с пёстрым оперением, они окружили этого типа в кожаном пиджаке с прозрачными ушами. Одни дёргали его за рукав, другие вцепились в пояс, третьи исподтишка щипали его за бедро, кто-то опускал ему в карман записочки, кто-то совал ему в рот конфеты. Среди них одна с виду очень скандальная, неопределённого возраста, её губы были накрашены серебристой помадой, на груди белоснежного шёлкового ципао вышита красная ветка мэйхуа,[32] отчего на первый взгляд казалось, что женщина ранена, но ещё не успела умереть. Её груди выступали, как голубки, у неё был очень чувственный вид; женщина подошла и, поднявшись на цыпочки так, что высокие каблуки оторвались от покрытой грязью земли, ухватила этого типа за большое ухо и слегка хриплым сладким голоском начала крыть его:

– Ах ты, пащенок Сяо Лань, собачье отродье, свинья неблагодарная!

Этот Сяо Лань делано завопил:

– Ой, названая матушка, к кому угодно осмелюсь быть неблагодарным, но только не к вам!

– Ты ещё перечить смеешь!

Женщина тряхнула за ухо посильнее, и мужчина, свесив голову набок, запросил пощады:

– Названая матушка, милая, не так сильно, Сяо Лань больше не посмеет, Сяо Лань приглашает названую матушку перекусить, только простите, ладно?

Женщина отпустила ухо и со злостью проговорила:

– Я каждый твой шаг как свои пять пальцев знаю, только посмей хитрить со мной – враз всё хозяйство тебе отчекрыжу, сукин сын.

Делано прикрыв мотню, мужчина завопил:

– Пощади, названая матушка, ведь Сяо Ланю этим сокровищем ещё род продолжать.

– Мамкину ляжку тебе продолжать, – выругалась женщина. – Но перед лицом моих сестёр даю тебе возможность искупить свою вину, куда ты собираешься пригласить нас на ужин? Как насчёт «На небесах среди людей»?

– Нет, туда не пойдём, у них недавно появился охранник-иностранец, от него чем-то так несёт, я как нюхнула, так меня чуть не вырвало, – заявила большеглазая женщина с острым подбородком. На ней было пурпурное ципао в мелкий цветочек, волосы перехвачены пурпурной лентой, косметика едва заметна, она имела культурный и утончённый вид и походила на василёк.

– Тогда послушаем, что скажет барышня Юй, – вмешалась полная женщина в жёлтом ципао, которое, казалось, вот-вот разойдётся по швам. – Она с Сяо Ланем во всех городских ресторанчиках бывала и, конечно, прекрасно знает, где хорошо готовят.

Барышня Юй презрительно скривила рот, но с деланым смешком сказала:

– Вы не считаете, госпожа Шэнь, что лучшим выбором будет суп из акульих плавников в «Императорском поместье»? – обратилась она к даме со светскими манерами, которая недавно выворачивала ухо Сяо Ланю.

– Раз барышня Юй так говорит, пойдём в «Императорское поместье», – безразлично заявила та.

– Тогда вперёд! – взмахнул руками мужчина в коже. Обступив его, женщины направились со двора, а он взялся за округлые ягодицы двух из них. В один миг они исчезли, оставив за собой ароматы, которые вместе с вонью мужской мочи смешивались в престраннейший запашок. На улице взревел мотор, и автомобиль тронулся. В храме и во дворе вновь наступила тишина, и я, взглянув на мудрейшего, понял, что от меня требуется продолжить рассказ. «Если у чего-то есть начало, то должен быть и конец». И я заговорил:

Народу в небольшом зале ожидания было немного, и из-за этого он казался очень просторным. Отец с дочкой прижались друг к другу на скамье рядом с печкой в центре зала, вокруг тут и там сидели ещё человек десять, ожидавших поезда. Отец опустил голову, и его волосы серебрились в солнечных лучах, проникавших через замызганное оконное стекло. Он курил, от лица поднимался сизый дымок, кольца которого долго висели у него над макушкой, словно дым не вылетал изо рта, а сочился из головы. Этот вонючий дым напоминал запах горелого тряпья и старой кожи. Отец уже опустился до того, что подбирал брошенные на обочине окурки, как нищий. Даже хуже, чем нищий. Насколько мне известно, некоторые нищие ведут разгульную и развратную жизнь, полную расточительства, курят фирменные сигареты, пьют заморские вина, днём одеваются в тряпьё и побираются на улицах, а к вечеру переодеваются в европейские костюмы и ботинки и отправляются в караоке-бары попеть и с девицами поразвлечься. У нас в деревне таким нищим высокого пошиба был Юань Седьмой. Он побывал во всех крупных городах страны, много чего повидал и имел богатый жизненный опыт, умел точно имитировать десяток с лишним местных диалектов, даже знал, как сказать пару фраз по-русски; как раскроет рот, сразу ясно, что человек незаурядный, к нему с некоторым благоговением относился даже такой безусловный авторитет, как наш староста Лао Лань, который не осмеливался важничать в его присутствии. Дома у него была жена благопристойного вида, сын, блиставший успехами в начальной средней школе; как он сам говорил, у него в каждом из десяти с лишним городов было по семье, и, кочуя из одного в другой, он вёл счастливую семейную жизнь. Ел Юань Седьмой трепангов и морские ушки, пил «маотай» и «улянъе»,[33] курил «юйси» и длинные «чжунхуа»! Жизнь такого нищего на жизнь начальника уезда не променяешь! Стань отец таким нищим, был бы гордостью нашей семьи. К сожалению, он дошёл до крайней степени нищеты и опустился до того, что подбирал брошенные на обочине окурки.

В зале ожидания было тепло и всё как во сне. Ожидающие поезда в основном сидели, свесив голову на грудь, как сонные курицы, перед каждым – большой или маленький тюк или туго набитый клетчатый баул. Не похожи на куриц были лишь двое мужчин, никакой клади перед ними, лишь две истёртые до белизны по краям чёрные сумки из искусственной кожи у ног. Они сидели, наклонившись друг к другу, лицом к лицу. Между ними на газете лежала кучка нарезанных полосками огненно-красных и бледных свиных ушей, от них немного попахивало, но в целом это был запах мяса. Я понял, что это мясо дохлых свиней, то есть подохших от какой-нибудь болезни, которое потом обрабатывали, чтобы придать ему привлекательный вид. У нас здесь, будь то чума свиней, рожистое воспаление или ящур, всё можно было обработать, чтобы получился прекрасный на вид продукт. «Алчность не преступление, страшное преступление – пустая трата денег» – это реакционное суждение принадлежит нашему деревенскому старосте Лао Ланю, расстрелять бы за эти слова ублюдка. Они ели под водку, водка местная – «Благородный Лю». Вы спросите, кто такой этот благородный Лю? Понятия не имею. Знаю лишь, что этот благородный Лю водку не производит, славным именем его семьи незаконно пользуются потомки. Запах этой водки аж с ног валит, куда ей до настоящей – очень может быть, что её метиловым спиртом разбодяжили. Эх, метиловый спирт, ах, формальдегид, все китайцы стали химиками, метиловый спирт с формальдегидом – это же золотое дно! Я сплюнул, глядя, как переходит из рук в руки зеленоватая бутылка, как они по-детски причмокивают, хватая в перерывах между глотками полоски уха (не палочками – руками) и запихивают в рот. Один из них, с тощим лицом, нарочно задирал голову, роняя полоски мяса в рот, будто специально, чтобы я позавидовал. Вот ведь негодяй, злыдня, ещё и дразнится, судя по всему, сигаретами торгует или скот крадёт, в общем, не из добрых людей – по лицу видно. Подумаешь, пьют и мясо едят! Если бы мы у себя дома захотели поесть, ещё не такой бы пир устроили. Мы в деревне мясников умеем отличать мясо дохлой свиньи от мяса живой, вот уж не стали бы, как они, с таким аппетитом уписывать дохлятину. Ясное дело, когда нет мяса живой свиньи, можно съесть немного и мяса дохлой. Лао Лань говорил, что китайский народ отличается способностью переваривать всякую гниль. Я бросил взгляд на свиную голову в руке матери и сплюнул.

Отец словно почувствовал, что перед ним кто-то стоит, но, наверное, и предположить не мог, кто именно. Он поднял голову, немного покраснел и обнажил свои жёлтые зубы, видно было, что ему неловко. Его дочка, моя сестрёнка Цзяоцзяо, которая спала, приткнувшись к нему, тоже поднялась. Заспанные глазки на порозовевшем личике – такая милая. Она прижалась к отцу и тайком поглядывала на нас у него из-под мышки.

Мать делано кашлянула.

Отец тоже кашлянул.

Кашлянула и Цзяоцзяо, её личико зарделось ещё больше.

Я понимал, что она простужена.

Отец похлопал Цзяоцзяо по спине грубой ручищей, чтобы помочь избавиться от кашля.

Цзяоцзяо выплюнула мокроту, а потом захныкала.

Мать передала свиную голову мне и наклонилась, чтобы обнять девочку. Та аж взвизгнула и ещё плотнее уткнулась под мышку к отцу, чтобы спрятаться от матери, будто на её руках были шипы, словно она была торговкой детьми. В нашей деревне торговки детьми появлялись нередко, потому что у нас народ был при деньгах. Не то чтобы они тащили с собой детей или гнали связанных женщин, действовали они хитро и выдавали себя за торговцев расчёсками и густыми гребешками для вычёсывания грязи из волос. Язык у них был подвешен, и актёры они были превосходные, и шуточки отпускали, и рассказывали интересно: одна, чтобы продемонстрировать качество гребня, на наших глазах перерезала им кожаный ботинок.

Мать выпрямилась, отступила на шаг, потирая руки на уровне груди, оглянулась по сторонам, словно ища помощи, повернулась ко мне секунды на три, а потом её взгляд потерял сосредоточенность. От беспомощного выражения на лице матери душа заныла, родная мать всё-таки. Она перестала потирать руки, опустила голову, уставясь в пол, а может быть, на отцовы сапоги – заляпанные грязью, но такие же щегольские. Это было единственное, что на нём осталось в напоминание о былой роскоши. Мать негромко заговорила, словно сама с собой:

– Утром я жестокостей наговорила… Холод на улице, уработалась, не в духе была… Пришла вот просить прощения…

Отец суматошно передёрнулся, словно у него завелись вши, замахал руками и, запинаясь, сказал:

– Ну вот не надо так говорить, ругалась ты по делу, ругалась крепко. Если разгневалась, то тебе не следует просить прощения, это я…

Мать взяла у меня свиную голову и подмигнула:

– Ну чего стоишь, как остолоп? Помоги отцу нести вещи и пошли домой!

Свирепо глянув на меня, она повернулась и пошла к дверям. Старинные двери заскрипели пружинами, белоснежная свиная голова мелькнула и исчезла. Я слышал, как, открывая двери, мать в сердцах выругалась:

– Проклятущие двери…

Я одним прыжком подскочил к отцу и ухватился за набитую холстинную сумку. Отец взялся за наплечные ремни сумки и посмотрел мне в глаза:

– Сяотун, возвращайся с матерью домой и живите счастливо, я не хочу быть вам обузой…

– Нет, – потянул я к себе сумку, – пап, я хочу, чтобы ты вернулся!

– Отпусти, – строго сказал отец, но выражение лица тотчас сделалось унылым. – Человеку честь, что дереву кора, сынок. Хоть и опустился до такого положения, но я всё же мужчина, мать твоя верно сказала, добрый конь на старый выпас не возвращается…

– Но ведь мать уже извинилась перед тобой…

Отец был мрачен.

– Знаешь, сынок, человеку страшно, когда ранят душу, дереву страшно, когда повредят корни… – С небольшим усилием отец вырвал сумку у меня из рук, потом махнул рукой в сторону дверей. – Иди давай, слушайся мать и будь почтительным сыном…

Глаза тотчас стали полны слёз, и я всхлипнул:

– Пап, мы правда тебе не нужны?..

У отца тоже навернулись слёзы:

– Нет, сынок, дело не в этом, ты же умница, должен всё понимать…

– Нет, я не понимаю!

– Ступай, – отрезал отец. – Ступай, не надо докучать мне! – Он подхватил сумку, поставил на ноги Цзяоцзяо. оглянулся по сторонам, будто подыскивая место поспокойнее. Окружающие с любопытством посматривали на нас, а отец, не обращая ни на кого внимания, взял Цзяоцзяо под мышку и перебрался на разбитую скамейку у окна. Перед тем, как сесть, он уставился на меня, вращая глазами, и сердито рыкнул: – Ты ещё здесь?!

Я опасливо отступил на шаг. На моей памяти отец никогда ещё так злобно не обращался со мной. Я обернулся к большим дверям в надежде, что смогу получить оттуда указание от матери, но двери были закрыты в полном равнодушии, лишь через щель задувал ветер, который нёс маленькие снежинки.

Из боковой комнаты зала ожидания вышла женщина средних лет в синей форме, фуражке, с красным мегафоном в руке и выкрикнула:

– Проверка билетов, проверка билетов, пассажиры поезда 384 на Дунбэй в очередь для проверки билетов!

Вокруг все вскочили, закинули на плечи малые и большие узлы и, как пчелиный рой, столпились у окошка регистрации. Двое пивших водку скоренько допили остатки, доели все свиные уши на газете и, вытирая жирные губы и сыто порыгивая, вперевалочку направились к окошку. Отец с Цзяоцзяо на руках пристроился за этими двумя пахнущими водкой приятелями.

Я не отрывал глаз от фигуры отца в надежде, что он обернётся и посмотрит на меня. В душе по-прежнему таилось несбыточное, я не верил, что отец может вот так окончательно расстаться с нами и уйти. Но он так и не обернулся, его замызганное старое пальто поблёскивало на спине, словно обледенелая стена у дома мясника. Лишь сидевшая у него на руках Цзяоцзяо выглядывала из-за плеча и тайком смотрела на меня. Калитка от окошка на платформу была ещё закрыта, около неё, скрестив руки на груди, молча стояла та женщина в форме.

Издалека донеслось громыхание поезда, пол под ногами задрожал. Когда раздался свисток, я увидел через стальное заграждение, как на станцию вползает старинный паровоз с составом, варварски изрыгая густые клубы чёрного дыма.

Женщина в форме открыла калитку и стала проверять билеты. Толпа повалила вперёд, как с трудом проходит в горло плохо прожёванное мясо. В одно мгновение перед контролёром очутился и отец. Я понимал: это всё, сейчас он пройдёт через калитку и навсегда исчезнет из моей жизни.

Когда отец передавал контролёру мятый билет, я встал метрах в пяти от него и закричал, что есть мочи:

– Пап!

Отец дёрнул плечами, словно в спину ему угодила пуля. Со стороны калитки налетел порыв северного ветра, несущего снежинки, и закружил вокруг него, будто вокруг засохшего дерева.

Контролёр смерила отца подозрительным взглядом, затем со странным выражением оглядела и меня. Прищурившись, она вертела поданный отцом билет и так и сяк, словно поддельный.

Вспоминая потом об этом, я не мог припомнить, каким образом мать очутилась передо мной, а отец сзади. В левой руке она по-прежнему держала белую с красными потёками свиную голову, а правую выставила вперёд, точно важная персона, свободно вещающая о важных делах, указывая на ослепительно сверкающую спину отца. Не знаю также, когда мать успела расстегнуть пуговицы голубой вельветовой куртки, из-под которой виднелся ярко-красный, как раскалённый уголь, свитер из синтетики с высоким воротником. Мать походила на некую героиню и до сих пор ярко остаётся такой в моей памяти, и стоит вспомнить об этом, грудь полнится самыми разными чувствами. Тыча пальцем в спину отца, мать разразилась визгливыми ругательствами:

– Ло Тун, сукин ты сын! Взял вот так и смылся, кто ты такой, мать твою, после этого?!

Если мой крик подействовал на отца, как выстрел в спину, то брань матери изрешетила ему спину, как пулемётной очередью. Я видел, как его плечи задрожали, а голова моей сестрёнки, которая всё время тайком поглядывала своими чёрными глазками с длинными ресницами, тут же скрылась.

Контролёр подняла компостер, делано пробила дырку в билете отца, а потом таким же деланым движением подала билет ему в руки. На платформу, как навозные жуки, скатывались приехавшие пассажиры, а те, кто собирался сесть в поезд, волнуясь, ожидали по обе стороны от входа в вагон. По лицу контролёра разлилась натянутая улыбка, скривив рот, она посмотрела на мать, на меня, на отца. Видеть она могла лишь его лицо.

Отец с трудом продвинулся вперёд, висевшая на плече матерчатая сумка с привязанной красной кружкой соскользнула, и он невольно скособочился, чтобы поправить на плече лямку. Мать, не теряя времени, выпаливала смертоносные очереди слов, сопровождая их яростными жестами:

– Уезжай, уезжай, кто ты такой после этого, мать твою! Будь у тебя воля, жил бы по-честному, зачем надо было сбегать со своей бабой вонючей? Будь у тебя воля, зачем нужно было возвращаться? А если вернулся, с какой стати нужно было ещё извиняться перед женой? Сказала тебе пару слов, а ты уже и вынести не можешь? А ты не задумывался, как мы вдвоём жили все эти годы? Не понимаешь, сколько нечеловеческих страданий вынесли? Скотина ты, Ло Тун, бессовестная, любая женщина обречена, попав к тебе в руки…

– Перестань! – Отец резко повернулся, лицо бледное, как кусок черепицы с обратной стороны, борода растрёпанная, будто посеребрённая инеем. Но когда он обернулся, его воспрянувшее было тело тут же мучительно ослабело, откуда-то из глотки вылетел мягкий дрожащий звук: – Перестань…

На платформе раздался свисток, контролёр, словно придя в себя, закричала:

– Поезд отправляется, отправляется поезд! А ты едешь, не едешь? Тебя спрашиваю, что застыл!

Отец с трудом повернулся, пошатываясь, рванулся вперёд, сумка вновь соскользнула с плеча, но он не стал её поправлять, она так и болталась у ног, словно набитое травой коровье брюхо. Контролёр снисходительно подгоняла его:

– Бегом давай!

– Погоди-ка! – крикнула мать. – Вот развод оформишь, тогда и ступай, надоело мне соломенной вдовой жить. – И презрительно добавила: – А за билет я заплачу.

Мать взяла меня за руку и с высоко поднятой головой направилась к дверям. Я понимал, что она плачет, из горла у неё вырывались какие-то булькающие звуки. Когда мать отпустила мою руку, чтобы открыть тяжёлые двери, я оглянулся и увидел, что тело отца скользнуло вниз по ограждению, а перед ним контролёр, тараторя без умолку, раздражённо захлопнула калитку. Через ограждение также было видно, как медленно пришёл в движение поезд на Дунбэй. Под перестук колёс в низко стелющихся клубах дыма слёзы брызнули у меня из глаз.

Я утёр глаза, и на тыльной стороне ладони остались две хрустальные слезинки. Сам я был глубоко растроган своим повествованием, а в уголках рта мудрейшего явно обозначились складки насмешливой улыбки. «Тебя ещё и не растрогать, мать твою, – думал я про себя, – погоди, так тебя и так, ты у меня непременно расчувствуешься, неважно, уйду я от мира или нет, мой рассказ обязательно заденет тебя за живое, пронзительной талантливостью своего рассказа я пронизаю твёрдую, как лёд, оболочку твоего сердца». Солнце во дворе палит всё сильнее, по тени дерева я сужу о его местоположении, оно уже на юго-востоке, далеко от линии горизонта или, как говорят в наших краях, поднялось на два шеста. Обзор нам загораживает окружающая двор стена, в ней и так было с десяток проломов, через которые бурными потоками переливается дождевая вода, а вчера она наполовину обрушилась, причём оставшаяся половина покачивается, и кажется, может упасть, стоит дунуть чуть посильнее ветру. По её гребню разгуливают друг за другом парочка котов, которые обычно очень редко слезают с дерева. Когда они идут с запада на восток, впереди шествует кошка, кот позади; с востока на запад впереди шагает кот, кошка за ним. О стену также трётся огненно-рыжий жеребёнок, бодрый и шустрый, с блестящей и гладкой, как шёлк, шёрсткой. Не посчитав нужным заваливаться на стену, как он изначально задумал, он выбрал момент и улёгся на землю. Стена рухнула и перестала существовать. Большая часть её завалилась в канаву, брызги взлетели на три чи,[34] рассыпавшись ярким водопадом. Из кошачьей парочки только одна кошка вся в грязи выкарабкалась из канавы, кот бесследно сгинул. Горестно мяукая, кошка забегала вдоль канавы. Жеребёнок весело ускакал. Хотя случившееся с котом было не к добру, обрушение стены стало волнительным событием, и чем больше рассыпалось это величественное сооружение, тем большее волнение я испытывал. Теперь передо мной открылась возможность охватить всю дорогу одним взглядом. На противоположной стороне виднелись просторы лугов, поднималось земляное возвышение, утыканное разноцветными флажками по кругу, а перед ним висел огромный плакат с лозунгом. Вовсю ревел установленный на оранжево-жёлтой машине генератор. Рядом с бело-голубой мобильной телевизионной установкой с десяток маленьких фигурок в жёлтых рубашках бегом тянули по лугу чёрные кабели. Выстроившись треугольником, со стороны восходящего солнца на скорости десять километров в час воинственно надвигались десять мотоциклов. «Какое внушительное зрелище – колонна мотоциклов!» Эту фразу я слышал в каком-то фильме, и очень долго у меня с этой фразой были тесные отношения. Всякий раз, радуясь или падая духом, я непроизвольно восклицал: «Какое внушительное зрелище – колонна мотоциклов!» Моя маленькая сестрёнка спросила: «Брат, а что значит „Какое внушительное зрелище – колонна мотоциклов!“»? Я ответил, мол, то и значит. Была бы моя милая сестрёнка сейчас рядом, я бы сказал, указав на эту колонну мотоциклов на шоссе: «Цзяоцзяо, вот в этом и есть смысл слов „Какое внушительное зрелище – колонна мотоциклов!“». Но сестрёнка умерла и никогда не сможет уяснить для себя, что значит эта фраза, ах, как болит душа, кто бы знал!

Мотоциклы держали чёткий строй, словно спаянные вместе. Все мотоциклисты в белоснежных шлемах, такой же форме, перехваченной широким кожаным ремнём с чёрной кобурой. Позади этого строя, метрах в тридцати двигались два чёрных лимузина с большими мигалками на крышах, беспрестанно сменяли друг друга красный и синий огни, пронзительно выли сирены. За ними шли полицейские машины, ещё более чёрные. Это «Ауди», мудрейший, в таких очень большие начальники ездят. Глаза мудрейшего приоткрылись в небольшую щёлочку, пурпурный луч устремился в сторону лимузинов и вернулся обратно. За «Ауди» следовали ещё две полицейские машины, но без сирен. Я провожал взглядом эту кавалькаду, от возбуждения хотелось громко закричать, но холод, шедший от мудрейшего, как от земли, остудил мой энтузиазм, поэтому я лишь негромко проговорил:

– Наверняка это большие люди, очень большие. – Мудрейший не ответил. «С чего бы это большому начальству приезжать? – продолжал я сам с собой. – Обычный день, не Новый год и не праздник». Ой, вспомнил. Похоже, с памятью у меня совсем плохо стало. – Мудрейший, сегодня же День мясной еды, известный праздник в нашей деревне мясников. Мы – главным образом, я – придумали этот праздник десять лет назад, а потом его сделали своим в городе. Один раз у себя провели и отобрали. Хотя, бабахнув по Лао Ланю, мудрейший, чтобы отвести беду, я уехал в другие края, но с родины беспрестанно доходили новости и рассказы про меня. Если окажешься в наших краях, мудрейший, спроси на улице любого: «Ло Сяотуна знаешь?» И тебе тут же расскажут про меня много необычайных историй. Нельзя не признать, что, переходя из уст в уста, кое-какие истории уже значительно преувеличены, в том числе мне приписано много чего, не имеющего ко мне отношения, но, как бы то ни было, в том, что я, Ло Сяотун, или, вернее, я, Ло Сяотун десятилетней давности – человек выдающийся, нет никакого сомнения. Конечно, есть ещё один равный мне по славе большой человек, нет, это не Лао Лань, а его третий дядюшка. Как утверждает подонок Лао Лань, этот чудак за день переспал с сорок одной женщиной и попал в Книгу рекордов Гиннесса. Но, как говорится, за что купил, за то и продаю. Я, мудрейший, в наших краях всё как свои пять пальцев знаю. Мясной праздник продолжается три дня, и всё это время самые аппетитные мясные блюда ласкают взор; на площади в центре города разбивают красивые выставочные стенды производители скотобойного оборудования и инструментов, а также механизированной обработки мяса; во всех гостиницах города проводятся конференции по выращиванию скота, обработке и приготовлению мяса; в то же время в больших отелях города организуются всевозможные мясные банкеты, на которых обилие блюд превосходит всякое воображение. В течение этих трёх дней от мяса всё поистине ломится – ешь, сколько влезет, ешь, сколько можешь. А ещё на площади Седьмого Месяца проводятся большие соревнования по поеданию мяса. Завоевавший это звание может получить триста шестьдесят мясных купонов, со всем этим можно закатить пир горой в любом заведении города. И, конечно, обменять эти триста шестьдесят купонов на три тысячи шестьсот цзиней[35] мяса. Самым крупным событием праздника является соревнование по поеданию мяса, но всеобщее внимание привлекает всё же большой благодарственный мясной парад. Программы всех праздников обычно насыщенны, не был исключением и наш праздник. Два небольших городка, которые связывает это шоссе, являются частями одного города и представляют по форме гантелю. Парад в этот день проходит по шоссе. Колонна из восточной части города направляется в западную, колонна из западной части следует в восточную, где-то посредине они встречаются и проходят мимо друг друга. Вне всякого сомнения, мудрейший, не ошибусь, если скажу, что сегодня две колонны встретятся перед этим храмом, где с одной стороны дороги обширный пустырь, а с другой развалины стены, как раз для того, чтобы в поле нашего зрения попало всё, что было приготовлено. Я понимаю, мудрейший, сила буддизма велика, всё у тебя расставлено по местам… Пока я тут болтал, со стороны западной части города стремительно приблизились два серебристых «Кадиллака», спереди и сзади охраняемые двумя «Вольво». Расчищающих дорогу мотоциклистов и полицейских машин не было, но не было и этого поверхностного, ничего не принимающего в расчёт тайного величия. Подлетев к храму, машины резко свернули с шоссе и остановились на небольшом пятачке. Обе затормозили решительно и солидно, главное – передний «Кадиллак» с двумя приваренными золотистыми рогами походил на гепарда, резко прервавшего стремительный бег. От этих машин и этого торможения просто сердце в пятки ушло, и я негромко проговорил:

– Мудрейший, открой глаза свои и узри: приехали действительно большие люди.

Мудрейший, сидевший скрестив ноги, был спокойнее божества Матуна за его спиной. Я очень боялся, что старик застыл в позе созерцания, и кто тогда будет слушать мой рассказ? Но я не удостоил мудрейшего и взглядом, слишком красочным было происходившее на улице. Сначала из двух одинаковых серебристых «Вольво» выскользнули четверо детин в чёрных плащах и чёрных очках. Чёрные волосы одинаково пострижены бобриком, этакие человекообразные глыбы угля. Через секунду из передней дверцы «Кадиллака» вышла ещё одна глыба, тоже в чёрном. Этот мгновенно повернулся к задней дверце, открыл её и, положив руку на верхний край открывшегося пространства, лёгким движением, ничуть не нарушая торжественности, помог выйти какому-то чёрному человеку. Он был выше всех на голову, его большие оттопыренные уши, казалось, были выточены из хрусталя. Он тоже был весь в чёрном, но в отличие от остальных на его шее был белоснежный шёлковый шарф, а во рту сигара, толстая, как гуандунская колбаска. Такой шарф лёгок, как лебединый пух, может взлететь в небо от одного дуновения, а сигара наверняка импортная – если не с Кубы, то с Филиппин. Изо рта и ноздрей тянется сизоватый дымок, очень красиво в лучах солнца. Вскоре со стороны восточной части города подъехали три американских джипа с маскировочной сеткой цвета хаки на крыше, утыканные ветвями со свежей листвой. Из машин выскочили четверо мужчин в белоснежных европейских костюмах и обступили даму в короткой белой юбке. Настолько короткой, что это была и не юбка вовсе, а так, одно название, при малейшем движении взгляду открывались трусики с кружевной каймой. Ноги длинные, словно нефритовые колонны, с розоватым отливом. Высокие, донельзя белые замшевые сапоги аж до колен. Маленький красный шарфик на шее казался живой искоркой огня. Точёное лицо, большие тёмные очки, чуть заострённый подбородок, в левом уголке рта небольшая, с бобину, чёрная родинка, пышная копна спускающихся на плечи светло-жёлтых волос. С непринуждённым видом она подошла к здоровенному детине и остановилась за три чи от него (четверо охранников в белом – за пять чи), сняла очки, открыв полные печали глаза, и натужно улыбнулась:

– Большой Лань, я – дочь Шэнь Гундао, и меня зовут Шэнь Яояо. Отец приехал бы сегодня на верную смерть, но я добавила ему в вино снотворное. И приехала умереть вместо него. Старший брат Лань, можешь убить меня, но прошу, пощади отца.

Здоровяк не двинулся с места, глаза закрыты тёмными очками, что в них – не определишь. Но я догадывался, что выбирать ему непросто. Женщина в белом по имени Шэнь Яояо спокойно стояла перед ним, высоко поднятая грудь готова в любой момент принять обжигающую пулю. Большой Лань повертел в руках сигару, будто бы рассеянно отшвырнул её в сторону джипов и зашагал к своему «Кадиллаку». Водитель метнулся открыть дверцу. «Кадиллак» быстро сдал назад, вывернул и с визгом вылетел на шоссе. Четверо здоровяков вытащили из чёрных плащей оружие. Последовал град выстрелов, и три джипа покрылись пробоинами. Два «Вольво» рванулись вслед за «Кадиллаком» и скрылись в облаке пыли. В храме плотной пеленой тяжело повис едкий пороховой дым. В испуге я громко раскашлялся. То, что произошло у меня на глазах, было прямо классическим эпизодом из кино. Это происходило не во сне, и доказательством тому были и три джипа в лужах масла со спущенными шинами, и четверо мужчин в белом, застывших истуканами. Доказательством могла послужить и эта поразившая меня своим поведением женщина. Я заметил, как из-под тёмных очков у неё катились слёзы. Дальнейшее обрадовало меня ещё больше: она направилась ко входу в храм. Шла она очень красиво. Бывают женщины симпатичные, а ходят некрасиво; а бывает, что походка красивая, а сами они не очень. У этой же и фигура великолепная, и облик прекрасен, и походка просто блеск – редко такое встретишь. Поэтому даже Большой Лань, бездушный, как заиндевелый чугун, не решился выстрелить в неё. И ведь по походке не скажешь, какое потрясение она пережила пару минут назад. Видны прозрачные шёлковые чулки, и нога в таком чулке возбуждает ещё больше, чем нога обнажённая. На внешней стороне высоких замшевых сапог болтаются кожаные кисточки. Чтобы видеть её тело в полном объёме, нужно было поднять голову, а так я видел лишь его часть ниже пояса. Она шагнула через порожек ворот, и густой аромат породил в моей душе трепет. Таких высоких чувств я в своей подлой душонке никогда не испытывал, а вот сегодня испытал. Смотрю на её точёные колени, и аж губы трясутся. Так и представляю себе, как припадаю к ним, но куда там – духу не хватит. Мудрейший, я, Ло Сяотун, когда-то был шпанёнок, которому море по колено, титьки жены императора – попадись они мне – и то не побоялся бы погладить, а вот сегодня струхнул. Ручка молодой женщины погладила мудрейшего по голове. Силы небесные, чудны дела ваши, вот ведь дикость, вот счастье – мудрейшего по голове. А вот меня по голове не погладила. Отважно поднял полные слёз глаза в надежде, что она погладит и меня, но увидел лишь её ослепительный силуэт. Мудрейший, ты слышишь, что я говорю?

В полдень, когда отец с маленькой сестрёнкой на руках снова появился во дворе нашего дома, мать казалась совершенно спокойной, словно отец никогда и не уходил, а просто сходил к соседям. Поведение отца тоже было для меня удивительным. Вид мирный, движения естественные, будто это не павший духом мужчина, который входит в дом второй раз после мучительных душевных переживаний, а верный муж, возвратившийся с ребёнком домой после встречи с друзьями на досуге.

Мать скинула верхнюю одежду, надела потрёпанные серые брезентовые рукавицы, почистила котёл, налила воды, принесла дров и зажгла огонь. Я с удивлением заметил, что она использует не старую резину, как раньше, а лучшие сосновые дрова. Сосну применяли на строительстве дома, и мать собрала остатки на дрова, но берегла их, словно ждала какого-то торжественного праздника. По дому распространился аромат горящей сосны, и от света огня на душе сделалось тепло. Мать уселась перед печкой в приподнятом настроении, будто только что продала машину частично негодного утиля, а инспекторы местной компании этого не заметили.

– Сяотун, сходи-ка в дом Чжоу, пусть отвесят три цзиня колбасы. – Вытянув ногу, она достала из кармана штанов и протянула мне три десятиюаневые бумажки и скороговоркой добавила: – Смотри, чтобы свежая была, а потом по дороге купи в лавке три цзиня лапши.

Когда я вернулся с багровой жирной колбасой и лапшой, отец уже снял свою кожаную куртку, скинул длинный, до земли, пуховик и отпустил Цзяоцзяо. На подбитом ватой заношенном жакете отца не хватало пуговиц, но в нём он казался гораздо солиднее. На сестрёнке Цзяоцзяо тоже был жакетик на вате в красную крапинку на белом фоне, красные клетчатые ватные штанишки, из укороченных рукавов торчали тонкие ручонки. Красивенькая и кроткая, как кудрявый ягнёночек, она наполняла моё сердце любовью. Коротконогий стол из катальпы с красной лаковой столешницей, стоявший перед отцом и Цзяоцзяо, мы использовали лишь на Новый год, обычно он у матери был завёрнут в полиэтилен и хранился, как сокровище, высоко под балкой. На столе стояли две чашки кипятка, из которых валил пар. Мать принесла замотанный пластиковым мешком горшок, размотала его, открыла крышку: там оказалось полно белых кристалликов, я чутко потянул носом и тут же понял, что это сахар. Хотя я был малец прожорливый, каких мало, мать, несомненно, прятала всё вкусное куда подальше, но и это не препятствовало мне втихаря лакомиться, а вот до этого горшка с сахаром я так и не добрался. Не знаю я и когда она купила или нашла этот сахар. Видать, она похитрее меня, и я начал сомневаться, не хранит ли она у меня за спиной ещё много других прекрасных продуктов.

Мать не испытывала никакого стыда за этот припрятанный от меня сахар, будто поступать таким образом было очень даже благородно и ничего неприглядного в этом поступке нет. Маленькой ложкой из нержавейки она зачерпнула сахару и спокойно положила в стоявшую перед Цзяоцзяо чашку с кипятком. Это был такой широкий жест, чуть ли не солнце поднялось из-за вершины западного холма, чуть ли не курица снесла утиное яйцо, свинья – принесла слона. Сверкая глазёнками, в которых сквозила боязнь, Цзяоцзяо посмотрела на мать, потом перевела взгляд на отца. Его глаза тоже сияли. Он протянул большую руку и снял с дочки вязаную шапочку, открыв круглую головку, всю в кудряшках, как у ягнёнка. Мать зачерпнула ложку сахара, поднесла к отцовой чашке, но вдруг остановилась. Я видел, как губы у неё скривились, как у капризной девочки, и лицо зарумянилось. Нет, эта женщина просто непостижима! Она поставила горшок перед отцом и тихо пробормотала:

– Сам накладывай, а то скажешь потом, что я такая-сякая!

Отец в недоумении уставился на неё, но она отвернулась, чтобы не встречаться с ним взглядом. Он вынул ложку из горшка, переложил в чашку Цзяоцзяо и плотно закрыл крышку:

– Куда мне такому ещё и сахар?

Он помешал в чашке Цзяоцзяо и сказал:

– Цзяоцзяо, скажи матушке спасибо!

Цзяоцзяо застенчиво пролепетала то, что велел отец. Мать как бы без особой радости бросила:

– Пей давай, какие тут благодарности!

Отец зачерпнул сладкой воды, подул на неё, поднёс ко рту Цзяоцзяо, но тут же вылил обратно в чашку, оглянулся по сторонам, взял свою, громко втянул в себя глоток, обжёгся и скривился от боли, на лбу выступили капли пота. Налил примерно половину в свою только что освобождённую чашку из чашки Цзяоцзяо и поставил их рядом, будто сравнивая, сколько в них сахару. Я тут же понял, что у него на уме. Отец подвинул эту полную чашку на край стола поближе ко мне и извиняющимся тоном сказал:

– Это тебе, Сяотун.

Я был так растроган, что от радости исчезло даже чувство голода:

– Пап, я уже большой, не буду, пусть сестрёнка пьёт!

Из горла матери снова вырвался хрип, она отвернулась, схватила чёрное полотенце, вытерла глаза и рассерженно проговорила:

– Пейте уже, чего-чего, а воды всем хватит!

Точным движением ноги она подвинула к столу табуретку и, не глядя на меня, сказала:

– Ну, чего застыл? Отец сказал пей – значит, пей!

Отец придвинул ко мне табуретку, и я опустился на неё.

Мать разорвала колбасную связку, разложила куски колбасы перед нами, а один, потолще с виду, сунула в руки Цзяоцзяо:

– Ешь быстрее, пока горячая, сейчас лапши сделаю.

С двух сторон шоссе – с востока и запада – гремела музыка. Приближались колонны парада в честь праздника мясной еды. Из полей по обеим сторонам дороги в страхе выскочили и заметались сотни три бурых диких кроликов, они собирались перед воротами храма, тянулись друг к другу головами и будто перешёптывались. Один со свесившимся налево, как увядший лист, ухом и поседевшими усами смотрелся как старый вожак. Он издал резкий крик, прозвучавший очень странно. В кроликах я разбираюсь хорошо. Обычно от них таких звуков не услышишь. В чрезвычайных обстоятельствах любое животное издаёт для своих сородичей особый клич, передавая некую тайную весть. И действительно, эти кролики словно получили приказ и, вереща, ринулись в ворота храма. Порожек ворот они преодолевали в неописуемо красивом прыжке. Один за другим они юркнули за статую бога Утуна и устроили там неимоверный гвалт, что-то горячо обсуждая. Я вдруг вспомнил про логово лисиц позади статуи, проберись кролики туда, у лис будет шикарный обед. Но с этим уже ничего не поделаешь. Пусть себе пробираются. Предупредишь кроликов, так лисы рассердятся. Из громкоговорителей на сценах, расположенных друг против друга, неслась оглушительная музыка. От оживлённых мотивов, быстрого ритма и прекрасных мелодий ноги сами шли в пляс. Я, мудрейший, скитался в чужих краях десять лет и когда-то подрабатывал в дансинге под названием «Райский сад». Носил белоснежную униформу, с деланой улыбкой на лице прислуживал в туалете, открывал объевшимся и перепившимся краснорожим гостям краны, чтобы они вымыли руки, а после этого раздавал из аккуратно сложенной стопки горячие полотенца. Вытерев руки, они возвращали полотенца и при этом могли сказать «спасибо». Некоторые доставали монетки и со звоном бросали в стоящее передо мной блюдо. Кое-кто в порыве великодушия швырял и десятиюаневую купюру. Такие, как мне кажется, наверняка разбогатели, были удачливы в любви и лишь в таком благодушном настроении могли позволить себе подобную щедрость. Были и те, кто вообще не замечал меня и, помыв руки, подносили их к электрическим сушилкам на стенах. Среди воя этих сушилок я смотрел на их застывшие лица, понимая, что они обижены судьбой, что, вполне возможно, этим вечером им придётся платить за кого-то, кто живёт лишь сегодняшним днём. Они имеют дело по большей части с продажными чиновниками, в душе ненавидят их, но вынуждены встречать обходительными улыбками. К подобной публике у меня не было ни малейшего сочувствия, потому что в них тоже не было ничего хорошего. Добрые люди в таких местах, где пьют и сорят деньгами, вообще не встречаются, и было бы здорово, если бы третий дядюшка Лао Ланя скосил бы их всех из пулемёта. Но те жадины, что бросали мелочь в мою чашку, были ещё хуже, и меня зло брало от одного вида их багровых собачьих морд, только третий дядюшка Лао Ланя, положив их всех из пулемёта, мог утолить эту ненависть в моём сердце. В ту пору я, Ло Сяотун, тоже был человек известный, хотя сегодня опустился настолько, что, как говорится, феникс стал хуже курицы. Добрый молодец не поминает о прошлых подвигах, разве пройдёшь под низкой стрехой, не наклонив голову? Как говорится, мудрейший, «в молодости достиг успеха – в семье не заладилось», это как раз про меня. С улыбкой на лице и грустью в сердце я обслуживал этих приходящих по нужде болванов, вспоминая свою славную историю и горестное прошлое, к тому же, всякий раз провожая какого-нибудь болвана, ругался про себя: «Чтобы ты шёл да убился, чтоб ты пил да поперхнулся, ел мясо да подавился, спал да удавился». Когда никто не приходил облегчиться, из танцзала доносилась музыка – то зажигательная, как огонь, то романтическая, как вода. В душе я то рвался сделать какое-нибудь большое дело, то мечтательно ощущал себя в полумраке танцевальной площадки, обнимающим обнажённое плечо, вдыхающим аромат девичьих волос, медленно переступающим и покачивающимся в танцевальных па. Фантазии брали своё, ноги начинали непроизвольно переступать в такт музыке, но сладкие мечты всегда прерывал какой-нибудь болван, вбегавший со своим инструментом наперевес. Знаешь ли ты, мудрейший, сколько унижений я претерпел? Однажды развёл в туалете костёр, но вовремя схватил огнетушитель и погасил его. Хозяин танцзала Толстый Хун всё равно отправил меня под конвоем в полицию, чтобы наказать за такое серьёзное преступление, как поджог. Я, не будь дурак, на допросе объяснил, что пожар устроил один из пьяных гостей, а я помогал тушить. Получалось, что я действовал на пожаре геройски, и хозяину следовало щедро меня наградить, вначале он даже согласился, что я достоин награды, но потом передумал. Такой был кровосос, с работяг семь шкур драл, сожрёт и косточек не выплюнет. Отправив меня в участок, он, видать, надеялся сэкономить на моей премии, да и зарплату, задержанную за три месяца, не выдавать вовсе. «Дяденьки полицейские, – взмолился я, – вы же все справедливые судьи, как Бао Цинтянь,[36] всевидящие и проницательные, неужто попадётесь на уловки Толстого Хуна? Он же, бывает, запрётся в туалете и ну ругать вас, нужду справляет и вас ругает…» Раз такое дело, полицейские меня и отпустили за невиновностью. В чём я провинился? Вот за Лао Ланем, мать его, вина имеется. Но Лао Лань давно уже член постоянного комитета городского политического консультативного совета, на экране телевизора часто появляется, выступает с помпезными докладами, всякий раз при этом своего третьего дядюшку поминает, утверждает, что тот – любящий Родину хуацяо,[37] который когда-то своей большой елдой добыл славу для потомков императоров Яня и Хуана,[38] а ещё говорит, что его третий дядюшка вернётся, чтобы пожертвовать на ремонт храма Утуна и таким образом укрепить ци мужского населения наших мест. Этот паршивец Лао Лань горазд бессмысленные речи произносить, но вот данная им клятва заслужила одобрение и восторг всего зала. Верно, я вдруг вспомнил, как только что этот человек с большими ушами – думаю, третий дядюшка Лао Ланя в молодые годы как раз таким и был – как ни в чём не бывало появился в танцзале «Райский сад», именно он бросил зеленоватую банкноту в стоявшее передо мной блюдо. Только потом я понял, что это была купюра в сто американских долларов! Новенькая, с острыми краями – я даже палец порезал, и кровищи натекло. В белом европейском костюме, красном галстуке, высокий и стройный, он был настоящий белый тополь. В чёрно-зелёном европейском костюме, золотисто-жёлтом галстуке, высокий и стройный – настоящая чёрная сосна. В багрово-красном европейском костюме, белоснежном галстуке – живая красная ель. Я не мог видеть его вольный танец на танцплощадке, но мог представить, сколько людей устремляли на него свои взгляды, когда он, крепко обняв самую красивую на танцплощадке женщину – в белоснежном, тёмно-зелёном или ярко-красном вечернем платье, открывающем словно вырезанные из нефрита руки и плечи, с ослепительными украшениями, большими выразительными глазами, очаровательной родинкой в уголке рта – грациозно кружился с ней в танце. Аплодисменты, цветы, прекрасное вино, женщины – всё это было его. Я фантазировал, что однажды стану таким же, смогу с шиком тратить деньги направо и налево, окружённый множеством прекрасных дам, этакий узорчатый многоцветный леопард, потаённый и великолепный, непостижимый для людей как призрак. Мудрейший, ты слушаешь?

К вечеру небольшой снежок перешёл в сильный снегопад, укутав всё толстым белым одеялом. Мать прошлась пару раз по двору с метлой в руках, потом отец вырвал её у неё из рук.

Отец работал руками размашисто, размеренными сильными движениями. При этом вспомнилось, как говаривали о нём: мол, у Ло Туна руки на месте, жаль только, что, как говорится, «добрый мул не тянет соху». В тяжело нависших сумерках, в отсветах покрывшего землю снега его тело казалось особенно массивным, и вскоре позади него образовалась целая дорожка.

По ней мать прошла к тяжёлым воротам и закрыла их на замок. Звонкий лязг железа сотряс заснеженные сумерки. Опустилась темнота, но сугробы и летящие снежинки всё ещё смутно поблёскивали во мраке. Мать с отцом притопывали ногами под козырьком ворот, покачиваясь из стороны в сторону, словно сбивая друг с друга полотенцами падающие снежинки. Я стоял на углу стены всего в полушаге от свиной головы, вдыхая запах мороженого мяса и вытаращив глаза в надежде пронзить взглядом темноту и увидеть выражения их лиц, но, к сожалению, так и не разглядел, видны были лишь их покачивающиеся силуэты. Сидящая передо мной сестрёнка дышала с присвистом, словно спрятавшаяся в темноте маленькая зверушка. За обедом я наелся до отвала, еле-еле насытился, и к вечеру ещё отрыгивал кусочки непрожёванной колбасы и обрывки лапши. Я дожёвывал их и снова проглатывал. Говорят, так вести себя нехорошо, но иначе я не мог. С возвращением отца в моём питании вполне возможны перемены, но как велики они будут, оставалось загадкой. Глядя, как удручён отец, как подобострастно он держится, я предчувствовал, что большая часть моих мечтаний о мясе, тесно связанных с его возвращением, может лопнуть, как мыльный пузырь. Но, в конце концов, с его возвращением я смог наесться колбасы. Да, в ней немало крахмала, но скрывались и кусочки мяса, да и тонкий слой колбасной оболочки можно считать чем-то мясным. В конце концов, наевшись от пуза колбасы, управился ещё и с двумя чашками лапши. А ведь ещё остаётся большая свиная голова, которая покоится на разделочной доске в углу, протяни руку – и можно потрогать. Когда, наконец, она сможет отправиться в наши рты и желудки? Не продаст ли её мать?

Сколько и с какой быстротой я съел за обедом, повергло отца в изумление. Позже я слышал, как поразилась и мать тому, сколько всего и как быстро съела сестрёнка. Тогда у меня не было ни времени, ни сил следить за тем, как она ест. Но я мог себе представить, как были расстроены отец и мать, когда мы с сестрёнкой как два голодных духа бешено накидывались на еду, как вытягивали шеи и выкатывали глаза из-за застревавших в горле непрожёванных кусков колбасы. Видя, как жадно мы едим, они чувствовали не отвращение, а глубокую печаль, виня во всём себя. Думаю, именно в этот момент мать приняла решение не разводиться. Они хотели жить ладно и обеспечить счастливую жизнь мне и сестрёнке, чтобы мы были одеты и накормлены. Сыто рыгая в темноте и дожёвывая пищу, я слышал, как рыгает и сестрёнка. У неё это получалось так смачно и привычно, что не знай я, что там сидит она, я ни в жизнь бы не догадался, что так звонко рыгать может четырёхлетняя девчушка.

Без всякого сомнения, в тот вечер, когда кружились снежинки и в плотно набитом животе тяжёлым грузом смешались колбаса и лапша, мои надежды поесть мяса приуменьшились, но отливающая в темноте тусклым белым светом свиная голова по-прежнему стояла перед глазами. Я представлял, как она, расколотая пополам, булькает в котле, и словно улавливал ноздрями её особенный аромат. А потом – как мы всей семьёй вчетвером сидим вокруг большого блюда, на котором она благоухает разваренная, и от всей этой груды мяса валит пар и идёт чудный запах, который завораживает, словно в прекрасной дрёме. Мать торжественно достаёт новенькие красные палочки, втыкает в свиную голову, ковыряет, и мясо целиком отстаёт от костей. Она убирает кости и широким жестом приглашает нас: «Ешьте, дети, ешьте, сколько душа пожелает, сегодня вы уже должны наесться!..»

Мать вопреки обыкновению зажигает керосиновую лампу со стеклянным колпаком, и наш крытый черепицей дом наполняется неведомым доселе светом. На белых стенах видны наши большие тени. Там висят вязанки чеснока и перца. После трудного дня постепенно оживает сестрёнка. Она складывает ручонки против света лампы, на стене появляется фигурка собаки, и она радостно восклицает:

– Собака, папа, собака!

Отец быстро переводит взгляд с лица матери и уныло подтверждает:

– Верно, собака, чёрный пёсик Цзяоцзяо.

Цзяоцзяо тут же складывает на пальцах другую фигуру, и на стенке появляется силуэт зайца, не очень правдоподобный, но узнать можно.

– Это не пёсик, – говорит сестрёнка, – это заяц, маленький зайчик.

– Верно, зайчик, умница Цзяоцзяо, – похвалив дочку, отец будто с сожалением сказал матери: – Девчонка ничего не понимает.

– Так ей лет-то сколько? Что ты хочешь, чтобы она понимала? – проговорила мать, а сама тоже сплела пальцы, и на белой стене появился большой петух с задранной головой и распущенным хвостом. А тут ещё из её рта вырвалось кукарекание. Это редкостное явление повергло меня в изумление, за многие годы я привык к её жалобам и ругани, уже не удивлялся искажённому гневом и печалью лицу, но представить себе не мог, что она ещё способна создавать руками тени животных на стене, да ещё имитировать петушиный крик. Честно говоря, в душе всё снова смешалось, как тогда, ранним утром, когда отец с дочкой появились у ворот. Других слов, чтобы описать творившееся у меня внутри, я не мог подобрать.

Девочка радостно рассмеялась, а на лице отца заиграла горькая улыбка.

Мать ласково глянула на Цзяоцзяо и вздохнула:

– Все грехи творят взрослые, дети ни при чём.

Отец опустил голову:

– Верно говоришь, во всём, что было не так, моя вина.

– Да, но зачем говорить об этом? – Мать встала, ловко надела нарукавники и повысила голос: – Сяотун, ублюдок маленький, я знаю, ты меня не очень жалуешь, нарвался на мать-скупердяйку, пять лет тебя полуголодным держала, верно ведь? Сегодня мать у тебя щедрая, приготовлю свиную голову, как на три полка, чтобы ты наелся!

Мать поставила разделочную доску на плиту, положила на неё свиную голову, потом примерилась топором и нанесла удар.

– Да ведь только что колбасы наелись… – вскочил и попытался остановить её отец. – Вам двоим заработать столько денег было непросто – может, продать её? У человека брюхо, что дырявый мешок – насытится, чем ни набей: отрубями с овощами, мясом и рыбой ли…

– Это ты, что ли, говоришь такое? – мать произнесла эти слова с ярко выраженной иронией, но сразу переменила тон и заговорила торжественно: – Я тоже человек, тоже смертна, тоже из плоти и крови, тоже знаю, что мясо – это вкусно, раньше не ела, дура была, не понимала, что к чему в мире, что человек живой, и если на то пошло, то рот для него самое главное.

Отец разевал рот, размахивал руками, словно хотел что-то сказать, но так ничего и не сказал. Он отступил немного, тут же шагнул обратно и протянул руку:

– Давай я.

Чуть поколебавшись, мать положила топор на разделочную доску и отошла в сторону.

Отец засучил рукава, закатал заношенную донельзя нижнюю рубашку, схватил топор, занёс над головой и опустил, вроде даже не целясь и без особого усилия, потом ещё раз – и огромная свиная голова развалилась на две половинки.

Мать окинула взглядом уже отступившего отца с абсолютно непонятным выражением на лице, даже я, её сын, считавший, что знаю всё, о чём она думает, что выучил все её уловки, не мог догадаться, что у неё на уме. Словом, с того самого момента, когда отец двумя ударами топора разрубил свиную голову пополам, в сердце матери произошла явная перемена. Надув губы, она вылила полведра воды в котёл. Получилось слишком резко, вода выплеснулась на плиту и лежавшие на ней дрова. Ведро с грохотом отлетело в сторону, так что я вздрогнул. Отец так неловко и растерянно стоял в сторонке, что я и впрямь стал переживать за него. Вслед за этим мать взялась за свиное ухо и бросила половину головы в котёл. Потом схватилась за другое ухо и наладила туда вторую. Мне хотелось предупредить её, что для получения прелестного аромата при варке, нужно, прежде чем закрывать котёл крышкой, добавить укропа, имбиря, лука, чеснока, корицы, кардамона и много других приправ, а ещё следует влить ложку корейского светлого уксуса – это тайный рецепт тёти Дикой Мулихи с тех времён, когда я вместе с отцом частенько тайком наведывался в её ресторанчик поесть мяса и много раз своими глазами наблюдал весь процесс приготовления свиной головы. Кроме того, я своими глазами видел, как отец помогал тёте Дикой Мулихе разрубать её: один удар топором, другой, ну самое крайнее три – и голова развалена пополам. Глядя на отца благодарным взглядом, тётя Дикая Мулиха, помнится, говаривала: «Эх, Ло Тун, Ло Тун, в любом деле ты непревзойдённый мастер!»

Особенность аромата свиной головы, приготовленной тётей Дикой Мулихой, состояла не только в том, что она пользовалась известностью среди деревенских – эти ненасытные едоки разнесли славу о ней до городка, расположенного в десяти ли отсюда, до столовой городских управленцев и главного там – Лао Ханя, и когда тот время от времени наведывался сюда, у ворот раздавался зычный крик «Почтенная Дикарка!» – и тётя Дикая Мулиха тут же выбегала и, радушно улыбаясь во весь рот, приветствовала старшего брата Ханя.

– Приготовила, нет? Оставь мне половину.

– Готовлю-готовлю, ещё чуть-чуть осталось, выпейте пока чаю.

Тётя Дикая Мулиха бросалась со всех ног наливать чай, зажигать сигарету, сияя улыбкой.

– Слыхала: городские приехали, все у тебя здесь поесть хотят, а ещё мэр Хуа собирался, говорил, что хочет с тобой увидеться, почтенная Дикарка, вот удача тебе привалила, слышь, что говорю? Жена у него при смерти, и пары дней не протянет, а как отойдёт, кого как не тебя он возьмёт в дом? Ну а как разбогатеешь, супругой мэра заделаешься, уж не забудь старину Ханя! – Отец натужно закашлялся, будто хотел привлечь внимание Лао Ханя. Тот и впрямь уставился на отца выпученными глазищами и разразился руганью: – Это ты, что ли, Ло Тун, сукин ты сын? Какого хрена ты здесь делаешь?

– А какого хрена мне здесь не быть? – без тени смущения ответил отец. Услышав от него ругательство в ответ на ругательство, Лао Хань сначала надулся от ярости, потом, наоборот, расслабился, усмехнулся, обнажив белые, как известь, зубы, и ехидно процедил:

– Ой, смотри, ты – голь перекатная, а Дикая Мулиха – «мясо монаха Тана»,[39] о ней мечтают многие, а ты единолично лучший цветок захватил, смотри, как бы женилку не оттяпали!

– А ну позакрывали оба рты свои поганые, – рассердилась тётя Дикая Мулиха, – ишь, нашли сладкий плод, соленье на закуску, выведете из себя – порублю обоих!

– Ух, бой-баба! – крякнул Лао Хань. – Только что со всей теплотой к брату, а тут на тебе – совсем по-другому повернулась, не боишься обидеть старого клиента?

Тётя Дикая Мулиха ухватила готовую свиную голову железным захватом. С неё стекал коричневатый сок и исходил щекочущий ноздри аромат. Мне было не оторвать от неё глаз, на подбородок невольно потекла слюна. Тётя Дикая Мулиха водрузила голову на разделочную доску, в руке её сверкнул большой нож – хлоп, и она насадила отскочивший кусок мяса размером с кулак на стальную спицу и приподняла его:

– Держи, Сяотун, голодный котёнок, а то, гляди, подбородок отвалится!

– Почтенная Дикарка, это ты не мне оставила? – обиженно заорал Лао Хань. – Сам мэр Хуа сказал, что хочет отведать твоего мяса!

– Какие ещё, к чертям собачьим, мэр Хуа, секретарь Цао! Тебе они начальники, а мне не указ!

– Ну ты, матушка, крута, нечего сказать, сдаюсь, виноват, идёт? – пошёл на попятный Лао Хань. – Быстро давай заверни несколько кусков мяса в листья лотоса, не вру, правда, мэр Хуа приезжает!

– Кто такой этот мэр Хуа по сравнению с моим названым сыном? Вонь одна, тьфу – и растереть! Верно, сынок? – заботливо обратилась ко мне тётя Дикая Мулиха. Мне и слова было не подобрать в ответ на такой бессмысленный вопрос.

– Ладно, вонь так вонь, – согласился Лао Хань, – пусть этот мэр Хуа и воняет как дерьмо, мы-то не он, верно? Умоляю вас, почтенная хозяйка, приготовьте скоренько мясо для меня. – Лао Хань вынул из пояса часы, глянул на них и заволновался ещё больше: – Почтенная Дикарка, мы, считай, много лет знаемся, не станете же вы разбивать мою чашку риса, ведь у нас и стар и млад этим кормятся!

Тётя Дикая Мулиха несколькими взмахами ножа очистила половину свиной головы до костей, не боясь обжечь руки, стиснув зубы, её пальцы так и летали, когда она нарезала эту половину головы, сохранив, однако, её форму, обернула в зелёные листья лотоса, завязала сверху травяной плетёнкой и толкнула от себя со словами:

– Вот тебе, катись, демонстрируй сыновнюю почтительность этим своим батюшкам!

Если бы мать задумала приготовить свиную голову, как это делала тётя Дикая Мулиха, нужно было бы добавить ложку мелко растолчённого белого купороса – это тоже был один из её секретов, который она от меня не скрывала, но мать никакой приправы не добавила и закрыла крышку, ну как может быть вкусной свиная голова, приготовленная на одной воде! Но свиная голова остаётся свиной головой, а я – всё тот же мальчишка, который обожает есть мясо и которому столько лет не доводилось поесть его.

Весело гудит пламя в печке. Его отблески окрашивают лицо матери красным. Сосновые дрова смолистые, горят хорошо, долго, их не нужно постоянно подкладывать. Мать вполне может отойти и заняться другими делами, но она не уходит. Она молча сидит перед печкой, положив локти на колени и упёршись ладонями в подбородок, и, не отрываясь, смотрит на языки пламени, которые изменяются и так и этак, но остаются верными себе. Глаза её поблёскивают.

Вода в котле вроде бы начинает подавать признаки жизни, то и дело побулькивая, словно где-то вдали. Я устроился на порожке и услышал, как позёвывает сидящая рядом сестрёнка, как она широко раскрывает рот с маленькими белыми зубками.

Не поворачивая головы, мать холодно бросила отцу:

– Укладывай её.

Отец взял сестрёнку на руки, открыл дверь и вышел во двор. Когда он вернулся, она уже пристроилась у него на плече и тихонько похрапывала. Отец остановился позади матери, словно чего-то ожидая. Мать сказала:

– Одеяло и подушка на кане, пусть пока укроется тем, что в синий цветочек, а завтра устрою вам что-нибудь ещё.

– Столько неудобств причиняем… – проговорил отец.

– Что ты болтаешь? – откликнулась мать. – Даже если бы это была не она, а чей-то ребёнок, которого ты подобрал на улице, не положу же я её на сено спать? – Отец с сестрёнкой на руках вошёл в дом, а мать вдруг набросилась на меня: – А ты чего здесь торчишь? Быстро писать и спать! Всё на медленном огне варится, до утра ждать собрался?

Веки у меня тотчас стали слипаться, мысли путались. Перед глазами будто плыла приготовленная тётей Дикой Мулихой свиная голова с её особым ароматом, и стоило мне зажмуриться, как кусочек за кусочком падали прямо передо мной. Я встал и спросил:

– А куда ложиться-то?

– А где ещё ты можешь спать? – фыркнула мать. – Где обычно спишь, там и ложись!

Прищурившись, я вышел во двор. От падающих налицо снежинок сонливость почти пропала. Вокруг всё ярко освещено светом из дома, ясно видно, как кружатся в танце снежинки, красиво, как во сне – и среди этого прекрасного сна я вижу наш мотоблок, доверху гружённый утилем, он стоит во дворе наискось, уже весь в снегу и похожий на огромное чудовище. Снегом засыпало и мой миномёт. Кое-где проглядывает его сталь, он сохранил свою форму, и его ствол смотрит в тёмное небо. Этот миномёт здоров телом и духом, были бы лишь мины, и из него можно стрелять.

Я захожу в дом, забираюсь на кан, поколебавшись, скидываю одежду и голозадой обезьяной юркаю под одеяло. Холодными, как лёд, ногами касаюсь горячего тельца сестрёнки, чувствую, как она дёргается, и тут же поджимаю их. Слышу голос матери:

– Спи спокойно, завтра утром встанешь и поешь мяса.

Судя по интонации, настроение у неё вроде улучшилось. Свет постепенно гаснет, лишь подрагивают отсветы пламени в печи. Дверь в дом тихонько закрылась, осталась лишь узкая щёлочка, через неё свет печного пламени падает на шкаф. В голове крутился смутный вопрос: а где будут спать мать с отцом? Неужели всю ночь напролёт будут варить свиную голову? Этот вопрос не давал заснуть, и я не то чтобы специально подслушивал, просто сон не шёл. Я лежал, накрывшись с головой одеялом, но всё равно в уши лезло всё, что они говорили.

– Много снега выпало, на будущий год можно ожидать хороший урожай, – сказал отец.

– По-другому думать надо, – холодно заметила мать. – Нынче крестьяне уже не такие, как раньше. Раньше от земли кормились, будет ли пропитание, зависело от правителя небесного, ветер мягок и дожди благоприятны, богатый урожай зерновых, на сковороде будут хлебцы, в чашке будет мясо; ветер не тот и дожди не вовремя, посевы скудны, в котле жидкий супчик, в чашке отруби. Нынче же дураков нет, никто не желает мучиться в поле. Поливая потом десять му земли, не заработаешь столько, сколько на перепродаже свиной шкуры… Вообще-то, когда ты уходил, всё так уже и было, зачем я тебе это рассказываю.

– То, что никто землю не обрабатывает, – не дело… – глухо пробормотал отец. – Крестьянин землёй заниматься должен…

– Вот уж действительно солнце с запада взошло, – съехидничала мать. – Ты когда дома жил раньше, ни разу в поле не выходил, а теперь, когда вернулся, решил исправиться и в крестьяне податься?

– А чем ещё можно заняться, кроме земледелия… – смутился отец. – Скот оценивать, похоже, не требуется, и если всё так и есть, буду вместе с вами утиль собирать…

– Утиль собирать я тебе не позволю, – заявила мать. – Ты для этого дела не подходишь. Тут нужны люди без стыда и совести, готовые и украсть, и урвать.

– Я за эти годы так намаялся, какой уж тут стыд? Если ты можешь этим заниматься, то и я смогу.

– Я не какая-нибудь дура безмозглая, – возразила мать. – Ты вернулся, дом есть, мы с Сяотуном больше утиль собирать не будем. Но если захочешь уйти, я тебя задерживать не стану – человека оставить можно, но сердце не оставишь, а если сердца не оставишь, так лучше и не оставлять…

– Всё, что я хотел сказать, я сказал чуть раньше перед тобой и детьми, – ответил отец. – Я хлебнул горя, бедняку не до гордости, как говорится, у худого коня шерсть длинная, вернулся к тебе с собачьей шерстью на голове, ты позволила мне остаться, и я безмерно благодарен, мы, в конце концов, давно уже муж и жена, кость сломаешь, и сухожилие потянется…

– Ишь, каких успехов добился, – проговорила мать. – Несколько лет не виделись, а вон как навострился сладкие речи говорить…

– Юйчжэнь, – голос отца зазвучал ещё тише, – я в долгу перед тобой, теперь буду служить тебе как вол, как рабочая лошадка…

– Вот уж не знаю про вола и лошадку, – сказала мать, – не убежит ли кто-нибудь снова в один прекрасный день с какой-нибудь дикой мулихой или дикой лошадкой…

– Зачем же в самое больное место! – воскликнул отец.

– Ты тоже знаешь, что такое боль? – с мукой в голосе проговорила мать. – Я в твоём сердце даже пальца на её ноге не стою… – Мать всхлипнула, и в горле у неё забулькало. – Сколько раз я петлю на балку закидывала… Если бы не Сяотун, уже десять раз простилась бы с жизнью…

– Понимаю, понимаю… – выдавил из себя отец. – Моя вина ужасна, я достоин тысячи смертей…

Вероятно, отец протянул к ней руку, потому что мать сдавленным голосом проговорила:

– Не прикасайся ко мне…

Но отец наверняка руку не убрал, потому что мать вскоре сказала:

– Её иди трогай, что толку гладить такую, как я – ни жена, ни… не пойми что…

Через приоткрытую дверь проникал густой аромат мяса.

Во главе праздничной колонны из восточной части городка двигался большой разукрашенный грузовик. Спереди на нём была намалёвана расплывшаяся в улыбке большая коровья голова бежевого цвета. Я, конечно, сразу понял всю нелепость этой картинки. Все изображения животных на параде в честь праздника мяса символизировали кровавое истребление. Мне столько раз приходилось видеть агонию забиваемого скота, столько раз я слышал предсмертный горестный рёв. Насколько мне известно, нынче режут скот цивилизованно, животных моют, включают лёгкую музыку, даже делают массаж всего тела, дают снотворное, но за этим следуют удар ножа и смерть. По телевизору показывали программу, посвящённую такому «цивилизованному забою», и его назвали огромным шагом человечества вперёд. Люди уже стараются быть гуманными по отношению к животным, но продолжают изобретать оружие огромной убойной силы, которое не оставляет возможности умереть своей смертью. Чем более передовым становится такое оружие, тем за большие деньги его можно продать. Хоть я ещё не стал буддистом, но уже понимаю, что людские слова и дела серьёзно расходятся с духом буддизма.

– Верно я говорю, мудрейший?

На лице мудрейшего появляется смешливое выражение, и поди пойми, признаёт моё понимание или смеётся над его поверхностностью. В кузове этой размалёванной под корову машины стоят человек двадцать молодых людей с вымазанными красным лицами в просторных красных шароварах, коротких двубортных куртках белого цвета, полотенцах, на их головы намотаны тюрбаны, а на талии – красные шёлковые пояса. Они стоят вокруг большого барабана, размахивая толстыми, как стиральные вальки, колотушками, и что есть сил бьют в него, извлекая потрясающие звуки.

На борту разукрашенного грузовика красовалась надпись большими узорными иероглифами в сунском стиле «Мясная компания Кеньтаху». За ним выступала группа молодых танцовщиц из труппы янгэ.[40] В белых штанах и красных кофтах с полоской зелёного шёлка на талии, они двигались за грузовиком в такт барабану, размашисто вертя ягодицами. За ними следовал грузовик в форме белого петуха с парой куриц, парой петухов и парой несушек. Петухи через каждую пару минут вертели головами и издавали странное кукарекание. Из гузки несушки через каждые несколько минут появлялось огромное яйцо, и она принималась громко кудахтать. Это оформление было блестяще задумано, смотрелось очень жизнеподобно и при подведении итогов праздника наверняка могло занять одно из высоких мест, а возможно, и первое. Понятно, внутри петуха и курицы сидели люди – это они кукарекали и несли яйца. Лозунги и логотипы на этой машине имели отношение к «Объединённой компании тётушки Ян по птицеводству и производству яиц». Позади «куриной» машины, построившись в колонну по четверо, шествовали восемьдесят мужчин и женщин в шапочках с петушиными гребнями и перьями на рукавах, они махали на ходу «крыльями» и выкрикивали: «Хочешь здоровьем запастись – без яиц не обойтись», «Яйца птицы без числа тётка Ян нам припасла». Во главе колонны, подошедшей с запада, были верблюды, которых я сначала принял за ненастоящих, и понял, что они живые, лишь когда они приблизились. По моим грубым подсчётам, их было голов сорок – все в цветах и красных шёлковых лентах, словно только что награждённые передовики труда. Их вёл энергичный коротышка, легконогий и натренированный, который через каждые несколько шагов делал кувырок в воздухе. Разноцветная плётка у него в руке была густо увешана медными монетками и при каждом взмахе издавала мелодичный звон. Послушные ему верблюды меняли поступь, колокольчики у них на шеях так же мелодично звенели. Это был прекрасно обученный почётный верблюжий эскорт. Посредине на спине беломордого верблюда был привязан длинный шест, с которого свисало полотнище флага, расшитое большими иероглифами – даже не глядя на эту надпись, я уже понял, что это люди Лао Ланя. На базе объединённой компании по обработке мясопродуктов, где я работал десять лет назад, Лао Лань создал свою компанию по забою редких животных. Производимое им мясо верблюдов и страусов пользовалось широкой известностью, он предоставлял народу обильную пищу, и это приносило его компании огромное богатство. Говорят, этот ублюдок спит на водяной кровати, унитаз у него облицован золотом, курит он сигареты с добавлением женьшеня, съедает каждый день верблюжье копыто и пару лап страуса, да ещё страусиное яйцо. За верблюдами выступали страусы: всего двадцать четыре птицы, построенные в две колонны. На спине каждого восседал ребёнок; в колонне слева – мальчики, в правой колонне – девочки. Мальчики в белых кедах, белых гетрах с красной полоской, голубых форменных шортах, белоснежных рубашках с короткими рукавами и красными лентами на шее. Девочки в белых кожаных туфельках, белых носочках с двумя красными шариками на верхнем краешке, в коротких голубых платьицах с золотистыми бантиками на груди. У мальчиков головы бритые и круглые, как резиновые мячики. У девочек торчат косички с красными лентами, головки круглые, как помпончики. Дети держатся прямо, выпятив грудки. Страусы, высоко задрав треугольные головки, вышагивают торжественно и высокомерно. Их редкое серое оперение выглядит скромно и неприхотливо, без видимого лоска. К шеям привязаны красные шёлковые ленты. Страусы почти не могут ходить медленно, шаги у них стремительные, всякий – метра на полтора, неторопливые верблюды их задерживают, и они, похоже, беспокоятся и нервничают, без конца крутя длинными изогнутыми шеями. После встречи восточная и западная колонны больше не двигаются вперёд, гремят барабаны и гонги, звучит музыка, раздаются крики, вокруг царят оживление и неразбериха. Десяток телерепортёров с камерами суетятся, выбирая самое выгодное место съёмки. Один из них подошёл очень близко к верблюдам, желая снять их крупным планом, и рассердил их. Верблюд оскалился, взревел и выплюнул ком вязкой слюны, залепив репортёру всю камеру и глаза. Тот с воплем отпрыгнул в сторону, положил аппаратуру на землю, наклонился и принялся вытирать лицо рукавом. Какой-то распорядитель с флажком в руках кричал, призывая участников парада собраться на месте представления. Первыми на лужайку перед сценой неторопливо свернули с шоссе грузовик-«корова» и грузовик-«курица», за ними постепенно двигались другие участники, растянувшиеся насколько хватало глаз. Ведомые улыбающимися коротышками, которые не уступали по умению актёрам, играющим воинов, на лужайку проворно переместился отряд верблюдов с запада городка. У дороги напропалую ругался пострадавший репортёр, но никто не обращал на него внимания. Верблюды двигались, можно сказать, упорядоченно, а вот двадцать четыре страуса непонятно почему стали проявлять норов. Их ряды вдруг смешались, и они, как рой пчёл, устремились во двор перед храмом. Пронзительно завизжали дети, одни соскользнули со страусов, другие вцепились в страусиные шеи так, что на их лицах выступил пот. Сгрудившись в кучу, страусы суматошно носились по двору. Я вдруг обратил внимание, как красиво заиграло в солнечных лучах их казавшееся издалека бесцветным оперение. Такая простая красота, вроде парчи династии Цинь,[41] несравненна. Попытки нескольких человек из компании по забою редких животных отогнать страусов закончились ничем, это лишь обозлило птиц. Видно было, как их маленькие круглые глазки засверкали ненавистью, и они, широко разевая клюв, стали издавать хриплые крики. Одному из работников компании Лао Ланя взбешённый страус ударил ногой по колену. С горестным воплем тот шлёпнулся на землю, схватился за коленку, ойкнул и побледнел, весь лоб у него покрылся каплями пота. Какие большие и твёрдые лапищи у этих бегающих вокруг страусов, как они громко топают по земле! И уж поддадут, ясное дело, посильнее, чем лошадь копытом. Говорят, взрослые страусы не боятся схватиться со львом. Носятся себе круглый год по пустыне, и ноги у них становятся как железо. Сидевший на земле стонал, колено у него, должно быть, поранено серьёзно, двое товарищей из той же компании пытались поднять его, держа за руки, но он скрючивался и вновь оседал на землю. Большинство детей уже соскользнули со страусов, крепко держались лишь двое: девочка и мальчик. Личики напряжены, по гриму стекают полоски пота, они похожи на перепачканные краской блюдца. У мальчика, ухватившегося за суставы у основания крыльев, попа всё время подскакивала в такт бегу птицы. Он уже сполз со спины, но насмерть вцепился в крылья и не отпускал руки. Страус не прекращал бешеный бег, а мальчик так и висел у него на боку.

Народ вокруг, остолбенев, следил за происходящим, но никто не бросился на выручку. В конце концов, мальчик упал на землю, зажав в руках два клока страусиных перьев, и тогда кто-то подбежал поднять его – нижняя губа плотно прикушена, по лицу текут слёзы. Сбросивший бремя страус присоединился к соплеменникам, широко разевая клюв и тяжело дыша. Девочка же ни за что не хотела отпускать страусиную шею. Птица пыталась сбросить её и так и сяк, но девочка держалась поразительно крепко, и вконец измотанный страус прижал её головой и шеей к земле, высоко задрал гузку и принялся беспрестанно отбрасывать ноги назад, так что земля разлеталась в разные стороны…

В моём животе, где сейчас переваривается свинина, такая тяжесть, что кажется – там завёлся целый выводок поросят. Я, вообще-то, не свиноматка и не могу знать, как их вынашивают. Беременная свинья Яо Седьмого, волоча свешивающееся почти до самой земли брюхо и похрюкивая, рылась в куче занесённого снегом мусора перед недавно открывшимся салоном красоты «Мэйли» в поисках съестного. Ленивая и томная, беззаботная и здоровая – на первый взгляд всем довольная свинья, не то что пара тощих, как шакалы, поросят, которых мы растили, у тех было столько ненависти ко всем людям, что казалось, они принадлежат к другому классу. У Яо Седьмого для производства колбасы специально используют такое жирное мясо, от которого даже собаки отворачиваются – с добавлением крахмала из батата и красной от красителя пенки с соевого молока. У него в колбасу добавляется много неизвестных химических веществ, благодаря которым она выглядит сочной, имеет прекрасный аромат, хорошо продаётся и приносит неплохую прибыль. Свиноматок он разводит как хобби, а не для наживы, и тем более не для того, чтобы, как раньше, запасать удобрения. Поэтому можно утверждать, что его свинья вышла спозаранку не добывать себе пищу, а с удовольствием поглазеть по сторонам, беспечно прогуляться, заняться физическими упражнениями. Я видел, как её хозяин Яо Седьмой стоит на крыльце своего дома, который внешне не такой красивый, как наш, но на самом деле смахивает на крепость, и, засунув левую руку под мышку, а в правой держа сигарету, прищурившись, с восторгом наблюдает за своей свиньёй. В блеске солнечных лучей его квадратное лицо смахивает на кусок тушёного мяса в соевом соусе.

В то утро я только что наелся свиной головы, и один вид этой свиньи наполнил меня глубоким отвращением, перед глазами покачивалась гадкая фигура этой свиноматки, желудок переворачивался от вони отбросов, а-а, нечистоплотные вы люди, как вам только в голову приходит есть свинину? Свиньи ведь вырастают, питаясь всяким дерьмом и отбросами, и есть их мясо – это всё равно что есть это дерьмо и отбросы! Будь моя воля, я бы всех охочих до свинины загнал бы в свинарник, чтобы они превратились в грязных свиней. Ах, как я жалею, какой же я глупый, как я мог с такой жадностью умять приготовленную матерью без всяких приправ свиную голову с толстым слоем белого жира на ней? Это же самое грязное, самое постыдное, что только есть в мире, этим только бездомных кошек, что прячутся в грязных канавах, кормить… Тут меня вытошнило. – Взял и грязными лапами запихнул себе в рот эту подрагивающую мерзость, сделав собственный живот кожаным мешком для нечистот… Снова вытошнило. – Никогда больше не буду такой жвачной скотиной… Опять тошнит. – И я, ничуть не жалея, выплеснул на заснеженную землю всё, что подступило к горлу. На самом деле было очень противно смотреть, чем тебя вырвало, от ещё большего омерзения желудок один за другим охватили спазмы, а затем последовал ещё более жестокий приступ рвоты. Передо мной молча сидела и ждала собака. Отец за руку с сестрёнкой стоял рядом и большой свободной рукой похлопывал меня по спине, желая приуменьшить мучения.

Желудок изверг всё, что в нём было, в горле першило, колики продолжались, но, в конце концов, стало значительно легче, как разрешившейся от бремени свиноматке. Я не свиноматка и не знаю, как себя чувствуешь после разрешения от бремени. Полными слёз глазами я посмотрел на отца. Тот потрепал меня рукой по лицу:

– Желудок прочистился, и хорошо…

– Пап, я больше не буду есть мяса, клянусь!

– Вот чего не стоит делать, так это необдуманно давать клятвы, – сочувственно глянул на меня отец. – Запомни, сынок, никогда не надо клясться, иначе получится, что забрался на высокую стену, а лестницу уронил.

Всё, что было потом, стало подтверждением правоты отца. Не прошло и трёх дней после того, как я изрыгнул из себя это свиное мясо, я снова стал вспоминать о мясном, и эти воспоминания не отпускали меня очень долго. Даже сомнения одолевали: я ли это тем утром выразил отвращение к мясу и настолько опорочил его, или это был кто-то другой, какой-то бессовестный тип.

Я стоял перед входом в салон красоты «Мэйли», перед его без конца вращающейся разноцветной вывеской, и разглядывал выставленный в лайтбоксе под ней ценник. По команде матери после роскошного завтрака мы отправились постричься в этот только что открывшийся салон.

Мать вся сияла, похоже, настроение у неё было прекрасное. Она бросила грязную посуду в котёл и сказала попытавшемуся помочь ей отцу:

– Ступай прочь, не твоё это дело. Скоро Новый год, Сяотун, какое сегодня число – двадцать седьмое или двадцать восьмое?

Ну как отвечать на её вопрос? Рот забит мясом, откроешь – того и гляди вывалится. Да и какое сегодня число, я не знал и не мог дать ответ при всём желании. В этой беспросветной жизни до возвращения отца даты ничего не значили, в любой великий праздник я всё равно не отдыхал, этакий стопроцентный маленький раб.

– Отведи их постричься. – С виду недовольная, но, понятное дело, с глубоким чувством мать бегло взглянула на отца. – Хоть в зеркало полюбуйтесь, что тот, что другой: на людей-то не похожи. Ну как из собачьей конуры вылезли, если вам не страшно срамиться перед людьми, то мне страшно!

Когда я услышал слово «постричься», у меня в глазах потемнело, и я чуть не грохнулся в обморок.

Отец почесал в затылке:

– А надо ли на это тратиться? Пошёл, купил машинку для стрижки, обкорнался сам, и всё тут.

– Машинка у нас, конечно, есть. – Мать вынула несколько купюр и сунула отцу. – Но сегодня отправляемся брить голову в салон, Фань Чжаося работает неплохо, и цены у неё невысокие.

– А сколько стоит брить три такие головы, как наши? – поинтересовался отец, обведя рукой наши головы.

– Побрить такие три занозы, как вы, всё равно что побрить одну голову, – ответила мать. – По мне так и десяти юаней не стоит.

– Сколько? – поразился отец. – Десять юаней? Да на десять юаней можно полмешка еды накупить.

– С трёх голов не обеднеем, – великодушно сказала мать. – Веди давай.

– Ну… – промямлил отец. – Голова крестьянина не стоит таких денег…

– Могу и я вас постричь. – Мать лукаво глянула на меня. – Спроси Сяотуна, есть у него такое желание?

Обхватив обеими руками живот, я, шатаясь, выбежал во двор с отчаянным воплем:

– Пап, я скорее помру на месте, чем дам ей брить мне голову!

Незаметно подошедший с важным видом Яо Седьмой сначала вытянул голову, смерил взглядом погрузившегося в изучение цен на бритьё отца, потом вдруг хлопнул его по загривку и заорал:

– Старина До!

– Ты чего? – спокойно повернулся к нему отец.

– Это ты, что ли?

– А кто же ещё?

– Эвона как, вернулся-таки, блудный сын, – крякнул Яо Седьмой. – А что Дикая Мулиха?

Отец покачал головой:

– Спроси что-нибудь полегче, почём я знаю.

И, решительно открыв дверь, потащил нас в салон.

– Ишь каков, вот уж поистине молодец хоть куда, – громко воскликнул Яо Седьмой. – И жена, и любовница, и сын, и дочка… Да мужчины из деревни мясников должны почитать тебя, дружище!

Отец закрыл дверь, оставив Яо Седьмого на улице. Но тот шагнул внутрь и уже с порога продолжал горланить:

– Сколько лет не виделись, соскучились немного по тебе, правда.

Отец горько усмехнулся и, ни слова не говоря, усадил нас с сестрёнкой на длинную запылённую скамейку, на которой валялись несколько популярных журналов, грязных и обтрёпанных, прошедших через тысячи рук. Скамейка была точно такая же, как и в зале ожидания железнодорожной станции, словно их мастерил один и тот же плотник, а хозяин салона стащил её оттуда. На чёрной кожаной обивке специального парикмахерского кресла с педалью и винтовой нарезкой зиял длинный разрез, словно от меча. На стене перед креслом висело прямоугольное зеркало. Покрытие на нём потускнело, отражение нечёткое. На узкой полочке под зеркалом расставлены шампуни разных цветов, фиксаторы для волос, а также мусс (да-да, мусс эта штука называется). Ещё есть электрическая машинка для стрижки, которая висит на стене на большом ржавом гвозде; а ещё отсыревшие цветные фотографии – на них изображены юноши и девушки с образцами стрижек – одни плотно держатся на стене, у других края топорщатся – вот-вот упадут. Пол выложен квадратной красной плиткой, но из-за втёртых ногами остатков волос – чёрных, седых, пепельных – и нанесённой грязи она уже утратила первоначальный цвет. В помещении стоял странный запах: нельзя сказать, что приятный, но и не противный, раз вроде бы в нос не бьёт; в носу защекотало, и я звонко чихнул три раза подряд. Словно заразившись от меня, трижды чихнула и сестрёнка. Чихая, она морщила носик и зажмуривалась, потешно и мило. И, хлопая глазами, спросила:

– Пап, а кто вспоминает обо мне? Моя мама?

– Да, – ответил отец. – Она.

Лицо Яо Седьмого сравнительно посерьёзнело, и он, хоть и стоя одной ногой на улице, с большой долей важности обратился к отцу:

– Ну, старина Ло, вернулся – и славно, через пару дней хочу с тобой одно важное дело обсудить.

Фигура Яо Седьмого исчезла, и дверь в салон автоматически закрылась. С улицы пахнуло свежим снежком, и от этого запах грязи в помещении показался ещё гуще. Мы с сестрёнкой продолжали чихать, словно наперегонки, и лишь через какое-то время приспособились к запаху салона. Хозяйки не было, но было ясно, что она ушла недавно, потому что, войдя, я заметил в одном углу салона приспособление в виде полусферы, похожее на телефонную будку, такие я видел в городе. Под этим устройством с прямой спиной, вытянув шею, сидела какая-то женщина в красном, вся её голова была в цветастых зажимах. С этой полусферой над головой она на треть смотрелась, как космонавт, на треть – как большеголовая кукла, какие раньше ходили по улицам, и на треть походила на мать Пидоу. На самом деле это и была мать Пидоу, потому что отцом Пидоу был мясник Лопоухий, а значит, мать Пидоу и есть жена Лопоухого. Немного непохожа на мать Пидоу, потому что я давно её не видел, её щёки выступали так, словно во рту были мясные фрикадельки. И брови у неё всегда были густые, словно у бога несчастья, а теперь, поди-ка, почти напрочь выщипаны и нарисованы тоненькие полоски, наполовину синие, наполовину красные, словно две гусеницы, какие поедают листья кунжута. Восседает там с каким-то каталогом в руках, вытянув его далеко вперёд: ясное дело, дальнозоркость. На нас, как мы вошли, и глаз не подняла – ни дать ни взять знатная дама, не обращающая внимания на нищих, с этаким жеманством и высокомерием. Ха! Много ты мнишь о себе, мешок с мясом, бабьё паршивое, да ты хоть какой марафет наведи, хоть все волосёнки на голове повыщипай, всю кожу на морде обдери, все губы размалюй красным почище свиной крови, всё равно останешься мамашей Пидоу, женой мясника! Тебе до нас нет дела, а нам тем паче наплевать на тебя! Я украдкой глянул на отца, тот держался равнодушно, но благородно и с достоинством, с возвышенностью безоблачного, насколько хватает глаз, неба, с достоинством наставника шаолиньского монастыря, с достоинством красноголового журавля среди кур, с достоинством верблюда среди баранов… Парикмахерское кресло пустовало, на его спинку было наброшено большое белое полотенце, всё в каких-то пятнах и мелких волосках. При взгляде на него невольно шея зачесалась. А когда я подумал, что, возможно, это волоски мамаши Пидоу, зачесалась ещё сильнее.

Я с детства боюсь стричься, и отец об этом знает. Причина в том, что всякий раз после того, как мне брили голову, из-за крохотных состриженных волосков у меня начинало чесаться всё тело, хуже, чем от вшей. За мою маленькую жизнь количество стрижек можно по пальцам перечесть. После ухода отца у нас дома в ход шла не только машинка для стрижки, были и специальные парикмахерские ножницы, а также бритва марки «Две стрелы». Почти весь этот набор инструментов мы, конечно, нашли среди утиля. Когда отец ушёл, мать ради экономии денег, а также чувств (живший рядом Куй Четвёртый владел искусством стрижки довольно сносно, но мать не хотела обращаться к нему) при помощи этих ржавых штуковин разворачивала на моей голове целое сражение, и всякий раз мои мучительные стоны и крики возносились до небес…

Вот послушайте, мудрейший, расскажу вам о самом страшном бритье в моей жизни, возможно, я немного преувеличиваю; когда угрозы и подкуп ничего не дали, чтобы я встретил Новый год со свежевыбритой головой, мать привязала меня к стулу. После ухода отца эта зараза накачала благодаря работе такие мускулы, особенно на руках, что, как я ни сопротивлялся изо всех сил, как ни катался по полу, подобно ослу, как ни прятал голову между ног, подобно собаке, ничего у меня не выходило – и в конце концов я оказался привязанным. При этом я, похоже, прокусил ей запястье, на зубах ещё остался привкус горелой резины. Потом выяснилось, что так оно и было. Обнаружила она, что я её укусил, лишь закончив привязывать меня. Она рассматривала две сочащиеся кровью ранки, а также десяток багровых отметин от зубов на своей левой руке, и лицо её постепенно исполнилось печали. Моя душа была полна раскаяния и страха, но злорадство всё же преобладало. В горле у неё забулькало, и на щеках появились жёлтые полоски слёз. Я разразился плачем, сделав вид, что не видел ран у неё на руке и не понимал, чего она так опечалилась. Я ещё не понимал, в каком направлении будут разворачиваться события, но чувствовал, что ничего хорошего ждать не приходится. И действительно, слёзы из её глаз больше не лились, грустное выражение тоже исчезло с лица.

– Ублюдок, ах ты мелкий ублюдок! – начала она. – Ты ещё посмел укусить меня, родную мать! – И возвела глаза к небу: – Раскрой очи свои, правитель небесный, посмотри, какого сыночка я вырастила! Да это просто волк, белоглазый волк! Я тут, не щадя сил, хожу за ним, ращу, и зачем, спрашивается? Чтобы он кусал меня? Столько сил положила, потом обливалась, терпела страдания бесконечные. Говорят, корень коптиса горек, а моя жизнь ещё горше! От белого уксуса рот сводит, а мне в пять раз горше! И в конечном счёте вот вам, пожалуйста! Сейчас зубы у тебя ещё не выросли и крылья не окрепли, можешь только кусаться, а пройдёт время – вообще меня сожрёшь! Вот уж не выйдет, пащенок, скорее забью тебя до смерти!

Ругаясь, мать схватила длинную турнепсину, которую достала этим утром из подвала, и опустила мне на голову. В голове загудело, и половинка турнепса пролетела перед глазами. Потом удары посыпались на голову один за другим. Было больно, но не то чтобы очень, для меня, дряни этакой, вынести такую небольшую боль всё равно что, как говорится, Чжан Фэю[42] умять тарелочку закусок – пара пустяков. Но я сделал вид, что потерял сознание и уронил голову набок. Она схватила меня за ухо и поставила мне голову прямо, бросив при этом:

– Нечего мёртвым притворяться, все твои штучки я прекрасно знаю. Можешь глаза закатывать, исходить белой пеной, еле дышать, как старая корова, давай показывай всё, что умеешь! И лучше мёртвым не прикидывайся, если даже помрёшь, я эту твою вихрастую голову побрею. Если я, Ян Юйчжэнь, сегодня твою голову не побрею, клянусь, я не я буду!

И она, поставив передо мной на табуретку таз горячей воды, с силой окунула туда мою голову. Из-за этой горяченной воды – хоть свиную щетину обваривай – больше хранить молчание я уже не мог и, булькая в ней, взвыл:

– Ян Юйчжэнь, Ян Юйчжэнь, мерзавка ты этакая! Погоди, вот затрахает тебя насмерть папка своей могучей ослиной елдой! – Похоже, моя бесстыжая ругань задела мать за живое, потому что с её губ сорвался пронзительный вопль, и её кулаки градом забарабанили по моей голове. Я орал как резаный, надеясь, что произойдёт чудо и появится какая-нибудь нечистая сила или силы небесные и кто-нибудь избавит меня от этой пытки. Кто бы ни пришёл на помощь, я готов был за это отбить три звонких земных поклона, шесть поклонов, да что там – девять. Даже во всеуслышание назвал бы своего спасителя отцом, родным отцом. А в это время мать (да какая она мать, Ян Юйчжэнь, злая тётка, которую бросил отец!), обернув вокруг пояса кусок бежевого пластика, высоко засучив рукава и нахмурившись, подступала ко мне с бритвой в руке. Какое тут бритьё головы – ясное дело, убийство задумала. И я заверещал:

– A-а, на помощь… спасите… убивают… Ян Юйчжэнь – убийца!..

То ли от того, что мои вопли звучали чрезвычайно неестественно, разъярённая поначалу Ян Юйчжэнь вдруг прыснула от смеха.

– Поросёнок несчастный, как можно быть таким вредным?

В это время я заметил стайку довольных ребятишек, которые с любопытством заглядывали к нам через ворота. Это были Шоуфэн из семьи Яо Седьмого, Пинду из семьи Чэнь Ганя, Пидоу из семьи Лопоухого, а также Фэнъэ из семьи Сун Сыгу… После того, как сбежал отец, я с этими ребятами больше не водился – не потому, что не хотел, пап, а потому, что у меня на это не было времени, Ян Юйчжэнь лишила меня права ходить в школу и сделала малолетним кули, жизнь моя была раз в десять тяжелее, чем у пастушка помещика в старом обществе – это родная мать, что ли? Пап, вы, что ли, подобрали меня на старой печи для обжига кровельной плитки, где девицы оставляют младенцев? Если нет, то как мать может так плохо относиться к собственному сыну? Ладно, пожил и хватит, пусть я умру от руки Ян Юйчжэнь на глазах этих детей! Вот он, ледяной холод бритвы на моей голове, голова моя, головушка, тебе грозит опасность. Я невольно вжал голову в плечи, как испуганная черепаха. Ребята между тем набрались храбрости, как та мышка, что лижет зад кошке, вошли в ворота, пересекли двор и подошли вплотную к дому и, устроившись с обеих сторон у двери, стали с хихиканьем следить за происходящим.

– Вот ведь разревелся, как только не стыдно, – обратилась ко мне Ян Юйчжэнь. – Не боишься, что люди смеяться будут! Фэншоу, Пинду, Пидоу, вы тоже хныкаете, когда вам голову бреют?

– Мы не хныкаем, – заявили Пинду и Пидоу, – с чего бы нам хныкать? Это же так приятно, когда тебе бреют голову.

– Слышал, нет? – подхватила Ян Юйчжэнь, высоко занеся машинку для стрижки. – Даже свирепый тигр не пожирает своих детей, разве мать нанесёт вред сыну…

Мудрейший, как раз в то время, когда я вспоминал горестные обстоятельства своей прошлой жизни, связанные со стрижкой, из внутреннего помещения салона «Мэйли» вышла его хозяйка Фань Чжаося – в белом халате, руки в карманах, похожая на врача-гинеколога. Худая, черноволосая, белокожая, лицо усыпано маленькими красными прыщиками, а запах изо рта напоминает о прелом корме для скота. Я знал об особых отношениях между Фань Чжаося и Лао Ланем. Голову ему всегда брила она. А на бритьё бороды у неё, говорят, уходил целый час. При этом он засыпал и даже похрапывал. А ещё говорят, что, брея бороду, она сидела у него на коленках. Мне очень хотелось рассказать эти истории про Лао Ланя и Фань Чжаося отцу, но он свесил голову и вообще не смотрел на меня.

– Чжаося, всё уже? – Мамаша Пидоу отложила каталог и вопросительно посмотрела на прыщавое, ничего не выражающее лицо девицы. Фань Чжаося подняла руку и бросила взгляд на золотистые часики:

– Ещё минут двадцать.

Пальцы у Фань Чжаося тонкие и длинные, ногти покрашены в зловещий красный цвет. Всех напомаженных женщин с крашеными ногтями мать почитала злыми духами и при встрече посылала им сквозь зубы проклятия, словно испытывала к ним глубокую ненависть. Под её влиянием такие накрашенные женщины производили нехорошее впечатление и на меня, но теперь, мудрейший, отношение у меня иное, я смущаюсь, сердце начинает колотиться, и невольно хочется как можно дольше задержать на них взгляд. Фань Чжаося сняла полотенце со спинки кресла, расправила его, встряхнула пару раз и холодно поинтересовалась:

– Кто первый?

– Сяотун, давай ты, – сказал отец.

– Нет, – возразил я, – ты сначала.

– Побыстрей! – бросила Фань Чжаося.

Взглянув на меня, отец поспешно встал, скрестил руки на груди, будто с осторожностью подошёл и сел на заскрипевшее под ним кресло.

Фань Чжаося опустила его воротник и обернула шею полотенцем. Я видел её лицо в зеркале на стене перед креслом. Она надула губы и нахмурилась как-то по-злодейски. Ниже виднелось лицо отца, эмаль зеркала растрескалась, отражение было нечётким, от этого лицо отца было искривлено и смотрелось отвратительно.

– Как стричься будем? – спросила Фань Чжаося.

– Наголо, – хрипло проговорил отец.

Мамаша Пидоу удивлённо ойкнула, словно только что узнала отца, и пробормотала:

– Да это же…

Отец засопел, выпрямился в кресле, не обращая внимания на её тон и не оборачиваясь.

Фань Чжаося сняла со стены электрическую машинку, нажала на кнопку, и машинка зажужжала. Она пригнула отцу голову и пошла на приступ взлохмаченной копны волос. В один миг через макушку пролегла белая полоса, и спутанная шевелюра стала беспорядочно, как разваливающийся коврик, осыпаться на пол.

Я вспоминаю, как лохмы отца прядь за прядью падают на пол, а перед глазами стоит другая картина: тот самый элегантный мужчина по фамилии Лань – то есть третий дядюшка Лао Ланя (дело в том, что всё, что я далее описываю, соответствует рассказу Лао Ланя) – проводит в сверкающем золотом зале величественной церкви церемонию бракосочетания в европейском стиле с той самой красоткой с чёрной родинкой на губе, да-да, с Чэнь Яояо. На нём чёрный европейский костюм, белоснежная рубашка и чёрный галстук-бабочка на шее. В нагрудный карман воткнут алый цветок. Его невеста в длинном белом платье с длинным шлейфом, который несут двое мальчиков, похожих на ангелочков. Лицо невесты румяное, как персик, глаза сияют, как звёзды, счастье разливается от неё, как вода. Свечи, музыка, свежие цветы, прекрасное вино, атмосфера романтическая дальше некуда. Но за десять минут до этого на ведущей к церкви дороге пуля пробила грудь сидевшего в своём лимузине седовласого старика. Едкий пороховой дым уже проник в вестибюль храма. Опять твои магические штучки, мудрейший? Затем я вижу, как эта девица рыдает на трупе своего отца, и по её лицу текут чёрные полоски от туши. Элегантный мужчина молча стоит рядом, и его лицо ничего не выражает. Потом я вижу, как в шикарном номере отеля эта девица прядь за прядью срезает свои роскошные волосы. В большом зеркале, вделанном в стену, видно её бледное лицо, покрытое морщинами, уголки губ опущены. Когда она срезает волосы, в голове облачком проплывает воспоминание: на каком-то смутном фоне эта красивая девица с этим элегантным мужчиной с удовольствием занимаются любовью, чередуя самые разнообразные и невообразимые позы. Её дышащее страстью лицо обращается в мою сторону. Оно сталкивается с зеркалом, которое разлетается на тысячи осколков. Ещё я вижу, как эта девица, голова которой покрыта простым голубым полотенцем в белый цветочек, в синем одеянии стоит на коленях перед старой монахиней. Ну, как я стою перед тобой на коленях, мудрейший. Эта монахиня принимает её, а ты, мудрейший, до сих пор так и не оставил меня у себя. Хочу спросить тебя, мудрейший, не этот ли элегантный мужчина тайно руководил убийством отца этой красотки? И ещё хочу спросить: из-за чего, в конце концов, у них весь этот сыр-бор? Знаю, ты никогда не мог ответить на мои вопросы, но я высказываю тебе свои сомнения и сразу о них забываю, иначе с головой перенагрузка случится, и это приведёт к проблемам с психикой. Хочу рассказать тебе, мудрейший, что лет десять назад в летний полдень, когда в деревне мясников все завалились кто куда соснуть, я рыскал туда-сюда по главной улице, как умирающий от скуки щенок – там нюхну, здесь прислушаюсь. Подойдя к салону красоты «Мэйли», я приник лицом к стеклу и уставился внутрь. Сначала в глаза бросился ворочающийся на стене туда-сюда электрический вентилятор, а потом парикмахерша Фань Чжаося в большом белом халате, которая сидела на животе Лао Ланя с бритвой в руке. Поначалу я ещё подумал, что она собралась прикончить его, но, присмотревшись, понял, что они этим самым делом занимаются. Руку с бритвой Фань Чжаося держала высоко вверх, боясь поранить лицо Лао Ланя. Широко расставив ноги, она сидела на ручках парикмахерского кресла. Лицо её было искажено страстью. Но она так и не выпускала из рук бритвы, словно хотела этим показать подглядывающим за дверью, что они работой занимаются, а не совокупляются. Я хотел рассказать другим об этой странной картине в салоне, но на улице не было ни души, лишь один чёрный-пречёрный пёс лежал под утуном, высунув язык и тяжело дыша. От ступив на пару шагов, я нашёл кусок кирпича, метнул его что было сил, повернулся и пустился бежать под донёсшийся сзади звон разлетевшегося стекла. Честно говоря, мне очень неприятно рассказывать, мудрейший, про этот ужасно хулиганский поступок, но думаю, что утаить его от тебя было бы нечестно. И хотя раньше меня называли «мальчишка-хлопушка», всё это в прошлом, мои теперешние рассказы – чистая правда.

Колонны праздничного шествия с востока и запада ещё собирались на лужайке. Машина-«свинья», машина-«баран», машина-«осёл», машина-«кролик» – все они, разукрашенные под мёртвые тела животных, идущих на потребу человеческим желудкам, в окружении разномастной толпы расположились на лужайке по заранее определённым местам парадными коробками в ожидании принимающих этот парад важных персон. Только страусы Лао Ланя по-прежнему носились туда-сюда по двору. Двое сцепились за замызганную оранжевую одёжку, словно за деликатес. Мне вспомнилась девица, появившаяся вчера во время грозы, и сердце приятно заныло. Страусы то и дело просовывали длинные шеи в дверь храма, их круглые глазки сверкали от любопытства. Удручённые мальчики и девочки сидели на основании повалившейся стены и составляли яркий контраст с неугомонными страусами. Несколько человек из компании Лао Ланя непрерывно с кем-то созванивались, не выпуская телефоны из рук. А один страус просунул голову и широким клювом клюнул мудрейшего в голову. Недолго думая, я хотел запустить в страуса туфлей, но мудрейший как бы рассеянно поднял руку, и туфля упала на землю. Он широко открыл глаза и с улыбкой во весь рот смотрел на этого страуса, как добрый дедушка смотрит на любимого внука, делающего первые шаги. Под рёв сирены с запада по шоссе нёсся чёрный «Бьюик». Обходя один за другим украшенные машины, он примчался к храму и резко остановился. Из него вышел толстопузый мужчина в двубортном европейском костюме серого цвета, большущем галстуке в красную клетку, с этикетками элитной марки, оставленными для форса на обшлагах рукавов. Но в костюм какой элитной марки он ни был бы упакован, глянув в его большие жёлтые глаза, я тут же узнал ненавистного мне Лао Ланя. Много лет назад, мудрейший, я выстрелил в него сорок один раз подряд; я своими глазами видел, как последним снарядом его разорвало по поясу на две половинки, поэтому я бесследно скрылся и скитался в далёких краях. Впоследствии я слышал, что он не умер и не только остался жив, а достиг большего процветания в бизнесе и стал ещё здоровее. Вслед за Лао Ланем из лимузина выскользнула полная женщина в ярко-красном платье и коричневато-красных туфлях на высоком каблуке, волосы уложены волнами, а огненно-красный клок на макушке напоминает петушиный гребень. На пальцах шесть колец: три из обычного золота, три – из белого. На шее – золотая цепочка и жемчужное ожерелье. Хоть она и разбогатела, я сразу узнал в ней Фань Чжаося, ту самую, что совокуплялась с Лао Ланем, не выпуская из рук острую бритву. Ещё во время своих скитаний по городам и весям я слышал, что они с Лао Ланем поженились. И вот наглядное подтверждение тому, что слух был верный. Выйдя из машины, она широко расставила руки навстречу бросившейся к ней девочке, которая сидела на основании стены. Это была девочка, до последнего боровшаяся со страусом – тому удалось сбросить её, только прижав к земле. Обняв девочку, Фань Чжаося стала беспрестанно целовать её своим большим ртом, как курица клюёт рисовые зёрна, и бормотать нежности. Я смотрел на эту красивую девочку, и в душе боролись противоположные чувства. Вот уж не думал, что этот ублюдок Лао Лань произведёт на свет такого хорошего ребёнка. Ещё эта девочка заставила меня вспомнить про мою сводную сестрёнку Цзяоцзяо, будь она жива, ей исполнилось бы уже пятнадцать лет. Лао Лань ругал на все корки стоящих перед ним навытяжку работников, а когда один из них раскрыл рот, чтобы что-то объяснить, плюнул ему в лицо. Предполагалось, что сегодня на открытии праздника мясоедства его колонна страусов будет исполнять танец, этот номер, несомненно, должен был стать сенсацией и произвести глубокое впечатление на гостей, прибывших с деловым визитом со всей страны, и на многих начальников, и похвалы вместе с заказами должны были посыпаться один за другим, но вот представление ещё не началось, а эти болваны подчинённые всё испортили. Видя, что церемония открытия вот-вот начнётся, Лао Лань, обливаясь потом, пообещал работникам, что, если они не соберут страусов на лужайке, он из них самих страусиные консервы сделает. Работники опрометью бросились загонять страусов, но те то и дело лягались огромными лапами, как бешеные скакуны – копытами, заставив их в страхе отступить. Закатав рукава, Лао Лань самолично бросился их ловить, но с первого же шага наступил на жидкое страусиное дерьмо, поскользнулся и грохнулся на спину. Подчинённые бросились поднимать его, еле сдерживая смех.

– Смешно, да? – ехидно поинтересовался Лао Лань. – Смейтесь, смейтесь, что же вы не смеётесь? – Один с виду самый молодой работник, в конце концов, не выдержал, фыркнул и рассмеялся. Остальные за ним. Лао Лань тоже усмехнулся пару раз, но тут же взревел: – Ещё смеются, мать вашу! Пусть кто хихикнет ещё, враз вылетит с работы! – Все немедленно умолкли. – За ружьём давайте, – приказал Лао Лань, – чтобы ни одна эта тварь пернатая в живых не осталась!

Вечером через три дня после празднования Нового года мы всей семьёй сидели за круглым складным столиком и поджидали Лао Ланя. Того самого Лао Ланя благородного происхождения, чей третий дядюшка прославился на весь свет размерами своего инструмента, того самого Лао Ланя, злейшего врага отца, который сломал отцу палец, а отец откусил ему пол-уха. Того самого изобретателя методов впрыскивания воды под давлением, окуривания серой, отбеливания перекисью водорода, вымачивания в формальдегиде, которого прозвали академиком Ханьлинь в скотоубойном деле, который стал старостой деревни и вывел её жителей на дорогу процветания и слово которого было в деревне законом. Того самого Лао Ланя, который обладал непревзойдённым авторитетом. Того самого Лао Ланя, который научил мать управлять мотоблоком, который совокуплялся в кресле с парикмахершей Фань Чжаося, который собирался перестрелять всех страусов. Того самого Лао Ланя, при мысли о котором у меня сразу становилось муторно на душе, глубокоуважаемый мудрейший.

Сидеть за столом, ломящимся от курятины, утятины и рыбы, когда не можешь ничего съесть, беспомощно смотреть, как от всего этого постепенно расходятся жар и аромат, а есть не разрешается – это, наверное, самая мучительная на свете пытка, от которой расстраиваешься, нервничаешь и злишься. И в самом деле, я когда-то поклялся: если мне будет дана вселенская власть, я всех пожирателей свинины изведу. Но это я сказал в крайнем раздражении после того, как объелся свинины и страшно мучился животом. Люди – скотина ещё та, что и когда они говорят, зависит от обстановки, все это знают и признают, что так оно и есть. Мне тогда стоило лишь подумать о свинине, как тут же резко подступала тошнота и усиливалась боль в животе, что тут странного, раз слова недовольства вылетали без раздумья? Не говоря уже о том, что мне было всего десять лет – неужто вы надеетесь, что десятилетний мальчишка знает цену своим словам, как император, и не позволит изменять уже сказанное? В тот день, когда мы вернулись из салона красоты «Мэйли», мать подала недоеденную утром свинину, я, еле вынося боль в желудке, торжественно заявил матери:

– Свинину я больше не ем, если хоть раз дотронусь до свиного мяса, сам буду свинья!

– Вон как! – издевательски произнесла мать. – Мой сын побрил голову, отказывается от свинины, глядишь, уйдёт из дома и буддийским монахом станет.

– Поживём – увидим, – парировал я, – может, я и впрямь в монахи подамся.

Не прошло и недели, данная матери клятва ещё звучала в ушах, а во мне вновь разгорелось страстное желание свинины. Хотелось не только свинины, хотелось говядины, хотелось курятины, хотелось ослятины, хотелось мяса всех съедобных животных на земле. После обеда мать с отцом принимались за работу. Мать нарезала равными кусочками купленные заранее тушёную говядину в соевом соусе, маринованную свиную печёнку и ветчинные колбаски и складывала на фарфоровое блюдо из цзиндэчжэньского[43] сервиза, взятого на время у семьи Сунь Чаншэна. Отец влажной тряпкой старательно протирал круглый складной столик, тоже заимствованный у Суней.

Жена Сунь Чаншэна приходилась матери двоюродной сестрой, поэтому за посудой, необходимой для этого наспех приготовленного угощения, и утварью нужно было лишь сходить к ним домой. Сунь Чаншэн ничего не сказал, хотя на лице его особой радости не было, а вот лицо двоюродной сестры аж вытянулось, чтобы выказать недовольство пришедшим за вещами отцу с матерью. Ей было около сорока, волосы уже поредели, но она самонадеянно заплетала две косички, которые болтались у неё за спиной, как длинные стручки сушёных бобов, вызывая отвращение. Вынимая из шкафа посуду по составленному матерью списку, она бормотала всё громче и громче:

– Слушай, Юйчжэнь, никто не живёт, как вы, у вас ничего нет в хозяйстве, хотя бы крупногабаритные вещи частично приобрели. Неужто и пары палочек для еды у вас не имеется?

– Ты знаешь нашу ситуацию, – с улыбкой отвечала мать. – Только на дом и старались накопить…

Та царапнула взглядом отца:

– Коли живёшь семьёй, вещами надо обзаводиться, брать в долг вообще неудобно.

– Такая возникла вот необходимость, – объясняла мать. – Хотим наладить отношения, как-никак староста, начальство…

– Не знаю, что уж там думает Лао Лань, стоило ли тратить полдня на то, чтобы потом всё приготовленное съесть самим? – продолжала двоюродная сестра матери. – На месте Лао Ланя я бы к вам домой не пошла. Время-то сейчас какое? Кому нужна твоя стряпня? Хочешь поддержать отношения, возьми да «красный конверт» поднеси.

– Я уж и так трижды Сяотуна посылала, в конце концов, он согласился, так и сказал.

– Это ж надо, совсем стыд потеряла! Что называется, на оконной бумаге носики рисовать, Сяотун – экая величина! – взвилась двоюродная сестра. – Коли зовёшь кого, надо делать чин по чину, не на пустую похлёбку, чтобы курам на смех. Боишься потратиться, так и не зови, а уж ежели зовёшь, денег не жалей. Я ведь твой норов знаю, ходишь и мелочью трясёшь, это называется скупердяйство!

– Люди не горы, сестра, чтобы никогда не меняться… – Лицо матери вспыхнуло, похоже, она уже подрассердилась.

– Боюсь только, что легче сдвинуть горы и реки, чем изменить характер человека! – напирала двоюродная сестра, загоняя мать в угол. Тут даже Сунь Чаншэн не выдержал и рявкнул на жену:

– Будет уже! Ежели язык чешется, об стену поди почеши. Всё равно, что земной поклон отбить и при этом три раза воздух испортить – в тебе больше зла, чем доброго дела получается! Таким, как ты, нужно и посуду одолжить, и родню обидеть.

– Так я им добра желаю! – взвилась та.

– Да я и не в обиде, зятюшка, – поспешила вставить мать. – Я характер сестры знаю. Не будь мы близкие родственники, я бы и не пришла за одолжением; не будь сестра близкой роднёй, тоже бы так не говорила.

Сунь Чаншэн вынул сигарету и протянул отцу.

– Что верно, то верно, – дружелюбно согласился он. – Когда под стрехой стоишь, разве голову не пригнёшь?

Отец не сказал ни да, ни нет, а лишь кивнул.

Я так подробно описал то, как мать одалживала вещи у своей двоюродной сестры, чтобы убить невыносимо тянувшееся время. На цунь меньше стало керосина в лампе с абажуром, большой нагар образовался на свече из бараньего сала, которая осталась с прошлого Нового года, а Лао Лань так и не появился. Отец глянул на мать и осторожно спросил:

– Может, задуем свечу?

– Пусть горит, – равнодушно бросила мать и, согнув средний палец правой руки, прицелилась и щёлкнула по нагару, отлетевшему куда-то в сторону. Свеча на время разгорелась ярче, прибавив света в помещении и заставив сверкать ещё более соблазнительным блеском расставленные на столе блюда из мяса, а больше всего – румяную кожу жареной курицы.

Когда мать разделывала эту жареную курицу, мы с сестрёнкой подбежали к плите и принялись заворожённо следить, как ловко она отрывает кусок за куском. Вот одна ножка очутилась на тарелке, потом другая. Я спросил:

– Мам, а трёхногие куры бывают?

– Кто знает, может, и бывают, – усмехнулась она. – Правда, я таких никогда не видела. Хотя, надеюсь, бывают и четырёхногие, тогда можно было бы дать каждому по ножке, чтобы заморить голодного червячка в ваших животах.

Это была жареная курица от семьи Дун, они использовали местных кур, не тех глупых синтетических (мясо слезает лохмотьями, кости хрупкие, как трухлявое дерево), выращенных на специальном корме, а тех, что нагуляли мясо в поле на травках и насекомых, с крепкими костями, умных и сообразительных. При таком богатстве питательных веществ значительно улучшался и вкус мяса.

– А я вот слышал от Пинду, сына Пин Шаньчуаня, что в семье Дун кур выращивают дома, нелегально, их и при жизни кормят гормонами, и после забоя формальдегидом обрабатывают, – сказал я.

– Какой формальдегид с гормонами? Крестьянские желудки не такие нежные, – сказала мать и, взяв бесформенный ком нащипанного мяса, сунула его в рот Цзяоцзяо.

Цзяоцзяо уже вновь ожила, и её отношения с матерью тоже значительно улучшились. Как только мясо попало в маленький ротик, она принялась жевать с громким чавканьем, не сводя глаз с рук матери. Мать содрала пласт мяса с кожей с куриной спинки и запихнула в рот мне. Я даже не успел прожевать его как следует, а тут же проглотил. Будто не я его проглотил, а оно само проникло ко мне в горло. Цзяоцзяо высунула красный язычок и облизала губы. Мать оторвала ещё одну полоску белой курятины и отправила ей в рот со словами:

– Милые дети, потерпите немного: когда гость поест, всё оставшееся будет ваше.

Цзяоцзяо по-прежнему не сводила глаз с её рук. Тут подал голос отец:

– Ну, хватит, не надо баловать её, маленькие дети должны вести себя прилично, баловство ни к чему.

Отец сделал круг по двору и вернулся:

– Может, и не придёт. Видать, обиду на меня затаил лютую.

– Ну нет, – возразила мать, – раз уж дал согласие, не может не прийти. У Лао Ланя слово с делом не расходится. – Мать повернулась ко мне. – Сяотун, как он сказал?

– Так я же рассказывал сам сто раз, – раздражённо проговорил я. – Он сказал, хорошо, согласен, чтобы вас уважить, согласен.

– Пошлём Сяотуна позвать ещё раз? – предложил отец. – Может, забыл.

– Не стоит, – отрезала мать. – Забыть он вряд ли забудет.

– Но ведь уже остыло всё! – вспылил я. – Подумаешь, какой-то деревенский староста!

Переглянувшись, отец с матерью тихонько рассмеялись.

Нынче этот ублюдок был далеко не простым деревенским старостой. Ходили слухи, что город уже включил нашу деревню мясников в новую зону экономического развития, привлечены большие иностранные инвестиции. Построено немало промышленных предприятий и высотных домов, выкопано огромное искусственное озеро. По озеру курсировали прогулочные кораблики в форме гусей и утят. Берега озера застраивались дачами оригинальной формы и продуманного дизайна, прямо как из сказки. Жившие там мужчины разъезжали на шикарных лимузинах – «Мерседесах», «БМВ», «Бьюиках», «Лексусах» или на худой конец на «Хунци».[44] Тамошние обитательницы разгуливали с дорогущими собаками – пекинскими болонками, пуделями, шарпеями, карликовыми папильонами, а также с огромными и свирепыми, как тигры, псами, что больше смахивали на овцу, а не на собаку. По берегу озера прогуливается белокожая, изящная красавица с двумя тибетскими мастифами на поводке, эта милая «вторая жена» идёт, отклонившись назад, словно скользит на водных лыжах или пашет землю в поле. В этом обществе, мудрейший, те, кто трудится не покладая рук, могут заработать очень немного, а другим и того не заработать, только и могут, что прокормиться, а разбогатеть, стать «денежными мешками» способны лишь наглые и бессовестные люди с чёрной душонкой. Для таких ублюдков, как Лао Лань, и деньги есть, если пожелаешь, и слава, и влияние – скажи, есть ли ещё справедливость в этом мире? – Мудрейший молча усмехнулся. – Я понимаю, такой гнев ничего не стоит, это всё равно что «нищему выражать ненависть бедняка, скрипя зубами», но я на таком уровне и пребываю. Возможно, после того, как я постригусь в монахи и буду три года совершенствоваться в вере, я смогу прийти к покою и миру. Я человек простой, мудрейший, говорю то, что есть, за одно это меня можно взять в ученики. Если мне не удастся достичь прозрения, можешь прогнать меня своим посохом. Ну сам посуди, мудрейший, этот бандит Лао Лань взаправду обзавёлся ружьём производства местных умельцев – так он из него и палить начнёт или храм Утуна, возведённый его предками, превратит в скотобойню, где кровь льётся рекой. Я знаю, на что способен этот человек, ясное дело. Он принял это ружьё с толстым стволом из рук одного из своих приспешников, вечно потного и тяжело дышащего. Это даже не ружьё, а, можно сказать, целая пушка, хоть и выглядит не очень, но оружие грозное. В своё время у моего отца тоже было такое. Изрыгая брань, Лао Лань вращал жёлтыми, как позолоченные шарики, глазами: одет и обут по-европейски, но изъяснялся как натуральный бандит. Прицелившись в сбившихся в кучу страусов, которые, наклонив головы, с любопытством посматривали на него, он яростно нажал на спусковой крючок. Но как раз в этот момент на нос ему упал птичий помёт. Он втянул голову, ствол задрался, из него вылетел сноп пламени – и россыпь дроби ударила по плиткам навеса над воротами храма. Под жуткий грохот за внешней стороной порожка всего в паре шагов от нас посыпались осколки черепицы. Я задрожал от ужаса, изо рта невольно вырвался какой-то нечленораздельный звук. Народ же, мудрейший, по-прежнему и ухом не повёл. Что-то громко тараторивший Лао Лань отшвырнул свою «пушку» на землю, вытер помёт с лица поданным кем-то из подчинённых полотенцем и, задрав голову, уставился в небо, где плыли стаи чёрных туч. В просветах между ними небо казалось тёмно-синим, как чернила. Шумно галдя, с севера на юг пролетела стая сорок с белыми брюшками. Именно они уронили помёт Лао Ланю на нос. Слышно было, как один из его подчинённых сказал:

– Это сорочий помёт, почтенный, сорочий – большое счастье.[45]

– Вот подхалим, мать его, несёт всякую чушь! – взъярился Лао Лань. – Дерьмо это, хоть и сорочье! Заряжай давай, сейчас я всю эту шайку посбиваю! – Один его работник, встав на правое колено и устроив ружьё на поднятом левом, принялся насыпать в ствол порох из лоснящейся пороховницы, сделанной из тыквы-горлянки. – Больше насыпай, полную, мать его! – орал Лао Лань. – У меня нынче день не очень удачный, грохну пару раз, чтобы отогнать невезение.

Прикусив нижнюю губу, работник стальным шомполом утрамбовывал порох. Подошла Фань Чжаося с ребёнком на руках и принялась ругать Лао Ланя:

– Чем ты, чёрт возьми, занимаешься! Цзяоцзяо уже измучилась и всё понапрасну.

Моё сердце затрепетало, сознание исполнилось замысловатым смешением гнева и горечи. Оказывается, они тоже назвали дочку Цзяоцзяо, именем моей сестрёнки. Не знаю, намеренно или нет, с добрым умыслом или худым, передо мной предстало милое личико сестрёнки, искажённое болью перед кончиной. К ним подошёл сотрудник Лао Ланя, миловидный молодой человек, который учтиво, но решительно заявил:

– Управляющий Лань и вы, госпожа, вам не стоит больше тратить здесь время. Нам нужно проследовать туда, где все собрались, чтобы провести представление со страусами. Если мы сможем успешно провести его, то, возможно, получим благоприятные отзывы и даже подготовим эту программу на следующий год.

– Да он, как бандит, разошёлся, – недовольно бросила Фань Чжаося, восхищённо поглядывая на этого молодого человека. Лао Лань вытаращил глаза:

– А что значит, как бандит? Как нынче без этого? Если сюцай[46] восстаёт против установлений, ему и десять лет не преуспеть на экзаменах; а если бандита что-то не устраивает, он пальнёт из пушки – и готово! Ты чего ещё возишься? – рыкнул он на заряжавшего ружьё. – Зарядил, так давай сюда! – Работник, держа оружие обеими руками, осторожно поднёс его Лао Ланю. Тот повернулся к Фань Чжаося: – А ты отойди с Цзяоцзяо подальше и уши ей закрой, не хочу, чтобы ей барабанные перепонки повредило.

– Мать твою, ну ровно пёс, что никак не отучится жрать дерьмо, – пробурчала Фань Чжаося, отступая с Цзяоцзяо в сторону. Эта прелестная девчушка протянула ручонку и звонко выкрикнула:

– Папа, я тоже хочу стрелять из пушки!

Лао Лань поднял ружьё и прицелился в страусов, бормоча:

– Твари пернатые, гады неблагодарные! Раз танцевать не танцуете, отправляйтесь-ка к почтенному Янь-вану!

На уровне его груди вдруг разорвался тёмно-жёлтый огненный шар, раздался жуткий грохот, и поднялось облако чёрного дыма. Куски разорвавшегося ружья разметало во все стороны, долговязый Лао Лань на какой-то миг застыл, потом рухнул навзничь. Фань Чжаося взвизгнула и уронила Цзяоцзяо на землю. Стоявшие вокруг замерли, растерянно переглянулись, а потом ринулись вперёд, словно позабыв другие слова и крича на все лады лишь одно:

– Управляющий Лань! Управляющий Лань!..

Подчинённые подняли Лао Ланя под руки. Весь в крови, лицо чёрное от копоти, он вырывался и раздражённо вопил:

– Мои глаза! Мои глаза! Мои глаза не видят… Эх, третий дядюшка, не видит тебя твой племянник…

Вот уж поистине глубокие чувства питает к своему третьему дядюшке этот ублюдок. И неудивительно, большая половина его предков из рода Лань расстреляна, несколько умерли в последовавшие тяжёлые времена, один лишь третий дядюшка, которого он и в глаза не видел, сиял у него в голове как настоящее божество. Работники засунули его на заднее сиденье «Бьюика». Фань Чжаося с ребёнком на руках села вперёд рядом с водителем. Лимузин, накренившись, выполз на шоссе и под вой сирены рванулся на запад, расстроив ряды группы на ходулях. Один шагавший на ходулях мужчина отпрыгнул на обочину, ходули провалились в жидкую грязь у дороги, и он на глазах у всех повалился на землю. Его вытащили другие артисты на ходулях, которые прыгали по твёрдой поверхности шоссе и протянули ему руку помощи. При этом я вспомнил праздник Середины осени десять лет назад, как мы с сестрёнкой вытаскивали саранчу, вонзавшую хвосты в твёрдую поверхность дороги, чтобы отложить яйца. Мать к тому времени умерла, отца арестовали, и мы с сестрёнкой остались одни. Мы пошли в Наньшань за минами, и, когда в сумерках брели по дороге, на востоке поднималась серебристая луна, а на западе садилось большое красное солнце. Животы подводило от голода, на душе – уныние. Задувал осенний ветерок, по обочинам скорбно шелестели листья посевов на крестьянских полях. Мы с сестрёнкой выкапывали на дороге саранчу, брюшко которой при этом сильно растягивалось. Поджигали немного сухой травы и бросали эту саранчу с растянутым брюшком в огонь. Она выгибалась на огне, и очень скоро чувствовался особый аромат. Тяжки прегрешения мои, мудрейший, я понимаю, что съесть самку саранчи в период кладки яиц – это всё равно что проглотить сотни маленьких саранчат. Но если бы мы не ели саранчу, мы могли бы умереть с голоду. Этот вопрос я не прояснил для себя до сих пор.

Мудрейший глянул на меня одним глазом – взгляд острый, а что он значит, неясно.

Артисты на ходулях из колонны, пришедшей с запада, относились к ресторану Сянманьлоу – на белой униформе и высоких поварских колпаках красовалось название этого ресторана. Ресторан этот, мудрейший, очень старый, может предложить полный набор блюд китайской и маньчжурской кухни. Предок шеф-повара этого ресторана служил старшим поваром во дворце императоров династии Цин, сам он искусен необычайно, но и характерец будь здоров. Одному гонконгскому гранд-отелю не удалось переманить его даже за ежемесячную зарплату в двадцать тысяч гонконгских долларов. Каждый год сюда приезжают группы японцев и тайваньцев, чтобы насладиться всеми блюдами маньчжурской и китайской кухни. Только в этих случаях он сам появляется на кухне, а обычно сидит в зале, попивая улун[47] из чайника красной исинской глины, от чего зубы у него почернели и стали словно лаковые. Артистам на ходулях не повезло, на лужайке ходули вязли в земле, и порядка в колонне совсем не стало. Этой команде из западной части города соответствовала колонна фабрики Лэкоуфу по производству ветчинной колбасы из восточной, человек тридцать, которые держали за красные шнуры огромные красные воздушные шары в виде колбасы. Эти шары обладали немалой подъёмной силой, и казалось, что эти люди ступают на цыпочках и могут в любой момент взлететь в небесную синеву.

Когда мать первый раз послала меня в дом Лао Ланя, чтобы пригласить его к нам, стоял погожий полдень. Снег на улице таял, на недавно, лишь прошлой осенью положенном асфальте стояли лужи, и чёрные полоски виднелись только там, где явно недавно проехал автомобиль. Дорогу у нас в деревне заасфальтировали не за счёт местного бюджета, деньги обеспечил один Лао Лань. Деревенским стало гораздо удобнее добираться по асфальтированной дороге и ещё более широкому шоссе, ведущему в город, соответственно возросла и репутация Лао Ланя.

Я шагал по дороге, названной Лао Ланем улицей Ханьлинь, и смотрел, как капли воды, подобно жемчужинам, стекают по черепице, освещённой солнцем. От этой пронизывающей сознание торопливой капели, от врывающегося в ноздри свежего запаха тающего снега с примесью духа земли на душе было особенно ясно. На снегу в тенистых местах рядом с домами или на покрытых снегом кучах мусора возились и расхаживали куры и собаки, уж не знаю, чем они там занимались. Люди входили и выходили из салона красоты «Мэйли». Из торчащей из-под стрехи дымовой трубы вырывался густой тёмный дым, и стекающая с края трубы сажа пачкала белый снег под крышей. На ступенях своего дома стоял в привычной позе Яо Седьмой, покуривая с печатью глубокой задумчивости на лице. Завидев меня, он махнул рукой, я не хотел обращать на него внимание, но, поколебавшись, когда очутился перед ним, поднял на него глаза, припомнив его оскорбления. Когда отец сбежал, он, бывало, говорил в присутствии каких-то зевак: «Сяотун, вернёшься, скажи матери, пусть сегодня вечером для меня дверь не запирает!» Зеваки загоготали, а я рассерженно бросил в ответ: «Так и эдак восемь поколений твоих предков, Яо Седьмой!» У меня было заготовлено немало грязных ругательств, чтобы в нужное время ответить на его провокации, но я не ожидал, что он приветливо поинтересуется:

– Племяш Сяотун, батюшка твой дома чем занят?

– Так я тебе и сказал, чем мой батюшка дома занят, – холодно проговорил я.

– Ишь, норов какой у паршивца, – крякнул он. – Вернёшься домой, передай отцу, пусть зайдёт ко мне, нужно дело одно обсудить.

– Извини, – отрезал я, – передавать твои слова я не обязан, и отец прийти к тебе не сможет.

– Ну и характерец, – сплюнул тот. – Тоже упрямый, гадёныш.

Оставив позади Яо Седьмого, я свернул в широкий проулок семьи Лань. Этот проулок выходил на мост Ханьлинь через реку Улунхэ, перевалив через который, оказываешься на шоссе, ведущем в уездный город. У ворот дома Лао Ланя стояли два лимузина «Сантана», водители слушали музыку, а собравшиеся вокруг ребятишки то и дело тыкали пальцами в сверкающие детали корпуса. Низ машин был полностью заляпан чёрной грязью. Я понял, что наверняка у Лао Ланя кто-то из чиновных, в такое время, когда едят и пьют, стоя в проулке, можно учуять тянущуюся из дома плотную дымку ароматов. Среди них я чётко различал ароматы различных видов мяса, словно видел каждый из них собственными глазами. Вспомнились наставления матери: «Никогда не заходи, когда в чужом доме едят, иначе людям будет неловко или можно поставить их в неудобное положение». Но я вспомнил также, что пришёл совсем не за тем, чтобы попрошайничать, а чтобы пригласить его на угощение в наш дом. Поэтому я решил всё же ввалиться и выполнить поручение матери.

Я впервые заходил в ворота дома Лао Ланя. Как я и говорил раньше, снаружи его дом не шёл ни в какое сравнение с нашим, но стоило войти во двор, как тут же чувствовались основные отличия. Наш дом смахивал на пирожок из белой муки с начинкой из гнилой кочерыжки, а дом Лао Ланя походил на пирожок из низкосортной муки с начинкой из трёх видов.[48] Эта чёрная корочка делается из низкосортной муки с добавлением различных малых хлебов,[49] питательных и насыщенных, подвергнутых очистке; наша белая корочка только с виду белая, а на самом деле она из дрянной муки с добавлением осветлителя, вредного для здоровья. Такую муку получают из пшеницы, запасённой на случай войны, из-за многолетнего хранения она теряет все питательные качества. Конечно, сравнение наших домов с пирожками хромает, я это понимаю и прошу прощения, мудрейший, но мой культурный уровень невысок, лучшего сравнения не придумал. Стоило мне ступить за ворота, как меня встретили грозным лаем две немецкие овчарки. У каждой красивая конура, на шее позвякивает никелированная цепь. Я инстинктивно прижался к стене, приготовившись отразить нападение. Но эти два надменных пса и глазом не повели в мою сторону, лишь гавкнули пару раз для порядка. Я заметил перед каждым миску с превосходной едой, а также косточку с куском свежего мяса. Хищные звери должны есть сырое мясо, только тогда они могут сохранять свою свирепую натуру, если даже грозного тигра кормить каждый день бататом, пройдёт время, и он превратится в свинью. Эти слова Лао Ланя гуляют по всей деревне. Он сказал также, что «во всём мире собаки жрут дерьмо, а волки едят мясо», данное природой – вещь упрямая, её так просто не изменишь. Эти слова Лао Ланя в деревне тоже все знают.

Из восточной пристройки дома Лао Ланя вышел человек в белой шапочке с коробкой для еды в руках, мы с ним чуть не столкнулись. Я узнал Лао Бая, шеф-повара ресторана собачьего мяса Хуаси, знатного мастера по собачатине, он приходился дальним родственником невестке собакозаводчика Хуан Бяо. Раз Лао Бай вышел из восточной пристройки, значит, там и проходило пиршество; и Лао Лань не мог не присутствовать на банкете в своём доме. Набравшись храбрости, я открыл дверь в пристройку.

Нос вёл меня на сногсшибательный аромат собачатины, и первым, что бросилось в глаза, был большой вращающийся круглый стол и окутанный паром котёл из красной меди. Вокруг стола несколько человек, среди них и Лао Лань, ели и пили от души. Лица блестели, наполовину от пота, наполовину от масла. Кусок за куском они подцепляли палочками из котла истекающую соком собачатину и отправляли в рот, хлюпая от слишком горячего мяса, и тут же заливали его холодным пивом. Первосортное пиво «Циндао» в высоких прозрачных стаканах, золотистое, с янтарным отблеском и вереницей поднимающихся красивых пузырьков. Какая-то толстая тётка с багровым, как аметист, лицом сначала глянула на меня, но ничего не сказала, лишь перестала жевать и стала рассматривать меня, надув щёки.

Лао Лань повернулся ко мне, на миг замер, а потом с сияющим лицом заговорил:

– Ло Сяотун, ты чего явился? – и не дожидаясь ответа, обратился к толстухе: – Пришёл самый голодный ребёнок на свете. – Потом снова перевёл взгляд на меня: – Ло Сяотун, ты вроде говорил, что того, кто накормит тебя досыта мясом, ты можешь назвать родным отцом?

– Да, – подтвердил я, – я действительно так говорил.

– Тогда, сынок, садись за стол, сегодня ты у меня наешься, это целый котёл собачатины от Хуаси, туда добавлено свыше тридцати видов приправ, уверен, что никогда в жизни ты такого не едал.

– Давай, мальчик, – скривила рот толстуха: по произношению явно не из наших мест. Её сосед, по всей видимости, рангом пониже, повторил, как автомат:

– Давай, мальчик.

Я проглотил слюну:

– Это я когда-то давно сказал. Теперь, когда отец вернулся, мне нет нужды называть кого-то другого отцом.

– С чего бы это твой ублюдочный отец вернулся? – удивился Лао Лань.

– Мой отец здесь родился, тут могилы бабки и деда, так почему бы ему не вернуться, – уверенно и смело заступился я за отца.

– Молодец, маленький, а за отца вступаешься, как и положено сыну. Ло Тун – трус порядочный, а его сын – нет. – Лао Лань кивнул и отхлебнул пива. – Ну, говори, зачем пришёл.

– Это не я пришёл, мать прислала. Поручила пригласить тебя, пригласить сегодня вечером к нам на вино.

– Вот так чудеса! – рассмеялся Лао Лань. – Твоя мать – скряга, каких поискать: она и кость, собакой обглоданную, подберёт и домой на суп притащит. И чтобы такая кого-то в дом на вино приглашала?

– Тогда тебе тем более следует пойти, – сказал я.

– Как зовут мальца? – с набитым ртом промямлила толстуха. – A-а, Ло Сяотун. Сколько тебе лет, Ло Сяотун?

– Не знаю, – сказал я.

– Вот как, не знаешь, сколько тебе лет? – продолжала она. – Или нам говорить не хочешь? Ишь, гордец какой, смеет перед старостой деревни и нами так разговаривать! В школу ходишь? В начальную или среднюю?

– Очень надо мне в школу ходить, – с презрением бросил я. – Мы со школой не в ладах.

Толстуха, непонятно почему, расхохоталась аж до слёз. Что мне дело до этой тётки с отвратительными манерами, будь она жена мэра города, или начальника провинции, да будь она сама мэром или начальством покрупнее. И я со всей серьёзностью сказал Лао Ланю:

– Сегодня вечером пожалуйте к нам в дом на вино, не забудьте.

– Хорошо, согласен, вот, в глаза тебе говорю, согласен, – сказал Лао Лань.

На шоссе встретились последние две колонны. С запада двигалась колонна известной кожевенной компании «Мадонна», которая производила разнообразные образцы одежды из кожи. О высококачественной куртке «Мадонна» мечтало немало юношей и девушек, молодых тогда, но стеснённых в средствах. Колонна этой компании со стояла из двадцати юношей и двадцати девушек-моделей. Лето было в самом разгаре, а модели вышагивали в самых разных образцах кожаной одежды этой фирмы. Когда они приблизились к основному месту сбора, старший у них махнул рукой, и модели с обычной человеческой перешли на походку, какой они двигаются на подиуме. У всех мужчин короткая стрижка «ёжиком», лишённые эмоций лица. У женщин волосы окрашены в самые разные оттенки, ничего не выражающие красивые лица, они шли, покачивая бёдрами, в разноцветных мехах, и из-за отсутствия человеческих чувств на лице походили на сборище диковинных зверюшек. Удивительно, как среди этой жары и влажности они, одетые не по сезону, умудрялись не пролить ни капли пота. Я слыхал, мудрейший, есть такая пилюля, «Огненный дракон» называется, съешь – и можно во время студёной третьей «девятки»[50] устраивать прорубь и окунаться в воду, так и сейчас, похоже, имеется некая пилюля «лёд и снег», приняв которую человек может в самую сильную жару «футянь» расхаживать под солнцем в мехах.

С востока подъехала разукрашенная машина фармацевтической группы «Благоденствие». Машина имела форму огромной таблетки с высеченными на ней тремя большими иероглифами в сунском стиле: «Хуажоудань» («Растворитель мяса»). Странно, но у этой знаменитой компании не было почётного эскорта, лишь один разукрашенный автомобиль, издалека он казался большой таблеткой, которая катилась по шоссе сама по себе. Об этом «растворителе мяса» я узнал пять лет назад. В то время я бродяжничал в одном известном городе и на главной улице этого города на столбах фонарей с обеих сторон увидел развевающиеся на ветру рекламные флажки с этим названием. Рекламу «Хуажоудань» я видел также на большой ЖК-панели на самой большой площади города. Креативная идея этой рекламы была чуднóй: если у вас вздулся живот после обильной мясной пищи, примите таблетку «Хуажоудань», и мясо тут же обратится в белый дымок, который выйдет изо рта. А текст рекламы вполне заурядный: съешьте хоть целого быка – одна чудесная таблетка развеет ваши печали. Вот уж точно: писавший эту рекламу – болван, ничего не понимающий в мясе. Ведь связь человека с мясом так непроста, есть ли кто-то, кроме меня в этом мире, кто действительно разбирается во всей её сложности? По мне, так изобретателя этого «Хуажоудань» нужно бы отволочь на лужок, что за мостом Утунцяо – это место расстрелов в восточной части города, и привести приговор в исполнение. Когда наешься мяса, нужно спокойно посидеть, ощутить, как желудок переваривает еду, это должно быть ощущение счастья, а эти деятели придумали какой-то «Хуажоудань». На этом примере можно получить некоторое представление о деградации человечества. Верно я говорю, мудрейший?

Все колонны наконец собрались в назначенном месте на пустыре. На шоссе перед храмом установилось временное затишье. С запада примчался пикап белого цвета, свернул с шоссе перед храмом и остановился под гинкго. Из него выскочили трое рослых мужчин, один из которых в застиранной добела старой армейской форме, по виду уже средних лет, но по-прежнему быстрый, в движениях рук и ног чувствовалось незаурядное владение телом. Я сразу узнал в нём Хуан Бао, телохранителя Лао Ланя, он много общался с нашей семьёй, но так и остался для меня загадочной фигурой. Они вытащили из машины сеть, развернули её, двое натянули и стали приближаться к страусам. Я понял, что для страусов это добром не кончится. Хуан Бао, конечно, прислал Лао Лань, теперь он у него, наверное, главный среди телохранителей. Страусы, не понимая, что к чему, бросились на эту развёрнутую сеть. Головы троих застряли в ячейках. Остальные увидели, что дело плохо, повернулись и бросились бежать. Попавшие в сеть барахтались, издавая хриплые крики. Хуан Бао принёс из машины огромные ножницы, какими пользуются садовники, и отсёк всем троим головы в самом узком месте шеи. Щёлк, щёлк, щёлк – и головы трёх страусов упали на землю за сетью. Безголовые тушки, покачиваясь, пробежали несколько шагов и свалились, удавы длинных шей конвульсивно дёргались и орошали всё вокруг чёрной кровью. Запах крови ворвался в храм. Тут злой рок и настиг Хуан Бао; воистину, как говорится, «на злодея другой злыдень найдётся». Из-за храма появились пятеро в чёрном с суровыми лицами. Один из них, здоровяк в чёрных очках и с сигарой в зубах, был таинственный Старшой Лань. Его подчинённые подскочили к Хуан Бао. молниеносно вытащили из-за пазухи чёрные резиновые дубинки и без лишних слов пустили их в ход. Дубинки опускались на головы, как во что-то вязкое, брызгала кровь, и от всего этого сердце охватила печаль. Ведь этот Хуан Бао в прошлом всё же мой односельчанин.

– Вы кто такие? – кричал Хуан Бао, обхватив голову руками. – С чего людей бьёте? – Между пальцами у него текла кровь. Не говоря ни слова, люди, знай, замахивались и опускали дубинки на головы Хуан Бао и его подручных. Не желая уронить себя на глазах у всех, Хуан Бао кричал: – Ну погодите, паршивцы…

Люди, пошатываясь, выбегали на шоссе – происходящее не соответствовало здравому смыслу, но я видел всё это собственными глазами. Старшóй Лань присел на корточки перед головой одного из страусов и ткнул пальцем в ещё чуть подрагивающие ворсинки. Потом встал, вытер запачканный палец шёлковым платком и подбросил его вверх. Под порывом ветерка платок взмыл в небо, словно огромная белая бабочка, и исчез из моего поля зрения. Старшóй Лань подошёл к воротам храма, постоял немного, снял тёмные очки, словно специально для того, чтобы я смог увидеть его лицо. Я увидел следы прожитых лет, увидел мрачный взгляд глаз. Со стороны площадки донёсся пронзительный рёв, этот звук исторгла большая труба, а потом мужской голос торжественно провозгласил:

– Десятый мясной фестиваль двух частей города, а также церемония закладки первого камня храма бога мяса объявляются открытыми!

В конце концов, озарённый светильниками и свечами нашего дома, громко балагуря, появился Лао Лань в накинутой шинели из драпа цвета хаки, под которой виднелась шерстяная военная форма. Форма была настоящая, на воротнике и плечах оставались следы от петлиц и погон. Шинель старшего комсостава тоже настоящая, с блестящими золотыми пуговицами. Лет десять тому назад шерстяную армейскую форму у нас носили сельские и городские ответственные работники ганьбу, как и в семидесятые годы ношение серых суньятсеновских френчей из лавсана было якобы отличительным признаком ганьбу народных коммун.[51] Лао Лань хоть был ганьбу деревенским, но позволял себе разгуливать в шерстяной военной форме, чтобы все видели – он не простой деревенский ганьбу. В деревне ходили слухи, что Лао Лань побратался с мэром города, и теперь никакой мэр ему не помеха. Наоборот, это деревенскому и городскому начальству, чтобы подняться по служебной лестнице, чтобы разбогатеть, нередко приходилось заискивать перед ним.

Лао Лань вошёл в наш ярко освещённый дом, шевельнул плечами, и шинель упала в руки вплотную следовавшего за ним, с виду бестолкового, а на самом деле очень даже неглупого Хуан Бао. Подхватив шинель, Хуан Бао почтительно встал с ней позади Лао Ланя, как со знаменем. Он приходился двоюродным братом Хуан Бяо, тому самому, который оставил забой скота и стал разводить собак, и, конечно, двоюродным деверем его красавице жене. Он хорошо владел боевыми искусствами, умел обращаться с пикой и палкой, взлетать на карнизы и ходить по стенам, номинально считался командиром роты ополченцев, а на самом деле был телохранителем Лао Ланя.

– Выйди и подожди там, – велел ему Лао Лань.

– Как можно? – засуетилась мать. – Прошу за стол!

Но Хуан Бао мелькнул в дверях и исчез во дворе.

Лао Лань потёр руки, извиняясь:

– Простите, что заставил долго ждать. Ездил в город обсудить кое-какие вопросы, возвращался поздно. Снег, дорога обледенела, быстро ехать опасно.

– У старосты тысячи дел каждый день и всё же смог лично пожаловать, мы чрезвычайно тронуты… – Отец нерешительно топтался у края круглого стола, старательно произнося каждое слово.

– Ло Тун, – делано хохотнул Лао Лань. – Несколько лет не виделись, а ты так здорово изменился!

– Постарел, – отец снял шапку и погладил себя по голой голове. – В волосах полно седины.

– Я не об этом, – сказал Лао Лань. – Стареть все стареют, я о том, что не виделись несколько лет, и ты говорить научился, никакой несдержанности, и излагаешь как по-писаному, ну просто интеллигент!

– Ты шутишь, – отмахнулся отец. – Я за последние несколько лет столько глупостей натворил, через столько невзгод прошёл, понял, что я не прав, и очень прошу у вас прощения…

– Да что ты говоришь такое? – словно бессознательно теребя порванное ухо, снисходительно заявил Лао Лань. – Кто из людей не делает за жизнь глупостей, даже святые и Жёлтый император не исключение.

– Ладно, не будем об этом, садитесь, староста, – любезно засуетилась мать.

Вежливо подождав немного, Лао Лань с отцом всё же уселись на деревянных стульях, которые мать одолжила в доме двоюродной сестры.

– Садитесь, садитесь, – приговаривал Лао Лань. – Все садитесь, Ян Юйчжэнь, не утруждай себя.

– Еда уже остыла, давайте яичницу вам пожарю, – предложила мать.

– Посиди сначала, – сказал Лао Лань. – Когда скажу, тогда и пожаришь.

Лао Лань сидел в самом центре, по бокам на длинных скамейках по порядку сидели я, мать, Цзяоцзяо и отец.

Мать открыла бутылку вина и, одну за другой наполнив стопки, подняла свою:

– Спасибо, староста, что пришёл посидеть в нашу нищую и убогую хижину.

– Как я посмею не прийти, если приглашает сам Ло Сяотун, такой великий человек? – Лао Лань одним глотком осушил свою стопку и продолжал: – Ведь Ло Сяотун великий человек, верно?

– Мы в наш дом никогда не приглашали гостей, – сказал я, – кого-то пригласить – это знак уважения.

– Будет чепуху-то нести, – зыркнул на меня отец и добавил извиняющимся тоном: – Ребёнок мелет что попало, не обращайте внимания.

– Отчего же, неплохо сказано, – ответил Лао Лань. – Мне нравятся честолюбивые дети, по тому, какой он сызмальства, видно, каким он будет, когда вырастет. Ло Сяотуна ждёт безграничное будущее.

Мать положила куриную ножку на стоящую перед Лао Ланем тарелочку со словами:

– He надо превозносить его, староста. Ребёнка хвалить нельзя, в противном случае он не узнает, почём фунт лиха.

Лао Лань переложил эту ножку на тарелочку, стоящую передо мной, а потом взял с подноса ещё одну и положил сидящей рядом с отцом Цзяоцзяо.

– Быстро скажи дяде спасибо, – велел отец.

– Спасибо, дядя, – пролепетала Цзяоцзяо.

– Как её зовут? – спросил Лао Лань у отца.

– Цзяоцзяо, – ответила мать. – Славный ребёнок, очень сообразительный.

Лао Лань наложил на наши с Цзяоцзяо тарелочки много мяса и рыбы с подноса и сказал:

– Ешьте, дети, что хотите, то и ешьте.

– Вы поешьте, – сказала мать. – Не побрезгуйте.

Лао Лань положил в рот и пожевал орешек арахиса:

– Неужели нужно было приходить к вам, чтобы поесть?

– Мы понимаем, – сказала мать, – вы – староста, почётных званий целая куча, большой человек, к вам и в городе, и в провинции на приём записываться надо, наверное, нет ничего в этом мире, чего вы бы не пробовали. Прошу вас, только из доброго расположения.

– Налей мне вина. – И с этими словами Лао Лань подставил ей свою стопку.

– Ой, прошу прощения… – смутилась мать.

– И ему тоже! – указал Лао Лань на стопку перед отцом.

– Ой, виновата… – бормотала мать, наливая вино. – В жизни гостей не приглашала, даже не знаю, как за ними ухаживать.

Лао Лань взял стопку и поднял перед отцом:

– Старина Ло, в присутствии детей о делах прошлых говорить не будем. Если ты отныне ко мне, Лао Ланю, со всем уважением, то вот за это давай и выпьем!

Отец взял стопку, руки у него тряслись:

– Я, как говорится, петух ощипанный, рыба без чешуи, ничуть лучше не стал.

– Да ладно тебе. – Лао Лань брякнул стопку на стол и, не глядя отцу в лицо, проговорил: – Я знаю, кто ты есть, ты – Ло Тун!

Под бравурную музыку несколько тысяч упитанных мясных голубей, хлопая крыльями, взмыли в июльское небо. Следом взлетели тысячи разноцветных воздушных шариков. Пролетая над храмом, голуби уронили с десяток серых перьев, которые смешались с окровавленными перьями страусов. Уцелевшие страусы сбились под большим деревом, словно под прикрытием. Тушки трёх убитых Хуан Бао перед храмом являли собой ужасное зрелище. Стоя перед воротами храма и глядя в небо на воздушные шарики, которых ветром несло на юг, Старшой Лань сокрушённо вздохнул. Откуда-то из-за храма показалась старая буддистская монахиня – румяное лицо, седые волосы, которую поддерживали под руки две молодые монашки. Она остановилась перед Старшим Ланем и с достоинством спросила:

– Вы звали меня, старуху, жертвователь, какие будут распоряжения?

Тот прижал к груди кулак под ладонью в «малом приветствии» и склонился в глубоком поклоне:

– Почтенная наставница, жена моя Шэнь Яояо временно пребывает в вашем монастыре, простите, что затруднил вас заботой о ней.

– Мадам Яояо уже приняла постриг, жертвователь, теперь её имя – Хуэймин, надеюсь, вы не станете нарушать её непритязательное бытие, это и её пожелание, она поручила мне передать его вам. Через три месяца ей ещё нужно будет передать вам нечто важное, прошу вас в назначенное время прибыть сюда. – С этими словами старая монахиня откланялась. Вынув какую-то купюру. Старшой Лань обратился к ней:

– Почтенная наставница, я знаю, что вашей обители немало лет и она обветшала, хочу пожертвовать некоторую сумму на её ремонт, надеюсь, что наставница снисходительно её примет.

Монахиня уважительно сложила ладони перед грудью:

– Ваши подношения так великодушны, почтенный жертвователь, ваши заслуги и добродетели неизмеримы, да пошлёт вам бодхисатва счастья и долгих лет в добром здравии!

Старшóй Лань передал купюру одной из молодых монашек позади наставницы, та, широко улыбаясь, приняла её, но, когда она опустила глаза на номинал, её брови удивлённо взлетели. Большие круглые глаза, розовые щёки, алые губы и белые зубы, синеватая кожа на бритой голове, от неё исходил аромат молодости. У второй молодой монашки, стоявшей позади старухи, губы полные, брови чёрные, как лак, кожа гладкая, как нефрит. Как жаль, такие девушки – и монахини! Я понимаю, мудрейший, допускать подобные мысли – первостатейная пошлятина, но ведь я должен высказывать, что у меня на душе, иначе мои грехи станут ещё тяжелее, верно? Мудрейший лишь молча кивнул. На празднике разворачивалось действие пятое: начиналось групповое представление – на главной площадке снова оглушительно грянули большие трубы – часть первая: ритуальные танцы фениксов, пляски ста зверей. Со стороны главной площадки донёсся шум, который тут же затих. Трубы наигрывали простые старинные мотивчики, заставлявшие размышлять о далёком прошлом. Я заметил, что Старшóй Лань чуть ли не с одержимостью не спускает глаз с силуэтов трёх монахинь. Серые монашеские рясы, белоснежные воротнички, бледность бритых голов, отрадно посмотреть. В небе над главной площадкой закружились цветастые фениксы, создавая возвышенную и загадочную атмосферу. Я давно уже слышал, что этот мясной праздник проводится в десятый раз, поэтому он должен быть исключительно торжественным, и на церемонии открытия ожидается блестящее представление. Эта пара фениксов с длинными развевающимися хвостами, изготовленные и представляемые искусными мастерами своего дела, наверное, были очень яркой деталью. Что касается плясок ста зверей, думаю, имеется в виду смешанное представление настоящих зверей и ненастоящих. В обеих частях было полно всяких зверей, не было разве только цилиня,[52] и самых разных птиц, кроме феникса. Ещё я знал, что в танце должна была показать своё мастерство великолепная группа верблюдов Лао Ланя. Но эти верблюды перестали слушаться, такая жалость.

От комплиментов Лао Ланя я просто сиял, это был полный восторг, казалось даже, что я стал больше, в один миг оказался на равной ноге со взрослыми. И поэтому, когда они в очередной раз наполняли стопки, я вылил воду из стоявшей передо мной белой чашки и тоже протянул матери:

– Налей мне немного.

– Как, ты тоже хочешь вина? – удивилась она.

– Не надо учиться дурным привычкам, малыш, – сказал отец.

– У меня настроение хорошее, давно уже такого не было, – сказал я. – Но я вижу, что и у вас оно прекрасное, вот, чтобы отметить наше хорошее настроение, и хочу немного выпить.

У Лао Ланя заблестели глаза:

– Чудесно, племяш Сяотун. Резонно сказано и логично. Сказавший такие слова независимо от возраста, несомненно, имеет право выпить. Иди сюда, я тебе налью.

– Не надо подбивать его, брат Лань, – возразила мать. – Он ещё за свои поступки не отвечает.

– Дай сюда бутылку, – попросил Лао Лань. – По своему опыту могу сказать, что в мире есть два типа людей, которых нельзя обижать. Первый – это хулиганы и бродяги, в общем, люмпен-пролетариат. Из тех, что где стоят, там и спать ложатся, сам наелся – вся семья накормлена. С ними не смеют мериться силами те, у кого есть семья и своё дело, пустившие корни и имеющие потомство, облечённые властью и пользующиеся положением. А есть ещё дети – неказистые, в соплях, грязные, которых пинают, как паршивых собачонок. У таких детей гораздо больше возможностей стать бандитами, разбойниками, большими чиновниками, чем у вежливых и симпатичных, опрятно одетых детей. – И Лао Лань налил мне в чашку вина: – Давай, Ло Сяотун, господин Ло, Лао Лань пьёт за вас!

Я гордо поднял чашку, чокнулся со стопкой в руке Лао Ланя – керамика и стекло издали разные звуки, так восхитительно мелодично. Лао Лань опрокинул стопку и заявил:

– Сначала пьют в честь кого-то! – Потом перевернул стопку, показывая, что всё честно. – Я выпил до дна, давайте и вы, – добавил он.

Ещё не коснувшись вина, губы ощутили резкий, острый, бьющий в нос дух. Ощущение было не из приятных, но я в крайнем возбуждении отпил большой глоток. Во рту всё будто вспыхнуло огнём, который покатился по горлу в желудок, обжигая всё на своём пути. Мать выхватила у меня чашку:

– Хватит, попробовал и довольно, ещё выпьешь, когда вырастешь.

– Нет, я хочу пить. – И я протянул руку за чашкой.

Отец с тревогой смотрел на меня, но виду не подал. Лао Лань взял чашку и плеснул из неё в свою стопку со словами:

– В своё время, почтенный племянник, будешь действовать с размахом, присущим мужчине. Отлил вот от тебя, остальное можешь выпить.

Его стопка ещё раз звонко чокнулась с моей чашкой, и мы оба выпили.

Мне хорошо, говорю я им, я чувствую себя очень хорошо, никогда ещё так хорошо себя не чувствовал. Казалось, я плыву, не парю в воздухе под ветром, как куриное пёрышко, а меня несёт водой, я плыву по реке этаким круглым арбузом… Мой взгляд вдруг привлекли измазанные жиром маленькие ручки Цзяоцзяо. Мне пришло в голову, что пока мы, взрослые, выпивали и провозглашали тосты, про эту прозрачную, как хрусталь, прелестную девчушку все забыли. Но таких смышлёных девочек, как моя сестрёнка, поискать, такая же смышлёная, как её старший брат Сяотун. Пока взрослые были заняты своим делом, она в соответствии с древней заповедью «сам берись за дело, чтобы обеспечить себя едой и одеждой», безо всяких палочек – к чему эти неудобные штуки – руками раз за разом исподтишка проводила налёты на блюда с мясом, рыбой и другими вкусностями. Все руки в масле, щёки тоже. Когда я устремил на неё взор, она улыбнулась совершенно очаровательной улыбкой. В душе у меня разлилось безграничное тепло, так приятно покалывает, когда каждую зиму опускаешь в горячую воду отмороженные ноги. Я достал из консервной банки с анчоусами самую красивую рыбку, свесился через круглый стол, поднёс её к лицу сестрёнки и скомандовал: «Открой рот!» Она задрала голову, послушно открыла рот и проглотила маленькую рыбку, как котёнок.

– Ешь досыта, сестрёнка, – сказал я. – Поднебесная наша, мы уже из трясины бедствий выкарабкались.

– Вот ведь ребёнок, опьянел уже, – смущённо проговорила мать, глядя на Лао Ланя.

– Ничего не опьянел, – запротестовал я. – Правда, не опьянел.

– Уксус есть? – услышал я голос Лао Ланя, он говорил как-то в нос. – Налей ему немного. А ещё лучше – супа с карасём.

– Где я возьму супа с карасём? – беспомощно проговорила мать. – Даже уксуса нет. Пусть выпьет холодной воды и спать ложится.

– Ну разве так можно? – Подняв руки, Лао Лань хлопнул в ладоши, и перед нами предстал Хуан Бао, про которого мы забыли. Он двигался, как леопард, широкими шагами, упругой походкой и появился почти бесшумно. Если бы не прозрачный холодный воздух, ворвавшийся в дом, когда он открыл дверь, можно было бы подумать, что он с неба свалился или выскочил из-под земли. Уставившись проницательным взглядом в рот Лао Ланя, он ждал его приказаний.

– Сходи-ка принеси плошку супа с карасём, – негромко, но очень властно проговорил Лао Лань, – и поскорее, а ещё пусть сварят пару цзиней пельменей с акульим мясом. Сначала суп, пельмени потом.

Хуан Бао хмыкнул в ответ и исчез так же внезапно, как и появился. Пока он открывал и закрывал дверь, в дом ворвался морозный воздух этого вечера третьего января тысяча девятьсот девяносто первого года и принёс с собой дух покрытой льдом и снегом земли и дыхание усеянного звёздами неба, заставив меня почувствовать непостижимую торжественность и обязательность исполнения приказов в жизни взрослых.

– Ну куда это годится, – виновато проговорила мать. – Ведь это мы пригласили вас на угощение, а тут вы вводите себя в расходы!

Лао Лань улыбнулся открытой улыбкой:

– Эх, Ян Юйчжэнь, как же ты ещё не поняла? Ведь я пользуюсь этим случаем, чтобы поугодничать перед твоим сыном и дочкой, нам всем уже скоро за сорок, а если прыгнуть вперёд на несколько лет, мир будет принадлежать им, пройдёт десяток лет, и они будут проявлять свои способности.

Отец налил стопку и торжественно заявил:

– Лао Лань, в прошлом я с тобой не соглашался, а теперь согласен, ты меня превзошёл. Отныне буду следовать твоему примеру.

– Мы с тобой, – Лао Лань указал пальцем на отца, потом на себя, – мы с тобой два сапога пара.

В этот незабываемый вечер родители с Лао Ланем вина выпили немало и изменились в лице: лицо Лао Ланя всё больше желтело, отец бледнел, а лицо матери раскраснелось.

С наступлением сумерек восточная и западная колонны разошлись, на лугу и на шоссе остались бесчисленные банки из-под напитков и сломанные флажки, а также множество бумажных цветов и мешков с навозом животных. Под руководством нескольких бригадиров с громкоговорителями несколько десятков рабочих в жёлтых безрукавках суетливо наводили порядок. А в это же время на площадку торопливо заезжали мотоблоки, трёхколёсные пикапы, конные повозки, которые везли мангалы, электродуховки, электрофритюрницы и другие приспособления для готовки. Тут было определено место для ночного торжка с приготовлением и продажей самых различных мясных блюд во время праздника, чтобы не загрязнять окружающую среду в городе. Не уехали похожие на парочку каких-то гигантских существ передвижные генераторы, они будут подавать на ночной торжок электричество. Сегодня вечером здесь будет царить оживление. Я тут уже целый день рассказываю, столько всего необычного насмотрелся, сил больше нет, и, хотя продержался на умятых вчера вечером нескольких чашках чудесной рисовой каши дольше, чем на обычной еде, каша остаётся кашей, и с того времени, когда солнце стало клониться к закату, в животе заурчало, и меня охватило чувство голода. Я тайком покосился на мудрейшего в надежде, что он осознаёт, как быстро летит время, и поведёт меня в маленькое помещение за храмом, чтобы отдохнуть и перекусить. Возможно, там я снова встречу вчерашнюю таинственную женщину, которая щедро распахнёт свои широкие одежды и своим великолепным молоком напитает мою плоть, а ещё больше – душу. Но глаза мудрейшего были прикрыты, чёрные волоски в ушах и глазах подрагивали, и это говорило о том, что он сосредоточивается, чтобы слушать дальше моё повествование.

В тот незабываемый вечер, после того, как были съедены суп из карася и пельмени с акульим мясом, сонная сестрёнка начала хныкать, Лао Лань тоже встал и стал прощаться. Спешно поднялись и отец с матерью – отец с Цзяоцзяо на руках. Привычно, но неуклюже он шлёпал её по попе, провожая таким образом незаурядного человека нашей деревни.

В нужный момент в доме появился Хуан Бяо и накинул на плечи Лао Ланя шинель. Потом легко скользнул к двери и открыл её, подготовив Лао Ланю выход. Но тот. похоже, уходить не торопился, было впечатление, что ему нужно ещё что-то обговорить с родителями. Он повернулся в сторону отца, опустив голову, всмотрелся в личико сестрёнки у него на плече и тяжело вздохнул:

– Ну просто копия…

От этой его похвалы с неясным смыслом у всех на сердце сделалось тяжело. Мать от неловкости закашлялась, отец крутил головой, пытаясь взглянуть в лицо Цзяоцзяо и невнятно бормоча:

– Цзяоцзяо, скажи «дядя», скажи «дядя»…

Лао Лань достал из кармана шинели красный конверт и сунул между Цзяоцзяо и отцом:

– Первый раз встретились. Вот, на счастье.

Отец торопливо вынул этот толстый конверт и запротестовал:

– Не пойдёт, Лао Лань, никуда не годится!

– Почему не годится? – возразил Лао Лань. – Это же не тебе, а ребёнку.

– Да кому угодно не годится… – с жалким видом мямлил отец.

Лао Лань достал из кармана ещё один красный конверт, передал прямо мне и лукаво подмигнул:

– Мы с тобой старые друзья, как ты, уважишь меня?

Я без колебаний протянул руку и взял конверт.

– Сяотун… – горестно воскликнула мать.

– Я понимаю ваши чувства. – Лао Лань засунул руки в рукава шинели и торжественно продолжал: – Но хочу сказать вам, что деньги – пресволочнейшая штуковина, с ними не рождаются и в могилу их с собой не заберёшь.

Слова Лао Ланя легли свинцовой тяжестью. По застывшим лицам отца и матери было видно, что они не в себе, что они будто не понимают скрытого смысла этих слов.

– Не надо думать лишь о том, чтобы заработать, Ян Юйчжэнь, – строго обратился к матери Лао Лань, стоя у двери. – Детям нужно учиться.

Красный конверт был у меня в руках, такой же у отца с Цзяоцзяо, по сути дела мы уже приняли их, и у нас не было сил отказаться. Так, в смятенных чувствах мы и проводили Лао Ланя до двери. Благодаря свету ламп и свечей, вырывавшемуся изнутри во двор, я ясно видел материн мотоблок и миномёт, который я так и не успел отнести домой и спрятать. Покрытый брезентом цвета хаки, ствол миномёта походил на исполненного железной решимости бойца в камуфляже, который лежит в траве и ждёт команды вышестоящего офицера. Я вспомнил, как пару дней назад поклялся разнести из миномёта дом Лао Ланя, и меня тут же охватил страх. Откуда только могла возникнуть такая дикая мысль? Человек-то Лао Лань совсем не плохой, мне даже стоит почитать его, как у меня могла возникнуть такая ненависть к нему? Чем больше я размышлял, тем больше запутывался, поэтому бросил это дело. Вполне возможно, это мне всего лишь плохой сон приснился, сон, сон, сон, это он, мать вон рассказывала, как она избавлялась от дурных снов, так и мне от моего нужно избавиться. Завтра, нет, через некоторое время после ухода Лао Ланя, перетащу его в хранилище, «пики и мечи в арсенал, коней отпустить на южные горы», отныне мир в Поднебесной.

Лао Лань ходит очень быстро. Казалось, при ходьбе он покачивается, но ходит действительно быстро. Вполне возможно также, что это не он покачивается, а я сам шагаю нетвёрдо. Я первый раз в жизни выпил вина и впервые получил право сидеть за столом наравне со взрослыми, а ещё я впервые сидел как с равным не с кем-нибудь, а с не похожим на других господином Лао Ланем, и действительно был очень горд. Мне казалось, что я стал вхож в мир взрослых, отбросив Фэншоу, Пидоу и других раньше презиравших меня дурачков далеко за порог детских лет.

Хуан Бяо уже распахнул ворота нашего дома, его бдительность, упругий шаг, проворные чёткие движения наполняли меня бесконечным восхищением. Этим долгим вечером, пока мы, усевшись в доме вокруг печки, пили вино, он стоял за дверью на холодном ветру, на ещё не полностью растаявшем снегу, нервы натянуты, как тетива на луке перед выстрелом, глаза всё видят, уши всё слышат, оберегал от нападения лихих людей, от вторжения диких зверей, защищал безопасность Лао Ланя, даже мы, распивавшие вино вместе с Лао Ланем, были под его протекцией. Такому самопожертвованию нам стоит поучиться. Он не только выполнял обязанности охранника, но и держал ухо востро, откладывал свои мысли в сторону, ни на секунду не расслаблялся, чтобы не пропустить хлопок ладоней Лао Ланя. Как только раздавался этот хлопок, он бесшумно, как призрак, появлялся рядом с Лао Ланем, получал от него задание и тут же молниеносно, без всяких скидок и обсуждения того, сколько это будет стоить, решительно и во всей полноте отправлялся последовательно осуществлять распоряжение. Например, если Лао Лань пожелал супа с карасём, при таких обстоятельствах, к которым он был абсолютно не готов, он всего через полчаса поставил этот суп на наш круглый стол. Словно этот суп уже стоял на огне где-то недалеко, и ему оставалось лишь принести его. Когда суп принесли к нам в дом, он был ещё горячий, от него шёл пар, и, если не подождать, можно было обжечь рот и язык. Поставив суп на стол, он повернулся и ушёл, и суп с карасём ещё остыть не успел, как он уже явился с пельменями с акульим мясом. Конечно, они тоже были горячие, словно их только что выловили из кипятка. Для меня всё это было непостижимо, представить невозможно, с моим опытом это было вообще необъяснимо. Просто «большая перевозка» обезьяной из сказки.[53] Пельмени он внёс с невозмутимым лицом, руки не дрожали, дышал он ровно, не запыхался, словно их готовили где-то в двух шагах от нашего круглого стола. Поставив пельмени, он тут же удалился, внезапно вошёл и внезапно исчез, словно умелый мастер-невидимка. В ту пору меня охватывали раздумья: вот если постараться, то, наверное, можно стать таким, как Лао Лань, но таким, как Хуан Бяо, не стать, как ни старайся. Хуан Бяо – прирождённый императорский телохранитель, если бы время обратить вспять на пару сотен лет, он точно был бы дворцовым охранником императора великой династии Цин с широким мечом дао за поясом, настоящий мастер для дворцовых покоев, жаль вот родился не вовремя. Само его существование пробуждало во мне ощущение древности, заставляло вспомнить все эти минувшие времена, а также слепо верить в исторические сказания и легенды.

Стоя у ворот, мы увидели двух рослых гнедых коней, привязанных на улице к электрическому столбу. Тускло светила половинка луны, ярко сияли усыпавшие всё небо звёзды. Крохотные звёздочки отражались от конских крупов, конские глаза сверкали, как лучистый жемчуг. Глядя на их громадные силуэты, я хоть до конца не мог уразуметь, откуда у них такая внушительная осанка, но уже чувствовал, что это лошади непростые, а раз непростые, значит, небесные скакуны. Кровь забурлила в жилах, в сильном душевном волнении хотелось рвануться вперёд, вскарабкаться по лошадиной шее в седло, но туда с помощью Хуан Бяо уже уселся Лао Лань, а Хуан Бяо птицей взлетел в другое. Один за другим, неся на себе двух незаурядных людей, они проследовали по улице Ханьлинь, сначала рысью, потом во весь опор, как два сверкающих метеора, и через мгновение скрылись с глаз, лишь в ушах всё ещё стоял звонкий цокот копыт.

Какое замечательное, какое захватывающее зрелище! Этот вечер стал вечером ни с чем не сравнимых чудес, вечером, о котором я мог без конца вспоминать в любую пору своей жизни. С годами всё более отчётливо проявлялось огромное значение этого вечера для нашей семьи. Мы стояли там ошеломлённые, словно деревья, застывшие под впечатлением от великолепия золотой осени.

По лицу скользнул северный ветерок, но выпитое вино сыграло свою роль, от бурлившей под кожей крови было жарко, и я чувствовал себя вполне комфортно. А родители, интересно, тоже чувствовали себя вполне комфортно? Тогда мне это было неизвестно, но потом я узнал. Потом я узнал, что мать относится к тем, кого после выпивки бросает в жар, зимой, например, она могла пить, потеть и сбрасывать с себя одежду: верхнюю одежду скинет, свитер, после свитера и нижнюю рубашку, и всё. Отец, как мне потом стало известно, принадлежал к тем, кого после выпивки знобит. Чем больше он пил, тем больше съёживался, тем больше бледнел, как оконная бумага, как только что побелённая известью стена. Я видел, как у него на лице выступали мелкие пупырышки, как у курицы, когда её ощиплют. Мне даже было слышно, как у него стучат зубы. У отца, если выпьет как следует, начинался озноб, как при малярии. Мать, поднабравшись, и в холодину «третьей девятидневки» могла пропотеть насквозь, отец же, выпив порядочно, мог даже в три самые жаркие декады шестого месяца дрожать без остановки, как осенняя цикада при последнем издыхании, когда на верхушке ивы, растерявшей все жёлтые листья, выпадает первый иней. Из этого можно сделать вывод, что когда после очень важного для нашей семьи вечернего пиршества мы вышли на улицу проводить Лао Ланя и Хуан Бяо, от прикосновения северного ветерка мать могла чувствовать себя вполне комфортно, в то время как отец от этого почувствовал, будто его ковырнули перочинным ножиком, будто хлестнули смоченной в солёной воде плетью. Как себя чувствовала сестрёнка, я не знаю, она ведь вина не пила.

Неожиданно солнце совсем закатилось, и всё вокруг погрузилось в темноту. А на площади по ту сторону дороги разливается море огней. Один за другим подъезжают шикарные лимузины, мерцают фары, поют клаксоны, богатеи понаехали. Из машин выходят модные девицы и респектабельные господа. По большей части они одеты для отдыха, одежда с виду простая, но известных и дорогих брендов. Рассказываю я о делах прошлых лет, но всё происходившее лежит передо мной, как на ладони. От блеска разрывающихся в небе фейерверков в храме становится светло как днём. Лицо мудрейшего будто покрывается слоем золота, и мне кажется, что он уже превратился в окрашенную золотой краской мумию. В небе беспрестанно расцветают фейерверки, раскатывается гром хлопушек. При каждом фейерверке задравшие в небо головы ахают. Подобно фейерверкам, мудрейший.

Прекрасные моменты длятся лишь миг, а мучительные растягиваются во времени. Но это лишь одна сторона дела, другая заключается в том, что моменты очарования беспредельны, потому что они раз за разом возникают в памяти пережившего их, к тому же память их постоянно приукрашивает, они становятся богаче, насыщеннее, разнообразнее, превращаются в заколдованный лабиринт, очутившись в котором трудно найти выход. Из-за боли от мучительных моментов переживший их бежит от них, как от заразы, даже если это встреча по невнимательности, изо всех сил думает о том, как уклониться от неё, а если это не получается, старается максимально разбавить её, упростить, забыть, чтобы она превратилась в смутную дымку, которую можно разогнать одним дуновением. Таким образом, я нашёл обоснование своим самозабвенным описаниям того вечера. Мне не хочется идти дальше.

Мне не надо усыпанного звёздами неба, не надо дуновения северного ветерка, улицы Ханьлинь в звёздном свете, тем более не надо прелестного аромата, оставленного в воздухе призрачными скакунами Лао Ланя и Хуан Бяо. Я стою у ворот нашего дома, а душа моя уже умчалась вслед за ними. Не потяни меня за руку мать, я стоял бы на улице до света. Я нередко слышал рассказы о том, как душа покидает тело, и поначалу считал, что это предрассудок, болтовня, но, когда после пиршества умчались скакуны, пережил это ощущение совершенно отчётливо. Я выскользнул из тела, словно цыплёнок, разбивший скорлупу яйца. Мягкий, лёгкий, как пух, земное притяжение почти не действовало. Стоило кончикам ног коснуться земли, я подскакивал, как мячик. В глазах моего нового «я» северный ветер имел форму, он струился в воздухе, как поток воды, я мог легко улечься на него, перемещаться, опираясь на него, полниться уверенностью и спокойствием и делать, что захочется. Пару раз я явно должен был налететь на большое дерево, но, повинуясь моей мысли, ветер вознёс меня высоко вверх, а ещё не раз я, казалось, не мог избежать прямого столкновения со стеной, но стоило подумать, как тело сжалось до полупрозрачного листа бумаги и проскользнуло через почти невидимую невооружённым глазом щёлку…

Мать насильно затащила меня в дом, закрываемые ворота звонко лязгнули, и душа нехотя вернулась туда, откуда вылетела. Без всякого преувеличения скажу, что, когда она возвращалась, голова похолодела, было такое ощущение, что после того, как основательно промёрз на улице, залезаешь под тёплое одеяло, это ещё одно подтверждение существования души.

Отец уже уложил заснувшую Цзяоцзяо на кан, потом передал матери тот красный конверт. Мать открыла его, там показалась пачка сотенных купюр. Подсчитала – десять. На лице её выразилась паника. Она глянула на отца, послюнявила палец и пересчитала деньги ещё раз. Да, десять банкнот, тысяча юаней.

– Слишком большой подарок для первой встречи, – сказала она, глядя на отца, – как мы можем принять его?

– Ещё ведь у Сяотуна есть, – сказал отец.

– Давай сюда, – будто задыхаясь, проговорила мать.

Я неохотно передал ей красный конверт. Она тоже сначала прикинула, сколько там, потом снова послюнявила палец и аккуратно пересчитала. Тоже десять стоюаневых банкнот, тысяча юаней.

Для тех лет две тысячи юаней – большущие деньги. Поэтому мать сразу вспомнила про две тысячи, которые дала взаймы Шэнь Гану и которые, по всей видимости, не суждено вернуть, и её охватило негодование. В то время меньше чем за семьсот-восемьсот юаней можно было купить вола для пахоты плугом, а на тысячу – мула, чтобы запрягать в большую телегу. То есть денег, подаренных Лао Ланем нам с сестрёнкой при знакомстве, хватит на двух больших мулов. Во время земельной реформы, если в семье было два мула, наверняка зачисляли в помещики, а станешь помещиком, что называется, пришла беда – отворяй ворота.

– Ну и что в этом хорошего? – мать нахмурила брови, бормоча, как древняя старуха. Протянутые вперёд руки застыли, и она чуть сгорбилась, будто держала в руках не две пачки денег, а два увесистых камня.

– Нет, так верни, – сказал отец.

– Как это «верни»? – раздражённо парировала мать. – Ты пойдёшь возвращать?

– Пусть Сяотун идёт, – откликнулся отец. – Ребёнка совесть мучить не будет, да и осуждать никто не будет…

– У детей тоже совесть есть, – ответила мать.

– Ну, решай сама, я возражать не буду.

– Придётся временно оставить, – в голосе матери звучала неловкость. – Это мы, называется, человека в гости приглашали? Суп с карасями нам сварили, пельмени с акульим мясом приготовили, да ещё столько подарков надарили.

– Это говорит о том, что ты искренне хочешь наладить со мной отношения, – сказал отец.

– На самом деле этот человек совсем не такой мелочный, как ты думаешь, – продолжала мать. – Когда тебя не было, он много помогал нам. Мотоблок продал по цене металлолома; землю под строительство дома утвердил без каких-либо подношений. Сколько людей с подарками обращались и не получили сносного участка. Не будь его, мы бы и дом не сумели построить.

– За всё мне отдуваться, – вздохнул отец. – Теперь у него в лакеях походить придётся. Он сделал подарок, теперь наш черёд его одаривать.

– Эти деньги транжирить нельзя, надо их первым делом в банк положить, – размышляла мать. – Через несколько лет Сяотуну и Цзяоцзяо учиться надо будет.

Вспыхивали фейерверки, разделяя всё вокруг на яркий блеск и темноту. Я был чуть испуган, словно оказался на границе жизни и смерти и озирался на мир тьмы и света. В этих пределах кратковременного блеска я увидел многократно возникающего Старшóго Ланя, который снова встретился со старой монахиней перед храмом. Монахиня передала ему пелёнки со словами:

– Благодетель, связи Хуэймин с мирским ясно видны, разбирайся сам.

Фейерверк погас, всё перед глазами погрузилось во мрак. Послышался плач младенца. В блеске нового фейерверка я увидел личико этого младенца, широко разевающего рот в плаче, а потом снова заметил вроде бы полную безразличия физиономию Старшóго Ланя. Стало ясно, что в душе у него бушуют эмоции, потому что в глазах у него поблёскивало что-то влажное.

В небо взлетел ещё один фейерверк, сначала вращались четыре красных кольца, затем кольца чудесным образом превратились в Четыре Больших иероглифа красного цвета – «великий покой в Поднебесной». Иероглифы моментально рассыпались в десятки зелёных метеоров с длинными хвостами, исчезнувших во мраке ночного неба. Блеск ещё одного фейерверка озарил клочки дыма от предыдущего, и воздух постепенно наполнился густым запахом пороха, от которого запершило в горле. Болтаясь по городу, мудрейший, я не раз натыкался на оживлённые церемонии, днём это были театрализованные шествия, вечером – грандиозные фейерверки, но такое, как сегодня, с иероглифами и рисунками, вижу впервые. Время идёт, общество развивается, технология производства фейерверков тоже шагнула вперёд. Дальнейшее развитие получило и искусство приготовления мяса. Ещё десять лет назад, мудрейший, у нас здесь были только поджаренные на древесном угле шашлыки из баранины, а теперь – гриль по-корейски, гриль по-японски, по-бразильски, по-тайски, жареное мясо по-монгольски. Тут и перепела на противне, бараньи хвостики на камнях, баранина на древесном угле, тушенная на гальке печёнка, запечённая в сосновых ветках курятина, утка, жаренная на персиковых и грушевых дровах… Будто в этом мире нет ничего, что нельзя взять и приготовить. Под радостные крики толпы объявили о завершении праздничной иллюминации. Пиршество когда-то заканчивается, всё хорошее длится недолго; при этой мысли я исполнился печали. Прочертив огненную линию, последний большой фейерверк взметнулся в небо на пятьсот метров, взорвался и образовал большой красный иероглиф «мясо», с которого скатывались искорки, словно капли воды с большого куска мяса, только что вытащенного из котла. Зрители стояли, задрав головы, вытаращенные глаза казались шире, чем рты, а рты разинуты так, что кулак свободно пролезет, словно в ожидании, будто мясо с неба прямо в рот им свалится. Через пару секунд иероглиф «мясо» рассыпался и превратился в десятки маленьких белых зонтиков, за ними тянулись белые шёлковые ленты, и они медленно опускались. Фейерверки растаяли, и мои глаза погрузились во тьму. Через мгновение зрение восстановилось, и я увидел, как на пустыре по ту сторону дороги разом зажглись лампы перед сотнями лотков с мясной едой. На лампах абажуры красного цвета, красное мерцание создаёт атмосферу таинственности. Очень похоже на чёртов Торжок из легенд, мелькают тени злых духов, острые клыки, зелёные когти, прозрачные уши, хвост, который не спрячешь. Мясо продают черти, едят мясо люди. Или продают мясо люди, а едят черти. Или же продают мясо люди, едят тоже люди, а то продают черти, черти же его и едят. Попав на такой ночной Торжок, человек может встретить такое, что трудно себе представить, потом вспомнив, ужаснётся, но о многом всю жизнь может гордо рассказывать. Вы, о мудрейший, удалились от земных страданий и наверняка не слышали рассказов про чёртов Торжок. А я вырос в деревне мясников, где сплошь мясо и кровь, и таких историй понаслушался. Сказывают, забрёл один человек на чёртов Торжок, смотрит, а там огромный детина жарит свою ногу на древесном угле, поджаривает, отрезает ножом и ест. Человек испуганно воскликнул: «Гляди, хромым ведь останешься!» Жаривший ногу отбросил нож и залился горючими слезами, потому что и впрямь охромел. Не выкрикни человек тех слов, нога осталась бы здоровой. А другой человек, поднявшись рано поутру, сел на велосипед и отправился в город мясо продавать, ехал-ехал и заблудился, увидел яркий свет фонарей, поехал на свет, а там оживлённый мясной рынок, да такой необычный: жарят-парят, и дым столбом, ароматы шибают в нос, продавцы зычно покрикивают, едоки мясо уминают так, что пот прошибает, торговля идёт вовсю. Обрадовался человек, велосипед спешно поставил, наладил прилавок, вынул приготовленное мясо, которое ещё остыть не успело, и не успел зазывно крикнуть, как его окружила целая толпа. Что почём, никто не спрашивает, одному цзинь отрежь, другому два, еле успевай отпускать, остальные ждать не хотят, один за другим бросают купюры в лежащий перед ним кулёк, хватают мясо и набрасываются на еду. Едят-едят, а лица свирепеют, глаза начинают зелёным огнём светиться. Видит человек – дело плохо, подхватил свой кулёк, повернулся – и ходу. Спотыкается в темноте, встаёт и опять бегом пускается, так и бежал до первых петухов, пока на востоке не забрезжила заря. Только дождавшись рассвета, увидел, в какое дикое место его занесло. Заглянул в свой кулёк, а там один пепел от горелой бумаги. Мудрейший, ведь ночной рынок жареного мяса у меня перед глазами – важная составная часть праздника мясной еды двух городов, должно быть, это не чёртов Торжок, хотя что мешает ему быть таковым? Сегодняшним людям, мудрейший, очень нравится якшаться с нечистой силой. Их сам чёрт увидит – перепугается. Вон эти продавцы мяса – все в высоких круглых колпаках белого цвета, из-за чего голова кажется непропорционально тяжёлой, стоят себе, руки так и ходят ходуном, покрикивают, не стесняясь преувеличений, чтобы привлечь покупателей. Запах древесного угля и запах мяса смешиваются в один древний запах, которому сто тысяч лет и который разливается по всему этому пространству на добрый квадратный километр. Чёрная и белая дымка сливаются в одну пёструю полосу дыма, которая поднимается в небеса, одурманивает и сбивает с пути ночных птиц. Радостно жуют мясо разодетые мужчины и женщины. У некоторых в одной руке бутылка пива, в другой – шашлык из баранины, они запивают проглоченные куски мяса и издают сытое рыгание. Другие встают друг перед другом и поочерёдно отправляют куски мяса друг другу в рот. Третьи придумали ещё более интимный способ: берут кусок мяса зубами и откусывают каждый по кусочку, пока не съедят весь, а потом губы обоих соединяются в поцелуе к общему одобрению окружающих. Мне очень хочется есть, мудрейший, я очень завидую, но я поклялся себе, что больше есть мяса не буду. Я понимаю, что всё, что происходит у меня перед глазами – твоё мне испытание. Своим рассказом я сопротивляюсь этому соблазну.

До и после Нового года в моей семье произошло много чего важного. Прежде всего нужно сказать, что на четвёртый день после Нового года, то есть утром второго дня после приглашения на обед Лао Ланя, мы не удосужились вымыть взятые в долг посуду и мебель, отец с матерью одновременно мыли посуду и болтали о всякой ерунде. Ерунда на самом деле была никакая не ерунда, потому что в разговоре они то и дело возвращались к вопросам, связанным с Лао Ланем. Наслушавшись их болтовни, я выбежал на двор, стащил брезент с миномёта и последний раз смазал его перед тем, как убрать. Отношения нашей семьи с Лао Ланем наладились, и мой враг перестал существовать. Но, несмотря на это, моё оружие должно пребывать в полном порядке. Потому что в разговорах матери с отцом в эти дни постоянно повторялась одна фраза, а именно: «Вечных врагов не бывает, как не бывает и вечных друзей». То есть сегодняшние враги завтра могут стать друзьями; и сегодняшние друзья завтра могут стать врагами. А друзья, ставшие врагами, во сто раз злее обычных врагов. Стало быть, и миномёт мне нужно хранить хорошенько, чтобы, если понадобится, вытащить и вступить в бой, уж его-то я на металлолом не продам.

Вооружившись хлопчатобумажной тряпицей, я принялся протирать тавотом из пыльной баночки весь свой миномёт от дула до подставки, от подставки до прицела, от прицела до опорной плиты. Протирал очень тщательно, ни одного уголка не пропустил. Хотя приходилось тянуться рукой, чтобы добраться до труднодоступных участков ствола, я прочистил его не одну сотню раз, намотав тряпку на деревянную палочку. Начищенный тавотом металл миномёта блестел, как грунтованный. Ржавые шероховатости, появившиеся за не один десяток лет, тоже оставались на поверхности, это было очень досадно, но ничего поделать было нельзя. Раньше я пробовал разровнять эти места кирпичом и наждаком, но боялся, что истончившиеся стенки ствола могут повлиять на безопасность при стрельбе. Убрав старую смазку, я пальцем втирал новый тавот и распределял его ровным слоем. Конечно, не пропускал и труднодоступные уголки. Пользовался я тавотом, добытым в небольшой деревеньке рядом с аэродромом. Тамошние жители боялись тащить что-то из самолётов, а также не смели трогать всё остальное. По их словам, этот тавот используется при обслуживании авиационных двигателей. И я верил, что это не враньё. Моему миномёту ещё повезло, что для него используется такой тавот.

Пока я занимался миномётом, сестрёнка всё время торчала за моей спиной. Даже не оборачиваясь, я знал, что её маленькие круглые глазки пристально наблюдают за каждым моим движением. Когда я прерывал работу, она ещё задавала мне наивные вопросы и требовала от меня ответа. Например, что это за штуковина, для чего используют миномёт, когда он будет стрелять и тому подобное. Она мне очень нравилась, поэтому я добросовестно отвечал на все её вопросы. И отвечая на них, испытывал радость, что могу служить для кого-то примером.

Как раз когда я закончил протирку миномёта и собирался накрыть его чехлом, во двор к нам зашли два деревенских электрика. На их лицах было написано изумление, глаза сверкали, они нерешительно приблизились к миномёту. Обоим было уже за двадцать, но выражения лиц оставались смехотворно детскими, как у малых детей, которые мало что видели и многому дивятся. И вопросы они задавали почти такие же, как моя маленькая сестра, у сестры они были даже поглубже. Видно было, что это два малообразованных болвана, по крайней мере, они ничего не смыслили в оружии. К ним я не мог относиться так же терпеливо, как к сестрёнке. Я нехотя отвечал им, даже специально запутывал их. Например, они спрашивают:

– Далеко ли стреляет эта пушка?

Я говорю:

– Бьёт недалеко, но ваши дома сровнять с землёй – это как нечего делать, верите? Если нет, давайте попробуем. Гарантирую, что от ваших домов ничего не останется.

На мой злой язык они ничуть не рассердились. Только поочерёдно нагибались, вертели головой, прищуривались, заглядывая в канал ствола, словно там таился некий секрет. Я хлопнул по стволу и заорал:

– Товсь – пли!

Эти двое, как зайцы, отскочили в сторону с испуганными лицами.

– Эх вы, трусишки! – ухмыльнулся я.

– Трусишки! – как говорящий попугай, повторила сестрёнка. Тут эти двое расхохотались.

В это время подошли мать с отцом. У обоих рукава высоко засучены, руки оголены. У матери руки белые, у отца смуглые. Даже если бы не это сравнение с руками отца, я понятия не имел, что руки матери такие белые. Руки у них были красные от холодной воды. Отец не поздоровался, видать, забыл, как зовут этих парней. Мать же с улыбкой назвала их по имени:

– Тунгуан, Тунхуэй, редкие вы у нас гости, – и повернулась к отцу: – Это же братья из семьи Лао Пэна, они электрики в нашей деревне, ты их что, не знаешь?

Братья со всей учтивостью поклонились матери:

– Нам, старшая тётушка, староста велел прийти. Сказал, чтобы провели вам электричество.

– Мы не говорили, что хотим проводить электричество, – сказала мать.

– Это староста нам такое задание дал, – сказал Тунгуан, – сказал, мол, ничего не делайте, а сначала проведите электричество в ваш дом.

– А дорого ли выйдет? – поинтересовался отец.

– Ну, мы не знаем, – ответил Тунхуэй. – Наше дело – электричество провести.

– Раз староста прислал, то проводите, – после минутного колебания сказала мать.

– Раз уж старшая тётушка приняла решение, – продолжал Тунгуан, – по правде говоря, всё устраивает староста, с вас самое большее – кое-какие издержки.

– А возможно, и этих издержек не надобно, – добавил Тунхуэй, – раз староста распорядился.

– Деньги, что нужно внести, мы, конечно, внесём, – сказала мать, – мы не из тех подлецов, которые норовят поживиться за счёт общего пирога.

– Тётушка Ло – человек щедрый, вся деревня об этом знает, – усмехнулся Тунгуан, – говорят, тётушка даже кость, найденную в утиле, кладёт в котёл, чтобы сварить бульон для братца Сяотуна.

– Ты, мать твою, не воняй здесь! – осерчала мать. – Хотите проводить, так пошевеливайся, нет – катитесь вон отсюда!

Посмеиваясь, братья Пэн деловито побежали на улицу за стремянкой, проводами, розетками, счётчиком и другими принадлежностями. В их коричневых кожаных сумках на поясе были заткнуты плоскогубцы, ножницы, отвёртки, ножи и другие инструменты, красные и зелёные, они выглядели очень внушительно. Набор таких инструментов как-то лопал нам с матерью в руки в городском проулке за заводом химических удобрений, но мать мгновенно продала их на улочке за универмагом, где торговали металлоизделиями, сразу получила тринадцать юаней и на радостях купила мне в награду печёный пирожок с мясом. Братья Пэн со всеми своими инструментами стали тянуть провода, сначала забирались под стреху дома, потом двинулись в сам дом. Мать последовала за ними. Отец, присев на корточки, стал осматривать наш миномёт:

– Миномёт восемьдесят второго калибра, японский. Если бы во время войны с японцами удалось захватить такой, можно было бы одержать большую победу.

– Пап, вот не знал, что ты в этом разбираешься! – обрадовался я. – А снаряды к нему какие? Ты видел?

– Я служил в народном ополчении, был на сборах в уезде, – сказал отец, – тогда в уездном полку народного ополчения как раз были на вооружении четыре таких миномёта, я был вторым номером в расчёте, в мои обязанности входило подносить мины.

– Так рассказывай же быстрей, – не унимался я, – расскажи, какая она, моя мина!

– Она похожа, похожа… – Отец взял палочку, начертил на земле какое-то остроконечное пузо с чем-то вроде крылышек на хвосте. – Вот такая.

– А ты стрелял? – спросил я.

– Можно сказать, стрелял, – ответил отец. – Я был вторым номером и подавал мины в руки номеру первому. Первый номер, получив от меня мину, – отец согнулся, расставив ноги за стволом миномёта и словно держа в руках эту мину с крылышками, – вот так опускал её в ствол, и она с грохотом вылетала оттуда.

Перед храмом появились несколько человек, с головы до ног заляпанных краской, которые толкали перед собой двухколёсную тележку. Они были на свету, а мы в темноте, поэтому они не могли разглядеть нас, а мы видели их во всех подробностях. Один из них, выделявшийся высоким ростом, чуть сутулившийся старик, ворчал:

– Когда эти люди наконец наедятся?

Другой, ростом поменьше, отвечал:

– Тут мясо так дёшево, конечно, будут наедаться до умопомрачения.

– По мне, так этот праздник мясной еды нужно назвать праздником расточительства людских и материальных ресурсов, – сказал мужчина с выдающимся подбородком.

– Шуму каждый раз всё больше, денег тратится всё больше, десять лет одно и то же, да вот только не видать, насколько увеличилась торговля, сколько привлекли капитала. Впрочем, «толстопузые волки» каждый год слетаются. Мастер Хуан, куда бы нам этого «мясного духа» спровадить? – обратился малорослый за советом к сутулому старику.

Эти четверо, должно быть, из деревушки ваятелей, что недалеко от нашей деревни мясников. Люди из той деревни давно уже освоили искусство ваяния образов различных святых. Они умели создавать их не только из глины и конопли, но и резьбой по дереву. Статуя Утуна в этом храме, наверное, вышла из-под рук их предков. Впоследствии, когда было покончено с суевериями, жители этой деревни размежевались и раскололись: кто стал штукатуром, кто плотником, кто маляром. Нынче везде строят храмы, им есть где развернуться. Сутулый глянул окрест и сказал, что, может, временно поставить в храме, пусть побудет в компании с Утуном, тоже неплохо. Один – бог большой елды, другой – божество мяса, считай, этим святым по дороге? И он засмеялся.

– А годится ли так? – засомневался «торчащий подбородок». – На одной горе двум тиграм не ужиться, две лошади одних яслей не поделят, боюсь, один маленький храм тоже двух божеств не уместит.

– Эти два божества не настоящие, – подал голос коротышка. – Утун особо докучает красивым женщинам; этот бог мяса, по слухам – мальчик, которому больше всего нравится есть и который справляется с этим лучше всех. После того, как у него отец с матерью поссорились, он везде изображает духа и в этом образе вызывает всех везде на соревнование – кто больше съест мяса. Слышал, он однажды съел восемь метров колбасы, две собачьи ноги, а вдобавок десять свиных хвостиков.

– А как же иначе стать божеством? – вздохнул ещё один, худолицый. Так, болтая между собой, они подхватили лежащего плашмя на тележке двухметрового мясного божка при помощи верёвок, завязав одну на шее, другую на ногах, закрепили на две жердины и, крякнув, подняли на плечи. Сгрудившись и подняв мясного божка на плечи, все четверо еле протиснулись в храм. Верёвок у них было понавязано много, шедшие впереди ступили в ворота храма, лежащий божок то и дело с глухим стуком ударялся головой о порожек. У меня закружилась голова. Казалось, что никакой не божок, а я сам стукаюсь головой о порожек. Шедший позади сутулый обнаружил, в чём дело, и громко крикнул:

– Опускай, опускай, а то руки сведёт.

Передние тут же сняли жерди с плеч и опустили божка на землю.

– Чтоб его, этого мясного божка, – выругался «торчащий подбородок», – тяжеленный какой!

– Ты выражения-то выбирай, – заметил другой, – а то, не ровен час, явится дух божка-то.

– Какое там явится, – хмыкнул «торчащий подбородок», – скажи ещё, он кусок мяса мне в рот кинет?

Сутулый подтянул верёвку, ещё раз подал команду, жерди взлетели на плечи, все четверо выпрямились, божок оторвался от земли, прошёлся затылком по порожку, и его понемногу стали затаскивать в храм. Тут я увидел, как круглая голова божка чуть не столкнулась с бритой головой мудрейшего, но, к счастью, шедшие впереди вовремя повернули. В следующий миг я получил бы ногами божка по зубам, если бы двое шедших позади вовремя не обернулись. От них шибануло грязью, краской и стружкой. К воротам храма подошли несколько мужчин и женщин с фонариками в руках, которые о чём-то спорили. Из их слов я узнал все подробности дела. Изначально этот мясной праздник должен был проводиться одновременно с церемонией закладки храма бога мяса. Планируемым местом расположения храма как раз и был оживлённый ночной Торжок напротив. Но высокий чиновник, приехавший сегодня, чтобы принять участие в празднике мясной еды, высказал замечания основателям храма бога мяса из обоих городов.

– К чему он так цепляется? – возмущалась коротко стриженная чиновница, похожая на симпатичного молодого человека. – Говорит, у нас тут идолопоклонничество, что у нас тут суеверия… Но что такое идолопоклонничество? Что такое суеверия? Разве все идолы не человеком созданы? И кто из людей не суеверен? Слышала я, что он сам часто ездит на Юньтайшань погадать, стоя на коленях, яростно отбивает поклоны перед образом Будды.

По виду очень солидный ганьбу средних лет пытался увещевать её:

– Ты поменьше бы болтала, Сяо Цяо.

Та и не думала сдаваться и продолжала бубнить:

– По-моему, главная причина в том, что его красный конверт оказался слишком тонким.

Тут мужчина средних лет похлопал её по плечу:

– Меньше болтай, товарищ, а то неприятностей не оберёшься.

Она продолжала, но всё тише и тише, пока не умолкла совсем. Лучи от фонариков у них в руках, перекрещиваясь, проникли в храм, сильные снопы света скользнули по лику Матуна, по лицу мудрейшего и моему. Я неприязненно зажмурился. Неужели они не знают, что освещать людей таким сильным светом невежливо? Лучи фонариков скользнули по лицам четвёрки, занёсшей мясного божка в храм, и, наконец, сосредоточились на лице лежащего на земле божка.

– Это что такое? – негодующе вопросил ганьбу средних лет. – Как можно уложить бога мяса на землю? Поднять, сейчас же поднять.

Все четверо отставили жерди в сторону, отвязали верёвки с корпуса божка, затем собрались у его верха, каждый взялся за самую трудоёмкую часть, и раздался крик: «Раз-два, взяли!» И двухметровое божество встало вертикально. Только когда его поставили, я понял, какой он высоченный и здоровенный. Вырезали его из цельного дерева. Насколько мне известно, за многовековую историю многие изображения святых вырезали из ценных пород розового дерева, но в эти времена, когда большое внимание уделяется защите окружающей среды, защите деревьев, такого толстого красного дерева и не сыщешь, а если даже и найдёшь в горной глухомани такое большое дерево, никто не разрешит его срубать. Ну, так из какого же дерева вырезан этот мясной божок? Резьба замазана краской, природный цвет древесины не разберёшь, главные элементы, по которым можно сделать заключение, утрачены, да и резкий запах недавно положенной краски забивает природный запах древесины. Так что, не задай вопрос этот ганьбу, я бы никогда и не узнал, из какого дерева вырезан этот мясной божок, имеющий ко мне непосредственное отношение.

– Это красное дерево? – спросил ганьбу.

Сутулый презрительно усмехнулся:

– Да откуда это красное дерево возьмёшь?

– Если не красное, то какое? – не отставал ганьбу.

– Ива, – ответил сутулый.

– Ива? – удивился ганьбу. – В иве быстро жучки разводятся, пройдёт пару лет, и до дыр изъедят.

– Ива действительно для резьбы не годится, – согласился сутулый, – но такое большое дерево тоже найдёшь не сразу. Для зашиты от жучков мы перед началом работы опрыскиваем дерево специальным средством.

– Этот ребёнок вырезан без соблюдения пропорций, – заявил молодой ганьбу в очках, – голова слишком большая.

– Это не ребёнок, – холодно заметил сутулый, – это божество, а голова божества, конечно, не такая, как у обычных людей. Как у вот этого божества Утуна, голова человека, а тело лошади – кто на земле такое животное видел?

Луч фонарика высветил изваяние лошади с человеческой головой. С лица изваяния – лица, весьма чарующего – луч света переместился на его шею – мастерски выполненное изваяние и переход человеческой шеи в лошадиную, обладавшую сильной сексуальной привлекательностью, – потом двинулся на заднюю часть и вниз и, наконец, установился на свисающем половом органе крайне преувеличенных размеров – яички как зрелые плоды папайи, наполовину открытый член, походивший на спрятанный в красном рукаве валёк для белья – тут в темноте грохнул мужской смех. Фонарик в руке женщины-ганьбу освещал лицо мясного божка, и она, задыхаясь от негодования, выпалила:

– Пройдёт ещё пятьсот лет, и этот ребёнок действительно станет святым.

А освещавший тело лошади с головой человека мужчина тоном исследователя заявил:

– В образе этого святого выявляются следы половых связей людей древности с животными, вы слышали историю про У Цзэтянь[54] и наследного принца-осла?

Кто-то из ганьбу откликнулся:

– Твои познания обширны, брат, вот вернёмся, напишешь статью, а здесь похваляться не надо.

А ганьбу средних лет обратился к мастерам:

– Вы несёте ответственность, чтобы за мясным божеством присматривали, храм ему ещё нужно построить, это никакое не суеверие, это стремление народных масс к лучшей жизни. Есть мясо каждый день – это важный признак общества малого достатка.

Свет фонарика в его руке упёрся в лицо мясного божка. Я старательно искал на действительно большой и непропорциональной голове этого ребёнка следы себя десятилетней давности, но чем дольше смотрел, тем больше всё расплывалось перед глазами. Круглая голова, круглое лицо, удлинённые глаза-щёлочки, торчащие щёки, ямочки в уголках рта, уши как две маленькие ладошки. И выражение лица, с виду такое весёлое. Где тут я? На моей памяти в событиях десятилетней давности гораздо больше страданий и огорчений, чем радости и счастья.

– Начальник, – обратился к ганьбу средних лет сутулый, – мы мясного бога на место доставили, и задание, считай, полностью выполнено. Если хотите, чтобы мы и дальше за ним присматривали, надо нам зарплату платить.

– За божеством присматривать – доброе дело творить, – отвечал тот, – какая тут может быть зарплата?

– А на что нам жить без зарплаты? – загудели хором все четыре мастера.

Утром в канун Нового года с улицы донеслось тарахтение мотоцикла. Я подумал, наверное, мотоцикл имеет отношение к нашему дому, и действительно, мотор умолк у наших ворот. Мы с сестрёнкой бегом помчались открывать их и увидели, как к нам направляется проворный, как леопард, Хуан Бяо с плетённой из тростника сумкой в руках. Как Золотой Отрок и Яшмовая Дева,[55] мы с сестрёнкой метнулись к створкам ворот, встречая его. Мой нос давно уже учуял идущий из его сумки запах. Хуан Бяо улыбнулся нам, отчасти сердечной, отчасти безразличной улыбкой со скрытым за учтивостью высокомерием, в общем, демонстрируя прекрасные манеры. Его синий мотоцикл, тоже сердечно и безразлично, со скрытым за учтивостью высокомерием, демонстрируя прекрасные манеры, как и его седок, стоял у дороги, чуть наклонившись. Хуан Бяо вышел на середину двора, ему навстречу из дома вышла мать. Метрах в двух за матерью следовал отец. Сияя улыбкой, мать пригласила:

– A-а, братец Хуан Бяо, заходи быстрее в дом.

– Тётушка До, – со всей учтивостью обратился к ней Хуан Бао, – староста послал меня передать вам кое-какие подарки на Новый год.

– Ой, неудобно-то как, – встревожилась мать. – Мы не заслужили, и отплатить-то нечем, как можно есть присланное старостой…

– Это распоряжение старосты. – Хуан Бао поставил сумку у ног матери. – Я пошёл, желаю весёлого Нового года!

Мать расставила руки, словно пытаясь его задержать, но Хуан Бао уже был у ворот.

– Ну, правда, неудобно… – проговорила мать.

Обернувшись, Хуан Бяо помахал нам рукой, а потом уехал так же внезапно, как и появился. На улице взревел мотоцикл. Мы поспешили к воротам и увидели, как мотоцикл выплюнул облачко синеватого дыма, подпрыгивая, покатил на запад и через мгновение свернул в проулок семьи Лань.

Простояв у ворот всей семьёй в оцепенении целых пять минут, мы увидели подъезжавшего на велосипеде со стороны железнодорожной станции продавца жареного мяса Сучжоу. Судя по его самодовольному виду, можно было предположить, что торговля у него шла успешно.

– Старина Ян, не желаешь на Новый год жареного мяса прикупить? – громко крикнул он.

Мать в его сторону и бровью не повела.

Он крикнул ещё громче:

– На место для могилы копишь?

– Шёл бы ты, мать твою, в своей семье места на кладбище покупайте! – выругалась мать, затащила нас во двор и заперла ворота.

В доме мать раскрыла мокрую сумку с красно-белыми морепродуктами вперемежку с кусками льда. Мать так и держала её раскрытой, пока отвечала на наши с сестрёнкой вопросы. О морепродуктах мать знала много, я же таких редкостей никогда в доме не видывал, а мать знала их все. Отец, похоже, тоже знал, но в качестве консультанта не выступал. Он сидел на корточках у печки посреди дома, взял щипцами раскалённый уголёк, прикурил сигарету и стал, попыхивая, затягиваться.

– Сколько всего… Этот Лао Лань… – бормотала обеспокоенная мать, вороша рыбу и креветки. – Съесть, что люди принесли, это запросто, а принести что-то людям – руки коротки…

– Раз прислал, надо есть, – решительно заявил отец, – а я буду делать, что он скажет, вот и всё.

Вечером наш большой дом с черепичной крышей засиял в свете электрических ламп, время керосиновых ламп и тусклого света осталось позади. Так, в лучах слепящего света под разглагольствования матери о благодеяниях Лао Ланя, которые всякий раз непременно вызывали конфузливое выражение на лице отца, мы и встретили Новый год. На моей памяти у нас никогда не было такого обильного празднества: на новогоднем столе были тушенные в соевом соусе тигровые креветки – большие, как скалки для теста. Впервые появились приготовленные на пару крабы – огромные, как лошадиные подковы. Первый раз на столе красовался жареный морской лещ – размером больше отцовской ладони. Некоторые дары моря я вообще никогда не пробовал, например, медуз или каракатиц. Благодаря этому я впервые осознал, что, оказывается, в этом мире есть много чего такого же вкусного, как и мясо.

Расположившись вокруг грузовичка, четверо мастеровых принялись выпивать и закусывать. Столом им служила расстеленная в грузовичке газета. Я не видел, что за мясо у них на газете, но слышал его запах. Ясно, на столе у них два вида мясных закусок, один – жаренные на древесном угле шашлыки с щедрым добавлением тмина; другой – монгольская жарёха, обильно приправленная сыром. Оживлённый ночной рынок на другой стороне шоссе ещё не закрылся, уходили одни покупатели, им вослед приходили другие. «Выступающий подбородок» вдруг схватился за щёку и вскрикнул. На вопрос, в чём дело, сказал, что зуб заболел. Сутулый старик холодно усмехнулся.

– Говорил тебе, не надо ерунду болтать, а ты не верил, – сказал коротышка. – Теперь веришь? Это тебе от мясного бога для острастки, потом ещё хуже будет.

– Ой, мама дорогая, как больно, умираю! – захныкал, зажав рот, «выступающий подбородок». Не знающий жалости старик затянулся, алеющий кончик сигареты осветил короткую щетину вокруг рта.

– Мастер, помоги! – взмолился страдалец.

– Тебе вот что помнить надобно, – раздражённо бросил сутулый. – Любая деревяшка с вырезанным на ней образом – уже не деревяшка.

– Мастер, но болит ужасно, – ныл страдалец.

– Ну и что ты здесь канючишь? – сказал сутулый. – Давай быстро в храм, вставай на колени перед образом святого и по губам себя, по губам, через какое-то время перестанет болеть, а потом и совсем успокоится.

Зажав рукой щёку и спотыкаясь, «выступающий подбородок» рванулся в храм, рухнул на колени перед образом мясного божка и захныкал:

– О бог мяса, недостойный больше не осмелится, сделай милость, прости меня… – А потом стал хлестать себя по губам то одной ладонью, то другой.

В первый день Нового года всегда избегавший нас Шэнь Ган появился в воротах собственной персоной. Войдя во двор, он по старинным правилам вежливости встал на колени перед табличкой наших предков и отвесил земной поклон, потом вошёл в дом. Его появление удивило всех в семье, и у матери вырвалось:

– Чего это ты?

На лице Шэнь Гана, который обычно при встрече с нами вёл себя нахально – ни дать ни взять, как говорится, дохлая свинья, что уже не боится кипятка, – появилось покорное и смиренное выражение, он вынул из-за пазухи толстый конверт и конфузливо проговорил:

– Твой брат не такой удачливый, тётушка, торговал вот и остался в убытке, занял у тётушки денег, до сих пор не смог вернуть, весь прошлый год крутился, подзаработал чуток, а должок тётушке всё равно возвращать надо. Тут три тысячи, пересчитай…

Он положил конверт перед матерью, отступил на шаг, присел на скамью перед печкой, достал из кармана пачку сигарет, вытащил пару и предложил одну сидевшему на краю кана отцу, который её принял. Другую протянул матери. Та не взяла. В красном свитере с высоким горлом из синтетики, с играющим на щеках румянцем мать выглядела очень молодой. В печке с гудением полыхал уголь, в доме было тепло. После возвращения отца дома у нас, можно сказать, шёл один удачный спектакль за другим, мать пребывала в радостном настроении, злоба с лица исчезла, даже говорить она стала по-другому.

– Шэнь Ган, – приветливо начала она, – я понимаю, что ты действительно остался в убытке, иначе не тянул бы так долго. Когда-то я решилась одолжить тебе последние кровные деньги, исходя из того, что ты – человек порядочный, о том, что ты по своему почину придёшь вернуть мне их, я вправду думать не думала, и во сне не могло привидеться такое. Я про это дело говорила и малоприятные вещи, ты уж не принимай близко к сердцу. Мы с тобой остаёмся добрыми односельчанами, ты вот, брат, вернулся, в будущем обязательно будем поддерживать отношения, не надо разводить церемонии. Пройдя через это, тётушка ещё лучше поняла, что на тебя можно положиться…

– Вы, тётушка, деньги-то всё же пересчитайте… – сказал Шэнь Ган.

– Ладно, – согласилась мать. Как говорится, когда беседуют, то с глазу на глаз, а когда занимают или возвращают, тут же пересчитывают. Одной бумажкой меньше – пустяк, а если, не дай и не приведи, бумажкой больше?

Достав пачку денег из конверта, мать послюнявила пальцы и пересчитала, потом протянула отцу:

– Пересчитай-ка ещё разок.

Отец проворно посчитал деньги и положил обратно перед матерью:

– Три тысячи как один юань.

Шэнь Ган встал, разинул рот и будто с натугой произнёс:

– Тётушка, а расписочку не вернёшь?

– Хорошо, что сказал, я бы и забыла совсем, – охнула мать. – Но куда же я эту расписку положила? Сяотун, не знаешь, куда я дела эту расписку?

– Не знаю.

Мать спрыгнула с кана, стала рыться в сундуках и шкафах и в конце концов нашла то, что искала.

Приняв расписку, Шэнь Ган внимательно прочитал её пару раз, убедился, что всё верно, и аккуратно засунул во внутренний карман. И ушёл.

Пока тот мастеровой хлестал себя по губам, я негромко продолжал рассказывать мудрейшему свою историю. Я-то думал, что мой рассказ привлечёт внимание этой четвёрки, но они были слишком увлечены мясом. Я хотел было сказать, что я – тот самый Ло Сяотун, изначальное воплощение бога мяса, но эти слова так и не сорвались с моих губ. Я подумал, что мудрейшему такая выходка может не понравиться, к тому же, даже скажи я это, они всё равно бы не поверили.

Вечером на второй день Нового года к нам в дом заявился с бутылкой «Маотай» в руках Яо Седьмой, тот самый, что всегда бросал вызов Лао Ланю. Мы как раз расселись за только что накрытым квадратным столом. Приход Яо Седьмого тоже поверг нас в изумление, потому что он никогда раньше у нас не появлялся. По взгляду матери я понял, что она в претензии ко мне за то, что я не выполнил её распоряжения перед ужином закрыть ворота, в результате этот тип и просочился к нам. Вытянув шею, Яо Седьмой окинул взглядом расставленную на столе еду и разозлившим меня тоном воскликнул:

– Ух ты, какое изобилие!

Отец приоткрыл рот, хотел что-то сказать, но так ничего и не произнёс.

– Куда нам с вашим домом равняться? – отбрила его мать. – У нас, как говорится, кое-как заваренный чай и жидкая каша – набить живот, и вся недолга.

– Уже не кое-как заваренный чай и жидкая каша, – не сдавался Яо Седьмой.

– Это у нас со вчерашнего дня осталось, – встрял я. – Вчера вечером мы ели больших креветок, крабов, каракатиц…

– Сяотун! – оборвала, зыркнув на меня, мать. – Ешь да помалкивай.

– Мы ели креветок, вот таких больших… – И сестрёнка показала ручками, каких.

– Устами младенца глаголет истина, – кивнул Яо Седьмой. – Как Ло Тун возвернулся, у вас, сестрёнка, в доме большие перемены произошли.

– У нас всё, как и раньше, – отрезала мать. – Ты, видать, наелся и не нашёл другого места, как прийти к нам позубоскалить?

– Вообще-то мне надо одно важное дело обсудить с братом Ло Туном, – со всей серьёзностью заявил Яо Седьмой.

Отец отложил палочки:

– Ну, пойдём в комнату, поговорим.

– Это что за страшные дела такие, чтобы в комнате обсуждать? – уставилась на него мать и, подняв голову, посмотрела на электрическую лампочку. – Ещё одну лампу зажигать, за электричество, небось, тоже платить нужно?

– Эти слова ещё раз выявляют твою истинную суть, сестрёнка, – съязвил Яо Седьмой и обратился к отцу: – Никакого страшного дела, конечно, нет, Старый Яо дерзнул выйти на улицу и обратиться с рупором ко всей деревне. – Он поставил бутылку «маотай» на плиту очага, достал из-за пазухи лист бумаги и протянул отцу: – Тут я написал разоблачительный материал про Лао Ланя, поставь свою подпись, и мы сообща свалим его, не позволим больше бесчинствовать этому последышу злодеев-помещиков.

Принимать этот материал отец не стал и глянул на мать. Та, опустив голову, возилась с рыбьей костью. Помолчав, отец сказал:

– Мой уход на этот раз, старина Яо, был одно мучение, одни разочарования, ко всему я остыл, ничего не хочется, хочу только хорошо провести дни свои. Ты поищи уж кого другого, чтоб он подписал – я это подписывать не буду.

– Знаю-знаю, Лао Лань вам в дом электричество провёл, – презрительно усмехнулся Яо Седьмой, – а ещё с Хуан Бао прислал мешок тухлой рыбы и гнилых креветок. Но ведь ты же – Ло Тун, неужто ты дальше носа своего не видишь? Разве Лао Лань купил тебя этими мелкими подачками?

– Ты, Яо Седьмой, Ло Туна в беду не втягивай, – холодно проговорила мать, кладя палочками кусок рыбы в чашку сестрёнки. – Пару лет назад он вместе с тобой выступал против Лао Ланя и до чего в конце концов докатился? Сам-то, горе-советчик, этакий стратег с собачьей головой, за спины прятался, а Ло Туна подстрекал, как дохлого кота, забраться на дерево. На самом-то деле не собираешься ли ты, скинув Лао Ланя, сам стать старостой?

– Я, сестрёнка, не для себя, для всех стараюсь, – отвечал Яо Седьмой. – Лао Лань провёл вам электричество, прислал морепродуктов, для него эти деньги – лишь ворсинка с девяти быков. К тому же эти деньги принадлежат не ему, а всем. За последние несколько лет он тайком продал деревенскую землю супружеской паре жуликов, заявлявших, что собираются устроить там технопарк, насадить какие-то американские секвойи, однако эти жулики потихоньку продали эти две сотни му[56] земли крупной керамической фабрике, можете посмотреть сами, земля вскопана на три чи в глубину, какие там уже плодородные поля, знаете, сколько комиссионных получил Лао Лань на этой теневой сделке?

– Не надо рассказывать, что Лао Лань продал двести му непахотной земли, пусть хоть всю деревню продаёт, нам наплевать. У кого получается, пусть тот и сражается, во всяком случае, наш Ло Тун высовываться не будет.

– Ло Тун, ты и правда хочешь трусливо прятать голову в панцирь, как черепаха? – взмахнув своей бумагой, вопросил Яо Седьмой. – Даже его шурин Сучжоу и то подписался.

– Кто хочет, пусть подписывает, а мы вот подписывать не будем, – решительно заявила мать.

– Ну, Ло Тун, ты и впрямь меня разочаровал, – вздохнул Яо Седьмой.

– Ты, Яо Седьмой, дурачком не прикидывайся, – сказала мать. – Стань ты старостой, ещё почище Лао Ланя будешь. Неужто мы ещё не поняли, что ты за человек? Да, Лао Лань алчный, только боюсь, ты пожаднее его. Что ни говори, Лао Лань – почтительный сын, не то что некоторые, живут в доме с черепичной крышей, а старуху мать в соломенный шалаш выгнали.

– Ты это о ком, Ян Юйчжэнь? За свои слова отвечать придётся, – нахмурился Яо Седьмой.

– Я – баба деревенская, что хочу, то и ворочу, и шёл бы ты со своей ответственностью! – Мать обрела привычный тон и уже не церемонилась. – Хочу сказать, что если ты, выродок, яйцо черепашье, можешь с родной матерью так безжалостно обращаться, чего доброго от тебя ждать чужим людям? Так что если соображаешь, забирай свою водку и проваливай живо, а то у меня ещё ох немало чего приятного есть тебе сказать!

Яо Седьмой засунул за пазуху свою бумагу и вышел.

– Водку свою забери! – громко крикнула мать.

– Это я Ло Туну принёс, сестрёнка, – обернулся Яо Седьмой. – К подписанию никакого отношения не имеет.

– У нас водка есть, – сказала мать.

– Я знаю, что у вас водка есть, с Лао Ланем поведётесь, так не только водка – всё, что угодно, будет, – не умолкал Яо Седьмой. – Но я вас прошу смотреть чуть подальше вперёд, как говорится, счастье человека тысячу дней не длится, цветок сто дней не цветёт, Лао Лань много натворил злого, и его ждёт неминуемый конец.

– Мы ни за кем не ведёмся, – сказала мать, – кто бы в чиновники ни выбился, мы на стороне народа, вы, ловкачи, бейтесь, а нас не трогайте.

Отец принёс водку и передал Яо Седьмому:

– Я ценю ваше предложение, но должен отказаться, заберите водку обратно.

– Ло Тун, ты тоже так пренебрегаешь мной? – вышел из себя Яо Седьмой. – Хочешь, чтобы я у тебя на глазах разбил её?

– Ну, не сердись, оставлю, так и быть, – взяв бутылку, отец проводил Яо Седьмого во двор: – Думаю, старина Яо, тебе тоже не надо шум поднимать. Разве тебе не хорошо живётся? Как бы ты хотел по-другому?

– Ло Тун, живи давай со своей жёнушкой припеваючи, а я пойду до конца, свалю Лао Ланя, или моя фамилия не Яо, – заявил Яо Седьмой. – Можешь пойти донести Лао Ланю, мол, я, Яо Седьмой, собираюсь с ним бороться, мне не страшно.

– Я ещё до такого не опустился, – сказал отец.

– Как знать, – саркастически хмыкнул Яо Седьмой. – Ты, парень, после этого Дунбэя будто позволил себе хозяйство отчекрыжить. – И, наклонив голову, глянул отцу ниже пояса. – Как оно, удобно?

Было около полуночи, четверо мастеровых похрапывали, прижавшись к сливовому дереву и уткнувшись носом за пазуху. Одинокая кошка выбралась из дупла и в несколько приёмов перетаскала из кузова недоеденное ими мясо. Над землёй стелилась белая дымка, красный цвет ночного рынка добавлял обстановке смутной загадочности. Из темноты воровато выдвинулись, распространяя вокруг густой запах чеснока, трое с мешками, сетками на длинной ручке и молотками. В бледном свете временно натянутых вдоль дороги галогенных ламп было видно, как плутовато и робко посверкивают их глаза.

– Гляди, мудрейший, ловцы кошек пришли.

Мудрейший пропускает мои слова мимо ушей. Говорят, на время праздника мясной еды, чтобы потрафить изысканному вкусу гостей с юга, несколько ресторанов предложили кошатину в качестве главного блюда. Когда я жил в большом городе, ночевать мне было негде, и с этими специалистами-кошколовами я был знаком очень хорошо, поэтому, завидев, что у них в руках, тут же понял, чем они занимаются. Стыдно признаться, заняться в большом городе мне было нечем, мудрейший, и я вместе с этими людьми участвовал в отлове кошек. Я знал, что в городе держат кошек необычных, они – избалованные любимцы детей. Такие коты обычно не выходят на улицу по ночам, только в брачный период сбегают из своих роскошных гнёздышек на улицы и переулки в поисках удовольствий. Как влюблённые люди теряют разум, так и коты в любви становятся бестолочами. В те годы, мудрейший, я вслед за этими тремя негодниками под покровом ночи выходил на улицы, осторожно пробирался в места, где любили собираться кошки, сидя в засаде, слушал приближающиеся кошачьи вопли, от которых волосы вставали дыбом, и ждал, пока эти жирные, как поросята, и дрожащие при виде мыши тупицы, повозившись, прильнут друг к другу. Как только один обхватывал лапами другую, их накрывала метко наброшенная сеть. Коты рвались на свободу, но вперёд выскакивал малый с молотком и – р-раз! два! – ударами по голове заставлял их замолчать. Тот, у кого в руках не было ни сети, ни молотка, хватал котов и бросал в подставленный мною мешок. Потом, прижимаясь к стене, мы потихоньку следовали дальше, к следующему облюбованному котами месту. В одну такую ночь мы наловили два мешка котов. Продали в рестораны и получили четыре сотни юаней. Я в их компании был на подхвате, поэтому мне выделили лишь пятьдесят. На эти деньги я в одном ресторанчике наелся от пуза. Когда я снова появился в подземном переходе, где они обитали, этих трёх негодяев и след простыл. Не обнаружив их днём, я отправился вечером туда, где мы ловили кошек. Не успел я туда прийти, как меня схватили городские полицейские. Без лишних разговоров они сначала отдубасили меня. Я клялся и божился, что никакой я не кошколов, но они, указывая на следы крови на одежде, сказали, что я хитрю, и побили меня ещё раз. Потом отвели туда, где собрался десяток хозяев, потерявших своих питомцев. Среди них был седовласый старик, сверкающая драгоценностями дама и несколько вытирающих слёзы детей. Услышав, что задержали вора, эти люди набросились на меня, как стая тигров. С жалобными причитаниями они вымешали на мне своё горе. Мужчины пинали меня по берцовой кости, по мошонке, это же такие болезненные места, мама дорогая! Женщины отыгрывались на мне ещё пострашнее, они крутили мне уши, лезли пальцами в глаза, зажимали нос, одна старая вешалка протиснулась через толпу и своими трясущимися пальцами царапнула мне пару раз по лицу, но этого ей показалось мало, и она, наклонившись, яростно клюнула меня в голову. Не помню, как потерял сознание, а пришёл в себя, уже лёжа в большой куче мусора. С усилием разгрёб накиданное сверху, высунул голову, вдохнул пару раз, чтобы набраться сил, потом стал выбираться. Я сидел на этой куче мусора, обозревая с высоты расположенные вдалеке оживлённые городские улицы, – всё тело ныло от боли, живот подводило от голода, – и вдруг понял, что был на краю гибели. Вспомнил отца и мать, сестрёнку, даже Лао Ланя не забыл, припомнил, как, работая начальником цеха на скотобойне, ел мясо и пил вино вволю, как меня почитали и уважали, и из глаз покатились слёзы, посыпались как жемчужины с порванного ожерелья. Сил не было, хотелось умереть на этой большой городской свалке. В этот критический момент, мудрейший, моя рука наткнулась на что-то мягкое, а нос учуял знакомый, давно не встречавшийся запах ослятины. Схватив пакет, я разорвал упаковку и уставился на его славное содержимое. И услышал, как он говорит с обидой: «Ло Сяотун, посуди сам, про меня твердили, что я просроченный, вот и выбросили в помойный бак. На самом деле всё во мне очень даже ничего, пищевая ценность на месте, да и аромат прекрасный, ты, Ло Сяотун, съел бы меня, съешь – и это будет большой удачей при твоей беде». Не сдержавшись, я схватил его, рот автоматически раскрылся, зубы застучали безостановочной дробью. Но как только ослятина коснулась моих губ, мудрейший, я вдруг вспомнил свою клятву. В тот день, когда отравилась мясом сестрёнка, я торжественно поклялся, глядя на луну на небе, под страхом мучительной смерти никогда больше не есть мяса. Но теперь… Я положил ослятину назад в кучу мусора. Но мне хотелось есть, я уже чуть ли не умирал от голода. Я снова потянулся за мясом, но тут же вспомнил освещённое светом луны, белое, как снег, личико сестрёнки. И тут, мудрейший, кусок ослятины холодно усмехнулся: «Ло Сяотун, ты держишь свою клятву, я здесь, чтобы проверить тебя. Чтобы умирающий от голода человек при виде ароматного куска мяса сознательно сдержал свою клятву – это же так трудно и так ценно!» А вслед за этим предсказал: «Если всё сложится благополучно, в тебе будет даже больше прока, возможно, станешь бессмертным святым! По правде говоря, никакой я не кусок ослятины, а искусственное мясо, меня послало проверить тебя лунное божество, и в основном я состою из соевого протеина, а ещё из добавок и крахмала. Так что смело ешь меня, хоть я и не мясо, но, если меня сможет съесть такое мясное божество, как ты, мне тоже, считай, очень повезло». При словах об искусственном мясе у меня вновь полились слёзы в два ручья, вот поистине небо не хочет моей смерти. Эта ослятина, которая почти ничем не отличалась от любого другого искусственного мяса, после раздумья вызвала у меня множество вопросов. Одним из них был следующий: в подходящий момент я хочу вырваться из этого мира желаний, которые заносят нас на кривую дорожку. Получится стать буддой, стану буддой, не получится стать буддой, стану святым небожителем, не выйдет стать небожителем, стану злым духом.

Чего до сих пор не забыть, так это того вечера, когда я с отцом и матерью ходил поздравлять с Новым годом Лао Ланя. Прошло уже больше десяти лет, я уже стал взрослым, но как я ни стараюсь забыть этот вечер, ни одна из его мельчайших подробностей не исчезает из памяти, словно осколки снарядов, застрявшие в трещинах костей – их невозможно вытащить, боль от них ясно свидетельствует, что они там, на месте.

Это случилось вечером, на второй день Нового года, в тот самый день после прихода Яо Седьмого. Поужинали мы кое-как, и мать понукнула молча курившего отца:

– Пойдём уже, раньше уйдём – раньше вернёмся.

Отец недовольно поднял голову в облаке дыма:

– Куда это ещё?

– Ты чего это? – недовольно проговорила мать. – Утром говорил «хорошо-хорошо», а теперь опять на попятный?

– Вы о чём? – заинтересовался я.

– Вы о чём? – тоже спросила сестрёнка.

– Дети, не ваше дело, – шикнула на нас мать.

Отец с жалким выражением уставился на неё:

– Я, наверное, всё же не пойду… Бери Сяотуна, и отправляйтесь вдвоём, доставите мои пожелания, и годится…

– А куда? – с готовностью сказал я. – Я пойду.

– А ты не суйся, – рассерженно бросила мать и повернулась к отцу: – Понимаю, ты за свою репутацию трясёшься, боишься лицо потерять, но от того, что ты поздравишь человека с Новым годом, от тебя не убудет. Ну да, он – староста деревни, мы – народ деревни, и нет ничего необычного в том, что народ поздравляет старосту с Новым годом!

– Сплетни пойдут! – Тон отца стал твёрже. – Не хочу, чтобы говорили, мол, я Лао Ланю задницу лижу.

– Поздравить с Новым годом – и сразу, считай, задницу лизать? – удивилась мать. – Человек велел нам электричество в дом провести, прислал тебе новогодние подарки, твоим детям красные конверты подарил – это что, он к тебе подлизывается?

– Ну, это дело другое… – смутился отец.

– Может, всё, что ты мне обещал – неправда… – Мать сидела на табуретке, лицо бледное, в слезах, и мучительно проговорила: – Видать, не рассчитываешь ты на хорошую жизнь со мной…

– Лао Лань – это что-то! – Особо добрых чувств я к матери не испытывал, но видеть её плачущей было невыносимо, и я обратился к отцу: – Пап, я пойду, Лао Лань мне нравится, нам следует поддерживать с ним дружеские отношения.

– Да разве он может уважить Лао Ланя? – откликнулась мать. – Он хочет дружбу водить с такими ублюдками, как Яо Седьмой.

– Пап, Яо Седьмой – человек нехороший, – сказал я. – Он тебя ругал, когда тебя дома не было.

– Сяотун, не надо лезть в дела взрослых, – вежливо заметил отец.

– Сдаётся мне, Сяотун лучше тебя разбирается, что к чему, – возмущённо бросила мать. – После твоего ухода единственным, кто относился к нам действительно хорошо, был Лао Лань. Яо Седьмой и ему подобные смотрели на нас только как на развлечение. В такие времена ясно видно, кто добрый человек, а кто нет.

– Пап, я тоже пойду, – заявила сестрёнка.

Отец тяжело вздохнул:

– Ладно, хватит говорить об этом, иду.

Мать достала из шкафа суньятсеновский френч синего сукна и подала отцу, велев непререкаемым тоном:

– Переоденься.

Отец раскрыл было рот, но так ничего и не сказал. Он покорно скинул замасленную куртку и надел всё новое. Мать хотела помочь ему застегнуть пуговицы, но он оттолкнул её руки. Зайдя за спину, она помогла ему поправить одежду, и он не сопротивлялся.

Вчетвером мы вышли из ворот на улицу Ханьлинь, освещённую несколькими десятками установленных перед самым Новым годом фонарей. На улице гонялись друг за другом множество детей. Один юноша под фонарём читал книгу. Под другим, опустив руки, праздно болтали какие-то мужчины. Четверо молодых людей выделывались на новеньких мопедах. Они нарочно газовали вовсю, чтобы мопеды оглушительно ревели. По всей деревне то и дело гремели петарды. У многих ворот висела пара красных фонарей, земля была усыпана крупными конфетти, остатками хлопушек. В новогоднюю ночь отец вздохнул:

– Ишь, хлопушек поназапускали, будто мировая война началась.

– Денег много – вот и хлопушек много, – сказала мать. – Значит, у людей деньги водятся, а стало быть, Лао Лань – руководитель неплохой.

Шагая по улице Ханьлинь, мы чувствовали, что руководит Лао Лань действительно неплохо. На сотни ли вокруг в деревне проложены асфальтовые дороги, вдоль дорог установлены фонари, и это только в нашей деревне мясников. Почти каждая семья в деревне построила себе большой дом с черепичной крышей, во многих домах шёл ремонт.

Мы вышагивали по улице Ханьлинь, отец держал сестрёнку за правую руку, я – за левую, а мать держала за левую руку меня. В таком составе наша семья появилась на улице в первый и последний раз. Я испытывал что-то вроде гордости и счастья. Сестрёнка пребывала в радостном настроении. Отец был немного не в себе. Мать вела себя непринуждённо. На улице некоторые с нами здоровались, отец послушно отвечал, мать живо откликалась. Когда мы свернули в широкий переулок, ведущий к мосту Ханьлинь, где стоял дом Лао Ланя, отец стал ещё больше сам не свой. В этом переулке фонари тоже освещали чёрные лакированные ворота домов по обеим сторонам дороги, обклеенные ярко-красными парными надписями дуаньлянь. Вдалеке десяток фонарей на мосту Ханьлинь очерчивают его силуэт. На противоположном берегу реки, где расположена администрация городка, ещё светлее.

Я понимал, что отец в глубине души испугался этого света фонарей. Он надеялся, что в переулке царит непроглядная тьма, которая скроет нас четверых, что так мы и выполним задачу поздравить Лао Ланя с Новым годом, и никто нас не увидит. Было ясно, что мать про себя, наоборот, хотела, чтобы все увидели, как мы пришли поздравить Лао Ланя с Новым годом, что мы уже установили с ним близкие дружеские отношения, а это показывает, что её муж, мой отец, уже встал на праведный путь и из неправильно живущего повесы стал хорошим мужем и отцом. Я знал, что тогда в деревне многие сплетничали о том, что произошло в нашей семье, и восхищались матерью. Мол, Ян Юйчжэнь – женщина не простая, умеет переносить трудности, терпеливая, дальновидная, разбирается, что к чему, человек зубастый и безжалостный. Ещё я знаю, говорили, что, мол, вот увидите, скоро её семья заживёт хорошо.

Ворота в дом Лао Ланя ничем не выделялись, такие же, как у соседей, даже чуть поскромнее. Но повнушительнее, чем наши. Стоя на крыльце перед воротами, мы постучали кольцом. Раздался лай овчарок – негромкий, но грозный. Сестрёнка крепко уткнулась мне в грудь. Я успокаивал её:

– Не бойся, Цзяоцзяо, у них собаки не кусаются.

Мать постучала ещё, но было слышно лишь собак, никто не отвечал.

– Может, вернёмся, – негромко проговорил отец, – они необязательно дома.

– Ну кто-то должен остаться смотреть за воротами? – возразила мать.

Она упрямо стучала кольцом, не сильно и не слабо, не быстро и не медленно. Казалось, если не выйдут открыть, она так и будет стучать и стучать.

Усилия матери, наконец, увенчались успехом: сперва среди собачьего лая мы услышали, как открылась дверь дома, следом звонкий девичий голос обратился к собакам:

– Хватит лаять! – Потом стали приближаться шаги. За воротами нетерпеливо спросили:

– Ну кто там?

– Мы, – ответила мать. – Это ты, Тяньгуа? Я – Ян Юйчжэнь, мать Сяотуна, пришла поздравить вас с Новым годом.

– Ян Юйчжэнь? – с сомнением переспросила девушка за воротами.

Мать ткнула меня, чтобы я подал голос. Я знал, что эта Тяньгуа – единственная дочка Лао Ланя, она уже большая, её мать вполне могла родить второго ребёнка, но так и не родила. До меня доносились смутные слухи о том, что жена Лао Ланя больна и давно не выходит из дома. Я был знаком с этой Тяньгуа: светлые волосы, две полоски жёлтых соплей, ещё бóльшая неряха, чем я, она не шла ни в какое сравнение с моей сестрёнкой и ничуть мне не нравилась. И чего мать хочет, чтобы я подал голос? Неужели у меня авторитет больше, чем у неё? Но я сказал:

– Тяньгуа, открой, это я, Ло Сяотун.

Из приоткрывшихся ворот показалась голова Тяньгуа Я обратил внимание, что жёлтых соплей уже нет и что на ней красивая куртка в цветочек. Волосы вроде бы тоже не были такими светлыми и неубранными. В общем, она выглядела значительно красивее той девочки, что мне запомнилась. Прищурившись, она смерила меня очень странным взглядом. Рыжие волосы и прищуренные глаза заставили вспомнить недавно виденных лисиц (опять лисицы, прошу покорно извинить, мудрейший, не хотел вновь упоминать о них, но они постоянно находят меня), ту партию лис, которых только что стали разводить как ставших редкими животных и которые стали быстро размножаться. Впоследствии большую часть их продать не удалось и оставалось лишь сдать по дешёвке мясникам нашей деревни, которые их забивали и продавали, смешивая их мясо с собачатиной. Забивая лисиц, наши мясники не забывали впрыскивать в их мясо воду, хотя делать это было значительно труднее, чем в случае с говядиной и свининой – такие они изворотливые и хитрые. Как раз в тот момент, когда я думал о впрыскивании воды в лисье мясо, светловолосая Тяньгуа проговорила:

– Папы нет дома.

С матерью во главе мы, ни слова не говоря, протиснулись в ворота дома, оттеснив державшуюся за них Тяньгуа в сторону. Откормленные овчарки угрожающе вскочили, в свете фонаря сверкнули их глаза и клыки, зазвенела цепь на шеях. По размерам они почти не отличались от волков, и, если бы не стальная цепь, давно уже набросились бы на нас и разорвали на куски. Недавно я один вломился в дом Лао Ланя, чтобы пригласить его, но не чувствовал страха перед собаками, однако этим вечером я был вместе с родителями и сестрёнкой, и мне, наоборот, было очень страшно. Протиснувшись в ворота, мать сказала:

– Тяньгуа, ничего, что твоего отца нет дома, мы увидимся с твоей матерью, с тобой, посидим немного и уйдём.

Не успела Тяньгуа ответить, как я увидел, что у входа в восточную пристройку уже стоит высоченный Лао Лань.

У этих троих выучка была что надо: жестокие и безжалостные, накрыв кошку сачком, они одним ударом оглушили её и, схватив за хвост, бросили в мешок. Я хотел было встать, чтобы спасти её, но от долгого стояния на коленях ноги затекли.

– Эта кошка только что котят родила! – громко крикнул я. – Сейчас же отпустите её!

Мой голос показался мне острым, как меч, а эти даже ухом не повели. Обнаружив сгрудившихся в углу стены спящих страусов, они возбуждённо бросились к ним, как трое голодных волков. Разбуженные страусы с пронзительными криками вступили в бой с ними. Удар когтистой лапы одного самца пришёлся прямо по носу державшего сачок. Остальные страусы, вытянув шеи, поначалу бесцельно бегали вокруг, потом собрались вместе и широкими шагами устремились на шоссе. Их громкий топот доносился из темноты, постепенно затихая. Получивший удар от страуса сидел на земле, зажимая нос, между пальцами у него струилась кровь. Остальные подняли раненого товарища и негромко утешали его. Но стоило им отпустить руки, как тот распластался на земле, будто кости его размягчились и одной плоти тело было не удержать. Вдвоём они пытались утешить его, но он пискляво разнылся, как обиженный ребёнок. Один из утешителей наткнулся на три тушки страусов, это заставило его забыть обо всём, он подскочил с воплем:

– Старшóй, не плачь, мясо появилось!

Плач прекратился, раненый даже убрал руку с носа. Вся троица, застыв, уставилась на тушки страусов. Потом их обуяла такая радость, что даже раненый вскочил с земли. Они вытряхнули из мешка кошку, которая с мяуканьем закружилась по земле, похоже, сильно оглушённая. Они попытались запихнуть безголового страуса в мешок, но тот был слишком большой и в этот мешок никак не помещался. Пришлось им отбросить мешок, взяться за ноги страуса, и таким образом, как мул, запряжённый в телегу, они вытащили его на шоссе. Я провожал их глазами, глядя на покачивающиеся длинные тени.

В восточной пристройке Лао Ланя работали два электронагревателя, толстые вольфрамовые нити под кожухом отсвечивали красным. Когда мы с матерью занимались сбором старья, я многому научился, в том числе получил некоторое представление об электротехнике. Я понимал, что такие электронагреватели очень мощные, и простые люди в основном не решаются их использовать. В доме было очень тепло, Лао Лань был в одном свитере из толстой шерсти с вырезом, из-под которого выглядывал воротник белоснежной рубашки и галстук в красную клетку. Светлая бородка и усы сбриты, волосы коротко пострижены, из-за чего отсутствие половинки уха ещё больше бросалось в глаза. Щёки с остатками щетины чуть обвисли, веки немного опухли, но всё это никак не повлияло на сложившийся у нас в душе новый образ. Разве он похож на крестьянина? Это же чистой воды ответственный работник на государственных харчах. По сравнению с его нарядом и поведением суконный френч отца сразу показался примитивным. Похоже, Лао Ланя вовсе не раздосадовало наше незваное появление, он очень вежливо пригласил нас сесть и походя потрепал меня по макушке. Усевшись на чёрный кожаный диван, я ощутил себя очень комфортно. «Комфортно» не то слово, казалось, я сижу на облаке. Сестрёнка весело раскачивалась на диване, заливаясь смехом. Отец и мать сдержанно присели на краешек. Тем самым они не могли прочувствовать, как комфортно сидеть на настоящем кожаном диване Лао Ланя. Лао Лань достал из шкафчика в углу красивую жестяную коробку, раскрыл и вынул шоколадные конфеты в золочёной обёртке и дал нам с сестрёнкой. Откусив шоколада, сестрёнка тут же выплюнула его:

– Лекарство!

– Это не лекарство, это шоколад! – поправил я её, хотя это не было выставлением напоказ знаний, полученных при сборе утиля с матерью. – Ешь, это очень питательно и калорийно, его все спортсмены едят.

Я заметил, как Лао Лань с одобрением смотрит на меня, и ощутил в душе невольное удовольствие. На самом деле я знал ещё много чего другого. Утиль – это целая энциклопедия, и в процессе его сбора и сортировки я читал эту энциклопедию. С годами я всё больше осознавал, что время, проведённое с матерью за сбором утиля, дало мне неисчерпаемый запас богатства на всю жизнь, оно стало моей школой и университетом.

Сестрёнка так и не притронулась к шоколаду. Лао Лань принёс из шкафа блюдо с перегородками, где были и фундук, и миндаль, и фисташки, и грецкие орехи, и поставил на чайный столик перед диваном. Потом присел передо мной на корточки и с помощью маленького молоточка принялся колоть грецкие орехи и фундук, тщательно выковыривая ядрышки и кладя перед сестрёнкой.

– Староста, да не обращайте вы на них внимания, – сказала мать.

А Лао Лань ни с того ни с сего воскликнул:

– Эх, счастливая ты, Ян Юйчжэнь!

– Какое уж там счастливая! Нос востренький, щёки как у обезьяны – где тут счастье? – возразила мать.

Окинув её взглядом, Лао Лань усмехнулся:

– На ту, что может выгнать собственного мужа, нужно смотреть другими глазами.

Мать покраснела:

– Очень признательны вам, староста, за вашу заботу, благодаря этому наша семья хорошо встретила Новый год. Мы пришли поздравить вас с Новым годом. Сяотун, Цзяоцзяо, давайте, брат с сестрой, на колени и кланяйтесь дяде!

– Нет-нет-нет… – тут же вскочил и замахал большими руками Лао Лань. – Ян Юйчжэнь, как тебе такое только в голову пришло, разве достоин Лао Лань такой чести? Разве не видишь, каких сына и дочь ты вырастила? – Нагнувшись, Лао Лань потрепал нас с сестрёнкой по голове и напыщенно продолжал: – Это же Золотой Отрок и Яшмовая Дева, им в будущем открыты все двери. Мы сами, как бы ни крутились, всё равно останемся вьюнами на речной отмели, драконами нам не стать, но они не такие. Лао Лань коня не оценит, а человека может. – Своими большими руками Лао Лань поднял нас с сестрёнкой, внимательно осмотрел, потом повернулся к родителям: – Вы только гляньте, какие умницы, такой талант не просто же так, поэтому вы двое готовьтесь к тому, что они себя ещё покажут!

– Вы уж их не нахваливайте, староста, – сказала мать. – Они ещё дети малые, не знают, почём фунт лиха.

– От дракона дракон, от феникса феникс, – подхватил отец. – Я ещё тот отец…

– Это не разговор, – прервал его Лао Лань, и в голосе его слышалось волнение. – Мы с тобой, старина Ло, крестьяне, нас не один десяток лет обижали, в результате мы сами себя уважать перестали. Десять лет назад поехал я в провинциальный центр, пошёл в ресторан перекусить, взял меню, полистал, но так ничего и не выбрал. Официант, который нетерпеливо постукивал шариковой ручкой по краю стола, заявил, что вы, мол, крестьяне, какое блюдо всё же выберете, давайте я посоветую тушёные овощи – недорого и практично. Что за тушёные овощи? А это недоеденное другими кладут в котёл с кипящей водой. Давай эти тушёные овощи закажем, предложил мой спутник. Ну нет, сказал я, что мы – свиньи какие? И назло стал заказывать фирменные блюда. Заказал «Зелёный Дракон Возлежит на Снегу», жареное мясо с ростками сельдерея, а когда принесли, глянул – ничего себе «Зелёный Дракон Возлежит на Снегу»: один огурец, а рядом – щепотка сахара. Стал ругаться с официантом, тот закатил глаза, мол, это и есть «Зелёный Дракон Возлежит на Снегу», потом повернулся и бросил в мою сторону: «Деревенщина!» Я разозлился, как говорится, так, что дым пошёл из семи отверстий, но оставалось лишь сдержаться и промолчать. Тогда я и решил, что настанет день, и мы, деревенщины, «земляные черепашки», ещё возьмём в оборот вас, городских, «черепах морских»!

Лао Лань достал из жестяной коробки пару сигарет «чжунхуа», бросил одну отцу,[57] закурил и затянулся с сосредоточенным выражением лица. Отец закашлялся:

– Дела тех лет… Ни в сказке сказать…

– Поэтому, старина Ло, – Лао Лань говорил очень серьёзно, – нам нужно хорошо зарабатывать, нынче такое время, когда с деньгами ты господин, без денег – щенок паршивый. Тот, у кого есть деньги, ходит прямо, у кого их нет, горбится. Вот я, Лао Лань, скромный деревенский староста, совсем незаметный, разве не совершил переворот в родословной нашей семьи Лань? Стоит стать чиновником, пусть самым маленьким, – и ты уже даотай.[58] Я с этим выражением не согласен, я хочу, чтобы разбогатели все. Не только, чтобы все разбогатели – чтобы стала богатой деревня. Мы уже провели дорогу, установили фонари, построили мост, следующим шагом будет строительство школы, детского сада, дома для престарелых. Конечно, строительство новой школы и в моих личных интересах, но не только в моих. Я хочу расчистить место, где располагалось поместье нашей семьи Лань, восстановить его прежний вид, в соответствии с политикой открытости внешнему миру привлекать туристов, наладить доход, который, естественно, пойдёт на пользу нашей деревне. Наши семьи, старина Ло, должны установить дружбу, завещанную предками. Твой нищий дед, который бранил перед воротами нашей семьи всех и вся, впоследствии стал близким другом моего деда. Когда трое моих дядьёв бежали к гоминьдановцам, именно твой дед провожал их на телеге. Мы в семье Лань никогда не должны забывать этого. Поэтому у нас двоих, брат, нет повода не объединиться, чтобы вершить дела, большие дела, устремления у нас в душе велики! – Затянувшись, Лао Лань продолжал: – Я знаю, Ло Тун, что ты против того, что все впрыскивают воду в мясо, но раскрой глаза и посмотри, что делается вокруг, впрыскивают не только в нашей деревне, но и во всём уезде, во всей провинции, чуть ли не во всей стране. Где ты найдёшь мясо без воды? Воду впрыскивают все, и если мы не будем этого делать, мы не только не заработаем, но и понесём убытки. Если все не будут заниматься этим, мы, естественно, тоже не будем. Сейчас время такое, если пользоваться словами людей образованных, период первоначального накопления. И что же это такое? Это когда любыми правдами и неправдами все накапливают капитал, и деньги каждого в крови всех остальных. Когда этот период пройдёт, все будут жить по правилам, мы, конечно, тоже. Но если мы установим себе правила, когда остальные никаких правил не придерживаются, мы просто умрём с голоду. Старина Ло, дел ещё очень много, мы как-нибудь сядем и поговорим как следует, да, я ещё забыл налить вам чаю, выпьете?

– Нет-нет, – замахала руками мать. – И так уже отняли у вас столько времени, посидим ещё немного, да и пойдём.

– Раз уж пришли, посидите ещё, старина Ло, ты воистину редкий гость, из всех мужчин в деревне никто ко мне не зашёл, лишь ты один. – Лао Лань встал и принёс из шкафчика пять стеклянных рюмок на высокой ножке. – Если не чаю, то вина выпейте – иностранного.

Из того же шкафчика он достал бутылку, я сразу понял, что это «Мартел XO», одна бутылка стоит почти тысячу юаней. В знаменитых городских переулках отбросов нам с матерью попадались такие. Мы покупали их по триста юаней за бутылку, а потом перепродавали по четыреста пятьдесят в маленькую лавчонку рядом с железнодорожной станцией. Мы знали, что продававшие нам эти бутылки – родственники чиновников, которым их подносили в подарок.

Лао Лань налил все пять рюмок, но мать сказала:

– Дети пить не будут.

– По чуть-чуть, только попробовать.

Золотистая жидкость играла в рюмках причудливыми отблесками, Лао Лань взял рюмку, мы последовали его примеру. Он поднял рюмку в нашу сторону:

– С Новым годом!

Рюмки столкнулись с мелодичным звоном.

– С Новым годом! – повторили мы.

– Как вам на вкус? – Покачивая рюмкой, Лао Лань наблюдал, как коньяк вращается по стенкам. – Можно добавить льда, а можно чаю.

– У него какой-то особенный аромат, – сказала мать.

– Откуда нам, крестьянам, знать – вкусное оно или нет? Такое вино пить – деньги на ветер выбрасывать, – откликнулся отец.

– Не дело говорить такое, старина Ло, – возразил Лао Лань. – Надеюсь, ты остался тем же Ло Туном, как и до Дунбэя, что ты не такой никудышный. Выпрямляйся, брат: слишком долго ходил сгорбившись, привык уже. даже если захочешь выпрямиться – не получится.

– Пап, Лао Лань верно говорит, – сказал я.

– Никакого уважения к старшим, Сяотун. – В назидание мать шлёпнула меня. – Тебе ли называть так Лао Ланя?

– Пусть! – улыбнулся Лао Лань. – Ты, Сяотун, как назвал меня Лао Ланем, так и называй, мне будет только приятно.

– Лао Лань, – пролепетала сестрёнка.

– Отлично, – одобрил Лао Лань. – Отлично, дети, так теперь меня и зовите.

Отец поднял рюмку в сторону Лао Ланя, чокнулся с его рюмкой и выпрямил шею:

– Лао Лань, что тут говорить, скажу одно: буду делать, как ты.

– Не делать, как я, а будем делать вместе, – ответил Лао Лань. – Есть тут у меня одна мысль: хочу вот купить здание бывшей брезентовой фабрики коммуны и построить большой мясокомбинат. Я уже слышал из достоверных источников, что в городе очень против впрыскивания воды в мясо, они хотят наладить производство мяса высокого качества, и следующим шагом будет наведение порядка среди отдельных мясников – хорошая жизнь в нашей деревне тут же закончится. Нам нужно построить мясокомбинат до того, как нас начнут упорядочивать. Деревенские могут по желанию объединиться и действовать вместе с нами, не захотят – недостатка в наёмной рабочей силе у нас не будет, нынче какую деревню ни возьми, везде полно праздношатающихся… – Тут зазвонил телефон, Лао Лань снял трубку, бросил пару коротких фраз, повесил её и взглянул на электронные часы на стене: – Старина Ло, у меня тут ещё дела, как-нибудь на днях ещё поговорим.

Мы поднялись и стали прощаться. Воспользовавшись моментом, мать заглянула в чёрную сумку из искусственной кожи, вынула бутылку «Маотай» и поставила её на чайный столик. Лао Лань презрительно уставился на неё:

– Ян Юйчжэнь, ты чего это вытворяешь?

– Не сердись, староста, мы тебе подарка никакого не поднесли, – с многозначительной усмешкой проговорила она. – Это вино подарил Ло Туну Яо Седьмой – он заходил к нам вчера вечером. Вино такое дорогущее, неужто мы его пить станем? Лучше вам вот подарим.

Лао Лань взял бутылку, оглядел под лампой, а затем с ухмылкой передал мне:

– Сяотун, ну-ка оцени: это вино настоящее или нет?

Я даже не осмотрел бутылку, но без малейших колебаний заявил:

– Ненастоящее.

Лао Лань швырнул бутылку в мусорную корзину у стены, звонко расхохотался и потрепал меня по голове:

– А у племянника-то глаз намётан!

Язык одеревенел, щёки онемели, глаза слипаются, зеваю без конца. Держусь изо всех сил и невнятно бормочу, продолжая рассказывать… Из полусна меня вывел звук автомобильного клаксона. В храм ворвался луч восходящего солнца, высветив на земле кучку помёта летучих мышей. Прямо напротив меня – лицо мясного бога, похожее на небольшой тазик, не поймёшь, то ли он улыбается, то ли нет; глядя на него, я в какой-то степени испытываю и высокомерие, и стыд, и ужас. Прошлая жизнь похожа на сказку, а ещё больше – на обман. Я смотрю на него, и он тоже на меня смотрит, глаза и брови такие живые, что кажется – вот-вот откроет рот и заговорит. Кажется, дунь я на него – и он тут же запрыгает от радости, выбежит из храма и направится на этот пир есть мясо и рассуждать о нём. Если мясной бог действительно похож на меня, то он наверняка очень красноречив и болтает без остановки. Мудрейший всё так же сидит на циновке, скрестив ноги, никоим образом не меняя позы. Он многозначительно глянул на меня, потом закрыл глаза. Помню, где-то в полночь у меня невыносимо разболелся живот, но, проснувшись на рассвете, я был ничуть не голоден. И тут на память пришло, что вроде бы меня кормила бившим из груди фонтаном молока какая-то женщина, напоминавшая тётю Дикую Мулиху. Я облизал губы и зубы: во рту, кажется, остался сладкий привкус грудного молока. Сегодня, на следующий день после праздника мясной еды, обсуждения по самым различным темам проводились в отелях и гостиницах в восточной и западной частях города, во многих местах на востоке и западе были устроены банкеты в разных стилях. На лужайке против храма многие продолжали торговлю, сменились лишь продавцы за лотками. В это время хозяева ещё не подошли, клиенты тоже. Видны были лишь стайки расторопных уборщиков, которые так торопились, словно им нужно было унести солдат с поля боя.

Прошло не так много времени с празднования Нового года, и отец с матерью послали меня в школу. В это время новых учеников не принимали, но благодаря имени Лао Ланя школа с радостью сделала исключение для меня. Одновременно с определением меня в школу родители отправили сестрёнку в деревенскую юйхунбань[59] – сейчас это группы дошкольного воспитания.

Вышел из деревни, пересёк мост Ханьлинь, прошёл ещё сотню метров – и вот они, ворота школы. Изначально здесь располагалась усадьба семьи Лао Ланя, но она уже сильно обветшала. Эти постройки из тёмно-синего высокопрочного кирпича и голубой черепицы демонстрировали всем великолепие семьи Лань. Конечно, это была семья местных богачей: в поколении отца Лао Ланя кто-то из его семьи уже учился в Штатах. Так что надменность Лао Ланя имела основания. На стальной решётчатой узорной арке над входом сваркой выведены четыре иероглифа, выкрашенные в красный цвет: «Школа Ханьлинь». Мне было уже одиннадцать лет, и меня определили дополнительно в первый класс. Я был почти в два раза старше одноклассников и вполовину выше ростом. Утром на церемонии подъёма флага ученики и учителя внимательно разглядывали меня. Думаю, они считали, что это какой-то старшеклассник затесался к первоклашкам.

Учиться по учебникам – не моё. Когда меня заставляют неподвижно высиживать по сорок пять минут на маленькой квадратной табуретке, я испытываю ни с чем не сравнимое мучение. А ведь каждый день – это не сорок пять минут, ежедневно нужно высиживать семь раз по сорок пять минут, четыре утром и три после обеда. Через десять минут у меня начинает кружиться голова, хочется лечь и поспать. Постепенно я уже не слышу заунывные объяснения учительницы, не вижу её лица, не слышу, как читает вслух сидящий рядом. Такое впечатление, что перед глазами белое полотно, как белый экран в кино, и на нём движутся тени людей, коров и даже собак.

Классная руководительница Цай только приступила к тому, чтобы привести в порядок мои мысли и поведение – круглолицая женщина с ямочками на щеках, короткая шея, широкий зад, походка вперевалочку, как утка на реке – она очень скоро перестала обращать на меня внимание. Преподавала она математику. Я на её уроках засыпал. Она брала меня за ухо, поднимала и орала прямо в него:

– Ло Сяотун!

Я открывал глаза и бестолково спрашивал:

– Что такое? У тебя дома кто-то умер?

Она посчитала, что я нарочно так говорю, чтобы в её доме кто-то умер, на самом деле она напрасно так думала. Это мне приснилось, что множество врачей в белых халатах бегут по улице и громко кричат: «Скорее, скорее, в доме учительницы кто-то умер!» Но она ведь не может видеть, что мне является во сне, поэтому, когда я сказал, что в её доме кто-то умер, она посчитала, что я нарочно так колдую. Она была очень воспитанной, и если не очень воспитанный учитель наверняка тут же отвесил бы мне хорошую затрещину, мой классный руководитель лишь покраснела своим круглым личиком, вернулась за кафедру и пошмыгала носом, словно девочка, которую сильно обидели. Закусив нижнюю губу, она будто набралась смелости и спросила меня:

– Ло Сяотун, у нас восемь груш, их надо разделить между четырьмя детьми, как мы это сделаем?

– Чего делить-то? – хмыкнул я. – Отнять, и всё тут, нынче ведь период первоначального накопления, обожрёшься – храбрец, помрёшь с голоду – трус, кулаки большие – уважаемый человек!

Мой ответ вызвал смех среди всех этих малолеток в классе. Я понимал, что они вообще ничего не смыслят в том, что я сказал, лишь почувствовали игривость в моём ответе на вопрос, один засмеялся, а вслед за ним по-дурацки захихикали остальные. Все покатывались со смеху, сидевший рядом со мной малец, которого звали Люйдоу, от смеха был аж весь в соплях. Эта тупая малышня под надзором тупого классного руководителя становилась ещё тупее. Довольный собой, я смотрел на классную, она лишь шарахнула длинной указкой по столику на кафедре и, покраснев как рак, яростно взвизгнула:

– А ну встань!

– Чего это я должен вставать? – поинтересовался я. – Все сидят, а я почему вставать должен?

– Потому что ты отвечаешь на вопрос.

– А разве, чтобы ответить на вопрос, нужно вставать? – заносчиво сказал я. – У вас что, телевизора нету? Если его у вас нету, значит, вы его никогда не смотрели? Разве ты никогда свинины не ела и не видела, как свинья бегает? Видела по телевизору высокопоставленных лиц на пресс-конференциях? Они отвечают на вопросы всегда сидя, встают лишь те, кто задаёт им вопросы.

Глупая малышня снова расхохоталась, они не поняли мой ответ, куда им! Возможно, они смотрели телевизор, но они-то смотрели его только ради мультиков, а не ради таких важных вопросов, какие поднимаю я. Тем более они не могли смотреть телевизор, чтобы, как я, стараться понять важные международные и внутренние события. Перед Праздником фонарей,[60] мудрейший, у нас дома уже появился фирменный японский цветной телевизор с экраном 21 сантиметр по диагонали. Сегодня такой телевизор уже музейный экспонат, но в то время он был самый передовой. И не только у нас в деревне, даже в таких крупных центрах, как Пекин и Шанхай. Этот телевизор нам привёз Хуан Бяо в подарок от Лао Ланя. Когда Хуан Бяо вытащил из картонной коробки эту прямоугольную блестящую штуку чёрного цвета, мы невольно ахнули.

– Красивый, надо же, какой красивый, – проговорила мать.

Даже отец, у которого обычно очень редко играла улыбка на лице, восхитился:

– Только взгляните, ну как это смогли сделать!?

Стабилизационное устройство из белого пенопласта внутри коробки тоже немало восхитило отца, он сказал, что и предположить не мог, что на свете есть такие лёгкие вещи. Меня это ничуть не удивило, потому что при сборе утиля мы видели такое неоднократно. На самом деле от этих штук толку мало, все пункты приёма утиля отказываются их брать. Хуан Бяо вручил нам не только телевизор, но и телевизионную антенну высотой пятнадцать метров – она была закреплена на бесшовной стальной трубе, окрашенной антикоррозийной серебряной краской. Антенну установили во дворе нашего дома, и у нас появилось ощущение, что мы выделяемся, как журавль среди кур. Мне казалось, что, если я заберусь на верхушку антенны и встану на провод, вся деревня будет видна как на ладони. Когда на экране телевизора появились эти красивые картинки, глаза всей семьи загорелись. Телевизор поднял всех нас на новый уровень. Отсюда значительно увеличились и мои познания. Отправлять меня в школу, да ещё в первый класс – просто насмешка какая-то. Такой уровень учёности и познаний, как у меня, в нашей деревне мясников был только у Лао Ланя. Читать я не умел, но было ощущение, что все эти иероглифы знакомы со мной. Столько всего изучать бесполезно, в первую очередь не надо учиться в школе. Неужели в школе ещё надо учиться решать такие задачки, как эта, о распределении восьми груш между четырьмя детьми?

Мои слова аж поперёк горла классной встали. В глазах у неё что-то засверкало. Я понял, что из её глаз сейчас что-то выкатится – и это «что-то» – слёзы. Я и немного испугался, что они выкатятся, и отчасти надеялся, что так и произойдёт. В душе было понемногу и довольства, и страха. Я понимал, что мальчика, который довёл классного руководителя до слёз, все могут посчитать нехорошим, но в то же время могут решить, что будущее у этого ребёнка просто не имеет границ. Ясное дело, ребёнок необычный, такие со временем могут стать большими руководителями, если будут тянуться к хорошему, а если потянутся к плохому, то могут стать крупными бандитами, в общем, не простые это детишки. К моему большому сожалению и к большому счастью, эти сверкающие штуковины из глаз классной так и не выкатились. Сначала она тихо проговорила:

– А ну-ка выйди.

Потом взвизгнула:

– А ну катись отсюда!

– Учительница, выкатываться могут только мячики, а ещё ёжики, когда свёртываются наподобие мячиков, – сказал я. – Я же не мячик и не ёжик, я человек и могу лишь выйти или выбежать, ну и, конечно, могу выползти на коленках.

– Вот и ползи вон.

– Но я и выползти не могу, – сказал я. – Вот если бы я ещё не умел ходить, тогда мог бы выползти. Но я уже большой, и если выползу, будет ясно, что я что-то натворил, но ведь я ничего не сделал, поэтому выползти не могу.

– Убирайся вон, убирайся!.. – орала она во всю глотку. – Ло Сяотун, разозлил ты меня до смерти!.. Ты и твоя дурацкая логика…

Посверкивающие штуковины наконец хлынули из глаз учительницы, скатились по щекам и превратились в слёзы. Моя душа вдруг исполнилась какой-то торжественной печали, и глаза тут же увлажнились. Мне совсем не хотелось, чтобы эта мокрота текла по щекам и превращалась в слёзы, этак мой престиж перед гурьбой этих дурачков разлетится в пух и прах, и моя ожесточённая перепалка с учительницей потеряет всякий смысл. Я встал и направился к выходу.

Выйдя из ворот школы и пройдя немного, я остановился у моста Ханьлинь. Держась за перила, стал смотреть на бирюзовые воды под мостом. Там толклась стайка маленьких чёрных рыбок размером не больше личинки комара. С раскрытой пастью в стайку ворвалась большая рыбина и проглотила немало маленьких. На ум пришло речение: большая рыба ест маленькую, маленькая ест мелких креветок, креветки едят ил. Чтобы тебя не сожрали другие, нужно быть большим. Я почувствовал себя большим, но нужно было подрасти ещё. И вырасти нужно быстрее. Ещё я увидел в воде много головастиков, они собирались вместе живым чёрным пятном, быстро перемещаясь этакой чёрной тучкой. «Почему большая рыба ест маленькую, а головастиков не ест? – размышлял я. – Почему маленькую рыбёшку едят и люди, и кошки, и короткохвостые зимородки с длинным клювом, с головы до ног покрытые изумрудным оперением? Она по вкусу ещё многим другим животным. Но вот почему никто не ест головастиков? Наверное, главная причина в том, что они невкусные. Но мы, вообще-то, их и не пробовали, откуда нам знать, что они невкусные? Думаю, причина в том, что они неаппетитно выглядят, а безобразное – оно и невкусное. Но опять же, думал я, если говорить о том. кто как выглядит, то змеи, скорпионы, саранча не сказать, чтобы привлекательны, так почему же от любителей перекусить ими отбоя нет? Скорпионов раньше никто не ел, а с восьмидесятых годов их объявили деликатесами и стали подавать на стол. Впервые я попробовал скорпиона на одном из банкетов в доме Лао Ланя. Думаю, нужно поставить всех в известность, что после поздравления Лао Ланя с Новым годом я стал частым гостем в его доме, один или вместе с сестрёнкой я нередко приходил в дом Лао Ланя поиграть. Собаки Лао Ланя нас уже признали, и когда мы с сестрёнкой входили в ворота, они не только больше не лаяли, но и помахивали нам хвостами. Ну, не лают они больше, это уже дело прошлое – но вот почему никто не ест головастиков? Или потому, что они липкие и смахивают на сопли, но ведь мясо улиток тоже липкое и похоже на сопли, почему их едят с удовольствием?

А может, потому, что головастики – отродье жаб, которых считают ядовитыми, вот никто их и не ест. Но маленькие лягушки – тоже головастики, и лягушки многим людям по вкусу, не говоря о том, что их едят люди, в нашей деревне и одна корова лягушек лопает, почему же тогда люди не едят этих головастиков, которые вырастают и становятся лягушками?» Чем больше я размышлял, тем больше запутывался, и начинало казаться, что всё в мире очень запутано. Но я также понимал, что искать ответы на такие запутанные вопросы можно, лишь если существуют дети, обладающие знаниями, как я: вопросов было много, и не потому, что мне не хватало учёности, а как раз потому, что её было слишком много. Никакой симпатии к классной у меня не было, но её последние ругательства в мой адрес в глубине души тронули. Мне показалось, что её слова «твоя дурацкая логика» – это совершенно справедливая критика; послушать, так она вроде бы ругала меня, а по сути дела – превозносила. Эта малышня пузатая в классе только и могла понять, что слово «дурацкая», куда им понять, что такое «дурацкая логика»? Да что о них говорить – во всей деревне и то не найдётся пары человек, кто знал бы, что такое «дурацкая логика». А вот я без чьей-либо помощи понял, что «дурацкая логика» и есть дурацкий способ обдумывания.

В соответствии с «дурацкой логикой» мои мысли с головастиков переместились на ласточек. Не то чтобы я о них думал, они сами летали над поверхностью реки, и это было очень красиво. Одни часто касались брюшком воды, поднимали маленькие волны, образуя на поверхности слабую рябь. Другие на берегу ковыряли клювом ил. Как раз в это время ласточки строили гнёзда, абрикосы уже расцвели, персики ещё нет, но уже вот-вот должны были раскрыться. На плакучих ивах по берегам уже появились листочки, где-то вдалеке куковала кукушка. Говорили, что самое время сеять, но у нас в деревне мясников уже никто с земли не кормился. На земле работать много сил и пота уходит, доход скудный, только дурак будет этим заниматься. В нашей деревне дураков не было, поэтому никто сельским хозяйством не занимался. Отец говорил, что вроде бы по возвращении собирался заняться сельским хозяйством, но теперь отказался от своих намерений. Лао Лань уже назначил его директором мясообрабатывающего комбината, в деревне была образована генеральная компания Хуачэн, Лао Лань стал и председателем совета директоров, и главным управляющим компанией. Отец ведал на комбинате подведомственным предприятием генеральной компании.

Предприятие отца располагалось в половине ли к востоку от школы, с моста был виден его высокий корпус. Раньше это был цех по производству брезента, теперь его переделали под скотобойню. Любая живность, кроме людей, которая попадала на отцово предприятие, переставала быть живностью. У отца на предприятии мне было гораздо интереснее, чем в школе, но он меня туда не пускал. Мать тоже не пускала. Отец работал управляющим, мать – бухгалтером, очень многие мясники-единоличники из нашей деревни стали рабочими на этом предприятии.

Прогулочным шагом я направился к предприятию отца. Когда меня только что выгнали из класса, в душе было некоторое беспокойство, было такое чувство, что сделал что-то немного не так, но после прогулки в чарующем весеннем воздухе беспокойство исчезло. Я вдруг почувствовал, какая глупость – в это прекрасное время года сидеть в классе и слушать разглагольствования учительницы. Такая же, как глупость людей, которые, не поднимая головы, занимаются сельским хозяйством, хотя прекрасно понимают, что это чистый убыток. Ну почему мне обязательно нужно ходить в школу? Учительница знает ненамного больше меня, и даже меньше, чем я. К тому же знания, которыми я обладаю – полезные, а то, что знают они, никакой пользы не имеет. Лао Лань всё говорит верно, но то, что он велел родителям послать меня в школу, неправильно. И то, что он велел родителям послать сестрёнку в подготовительную группу, тоже неправильно. Думаю, что мне надо бы спасти сестрёнку из подготовительной группы, чтобы она вместе со мной гуляла на природе. Мы могли бы ловить руками рыбу в реке, забираться на деревья и ловить птиц, ходить в поля и собирать цветы и вообще много чем заниматься, и каждое из этих занятий имеет больше смысла, чем ходить в школу.

Я стоял на дамбе, прячась за ивами, и смотрел на отцовский мясокомбинат. Он занимал обширную территорию, окружённую высокой стеной с колючим заграждением, чтобы на неё нельзя было забраться. Производственное предприятие называется, скорее, тюрьма. За стеной больше десятка высоких цехов. В юго-западном углу ряд низких строений, за ними высокая труба, из которой валил густой дым. Я знал, что это заводская кухня, оттуда нередко долетали дразнящие мясные ароматы. Сидя в классе, я мог чувствовать эти ароматы, и стоило мне ощутить их, как учительница и одноклассники переставали существовать, мозг рисовал прекрасные картины, передо мной один за другим представали пышущие жаром, благоухающие куски мяса, которые выстраивались рядами вдоль дорожки из толчёного чеснока, кинзы и других специй. Сейчас я снова чувствовал аромат мяса. Я различал запах говядины, баранины, а также свинины и собачатины, и в мозгу сразу появлялся соответствующий каждому виду мяса притягательный облик. У меня в голове мясо имеет облик, оно говорит, оно живое и может общаться со мной богатым на чувства языком. Всё это мясо зовёт меня: «Иди съешь меня, Ло Сяотун, иди съешь, ну скорей же!»

В разгар рабочего дня ворота мясокомбината плотно заперты. Они не были сварены из железной арматуры в палец толщиной, как ворота школы (просвет большущий, телёнок мог протиснуться); ворота были добротные, из двух больших стальных листов. Должно быть, такие могли открыть лишь пара молодых здоровяков, да ещё со страшным скрежетом. Это в моём представлении, потом же я пару раз наблюдал, как их открывали и закрывали, и этот процесс мало отличался от того, каким я его себе представлял.

Привлекаемый мясным ароматом, я спустился с дамбы, пересёк широкое асфальтированное шоссе и окликнул чёрную собаку, которая уныло прогуливалась у обочины. Подняв голову, она посмотрела на меня безрадостным взглядом вступившего в преклонный возраст старика. Дойдя до нескольких домиков на обочине, она остановилась, глянула на меня ещё раз и улеглась у входа. Я заметил на кирпичной стене у этого входа белую деревянную табличку с большими красными иероглифами. Я этих иероглифов не знаю, зато они знают меня. Ага, это недавно устроенный карантинный пункт, всё мясо с отцовского комбината только после того, как здесь проставят синюю печать, могло поступать на внешний рынок – в уездном городе, в провинциальном центре и даже дальше. Куда бы оно ни шло, нужно было лишь проставить здесь синюю печать – и получаешь зелёный свет.

Перед этим только что возведённым зданием из красного кирпича с черепичной крышей я не стал задерживаться, потому что там никого не было. Через грязные оконные стёкла я увидел внутри два конторских стола и несколько разбросанных в беспорядке стульев. Столы и стулья были новые, с них ещё не вытирали пыль. Я знал, что это пыль ещё со склада мебельной фабрики. В оконную щель резко пахнуло краской, я несколько раз подряд звонко чихнул.

Не задержался я здесь в основном потому, что меня влёк запах мяса, доносившийся с отцовского комбината. Хотя новогодние праздники и прошли, на столе у нас дома самая разная мясная еда уже не была редкостью, но мясо, это дьявольское изобретение, как говорят, напоминало женщину – никогда им не насытишься. Сегодня наешься до отвала, а завтра опять хочется. Если бы люди, наевшись один раз мяса, больше не хотели его есть, отцовский мясокомбинат быстро вылетел бы в трубу. Этот мир устроен таким образом, потому что есть мясо у людей вошло в привычку, потому что, поев однажды, они хотят ещё раз, ещё и ещё, и это становится их натурой.

Во дворике перед храмом появились четыре лотка продавцов жареного мяса. Белые зонты от солнца, загорелые до красноты лица, высокие колпаки. Я посмотрел на пустырь к северу от шоссе – там лотков наставили видимо-невидимо. Белые зонты стояли вплотную друг к другу, я даже вспомнил о песчаных отмелях на берегу моря. Похоже, сегодня размах торговли больше, чем вчера. Сколько же их, этих желающих поесть мяса, которые могут его есть? В средствах массовой информации каждый день живописуют вред от поедания мяса и пользу от вегетарианской пищи, но сколько же людей отказываются от него? Глубокоуважаемый мудрейший, глядите-ка, Старшóй Лань тоже здесь. Он уже мой старый знакомый, только вот ещё не представилось возможности поговорить. Уверен, как только такая возможность появится, мы быстро станем добрыми друзьями. Как сказал его племянник Лао Лань, наши семьи, можно сказать, связаны старинной дружбой. Если бы отец моего отца не отвёз, рискуя жизнью, его и его братьев за заградительную линию в районы, контролируемые гоминьданом, откуда бы взяться его последующим блестящим успехам? Старшóй Лань – большой человек, обладающий огромной властью, да и у меня, Ло Сяотуна, тоже не простая история. Вы только взгляните, мясной божок, стоящий у стены храма – это я в детстве, в детстве я уже стал небожителем. Старшóй Лань восседает в открытом паланкине типа сычуаньского. При движении паланкин поскрипывает. За его паланкином следуют ещё одни носилки, в которых устроился, похрапывая, пухлый ребёнок, в уголках рта у него собралась слюна. Впереди и позади паланкина несколько телохранителей, а также две по виду доверенные мамки средних лет. Паланкин опустился на землю, Старшóй Лань вышел. Давненько не виделись, вроде чуть раздобрел, под глазами чёрные круги и мешки. С виду немного унылый. Носилки с мальчиком тоже поставили на землю, но тот продолжал сладко спать. Подошедшие мамки хотели разбудить его, но Старшóй Лань жестом остановил их. Он осторожно приблизился, вынул из кармана шёлковый платок и вытер ребёнку слюну. Мальчик проснулся, уставился на него, потом широко раскрыл рот и заревел.

– Не плачь, деточка, – успокаивал его Старшóй Лань. Но ребёнок не унимался. Одна мамка потрясла перед лицом ребёнка красным барабанчиком-погремушкой. Ребёнок взял барабанчик, потряс им пару раз, отбросил и снова заплакал. Другая мамка обратилась к Старшóму Ланю:

– Господин, барчук, наверное, есть хочет.

Тот скомандовал:

– Быстро мясо сюда!

Увидев, что появился клиент, четверо поваров застучали ножами и вилками в руках, громко приговаривая:

– Жареное мясо, жареное мясо по-монгольски!

– Жареные бараньи шашлычки, настоящие бараньи шашлычки из Синьцзяна!

– Говядина, жаренная в масле на сковороде!

– Запечённый гусёнок!

Старшóй Лань махнул рукой; и четверо телохранителей чуть ли не хором воскликнули:

– По порции каждого, живо!

В мгновение ока подоспели Четыре Больших блюда, полные аппетитного, горячего, шкворчащего маслом мяса. Одна мамка торопливо разложила складной стол для еды и поставила перед ребёнком. Другая повязала ему розовый нагрудник с вышитыми на нём милыми пандами. На столик можно было поставить лишь два блюда, другие два держали телохранители. Они стояли перед столиком, ожидая, когда на нём освободится место. Обе мамки прислуживали ребёнку. Ни ножом, ни вилкой он не пользовался, ел руками, запихивая в рот кусок за куском. Щёки у него высоко вздымались, похоже, он и не пережёвывал, видно было по выпрямленной шее, что он заглатывал куски мяса один за другим, как мышек. Сам мастер поедания мяса, я смотрел на этого ребёнка, как на родного брата, хотя поклялся больше не есть мяса. У этого ребёнка был просто талант к мясной еде, больший, чем когда-то у меня. Я мог есть мясо, но мне нужно было немного прожевать его и лишь потом глотать, а этому ребёнку с виду лет пять, а он совсем не жуёт. Просто запихивает в рот. Я не успел оглянуться, как два блюда жареного мяса уже были у него в животе. В душе я преисполнился уважения, вот уж вправду на мастера всегда найдётся мастер покруче. Мамка унесла пустые блюда, а телохранители тут же поставили на столик перед ребёнком блюда, которые держали в руках. Он схватил гусиную ногу и ловко вонзил в неё зубы. Они у него были невероятно острые – он объедал мясо даже с сочленений сухожилий на гусиной ноге, во рту у него кости становились гладкими, ножом так чисто не соскребёшь. Когда ребёнок сосредоточился на еде, Старшóй Лань пристально следил за его ртом. Его рот тоже непроизвольно жевал, будто полный мяса. Эти движения были неподдельно выразительны. Такие мог инстинктивно совершать только близкий родственник. Тут я понял, что этот ребёнок-мясоед – сын Старшóго Ланя и ушедшей в монастырь Шэнь Яояо.

Размышляя о людях и мясе, я дошёл до отцовского мясокомбината. Ворота плотно закрыты, калитка рядом тоже. Я попробовал постучать в неё – звук получился такой громкий, что я сам испугался. «Вообще сейчас время занятий в школе, – подумал я, – и, если я появлюсь перед родителями в это время, они вряд ли обрадуются». И неважно, по какой причине. Они уже заразились от Лао Ланя и считали, что, только пройдя через школу, я смогу выделиться среди других, или, другими словами, стоит мне поступить в школу, так сразу будет видно, что я выделяюсь. Было ясно, что понять меня они не могут, пусть я даже расскажу всё, о чём думаю, всё равно не поймут. Вот так и страдают все похожие на меня талантливые дети. Мне не следует в это время появляться на работе у отца, но налетающий аромат мяса из кухни непреодолим. Задираю голову, смотрю на небо, оно такое голубое, солнце сверкает, время идти обедать к Лао Ланю ещё не пришло. А почему нужно идти обедать к нему? Потому что отец и мать домой на обед не возвращаются, Лао Лань тоже, так что Лао Лань велит невестке Хуан Бяо готовить обед на всех и одновременно ухаживать за его женой, прикованной к постели болезнью. Дочь Лао Ланя Тяньгуа училась в третьем классе начальной школы. Поначалу у меня не было тёплых чувств к этой светловолосой девчонке, а теперь есть: в основном я отношусь к ней хорошо, потому что она очень бестолковая, раздумывает над задачами очень поверхностно и, если посчитает неправильно, начинает лить слёзы, дурья башка. Моя сестрёнка, конечно, тоже обедает в семье Лань. Она у меня тоже способный ребёнок. У неё тоже есть привычка вздремнуть во время урока. А также особенность пребывать не в настроении, когда нет мяса. А вот Тяньгуа мяса не ест и, глядя, как мы с сестрёнкой поглощаем мясо большими кусками, ругает нас и называет волками. А мы, с жалостью глядя, как она ест вегетарианскую еду, платим ей тем же и называем овцой. Жена Хуан Бяо женщина сообразительная, у неё белое лицо, большие глаза, короткие волосы, красные губы, белые зубы, смеётся каждый день, даже когда одна на кухне моет посуду. Она, конечно, знает, что мы с Цзяоцзяо приходим вместе, но для неё главное – обслуживать Тяньгуа и её мать, поэтому она готовит главным образом вегетарианскую еду, иногда бывают и мясные блюда, не очень вкусные, потому что она не очень старается их готовить. Поэтому у Лао Ланя мы столуемся без особого удовольствия. Во всяком случае, у нас всегда есть возможность набить живот мясом за ужином.

Через эти полгода после возвращения отца в нашу семью произошли огромные изменения, можно сказать, колоссальные, и всё, что раньше и во сне нельзя было представить, стало реальностью. Мать и отец уже были не те, что в прошлом. То, что раньше приводило к их ссорам, стало ужасно смешным. Я понимал, что основной причиной, которая привела к этим изменениям, стала их приверженность Лао Ланю. Вот уж поистине – около чего потрёшься, тем и замараешься, с кем поведёшься, от того и наберёшься, следуя за колдуньей, научишься пляске духов.

Жена Лао Ланя была скована тяжким недугом, но сохраняла прекрасные манеры. Я не знал, что у неё за болезнь, видел лишь, какая она бледная и слабая. При взгляде на неё приходили на ум ростки картошки, не видевшей в погребе солнечного света. Ещё мы нередко слышали, как она стонет на кане, но при звуке шагов стоны тут же затихали. Мы с Цзяоцзяо звали её тётушкой. Смотрела она на нас как-то странно. В уголках рта у неё то и дело возникала таинственная усмешка. Мы чувствовали, что её дочь Тяньгуа совсем не близка ей, будто неродная. Я знаю, у всех взрослых дома есть какие-нибудь тайны, Лао Лань – взрослый, и обычным людям, конечно, было не разобраться, что творится у него в семье.

Так, пока голова моя была полна роящихся мыслей, я направился от калитки вдоль забора, пока не дошёл до внешней стены кухни. Чем ближе я подходил к ней, тем гуще становился аромат мяса. Перед моими глазами эти прекрасные куски мяса словно перекатывались в котле. Стена высока; у основания она кажется ещё выше. Наверху колючая проволока. Забраться туда непросто не только такому, как я, ребёнку, но и взрослому человеку. Но безвыходных положений не бывает, и, уже потеряв надежду, я заметил ведущую наружу сточную канаву. Грязная, конечно, а что это за сточная канава, если она не грязная? Подобрав сухую ветку, я присел рядом с канавой и принялся отодвигать в сторону щетину, перья и прочую грязь, чтобы расчистить проход. Я понимал, что, какого бы размера ни было отверстие, главное, чтобы прошла голова, а уж тело пройдёт. Потому что только голова не может сжиматься, тело-то сожмётся. Веткой я смерил диаметр головы, а потом высоту и ширину канавы. И понял, что пролезу. Чтобы легче было протискиваться, скинул рубашку и штаны. А чтобы не слишком пачкаться, зачерпнул пригоршню сухой земли и бросил на мокрое дно канавы. Потом глянул на шоссе впереди: пешеходов нет, только что проехал трактор, ещё одна повозка далеко отсюда – у меня как раз есть прекрасная возможность пробраться через канаву. По ширине и высоте канавы моя голова проходила довольно свободно, однако начать пролезать на самом деле было всё же непросто. Я встал на карачки, максимально прижавшись к земле, и засунул голову. В нос ударил целый букет запахов, и я задержал дыхание, чтобы вся эта вонь не проникла в лёгкие. Стоило мне наполовину засунуть голову, как она вроде бы застряла; в этот миг я страшно перепугался и переволновался. Но тут же успокоился. Потому что чётко понимал: если человек волнуется, голова у него пухнет и можно действительно застрять. И таким образом можно закончить свою короткую жизнь в сточной канаве. Этак я, Ло Сяотун, могу и погибнуть понапрасну. В этот момент захотелось вытянуть голову обратно, но ничего не получалось. В этот критический момент я невозмутимо поменял положение головы в канаве. «Вот сейчас подрасшатаю немного, – думал я, – потом с силой просуну вперёд шею – уши и освободятся». Было ясно, что самый трудный момент позади, осталось поменять положение тела, и стена преодолена. Вот так, по сточной канаве, я проник через стену и уже стоял на территории отцовского комбината.

С помощью стального прута достал одежду с той стороны канавы, вырвал клок травы из угла стены и кое-как очистился от грязи. Потом проворно оделся, пригнувшись, проскользнул по узкому проходу между стеной и кухней и очутился перед окном. Тут густой аромат мяса обволок меня, я будто пропитался вязким мясным бульоном.

Подобрав ржавый лист железа, я вставил его в щель между створками окна, легонько повернул, и загораживавшее зрение окно бесшумно открылось. В нос яростно ударил аромат мяса. Большой котёл, в котором оно варилось, отстоял от окна метров на пять, под ним было полно дров, гудел огонь, в котле булькало мясо, белая пена чуть не переливалась через край. Откуда-то вошёл Хуан Бяо в белом переднике и белых нарукавниках. Испугавшись, что он обнаружит меня, я торопливо спрятался у окна. Он принялся помешивать мясо в котле стальным крюком. Там я заметил разрубленные говяжьи хвосты, цельные свиные рульки, собачьи ноги целиком, бараньи ноги. И свинина, и собачатина, и говядина, и баранина – всё варилось в одном котле, пританцовывало, пело песни, приветствовало меня оттуда. Запахи от каждого вида мяса смешивались в один густой аромат, но мой нос их различал.

Железным крюком Хуан Бяо вытащил свиную рульку и поднёс к глазам. Чего смотреть-то? Уже готово, разварилось, если варить дальше, перебор будет. Он бросил рульку обратно в котёл, зацепил и поднёс к глазам собачью ногу, не только осмотрел, но и понюхал. Чего нюхать-то, болван? Всё уже готово, быстрее гаси огонь в печи, хватит варить, мясо готово. Он неторопливо зацепил баранью ногу, так же поднёс к лицу, осмотрел, обнюхал, вот болван, нет, чтобы откусить кусочек! Ну, хорошо, наконец-то понял, что хватит. Он отставил в сторону крюк, принялся вытаскивать поленья из печи, и огонь начал слабеть. Он вытаскивал только что полыхавшие поленья, усыпанные искрами, и запихивал в жестяное ведро с песком перед печью, помещение наполнилось белым дымком, к аромату мяса примешался запах гари. Огонь в печи заметно ослабел, вода в котле уже не бурлила, как раньше, но между всеми этими собачьими и бараньими ногами и свиными рульками по-прежнему вырывались маленькие клочья пены. Мясо пело негромкую песню в ожидании, когда его съедят. Хуан Бяо зацепил крюком баранью ногу и положил в таз позади большого котла. Потом туда же отправились собачья нога, два отрезка говяжьего хвоста и свиная рулька. Покидая всех остальных и весело повизгивая, они махали мне «ручками». Ручонки у них короткие и маленькие, как лапки у ежа. Случившееся потом вообще ни в какие ворота не лезет: этот ублюдок Хуан Бяо выбежал на улицу, огляделся по сторонам, зашёл обратно и запер дверь. Я думал, этот подлец набросится на еду, что он будет есть, гад, мясо, которое надеялось, что его буду есть я. И весь исполнился зависти. Но он повёл себя совсем не так, как я предполагал. Он не стал есть мясо, и я с облегчением вздохнул. Он поставил перед котлом табуретку, встал на неё, расстегнул пуговицы на мотне, выпростал свою мерзкую штуковину, нацелил на котёл с мясом и направил туда струйку тёмно-жёлтой мочи.

Куски мяса в котле, тоненько повизгивая, беспорядочно перемешались, тесня друг друга и пытаясь спрятаться. Хлынувшая обильной струёй моча Хуан Бяо подвергла его страшному оскорблению. Его запах мгновенно переменился. Каждый кусок удручённо лил слёзы в котле. А Хуан Бяо, закончив своё омерзительное деяние, с довольным видом убрал свой гнусный инструмент. С хитрой улыбочкой на лице он взял лопату и стал помешивать в котле. Кускам мяса ничего не оставалось, как только помыкивать и переворачиваться. Отставив лопату, Хуан Бяо взял небольшую медную ложку, зачерпнул бульона, поднёс к носу, понюхал и с довольной ухмылкой произнёс:

– Чудный запашок, отведайте-ка моей мочи, сволочи.

Я бросился открывать окно. Хотелось громко закричать, но в горле встал ком. Я был страшно обижен и раздосадован. Хуан Бяо с испугу бросил ложку рядом с котлом, резко повернулся и увидел меня. Лицо его побагровело, зубы оскалились, и вырвался сухой смешок. Хихикнув, он проговорил:

– Сяотун, ты как здесь оказался?

Я злобно смотрел на него, ни слова не произнеся.

– Иди, иди сюда, – помахал он мне рукой. – Я знаю, ты любишь мясо, сегодня накормлю тебя досыта.

Опершись на подоконник, я одним прыжком очутился в кухне. Хуан Бяо заботливо подвинул мне складной стул, усадил, поставил передо мной табуретку, на которую только что вставал, и установил на неё жестяной таз. Улыбаясь мне притворной улыбочкой, взял крюк, вытащил из котла баранью ногу, с которой стекал бульон, стряхнул её пару раз и положил в таз:

– Ешь, малыш, наедайся от пуза, это баранья нога, а в котле ещё есть собачьи ноги, свиные рульки, говяжьи хвосты, ешь, что хочешь.

Опустив голову, я посмотрел на страдальческое выражение лежащей в тазе ноги и холодно проговорил:

– Я всё видел.

– Что ты видел? – неуверенно произнёс Хуан Бяо.

– Всё видел.

Почесав шею, Хуан Бяо хихикнул:

– Дружище Сяотун, я их терпеть не могу. Терпеть не могу за то, что они день за днём приходят на бесплатные харчи. К твоим родителям я не…

– Но мои родители тоже хотят есть!

– Да, твои родители тоже хотят есть, – усмехнулся он. – Древние говорили: «Не видел, как приготовлено, значит, чистое», – верно? На самом деле чуть облитое мочой мясо становится нежнее и свежее. Моя моча никакая не моча, а первоклассное кулинарное вино.

– А сам ты такое ешь?

– Странно, что человек не может пить собственную мочу? – усмехнулся он. – Но вот ты, раз уж видел, тоже не можешь заставить себя есть, – он взял таз, вернул баранью ногу в котёл, потом поставил передо мной таз с мясом, вынутым из котла до того, как он туда помочился. – Вот, парнишка, это, как ты видел, выловлено из котла до добавления кулинарного вина, можешь есть спокойно. – Он взял с разделочной доски плошку толчёного чеснока и поставил передо мной: – Вот, макай сюда, у твоего дяди Хуана мясо единственное в своём роде: разваренное, но не сильно, жирное, но не приторное, меня специально пригласили, чтобы я его приготовил.

Склонив голову, я смотрел на эти излучающие радость куски мяса, на то, как они возбуждены, на их подрагивающие, как виноградная лоза, маленькие ручки, слышал их речь, походившую на пчелиное жужжание, и душа переполнялась чувств. Речь их была еле различимой, но каждый иероглиф произносился чётко, и я слышал всё чрезвычайно ясно. Я слышал, как они называли меня по имени, как рассказывали о себе, о своей красоте, чистоте и замечательных качествах.

– Раньше мы были частями собаки, быка, свиньи, барана, – говорило мясо, – но нас трижды промыли в чистой воде, три часа варили, и мы уже стали чем-то отдельным, со своей жизнью, своими мыслями и, конечно, чувствами. Наше нутро пропиталось солью – и у нас появилась душа. Наше нутро пропиталось уксусом, вином – и у нас возникли чувства. В наше нутро проникли лук, имбирь, анис, корица, кардамон, сычуаньский перец – и мы обрели выразительность. Мы твои, мы хотим быть твоими. Мучительно кувыркаясь в кипятке котла, мы звали тебя, ожидали тебя. Мы надеялись, что нас съешь ты, боялись, что нас съест кто-то другой. Но мы бессильны. Слабая женщина ещё может очиститься от поругания самоубийством, а мы и этого не можем. Наша жизнь ничтожна, мы можем лишь покориться судьбе. Если не ты съешь нас, неизвестно, какой простолюдин вонзит в нас зубы. Они такие: могут откусить и бросить на стол, чтобы на нас пролилось терпкое вино из рюмки. Могут и загасить о нас окурок, чтобы в душу к нам проник мерзкий никотин и нас обволокло ядовитым дымом. Собирают нас вместе с шелухой от креветок, панцирями крабов, грязными салфетками и бросают в мусорное ведро. В этом мире таких людей, подобных тебе, Ло Сяотун, которые любят мясо, разбираются в нём, которым оно действительно нравится, очень мало. Дорогой Ло Сяотун, ты любишь мясо, а мясо любит тебя. Как же мы любим тебя, давай, съешь нас. При этом мы чувствуем себя, как женщина, которую берёт замуж горячо любимый мужчина. Давай, Сяотун, женишок ты наш, что ещё сомневаешься? Что ещё переживаешь? Действуй, шевели руками, раздирай нас, разжёвывай, отправляй в живот, разве ты не знаешь, что всё мясо в Поднебесной только на тебя и уповает, перед тобой и благоговеет, возлюбленный всего мяса в Поднебесной, почему ты ещё не с нами? Ах, Ло Сяотун, любимый, или ты ещё не ешь нас потому, что сомневаешься в нашей чистоте? Или ты считаешь, что, ещё будучи собаками, коровами, баранами, мы набрались всех этих гормонов, рактопамина[61] и прочей отравы? Да, это суровая реальность, чистого мяса в Поднебесной уже осталось немного, в хлевах, загонах и конурах много выросших на отбросах свиней и быков на гормонах, наевшихся удобрений овец и отведавших химических препаратов собак, найти чистую, неотравленную скотину очень непросто. Но мы-то, Сяотун, чистенькие, нас специально закупал в захолустье гор Наньшань командированный твоим отцом Хуан Бяо, мы – тамошние собаки, выросшие на отрубях и зелени, мы – коровы и овцы, питавшиеся зелёной травой и родниковой водой, мы – жившие в горных ущельях дикие свиньи. В нас до и после забоя воды не впрыскивали и уж тем более в формалине не вымачивали. Такое чистое мясо уже днём с огнём не найдёшь. Ешь нас быстрее, Сяотун, если нас не съешь ты, то нас съест Хуан Бяо. Этот якобы преданный Хуан Бяо, которому корова родная мать, своих собак поит коровьим молоком, его собаки тоже с гормонами. И в его собачатину воду впрыскивают. Не хотим, чтобы он нас ел…

От полных глубокого смысла переживаний этого мяса в тазу я так расчувствовался, что в носу засвербило и захотелось зарыдать в голос. Но прежде, чем я разрыдался, из большого котла донёсся дружный плач мяса:

– Ло Сяотун, съешь нас тоже, хоть этот ублюдок Хуан Бяо и обдал нас мочой, мы гораздо чище мяса, что продают на улице. В нас нет отравы, мы тоже очень питательны, тоже чисты, Сяотун, умоляем, съешь нас тоже…

Полившиеся слёзы забарабанили по мясу в тазу. Завидев, что я плачу, мясо опечалилось ещё больше и кусок за куском стало рыдать, покатываясь туда-сюда, от этого таз на табуретке сотрясался без остановки, а душа моя болела невыносимо. Я наконец понял, что в мире всё очень непросто, по отношению к чему угодно, пусть даже к куску мяса, человек должен испытать исходящую из самого сердца любовь, только тогда он сможет поистине понять его красоту. Если не можешь что-то любить, не сумеешь и оценить это, не оценишь его очарование. Раньше я смотрел на мясо лишь голодными глазами, любви ещё было недостаточно, но по доброте своей мясо выбрало меня задушевным другом из всего человечества и заставило устыдиться, ведь у меня и впрямь может получиться лучше. Ладно, мясо, любезное, отныне буду заставлять себя хорошенько есть тебя, не могу же я предать твои глубокие чувства ко мне. Если такое чистое и прекрасное мясо может испытывать любовь и уважение ко мне, я, Ло Сяотун, считай, самый счастливый человек в Поднебесной.

Я ем вас. Ем, обливаясь слезами. Слышу, как вы плачете у меня во рту, но понимаю, что это слёзы счастья. С плачем я поедаю плачущее мясо и чувствую, что этот процесс превращается в некую духовную связь. Нет, такого раньше я никогда не испытывал, отныне в моём понимании мяса произошла коренная перемена. Один седобородый старик из захолустья Наньшань говорил, что можно разными путями познать дао и стать небожителем. Я спросил его: а если есть мясо, тоже можно? Он презрительно ответил, что можно, и поедая дерьмо. Тогда мне стало ясно, что, обретя возможность слышать, как говорит мясо, я стал отличным от других. Это тоже явилось причиной моего ухода из школы: я уже мог общаться с мясом – ну чему мог научить меня учитель?

Пока я ел, Хуан Бяо стоял рядом и с дурацким видом смотрел на меня. У меня не было ни сил, ни интереса обращать на него внимание, во время такого близкого общения, которое происходило между мной и мясом, в кухне, казалось, никого не было. Лишь когда я поднимал голову, чтобы передохнуть, его маленькие глазки, посверкивавшие дьявольскими огоньками, заставляли меня вспомнить про это живое существо.

Мяса в тазу оставалось всё меньше, а в животе всё больше. Потяжелевший живот дал знать, что больше есть не в силах. Если есть дальше, то и дышать не смогу. Но мясо в тазу ещё звало, всхлипывало и мясо в большом котле позади. В подобной ситуации я ощутил безграничную печаль от того, что размеры моего живота не позволяют вместить всё мясо на земле. Всё мясо в Поднебесной уповало на то, что я съем его, я тоже мечтал об этом, не желая, чтобы оно попало в бренные тела тех, кто в нём ничего не понимает, но это было невозможно. Чтобы потом ещё есть мясо, я закрыл рот, мечтая есть его и в будущем, и попытался встать. Но не смог. С трудом опустив голову, увидел, как сильно выпирает мой живот. Мясо в тазу призывало меня, попискивая со сладкой грустью, но я понимал, что если съем ещё, то мне конец. Опираясь о края табуретки, в конце концов, поднялся. Закружилась голова, я понял, что это и есть состояние, когда переешь мяса, так называемое «головокружение от мяса», этакое комфортное ощущение. Хуан Бяо протянул руку, чтобы поддержать меня, и с каким-то бесподобным восторгом произнёс:

– Ну, брат, ты воистину обрёл заслуженную славу, раскрыл глаза недостойному.

Я понял, что он имеет в виду, слава о том, что я могу есть мясо, умею это делать, съедаю много, уже разлетелась по всей деревне.

– Чтобы есть мясо, нужно иметь брюхо, – продолжал он. – У вас с рождения зверский аппетит, как у тигра или волка, брат, а правитель небесный избрал вас среди всех людей, чтобы вы ели мясо.

Было ясно, что смысл его комплимента можно толковать двояко: первое, собственно, то, что я открыл ему глаза на моё умение есть мясо, и глубокое уважение; но ещё этими словами он хотел заткнуть мне рот и не позволить рассказывать о том, как он помочился на мясо.

– Мясо входило в ваш живот, почтенный брат, словно красавица, которая выходит замуж за героя, как резная сбруя, которую надевают на скакуна, для других съесть столько – псу под хвост. Отныне, почтенный, как захотите поесть мяса, приходите ко мне, каждый день буду вам его оставлять, – продолжал он. – Ну а как ты сюда пробрался? Через стену перелез?

Мне не хотелось обращать на него внимание, я открыл двери кухни и, придерживая руками живот, поплёлся на улицу. Слышно было, как он кричит мне вслед:

– Завтра не надо лезть через сточную канаву, брат, ровно в полдень я оставлю там мясо для тебя.

Ноги были как ватные, взгляд затуманился, из-за тяжеленного живота я шёл, немного запинаясь. Было ощущение, что в этот момент я существую для мяса в животе, что только и могу чувствовать его существование. Невероятно счастливый, бесчувственный, как во сне, я бесцельно брёл по отцовскому комбинату, от цеха к цеху. Ворота каждого плотно закрыты, будто внутри сокрыта тайна, не подлежащая разглашению. Прижавшись к щёлке ворот, я попытался увидеть, что делается внутри, но там всё было темно, двигались какие-то большие тени – я смекнул, что, наверное, это крупный рогатый скот в ожидании забоя, потом оказалось, что это действительно быки. На мясоперерабатывающем комбинате отца было четыре забойных цеха: для крупного рогатого скота, для свиней, для баранов, а также для собак. Цех крупного рогатого скота и свиней – самый большой, для баранов поменьше и для собак самый маленький. О том, что происходит в этих четырёх цехах, позволь, я расскажу позже, мудрейший, а сейчас поведаю о том, как я бесцельно бродил по отцовскому комбинату, забыв из-за живота, набитого мясом, почему я сбежал из школы, а то, что в полдень нужно забрать из подготовительной группы сестрёнку и отвести её на обед домой к Лао Ланю, вылетело у меня из головы напрочь. Счастливый, я брёл и брёл, а подняв голову, увидел внушительный круглый стол, расставленные на нём большие плошки и чашки с мясом, и ещё какие-то разноцветные вещи.

От жирного золотистого гуся в мгновение ока осталась кучка костей. Мальчик откинулся назад жирным телом и продолжительно выдохнул, на лице у него появилось выражение эйфории после сытной трапезы. Под яркими лучами солнца всё вокруг засияло чарующим светом. Подошедший Старшóй Лань наклонился и нежно вопросил: – Наелся, дитятко?

Мальчик закатил глаза, рыгнул и зажмурился. Старшóй Лань выпрямился и сделал знак свите. Одна из мамок осторожно сняла с ребёнка нагрудник, другая белоснежным полотенцем вытерла жир с его подбородка. Мальчик с отвращением отталкивал руку мамки, изо рта вылетали короткие неразборчивые звуки. Носильщики подняли носилки и направились в сторону шоссе. Мамки конвоировали ребёнка с обеих сторон, они не могли идти в ногу с носильщиками, поэтому казалось, что они изо всех сил спешат.

Отец встал и поднял рюмку перед лицом дядюшки Ханя:

– За вас, начальник станции Хань.

Я сначала не знал, что и думать, но тут же понял. Пару месяцев назад дядюшка Хань был ещё администратором поселковой столовой, а теперь уже стал начальником станции контроля мясопродуктов. В форме светло-серого цвета с красными погонами на плечах и большой фуражкой с огромной кокардой на голове. Он вроде бы с неохотой приподнялся, чокнулся с отцом и снова сел. В форме дядюшка Хань выглядел очень неестественно, словно она была пошита из очень жёсткой ткани. Послышался голос отца:

– Надеюсь, начальник станции Хань, отныне вы не оставите нас своими заботами.

Дядюшка Хань выпил, подцепил палочками длинный кусок собачатины, отправил его в рот и, пережёвывая, пробубнил:

– Конечно, старина Ло, как же без забот. Этот мясокомбинат относится не только к вашей деревне, но и к нашему городку, даже к нашему городу. Производимое вами мясо, если можно так выразиться, расходится по городам и весям, вполне возможно, что губернатор провинции, приглашая на банкет иностранных гостей, предложит им мясо, произведённое вами. Так что как мы можем оставить вас без забот?

Отец не отрывал взгляда от Лао Ланя, восседавшего на месте хозяина, словно надеясь на что-то. Но Лао Лань лишь посмеивался, будто у него в голове был готовый план. Вплотную к Лао Ланю сидела мать, она налила Лао Ханю полную рюмку и, подняв свою, встала:

– Начальник станции Хань, брат Хань, сидите, не вставайте, пью за вас и поздравляю с повышением до начальника станции.

– Сестрёнка, – заговорил Лао Хань, поднимаясь, – выпивая с Ло Туном, я могу и не вставать, но как я осмелюсь не встать, выпивая с тобой? – многозначительно произнёс он. – Разве кто не знает, что Ло Тун только и жил, что с женой? На первый взгляд в этой семье главный Ло Тун, а на деле всем заправляешь ты.

– Зачем же так говорить, начальник станции Хань, – возразила мать, – раскрою тайну, я, Ян Юйчжэнь, тоже женского племени, женщины в малом ещё годятся, а вершить большие дела нужно вам, мужчинам.

– Скромница! – Звонко чокнувшись с рюмкой матери, Лао Хань опрокинул её. – Лао Лань, нынче я перед всеми вами выскажусь до конца. Меня в городке направили на эту работу не с бухты-барахты, над этим серьёзно думали. По сути дела, у городка нет права назначать меня начальником станции, он может лишь выдвинуть мою кандидатуру, а назначили меня в городе. – Лао Хань обвёл глазами стол и торжественно продолжал: – Почему выбрали меня? А потому что я досконально знаю всё про вашу деревню мясников, потому что я специалист по мясной продукции, от меня никак не ускользнёт, какое мясо доброе, какое худое, а если ускользнёт от моих глаз, не ускользнёт от моего носа. Все способы, благодаря которым вы в деревне мясников богатеете, а также твои, Лао Лань, грязные приёмчики мне, Лао Ханю, доподлинно известны. И не только мне, об этом известно и в городке, и в городе, все знают, что вы в мясо воду впрыскиваете, а в неё лекарства подмешиваете. А ещё дохлых кошек, гнилых собак, падших кур и больных уток выдаёте за хорошее мясо и продаёте в город. Ведь немало грязных денег выручили за эти годы? – Лао Хань взглянул на Лао Ланя, тот молча усмехнулся, а Лао Хань продолжал: – Твоя, Лао Лань, незаурядность как раз в том, что ты прекрасно знаешь обстановку, понимаешь, что, если промышлять подобным образом, из этого в конечном счёте ничего доброго не выйдет, поэтому ты прежде, чем зашевелилось правительство, сам наложил запрет на всех индивидуальных мясников деревни и основал этот мясоперерабатывающий комбинат. Неплохой сделал ход, решил почесать руководству там, где у него чешется. Ведь его задумки какие: создадим у нас здесь самую большую во всей провинции мясную производственную базу, чтобы вся провинция, вся страна, весь мир ели производимое нами мясо! Ты, Лао Лань, мать твою, действуешь на широкую ногу, как бандит, если что совершать, то в крупных размерах, грабить – так императорскую сокровищницу, если домогаться – так императрицу. По мелочам только крысы мясо воруют, неинтересно. Так что Лао Ханю ещё следует поблагодарить тебя: не будь этого твоего мясокомбината, не было бы и этой станции контроля мясопродуктов и, естественно, не было бы меня, её директора. Давайте, пью за всех вас! – Лао Хань встал, поднял рюмку, чокнулся с каждым из присутствовавших, опрокинул одним махом и воскликнул: – Эх, доброе вино!

Вошёл Хуан Бяо с большим подносом в руках, от которого валил пар. На подносе красовалась половина свиной головы в соевом соусе. Аромат шибал в нос. На самом деле свиная голова, напичканная таким количеством приправ, уже теряла свой изначальный запах, и настоящим ценителям мяса такое количество приправ абсолютно не нравилось. Я заметил, как глаза Лао Ханя сверкнули, когда он спросил:

– Хуан Бяо, а в эту свиную голову что-нибудь впрыскивали?

Тот со всей почтительностью ответил:

– Начальник станции Хань, это дикая свинья, за такими директор нашего комбината специально посылал меня в Наньшань, ничего в них не впрыскивали, попробуйте, почтенный, и сразу всё поймёте. Обмануться могут ваши глаза, а язык-то не обманешь.

– Славно сказано.

– Вы настоящий знаток. Разве осмелится Хуан Бяо блистать красноречием перед вами?

– Ладно, давай попробуем, – взяв палочки, Лао Хань ткнул ими, провернул, и от свиной головы одна за другой отделились кости. Подцепив от свиной щеки похожий на тщедушное мышиное тельце кусочек, он отправил его в рот, его щёки оттопырились, глаза то зажмуривались, то открывались, он пожевал и звучно проглотил. Потом вытер салфеткой рот:

– Неплохо, но у свиной головы Дикой Мулихи вкус получше!

Я заметил неловкость на лице отца, мать тоже смотрелась не очень естественно. Лао Лань громко призвал:

– Ешьте мясо, ешьте, пока горячее, как остынет, уже не такое вкусное будет.

– Верно, ешьте мясо, пока горячее, – вторил ему Лао Хань.

Палочки потянулись к свиной голове на подносе, а Хуан Бяо потихоньку выскользнул на улицу. Меня, спрятавшегося за окном, он не заметил, а мне был виден прекрасно. Когда он вышел из дверей, учтивая улыбка на лице исчезла и сменилась на коварную и злобную. Эта перемена произошла так быстро, что я перепугался. А он вполголоса проговорил:

– Отведайте моей мочи, сукины дети.

Казалось, что он мочился на мясо давным-давно, что это пустая фантазия, что это было словно во сне. Я не чувствовал, что в свином мясе, красующемся на подносе и распространяющем вокруг соблазнительные ароматы, может быть что-то не то, хоть Хуан Бяо и помочился на него. Его ел отец, ела мать, и ничего. Вообще не было нужды сообщать, что мясо содержит мочу Хуан Бяо. Они лишь вместе ели это мясо. Ели с аппетитом, и их губы поблёскивали, как свежие вишенки.

Все быстро напились и наелись, и лица засветились свежим блеском, как это бывает, когда люди насытятся вином и едой.

Хуан Бяо убрал с круглого стола всё, в том числе и немало остывшего мяса. Вот ведь жалость, столько превосходного мяса! Хуан Бяо кормил им цепного пса перед входом на кухню. Эта лениво разлёгшаяся там псина привередливо откусила брошенный ей кусочек и больше есть не стала. Я этой собакой остался недоволен: это уж ты чересчур, в этом мире многие люди вообще не могут позволить себе кусок мяса, а ты, захудалая дворняга, относишься к нему с собачьим презрением.

Отказавшись от препирательства с пошлой собачонкой, я перевёл взгляд обратно и увидел, что обстановка в комнате совсем другая. Мать тщательно протёрла стол белой тряпкой и постелила фланелевую скатерть. Затем из шкафчика в углу достала светло-жёлтые фишки для мацзяна.[62] Я знал, что в деревне играют в мацзян и играют на деньги. Но отец с матерью никогда этим не баловались. Я и понятия не имел, когда они успели этому научиться. В нашей деревне были и такие, кто из-за пристрастия к игре в мацзян на деньги попадали в полицию. Ещё я помню, что родители относились к игре в мацзян с огромным отвращением. А ещё помню, как однажды мы с матерью, проходя по переулку рядом с восточным флигелем дома Лао Ланя, услыхали доносившийся оттуда стук перемешиваемых фишек. Скривив рот, как при виде чего-то ниже её достоинства, мать вполголоса сказала: «Запомни, сынок, учиться можно чему угодно, только не азартным играм». Она сказала это с таким серьёзным выражением, что вовек не забыть, а теперь сама уже умело раскладывает фишки.

И вот они – мать, отец, Лао Лань и Лао Хань – уселись за стол. Молодой парень в такой же форме, как у Лао Ханя – его племянник и подчинённый – заботливо налил всем четверым чай, отошёл в сторону и уселся покурить. Я обратил внимание на лежащие на столе несколько пачек сигарет высшего класса, каждую пачку можно было поменять на половину свиной головы. Отец, Лао Лань и Лао Хань были заядлыми курильщиками, мать не курила, но с деланым видом закурила одну. Зажав сигарету в зубах и ловко выстраивая перед собой фишки, она немного походила на шпионку, которых нередко можно увидеть в старых кинофильмах. «Не прошло и нескольких месяцев, – подумал я, – а с матерью произошла такая огромная перемена: той неряшливо одетой, всклокоченной Ян Юйчжэнь, целыми днями собирающей утиль, больше не существовало». Перемена с матерью походила на превращение гусеницы в бабочку, настолько она была грандиозной и невообразимой.

Это была не обычная игра. Они играли на деньги, и ставки были высокие. Перед каждым лежала стопка денег, и самой мелкой была банкнота в десять юаней. После того, как кто-то выигрывал, эти банкноты так и летали туда-сюда. Я обратил внимание, что стопка денег перед Лао Ханем становилась всё выше, а стопки перед отцом, матерью и Лао Ланем убывали. Лицо Лао Ханя сияло жирным блеском, он то и дело засучивал рукава и потирал руки, сорвал фуражку с головы и швырнул на диван за спиной. Лао Лань всё время посмеивался, на лице отца сохранялось безучастное выражение. Лишь мать то и дело что-то бормотала под нос. Мне казалось, что неудовольствие матери – притворное, она показывала его, только чтобы Лао Хань остался доволен выигрышем. В конце концов, она заявила:

– Всё, больше не играю, не везёт.

Лао Хань собрал деньги перед собой и пересчитал:

– Сестрёнка, может, вернуть тебе часть?

– Иди-ка ты, Лао Хань, сегодня для начала оставайся довольным, а в следующий раз отыграюсь, – сказала мать, – боюсь, без штанов тебя оставлю.

– Ладно, так уж и оставишь, – отвечал Лао Хань, – не везёт в любви, повезёт в игре, Лао Ханю в любви всегда не везло, вот за игральным столом всегда и везёт.

Я с самого начала следил, как Лао Хань считает деньги, и знал, что за какую-то пару часов он выиграл девять тысяч юаней.

На противоположной стороне шоссе, где жарили мясо, в воздухе висел дым и жар, стоял гвалт. А во дворике храма перед четырьмя торговцами лишь вытянулись четверо телохранителей Старшóго Ланя, а сам он расхаживал туда-сюда перед воротами. Брови озабоченно сдвинуты. Проходящие по шоссе любители мяса бросают на него взгляды, но ни один не подходит. Повара то и дело переворачивают лопаточкой дымящееся на противнях мясо, на лицах проскальзывает досада, но, когда на них косятся телохранители Старшóго Ланя, это выражение тут же сменяется заискивающей улыбочкой. Жаривший гусят в правой ладони прятал сигарету и, улучив момент, когда никто не смотрел на него, быстро подносил её ко рту и глубоко затягивался. На той стороне звучала песня, трогательная, она лилась и лилась, её исполняла тридцать лет назад одна тайваньская певица. Хоть я был ещё маленький, её песня пользовалась широкой популярностью, от больших городов до малых, от малых городов до деревень. Лао Лань рассказывал, что эта певица ходила под ручку с его третьим дядюшкой. И вот сейчас снова раздаётся её пение, время течёт вспять, и она в образе простой девушки в чёрной юбке и белой рубашке, с короткой чёлкой на лбу, милой ласточкой впархивает с шоссе. И бросается в объятия Старшóго Ланя, звонко щебеча «Братец Лань!». Обняв её, Старшóй Лань делает пару кругов и бросает на землю. На земле постелен ковёр толстого ворса с большим рисунком феникса, играющего с пионом, краски очаровательные, необычные. Под светом больших хрустальных люстр возлежит прекрасное тело певицы, её взор затуманен. Заложив руки за спину, Старшóй Лань принимается ходить вокруг неё, один круг, другой, третий – так обходит вокруг своей жертвы тигр. Певица встаёт на колени и надувает губки:

– Ну что же ты не идёшь ко мне, братец?

Старшóй Лань усаживается на ковёр, поджав ноги, и начинает внимательно изучать её тело. Смотрятся они очень занимательно: он в европейском костюме, она в чём мать родила.

– Ну, что же ты, братец Лань? – скривив рот, безрадостно вопрошает певица.

– Столько женщин было до неё, – будто сам себе говорит Старшóй Лань, – в те времена Большой Хозяин выдавал мне каждый месяц пятьдесят тысяч долларов на накладные расходы, я эти деньги не истрачивал до конца, и тогда он бранил меня, называя болваном.

Имя этого Большого Хозяина я даже не могу произнести перед вами вслух, дорогой мудрейший, я принёс Лао Ланю страшную клятву: стоит мне назвать его имя, я останусь без потомства. Старшóй Лань сказал:

– Скоро я научусь сорить деньгами, менять женщин, как меняются лошадки в фонаре. Но с тех пор, как у меня была она, ты первая сбросила передо мной одежду. Она – разделительная линия. Ты первая после неё, поэтому хочу говорить с тобой начистоту. Но потом я не смогу поговорить так ни с кем. Желаешь ли ты стать ей заменой? Желаешь ли, чтобы, будучи с тобой, я выкрикивал её имя, представлял себе её тело?

Певица на миг задумалась и со всей серьёзностью заявила:

– Да, братец Лань, желаю, лишь бы тебе понравилось, сделаю всё, что скажешь. Прикажи мне умереть, пойду на смерть без колебания.

Старшóй Лань заключил певицу в объятия и с глубоким чувством промурлыкал:

– Яояо…

После того, как они накувыркались на ковре целый час, певица, вся растрёпанная, со сбившейся помадой, возлежала на диване с длинной дамской сигаретой во рту и бокалом красного вина в руке, и когда два облачка белого дыма яростно вылетали у неё изо рта, время уже оставило на её лице свои неизгладимые следы. Эта певица, мудрейший, всего-то один час занималась любовью с Старшим Ланем – как вышло, что она утратила свою красоту, и на её лице отразились житейские невзгоды? Неужели и впрямь, как говорится, «десять дней в горах равны тысяче лет в бренном мире»? Лао Лань рассказывал, что его третий дядюшка испытывал глубокие чувства к этой Чэнь Яояо, чувства певицы к его дядюшке тоже были глубоки. «Из женщин, испытывающих глубокие чувства к моему третьему дядюшке, можно целую армию составить!» – говаривал он. Я знаю, Лао Лань преувеличивает, мудрейший, так что ты принимай это за шутку.

В день, когда проходила церемония торжественного открытия мясоперерабатывающего комбината Хуачан, отец с матерью поднялись ни свет ни заря. И заодно разбудили нас с сестрёнкой. Я понимал, что этот день очень важен для нашей деревни мясников, для родителей и для Лао Ланя.

Мудрейший скривил рот, и на его лице появилась скучная усмешка. Это говорило о том, что виденное и слышанное мной он тоже видел и слышал. Но, возможно, его усмешка не имела никакого отношения к виденному и слышанному мной. Он задумывался и улыбался иначе, чем я. Так это или нет, неважно, мудрейший, позволь мне продолжить ещё одной, ещё более великолепной картиной: у ворот роскошного особняка Старшóго Ланя остановился роскошный лимузин, и к нему чинно направился швейцар в зелёной униформе и белых перчатках. Ярко освещённый зал полон известных красавиц и утончённых дам, высокопоставленных чиновников и богачей. Дамы в вечерних платьях состязались в свежести и блеске, как цветы в роскошном саду. Мужчины в костюмах от известных европейских фирм, лишь один старик с седыми усами и бородкой, которого поддерживали под руки две роскошно одетые женщины, был облачён в сшитый по заказу китайский традиционный наряд, передвигался с грацией небожителя. В середине зала с потолка свешивался большой золотой иероглиф «долголетие», под ним на столике были разложены подарки, ещё стояла корзина с персиками бессмертия, натужно разевающих розовые ротики, и по всему залу расставлены десяток ваз с очаровательными камелиями. Старшóй Лань щеголял в ярком европейском костюме белого цвета, красный галстук-«бабочка», редкие волосы тщательно прилизаны, лицо пышет красным. К нему с улыбками и восклицаниями стайкой подлетела толпа разряженных женщин, которые пытались прорваться к его щеке, чтобы оставить на ней след своих напомаженных губ. Через миг на его лицо легла печать торжественности. Так, испачканный помадой, он проследовал к седобородому старцу и согнулся в глубоком поклоне:

– Названый отец, прошу принять поздравление от сына.

Старик посохом легонько ткнул его в коленку, хохотнул и рявкнул похожим на медный гонг голосом:

– Сколько тебе нынче лет, негодник?

– Недостойный прожил впустую пятьдесят лет, – вежливо и почтительно отвечал Старшóй Лань.

– Вырос, стал взрослым, мне не о чем беспокоиться, – горестно вздохнул старец.

– Ну уж не надо так, названый отец, – возразил Старшóй Лань. – Коли вы не будете за меня беспокоиться, у меня не станет опоры.

– Хитёр, малыш Лань, – засмеялся старик. – Чиновником стать тебе, видать, не судьба, а вот в денежных делах ты удачлив и в любви успешен.

Он указал посохом на толпящихся за Старшим Ланем красоток, и глаза его блеснули:

– Это всё твои любовницы?

Старшóй Лань улыбнулся:

– Это все мои доченьки, пекутся обо мне.

Старик горестно вздохнул:

– Я уже стар, задора с избытком, а силушек не хватает, так что ты вместо меня хорошенько прислуживай им.

– Будь покоен, названый отец, – заявил Старшой Лань, – могу удовлетворить каждую.

– Мы не удовлетворены, ну нисколечки, – засюсюкали девицы.

Старик усмехнулся:

– У императоров прошлого было по три дворца, шесть увеселительных домов и семьдесят две наложницы. И то им не сравниться с тобой, Малыш Лань.

– Всё из-за того, что вам везло в жизни, названый отец, – сказал Старшóй Лань.

– Ты ещё практикуешь кунг-фу, которому я тебя учил? – спросил старец.

Старшóй Лань отступил на несколько шагов:

– Гляди, названый отец. – Затем сел на ковёр, медленно согнулся так, что голова уткнулась в мотню, задница выпятилась, как у жеребёнка, и рот оказался даже дальше того места, где располагается мужское достоинство.

– Отлично! – громко воскликнул старик, стукнув по полу посохом. Вслед за ним отовсюду послышались одобрительные возгласы. Дамы, возможно, вспомнили занимательные дела, большинство, прикрыв рот, покраснели и захихикали. Только немногие, широко раскрыв рот, без опаски захохотали. Старик с глубоким чувством вздохнул:

– Малыш Лань, ты просто ночи напролёт срываешь в городе цветы, ну а мне остаётся лишь гладить их маленькие ручки.

При этом из глаз у него потекли слёзы. Стоявший рядом со Старшим Ланем церемониймейстер громко провозгласил:

– Музыка, вечер танцев начинается!

Получив приказ, тихо сидевший в углу зала оркестр тут же заиграл. За весёлым мотивом следовала трогательная мелодия, потом залихватская, Старшóй Лань танцевал со всеми женщинами по очереди. Самая обворожительная девица топталась в обнимку с седобородым старцем, это и танцем назвать было нельзя, скорее почёсывание ног.

По настоянию матери отец натянул тот самый серый европейский костюм и с её же помощью завязал галстук красного цвета. При виде этого галстука мне на ум сразу пришла кровь, хлещущая из-под ножа во время забоя животных, и на душе стало нехорошо. Я хотел предложить отцу надеть другой галстук, но промолчал. Мать тоже умела завязывать галстуки, но галстук отца завязал Лао Лань, мать лишь надела его отцу на шею и помогла затянуть. Когда она это делала, отец вытягивал шею, закрывал глаза, на лице было мучительное выражение, словно у подвешенного гуся. Слышно было, как он бормочет под нос:

– Мать-перемать, кто только придумал такое!

– Ладно-ладно, не ворчи, – сказала мать, – Нужно привыкать, теперь случаев носить эту одежду будет всё больше, ты на Лао Ланя посмотри.

– Разве можно меня с ним сравнивать? Он председатель совета директоров, главный управляющий! – со странным выражением проговорил отец.

– Ты – директор комбината, – сказала мать.

– Какой я директор? – буркнул отец. – Помогаю людям зарабатывать на жизнь.

– Тебе нужно коренным образом изменить свои взгляды, – поучала мать. – В сегодняшнем обществе один год не похож на другой, если не будешь меняться, отстанешь от современной обстановки. Посмотри на Лао Ланя: он всегда баран-вожак, пару лет назад, когда единоличники были в почёте, призвал заниматься забоем скота, сам обогатился и всю деревню привёл к зажиточности. Когда за эти пару лет мясники-частники стали пользоваться дурной славой, он тут же основал мясоперерабатывающий комбинат и привлёк особое внимание города. Мы тоже, можно сказать, всё понимаем, действуем по обстоятельствам.

– Вообще я чувствую себя обезьяной с колпаком на голове, ряженым, – горько усмехнулся отец, – а в этом наряде тем более.

– Ну что ты за человек – так говорить о себе? – возмутилась мать. – Про меня тоже можно так сказать, что я учусь у Лао Ланя.

– Мне кажется, он тоже обезьяна в колпаке, – вздохнул отец.

– Ну, а кто не таков? – сказала мать. – И твой приятель Лао Хань пару месяцев назад разве не был заурядным поваром? А стоило ему надеть эту форму, разве он сразу не стал воображать?

– Пап, мама верно говорит, – вставил я, – как гласит поговорка: человека встречают по одёжке, а скакуна по сбруе. Стоило тебе одеться по-европейски, как сразу видно, что ты – предприниматель из крестьян.

– Нынче таких предпринимателей больше, чем блох у собаки, – хмыкнул отец. – Ты, Сяотун, и Цзяоцзяо, учитесь хорошенько, в будущем уедете отсюда и займётесь чем-нибудь серьёзным.

– Пап, как раз хотел тебе сообщить, что не хочу ходить в школу.

– Что ты сказал? – грозно вопросил отец. – Если не ходить в школу, что делать собираешься?

– Хочу на мясокомбинате работать.

– И где же найдётся дело для тебя? – с горькой усмешкой проговорил отец. – Пару лет назад ты не пошёл в школу из-за отца, теперь тебе надо дорожить этим. Если хочешь выйти в люди, а не быть как никудышное поколение твоего отца, нужно ходить в школу. Учение – верная дорога; кроме него все дорожки кривые.

– Пап, я никак не могу согласиться с тем, что ты говоришь, – уверенно возразил я. – Во-первых, по-моему, ты никакой не никудышный; во-вторых, я не считаю, что ходить в школу – единственная верная дорога; в-третьих, и это тоже очень важно, мне кажется, что в школе вообще ничему не научишься, учитель знает гораздо меньше меня.

– Ну нет, так не пойдёт, – сказал отец, – как бы то ни было, ты у меня в школе на несколько лет да задержишься.

– Пап, я к мясу питаю очень глубокие чувства: попав на мясокомбинат, я смогу помочь вам много чего сделать. Что бы вы ни говорили, я могу слышать, что говорит мясо. Для меня мясо – живое, у него множество маленьких ручек, и оно мне ими машет.

Отец взирал на меня с изумлением, широко раскрыв рот. Словно ярко-красный галстук завязали слишком туго. Через какое-то время они с матерью обменялись взглядами. Мне была ясна причина их изумления, они думали, что у меня что-то не так с головой. Ещё я подумал, могут ли они понять мои чувства: мать точно не может, а вот отец? Ведь он изначально обладал богатым воображением, но действительность подтверждает, что сила его воображения ослабла.

Мать подошла ко мне и пощупала голову. Я понимал, что стоит за этим движением: первое – показать, как она обо мне заботится, и второе – ей хотелось проверить, не пылает ли моя голова жаром, это объяснило бы, что только что сказанное мной – бред. Но я-то знал, что никакого жара у меня нет, что я в здравом рассудке, в нормальном состоянии и ничем не болен. Мать сказала:

– Сяотун, не надо болтать глупости, учись хорошенько, мама раньше слишком ценила деньги, из-за этого ты пошёл в школу с опозданием, теперь я многое поняла и знаю, что в этом мире есть вещи гораздо важнее, чем деньги. Так что тебе нужно послушаться нас и ходить в школу. Если не послушаешься нас, то Лао Ланя, наверное, послушаешься? Давайте учитесь вместе с Цзяоцзяо, ведь это он объяснил нам, как важна учёба.

– Я тоже не хочу ходить в школу, – заявила сестрёнка. – Я тоже могу слышать, как говорит мясо, тоже вижу на нём много маленьких ручек. Мясо не только может говорить, оно ещё петь умеет. У него не только маленькие ручки, но и много маленьких ножек, эти маленькие ручки и ножки двигаются, двигаются, как лапки у котёнка…

Говоря, она поднимала вверх ручонки и изображала, как, по её представлению, двигаются эти маленькие ручки и ножки мяса.

Я с глубоким уважением отнёсся к силе воображения сестрёнки, ведь ей всего четыре годика, и мы рождены не от одной матери, нас связывает удивительное родство душ: хоть я не рассказывал ей о том, что мясо может говорить и что у него вырастают лапки, она сразу ухватила то, что я имею в виду, и оказала мне значительную поддержку.

Очевидно, родители были страшно напуганы тем, что сказали я и сестрёнка. Они довольно долго смотрели на нас обалделыми взглядами и, если бы не телефонный звонок, продолжали бы взирать на нас так и дальше. Да, тут необходимо кое-что объяснить: у нас в доме установили телефон, и хоть это был телефон для внутреннего пользования и разговоры контролировались на небольшом коммутаторе в офисе, всё же это был телефон. Он связывал наш дом, дом Лао Ланя, а также нескольких ответственных работников. Мать сняла трубку, и я понял, что звонит Лао Лань. Положив трубку, мать сказала отцу:

– Лао Лань торопит, выходите, говорит, скоро должен прибыть человек из провинциального[63] комитета партии вместе с репортёрами провинциального телевидения и провинциальной газеты, предлагает нам проследить, чтобы всё было в порядке, он сейчас прибудет.

Вцепившись в узел галстука, отец повертел его, снова поворочал во все стороны шеей и хрипло произнёс:

– Сяотун и Цзяоцзяо, о вас мы ещё поговорим вечером, когда вернёмся, но, во всяком случае, вы должны ходить в школу, а ты, Сяотун, должен подавать сестрёнке пример.

– Во всяком случае, – сказал я, – сегодня пойти в школу мы не можем. Сегодня столько всего интересного, такой праздничный день, и если мы пойдём в школу, то будем последними дураками.

– Вы должны постоять за себя! – бросила мать, поправляя волосы перед зеркалом.

– Постоять за себя мы, конечно, можем, но в школу идти – вещь невозможная, – сказал я.

– Вещь невозможная, – эхом откликнулась сестрёнка.

– Выносите, выносите! Выносите, а я посмотрю.

Во дворе стоял мужчина с гладким, как фарфоровая плитка, лбом и, судя по всему, без особой радости отдавал указания своей свите за спиной. И эта принаряженная свита заголосила на все лады, как попугаи:

– Выносите, выносите, пусть глава провинции посмотрит.

Он, мудрейший, у нас замглавы провинции, свита называет его главой по чиновничьему обыкновению. Из-за дерева спешно появились четыре мастера, измазанные краской с головы до ног, согнувшись, нырнули в ворота храма, промчались передо мной и собрались перед образом мясного бога. Нисколько не посовещавшись и даже не обменявшись взглядами, они поставили его на землю. Я услышал, как бог захихикал, словно маленький ребёнок, которого взрослые щекочут под мышками. Теми же пеньковыми верёвками, что и вчера вечером, они обвязали шею и ноги бога, внесли деревянные брусья, чётким движением согнулись в поясе, взвалили брусья на плечи, разом выдохнули – раз, два – подняли его и осторожно вынесли наружу. Тело бога вертелось, и смех становился всё звонче. Думаю, стоявшие снаружи замглавы провинции и его свита могли отчётливо услышать его. А вы слышали, мудрейший? Божка вынесли из ворот, поставили на землю, сняли верёвки.

– Поднимайте, поднимайте, – скомандовал ганьбу с густой шевелюрой из-за спины замглавы. Это, мудрейший, мэр здешнего города, он в тесных отношениях с Лао Ланем, многие поговаривают, что они побратались. Четверо мастеровых так высоко подняли божка за шею, что его ноги скользили, и он не хотел стоять. Я понимал, что божок специально озорничает, мы в детстве тоже любили так делать. Мэр немилостиво зыркнул на стоявших позади, но в присутствии замглавы провинции не позволил себе гневаться. Его подчинённые тотчас очнулись и, словно пчелиный рой, взялись за дело: кто подпирал ноги божка, кто толкал мастеровых в спину, и в этой суматохе божок, хихикая, встал прямо. Замглавы отступил на пару шагов, прищурившись, смерил божка взглядом, на лице появилось загадочное, непонятное выражение. Мэр и остальные тайком следили за его лицом. Посмотрев издали, замглавы подошёл поближе, потыкал пальцем в живот божка, который от смеха аж затрясся, потом подпрыгнул и погладил божка по макушке. Поднявшийся порыв ветра спутал его еле прикрывавшие лысину волосы, которые снесло на ухо, как маленькую косичку, и это смотрелось довольно потешно. Густую шапку волос на голове мэра ветер спутал в один клок, сорвал и покатил по земле. Стоявшие позади кто тупо уставился на него, кто, втихаря посмеиваясь, зажимал рот. Решившие, что смеяться не пристало, торопились скрыть смех покашливанием. Но все они попали в поле зрения секретаря мэра. Вечером этого дня список всех тайком смеявшихся он положил мэру на стол. Один находчивый ганьбу средних лет с очевидно не сообразной его возрасту прытью догнал парик мэра и вернул его. На лице мэра отразилась неловкость, он не знал, как поступить. Замглавы провинции водрузил на место соскользнувший клок волос и, глядя на плешивую голову мэра, засмеялся:

– Мы с тобой, мэр Ху, братья по несчастью!

Мэр с улыбкой погладил себя по голове:

– За всем этим жена должна следить.

– На умной голове волосы не растут! – снова хохотнул замглавы. Подчинённые передали парик мэру, он взял его и с силой отшвырнул:

– А ну тебя к чертям! Что я, актёр какой-нибудь!

Тут подал голос ганьбу, подобравший парик:

– Эти актёры, ведущие на телевидении, восемь-девять из десяти носят парики.

Замглавы подыграл:

– Мэр Ху, лысый мэр, манеры ещё лучше.

Лицо мэра просияло:

– Спасибо, глава провинции! Прошу вас дать указания.

– Как я погляжу, очень хорошо! Многие товарищи у нас в смысле идеологии закоснели, бог мяса, храм бога мяса, разве это не очень хорошо? И смысл глубокий, и бесконечное очарование.

Мэр зааплодировал, за ним все остальные, хлопали минуты три. Замглавы при этом три раза махнул рукой, прося остановиться.

– Нам нужно быть посмелее, воображение должно быть побогаче, если мы можем нести народу доброе, я считаю, что нет ничего, что нельзя было бы сделать.

Замглавы продолжал речь, он ещё больше развивал свою идею, подняв голову и глядя на горизонтальную доску с названием заброшенного храма перед ним, он указывал:

– Вот, например, этот храм Утуна, считаю, его надо восстановить. Вчера вечером я просматривал региональные хроники, там сказано, что в этом маленьком храме всегда возжигали множество ароматных свечей, а во времена республики[64] один чиновник издал указ, запрещающий людям приходить и ставить свечи – вот храм постепенно и пришёл в упадок. Поклонение Утуну говорит о стремлении народа к здоровой и счастливой жизни, что в этом плохого? Срочно выделите средства на его восстановление и начинайте вместе с возведением храма богу мяса! Это два заметных преимущества прироста экономики ваших двух городов, пока в этом не захватили первенство другие города провинции. – Мэр поднял рюмку с «Маотай» пятидесятилетней выдержки:

– Глава провинции Сюй, от лица населения двух городов поднимаю рюмку в вашу честь.

– А разве только что не поднимал? – поинтересовался замглавы.

– Только что было от лица народа всего города в благодарность за решение построить храм богу мяса и восстановить храм Утуна, а теперь – от имени всего города я благодарю главу провинции Сюя за написанную им вывеску храма, – провозгласил мэр.

– Такое написать я не смею, – стал вежливо отказываться замглавы.

– Вы, глава провинции Сюй, прославленный каллиграф, а также человек, давший добро на возведение храма, если вы не напишете эти иероглифы, нам его и не возвести, – заявил мэр.

– Это вы утку на насест гоните, – отнекивался замглавы.

Тут встал один местный ганьбу из свиты:

– Глава провинции Сюй, у нас тут все говорят, что вам следует работать не главой провинции, а каллиграфом. Благодаря этому ремеслу вы за год можете стать миллионером!

– Поэтому, – добавил мэр, – сегодня мы хотим ограбить главу провинции среди бела дня, как говорится, постучать по его бамбуковому коромыслу, чтобы он написал нам эти иероглифы и сказал, сколько это будет стоить.

Удлинённое лицо замглавы покрылось румянцем, он пошатнулся:

– Добрый У Сун[65] с горы Ляншаньбо, добавляя вина, прибавлял сил, а я, добавляя вина, прибавляю духа. Каллиграфия… каллиграфия есть сущность бытия! Кисть и тушь – слуги её!

Замглавы схватил большую кисть, окунул в густую тушь и одним уверенным взмахом вывел на бумаге три больших иероглифа: «Храм бога мяса».

У сточной канавы перед станцией контроля мясной продукции появилась поленница дров, а на ней немного мяса, в которое была впрыснута вода или оно изменило качество – тут были и свинина, и говядина, и баранина… Мясо издавало неприятный запах, над ним висело печальное жужжание, ручки, усыпанные пятнами плесени, рассерженно махали. Одетый в форму Сяо Хань со станции контроля принёс ведро бензина и торжественно вылил на эту тухлятину.

На пустыре за воротами мясокомбината устроили временную площадку для собраний. Между двумя деревянными шестами натянули наискось транспарант, на нём большими иероглифами написали лозунг. Как говорится, иероглифы были незнакомы, но я понимал, что там может быть написано: поздравление с началом работы комбината. Обычно запертые, ворота комбината были широко распахнуты, по обе их стороны на кирпичных тумбах прикреплены парные благожелательные надписи красного цвета, их содержание тоже было понятно, хоть иероглифов я не знал. Под транспарантом расставили несколько длинных столов, застелили красной материей, к столам поставили стулья, а перед ними красовалось с десяток пёстрых цветочных корзин.

Держась за руки, мы с сестрёнкой бегали туда-сюда между этими местами, где ожидалось самое интересное. Сюда пришло много народу из деревни, и все тоже бесцельно ходили туда-сюда. Мы заметили Яо Седьмого – его лицо выражало смешанные чувства. Заметили мы также Сучжоу, шурина Лао Ланя, он сидел на корточках на дамбе и наблюдал за плывущим по сточной канаве мясом.

По шоссе между двумя населёнными пунктами приехали два микроавтобуса-«буханки», из них выскользнули несколько человек с телекамерами и ещё несколько с фотоаппаратами на шее. Ясное дело, репортёры. Я знал, что с репортёрами дело иметь непросто, лица у них у всех надменные. Стоило им выйти из машины, как из ворот торопливо вышел Лао Лань, за ним – отец. Расплываясь в улыбке, Лао Лань приветственно махал репортёрам:

– Добро пожаловать, добро пожаловать!

Также расплываясь в улыбке, им махал и отец:

– Добро пожаловать, добро пожаловать!

Журналисты ценили свою работу и тут же принялись за дело.

Они засняли тухлое мясо, которое должно было в пламени превратиться в пепел, сняли ворота мясокомбината и сцену под открытым небом.

Потом стали брать интервью у Лао Ланя.

Стоя перед камерами, Лао Лань говорил уверенно, не суетясь, степенно, без стеснения, указывая руками в разные стороны. В прошлом, рассказывал Лао Лань, мы были деревней мясников с частными хозяйствами, существовавшими, по сути дела, за счёт впрыскивания воды в мясо и других незаконных приёмов, но многие действовали и в рамках закона. Чтобы соответствовать установлениям, поставлять жителям города свежее высококачественное мясо без воды, мы собрали вместе всех частных мясников, основали мясокомбинат и даже обратились в вышестоящие инстанции с просьбой специально для нас учредить станцию контроля мясопродукции. Просим жителей уездного и провинциального центров не беспокоиться – производимое у нас мясо проходит строгий контроль и имеет лучшее качество. Для его обеспечения мы не только осуществляем строгий контроль мясопродукции, но и внимательно следим за поступающим скотом. Мы хотим сами построить свиноводческую производственную базу, подобные базы для крупного рогатого скота, овец и собак, а также для разведения птиц и таких редких животных, как верблюды, пятнистые олени, лисицы, дикие свиньи, волки, страусы, павлины, индейки, чтобы удовлетворять особый вкус городской публики. В общем, со временем мы хотим создать здесь самую большую в провинции базу производства мяса, неуклонно поставлять народным массам мясную продукцию самого высокого качества. Мы также хотим в сравнительно короткий срок добиться прорыва на рынки Азии и всего мира, чтобы народы всех стран смогли поесть мяса нашего производства…

Закончив с Лао Ланем, репортёры подступили к отцу. Перед камерами отец не знал, куда девать руки и ноги. Он безостановочно покачивался, словно искал, на что опереться – на стену или дерево. Но никакой стены или дерева так и не нашёл. Глаза он отводил то влево, то вправо, не смея взглянуть в объектив. Державшая микрофон журналистка пыталась привести его в чувство:

– Директор Ло, не раскачивайтесь.

И он тут же застыл.

Журналистка предупредила:

– Директор Ло, не надо водить глазами из стороны в сторону.

И он тотчас стал смотреть прямо перед собой.

Журналистка задала несколько вопросов, но отец отвечал невпопад.

– Мы гарантируем, что в мясе не будет воды.

– Мы хотим производить лучшее мясо для городских жителей.

– Будем рады часто видеть вас с инспекцией.

Эти слова он повторял на все лады, какие бы вопросы ни задавали журналисты. И они добродушно рассмеялись.

Подкатил десяток лимузинов. Чёрные, синие, белые. Из них вышли люди, как один, в европейских костюмах, галстуках, начищенных кожаных туфлях. Мы поняли, что все они – чиновники. Шедший впереди дюжий краснощёкий коротышка сиял улыбкой до ушей. Столпившись у него за спиной, остальные тоже направились к воротам комбината. Журналисты семенили с камерами и фотоаппаратами наперевес, отступая задом наперёд от толпы чиновников, и снимали, снимали, телекамеры работали беззвучно, раздавалось лишь клацанье фотоаппаратов. Чиновники, похоже, настолько привыкли к присутствию камер и фотоаппаратов, что увлечённо говорили перед объективами, показывали пальцами, ничего не стесняясь – куда там до них моему отцу! Лица шагавших по обе стороны от самого главного казались знакомыми, наверное, я видел их по телевизору. Они шли рядом с главным чиновником вполоборота к нему и наперебой что-то говорили с улыбочками, похожими на сахарную глазурь, что в любой момент готова растаять.

Лао Лань, а за ним и отец выбежали из ворот. Я знал, что они давно заметили чиновников, но притаились за воротами, дожидаясь подходящего момента. Да-да, час назад они репетировали в отделе пропаганды горкома партии под руководством инструктора.

Этот инструктор, по фамилии Чай, длинный и тощий, с довольно маленькой головой, смахивал на стебель конопли, с каким-то растительным выражением на лице. Даром, что инструктор Чай тощий, глотка у него лужёная. Он говорил матери:

– Ты, почтенная Ян, – потом тыкал в нескольких девиц, которым в церемонии были отведены свои роли: – И ты, и ты! Вы изображаете начальство и идёте с внешней стороны к воротам. Вы, Лао Лань и Лао Ло, сначала прячетесь за воротами и ждёте, пока руководители дойдут до черты, которую я провёл мелом, выходите из ворот и идёте встречать. Так, начнём, порепетируем разок. – Инструктор Чай встал сбоку от ворот и громко скомандовал: – Почтенная Ян, веди их. – Девицы кокетливо крутились рядом с матерью, зажимая рты от смеха, мать тоже засмеялась. – Что за смех? – строго спросил инструктор Чай. – Что тут смешного?

Мать подавила смех, кашлянула, приняла невозмутимый вид и велела девицам:

– Так, хватит смеяться, двинулись.

Мы с сестрёнкой смотрели, как мать шла, выпятив грудь и подняв голову, в голубой кофточке и голубой юбке, с шёлковым платочком яблочной зелени на шее – очень впечатляюще.

– Помедленнее ступайте! – поправлял по ходу дела инструктор Чай. – Хорошо, правильно, вот так и идите. Лао Лань и Лао Ло, приготовьтесь, так, пошли, Лао Лань впереди, Лао Ло за ним, поестественнее. Шаг ускорьте немного. Частыми шажками, но бежать не надо. Лао Ло, голову подними, не ходи с опущенной, будто потерял что. Так, хорошо, идём.

Следуя указаниям инструктора, улыбающиеся Лао Лань с отцом встретились с матерью и девицами у белой черты. Лао Лань протянул руку, и они с матерью обменялись рукопожатиями.

– Скажите: «Добро пожаловать!», «Горячо приветствуем!», – подсказывал инструктор. – Со временем ганьбу городка познакомят вас с руководителями. Лао Лань, не надо задерживать руку при рукопожатии, пожал – и мгновенно руку в сторону, пусть Лао Ло и почтенная Ян, то бишь не почтенная Ян, а руководитель, пожмут руки.

Лао Лань отпустил руку матери и со смехом отскочил в сторону. Мать и отец неестественно стояли друг против друга.

– Лао Ло, руку-то протяни, – командовал инструктор. – Сейчас она не твоя жена, а руководитель.

Отец что-то пробурчал и, протянув руку, пожал ладонь матери. Потом выкрикнул, будто с вызовом:

– Добро пожаловать, горячо приветствуем! – И тут же убрал руку.

– Нет, старина Ло, так не пойдёт, – вздохнул инструктор. – Это называется – ты руководителя приветствуешь? Это ты ему скандал устроить хочешь.

– Когда приедут настоящие руководители, я так не смогу, – вспылил отец. – Что это за дела? Обезьяну дрессированную из себя корчить?

Инструктор понимающе усмехнулся:

– Привыкать надо, старина Ло, пройдёт пара лет, и не исключено, что твоя жена и впрямь станет твоим начальником.

Отец что-то буркнул с презрительной гримасой.

– Ладно, неплохо, давайте ещё раз.

– Нет уж, хватит, ну его, – сказал отец, – хоть десять раз, всё равно выйдет так же.

– Хватит-хватит, быть руководителем тоже не так-то просто.

Мать наигранно прикоснулась к лицу:

– Глянь, меня аж пот прошиб.

Тут заговорил Лао Лань:

– Пусть так и будет, инструктор Чай. Мы поняли, не ошибёмся, не волнуйтесь.

– Ну тогда так, – согласился инструктор. – Когда настанет нужный момент, будьте поестественнее, пораскованнее, перед руководителем выказывайте уважение, но не нужно подобострастно кланяться, как продажный пёс.

Несмотря на предварительные репетиции, когда отец вслед за Лао Ланем выбежал из ворот, это было не так же неестественно, а ещё более неестественно. Мне стало стыдно за отца. Глянешь на этого Лао Ланя – грудь выпячена, спина прямая, улыбка во всё лицо, – и тебя сразу охватывает симпатия, понимаешь, что это добрый малый, много повидавший на своём веку, сердечный и добрый по натуре человек, которому можно верить. А вот отец следовал за Лао Ланем, опустив голову, пряча взгляд и не смея никому взглянуть прямо в глаза, словно затаил недоброе; шёл, будто наступая Лао Ланю на пятки; словно спотыкаясь о внезапно появляющиеся на пути кирпичи. Руки, словно подвешенные деревянные палки, не гнулись, ни тем паче не раскачивались; европейский костюм словно скроен из жести. На лице выражение то ли плача, то ли смеха, посмотришь – и не по себе становится. Я подумал, что будь на его месте мать, она наверняка выступила бы более впечатляюще; на его месте более впечатляюще выступил бы и я, а может, даже более впечатляюще, чем Лао Лань.

Лао Лань обеими ладонями схватил руководителя за руку и стал её трясти:

– Добро пожаловать, горячо приветствуем!

Руководитель пониже рангом представил Лао Ланя большому начальнику:

– Председатель совета директоров объединённой компании Хуачан и по совместительству главный управляющий Лань Юли.

– Промышленник из крестьян! – усмехнулся большой начальник.

– Пока только «из крестьян», – скромно сказал Лао Лань. – На промышленника ещё не тяну.

– Работайте хорошенько, – сказал большой руководитель, – а то, как я вижу, среди крестьян и промышленников нет надёжной опоры.

– Верно сказано, руководитель, – подтвердил Лао Лань. – Обязательно будем хорошо работать.

Лао Лань тряхнул несколько раз руку руководителя и отступил в сторону, уступая место отцу.

Руководитель пониже рангом представил и его:

– Директор мясокомбината Ло Тун, специалист по мясопродуктам, глаз намётанный, как у Бао Дина.[66]

– Вот как? – пожав руку отца, большой руководитель шутливо заметил: – Значит, ты видишь не живой скот, а лишь груду мяса и костей?

Отец, отвернувшись, упёрся взглядом в носки туфель руководителя рангом пониже, залился румянцем и проговорил что-то неразборчивое.

– Бао Дин, – продолжал большой руководитель, – смотри в оба, нельзя, чтобы в мясо впрыскивали воду.

Отец, в конце концов, выдавил:

– Мы гарантируем…

Оба руководителя, ведомые Лао Ланем, проследовали на площадку для собраний, отец, словно сбросив гору с плеч, отступил в сторону, глядя, как руководители проходят мимо.

Мне стало страшно неловко, что у отца ничего не получилось. Хотелось выбежать, ухватить за красный галстук и с силой потаскать из стороны в сторону, чтобы вывести его из бестолкового состояния, чтобы он не стоял у дороги остолбенело, как болван. Следившие за происходящим хлынули в ворота мясокомбината вслед за шеренгами начальства. Отец по-прежнему с дурацким видом стоял у дороги. В конце концов, я не выдержал и рванулся вперёд, чтобы хоть немного спасти его репутацию, я не схватил его за галстук, а подтолкнул в спину, проговорив вполголоса:

– Пап, не надо здесь стоять! Ты должен стоять рядом с Лао Ланем! Ты должен объяснять руководителям, что и как!

Отец робко ответил:

– Там Лао Лань, его одного хватит…

Я яростно ущипнул отца за ногу и прошипел:

– Пап, ну ты впрямь разочаровал меня!

– Пап, ну ты и тупой! – поддержала меня сестрёнка.

– Иди давай! – рявкнул я.

– Эх, дети, дети, – глядя на нас, понуро проговорил отец, – вы не понимаете, что у отца на душе… Ладно, была не была, папа пошёл.

И, словно приняв важнейшее решение, широкими шагами направился к сцене. Я видел, как Яо Седьмой, стоявший сбоку у ворот обняв себя за плечи, многозначительно кивнул ему.

Торжественное собрание наконец началось. Когда Лао Лань громко объявлял о его открытии, отец подбежал к сточной канаве перед станцией контроля, зажёг факел, поднял его и махнул в сторону собравшихся. Подошёл один из репортёров, нацелив объектив на отца с факелом в руке. Никаких вопросов он отцу не задавал, но отец сказал:

– Никакой воды в мясе не будет, гарантируем.

И бросил горящий факел на кучу мяса, от которой несло тухлятиной и бензином.

Факел вроде бы ещё не упал на кучу, а от неё уже взметнулись языки пламени. В огне мне послышался тонкий и печальный зов мяса. Вместе с ним поднимался бьющий в нос запах. Этот запах был и приятный, и отвратительный. Одновременно с запахом и зовом в небо всё выше взлетали искры и извивался чёрный дым. Тёмно-красные искры казались очень насыщенными. Вспомнились языки пламени костра, на котором мы с матерью год назад жгли старые покрышки и пластиковый мусор – то пламя чем-то походило на теперешнее, но была и существенная разница. То было пламя промышленное, от горевшего пластика, химии, ядовитых веществ, а сейчас перед глазами пламя сельскохозяйственное, в котором горели животные, горела жизнь, горели питательные вещества. Мясо, хоть и протухшее, всё же оставалось мясом. Это пожираемое огнём мясо всё ещё могло вызывать ассоциации с едой. Я знал, что эту кучу мяса Лао Лань велел родителям специально закупить на рынке. Потом его перенесли в помещение, чтобы оно прогрелось и провоняло. Закупали его совсем не для того, чтобы есть, а чтобы сжечь, чтобы оно сыграло роль гибнущего в огне. То есть когда родители посылали людей на закупку мяса, его можно было есть. И, соответственно, не будь оно закуплено родителями, его могли съесть другие. Счастье это для него или несчастье? Конечно, лучшая судьба для мяса – быть съеденным людьми, которые в нём разбираются, любителями мяса, а наихудшая – быть сожранным языками пламени. Поэтому при виде того, как болезненно извивается, корчится, стонет и издаёт странные вопли мясо, в моей душе одна за другой поднимались волны торжественно-печального чувства, словно я сам был этим мясом, принесённым в жертву Лао Ланем и моими родителями. Всё это сделано, чтобы подтвердить: теперь наша деревня мясников больше не будет производить мясо, накачанное водой или имеющее сомнительное качество. Этим костром мы демонстрировали всему миру нашу твёрдую решимость. Репортёры снимали пламя с различных ракурсов, горящая куча мяса привлекла внимание многих зевак, ранее стоявших у ворот мясокомбината. В деревне был один человек, которого звали Шиюэ – Октябрь, его считали дурачком, но я чувствовал, что никакой он не дурачок. Железным прутом в руке он растолкал окруживших кострище зевак, протиснулся вперёд, наколол на прут кусок мяса и, подняв его, как факел, выбежал на дорогу. Кусок мяса, похожий на большую кожаную туфлю, пылал, от стекавших с него с шипением капель бензина загоралась молодая поросль травы. Шиюэ весело орал, бегая туда-сюда по шоссе. Один молодой репортёр сфотографировал его. Но репортёры с камерами не осмелились направлять на него свои объективы.

– Продаю мясо, купите мясо, купите жареное мясо!.. – вопил Шиюэ.

Впечатляющее представление Шиюэ привлекло немало взглядов. Но, как я видел, торжественное собрание шло своим чередом, большой начальник произносил речь, репортёры опять вернулись к своему делу. Я понимал, что некоторые из них с совсем детскими личиками предпочли бы снимать Шиюэ, выделывающего фокусы с горящим мясом, но они твёрдо стояли плечом к плечу, не смея спешить.

– Создание мясоперерабатывающего комбината Хуачан имеет очень важное значение… – разносилась в воздухе многократно усиленная речь большого руководителя.

Шиюэ так размахивал прутом, что движения его очень напоминали приёмы боевых искусств в театральных пьесах. Горевшее на остром конце прута мясо при этом трещало, а горящие капли бензина метеорами разлетались во все стороны. Одна из пришедших посмотреть на представление женщин грубо выругалась и схватилась за щёку. Понятно – её обожгло каплей бензина.

– Чтоб тебе сдохнуть, Шиюэ, болван ты этакий! – взвизгнула она.

Но никто не обратил на неё внимания. Все следили за Шиюэ, наблюдали за его представлением, то и дело раздавались одобрительные возгласы:

– Ай, молодца, Шиюэ, ай молодца…

Почувствовавший поддержку Шиюэ разошёлся ещё больше, радуясь устроенной суматохе. Окружающие его то прыгали, то отскакивали в сторону, демонстрируя, какие они ловкие и смелые.

– Нам нужно сделать так, чтобы народные массы начали есть мясо, не беспокоясь о его качестве, а ещё установить марку Хуачан, завоевать славное имя… – Это уже выступал с речью Лао Лань.

Временно перестав следить за Шиюэ, я стал искать взглядом отца. Мне казалось, что как директор мясокомбината, он в этот момент должен стоять где-нибудь рядом с председателем. Но он, несмотря ни на что, оставался около кострища. Сильнее всего меня раздосадовало даже не то, что он по-прежнему стоял там. Большинство людей туда привлёк Шиюэ, только несколько стариков сидели на корточках на берегу сточной канавы, словно пришли погреться у огонька. Стояли лишь двое – отец и подчинённый дядюшки Ханя в форме. В руке он тоже держал железный прут и время от времени шуровал им в огне, словно выполняя священный долг. Отец стоял, не сводя глаз с огня, он смотрел на дым торжественно и благоговейно, его европейский костюм коробился от жара и издалека казался похожим на горящий лист лотоса, дотронься до него рукой – и он рассыплется.

В душе у меня вдруг зародился страх. Мне показалось, что у отца что-то с психикой. Я испугался, что случится следующее: отец бросится в огонь и принесёт себя в жертву, как это мясо. Таща за руку сестрёнку, я бегом бросился к кострищу. В это время за нашими спинами послышались возгласы, а потом громкий смех. Я невольно обернулся. Оказалось, что плясавший на пруте Шиюэ большой кусок мяса взлетел в воздух, как огненная ворона, и опустился на крышу одного из стоявших у края дороги лимузинов. Водитель лимузина заорал от испуга, стал ругаться и прыгать, пытаясь скинуть горящее мясо, но лишь обжёгся. Он понимал, что, если не скинет это мясо, лимузин может загореться, а то и взорваться. Но беда ум родит, он скинул кожаную туфлю и спихнул горящее мясо на землю…

– Мы непременно должны установить строгие препоны и, следуя священному долгу, не позволять ни одному куску бракованного мяса покидать наше предприятие… – Полный воодушевления голос начальника станции контроля дядюшки Ханя на какое-то время перекрыл голоса на шоссе.

Мы с сестрёнкой подбежали к отцу, стали толкать и щипать его. Он неохотно оторвал взгляд от костра, опустил на нас и хрипло, словно обгоревшим в костре голосом, проговорил:

– Дети, что вы задумали?

– Пап, ты не должен стоять здесь! – воскликнул я.

– И где же, по-вашему, должен стоять папа? – горько усмехнулся отец.

– Ты должен стоять там! – указал я на место проведения собрания.

– Дети, папе это немного надоело.

– Пап, это ни в коем случае не должно надоедать, – сказал я. – Ты должен учиться у Лао Ланя.

– Вы надеетесь, что папа станет таким? – потемнев лицом, мрачно проговорил отец.

– Да. – Я посмотрел на сестрёнку. – Мы надеемся, что ты будешь ещё круче, чем Лао Лань.

– У того, кто учит песенкам, петь не получается, дети, – сказал отец, – но ради вас папа попробует.

Тут торопливо подошла мать и вполголоса взволнованно обратилась к отцу:

– Что с тобой? Сейчас твоя очередь говорить. Лао Лань велит тебе срочно подойти.

Бросив взгляд на кострище, отец без всякого желания произнёс:

– Хорошо, иду.

– А вы двое подальше от огня держитесь, – велела мать.

Отец широкими шагами направился к месту проведения собрания. Мы вслед за матерью отошли от кострища и вышли на шоссе. Там тот самый молодой водитель, натянув башмак, пнул кусок мяса, который он спихнул с крыши, да так, что тот отлетел далеко в сторону. Потом быстро подошёл к Шиюэ, который продолжал дурачиться, и пнул его по ноге. Тот взвыл, покачнулся пару раз, но устоял. Мы услышали, как водитель выматерил его:

– Что же ты, гад, творишь?

Шиюэ уставился на разъярённого водителя, потом вдруг поднял свой железный прут и замахнулся на его голову. Одновременно из его рта вырвалось жуткое ругательство. Водитель резко уклонился, и прут, поцарапав ему щёку, прошёл мимо. Побледнев от страха, водитель схватил его и, бормоча под нос скверные слова, двинулся к Шиюэ, чтобы расквитаться. Свидетели происшедшего оттащили его, уговаривая:

– Будет, будет, товарищ, он же дурачок, вам никак не пристало опускаться до него.

Водитель опустил сжимавшую прут руку, злобно выругался, вернулся к своей машине, открыл багажник, достал тряпку и принялся стирать потёк с крыши.

Шиюэ двинулся прочь, таща прут и подволакивая ногу.

Из громкоговорителя вдруг прозвучал голос отца:

– Мы гарантируем, что воды в мясе не будет.

Народ на шоссе задрал головы, словно пытаясь определить, откуда с небес раздались его слова.

– Мы гарантируем, что воды в мясе не будет, – повторил отец.

Знаменитая актриса Хуан Фэйюнь, в своё время красавица, как говорится, «завоёвывавшая народы и покорявшая города», была также возлюбленной моего третьего дядюшки. Так рассказывал мне десяток с лишним лет назад Лао Лань. Если бы можно было собрать все её фотографии в журналах и газетах, других печатных изданиях и афишах, то можно было загрузить ими десятитонный колёсный пароход. Так рассказывал Лао Лань десяток с лишним лет назад при самых разных обстоятельствах. Своим языком, мудрейший, он нарисовал нам целый том ярких и многообразных любовных историй третьего дядюшки Лао Ланя. Я, конечно, знаю эту красотку Хуан Фэйюнь – она была в какой-то степени талантлива, её одухотворённый образ с замашками школьницы, как унизанная жемчугами занавеска, до сих пор у меня перед глазами. Сейчас она уже не снимается, став супругой богача, матерью его сыновей и дочерей, хозяйкой роскошного особняка на горе Фэнхуаншань, но остаётся объектом внимания папарацци. Во главе её кортежа движется роскошный лимузин с карликом, от особняка проложено шоссе, потом за ним следует головокружительный спуск по вьющейся горной дороге. Если смотреть издалека, кажется, что лимузин спускается с небес. Репортёры бульварных газетёнок, где полно штампов, называли её выезды «спуском феи девятых небес в бренный мир». Она вышла из автомобиля в тёмных очках и окружённая служанками, которые несли двух её собак: одну звали Наполеон, другую – Вивьен Ли, обе неизвестной простым людям редкой породы. Торопливо пересекла увешанный хрустальными люстрами большой зал отеля по сияющему мраморному полу, отражавшему то, что у неё под юбкой – именно по этой причине отель осаждали многочисленные поклонники звёзд, да и они сами, но и по этой же причине, стремились сюда. На самом деле метрдотель уже узнал её, но не смел предавать это огласке. Он стоял, опустив голову, и его взгляд следовал за движениями её юбки. У входа в лифт она сделала знак свите с собаками не следовать за ней и вошла в лифт одна. Полупрозрачная кабина взлетела вместе с ней на двадцать восьмой этаж. Здесь располагались апартаменты для очень важных персон, были и президентские номера, в которых богачей не мог беспокоить кто попало. Она постучала, вышел какой-то мужчина. И спросил, кого ей. Она оттолкнула его и с достоинством вошла. В огромной гостиной пол был устлан лепестками цветов. Ступая по дорогим и знаменитым чёрным пионам, она привычно прошла в спальню. В центре стояла поразительных размеров кровать, по которой можно было кататься на велосипеде. Кровать была пуста, но из-за двери в ванную доносился шум воды и вырывался горячий пар. Слышались также плеск воды и женский смех. Сквозь дымку виднелась огромная ванна с приспособлениями для массажа, из неё, словно из бурлящего источника, вырывалась вода. В ней – четверо цветущих девиц и Старшóй Лань посередине. Множество красных гирлянд и выплывающих лепестков. Мы увидели, как кинозвезда вынула чёрную бутылку, швырнула в бассейн и негромко проговорила:

– Серная кислота, – с этими словами она повернулась и вышла. Девицы с испуганными воплями повыскакивали из воды, полезли из бассейна, их белые тела почернели. Тело чёрное, лицо белое. А Старшóй Лань, развалившись в воде и зажмурившись, проговорил:

– Вечером приглашаю тебя на ужин, ресторан Хуайянчунь на третьем этаже.

Кинозвезда, повернувшись, вышла из спальни, мы слышали, как она сказала:

– Поищи кого-нибудь рангом повыше.

Из бассейна раздался голос Старшóго:

– Но они моложе тебя.

Мы смотрели, как кинозвезда идёт дальше по гостиной, наступая на цветы и сопровождая каждый шаг плевками. Стоявший на страже у дверей остолбенело смотрел на происходящее. Заверещал дверной звонок, ворвались двое секьюрити:

– Что случилось?

Кинозвезда подняла горсть синих лепестков и изо всех сил швырнула им в лицо. Схватившись за голову, секьюрити выбежали. Снаружи заливался звонок.

Вечером, вскоре после торжественного открытия мясокомбината, отец, мать, Лао Лань и мы с сестрёнкой сидели дома вокруг стола. Ярко сияли электрические светильники, озаряя расставленное на столе мясо, от которого шёл слабый дымок, а также виноградное вино тёмно-красного цвета в бутылках и рюмках, похожее на свежую бычью кровь. Ели мало, пили много. Мы с сестрёнкой ели очень много, а пили очень мало. Вообще-то нам с сестрёнкой тоже налили чуть-чуть вина, но мать не разрешила его пить. Сестрёнка прямо на стуле стала похрапывать. Меня тоже клонило ко сну. Подремать, наевшись мяса, стало у нас традицией. Мать отнесла сестрёнку на кан. И мне сказала:

– Ты тоже ложись, Сяотун.

– Нет, я спать не буду, – заявил я. – Хочу поговорить с вами о том, что не буду ходить в школу.

– Управляющий Лань, – сказала мать, – этот ребёнок не хочет ходить в школу, желает пойти работать на мясокомбинат.

– Вот как? – со смехом обратился ко мне Лао Лань. – Ну-ка говори правду, почему хочешь бросить школу?

Я набрался духу и выпалил:

– От того, чему учат в школе, нет никакой пользы, потому что очень хорошо чувствую мясо, я могу слышать, как оно говорит.

Замерев на миг, Лао Лань громко расхохотался, а отсмеявшись, сказал:

– Необычный у тебя талант, Сяотун, наверняка есть ещё какие-то особые способности. Не хочу тебя обидеть. Но в школу ходить, наверное, всё же надо?

– Ни за что туда не пойду, – сказал я. – Заставлять меня и дальше ходить в школу – значит тратить впустую мою жизнь. Я каждый день пролезал через сточную канаву на мясокомбинат посмотреть и обнаружил немало проблем. Если вы разрешите мне пойти работать на комбинат, я помогу решить их.

– Хватит болтать ерунду, отправляйся спать, – нетерпеливо произнёс отец, – нам тут нужно кое-что обсудить.

Я вздумал было сопротивляться, но отец посуровел и рыкнул:

– Сяотун!

Бормоча себе под нос, я пошёл во внутреннюю комнату, сел на недавно приобретённый стул красного дерева перед каном, откуда было слышно и видно каждое движение в комнате снаружи.

Вертя в руках стеклянный бокал с вином на высокой ножке, Лао Лань холодно спросил:

– Старина Ло, Юй Чжэнь, вот скажите, если мы будем так действовать, с прибылью будем или в убытке?

– Если цены на мясо не поднимутся, то, конечно, с прибылью, – задумалась мать. – Не станут же их повышать из-за того, что в нашем мясе не будет воды.

– Насчёт этого я к вам и пришёл. – Лао Лань отпил глоток вина. – Последние несколько дней мы с Хуан Бао мотались по ближайшим мясокомбинатам уезда, выдавая себя за барышников, чтобы посмотреть их продукцию, и обнаружили, что воду в мясо впрыскивают все.

– Но мы же во всеуслышанье перед лицом руководителей торжественно заявили… – негромко проговорил отец. – Это сколько с тех пор дней прошло? Я всё ещё слышу эти слова.

– Дружище, – продолжал Лао Лань, – а как быть? Таков нынешний рынок, ты вот не хочешь впрыскивать воду, я тоже не хочу. Мы не будем этого делать, а остальные будут – вот мы и останемся в убытке, придётся закрывать лавочку.

– Нужно придумать что-то другое, – сказал отец.

– Говори, – сказал Лао Лань, – есть ли какой другой выход. На самом деле я хотел бы, честное слово, сделать что-нибудь, и, если у тебя есть хороший способ на примете, я решительно за отказ от воды.

– Мы можем обратиться в соответствующие органы и сообщить о предприятиях, которые впрыскивают воду, – еле выдавил отец.

– Разве это выход? Эти организации, о которых ты говоришь, гораздо лучше, чем мы, контролируют ситуацию, они знают всё, кроме того, что с этим делать, – ледяным тоном произнёс Лао Лань.

– Как говорится, краб переходит речку – плыви по течению, со всеми, – сказала мать. – Если все впрыскивают воду, а мы нет, то это будет говорить о том, что мы дураки и только.

– Мы можем поступить по-другому, – сказал отец. – Почему бы нам не забивать скот?

– А что мы ещё можем, кроме забоя скота? – холодно усмехнулся Лао Лань. – Это наша сильная сторона. Так и скажи, что ты – мастер оценивать скотину, это же главная составляющая забоя.

– А что я? – сказал отец. – Я ни на что не годен.

– Ни у кого нет других способностей, – сказал Лао Лань, – но мы забиваем скот, и это наше преимущество. Хоть и впрыскиваем воду, но по сравнению с ними делаем это более искусно.

– Не забывай, Ло Тун, – добавила мать, – мы вообще не можем торговать себе в убыток.

– Вам всем нужно не забывать, вот и не забывайте, – сказал отец, – лишь бы Лао Хань со станции проверки качества и его команда не ставили нам палки в колёса.

– Пусть только попробует, – сказал Лао Лань. – Этого пса мы сами выкормили!

– Гримасничающая мартышка, готовый оскалиться пёс! – бросил отец.

– Вам нужно лишь не бояться и работать, а с Лао Ханем я всё улажу. Разве нам ещё не пора играть в мацзян? – сказал Лао Лань. – По сути дела, с ним всё ясно, станция контроля и построена из-за мясокомбината: если будет существовать комбинат, будет существовать и станция.

– Ничего такого я сказать не хотел, – сказал отец. – Но надеюсь, мы не будем вбрызгивать в мясо формалин.

– Ну конечно, у нас же совесть есть, мясо-то ест по большей части простой народ, мы должны нести ответственность за их здоровье, – торжественно заявил Лао Лань. – И впрыскивать должны самую чистую воду, – беспечно продолжал он. – На самом деле, если ввести немного формалина, никакого вреда не будет, возможно, это послужит профилактике рака, разовьёт устойчивость к болезням, замедлит старение, продлит жизнь. Но мы гарантируем, что не будем вводить формалин, наша цель высока, и мы смотрим далеко вперёд, мы не такие, как в прошлом, разрозненные мелкие мясники, мы – крупное забойное производство и, без сомнения, справимся с любым делом, мы не можем рисковать здоровьем народа. – Тут Лао Лань улыбнулся. – В недалёком будущем мы должны превратить мясокомбинат в крупное современное производство, автоматизировать его, чтобы с одной стороны к нам поступал скот, а с другой выходила колбаса, консервы, и тогда вообще не должен вставать вопрос – впрыскивать воду или не впрыскивать.

– С таким руководителем, как вы, мы непременно сумеем добиться этой цели, – восторженно произнесла мать.

– Вы все можете мечтать сколько угодно, – ледяным тоном заметил отец, – но давайте вернёмся к впрыскиванию воды – как это делать? Сколько впрыскивать? Как быть, если нас раскроют? Раньше каждый мясник был сам за себя, а теперь людей много, болтают все подряд…

Я вышел из внутренней комнаты и со всей серьёзностью заявил:

– Пап, я придумал, как лучше всего впрыскивать воду.

– Как, ты ещё не спишь? – удивился отец. – Не дело вмешиваться в дела взрослых.

– Пап, я не вмешиваюсь.

– А что, пусть расскажет, – сказал Лао Лань. – Говори, Сяотун, послушаем твоё высокое мнение.

– Я знаю, как вы впрыскиваете воду в мясо, я видел, что в нашей деревне этим занимаются почти в каждом дворе. Все делают это из насоса под высоким давлением в область сердца, когда животное уже забито. В этот момент животное уже мертво, его внутренние органы и клетки уже не имеют возможности вбирать воду, поэтому при впрыскивании одного цзиня теряется по меньшей мере восемь лянов,[67] почему же тогда не впрыскивать воду, когда животное ещё живое?

– Ну что ж, резон в этом есть, – сказал Лао Лань, – продолжай, парнишка.

– Я видел, как врачи делают больным переливание, по их примеру мы тоже можем делать скоту уколы перед забоем.

– Это слишком долго, – отозвалась мать.

– Нам необязательно делать скотине уколы, мы можем делать это по-другому, – сказал Лао Лань, – но мысль твоя действительно неплохая. Вводить воду живому и мёртвому животному – это совершенно разные подходы.

– Впрыскивать воду после забоя и есть настоящее впрыскивание, – продолжал я, – а вот впрыскивание живой скотине впрыскиванием считать нельзя, для живых это прочищение их внутренних органов, ведь прочищается каждый кровеносный сосуд. Думаю, таким образом можно не только добиться увеличения производства мяса, как вы и хотите, но и, возможно, заодно повысить его качество.

– Племяш Сяотун, высказался ты просто блестяще. – Трясущимися пальцами Лао Лань вынул пачку сигарет, прикурил и затянулся. – Слышал, старина Ло? Сынок смекает лучше нас, постарели мы, мозгам уже не перестроиться. Да, мы не вводим воду в мясо, мы вспаиваем скотину водой, и цель наша – очистить тело животного от вредоносных веществ, повысить качество мясопродуктов, да эту процедуру можно назвать промыванием мяса!

– Значит, я могу пойти работать на мясокомбинат? – спросил я.

– По идее тебе не стоит ходить в школу: если ты снова появишься, учительница Цай просто выйдет из себя, – сказал Лао Лань. – Но это дело касается твоего будущего, поэтому нужно выслушать мнение твоих родителей.

– Не собираюсь я выслушивать их мнение, – сказал я, – я хочу услышать только твоё.

– Нет у меня мнения, – лукаво вывернулся Лао Лань, – если бы ты был моим сыном, не пошёл в школу – и ладно. Но ведь ты не мой сын.

– То есть ты уже согласен, что я могу работать на мясокомбинате?

– Старина Ло, что скажешь? – спросил Лао Лань.

– Не пойдёт, – тоном, не терпящим возражений, заявил отец. – Там и так мы с матерью работаем, и этого достаточно.

– Без меня вам с этим предприятием не управиться, – сказал я. – Вы – народ к мясу равнодушный и не питаете к нему чувств, хорошего мяса вы производить не сможете. Как насчёт того, чтобы взять меня на месяц на пробу? Если буду работать плохо, можете выгнать, тогда пойду в школу и буду хорошо учиться. Буду работать хорошо, да и то недолго, всего год, а потом или пойду в школу, или уеду в дальние края, на волю вольную искать заработков на чужбине.

В одном из залов ресторана Хуайянчунь, находившемся на третьем этаже роскошного отеля, на большом круглом трёхметровом столе расставлены несколько десятков превосходных блюд. На стене прямо напротив входа экран из красного бархата оформляет позолоченный рисунок «Дракон и феникс предвещают радостное событие». Вокруг стола расставлены двенадцать стульев с высокими спинками, но занят лишь один из них – там сидит Старшóй Лань. Двумя руками он подпирает подбородок, взгляд его мрачен и расстроен. От некоторых роскошных блюд на столе ещё поднимается пар, другие уже остыли. В зал входит официант в белом, его ведёт барышня-метрдотель в красном европейском костюме. В руках официанта большой позолоченный поднос, на нём поднос поменьше, на котором, распространяя изумительный аромат, плавает что-то съестное в золотистом соусе. Метрдотель снимает маленький поднос с большого, ставит перед Старшим Ланем и шёпотом говорит:

– Господин Лань, это носовые хрящи и жилы знаменитого китайского осетра из реки Хэйлунцзян, их обычно называют «кости дракона», и в феодальном обществе такое блюдо подавали императору. Приготовить это блюдо довольно непросто, необходимо три дня и три ночи вымачивать их в светлом уксусе и сутки варить в фазаньем бульоне. Эти «кости дракона» собственными руками готовил наш хозяин, отведайте, господин, пока горячее.

Старшóй Лань равнодушным тоном даёт указание:

– Разделите на две порции, упакуйте с собой и отправьте Фэйюнь в особняк Фэнхуаншань одну порцию для Наполеона, а другую – для Вивьен Ли.

Девица-метрдотель удивлённо поднимает тонкие узкие брови, но не смеет комментировать его слова. Старшóй Лань встаёт и говорит:

– Приготовьте чашку лапши с луком и принесите мне в номер.

Приказом Лао Ланя я был назначен начальником цеха по промывке мяса и в один прекрасный день наконец-то вступил в должность.

Первым моим предложением после поступления на комбинат было объединить цеха забоя собак и баранов, чтобы высвободить место для впрыскивания воды. То есть любой скот должен был пройти через этот цех и только потом поступать в цеха забоя. Лао Лань размышлял над этим моим первым предложением ровно минуту, потом уставился на меня, сверкнул жёлтыми яблоками глаз и решительно сказал:

– Хорошо!

Орудуя красным и синим карандашами, я начертал на белом листе бумаги сложившийся у меня в голове план цеха впрыскивания воды. Лао Лань не высказал к моему наброску никаких критических замечаний, восхищённо глянул на меня и громко сказал:

– Действуй!

У отца критических замечаний оказалось немало, он даже сказал, что я безобразник. Но я видел, что в душе он относится ко мне с большим уважением. Поговорка гласит: «Никто не знает человека лучше, чем его собственный отец»; с другой стороны, можно сказать: «Никто не знает отца лучше, чем его сын». Я знал его образ мыслей, как свои пять пальцев. При виде меня, стоящего в цехе перед бывшими мясниками-частниками, а теперь работниками мясокомбината, и чётко отдающего распоряжения, у него хоть и возникали какие-то мысли, в основном в душе он был доволен. Человек может завидовать кому-то, но обычно не завидует собственному сыну. Отец выказывал мне недовольство, но не потому, что я обскакал его, а потому, что его беспокоила моя зрелость не по годам. Потому что у нас считалось, что слишком умный ребёнок долго не проживёт. Чем больше ума я проявлял, тем больше он ценил меня, тем больше возлагал на меня надежд; чем умнее я казался, тем выше, в соответствии с этими старинными представлениями, была вероятность моей преждевременной смерти. Вот отец и попал в этот заколдованный круг.

Вспоминая сейчас об этом, я полагаю, что двенадцатилетний мальчик, который изобрёл способ впрыскивания воды живому скоту, самостоятельно переделал целый цех, а кроме того, руководил коллективом из двадцати с лишним рабочих, наладил высокоэффективное производство, действительно был настоящим чудом. Вспоминая себя в то время, могу лишь с чувством вздохнуть:

– Ну и крутым же я был, мать его, в те годы!

Мудрейший, прямо сейчас поведаю тебе о том, какой я крутой был в то время. Опишу лишь наш цех впрыскивания воды и как я там работал, и ты тут же поймёшь, какой я был крутой.

Предприятие наше строго охранялось. Мы должны были принимать меры предосторожности не только против коллег, приходивших выведать, что и как, но, против злокозненных журналистов, которые собирались тайно заснять то, что делается в цехе. Конечно, другим мы объясняли, что задерживаем злоумышленников, собиравшихся отравить мясо. Хотя придуманный мной способ предполагал, что мы не впрыскиваем воду в мясо, а промываем мясо живого скота, но под пером этих высасывающих всё из пальца репортёров что угодно могло быть приукрашено до неузнаваемости. Касательно этой братии могу сказать, что с ними связан один из самых ярких эпизодов в моих воспоминаниях.

В первый же день после того, как Лао Лань объявил о моём вступлении в должность, к ним обратился я:

– Если вы считаете меня маленьким мальчиком, то вы ошибаетесь. Я меньше вас только по росту и возрасту, но мои познания больше ваших, и мозгами я пользуюсь лучше. То, как вы будете работать, я буду видеть и запоминать. Про каждого из вас буду докладывать Лао Ланю, вы можете не бояться меня, но вам следует бояться Лао Ланя.

Тут вмешался Лао Лань:

– Меня тоже не стоит бояться, потому что все вы работаете на себя, а не на Лао Ланя, а также не на Ло Туна и Ло Сяотуна. Мы поручили Ло Сяотуну важную задачу, потому что голова у него свободна, у него оригинальное мышление, которое способно придать жизненную силу нашему мясокомбинату. Какую жизненную силу, вы, может быть, не понимаете, но что такое деньги, вы, должно быть, понимаете, так вот жизненная сила и есть деньги, прибыль мясокомбината приносит деньги, и тогда деньги могут оказаться в руках каждого. А когда в руках каждого есть деньги, можно есть и пить припеваючи, можно строить дома, женить сыновей, собирать приданое дочерям, можно распрямить сгорбленную спину. Вы все знаете, – продолжал Лао Лань, – что забивать скот частным образом строго запрещено, иначе я не смог бы основать этот мясокомбинат. Если кто и осмелится тайно резать скот, он может в лучшем случае подвергнуться разорительному штрафу, а то и отправиться в изолятор временного содержания посидеть на корточках в камере. Я основал мясокомбинат для всех, потому что жители нашей деревни наиболее сильны именно в забое. В этом деле все мастера, а в другом лишь любители. Хотя приходится заниматься и уходом за скотом, осваивать обработку мяса, в конце концов, это всё равно связано с забоем, связано с мясом. Тут я делаю следующий вывод: если на мясокомбинате дела будут идти хорошо, будет хорошо и всем, если на комбинате дела пойдут плохо, всем будет нечего есть. Но если мы хотим, чтобы дела на комбинате шли хорошо, нужны совместные усилия. Чем больше хвороста, тем выше пламя. Дружной работой можно горы свернуть. Как говорится, когда восемь бессмертных переправляются через море, каждый демонстрирует свои способности. У кого есть способности, того и нужно выдвигать. На первый взгляд Сяотун ещё ребёнок, но, с моей точки зрения, он уже не ребёнок, а очень способный человек. А если способный, то нужно его использовать. Конечно, даже если Сяотуна держать в обеих руках, он не станет «железной чашкой риса»,[68] будет работать хорошо, пусть работает дальше, ну а если будет работать плохо, мы от его услуг откажемся. Так что давай, управляющий Сяотун, командуй.

Сейчас, по прошествии лет, выступая перед людьми, я, наоборот, начинаю стесняться, а тогда вёл себя перед людьми как безумный, у меня было горячее желание выступать, и чем больше было людей, тем более я распалялся. Руководил я этими недавними мясниками, а теперь рабочими, как отважный пастушок понукает тупых коров. В соответствии со своим наброском на бумаге я велел им сначала установить в центре цеха два высоких железных поручня, а поперёк этих толстенных поручней положить множество железных палок из проволоки, чтобы получилась большая рама. Я распорядился также сварить из новенькой белой жести два огромных резервуара и надёжно укрепить их на прочных железных подставках в конце цеха. Две железные трубы, тянувшиеся из нижней части этих резервуаров, проходили перед поручнями через весь цех. На этих трубах через каждые два метра был установлен водопроводный кран с надетым на него прозрачным резиновым рукавом. Вот и всё оборудование цеха впрыскивания воды. Оборудование на самом деле очень простое, но сложное не годилось, используемое оборудование было понятным. Я видел, как рабочие, выполняя свою работу, подмигивали друг другу, а некоторые потихоньку посмеивались. Ещё я услышал, как один вполголоса проговорил:

– А это для чего? Клетки для цикад привязывать?

Я безо всяких церемоний громко продолжил:

– Да, это клетки для цикад привязывать, хочу, чтобы в них эти тупые коровы помещались!

Я знал, что эти рабочие на самом деле ещё недавно были самыми никчёмными смутьянами в деревне, большинство – нелегальными мясниками, они ничуть не считались со мной, они считали, что назначение желторотого пацана начальником цеха глупостью со стороны Лао Ланя, а ещё большей глупостью – мой проект и моё руководство. До разъяснений я не опускался, зная, что это бесполезно, в конце концов, пусть за меня заговорят факты. А пока делайте то, что вам говорят, и думайте себе на здоровье всё то, что вы там думаете.

Когда оборудование в цехе было установлено, рабочие отошли в сторонку, кто, опустив голову, закурил, кто посматривал туда-сюда. Ведя за собой отца и Лао Ланя, я осмотрел цех, попутно объясняя им назначение каждого устройства. После осмотра я обратился к курильщикам:

– Если завтра позволите себе курить в цехе, вычту половину месячной зарплаты.

На лицах курильщиков отразилось неудовольствие, но бычки они погасили.

На другой день утром шесть рабочих, назначенных на доставку воды, наполнили эти два больших резервуара. Вообще-то я мог спроектировать электрический насос, который качал бы воду из колодца и доставлял бы по трубам в резервуары, но это увеличило бы затраты, а самое главное – я считал, что в этом нет смысла, что это некрасиво, не зрелищно. Мне нравилось смотреть, как эти шестеро рабочих с коромыслами на плечах весело и с энтузиазмом снуют между колодцем и цехом.

Наполнив резервуары, рабочие собрались у ворот цеха и отдыхали, опираясь на коромысла. Я ещё раз прочёл им наставление:

– Как только начнётся впрыскивание воды, вы должны с начала до конца обеспечивать её наличие в баках, перерыва быть не должно.

Ударяя себя по груди, они заверили меня:

– Не беспокойся, управляющий.

Выглядели они радостно. Я понимал, откуда эта радость – вообще-то для обеспечения постоянного наличия воды в баках хватило бы и четырёх рабочих, но с четырьмя было бы как-то малолюдно, не было бы оживлённой атмосферы, поэтому я добавил ещё двоих.

Ещё не началась рабочая смена, а отец, мать, а также Лао Лань прибыли заранее. Вместе с ними я сделал круг по цеху, оживлённо жестикулируя, объяснил технические вопросы, чтобы ещё больше подчеркнуть значимость этого события. Сестрёнка, которая эти несколько дней хвостиком следовала за мной с армейской жестяной флягой, наполненной подслащённой водой (это я перенял у матери с тех пор, когда мы с ней собирали утиль), всякий раз, когда я давал какое-нибудь указание, она поднимала большой палец и восхваляла меня:

– Молодец, брат! – Потом отвинчивала крышку фляги и совала мне: – Попей, брат.

Когда отец с Лао Ланем всё проверили, началась рабочая смена. Чтобы обозревать весь цех, я встал на стоявший у входа стул и крикнул рабочим:

– Ну как, готовы?

Те на момент застыли и тут же гаркнули, как было заранее отрепетировано:

– Готовы, начальник, командуй!

Они специально изобразили добросовестные усилия, чтобы торжественная церемония выглядела немного смешной. Я заметил язвительные улыбочки на губах некоторых озорников. Обращать внимание на это я не стал, потому что был в полной готовности и знал, что могу добиться успеха. И стал раздавать указания дальше:

– А теперь бегом в хлев и приведите быков на убой!

Подхватив простые поводья и узды, рабочие громко ответили:

– Поняли!

– Пошли! – крикнул я и, подражая привычному движению героев в кино, поднял руку и резко рубанул.

С каменными лицами рабочие изображали торжественность момента. Я знал, что всем хотелось рассмеяться, но в присутствии Лао Ланя и моих родителей они не смели. Пчелиным роем они выбежали из цеха, толкаясь и сталкиваясь друг с другом. На предварительной репетиции я водил их к коровнику, поэтому они привычно помчались прямо туда. Коровник располагался на пустыре в юго-восточной части предприятия. Пустырь был окружён изгородью, там паслись сто голов недавно купленных нами быков. Каналы приобретения были разные. Тут были быки, которых привели крестьяне из окрестных деревень. Были пригнанные барышниками. Были и тихонько доставленные ночью орудовавшей в западных уездах шайкой воров. Вместе с быками в хлеву у нас содержались также десять ослов, пять старых мулов и семь старых лошадей. Было ещё несколько грубошёрстных верблюдов, похожих на стариков, которые надели по жаре куртки на подкладке. У нас были любые животные, которые могли после забоя стать мясопродуктами. Рядом с коровником был построен свинарник, где вместе со свиньями содержались бараны, козлы, домашние и молочные овцы. Мы закупили также партию мясных собак. Эти собаки, выкормленные по рецептурным добавкам, похожи на бегемотов: они были тучными, с замедленными движениями, совершенно утратившими собачью живость и ум. Они из тех глупых собак, которые, если их определить охранять дом, будут при виде вора встречать его, виляя хвостом, а на хозяина скалиться и лаять. Всякая скотина должна пройти через наш цех впрыскивания воды. Прежде всего в то время мы сосредоточились на забое быков. Наше предприятие наладило в городе поставки на несколько рынков сельскохозяйственных продуктов и в несколько мясных магазинов. Народ в городе ест порывами, как ветер. Напишут в газете, что по пищевой ценности говядина выше других видов мяса – городские начинают есть говядину как сумасшедшие, и мы сосредоточиваемся на забое быков. Пройдёт какое-то время, в газете сообщат, что пищевая ценность свинины выше говядины – и мы в основном забиваем свиней. Лао Лань первым из промышленников-крестьян понял важность средств массовой информации, он давно уже говорил нам, что вот разбогатеет наш мясокомбинат, будем выпускать собственную «Мясную газету» и каждый день информировать о нашем мясе. Ну да хватит болтать – от коровника уже бегут наши рабочие, каждый с двумя быками в поводу. Есть быки послушные, которые резво бегут за тем, кто их ведёт; есть капризные, которые что-нибудь вытворяют всю дорогу, вертят головой, мечутся. А один чёрный бык скинул простую узду, задрал хвост и, лягаясь во все стороны, рванулся к воротам. Кто-то заорал:

– Задержите его, задержите!

И кто осмелится задержать его? Никто не осмелится, ведь так подденет рогом, что если не взлетишь в воздух, то свалишься кучей гнилого мяса. Я немного растерялся, но не запаниковал и громко крикнул:

– Посторонись!

Подобно артиллерийскому снаряду, бык врезался прямо в ворота, раздался громовой удар, бычья шея свесилась набок, тело подлетело вверх, а потом повалилось на землю.

– Отлично! – закричал я. – Вяжите его быстрее.

Рабочие с вожжами и недоуздками осторожно подступились к быку, согнувшись и раскорячив ноги, чтобы, если что, отскочить и убежать. На самом деле их переживания были напрасны: чёрный бык так ударился о ворота, что потерял ориентацию. Он покорно позволил надеть на себя недоуздок, покладисто встал и смирно проследовал за человеком к воротам цеха. Глаза налились кровью, в них теплились лучики смущения, как у набедокурившего малыша, которого поймал учитель. Этот небольшой эпизод немало оживил атмосферу. Всё хорошо, ничего плохого нет. В мгновение ока люди и животные столпились в больших воротах впрыскивательного цеха. Может быть, животных привлекла свежая вода? Опережая друг друга, скот напирал в ворота. Шестерых стоявших у входа и безучастно наблюдавших за происходящим водоносов скотина оттеснила к стене, беспорядочно звенели сталкивавшиеся вёдра. Я громко крикнул:

– Ну куда вы ломитесь? За траурными шапками, что ли? Один за другим давайте, потихоньку!

Я продолжал взывать к рабочим, чтобы они доброжелательно обходились с этим ищущим своей погибели скотом. Их надо и забавлять, и дурачить, чтобы они чувствовали себя легко и приятно. Ведь то, как обращаются со скотиной, напрямую влияет на качество мяса. Если её забивают в состоянии страха, мясо на выходе кислит, а мясо животного, забитого в состоянии радости, имеет прекрасный аромат. С особым политесом нужно относиться к быкам. Потому что среди них настоящих мясных очень немного, большая часть из них – пахотный скот, огромное подспорье для человечества. Мы хоть и не доходим до того, чтобы подобно Хуан Бяо относиться к старой корове, как к переродившейся собственной матери, но должны выказывать по отношению к ним достаточно уважения. Как гласит расхожее сегодня речение, мы должны сделать так, чтобы они умирали с достоинством.

Рабочие со скотиной в поводу образовали за воротами цеха две колонны. Сорок голов скота – зрелище очень внушительное. Я не из тех неблагородных людей, которые неистовствуют, достигнув своих целей, но при виде этой очереди, движение которой подчинялось моим указаниям, в душе появляется чувство самодовольства. Стоящим рядом рабочим оказался Яо Седьмой, и это исполнило меня ещё большего самодовольства. Я вспомнил, как совсем недавно он подарил отцу бутылку «маотай» и как мать вручила эту бутылку в подарок Лао Ланю. И хотя мать ничего напрямую не сказала, думаю, Лао Ланю, как человеку проницательному, всё было уже ясно, как божий день. Я не считаю, что родители предали Яо Седьмого, потому что никогда хорошего впечатления он на меня не производил. Однажды он грязными словами сплетничал о тёте Дикой Мулихе, даже сказал, что хочет с ней переспать, но это уж в точности всё равно, что, как говорится, «захотела жаба лебяжьего мясца отведать». С таким хулиганьём я ничуть не церемонюсь. Кто посмеет сказать плохо о тёте Дикой Мулихе, становится моим смертельным врагом. То, что Яо Седьмой по доброй воле стал простым рабочим на мясокомбинате, – это «мудрость героя, умеющего правильно разобраться в обстановке»? Или он не страшится трудностей, планируя месть? Меня это очень тревожило. А вот Лао Лань, похоже, вообще не принимал это близко к сердцу. Он держался рядом со мной, кивнул стоящему напротив Яо Седьмому и усмехнулся. Яо Седьмой в ответ тоже кивнул и усмехнулся. В процессе этих кивков и усмешек мне открылось, какие сокровенные отношения существуют между ними. У Лао Ланя есть люди, близкие по духу, такими людьми нельзя пренебрегать; Яо Седьмой может ставить себя низко, таких людей тоже нельзя недооценивать.

Левой рукой Яо Седьмой тащит большого лусийского жёлтого быка, за его правой рукой следует ещё один такой бык. Эти два быка в нашем коровнике самые красивые. Я присутствовал при их покупке. Отец ходил вокруг них кругами, глаза блестели, в моём представлении почти так же кружил вокруг превосходного скакуна нашедший его Бо Лэ.[69] В тот день отец без конца вздыхал, приговаривая:

– Ах, как жаль, ах, как жаль…

Холодно усмехаясь, барышник сказал:

– Не надо этого лицемерного балагана, старина Ло. Берёшь – не берёшь? Не берёшь, я пошёл.

Отец сказал:

– Никто не заставляет тебя уходить, но раз уходишь, то уходи.

Барышник захихикал:

– Парень, мы с тобой старые друзья, если товар, прибыв на пристань, сдох, обратно его не потащишь. Нам с тобой ещё долго сотрудничать…

Яо Седьмой с двумя красивыми быками стоял впереди всех, и на его лице играла довольная усмешка. Это не могло не заставить меня взглянуть на него по-новому. Думаю, для достижения этого эффекта он быстрее всех домчался до коровника, сильными, рассчитанными движениями накинул этим двум красивым быкам недоуздки, и они оказались у него в руках. Несмотря на тучность и неповоротливость, он, в конце концов, опередил многих молодых здоровяков, что было совсем нелегко, было видно, насколько велика его сила духа. Эти два больших лусийских жёлтых быка и выглядели прелестно, и глаза у них сверкали чистым блеском, развитое тело, отливающая бархатом кожа. Они были в самом расцвете сил – зрелые помощники крестьянину в его труде, на плечах оставались следы от упряжи. Барышники западных уездов на самом деле были тщательно организованы, кто-то занимался кражами, кто-то продажей, у них были связи на окрестных железнодорожных станциях, с помощью которых можно было обеспечить беспрепятственную погрузку их скота в поезда и доставку сюда для сбыта. Но в последнее время обстоятельства изменились, и наше предприятие стало закупать мясной скот из западных уездов не по железной дороге, а из приезжавших по шоссе больших грузовиков. Машины эти высокие и длинные, верх кузова прикрыт брезентом цвета хаки, ехали с величественным видом, и если не сказать, что в них находится, то никто и не догадается, что это быки; будут считать, в грузовик погружено тяжёлое вооружение. При выгрузке из грузовиков быки плохо держались на ногах, словно пьяные. Барышники, выходя, тоже пошатывались, видать, выпили немало.

Когда Яо Седьмой с двумя быками входил в цех, за ним вплотную следовал дядюшка Чэн Тяньлэ. Изначально он был в нашей деревне мастером по забою свиней и работал по старинке. С начала шестидесятых годов мясники у нас начали снимать со свиней кожу, потому что из неё можно было произвести высококачественные кожаные изделия, один цзинь свиной кожи стоил дороже цзиня свинины. Но этот Чэн Тяньлэ всегда настаивал на том, чтобы кожу не снимать. В его домашней мастерской имелся громадный железный котёл, на котором лежала толстая деревянная доска. У краёв котла доска была сплошь покрыта щетиной. Чтобы начисто удалить щетину со всей туши свиньи, Чэн Тяньлэ по-прежнему использовал старые методы: сперва протыкал небольшое отверстие в задней ноге свиньи, железякой проделывал несколько воздуховодов, приникал ртом к отверстию и принимался дуть, пока не надувал свинью, как большой воздушный шар, и пока между кожей и мясом не образовывалось расстояние. Затем обдавал свинью горячей водой, и щетинки легко отходили. У получаемой таким образом свинины кожа блестящая и гладкая и смотрится гораздо лучше, чем мясо с содранной кожей. Дуть старина Чэн был горазд и, набрав в грудь воздуха, мог надуть целую свинью. Многим нравилась свинина Чэн Тяньлэ с кожей, они утверждали, что у такой свинины прекрасный вкус и высокая питательная ценность. Но вот теперь этот человек, великий мастер надувать свиней, способный производить высококачественную свинину с кожей, входил в цех, таща с опущенной головой двух быков. Это было всё равно, что прекрасного мастера по выделке кожи поставить на поточную линию кожевенного цеха. Я к Чэн Тяньлэ относился хорошо: во-первых, считал, что он готов отстаивать свой характер, во-вторых, он был человеком доброжелательным. Когда он забивал свиней у себя дома, я не раз ходил смотреть. Он не важничал, как некоторые мастера, чтобы произвести впечатление на маленького мальчика. Человек скромный, ко мне он относился хорошо. Каждый раз здоровался, иногда мимоходом интересовался, есть ли какие вести об отце. И всякий раз говорил: «Сяотун, твой папа человек порядочный». Когда я приходил купить у него свиную щетину (её можно было продать тем, кто делал щётки), он обыкновенно говорил: «Не надо денег, забирай просто так». А ещё однажды курил и дал новую сигарету мне. Никогда не относился как к маленькому, всегда выказывал уважение. Поэтому в пределах своих полномочий я хотел его отблагодарить.

Дядюшка Чэн Тяньлэ тащил чёрного местного быка, довольно крупного, с большим брюхом, болтавшимся, как бурдюк с аммиаком. Я сразу разглядел, что бык старый, уже не мог трудиться, и либо его хозяин, либо те, кто специализируется на продаже таких старичков, использовали гормональные пищевые добавки, чтобы его откормить. Я знал, что мясо таких старых быков грубое, его пищевая ценность низкая, но вкусы городских жителей вырождаются – в основном они не различают хорошее мясо и плохое. Их не надо допускать к мясу действительно высокого качества. Когда им в рот попадает что-то хорошее, это, считай, идёт псу под хвост. Я знаю, что городским нравится слушать хорошее, поэтому и про такое мясо старых быков, прошедших химический откорм, мы рассказываем, что эти быки паслись на наших привольных лугах, щипали зелёную травку, пили на наших просторах воду горных ручьёв, и они тут же могут щёлкнуть языком и сказать: «Да, вкус действительно необычный». Я согласен с точкой зрения Лао Ланя, что городские не только плохие, но и дурные, этим и определяется то, что мы, деревенские, можем уверенно и без всякого стыда обманывать их. Собственно, мы их обманывать не хотим, но стоит рассказать им, как дела обстоят на самом деле, они, наоборот, этому не рады. Доходит даже до того, что могут на нас в суд подать.

Другая корова, которую вёл дядюшка Чэн Тяньлэ, была молочной, с белым пятном на брюхе и тоже очень старая. По старости молока она давать уже не могла – вот на ферме и продали её как мясную. Мясо молочных коров тоже не очень вкусное, похоже на мясо старых поросившихся свиноматок. Оно неароматное, в нём много пузырей. Я взглянул на высохшее, но ещё большое вымя и почувствовал в душе печаль. Старые молочные коровы, старые пахотные быки, вы столько сделали для людей, по правде говоря, они должны за вами до смерти ухаживать, похоронить, да ещё каждого в отдельной могилке, а лучше всего могильную плиту на каждой из них поставить.

У меня нет ни терпения, ни необходимости рассказывать о всех быках подряд. За время моего пребывания в должности начальника цеха по впрыскиванию воды по дороге к смерти через этот цех их прошло более тысячи. В основном я помню их телосложение и наружность, будто у меня в мозгу есть выдвижные ящички, храню там их фотографии. Но на самом деле я эти ящички не выдвигаю. В соответствии с моими предварительными объяснениями рабочие загоняли приведённых ими в цех быков в огороженную железными перилами клетушку, а потом устанавливали сзади железную балку, чтобы у них не было возможности вырваться из клетушки, пусть даже это и жестоко. Установить бы перед каждым быком каменную кормушку – и наш цех превратится в просторный, светлый откормочный хлев, но кормушек перед ними не было и кормить их уже не имело смысла. Думаю, очень мало быков могут предугадать свой смертный час, большинство даже при его приближении пребывают в бестолковом состоянии, вот почему по дороге на место забоя они не забывают пощипать травы. Всё было готово, впрыскивание сейчас начнётся. Чтобы все это понимали, чтобы рассеять опасения, я ещё раз напоминаю: мы не воду впрыскиваем в мясо, мы мясо промываем.

Гибкие прозрачные пластиковые трубки рабочие вставляли быкам в ноздри, из ноздрей тянули в глотку и дальше до желудка. Как быки ни трясли головами, от трубок им было не избавиться. Выполнять эту операцию нужно было вдвоём, один поднимает голову быка вверх, другой быстро засовывает трубку. При этом некоторые быки проявляли возмущение, яростно сопротивлялись. Другие покорно терпели, почти не оказывая сопротивления. Но как только трубка была засунута, те, кто яростно сопротивлялся, сдавались. Потому что быстро понимали, что никакой пользы от этого нет. Трубки были засунуты, рабочие стояли в торжественном молчании каждый перед своим быком и ждали моей команды. Я спокойно произнёс:

– Включайте воду.

Рабочие принялись лихорадочно крутить краны, на которых они предварительно тренировались. За двенадцать часов воды вытекло примерно двести пятьдесят цзиней, погрешность не превысила десяти цзиней.

В первый день впрыскивания воды выявилось немало проблем, например, некоторые быки после промывания в течение нескольких часов пали на землю, другие громко кашляли и извергали воду из желудка. Я тут же придумал, как решить возникшие проблемы. Чтобы коровы после впрыскивания не падали, я велел рабочим провести поперёк под брюхом каждой пару железных палок с опорой на перила рядом. На глаза коров, которых тошнило, я велел наложить повязку из чёрной ткани и продолжать впрыскивание.

Во время небыстрого процесса впрыскивания быков неудержимо несло. Довольный, я говорил рабочим:

– Видите? Это и есть эффект, к которому я стремился. После этой очистки вся грязь из тела коровы вытекает. Очищается каждая клетка в теле. Поэтому я с самого начала говорил, что мы не впрыскиваем воду в мясо, мы его промываем. Впрыскиванием можно ухудшить качество мяса, снизить его массу, а мясо этих наших быков, пусть больных и старых, после этой нашей продолжительной очистки может стать нежным и мягким, богатым питательными веществами.

Видя появляющуюся на лицах рабочих радость, я понимал, что убедил их. Было ясно, что сделан первый шаг к установлению моего авторитета как начальника цеха.

После промывания нужно было отправлять быков в цех забоя. Но после выхода из клетушки они еле ноги переставляли, и большинство, сделав несколько шагов, падали на землю, как рухнувшая стена, и после падения никак не могли самостоятельно встать на ноги. Я скомандовал четверым рабочим поднять одного из рухнувших быков, четвёрка измучилась, всё тяжело дышали, на лбах выступил пот, а животное как лежало, так и продолжало лежать на полу, закатив глаза, прерывисто дыша, изо рта и ноздрей текла вода. Я велел подойти ещё восьмерым. Стоя рядом, я подавал команды, и восемь человек, согнувшись и выставив зады, напрягли все силы, и лишь тогда им, можно сказать, удалось поднять быка. Встав и пошатываясь, он сделал несколько шагов вперёд и потом вновь повалился на землю.

Этот вопрос не был продуман заранее, и мне стало стыдно. Рабочие втихомолку радовались. Я не знал, что предпринять, но в это время встал отец и помог мне справиться с этой трудностью. Он послал рабочих в забойный цех за десятком брёвен, которые положили на землю, потом принесли верёвки и обвязали рога и ноги быка, часть рабочих тянула впереди за верёвки, пара рабочих поздоровее с ломиками заводили их под зад быка, а несколько рабочих попроворнее быстро перекладывали освободившиеся по ходу движения бревна вперёд. Вот таким дедовским способом тяжеленного быка дотащили до забойного цеха.

Моё настроение испортилось, Лао Лань утешал меня:

– Ничего, парнишка, всё у тебя получилось, всем, что после впрыскивания… нет-нет-нет, промывания… ты вообще не должен заниматься. Давай лучше подумаем, каким образом просто и удобно перемещать промытых быков в убойный цех.

– Лао Лань, – сказал я, – дай мне полдня, и я обязательно придумаю, как это решить.

Лао Лань взглянул на моих родителей:

– Смотрите-ка, Сяотун боится, что мы присвоим его заслуги.

Я покачал головой:

– Не надо мне никаких заслуг, я хочу доказать, кто я такой.

– Хорошо, – сказал Лао Лань, – мы, парнишка, тебе верим, смело проектируй, не бойся потратить деньги.

Замглавы провинции в окружении толпы вышел на шоссе и забрался в «Ауди A6». Впереди шли полицейские машины, позади следовали с десяток «Хунци» и «Сантан». С попутным ветром они помчались на запад в предвкушении обильного банкета. Во дворе только что покинутого ими храма коротышка-мастер, у которого ещё не прошла зубная боль и по-прежнему нарывала щека, подбежал к развалинам во дворе и поднял брошенный мэром Ху парик. Он напялил его на голову и тут же словно стал другим человеком, изменившись до чрезвычайности. И произнёс:

– Градоначальником не стал, надев его парик, а бюрократического духа коснулся. Боюсь только, коснулся ты не бюрократического духа, а невезения, – продолжал мастер-коротышка. – Невезение градоначальника – везение народа, – с апломбом заявил он. – Ну, подобрал паршивый парик, это что, считай, удача? – С этими словами коротышка, словно фокусник, достал из-за пазухи прекрасный чёрный портфель и похвастал: – Гляньте, какую вещь я нашёл? – Он расстегнул молнию и стал выкладывать содержимое портфеля. Сначала блокнот в красном кожаном переплёте и ручку с золотым пером известной марки, потом электронную записную книжку, маленький белый флакончик и, наконец, два высококачественных импортных презерватива. Открутил крышку флакончика, высыпал несколько ромбовидных таблеток светло-голубого цвета и с любопытством спросил: – Что это за лекарство?

Тут подал голос всё время молчавший малый, с виду похожий на деревенского учителя, он иронично проговорил:

– Это одно из чудодейственных средств, которые должен иметь при себе каждый продажный чиновник, – виагра.

– А что лечат этой виагрой?

Малый хихикнул:

– Продавать виагру перед храмом Утуна – всё равно что декламировать Саньцзыцзин[70] перед храмом Конфуция. Брат Лань, – мужчина с проплешиной с загадочным видом передал флакончик Старшóму Ланю, – это недостойный привёз из Америки, чтобы почтительно поднести вам.

Приняв флакончик, Старшóй Лань поинтересовался:

– Что за штука такая?

Плешивый ответил:

– Это поэффективнее чудодейственных индийских мазей, тайских шариков по увеличению силы будет, воистину «золотое копьё разит беспрестанно».

– И ты такие вещи здесь мне подносишь? – Старшой Лань швырнул флакончик на землю, презрительно добавив: – Да я могу без всяких средств два часа без перерыва, вернёшься домой, спроси у свояченицы, спроси-спроси, сколько раз я ей наслаждение доставил! Да будь она каменная, всё равно у меня истекать будет.

Один краснолицый сказал:

– Брат Лань – человек необыкновенный, следует своим желаниям, зачем ему всё это нужно?

Плешивый поднял флакончик и бережно сунул за пазуху:

– Брату не нужно? А вот недостойный всё же попробует.

– Ты гляди, плешь старая, поумерь пыл, – сказал краснолицый. – Этой штуки переберёшь, всё перед глазами кругами пойдёт.

На что плешивый ответил:

– А хоть и кругами во вред зрению, всё равно хочу принять.

Высокие напольные часы в углу стали отбивать время, было два часа пополудни. В гостиную вошла бледная женщина, ведя за собой троих высоких – всё больше метра семидесяти пяти – девушек, и негромко доложила:

– Господин Лань, к вам пришли.

Вслед за этой смахивающей на бригадира женщиной троица высоких девиц прошла в спальню.

– Хочу вот потренироваться, – сказал Старшóй Лань. – Не желаете понаблюдать?

Плешивый улыбнулся:

– Как не посмотреть такое славное представление!

– Смотрите, – засмеялся Старшóй Лань. – Входных билетов не надо.

С этими словами он проворно проследовал в спальню. Через какое-то время из спальни донеслись звуки плотского соития и девичьи стоны. Плешивый на цыпочках подошёл к двери, посмотрел и, вернувшись, сообщил краснолицему:

– Силы небесные, разве это человек? Просто небожитель Утун из преданий!

Я укрылся в кухне, усевшись на низкий табурет, как обычно. Хуан Бяо заботливо поставил передо мной табурет высокий и заискивающе осведомился:

– Управляющий Ло, какое мясо есть будете?

– А какое есть?

– Есть свиной кострец, говяжья вырезка, баранья ляжка, а также собачья щека.

– Сегодня мне нужно пошевелить мозгами, этого мяса есть не буду, – сказал я, дёрнув носом. – Ослятина есть? Ослятины хочется, когда ем ослятину, голова ясной становится.

– Но… – в недоумении замялся Хуан Бяо.

– Но что? – вспылил я. – От моих глаз скрыл, но от моего носа не скроешь. Я как вошёл, сразу учуял запах ослятины.

– Ничего я от вас не скрывал, – сказал Хуан Бяо. – Но эта ослятина заказана главным управляющим Ланем, он сегодня вечером собирается принимать городское начальство.

– Они тоже будут ослятину есть? Это что, тот чёрный ослик из Наньшань?

– Да, тот самый, на самом деле мясо хорошее, я и сырого смог съесть полцзиня.

– А скармливать им такое хорошее мясо разве не всё равно, что пустить псу под хвост? – сказал я. – Поджарь им верблюжатины, и всё тут. Они так накурятся и напьются, что и языком двигать не смогут, никакой разницы не почувствуют.

– Но управляющий Лань почувствует… – недоумевал Хуан Бяо.

– А ты потихоньку доложи ему, скажи, что ослятину Сяотун съел, чтобы на тебе вины не было.

– Почтенный, – сказал Хуан Бяо, – мне тоже не хотелось бы, чтобы такое хорошее мясо ели люди, в нём не разбирающиеся. Это всё равно что скормить его рыжему псу у ворот.

– Это что, в мой огород камешек?

– Что вы, почтенный! – поспешил объясниться Хуан Бяо. – Вы мне придали мужества вдвойне, как я посмею говорить о вас худое. Кроме того, мы нашли общий язык не сразу, но именно из-за того, что рядом были вы, такой знаток мяса, я и достиг в своём деле успехов. Если можно так выразиться, за мастерство, с каким приготовлено мной прекрасное мясо, не будет стыдно, когда оно попадёт к вам в рот. Смотреть, как вы едите мясо, почтенный, правда, одно наслаждение, большее удовольствие, чем спать в обнимку с женой…

– Ладно, хватит льстить, скорее подавай ослятину, – нетерпеливо проговорил я, довольный, но никак не выказывая этого – нынче я был человек непростой, никак нельзя позволять этим людишкам постигнуть твою внутреннюю жизнь. Хочу казаться им таинственным, непростым, чтобы они забывали мой возраст, чтобы меня боялись.

Из высокого шкафа за плитой Хуан Бяо достал ослиное мясо, завёрнутое в свежие листья лотоса, и положил передо мной на табуретку. Думаю, я уже объяснял, что в то время в силу своего особого статуса и положения я вполне мог велеть Хуан Бяо отнести мясо мне в кабинет и поесть там. Но я из тех, кто серьёзно относится к тому, где есть, как леопард и тигр, которые, независимо от того, где схватили добычу, отволакивают её в облюбованное ими место и там спокойно едят. Тигр утаскивает еду к себе в логово, леопард любит затаскивать её на высокое дерево, где он живёт. Беззаботно поесть в знакомой спокойной обстановке – это и есть наслаждение. С тех пор, как я через сточную канаву проник на мясокомбинат и наелся до отвала мяса на кухне, к этому месту у меня сформировалось нечто вроде горячей любви, похожей на условный рефлекс. И ещё я должен сидеть на низком табурете, а передо мной должна стоять высокая табуретка, и я должен есть из тазика, поглядывая в котёл. По правде говоря, причиной того, что я захотел попасть на мясокомбинат, что работал не покладая рук, было как раз желание чинно сидеть здесь и есть мясо, а не так, как раньше – по-собачьи вылавливать из сточной канавы, жевать, воровски оглядываясь, потом вылавливать ещё кусок. Если можешь себе представить чувство вины, которое я испытывал, поедая мясо, выловленное из сточной канавы, то, наверное, поймёшь, ради какой цели я так стремился на комбинат.

Хуан Бяо хотел помочь мне развернуть листья лотоса, но я отрицательно махнул рукой. Он не понимает, что разворачивать завёрнутое мясо для меня то же самое, что для Старшого Ланя раздевать девиц – некое наслаждение.

– Я никогда и пальцем не шевельнул, чтобы раздеть женщину, – фыркнул Старшой Лань, – их одежда, пусть сами и снимают, так заведено.

Где-то в уголке своего сознания слышу его слова: «После сорока я не касался женской груди, не целовал женщин в губы и никогда не трахал их с правильной стороны. Так я могу поддаться эмоциям, а если я им поддамся, то могу пойти вразнос».

Я развернул обжигающие, почерневшие листья лотоса, и оттуда вырвался белый пар. Ах, ослятинка, ослятинка, любезная ослятинка, от её аромата даже слёзы выступили. Я оторвал кусок прекрасной ослятины и только собрался запихнуть его в рот, как в приоткрытой двери наполовину показалась голова сестрёнки. Сестрёнка тоже ребёнок, жадный до мяса, но она, конечно, и разбирается в нём, любит его. Хотя в силу возраста она разбиралась в мясе не так глубоко, как я, всё же по сравнению с обычными людьми уже сравнительно глубже. Обычно она ела мясо вместе со мной, но сегодня за едой мне нужно было кое-что обдумать, и я не хотел, чтобы она сидела передо мной и воздействовала на мои мысли. Я позвал её, оторвал кусок ослятины больше моего кулака раза в два и передал ей со словами:

– Сестрёнка, брату нужно обдумать важные вопросы, ты уж поешь сама.

– Ладно, – сказала она, принимая мясо, – я тоже хочу, чтобы один человек обдумал вопросы.

И ушла. Я обратился к Хуан Бяо:

– Ты тоже выйди, и чтобы меня никто не беспокоил в течение часа.

Хуан Бяо согласно кивнул и вышел.

Опустив голову и глядя на прекрасное мясо, я услышал, как оно радостно болтает. Я зажмурился и словно увидел, как этот кусок отделяется от красивого способного чёрного ослика. Он взлетел с его тела, как тяжёлая бабочка, попорхал в воздухе, залетел прямо в котёл, на кухню и, наконец, появился передо мной. Из его негромкого бормотания наиболее отчётливо прозвучало:

– Ну вот и дождалось тебя…

Потом донеслось ласковое и чувственное:

– Быстрее ешь меня, быстро съешь целиком, не доешь – остыну, постарею…

Чувственный призыв мяса съесть его всякий раз так трогал меня, что наворачивались слёзы, которые, если не сдержать, могли политься ручьём. Раньше у меня такие глупости случались, когда в присутствии множества людей я одновременно ел мясо и плакал. Но это уже отошло в историю, уминавший мясо и льющий слезы Ло Сяотун уже стал большим. Теперь, поедая чувствительную ослятину, Ло Сяотун про себя обдумывал такие важные вопросы, связанные с текущим производством мясокомбината, как перемещение промытой скотины из цеха промывки в цех забоя.

Сперва я подумал о сооружении нескольких транспортёрных лент между цехом промывки и каждым забойным цехом, но сразу отказался от этого проекта. Хотя Лао Лань и сказал, что не надо задумываться над расходами, я знал, что с финансами у мясокомбината туго, и не мог оказывать на отца и мать дополнительное экономическое давление. Я знал также, что комбинат использует старую электропроводку, доставшуюся от парусиновой фабрики, нагрузка трансформаторов недостаточна, и с такой электропроводкой в принципе невозможно соорудить конвейерные ленты, способные транспортировать мясо весом в несколько тысяч цзиней. Потом мне подумалось: может, лучше весь скот загонять в забойный цех, промывать его там, а затем там же и забивать? Но при этом разве не придётся разбирать только что сооружённый промывочный цех? А если он будет разобран, не останусь ли не у дел я, начальник промывочного цеха? Однако главное заключалось в том, что скот, загнанный в первоначальный вариант цеха, во время промывания обильно испражнялся, а если в одном и том же месте и промывать, и забивать скот, то это обязательно скажется на качестве мяса. А скот, который поступает из нашего промывочного цеха, должен быть чистым и внутри, и снаружи – это основное отличие нашего комбината от мясников-частников и других мясокомбинатов.

Во рту у меня распевает песенки ослятина, мозг работает со страшной скоростью, один проект отвергается, тут же появляется другой. В конце концов, я остановился на проекте с учётом местных условий и использованием подручных средств. Рассказал о нём Лао Ланю, у того аж глаза заблестели, и он похлопал меня по плечу:

– Ну, ты даёшь, парень! Одобряю, сейчас же приступай.

– Только так и годится, – сказал отец.

Под моим руководством бригада рабочих соорудила у входа в промывочный цех подставку из пяти толстых еловых досок, на ней установили подъёмник из плавающего и фиксированного шкивов и железной цепи – эту штуковину мы назвали «тыква-горлянка для поднятия тяжестей». Другая бригада соединила вместе две грузовые тележки и получила платформу, которую можно было передвигать. Рабочие могли довозить промытых быков и другой крупный рогатый скот до входа, а тех, кого было не довезти, дотаскивали до входа, где уже было неважно, лежали они или стояли, всем пропускали верёвку под животом, подвешивали, клали на подвижную платформу, затем четверо рабочих – двое тянут впереди, двое толкают сзади – с грохотом доставляли их в забойный цех, а как их там забивали, уже не имело к нам отношения.

Крупный рогатый скот после промывки уже не представлял для нас трудностей. А о свиньях, баранах, собаках и прочей мелкой живности и говорить нечего.

Моё повествование прервали пронзительные завывания сирен «Скорой помощи». Сперва приехали две машины со стороны Сичэна, с запада, потом две со стороны Дунчэна, с востока. Следом ещё по две с той и другой стороны. После того, как все шесть машин встретились на шоссе, две свернули на газон. Остальные четыре остановились посреди шоссе. И без того напряжённую обстановку ещё более тревожной делали проблески красно-зелёных мигалок на крышах машин. Из них быстро выскочили люди в белых халатах, белых шапочках, голубых масках, с аптечками или носилками. Они помчались к продавцам мяса. Там десяток человек образовали круг. Врачи растолкали толпу, и их глазам предстали больные: одни упали от головокружения, другие катались по земле, третьи согнулись, обхватив руками живот, и их тошнило, кто-то постукивал кулаками по спине блюющих, кто-то рядом с лежащими без сознания выкрикивал имена близких. Прорвавшись к больным, врачи первым делом провели быстрый осмотр и оказали первую помощь потерявшим сознание и катавшимся по земле, потом без лишних слов положили их на носилки и бегом унесли. Носилок не хватало, и зеваки, окружившие больных, под руководством медработника стали поднимать отравившихся и уводить поближе к каретам «Скорой помощи». Машинам, прибывшим со стороны Дунчэна, загородила дорогу «Скорая помощь», вокруг, насколько хватало глаз, собралось больше сорока машин. Водители раздражённо давили на клаксоны. Звук клаксона режет ухо. Это самый неприятный звук на земле. Мудрейший, если я стану самым главным на земле, первым делом распоряжусь под страхом смертной казни расплющить все клаксоны. Тех, кто посмеет сигналить клаксоном, лишать слуха. Подъехали полицейские машины. Из них высыпали полицейские. Одного водителя грузовика, который беспрестанно давил на клаксон, несмотря на убеждения не делать этого, вытащили из машины. Тот бешено сопротивлялся. Рассвирепевшие полицейские схватили его за горло и спихнули в придорожную канаву. Мокрый с головы до ног, этот человек выбрался из канавы и с акцентом чужака крикнул:

– Я на вас сообщу куда следует, из обоих городов полицейские – одни бандиты!

Полицейские приблизились к нему, и он прыгнул в канаву уже по своему почину. «Скорые», загруженные отравившимися, при помощи полицейских сначала выруливали во двор перед храмом, затем разворачивались и по узкому промежутку вдоль дороги разъезжались по своим больницам. Несколько полицейских машин расчищали им дорогу, один полицейский, высунувшись из окна, громко приказывал прижаться к обочине и остановиться тем, кто ещё пытался протиснуться вперёд. На примыкающей к шоссе лужайке собралась группа больных. Их громко тошнило, они стонали, и эти звуки смешивались с громкими командами полицейских, регулирующих движение. Несколько «буханок» полицейские на время реквизировали для отправки больных в город. Водители возражали, но выхода у них не было. Один человек, похожий на ганьбу с невысоким положением, сердито воскликнул:

– Вот ведь люди, жрать надо меньше!

На него зыркнул смуглолицый верзила-полицейский, и он тут же закрыл рот, встал у дороги и закурил. Выгруженные полицейскими пассажиры «буханок» собрались во дворике, одни заглядывали в храм, другие оглядывали с ног до головы стоящего в солнечном свете на улице бога мяса. Один малый, судя по всему, исполненный зависти к празднику мяса, который проводили оба города, злорадно проговорил:

– Ну что, праздник мяса подошёл к концу.

Другой подхватил:

– Просто безобразие, у Плешивого Ху непомерное честолюбие, напридумывает всякой ерунды, начальству повсюду нравится, идут ради него на растраты. На сей раз этому негодяю хватит, чтобы целый чайник вина выпить. Если все в живых останутся, ещё куда ни шло, а вот если пара десятков человек погибнет…

Вышедшая из-за большого дерева женщина с яростным блеском в глазах строго спросила:

– Директор У, если в двух наших городах погибнет несколько десятков человек, какая вам может быть от этого польза?

Малый сконфузился:

– Сказанул, не подумав, простите великодушно, мы как раз собираемся на обратном пути позвонить, чтобы наши больницы прислали людей вам на подмогу.

Женщина-ганьбу громко крикнула в мобильник:

– Чрезвычайно срочно! Никаких переговоров о цене! Мобилизуйте все силы, люди нужны – выделите, деньги нужны – соберите. У кого возникли проблемы – решайте!

Приехали пара «Ауди A6» с полицейским эскортом, из машины вышел мэр Ху. К нему подошли с докладом несколько руководящих работников. Слушая их на ходу, мэр со строгим выражением лица направился к больным.

Не столько под руководством отца, сколько под моим дела на мясокомбинате Хуачан пошли своим чередом, он начал производство.

Когда я ел мясо на кухне, Хуан Бяо сказал:

– Номинально твой отец, почтенный, является директором предприятия, а по сути дела настоящий директор – ты.

Слова Хуан Бяо пришлись мне по душе, но я строго сказал:

– Ты, Хуан Бяо, следи за тем, что говоришь. Услышь твои слова мой отец, ему бы вряд ли это понравилось.

– Это не мои слова, почтенный, все так говорят вполголоса. Я от рождения говорить не горазд: услышу, кто что скажет, в душе не могу всё удержать, вот и хочу тебе передать.

– А что они ещё говорили? – как бы мимоходом спросил я.

– Ещё все говорят, что рано или поздно Лао Лань уволит старого Ло и назначит вместо него Ло младшего, – ответил Хуан Бяо. – Если, почтенный, Лао Лань и впрямь хочет, чтобы ты занимался делами, тебе тоже не следует скромничать, как чиновники отец и мать тебе не ровня.

Я сосредоточился на мясе и больше обращал на него внимание, но прерывать его подзадоривания тоже не собирался. Вылетавшие у него изо рта льстивые слова – наполовину ложь, наполовину правда – походили на приправы к поданному мясу, они возбуждали аппетит, и в глубине души мне было приятно. После тазика съеденного мяса на душе разлились полнота и удовлетворение. Мясо в желудке переваривалось, я одурел от еды и чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Если сейчас оглянуться и подумать, то могу сказать, что эти дни – счастливая полоса в моей жизни. Когда я только начал в рабочее время ходить есть мясо в столовую, я ёжился от страха, боялся, что меня увидят, а потом уже сидел открыто и чинно. Наладив производство в цехе, я говорил Яо Седьмому:

– Старина Яо, ты тут пригляди ненадолго, я схожу на кухню, поразмышляю.

– Можете спокойно идти, начальник, – послушно отвечал Яо Седьмой, – если что, сразу за вами приду.

Это всё была не моя работа – организация управления, помощь родителям в устранении противоречий и налаживание отношений с Яо Седьмым, это Яо Седьмой из кожи вон лез, чтобы я не мог не поставить его на важный участок работы. У меня не было полномочий назначить его каким-нибудь начальником, но, когда меня не было в цехе, он, по сути дела, заменял меня. Изначально я хотел отблагодарить дядюшку Чэн Тяньлэ, но тот из-за своего странного характера ходил целыми днями с кислым лицом и не говорил ни слова, будто все вокруг ему должны и не возвращают долг, и от оставленного им когда-то хорошего впечатления почти ничего не сохранилось.

Я знал, что многие, в том числе и Яо Седьмой, недовольны тем, что я в рабочее время хожу на кухню есть мясо. Сладкоречивый, вечно с улыбочкой на лице – сказать, что он там думал про себя, я с уверенностью не мог. Но мне не было дела до них, зачем они мне нужны, моя жизнь – мясо, его я люблю больше всего, оно становится моим у меня в животе, только тогда оно – моё. Когда оно оказывается у меня в животе, душа радуется, а они недовольны, завидуют, сердятся от голода, но это их дело, пошли они все, я за их настроения не отвечаю.

Я раньше говорил Лао Ланю и родителям, что, если они хотят, чтобы мясокомбинат процветал и развивался, нужно, чтобы я был полон кипучей энергии, чтобы вдохновение не иссякало; а чтобы я был полон кипучей энергии, чтобы не иссякало вдохновение, нужно обеспечить меня мясом. Только если мой живот насыщать мясом, будет эффективен мой мозг. Если у меня в животе мяса не будет, мой мозг будет работать, как заржавевший механизм. На моё требование родителям и ответить что-то было неловко, а Лао Лань расхохотался:

– Ло Сяотун, завцеха Ло, неужели мы, представительный мясокомбинат, не обеспечим тебя мясом? Ешь, ешь от пуза, ешь больше положенного, ешь вне ассортимента, ешь для престижа мясокомбината. – Потом он обратился к моим родителям: – Старина Ло, Юйчжэнь, умеющие есть мясо живут в знатности и богатстве, у голодранцев такого брюха не бывает. Верите, нет? Не верите, а я вот верю. Сколько человек должен съесть за жизнь мяса, определяется от рождения, тебе, Ло Сяотун, видать, назначено тонн двадцать. Не съешь – владыка Ло-ван тебя не примет.

Лао Лань снова расхохотался, засмеялись и родители.

– Хорошо ещё, что у мясокомбината есть такие возможности, – сказала мать, – другое предприятие вряд ли тебя прокормит.

– Дело не в том, прокормит или нет, – вдруг вдохновенно заявил Лао Лань. – Мы можем провести конкурс на поедание мяса, в городе проведём, на телевидении, Сяотун займёт первое место, это же будет невероятная реклама нашего предприятия! – Лао Лань сжал кулак и помахал перед лицом: – Обязательно нужно провести, мысль действительно превосходная. Сами подумайте: ребёнок зараз съедает тазик мяса, к тому же он может слышать, как оно с ним говорит, он может видеть выражение его «лица» – он наверняка сможет обойти всех участников, такие кадры, донесённые с помощью телевидения в тысячи домов, произведут впечатление, да ещё какое! Сяотун, ты к тому времени станешь знаменитостью. Начальник цеха на нашем мясокомбинате Хуачан, да ещё поедающий произведённое на нашем предприятии мясо… Ты прославишься, а вслед за тобой прославится и наше предприятие. К тому времени мясо производства нашего комбината станет лучшим, фирменным мясом, которое народ спокойно может есть. Сяотун, поедание мяса – твой вклад в наше предприятие, чем больше ты съешь, тем больше вклад.

Отец покачал головой:

– Что же это получается? Чемпион по поеданию мяса, винный бурдюк и мешок с мясом?

– Старина Ло, какое же у тебя отсталое представление, – вздохнул Лао Лань. – Ты что, телевизор не смотришь? На телевидении часто проводятся подобные конкурсы: кто больше выпьет пива, кто больше съест блинчиков с мясом, есть даже конкурс по поеданию листьев с деревьев, вот разве что конкурса по поеданию мяса не было. Наш конкурс и впрямь нужно провести, он может оказать воздействие на людей не только внутри страны, но и во всём мире. Наше мясо будет продаваться не только на внутреннем рынке – мы выйдем на мировой, пусть народы всего мира отведают наше фирменное мясо Хуачан, которое можно есть, не беспокоясь о его качестве. Тогда ты, Ло Сяотун, прославишься на весь мир.

– Лао Лань, ты, что ли, тоже, как Сяотун, пьянеешь от мяса? – усмехнулась мать.

– У меня нет таких способностей и везения, как у твоего сына, чтобы испытывать опьянение от мяса, – сказал Лао Лань, – но я могу оценить силу его воображения. Ваше отношение к нему никуда не годится. Ваша самая большая проблема в том, что вам нравится постоянно смотреть на Сяотуна родительским взглядом, так дело не пойдёт. Во-первых, вы должны забыть, что Сяотун – ребёнок, во-вторых, забыть, что он ваш ребёнок. Без этого вы не сможете оценить Сяотуна и тем более признать его одарённость. – Потом он обратился ко мне: – Племяш, у нас всё по принципу «сказано – сделано», так что конкурс по поеданию мяса мы непременно проведём если не в первой половине года, то во второй, если не в этом году, то в будущем. Твоя сестрёнка ведь тоже знает толк в том, как мясо есть, верно? К тому времени и её пошлём вместе с тобой. Это будет вообще блеск… – Он настолько возбудился от собственной идеи провести конкурс, что глаза его сверкали, а сам он говорил, размахивая руками, будто разгоняя комаров. В конце концов, со слезами на глазах и волнением в голосе он обратился ко мне: – Сяотун, племяш, когда я вижу умеющего есть ребёнка, душа моя полнится самых разных чувств. В этом мире только два человека обладают талантом поедания мяса: один – это ты, другой – безвременно погибший сын моего третьего дядюшки…

Позже Лао Лань отдал распоряжение Хуан Бяо поставить на кухне новую плиту с железным котлом, сказав, что в нём будет готовиться мясо для Ло Сяотуна. Он потребовал, чтобы в этом котле постоянно кипел мясной отвар и постоянно было мясо. По словам Лао Ланя, если Ло Сяотуну гарантировано мясо, то в этом – основа процветания и развития мясокомбината.

После того, как стало известно, что я каждый день хожу на кухню и бесплатно ем мясо, тем более после того, как разлетелась новость о планах Лао Ланя в подходящее время провести в городе конкурс по поеданию мяса, трое недовольных рабочих остановили меня у ворот цеха промывки и стали задираться:

– Ло Сяотун, хоть твой отец директор, мать главный бухгалтер, а ты начальник цеха, хоть Лао Лань – твой названый отец, мы тебе подчиняться не будем! Экая важная персона нашлась! Ни одного иероглифа не знаешь, невежда неграмотный, брюхо отращивать на мясе тебе разрешили?!

Я прервал их на полуслове:

– Сперва должен сказать вам, что Лао Лань никакой не названый отец мне, и то, что я не знаю ни одного иероглифа, – неправда. Знаю немного, но достаточно для моего пользования. Кроме того, что я умею есть мясо – правда, но живот у меня небольшой, сами откройте глаза и посмотрите – большой, что ли? Эка невидаль, если у человека живот большой и ест он много, а вот если живот небольшой, хоть ест человек много, – это ещё суметь надо. Не будете подчиняться? С этим пожалуйте к Лао Ланю, можем помериться силами: если проиграю, начальником цеха больше не буду, да и на предприятии не задержусь, пойду странствовать или в школу учиться. Конечно, если проиграю, принимать участие в конкурсе по поеданию мяса определённо буду не я, а скорее всего кто-то из вас.

– Нам идти к Лао Ланю без толку, – сказали они. – Хоть ты и не признаёшь, что Лао Лань твой названый отец, мы видим, что он испытывает к тебе чувство, и довольно глубокое, между вами особые отношения, иначе он не смог бы назначить тебя, пацана, у которого ещё волосы на пипиське не выросли, начальником цеха, да ещё предоставить особое право есть мясо, когда угодно.

– Если вы хотите посоревноваться со мной в поедании мяса, я могу принять вызов. Это такой пустяк, что не нужно ждать одобрения Лао Ланя.

– Да, ни в чём другом мы с тобой мериться не хотим, – сказали они, – именно в поедании мяса. Считай, совершенствуемся вместе с тобой. Если ты даже с нами не сравнишься, то просто не надо ни на какой конкурс ехать, не только ты лицо потеряешь, но и мясокомбинат. Более того, и мы тоже. Поэтому мы хотим с тобой помериться, по крайней мере, наполовину это будет справедливо.

– Ладно, тогда завтра и начнём, – сказал я, – раз вы говорите, что наполовину это будет справедливо, я тоже не буду относиться к этому кое-как. Об этом надо и впрямь доложить Лао Ланю. Бояться не надо, всю ответственность беру на себя. Мы не можем есть просто так, нужно установить некие правила. Во-первых, соревнуемся, конечно, в том, кто больше съест. Ты съел один цзинь, я съел восемь лянов, тут, естественно, я проиграл. Второе – это соревнование в скорости, оба съели один цзинь, ты затратил на это час, а я полчаса, значит, я выиграл. Третье – это поведение после соревнования: если, съев всё, ты отбегаешь в сторону и тебя начинает тошнить, рвать, это выигрышем не считается. Выигрыш – это когда тебя не тошнит, не рвёт, когда ты сохраняешь прекрасные манеры и превосходное поведение. Есть ещё одно условие: соревнование нельзя проводить лишь один раз, необходимо его продолжение в течение трёх или пяти дней, даже одной недели, одного месяца. То есть если соревнование проводится сегодня, завтра должно быть его продолжение. Пройдут соревнования завтра – они должны продолжиться послезавтра. Я знаю, что, если в первый день человек может съесть три цзиня мяса, на второй день он сможет съесть лишь два цзиня, а на третий, боюсь, и с одним цзинем не управится. Это нельзя считать умением есть мясо и уж тем более любовью к нему. Только настоящий почитатель мяса может каждый день сохранять к нему пламенные чувства, и ему не надоест ежедневно есть его…

Они нетерпеливо прервали меня:

– Ну-ка, хорош похваляться, парнишка, кого запугать хочешь? Болтать горазд, а как насчёт мяса поесть? Разве есть мясо не значит в рот его закидывать? Кидай, знай, больше, быстрее, не блюй, как всё съел – это, считай, победил?

Я кивнул:

– В общем правильно понимаете.

– Тогда отправляйся к Лао Ланю и поговори с ним, скажи, что мы готовы посоревноваться с тобой.

Один шлёпнул себя по животу:

– Лучше всего сегодня соревнование устроить, моё брюхо давненько не видело лакомого кусочка.

Ещё один из них заявил:

– Скажи своему названому отцу, который таковым не является, пусть лучше приготовит мяска, я зараз полбыка слопаю!

– Подумаешь – полбыка! – встрял ещё один. – Даже дырку у меня меж зубов не заполнит, я за один присест целого быка умну.

– Ладно, ждите, – усмехнулся я. – Теперь вам ничего другого и есть не надо, оставьте место в животе.

Они со смехом хлопали себя по животам:

– Тут всегда пусто!

– Вы ведь, возвращаясь домой, приветствуете домашних, – сказал я. – Если мяса переешь, то и помереть недолго.

Они презрительно посмотрели на меня, потом дружно расхохотались, а когда отсмеялись, один из них, похоже, выражая общее мнение, заявил:

– Ничего страшного, малец, наша жизнь ничего не стоит.

А ещё один добавил:

– Хоть и помрёшь, зато с полным животом мяса!

Огромное тело сына Старшóго Ланя возлежало на ложе для покойника, окружённое охапками живых цветов. Он в буквальном смысле слова возлежал среди цветов. Под звуки негромкой, исполненной горечи траурной музыки несколько десятков людей в чёрном обходили ложе по кругу. Старшóй Лань стоял в изголовье сына и, нагнувшись, пристально вглядывался в его лицо. Потом выпрямился, вскинул голову, и на его лице появилась улыбка.

– Мой сын, – начал он, обращаясь к собравшимся, – с рождения до сего дня в золоте ходил. Он ничуть не страдал и горя не знал. И других желаний у него не было, кроме как поесть мяса. Все его желания исполнялись. – Он посмотрел на живот сына, высоко вздымающийся, как небольшая гора, и продолжал: – Он умер в сладком сне, поев мяса, и не испытал никаких мучений. Жизнь моего сына была счастливой. Как отец этого ребёнка, я сделал всё, чтобы выполнить свой долг. Ещё большее удовлетворение я испытываю от того, что сын умер у меня на глазах и я смог должным образом устроить его похоронный обряд. Если существует загробный мир и мой сын туда попадёт, у него тоже всего будет в избытке. После его смерти я ничуть не беспокоился. Сегодня вечером я хочу устроить в особняке обильное угощение, все приглашаются в самых красивых нарядах, приводите с собой самых красивых женщин испить у меня лучших вин и отведать самых изысканных блюд. Среди великолепия большого зала особняка, в смешении ароматов самых разных знаменитых кушаний Старшóй Лань поднимет полный бокал первоклассного коньяка, который будет плескаться, сияя янтарным блеском, и скажет: «Выпьем за то, что мой сын полностью насладился богатством и положением в этом мире и безболезненно скончался!»

Старшóй Лань говорил громко и отчётливо. С виду он ничуть не страдал. Он и впрямь ничуть не страдал.

Я и ещё три человека состязались в поедании мяса на пустыре перед кухней мясокомбината.

В последующие годы я часто вспоминал это событие. И каждый раз вспоминая о нём, настолько погружался в прошлое, что мог забывать о том, что делал и о чём думал, душой и телом возвращаясь в те дни.

Состязание назначили на шесть часов пополудни. В это время дневная смена заканчивается, а рабочие ночной уже прибывают на комбинат. Шёл четвёртый месяц по лунному календарю, начало лета, время самых длинных дней в году. В шесть часов пополудни солнце стояло ещё высоко, крестьяне ещё работали в поле. Только что убрали пшеницу, и в воздухе разливался её аромат. Много пшеницы сушили за шоссе перед нашим комбинатом. Иногда порывы ветра заносили к нам на территорию смесь сельскохозяйственных запахов. Мы, хоть и жили в деревне и прописка у нас была деревенская, настоящими крестьянами уже не были. Днём мы скотину промывали, а вечером и ночью промытую скотину забивали. После окончания забоя в первую половину ночи забитый скот разрубали, приглашали работника станции контроля качества мясопродуктов поставить синюю печать, а во второй половине ночи везли в город. В последнее время на дежурство снова стал выходить дядюшка Хань, этот наш подчинённый со станции контроля, и начал было делать всё на полном серьёзе, мол, дружба дружбой, а служба службой, но очень скоро это ему надоело. Он швырнул печать и штемпельную подушечку в наш забойный цех, чтобы мы ставили печать сами. Чтобы не допустить потери воды и тем самым уменьшить вес мяса, а самое главное, конечно, чтобы потеря воды не повлияла на качество мяса, мы обрызгивали верхнюю его поверхность водонепроницаемым резиновым клеем. Ничего полезного для людей в этом клее не было, но и вредного тоже. В то время холодильник у нас ещё не был достроен, и мясо забитого ночью скота нужно было той же ночью вывозить. На трёх грузовиках, приспособленных под перевозку мяса, у нас работали демобилизованные солдаты, водители отличные, с решительным характером и брутальной внешностью, вызывающей уважение. Каждую ночь часа в два охранник с лязганьем распахивал ворота мясокомбината, и три грузовика, доверху набитые мясом, которое можно есть без опаски, следуя вплотную друг за другом, этак воровато выкатывались с территории предприятия, поворачивали, взбирались на асфальтированное шоссе, а потом радостно устремлялись вперёд, как дикие скакуны, и яркий свет их фар окрашивал белым дорогу в город. Хотя я знал, что они везут мясо, начисто промытое колодезной водой, что оно свежее и его можно есть спокойно, всякий раз видя, как они потихоньку выезжают с предприятия в предрассветной мгле и, добравшись до дороги, газуют и яростно мчатся по ней, в душе возникало непостижимое ощущение, что они везут не мясо, которое можно спокойно есть, а постыдный контрабандный товар, взрывчатые или ядовитые вещества.

Должен со всей серьёзностью разъяснить вопрос, в отношении которого очень долго вводят в заблуждение общественность: не всё промытое мясо плохое. Я признаю, что, когда в нашей деревне мясников существовали единоличные хозяйства и забой скота производился незаконно, многие впрыскивали воду в мясо, не соблюдая гигиену окружающей среды и используемой воды, и, по сути, производили мясо низкого качества. Но у нас на комбинате впрыскивание воды после забоя было заменено на промывание перед забоем, это была целая революция в истории забоя, и, как сказал Лао Лань, значение этой революции трудно переоценить. Есть ещё один важный фактор, определивший то, что промытое на нашем комбинате мясо значительно свежей и нежней мяса непромытого. Мы могли с самого начала использовать воду из-под крана, но не стали этого делать. Потому что в водопроводной воде содержатся хлорная известь и другие химические вещества. Производимое нами мясо есть продукт периода аграрной цивилизации, и любые химические вещества оно отвергает. Поэтому мы решили использовать воду из глубокого колодца на территории комбината. Вода в этом колодце прозрачная и чистая, невероятно сладкая, превосходит по своим качествам и питьевую воду в бутылках, и минералку. Такая вода сама по себе чудесный напиток. Многие люди, страдающие от покрасневших и опухших глаз вследствие внутреннего жара, промывали их водой из этого колодца, и глаза тут же прояснялись. А если те, у кого от внутреннего жара желтела моча, выпивали пару чашек нашей воды, то их моча сразу становилась прозрачной, как струя источника. Сами подумайте, если мы такой водой промываем скот перед забоем, каким высококачественным должно быть производимое нами мясо? Употребляя такое мясо в пищу, вы, даже если ещё и испытываете беспокойство, уже навсегда сохраните в душе память о нём. Попробовавшие наше мясо отзывались о нём хорошо. Наше мясо имело исключительное право продаж на крупных городских рынках. Надеюсь, услышав слова «промытое мясо», не будут вспоминать о грязных подпольных забойных цехах, о зловонном привкусе гнилья, ведь наше мясо напитано водой, в нём жизнь бьёт ключом, от него исходит дух молодости. Жаль, не могу предоставить вам возможность увидеть наше промытое мясо, к сожалению, достигнутых мной тогда успехов сейчас нет и в помине, я только в памяти могу попытаться вновь осознать славную историю моего, а также нашего мясокомбината.

Прослышав о предстоящем соревновании по поеданию мяса между мной и тремя молодыми здоровяками, уходившие со смены задержались, работавшие в ночную смену пришли пораньше, собралось более сотни человек, они окружили пространство перед кухней и ждали, когда начнётся самое интересное. В этом месте рассказа не могу не сделать отступление в стиле традиционных рассказчиков шошуды: «давайте отставим одну тему и перейдём к другой».

Говорят, во времена народных коммун, когда жители деревни занимались коллективным трудом, два человека в свой перерыв провели конкурс по поеданию острого перца чили, навсегда прославивший их, и победитель получил приз – пачку сигарет. Приз вручал глава производственной бригады, а участвовали мой отец и Лао Лань. Им тогда было лет по шестнадцать, не то чтобы взрослые и не то чтобы дети. Перец, который нужно было есть на том соревновании, был не обычный, а особо острый стручковый. Сорок стручков каждому, длинных и больших, багрово-красных. Обычный человек, поев такого перца, зажмёт рот и будет кричать «мама». Не так-то просто было выиграть эту пачку сигарет от бригадира. Я не видел, какими были отец и Лао Лань в то время, но могу себе представить. Они были и друзьями, и соперниками, и ни один никогда не хотел уступать другому. Они нередко боролись, но силы были примерно равны. Представить, как они ели эти сорок стручков, возможно, но невозможно представить, как они их съели. Если разложить на земле сорок стручков перца, немаленькая кучка получится. А если взвесить на весах, наверное, цзиня два будет? Они съели их почти одновременно, первый раунд закончился вничью. Второй, когда они съели по двадцать стручков, тоже не выявил победителя. Бригадир, проводивший соревнование, увидел, как изменились их лица, в душе немного испугался и предложил, мол, давайте, ребятки, на этом и закончим, даю вам по пачке сигарет. Соперники не согласились – на третий раунд каждый получил по двадцать стручков, но, съев семнадцать с половиной, Лао Лань швырнул оставшееся на землю и сказал, что проиграл. Он скорчился, обхватил руками живот, весь покрылся потом, изо рта у него потекла зелёная (другие говорили, тёмно-красная) жидкость. Отец доел восемнадцатый стручок и собрался приняться за следующий, но как только он сунул в рот девятнадцатый, из носа у него хлынула кровь. Бригадир громко приказал одному из членов коммуны бежать в торгово-снабженческий кооператив за сигаретами и купить пару лучших пачек. Это большое соревнование по поеданию перца стало в нашей деревне одним из важнейших событий во времена народных коммун, стоило лишь завести разговор о том, как соревнуются за деньги, кто больше съест, так народ непременно вспоминает о нём. Через какое-то время в ресторанчике железнодорожной станции прошло соревнование на поедание жареного хвороста. В нём принимали участие грузчик железнодорожной станции, человек по прозвищу У Большое Брюхо, прославившийся умением поесть, и мой отец. Отцу было тогда восемнадцать, он вместе с другими членами бригады пришёл на станцию за свёклой. Покачиваясь перед ними на перроне, У Большое Брюхо похлопывал себя по животу и громогласно бросал вызов:

– Осмелится кто помериться со мной силами?

Нашему бригадиру надоел этот задира, и он спросил:

– А в чём мериться-то?

– Кто больше съест! – заявил У Большое Брюхо. – Во всей Поднебесной нет брюха вместительнее!

Наш бригадир усмехнулся:

– Ох, и горазд же ты заливать!

Стоявший рядом сообщил бригадиру на ухо:

– Ни в коем случае не соглашайтесь, это знаменитый У Большое Брюхо, каждый день здесь ошивается, столько может съесть, что три дня потом ходит не евши.

Бригадир глянул на отца и со смехом обратился к У Большое Брюхо:

– И за облаками есть облака, дружок, и на победителя найдётся победитель, а то ишь надул коровью шкуру,[71] того и гляди лопнет.

– Не веришь? – сказал У Большое Брюхо. – Так, давай померяемся.

– А как померяемся? – спросил наш бригадир, тоже большой любитель повеселиться. У Большое Брюхо указал на станционный ресторанчик:

– Вон там есть баоцзы, жареный хворост, лапша с мясом, пирожок – выбирай, что хочешь. Победитель ест даром, проигравший раскошеливается.

Бригадир посмотрел на отца:

– Ну что, Ло Тун, осмелишься сбить спесь с этого хвастуна?

– Посметь-то посмею, а если проиграю? – еле слышно произнёс отец. – Денег-то нет.

– Не проиграешь, – сказал бригадир, – да и о проигрыше переживать не стоит – ну а если случится такое, деньги бригада выплатит.

– Тогда попробуем, – согласился отец. – Давненько я хвороста не ел.

– Хорошо, пусть будет хворост, – согласился У Большое Брюхо. И толпа, галдя, направилась к ресторанчику. У Большое Брюхо держал отца за руку, и казалось, в ресторан рука об руку входят добрые знакомые, на самом же деле он боялся, что отец убежит.

– У Большое Брюхо опять явился, – засмеялась официантка, когда они вошли. – У Большое Брюхо, на какое блюдо у тебя соревнование?

У Большое Брюхо рассердился:

– Ах ты, девчонка сопливая, никакого уважения к старшим, это ты придумала называть меня У Большое Брюхо? Если по старшинству, ты должна меня уважаемым дядюшкой величать.

Официантка бросила:

– Да кто тебя так величать будет? Это почти то же, если бы меня тётушкой.

Услышав, что У Большое Брюхо опять собрался состязаться с кем-то, кто больше съест, все официантки ресторана выскочили поглазеть на происходящее. Широко раскрыли глаза и посетители. Вперёд выскочил коротышка-заведующий, вытирая руки о фартук:

– Что есть будем, старина У?

– Отвесь для начала каждому по три цзиня хвороста, – заказал У Большое Брюхо, глянув на отца. – Как тебе три цзиня, парень?

– Как угодно, – так же негромко проговорил отец. – Всё равно, сколько ты съешь, столько и я съем, так вот.

– Ну, ты, малый, даёшь! – чванливо заявил У Большое Брюхо. – Я, почтенный У, десяток лет на станции кручусь, соревновался, кто больше съест, не менее ста раз, но такого соперника мне ещё не попадалось.

– Вот тебе нынче и соперник, – сказал наш бригадир. – Этот наш молодец как-то умял за один присест сотню яиц и курицу в придачу. Три цзиня хвороста, это тебе, поди, и вполовину не наесться, верно, Ло Тун?

– Поедим, посмотрим, – сказал отец, не поднимая головы. – Чего-чего, а хвастать не стану.

– Хорошо! – возбуждённо проговорил У Большое Брюхо. – Прекрасно. Девочки, несите хворост, нужен только что поджаренный.

Тут вперёд выступил распорядитель:

– Погоди, старина У, вы должны сначала деньги внести.

– Вот пусть они и вносят, – заявил У Большое Брюхо. – Им всё равно рано или поздно придётся раскошеливаться.

Тут наш бригадир сказал:

– А ты не перебарщиваешь, брат? Ему три цзиня, тебе три цзиня, деньги за шесть цзиней хвороста нам ещё наскрести надо, но народ верно говорит: «Когда ешь свежее дерьмо, ничего страшного, если запах никуда не годится». С какой стати ты смеешь утверждать, что мы можем проиграть?

У Большое Брюхо поднял большой палец и помахал им перед бригадиром:

– Ладно, ладно, ладно, будем считать, что это я, почтенный У, переборщил и вызвал ваш гнев. Давайте так, каждый выкладывает сумму за шесть цзиней хвороста и оставляет под надзором на прилавке ресторана, выигравший забирает свои деньги и уходит, проигравший оставляет деньги и тоже уходит. Как считаете, можно так сделать?

– Ну, почти то, что надо! – сказал, подумав, бригадир. – У нас в деревне народ несговорчивый, речами грубоватый, но все люди ответственные.

У Большое Брюхо достал из кошеля на поясе несколько засаленных банкнот и положил на прилавок. Бригадир тоже вытащил деньги и положил рядом. Одна из официанток тут же принесла две чашки и накрыла ими деньги, будто боясь, что у них вырастут крылья и они улетят. У Большое Брюхо обратился ко всем:

– Ну что, господа хорошие, теперь, считай, можно начинать?

Распорядитель велел официантке, стоявшей за прилавком:

– Быстро взвесь господину У и этому парню по три цзиня хвороста, и чтоб с хорошим походом.

У Большое Брюхо засмеялся:

– Прохвосты этакие, обычно обвешивают покупателей, а как увидели, что мы на спор едим, так сразу отпускают с довеском. Вот что я вам скажу, ребятки, всякому, кто осмелится бросить здесь вызов, кто осмелится принять здесь бой: здесь не будет противника, которого легко одолеть. Как гласит пословица: «Коли живот не круглый, серп глотать не пытайся». Разве тот, кто осмелится помериться здесь силами с другими едоками, будет думать, сколько вы дадите походу или недовесите? Верно, парень? – обратился У Большое Брюхо к отцу.

Тот оставил его слова без ответа. В это время официантка внесла шесть цзиней хвороста в эмалированных тазиках и поставила на стол. Свежеподжаренный хворост высился горками, шибая в нос ароматом и распространяя жар вокруг. Отец, соблюдая приличия, посмотрел на бригадира и спросил:

– Начинаем?

Не успел бригадир что-то сказать, У Большое Брюхо уже схватил хворостину, разинул рот и откусил половину. Щёки у него оттопырились, в глазах стояли слёзы, он ни на кого не смотрел, не отрывая глаз от хвороста в тазике. Казалось, он умирает от голода. Сидевший за столом отец обратился к бригадиру и глазевшим односельчанам:

– Извините, я начинаю.

На лице его отразилось сожаление, потому что он заметил отразившееся на их лицах небезразличное отношение к хворосту. Отец ел размеренно, кусая примерно сорокасантиметровую хворостину раз десять перед тем, как проглотить. Засунув каждую в рот, он тщательно её пережёвывал. У Большое Брюхо вообще почти не жевал. Он не ел хворост, а запихивал его в какую-то пещеру. Количество еды в тазиках постепенно уменьшалось. И уменьшалось всё медленнее. Когда в тазике перед У Большое Брюхо осталось пять хворостин, а в тазике перед отцом – восемь, глотать они стали ещё медленнее, было видно, что это даётся им с трудом. На лицах постепенно просматривалось мучительное выражение. А когда перед У Большое Брюхо осталось две хворостины, он стал есть ещё медленнее. Перед отцом тоже остались две. Состязание вступило в завершающую фазу. Последнюю хворостину они съели одновременно. У Большое Брюхо встал, но сразу снова сел. Его тело страшно потяжелело. Состязание закончилось вничью. Отец сказал распорядителю:

– Я могу съесть ещё одну.

Тот возбуждённо приказал стоявшей за ним официантке:

– Быстро, этот парень может есть ещё, принеси ему ещё одну штуку.

Прибежала официантка с ликованием на лице, зажав палочками ещё одну хворостину. Бригадир спросил:

– Ло Тун, ещё можешь? Если нет, то и хватит, что нам стоимость нескольких цзиней хвороста.

Отец, ни слова не говоря, взял хворостину из рук официантки, разломал, слепил маленькие шарики и запихнул в рот.

– Я тоже хочу ещё одну, – сказал У Большое Брюхо.

– Быстро! – заорал распорядитель. – Старина У тоже хочет ещё одну.

Но приняв от официантки хворост, У поднёс его ко рту, как бы намереваясь съесть, но есть не стал, на лице появилось мучительное выражение, глаза будто наполнились слезами, он швырнул хворост на стол и бессильно произнёс:

– Проиграл я… – Он попытался встать, и действительно встал, но тут же тяжело осел, и стул, не выдержав такой нагрузки, с треском развалился. Под его задницей стул из дерева твёрдой породы рассыпался, словно слепленный из грязи.

Потом Большое Брюхо доставили в больницу, врач вскрыл живот и очень долго прочищал его от полуразжёванных кусков хвороста. Отец в больницу не попал, но всю ночь бродил по дамбе: пройдёт пару шагов, склонится и извергнет из себя порцию хвороста. А за ним увязался десяток деревенских собак, мерцавших синим блеском голодных глаз, к ним потом присоединились собаки из соседней деревни. Они устроили грызню за извергаемые отцом куски хвороста, скатывались с дамбы в воду и опять выбирались на берег. Что происходило тогда вечером, я своими глазами не видел, но в моём воображении эти картины вставали как живые. Ночь была жуткая, отцу ещё повезло, что его не загрызли бродячие собаки. Если бы это случилось, то не было бы и меня. К моим рассказам о том, как он извергал из себя хворост, он относился без особого энтузиазма. Всякий раз, когда я начинал с любопытством расспрашивать о том, как он состязался в поедании перца и хвороста, он покрывался краской и сердито обрывал меня:

– А ну закрой рот! – Словно я ткнул в его самое больное место. Он не рассказывал, но я чётко знаю про боль, которую он испытал, съев пятьдесят девять перцев, было у меня и представление о его мучительном состоянии вечером после того, как он съел три цзиня хвороста. В те времена при жарке хвороста в муку добавляли квасцы и соду. При жарке хвороста использовалось нерафинированное хлопковое масло, чёрного цвета, почти позеленелое, смахивающее на жидкий гудрон. В таком масле содержится множество химических веществ: фенол, дихлорфос, гексахлоран и другие труднораспадающиеся сельскохозяйственные ядохимикаты. Горло у него болело, словно ободранное полоской бамбука, живот раздулся как барабан. Ему было не согнуться, он не мог быстро ходить. Придерживая живот, он двигался осторожно, словно нёс в руках мину, которая могла взорваться от малейшего сотрясения. Позади в лунном свете поблёскивали зелёным, как дьявольские огни, собачьи глаза. Думаю, ему могло прийти в голову и то, что эти собаки, не выдержав, могли вцепиться ему в живот, чтобы выгрызть оставшийся хворост. Возможно, он думал и о том, что, покончив с хворостом, эти собаки могли сожрать и его самого. Сначала внутренности, потом руки и ноги, а потом и кости сгрызли бы…

Вот такая была история. Поэтому, когда я доложил Лао Ланю и отцу, что трое здоровенных молодых парней бросили мне вызов и я решил помериться с ними силами в поедании мяса, отец напустил на себя строгий вид, нахмурился и неумолимо заявил:

– Не пойдёт, не хватало, чтобы ты перед всеми так осрамился.

– Как это – перед всеми осрамился? Разве о твоём с дядюшкой Лао Ланем соревновании по поеданию перца не рассказывают с восхищением?

Отец сердито ударил по столу:

– Это ж от бедности, от бедности, понимаешь?

Лао Лань спокойно сказал отцу:

– Не совсем от бедности, дружище, ты тогда на спор хворост ел, чтобы полакомиться, а перец мы с тобой ели не совсем для того, чтобы выиграть пачку сигарет.

Отец, увидев, что Лао Лань откликнулся, тоже сменил тон:

– Можно состязаться в чём угодно, только не в еде. У человека ведь желудок не резиновый, но вкусностей столько всяких, даже если выйдешь победителем, это всё равно что с жизнью шутки шутить: сколько съешь, столько выблюешь.

Лао Лань усмехнулся:

– Ты не переживай, старина Ло. Если Сяотун действительно уверен, то провести генеральную репетицию конкурса на поедание мяса – дело тоже неплохое.

Отец ответил спокойно, но решительно:

– Ну нет, такие вещи делать нельзя. Вы не представляете себе, какое это ощущение.

Сильное беспокойство выразила и мать:

– Я тоже не согласна, Сяотун, ты ещё маленький, желудок ещё не вырос, куда там мериться силами с этими здоровенными парнями. Не на равных получается.

– Сяотун, – обратился ко мне Лао Лань, – твои родители против, это ладно. Иначе, если при еде что случится, я не смогу взять на себя всю ответственность.

Я непоколебимо заявил:

– Вы все не понимаете, кто я такой, не знаете, как моя судьба связана с мясом. У меня особая способность переваривать мясо.

– Я знаю, что ты мясной мальчик, – согласился Лао Лань, – но не хочу, чтобы ты рисковал. Ты должен понимать, что мы на тебя возлагаем большие надежды, наш мясокомбинат тоже надеется на твои советы.

– Папа, мама, дядюшка Лань, – сказал я, – вы просто успокойтесь, и всё, я знаю, что к чему. Первое: я гарантирую, что не проиграю им, второе: я не стану шутить с собственным телом. Я опасаюсь, впрочем, за этих трёх людей, надо бы заключить с ними соглашение о том, что, если что пойдёт не так, все последствия они берут на себя.

– Если ты настаиваешь на том, что хочешь состязаться с ними, – сказал Лао Лань, – мы можем подумать. Главное, что ты сам хочешь обеспечить безопасность.

– Об остальных ничего не скажу, а вот в своём желудке я уверен. Неужто вы не знаете, сколько мяса я съедаю в столовой каждый день поутру? Можете спросить у Хуан Бяо.

Лао Лань посмотрел на родителей:

– Ну что, старина Ло, Юйчжэнь, может, позволите Сяотуну посоревноваться с ними разок? Способности племяша Сяотуна по поеданию мяса уже широко известны, все мы знаем, что его слава не дутая, а наеденная. Чтобы всё прошло без сучка и без задоринки, мы немного приготовимся, попросим больницу городка прислать пару врачей, чтобы следить за всем на месте и, если что случится, сразу вмешаться.

– Что касается меня, – сказал я, – в общем, нужды в этом нет, а вот для безопасности этих трёх пригласить врачей было бы неплохо.

– Сяотун, – торжественно провозгласил отец, – теперь мы с матерью тоже больше не будем держать тебя за маленького, ты должен сам отвечать за себя.

– Пап, – усмехнулся я, – зачем столько патетики, это всего лишь мясная трапеза! Я ведь каждый день ем. Может быть, во время соревнования съем чуть больше, и всё тут. На самом деле необязательно есть много. Если они потерпят поражение, возможно, я съем меньше обычного.

Отец надеялся, что соревнование можно будет провести втихую, но Лао Лань сказал, что раз уж это соревнование, нужно, чтобы его посмотрел весь комбинат, иначе будет утрачен смысл состязания. Я, конечно, думаю, что чем больше людей придёт посмотреть на состязание, тем лучше, пусть придут работники комбината в полном составе, а лучше всего расклеить афиши или разрекламировать его при помощи громкоговорителей, чтобы пришли люди со стороны – с железнодорожной станции, из уездного города, других городков и деревень. Людей больше – и настроение сразу воодушевлённое, приподнятое, но самое важное то, что я хочу посредством этого соревнования по поеданию мяса на предприятии завоевать репутацию, получить известность в обществе. Я хочу заставить всех недовольных мною полностью признать мою правоту, признать, что слава Ло Сяотуна не дутая, а кус за кусом наеденная. Ещё я хочу, чтобы эти три негодника, участники состязания, поняли, какой я крутой, поняли, что мясо есть – хорошо, но переваривать непросто, если правитель небесный не дал тебе желудка, который особенно хорошо переваривает мясную пищу, то есть тебе будет легко, а переваривать сложно.

Перед тем, как началось соревнование, я уже знал, что удача определённо не на стороне этих трёх молодцов. И виной этому был не Лао Лань, не мои родители и тем более не я. Виной тому было мясо, которое они собирались есть. У нас в деревне мясников часто поговаривали, мол, кого-то мясо «загрызло». Смысл совсем не в том, что у мяса выросли зубы, а в том, что этот человек ел много мяса и испортил себе желудок. Я знал, что эти трое, возможно, были сильно «укушены» мясом. Хотя вы сейчас сияете от удовольствия, словно встретили что-то очень хорошее. Подождите немного, и боюсь, вы заплачете горючими слезами. Насколько я понимаю, эти три негодника в душе действительно считают, что им выпало нечто хорошее, ведь победив в этом соревновании, они сразу прославятся; пусть даже проиграют, всё равно будут в выигрыше – полное брюхо мяса. Я знал, что так думают многие из сторонних наблюдателей, даже в душе завидуют этой троице, жалеют, что такая благость выпала не им. Погодите, друзья мои, ваша зависть ещё сменится радостью. Пройдёт немного времени, и вы наверняка увидите, в каком дурацком положении окажутся эти трое.

Одного из этой бросившей мне вызов троицы звали Лю Шэнли, другого – Фэн Техань, а третьего – Вань Сяоцзян. Лю Шэнли, высоченный и смуглолицый, с вытаращенными глазами, начиная говорить, по привычке засучивал рукава, сразу видно – неотёсанный тип. Сам из забойщиков свиней, он каждый день имел дело с мясом и должен был знать его природу и понимать, насколько дурацкий поступок – поесть мяса на спор. Но он всё же на него решился, хотя было видно, что в душе этот молодец всё ясно понимает: просто так не придёт, а придёт, так не с добром, и недооценивать его нельзя. Фэн Техань – долговязый и тощий, с желтоватым лицом, сутулый, казалось, он только что оправился от тяжёлой болезни. Такие желтолицые зачастую обладают изумительным мастерством, я слышал рассказы слепцов-шошуды о том, что среди молодцов с горы Ляньшань были желтолицые бойцы, отлично владевшие боевыми искусствами, так что к этому парню тоже нельзя относиться несерьёзно. Вань Сяоцзян по прозвищу Водяная Крыса – небольшого росточка, с выдающимся ртом и обезьяньими щеками, глазами-щёлочками и телом, хорошо приспособленным для плавания. Все говорили, что он под водой может ловить рыбу с открытыми глазами, я не слышал, чтобы в поедании мяса у него были какие-то выдающиеся успехи, но его способности в поедании арбузов были общеизвестны. Если человек хочет добиться славы в поедании чего-либо, это возможно лишь посредством соревнования, другого пути нет. В поедании арбузов Вань Сяоцзян уже состязался и за один присест съел три штуки: он держал арбуз в руках как лепечущего ребёнка, и рот у него ходил туда-сюда, словно он играл на губной гармонике, вылетающие изо рта чёрные семечки с шелестом падали вниз. Этого парня тоже нельзя недооценивать.

Я пришёл на место проведения состязания вместе с сестрёнкой. Она шла с флягой чая, держась вплотную ко мне. Маленькое личико напряжено, на лбу выступили капельки пота. Я улыбнулся ей:

– Цзяоцзяо, не переживай.

– Я не переживаю, брат, – ответила она, вытерев рукавом лоб, – я нисколько не переживаю. Я знаю, что мой брат обязательно победит.

– Да, я могу победить, – сказал я, – а если бы тебе разрешили принять участие, ты тоже могла бы победить.

– Мне ещё нельзя, – сказала она, – у меня живот ещё не такой большой, вот подрастёт немного, тогда и можно будет.

Я взял её за руку:

– Цзяоцзяо, нас правитель небесный специально послал на землю есть мясо, и каждый должен съесть двадцать тонн, а если столько мяса не сможем съесть, владыка Ло-ван не посмеет призвать нас, так Лао Лань говорит.

– Здорово, – сказала сестрёнка, – если мы съедим двадцать тонн, тоже не умрём, нам надо съесть тридцать. Тридцать тонн мяса – это сколько, а, брат?

– Тридцать тонн мяса, – сказал я, подумав, – тридцать тонн, если сложить его в одну кучу, наверное, будет похоже на небольшую гору.

Сестрёнка радостно засмеялась.

Обогнув ворота промывочного цеха, мы увидели перед кухней тьму народу. Они тоже увидели нас, и мы услышали, как они переговариваются:

– Пришёл… Пришёл…

Я почувствовал, как сестрёнкина рука крепко вцепилась в мою.

– Цзяоцзяо, не бойся.

– А я и не боюсь.

В толпе открыли проход, и мы прошли к месту состязания. Перед кухней уже стояли четыре стола, за каждым по стулу. Трое молодцов уже пришли. Стоявший у входа в кухню Лю Шэнли громко заорал:

– Хуан Бяо, приготовил, нет? Уже нет сил ждать!

Вань Сяоцзян пробрался в кухню и вскоре выбежал оттуда со словами:

– Аромат чудесный. Мясо, ах, мясо, до смерти соскучился по тебе! Мать родная не так дорога, как тушёная говядина в соевом соусе…

Фэн Техань, попыхивая сигаретой, сидел на стуле с невозмутимым видом, будто состязание не имело к нему никакого отношения.

Я кивал тем, кто с любопытством или восхищением глазел на нас с сестрёнкой, считай, приветствовал, потом сел рядом с Фэн Теханем на табуретку. Стоящая рядом сестрёнка прошептала:

– Брат, я ещё немного переживаю.

– Не переживай, – сказал я.

– Брат, чаю выпьешь?

– Нет.

– Брат, я писать хочу.

– Беги вон туда за кухню.

В толпе некоторые говорили что-то на ухо друг другу, и хоть было не разобрать, что именно, я догадывался.

Фэн Техань протянул мне сигарету:

– Закуришь?

– Нет, – ответил я. – Курение влияет на вкусовые ощущения, и какое бы вкусное ни было мясо, этого не почувствуешь.

– Судя по всему, не надо было мне соревноваться с тобой в поедании мяса, – сказал Фэн Техань. – Ты ещё пацан – случись тебе проиграть, в душе неспокойно будет.

Я усмехнулся, но ничего не ответил.

Сестрёнка вернулась ко мне и тихо проговорила:

– Брат, Лао Лань пришёл, а папа с мамой нет.

– Знаю.

Лю Шэнли и Вань Сяоцзян подошли к столам и сели. Лю Шэнли рядом со мной, Вань Сяоцзян рядом с Лю Шэнли.

Лао Лань громко провозгласил:

– Все собрались? Раз собрались, то и начнём. Что Хуан Бяо? Хуан Бяо, мясо готово, нет?

Выбежавший из кухни Хуан Бяо вытирал руки замызганным полотенцем:

– Готово. Подавать?

– Подавай! – скомандовал Лао Лань и продолжал: – Господа, сегодня мы проводим здесь первое со времени основания нашего предприятия большое состязание по поеданию мяса. В состязании принимают участие Ло Сяотун, Лю Шэнли, Фэн Техань и Вань Сяоцзян. Это соревнование можно рассматривать как отборочное: его победитель, возможно, примет участие в большом конкурсе по поеданию мяса, который в будущем открыто объявит наше предприятие. В связи с этим надеюсь, что участники проявят все свои способности.

Слова Лао Ланя вызвали большой интерес, многие из собравшихся принялись на все лады обсуждать их, слов было столько, что они беспорядочно сталкивались в воздухе, как второпях взлетевшая стая птиц. Лао Лань поднял руку и помахал, чтобы прекратить разговоры.

– Однако, – продолжал он, – мы должны сначала упомянуть о вещах неприятных, а именно, что каждый участник отвечает за своё поведение, и если случится какая-то неприятность, предприятие не несёт ответственность ни при каких обстоятельствах, то есть ответственность за все последствия ложится на каждого участника, – Лао Лань указал на пробирающегося через толпу врача поселковой больницы: – Посторонитесь, дайте пройти врачу.

Все стали оборачиваться и увидели вспотевшего врача с аптечкой на плече, который прокладывал себе путь в толпе. Он предстал перед нами, улыбаясь и показывая жёлтые зубы, словно чувствуя себя виноватым:

– Я не опоздал?

– Ты не опоздал, состязание ещё не началось, – сказал Лао Лань.

– А я думал, опоздал, – сказал врач. – Заведующий только что сообщил мне – я тут же аптечку за спину и сюда бегом.

– Ничего ты не опоздал, если бы шёл, не поспешая, и то пришёл бы вовремя. – Лао Лань сказал врачу ещё пару слов, потом перевёл взгляд в нашу сторону и спросил: – Ну что, молодцы, готовы?

Я бросил взгляд на троицу, которая собралась помериться со мной силами. Я посмотрел на них, а они – на меня. Глядя на них, я кивнул; они тоже кивнули мне. На лице Фэн Теханя презрительная усмешка. На невыразительном лице Лю Шэнли злобное выражение, словно он собирался не соревноваться со мной в поедании мяса, а вступить в смертельную схватку. Вань Сяоцзян с озорной улыбочкой то и дело гримасничал, вызывая смешки. Поведение Лю Шэнли и Вань Сяоцзяна придавало мне уверенности, я знал, что они непременно потерпят поражение, а вот в холодной улыбке на лице Фэн Теханя ощущалась непостижимая глубина. Кусающая собака не лает, и я предвидел, что настоящим соперником для меня станет этот желтолицый Фэн Техань с невозмутимой и холодной усмешкой.

– Ну хорошо, врач прибыл, сказанное мной вы тоже хорошо поняли, правила соревнования вам тоже хорошо известны, мясо приготовлено, давайте начнём! – громко провозгласил Лао Лань. – Первый конкурс мясокомбината Хуачан на поедание мяса объявляется открытым, Хуан Бяо, подавай!

– Несу.

В манере половых в ресторанчиках старых времён, с протяжным криком, переступая мелкими шажками, как речной поток, из кухни выплыл Хуан Бяо, держа в руках красный пластиковый тазик, полный мяса, вплотную за ним следовали три временно приглашённые в помощь ему работницы в белой форме с такими же красными пластмассовыми тазиками, полными мяса. Лица их были такими радостными, и ступали они так проворно, что казалось, будто прошли длительную подготовку. Хуан Бяо поставил свой тазик передо мной. Работницы по очереди поставили принесённое ими мясо перед остальными тремя.

Это была говядина нашего производства. Кусочки говядины величиной с кулак без каких-либо приправ и даже без соли. Мясо с бедра.

– Сколько цзиней? – спросил Лао Лань.

– Пять. Пять цзиней в каждом тазике, – ответил Хуан Бяо.

– У меня вопрос, – поднял руку Фэн Техань, как школьник на уроке.

– Говори! – уставился на него Лао Лань.

– В этих тазиках мяса поровну? – спросил Фэн Техань. – И качество мяса везде одинаковое?

Лао Лань посмотрел на Хуан Бяо.

Хуан Бяо во всю глотку гаркнул:

– У всех мясо с бедра, варилось в одном котле. Всего пять цзиней, взвешено на весах.

Фэн Техань покачал головой.

– Кто тебя так обманул, что ты боишься? – спросил Хуан Бяо.

– Принеси весы, – распорядился Лао Лань.

Бормоча себе под нос, Хуан Бяо отправился на кухню и, вернувшись, с грохотом поставил на стол весы. Лао Лань внимательно посмотрел на него:

– Взвесь, пусть посмотрят.

– Ну и народ, можно подумать, что в прошлой жизни вас так обманули, что перепугали до смерти, – ворчал Хуан Бяо, перевешивая один за другим все четыре тазика с мясом. – Ну что, видели? Всё около того, как ни крути, ни на грош не отличается.

– Ещё вопросы есть? – громко спросил Лао Лань. – Если нет, то начнём.

– У меня ещё вопрос, – послышался голос Фэн Теханя.

– Что это у тебя столько вопросов? – с улыбкой проговорил Лао Лань. – Иметь вопросы и задавать их – хорошо, я поддерживаю тебя, говори, и вы трое тоже, если есть вопросы, их нужно задавать перед состязанием, чтобы не было разговоров после него.

– Больших расхождений по весу в четырёх тазиках нет, но одинаково ли мясо по качеству? В связи с этим предлагаю мясо в этих четырёх тазиках пронумеровать, а потом провести жеребьёвку, какой номер вытащишь, из того тазика и ешь.

– Очень хорошо, разумное предложение, согласен, – сказал Лао Лань. – Доктор, где у тебя перо и бумага? Попрошу тебя, наставь их на путь истины.

Врач с большим энтузиазмом достал из аптечки перо, вырвал бланк рецепта, написал четыре номера и подложил под тазик; вырвал ещё один, сделал четыре жребия, скрутил их в руке и бросил на стол.

– Господа мясные генералы, прошу тянуть жребий, – предложил Лао Лань.

Я равнодушно наблюдал за происходящим, в душе переживая за Фэн Теханя. И чего он так разболтался? Нет чтобы просто взять и съесть тазик говядины. Стоит ли придираться к мелочам? Пока я так размышлял, Хуан Бяо и работницы уже расставили тазики в соответствии с вытянутым жребием. Загремел голос Лао Ланя:

– Теперь уже нет больше вопросов? Фэн Техань, подумай ещё разок, есть ли ещё вопросы. Если нет, то и славно – первый конкурс мясокомбината Хуан по поеданию мяса объявляется открытым!

Я поправил табуретку, уселся поудобнее, потом вытащил бумажную салфетку, чтобы вытереть руки. При этом я косился в обе стороны, увидев, как сидящий слева Фэн Техань наколол стальной палочкой кусок мяса, отправил в рот и стал неторопливо жевать. Ел он очень воспитанно, чему я невольно поразился в душе. А вот у сидящих справа Лю Шэнли и Вань Сяоцзяна таких манер не наблюдалось. Вань Сяоцзян сначала попытался ухватить мясо палочками, но палочками он владел неважно, и это ему не удалось, тогда он отшвырнул палочки, взялся за стальную палочку, бормоча что-то под нос, свирепо ткнул в тазик, высоко поднял кусок мяса, отправил в рот и принялся яростно жевать, рот и щёки заходили, как у обезьяны. Лю Шэнли проткнул палочками кусок мяса, откусил половину, набив себе полный рот. Эти двое ели так некультурно, будто восьми поколениям их предков не удавалось поесть мяса. Про себя я решил, что очень скоро у них кончатся силы: по тому, как они ели, было ясно, что в мясе они ничего не смыслят и, как сверчки осенью, не проживут и нескольких дней. Пришло и более ясное понимание, что лишь этот желтолицый, с виду озабоченный Фэн Техань и есть мой настоящий соперник.

Я сложил бумажную салфетку, положил рядом с тазиком, потом засучил рукава рубахи, выпрямился, обвёл дружеским взглядом толпу, глядя на них, как мастер кулачного боя перед выступлением. Народ отвечал мне восхищёнными взглядами. Я знал, что в глубине души они в восторге от моего поведения и охают от того, как я умён не по годам, что вспоминают рассказы о том, как я ем мясо. Я заметил улыбающегося во весь рот Лао Ланя, а также прячущегося за спинами Яо Седьмого, на лице которого играла загадочная по своей глубине усмешка. Кроме усмешек и зависти на многих знакомых лицах из разинутых, жадных до мяса ртов текли струйки слюны. В уши назойливо лезло приглушённое жевание сидящей рядом троицы, которое через какое-то время уже стало меня утомлять. Слышны были горестные вопли или яростный рёв мяса из их ртов, куда оно не желало попадать. Подобно уверенному в себе бегуну на длинные дистанции, я смотрел, как мои соперники несутся по беговой дорожке сломя голову, словно псы за дерьмом. Время пришло, мне тоже нужно есть. Говядина у меня в тазике уже заждалась, ей уже надоело ждать, присутствующие не могли слышать издаваемые мясом звуки, а я мог. Сестрёнка тоже могла слышать их. Она толкала меня в спину своими ручонками и шептала:

– Брат, брат, давай тоже ешь.

– Хорошо, я тоже буду есть, – с чувством облегчения сказал я ей. И обратился к любимому мясу: – Сейчас буду есть вас.

– Меня сначала! Меня! – слышались крики наперебой. Исходящие от них деликатные и нежные звуки и прекрасный аромат, которые вместе просыпались мне на лицо, словно цветочная пыльца, взволновали меня.

– Дорогие кусочки мяса, давайте без спешки, не волнуйтесь, я съем вас всех до единого, ни кусочка не оставлю. Хотя ещё не съел вас, вы уже установили со мной отношения, между нами любовь с первого взгляда, вы уже принадлежите мне, вы уже моё мясо, моё до последнего кусочка. Как я могу отказаться от вас?

Отложив палочки для еды и стальную палочку, я стал есть руками. Я знал, что мясу нравятся непосредственные прикосновения моих рук. Легко взявшись за кусок мяса, я услышал, как он в этот момент счастливо застонал. Я также почувствовал, как он безостановочно дрожит в моей руке, я знал, что это дрожь совсем не от страха, а от счастья. Как бы много мяса ни было в мире, такого, кому посчастливилось быть съеденным разбирающимся в нём и любящим его Ло Сяотуном, не так уж много. Так что я тоже понимал его возбуждение. В тот короткий миг, когда я, взяв мясо, отправлял его в рот, его искрящиеся слёзы переливались через край тазика, оно смотрело на меня сверкающим взглядом, исполненным чувства. Я понимал, что если я люблю мясо, то и оно любит меня. Ведь вся любовь на свете взаимосвязана. Ах, мясо, ты тоже волнуешь меня, тоже разбиваешь моё сердце на кусочки, по правде говоря, мне жаль есть тебя, но не есть тебя я не могу.

Я отправил кусок любимого мяса в рот, а с другой точки зрения это ты, любимое мясо, само направилось туда. В этот миг мы ощутили смятение чувств, как любовники после долгой разлуки. Ах, как жаль кусать тебя, но я должен это делать; ах, как жаль глотать тебя, но я должен это делать! Потому что после тебя останется ещё много мяса, которое я должен съесть, потому что сегодня я ел мясо не так, как обычно: обыкновенно это было взаимное любование и общение, я отдавался этому всем сердцем и душой; а сегодня это отчасти представление, отчасти тревога, я не могу есть тебя с полной отдачей, я должен сосредоточить все силы… ах, мясо, прошу простить меня, я изо всех сил буду стараться есть лучше, чтобы ты и я, чтобы мы вместе продемонстрировали, насколько величественно это дело – поедание мяса! Первый кусок с сожалением проскользнул ко мне в желудок и зарезвился там, как рыбёшка. Я знаю, тебе там немного одиноко, но это одиночество временное, скоро там будет ещё один из вас. Второй кусок, как и первый, переполненный чувствами ко мне, как и я к нему, проследовал тем же путём в мой желудок, где воссоединился с первым. Потом был третий, четвёртый, пятый – все они выстроились ровными рядами, пели одну песню, одинаково лили слёзы, шагали одним путём и прибыли в одно и то же место. Процесс этот был сладостный и горестный, славный и прекрасный.

Увлёкшись тайным общением с мясом, я забыл, что время идёт, и не чувствовал нагрузки на желудок, а говядина в тазике уменьшилась на одну треть. В это время я ощутил некоторую усталость, слюны во рту стало значительно меньше, снизилась скорость, я поднял голову, чтобы, с одной стороны, продолжать элегантно есть, с другой – понаблюдать, что делается вокруг. Конечно, в первую очередь нужно посмотреть на соседей слева и справа, это мои партнёры по соревнованию, благодаря их участию поедание мяса приобрело зрелищность. В этом смысле я должен поблагодарить их, потому что, если бы не их вызов, у меня не было бы возможности при всём честном народе продемонстрировать свои способности по поеданию мяса, а ведь это не только способности, но и искусство. В мире едоков мяса – что песчинок по берегам Ганга, но сделать это низкое занятие искусством, сделать его прекрасным способен лишь один человек, и это я, Ло Сяотун. В мире едят столько мяса, что, если сравнить его со съеденным сейчас, вышла бы целая гора повыше Гималаев. Но если смотреть на этот процесс с самой важной точки зрения – как на искусство, то остаётся лишь мясо, съеденное мной, Ло Сяотуном. Но я заговорился, всё это по причине слишком богатого воображения ребёнка, поедающего мясо. Ладно, вернёмся туда, где проходит соревнование, посмотрим, как ведут себя мои соперники. Не то чтобы я хочу выставить их в дурном свете – я сызмальства предлагал подходить ко всему по-деловому; сами взгляните сначала на Лю Шэнли, что слева: уж не знаю, когда этот детина со злющим лицом отшвырнул палочки, которые прежде держал в руках, но сейчас он сжимал кусок мяса большими толстыми пальцами, словно трепыхающегося воробья. Мне казалось, что стоит ему ослабить хватку, этот кусок мяса взлетит наискось, или упадёт на верхушку дерева у стены, или взлетит высоко-высоко, полетит изо всех сил туда, где и дышать уже нечем. Все лапищи у Лю Шэнли покрыты жиром и от этого смотрятся ещё более грязными. Щёки тоже все в жиру и от этого кажутся ещё более выступающими. Не хотите смотреть на него, полюбуйтесь на Вань Сяоцзяна, этот умудрённый жизнью тип по прозвищу Водяная Крыса тоже отбросил стальную палочку и хватал мясо руками. Я понимал, что все они учатся у меня, равняются на меня. Но им у меня не научиться. Подражать таланту невозможно, а я – гений в деле поедания мяса, поэтому и подражать мне не получится. Взгляните на мои руки, немного жира только на подушечках трёх пальцев и всё. А теперь посмотрите на руки этих двоих – им из-за жира и пальцы не разлепить, между ними прямо перепонка образовалась, как у уток или лягушек. У Вань Сяоцзяна не только щёки блестят от жира, жир даже на лбу – неужели этот тип лбом мясо ест? Они что, эти двое, в тазик с мясом лицом влезают? Ещё более невыносимо то, что, когда они едят, изо ртов и глоток доносятся какие-то утробные звуки, которые так оскорбляют это прекрасное мясо. Мясо-мясо, как же ты напоминаешь мне красивую женщину: как большинству красавиц назначена горькая судьба, так и тебе от судьбинушки не уйти. Мясо стонет в их руках и ртах, а те куски, что ещё не сведены, жмутся друг к дружке, словно стайка безуспешно пытающихся спрятаться пичуг. Я, правда, переживаю и досадую из-за них. Это судьба, если бы их мог съесть я, исход мог бы быть совсем иным. Но в мире дела обстоят именно так. Будь мой, Ло Сяотуна, живот побольше, и то я не в состоянии был бы съесть всё мясо в Поднебесной. Подобно мужчине, испытывающему любовь к женщинам, как бы ни были велики его способности, не может он заключить всех женщин Поднебесной в свои объятия. Делать нечего, ничем помочь не могу. Вам, кусочки мяса в других тазиках, тебе, великолепное мясо из лучшей части быка, придётся быть как в пословице: вышла замуж за петуха, следуй за петухом, вышла замуж за пса, следуй за псом. Эти два мужлана стали есть заметно медленнее, свирепое выражение лиц сменилось каким-то глупым и томным. Они ещё ели, но жевали явно медленнее, щёки у них наверняка ныли, слюна уже не вы делилась, животы надулись как барабаны. Этого им было не скрыть от моих глаз, я знал, что они с трудом запихивают мясо в рот, оно ворочается у них во рту как сухой шлак, и его трудно глотать, словно в горле установлен некий затвор. Я понимал, что в разгар соревнования они уже не чувствовали радости от поедания мяса, оно стало для них мучением. Я также понимал, что в этот решающий момент они преисполнились по отношению к мясу отвращения и ненависти, им так и хотелось тут же извергнуть его изо рта и живота, но сделав это, они проиграют. Я заметил также, что мясо у них в тазиках уже потеряло прекрасный вид и аромат, и из-за испытанного позора и отвратительной внешности едоков оно стало выражать своё враждебное отношение к ним, испуская отвратительную вонь. В тазиках Лю Шэнли и Вань Сяоцзяна оставалось около цзиня мяса, но в животах обоих уже не было свободного места.

Не имеющее к ним никаких чувств мясо дошло в нервном расстройстве до того, что стало грызться между собой и ворочаться, устроив настоящую бурю в их животах. Когда начались эти мучения, я уже на сто процентов был уверен, что оставшееся в тазиках мясо они точно не съедят. Эти два агрессивных участника скоро должны были выбыть из соревнования. Ну, а мой настоящий соперник Фэн Техань, как сейчас дела у него? Гляну-ка я в сторону и посмотрю на него.

Покосившись, я увидел, как Фэн Техань накалывает железной палочкой кусок мяса и отправляет его в рот. По-прежнему жёлтое лицо, опущенные глаза, ничем не выдаёт себя. С самого начала пользуется железной палочкой, руки, естественно, чистые. Щёки тоже чистые, только на губах слой жира. Ест не быстро и не медленно, с полным спокойствием, словно не участвует в публичном соревновании, а наслаждается мясом один в углу небольшого ресторанчика. От такого его поведения сердце моё упало, я ещё раз почувствовал, что это соперник, с которым тяжело будет справиться. Эти двое со звериным оскалом сильны только с виду; как фазанье перо – внезапно налетит и быстро скроется. А вот таким свиным головам, томлённым на медленном огне, противостоять довольно сложно. Он вроде бы не заметил, что я наблюдаю за ним, потому что и бровью не повёл. Я стал более пристально наблюдать за ним и обнаружил, что, накалывая железной палочкой новый кусок мяса, он мгновение мешкает. И в результате отбрасывает лежащий перед глазами кусок вроде бы побольше и накалывает у края тазика кусок поменьше и с виду посуше. Я заметил, что пока он несёт этот кусок в рот, его рука задерживается в воздухе и слышится негромкий звук из глубины глотки. В глубине души я тотчас почувствовал огромное облегчение. Я понял, что поражение этого загадочного человека тоже стало явным. Выбор маленьких кусочков говорит о том, что желудок уже полон. Тело подёргивается, чтобы сдержать отрыжку, но за отрыжкой следует ворочающееся мясо. Мяса, оставшегося в тазике перед ним, примерно около цзиня. Безусловно, скрытых сил у него чуть больше, чем у моих соседей справа, но решимость и хладнокровие тоже могут дать ему сил продержаться до последнего и побороться со мной за победу. Я, конечно, надеялся получить равного по силам соперника, иначе соревнование потеряет какую бы то ни было зрелищность. И соревнование без соперников теряет всякий смысл. Сейчас, судя по всему, это опасение кажется лишним. Фэн Техань своим отчаянным сопротивлением может сделать мою победу вдвойне блестящей.

Почувствовав мой косой взгляд, Фэн Техань словно с вызовом глянул искоса в мою сторону. Я дружелюбно улыбнулся ему, потом зацепил кусок мяса, поднёс ко рту, словно целуя, продемонстрировал мясу свою любовь, затем, найдя губами и зубами текстуру мяса, отодрал одно волоконце, и мясо само попало мне в рот. Посмотрел на оставшееся мясо в руке, на его красно-коричневое сечение, поцеловал ещё раз и попросил не волноваться. Я жевал с той же, что и в начале, пылкостью и обострённостью чувств, в полной мере воспринимая его аромат и благоухание, упругость и гладкость – воспринимая его во всей полноте. Одновременно я выпрямил спину и живым взором, словно веером, обвёл лица собравшихся. Одни взволнованные, другие напряжённые. По ним было видно, кто за меня и надеется на мою победу; видел я и кто недоволен мной, они, естественно, надеялись, что я проиграю. Большинство, конечно, пришло просто поглазеть, без какой-либо ясной позиции, было бы состязание зрелищным, да было бы им весело. А ещё по лицам было видно, как им хочется мяса. Им было непонятно, почему Лю Шэнли и Вань Сяоцзян будто мучаются от того, что едят его. Это обычное для людей восприятие: когда кто-то смотрит со стороны, как другие едят мясо, естественно, трудно понять, насколько это мучительно, когда оно заполняет всё от желудка до горла и не идёт дальше. Я специально задержался несколько секунд на Лао Лане, чтобы обменяться с ним взглядами. Из его взгляда было видно, что он в меня верит. Я тоже взглядом сообщил ему: Лао Лань, будь спокоен, я тебя не разочарую. Насчёт другого хвастать не буду, но поедание мяса – это наш коронный номер. Ещё я заметил, что неизвестно, когда появились отец и мать, они стояли в задних рядах и мелькали туда-сюда, будто боясь, что я их замечу и это отразится на том, как я ем. Бедные сердца родителей всей Поднебесной. Я знал, что они больше всех надеются на мою победу, а также больше всех боятся, что я объемся. Особенно отец – этот неоднократно состязавшийся в еде на спор человек, старый атлет на аренах поедания, старый чемпион, добивавшийся побед на этих аренах – он, конечно, понимал все трудности такого состязания и, прежде всего, мучения после него. Его лицо становилось всё мрачнее, потому что, когда осталась четвёртая часть еды, соревнование вступило в самую трудную фазу. В это время, подобно тому, как бегун на длинные дистанции выходит на финишную прямую, это состязание не только в физической силе, но и во вместимости желудка и, конечно, в силе воли. Сила воли крепка – победишь, ослабла – непременно проиграешь. Когда дошёл в еде до крайнего предела, воистину даже волоконце мяса в горло не лезет. Для переевшего человека последнее волоконце мяса всё равно что последняя рисинка для перегруженного верблюда. В этом и заключается жестокость этого состязания. Отец в этом разбирается, вот я и заметил, что по мере уменьшения мяса в тазиках он становится всё более сосредоточенным и, в конце концов, его лицо словно покрылось толстым слоем лака и стало расплываться в моих глазах. Выражение лица матери было попроще, я заметил, что она жуёт вслед за мной, её губы двигались, словно она тоже жевала мясо, словно подсознательно помогая мне. Я почувствовал, как меня толкает в спину сестрёнка, и тут же услышал её шёпот:

– Брат, чаю хочешь?

Я жестом отмёл её предложение, это было против правил.

У меня в тазике осталось всего четыре куска мяса весом примерно полцзиня. Я быстро подцепил один палочками и съел, потом ещё один. В тазике осталось два куска размером с яйцо, они перекликались на дне, как два приятеля – через пруд. Немного шевельнувшись, я почувствовал тяжесть в животе. Но ясно понял, что ещё есть свободное место, и если чуть потесниться, то они как раз и влезут. Ладно, если победы не видать, хоть манеры соблюду.

После того как один из этих приятелей был съеден, остался один, он одиноко маячил в тазике, подняв крохотные, похожие на щупальца осьминога ручки, махал мне ими и звал, раскрывая малюсенькие рты, спрятанные за лесом ручек. Я шевельнулся, чтобы мясо улеглось в желудке, и высвободил немного места. Прикинув размер оставшегося куска, в душе я вдруг ощутил невероятное облегчение, поняв, что места в желудке для него хватит и ещё останется. Этот кусок просто места себе не находил, шуршал в тазике и подрагивал, я чувствовал, что ему так и хотелось, чтобы у него выросли крылья и он сам влетел бы мне в рот, скользнул по горлу, добрался до желудка и там воссоединился бы со своими братьями и сёстрами. Я уговаривал его на лишь нам двоим слышном языке, просил не горячиться и подождать немного. Хотелось, чтобы он понял: он последний кусок, который я съем на этом соревновании, и это большая удача. Потому что взгляды почти всех зрителей сосредоточились на нём. Он совсем не такой, как безымянные куски перед ним, он стал последним, на нём заканчивается соревнование, и это приковывает внимание всей толпы. Я хотел передохнуть, собраться с силами, поднакопить слюны и с самым тёплым чувством, в самом удовлетворённом настроении, в самом естественном состоянии, самым прекрасным движением завершить своё состязание. Во время этой передышки я ещё раз посмотрел, в каком состоянии мои соперники.

Глянул на Лю Шэнли, этого громилу с лицом разбойника, который уже потерпел сокрушительное поражение и находился в бедственном состоянии. Руки и рот склеены мясным жиром. Он раздражённо потряхивает руками, пытаясь избавиться от жира, застрявшего между пальцами. И как он сумеет это сделать? Мясной жир – это то же мясо, он его унизил, и оно затаило против него недоброе. Мясо насмерть спутало его, пальцы руки склеились, и он уже не мог, как ему удобно и легко, брать другие куски. Таким же образом склеились его губы, рот и язык, каждый раз раскрывая рот, он прилагал невероятные усилия, словно рот был полон вязкой сахарной глазури, которая лишает его радости своей тягучестью. После Лю Шэнли я взглянул на коротышку Вань Сяоцзяна, этого неудачника, измученного мясом. Он выглядел как упавшая в ведро с маслом крыса – омерзительно и жалко, то и дело поглядывая на оставшиеся в тазике куски. Измазанные жиром ручки подрагивали перед грудью, засунь он их в рот погрызть – ни дать ни взять крыса. Большая крыса, объевшаяся мясом так, что и с места не сдвинуться, большое брюхо надулось как барабанчик. Изо рта у него вылетали шелестящие звуки, как раз такие может испускать объевшаяся до смерти крыса. У этих двух парней уже не было сил бороться, они лишь ждали случая сложить оружие и сдаться.

Затем глянул на Фэн Теханя, моего настоящего соперника. Соревнование подходило к концу, а он всё так же придерживался хороших манер: руки чистые, рот опрятный, тело прямое. Но взгляд рассеянный. Он уже не мог, как совсем недавно, ответить мне острым, даже ядовитым взглядом. Он походил на статую с низким постаментом, которая уже подмыта водой и изо всех сил пытается сохранить своё достоинство, хотя обрушение неизбежно. Я понимал, что причина его рассеянного взгляда в том, что бремя для желудка уже невыносимо, что от ворочающегося мяса живот его ужасно болит. Было ясно, что эти куски мяса, словно гнездо беспокойных лягушек, активно ищут выход, и стоит ему чуть ослабить волю, мясо тут же вырвется наружу. Если такое извержение начнётся, от него уже мало что будет зависеть. Потому что контроль за такой сильной реакцией организма отражается у него на лице пугающим выражением скорби, а на самом деле это необязательно скорбь. В тазике перед ним было ещё три куска.

В тазике Лю Шэнли оставалось пять кусков. В тазике Вань Сяоцзяна – шесть.

Сначала откуда-то издалека прилетела большая чёрная муха, усыпанная белыми пятнышками. Покружившись в воздухе, она когтящим добычу коршуном спикировала на тазик Вань Сяоцзяна. Тот поднял ручонки, бессильно махнул ими пару раз и перестал обращать на неё внимание. Вслед за большой мухой со всех сторон налетело множество маленьких. Они с жужжанием кружили над нашими головами. Кое-кто в толпе стал в смятении поднимать голову и оглядываться. В косых лучах заходящего солнца мухи поблёскивали жёлтым, похожие на танцующие золотые звёздочки. Я понимал, что дело дрянь: эти маленькие твари прилетают из самых грязных мест в мире, на крылышках и лапках у них бессчётное число бактерий и вирусов, и, если даже у нас сопротивляемость высокая и дело не дойдёт до заражения, одна мысль о том, откуда они прилетают, внушает отвращение. Я понимал, что через несколько секунд они могут откуда угодно обрушиться на наши тазики с мясом. С молниеносной быстротой, прежде, чем муха опустилась на него, я схватил остававшийся в тазике кусок и целиком запихал в рот. А в это время мухи уже начали слетаться.

В мгновение ока и мясо в тазиках, и их края были облеплены мухами, их лапки двигались, крылышки посверкивали, хоботки жадно впивались в мясо. Вперёд вышли Лао Лань, врач и другие, чтобы помочь отгонять их, но мухи яростно взлетали и, словно боролись не на жизнь, а на смерть, упрямо устремлялись на лица людей. Под ударами многие попадали на землю. Но на места убитых и раненых со всех сторон налетало ещё больше. Люди очень скоро устали, им надоело, и они перестали отгонять их.

Перед появлением мух Фэн Техань по моему примеру засунул один из трёх кусков в рот, тут же схватил ещё один, но последний кусок этого треклятого мяса уже облепили мухи.

Ещё больше мух попало в тазики Вань Сяоцзяна и Лю Шэнли, от них даже цвет тазиков изменился. Встав, Вань Сяоцзян что было сил заорал:

– Сегодня не считается, не считается!..

Но стоило ему открыть рот для крика, как кусок полуразжеванного мяса выскочил у него из глотки и со звуком «уа» – не знаю, издал его кусок мяса или Вань Сяоцзян – шлёпнулся на землю. Почти сразу будто закопошился новорождённый зайчонок – это мухи тут же облепили его. Вань Сяоцзян уже ничего не мог поделать с собой, он зажал рот, подбежал к стене, опёрся о неё обеими руками, упёрся в неё головой, стал беспрестанно выгибаться всем телом, словно гусеница, у него открылась страшная рвота.

Лю Шэнли выпрямился, стиснув зубы, вытаращив глаза, и с притворно непринуждённым видом заявил Лао Ланю:

– Я вообще-то могу всё доесть, живот ещё наполовину пуст, но столько мух налетело, и мясо уже грязное. Тебе скажу так, малыш Ло, я не согласен, я не проиграл…

Не успел он договорить, как резко вскочил. Было такое впечатление, что его подкинуло под зад мощной пружиной. Мне-то было ясно, что никакой пружины у него под задом не было, это мясо в желудке яростно рванулось вверх, чтобы со страшной силой преодолеть глотку и ротовую полость, поэтому он непроизвольно вскочил. Лицо землистое, глаза выпучены, рот разинут, мускулы лица словно отмерли. Он в панике побежал в сторону Вань Сяоцзяна, не знаю, задом или ногой перевернул стул за своей спиной, а потом столкнулся с Хуан Бяо, который выбежал из кухни с мухобойкой в руках, от удара оба закачались, изо рта Хуан Бяо вылетела часть слова – полагаю, это было начало ругательства – Лю Шэнли тут же разинул большой рот, издал странный звук и выплеснул перед Хуан Бяо целую лужу полуразжеванной, слипшейся мясной массы. Хуан Бяо горестно взвыл, словно его укусил дикий зверь, стал сыпать самыми страшными ругательствами, отшвырнул мухобойку, вытер лицо, хотел пнуть Лю Шэнли, но промахнулся и, повернувшись, побежал назад в кухню, наверное, чтобы умыть лицо.

Во время короткой пробежки Лю Шэнли был воистину прекрасен, ноги колесом и не держат, ступни выворочены наружу в форме иероглифа «восемь», тяжёлый зад вихляет из стороны в сторону, посмотреть на него сзади – ну просто бегущая утка. Подбежав к забору, он встал рядом с малышом Ванем, тоже опёрся руками о забор, упёрся в него головой, и его стало громко тошнить – спина то выгибалась, то разгибалась, выгибалась, разгибалась…

Фэн Техань с полным ртом мяса и куском мяса в руке, с застывшим взглядом пребывал в состоянии молчаливого размышления. Взгляды присутствующих переместились на него. Потому что Лю и Вань уже проиграли, барахтался один Фэн Техань. По сути, он тоже проиграл, даже если бы проглотил кусок мяса, что у него во рту, съел мясо, что держал в руке, а также обсиженный целыми слоями мух кусок в тазике, то он всё равно проиграл бы мне по времени. Но народ продолжал ждать его, надеяться на него, как в беге на длинные дистанции, когда победитель уже пересёк финишную ленточку, зрители подбадривают того, кто упорно продолжает бежать. Я тоже надеялся, что он сможет продержаться до конца, доесть всё мясо, потому что у меня в желудке ещё осталось чуть-чуть места, чтобы поместить ещё кусок. А если бы это удалось, внутреннего восхищения исполнились бы те, кто обязательно смотрел всё до конца. Но Фэн Техань сдался. Вытянув шею и вытаращив глаза, он всё же проглотил мясо, что было во рту, и все ему захлопали. Он поднёс ко рту кусок, что держал в руке, поколебался на миг, а потом швырнул этот кусок в свой тазик. Мухи в тазике с жужжанием разлетелись, как искры с жаровни. Через некоторое время они вернулись, и в тазике воцарился покой. Опустив голову, Фэн Техань проговорил:

– Я проиграл.

Через минуту он поднял голову, повернулся ко мне и сказал:

– Сдаюсь.

Растроганный в душе, я сказал:

– Хоть ты и проиграл, но проиграл очень достойно.

Лао Лань громко провозгласил:

– Соревнование по поеданию мяса закончено, победил Ло Сяотун. Неплохо проявил себя и Фэн Техань. Что касается Лю Шэнли и Вань Сяоцзяна… – Лао Лань бросил презрительный взгляд на их фигуры и продолжал: – Что называется, без алмазного сверла взялись обрабатывать фарфор – в результате испорчены два тазика хорошего мяса. Отныне мы на предприятии должны чаще проводить подобные соревнования, чтобы работники мясокомбината умели есть мясо. Тебе, Ло Сяотун, не надо гордиться этой своей победой – в следующий раз, вполне возможно, появится молодец, который одолеет тебя. В другой раз соревнование не будет ограничено рамками нашего предприятия, мы должны придать ему общественный характер, с его помощью поднять рейтинг мясокомбината. Надо изготовить кубок, а победитель соревнования должен ещё получать денежный приз. Если не приз, наше предприятие будет предоставлять победителю право бесплатно есть мясо целый год…

Тут раздался звонкий голосок сестрёнки:

– Я тоже хочу соревноваться!

Её крик привлёк взгляды многих, и она стала центром внимания. Лицо сестрёнки раскраснелось, одна косичка торчит вверх, выразительные глазки, кругленькое тельце, бесконечно милая.

– Отлично, вот так герои выходят из молодёжи! В каждой профессии есть мастера своего дела! В чём положительная сторона политики реформ и открытости, в чём она выражается? Как раз в том, что не пропадают таланты любого человека. Поедание мяса – это тоже достижение, в этом тоже можно быть на голову выше других. Ладно, состязание завершилось. Закончившие смену по домам, пришедшие на работу – по цехам, – подвёл итог Лао Лань.

Шумно обсуждая произошедшее, все стали расходиться. Указав на блюющих у забора Лю Шэнли и Вань Сяоцзяна, Лао Лань спросил у врача:

– Доктор Фан, не надо ли уколы сделать этим двум?

– Какие уколы? Выблюются – и хорошо. – Доктор Фан указал подбородком в мою сторону: – Я всё-таки немного переживаю за этого парнишку, уж очень много он съел.

Лао Лань с улыбкой похлопал доктора по плечу:

– Тут вы, дружище, будьте покойны, он парень непростой, это бог мяса, правитель небесный с тем его и ниспослал, чтобы он ел мясо, у него и живот устроен, может быть, не так, как у нас. Верно, Ло Сяотун? Живот не пучит? Не нужно, чтобы доктор тебя осмотрел?

– Спасибо, у меня всё хорошо, – поблагодарил я доктора и Лао Ланя, – я правда чувствую себя очень хорошо.

Всю ночь шёл проливной дождь – блевотину отравившихся мясом начисто смыло. Влажная дорога сверкала, зелёные листья на деревьях поблёскивали, словно смазанные маслом. Дождь размыл отверстие в крыше храма в дыру размером с жёрнов, солнечные лучи беспрепятственно проникали вовнутрь, несколько десятков убежавших от воды крыс восседали на упавших статуях божков. Вчера вечером женщина, очень похожая на тётю Дикую Мулиху, не показывалась, живот подводило от голода, и я объел маленькие грибы вокруг циновки мудрейшего. После этих грибов настроение поднялось, глаза прояснились, мысли стали чётче. В глубине сознания стали всплывать незнамо когда виденные сцены. Я увидел кладбище у гор с видом на море (ах, какой прекрасный фэн-шуй!), а посреди кладбища – женщину в чёрном, сидевшую у большого гранитного надгробия. По фотографии на надгробии я понял, что это могила сына Старшóго Ланя. По чёрной родинке в уголке рта я узнал её: это была ушедшая в монастырь Чэнь Яояо. Никаких слёз на лице, не видно и никакой печали. От букета белых калл перед погребальной стелой доносился слабый аромат. Какая-то женщина тихо подошла к погруженному в сон Старшóму Ланю и негромко сказала:

– Господин Лань, наставница Хуэймин прошлой ночью преставилась.

Старшóй Лань глубоко вздохнул, словно гору с плеч скинул, и, будто говоря сам с собой, произнёс:

– Теперь мне и впрямь беспокоиться не о чем! – Он выпил рюмку вина и сказал стоявшей за спиной женщине: – Скажи Сяо Циню, чтобы привёл пару женщин.

Та пролепетала:

– Господин…

– Ну что «господин»? – живо откликнулся он. – Я хочу безумным совокуплением отметить её вхождение в нирвану.

От резких сотрясений во время телодвижений Старшóго Ланя поочерёдно с каждой из двух длинноногих узкоплечих девиц во двор храма Утуна, покачиваясь, вышли четверо мастеров, создавших статую бога. Увидев её вычищенной до неузнаваемости бешеным потоком воды, они ахнули. Старший из них выговаривал троим помоложе, недовольный тем, что они не накинули на божка пластиковую плёнку, защитившую бы его от дождя, или не надели на него соломенную шляпу. Ни слова не говоря, мастера помоложе терпеливо слушали выговор старшего. Две длинноногие девицы опустились на колени на ковре и кокетливо взмолились:

– Смилуйся, названый отец, наши груди – это груди Яояо, наши ноги – это ноги Яояо, мы – замена Яояо, а ты делаешь нам больно.

– А вы хоть знаете, кто такая Яояо? – холодно спросил Старшóй Лань.

– Не знаем, – ответили те. – Мы знаем только, что, выдавая себя за Яояо, мы можем доставить названому батюшке радость, а батюшка на радостях может делать нам больно.

Старшóй Лань расхохотался, но в глазах его стояли слёзы. Мастер помоложе принёс ведро чистой воды, другой нашёл проволочную щётку, и под руководством старшего они принялись соскребать краску и лак. Я услышал, как божок завопил, и ощутил, как моё собственное тело онемело, зачесалось и заболело. После удаления краски проступил изначальный цвет и текстура ивы. Старший распорядился:

– Когда высохнет, снова нанести лак, Сяо Бао, сходи к начальнику Яню, пусть напишет записку о выделении средств, скажи, что, если денег не даст, мы мясного бога унесём и поколем на дрова.

– Мастер, боюсь, зубы у меня заболят, – сказал коротышка, страдавший вчера от зубной боли.

– Мясной бог знает мои истинные намерения, – холодно усмехнулся старший.

Коротышка убежал, тряся задом. Старший вошёл в храм и прошёлся перед пятью безголовыми и безногими статуями. За ним следовал набравшийся книжного духа подмастерье. Старший похлопал по крупу Матуна – с него упал кусок грязи – и сказал:

– Ну, теперь без еды не останемся, этой статуей Утуна придётся позаниматься некоторое время.

– Учитель, – подал голос подмастерье, – боюсь лишь, что это вызовет перемены.

– Какие перемены? – округлил глаза старший.

– Учитель, – продолжал подмастерье, – вчера произошло такое крупное событие: больше ста человек отравилось мясом, сможет ли дальше проводиться этот мясной праздник? Если приостановят проведение мясных праздников, храм бога мяса не построишь. А если не построишь его, не построишь и храм Утуна. Вы вчера разве не слышали, что говорил замглавы провинции? Он в своей речи связал храм бога мяса и храм Утуна.

– Думая так, ты тоже прав, – сказал старший. – Только у тебя, шалопай, житейского опыта не хватает, многого не понимаешь. Если бы не произошло вчерашнее, в будущем году, кто его знает, может, мясной праздник и впрямь могли бы отменить. Но вчерашнее произошло, и на следующий год мясной праздник не только будут проводить дальше, но и проведут масштабнее, придумают что-нибудь. Но особенное.

Подмастерье покачал головой:

– Не понимаю, что вы имеете в виду, мастер.

– Если не понимаешь, значит, никогда не понимал, вообще-то молодым людям нет нужды понимать так много. Трудись себе, не мудрствуя лукаво, дойдёшь до определённого возраста, и тогда если дано тебе понять – поймёшь.

– Мастер, я понял, – сказал подмастерье.

Старший указал подбородком в сторону двух мастеров, трудившихся вокруг статуи мясного бога:

– Этим двум можно сработать и немного грубо, а вот переделка статуи Утуна по большей части зависит от вас.

– Мы будем стараться изо всех сил, мастер, – сказал подмастерье, – боюсь лишь, что я бездарный и не оправдаю чаяний наставника.

– Тебе тоже не надо скромничать, я в людях разбираюсь. У этой статуи божества Утуна отломаны четыре конечности, восстанавливать их – дело хлопотное. Впрочем, у меня дома есть оставшийся от предков образец, в «Ляочжае»[72] наверняка в общих чертах нарисованы их образы, но мы должны не только соблюдать традицию, но и вносить усовершенствования, а не глядя на тыкву-горлянку, рисовать с неё ковш. Взгляни на этого бога Матуна – он больше похож на лошадь, чем на человека, – сказал старший, водя руками по статуе Матуна. – Нужно, чтобы он больше походил на мужчину, иначе разве эти женщины будут бояться его до смерти?

– Боюсь лишь, мастер, многие мужчины будут приходить, чтобы похитить это изделие.

– Не может быть, чтобы Не Шестой и Лао Хань – эти два выдающихся мастера с их способностями, которые вместе изваяли духа земли, – с этим Утуном не справились бы.

– Мастер, – сказал подмастерье, – нельзя недооценивать соперника. Я слыхал, что Не Шестой послал своего сына в художественную школу учиться ваянию, и как только он вернулся, чтобы прийти ему на смену, мы уже были ему не соперники.

– Это об этом тупице речь? – спросил старший. – И не надо говорить, что он окончил художественную школу, ему и это не помогло. Чтобы ваять божеств, в первую очередь нужно, чтобы внутри жило божественное, если этого нет в душе, никакая новая техника не поможет – в его руках комок глины глиной и останется. Тем не менее мы действительно не можем относиться к этому бездумно, в Поднебесной умельцев много, ещё появится неизвестно откуда мастер экстра-класса… Поэтому отныне думать над этим делом тебе.

– Спасибо, мастер, – поблагодарил подмастерье.

– Тебе нужно подумать, как установить контакт с бывшим старостой деревни мясников Лао Ланем, – сказал старший, – этот храм Утуна его предки построили, на эту реконструкцию он, вероятно, будет жертвовать больше всех. Слышал я, что он может ещё из-за границы привлечь десяток миллионов юаней, а тому, кто изваяет статую, пожаловать, по его словам, по крайней мере, половину.

– Не беспокойтесь, мастер, – сказал подмастерье. – Моя невестка – двоюродная сестра Фань Чжаося, жены Лао Ланя, Лао Лань жены побаивается, я всё разузнаю.

Старший удовлетворённо кивнул. Старшой Лань, державший рюмку в руке, швырнул её на пол и, пошатываясь, встал. Девицы за его спиной быстро подбежали, чтобы поддержать его.

– Вы много выпили, господин, – сказала одна.

– Я много выпил? Может, и вправду перепил, а вы… – Он освободился от их рук и вытаращил глаза: – Ступайте и приведите пару женщин, чтобы мне протрезветь.

Мудрейший, вам ещё интересно слушать мою болтовню?

За три месяца до смерти жены Лао Ланя мы с ним вместе провели тайное расследование в отношении журналистов. Этим, без сомнения, остались довольны и я, и Лао Лань.

Первый журналист нарядился крестьянином, который привёл на продажу барана, таща его, худого – кожа да кости, он смешался с толпой, пригнавшей коров, овец, прикативших на тачке свиней, притащивших на коромысле собак. Зачем носить собак на коромысле? Потому что намордник на них не надеть, а не уследишь, ещё покусают кого, поэтому продавцы собак сперва скармливали им смоченный в вине пирожок, а когда те пьянели, связывали им ноги, грузили в корзины и несли. День был базарный, и продавцов скота, пришедших заранее, было особенно много. Уладив производственные дела в цехе, я с сестрёнкой прогуливался по предприятию.

После соревнования по поеданию мяса наш с сестрёнкой престиж вырос. При виде нас на лицах рабочих проявлялось искреннее восхищение. Поверженные мной Лю Шэнли и Вань Сяоцзян, увидев меня, подобострастно кланялись, в один голос называли молодым барчуком, в немалой степени это звучало как насмешка, но уважение было неподдельное. Фэн Техань сохранял ту же сдержанность, что и во время конкурса, но искреннее уважение в душе не скрывал. В связи с этим отец специально провёл со мной многозначительную и прочувствованную беседу. Он наставлял, чтобы я вёл себя скромно и осмотрительно, поджимал хвост и вёл себя по-человечески.

– Человек боится известности, как свинья боится разжиреть, – говорил он.

– Дохлая свинья кипятка не боится, – озорно улыбаясь, отвечал я.

– Сяотун, сынок, – говорил отец, полный тяжёлых дум и размышлений, – ты ещё очень молод, теперь, что бы я тебе ни говорил, ты можешь пропускать мимо ушей, только вот если нос разобьёшь, узнаешь, что стенка твёрдая.

Я сказал:

– Пап, я и сейчас знаю, что стенка твёрдая. Знаю не только это, но и то, что двусторонняя кайла ещё твёрже, и стена, как бы она ни была крепка, перед киркомотыгой не устоит.

– Сынок, – беспомощно продолжал отец, – поступай, как знаешь. Во всяком случае, я не надеялся, что вы, мои дети, будете такими, как теперь, но вы уже стали такими, и папа ничего не может с этим поделать. Отец у вас не очень хороший, в том, что вы стали такими, есть и моя отцовская вина.

– Пап, – сказал я, – я понимаю, какими, ты надеялся, мы станем с сестрёнкой. Ты надеялся, что мы, как умные, будем ходить в школу, сначала в школу младшей ступени, потом средней, закончив среднюю ступень, перейдём в высшую, потом поступим в университет, а затем поедем учиться за границу. Но мы с Цзяоцзяо не такие, пап, как и ты не такой, чтобы стать чиновником. У нас обоих есть сильные стороны, и нет нужды идти по пути, по которому прошло множество людей, по так называемому пути успеха. Пап, в народе говорят: «Мастерство всегда прокормит», мы пойдём своим путём.

Отец печально опустил голову:

– Ну, и какие у нас сильные стороны?

– Пап, кто-то может смотреть на нас свысока, но мыто не можем так к себе относиться. У нас, конечно, есть сильные стороны. Ты мастер скотину оценивать, мы с сестрёнкой преуспели в поедании мяса.

– Какая же это сильная сторона, сынок? – вздохнул отец.

– Пап, ты прекрасно знаешь, что человек не может походя съесть пять цзиней мяса, да ещё в непринуждённой манере. И далеко не случайно он может с одного взгляда почти с абсолютной точностью определить вес брутто скота и выход мяса. Неужели эти наши качества нельзя считать сильной стороной? Если даже это не достоинства, что ещё можно считать таковыми в этом мире?

Отец покачал головой:

– Мне кажется, сынок, твоя сильная сторона не поедание мяса – это способность из ложного утверждения выводить правильное решение. Тебе бы надо пойти разглагольствовать туда, где этим занимаются на высоком уровне. Может, в ООН? Поезжай в ООН, будешь там профессионально препираться с другими по пустякам.

– Пап, если посмотреть на выбранное тобой для меня место – ООН, то что мне там делать? Там все одеты по-европейски, все из себя что-то строят, я терпеть не могу ограничений, а самое главное – там нет мяса, нет мест, где можно поесть мяса, боюсь, то же самое и в раю, туда я тоже не попаду.

– Я не спорю, – беспомощно произнёс отец. – Но как говорили раньше, раз ты уже не считаешь себя ребёнком, то сам неси за себя ответственность. В будущем не жалуйся на меня, и этого довольно.

– Успокойся, пап, будущее – что оно такое? Зачем нам думать о каком-то будущем? Как гласит пословица: «Когда повозка подкатит к горе, дорога всегда найдётся, при встречном ветре корабль тоже может плыть», «Счастливому не нужно суетиться, несчастный безрассудно впадает в панику». Лао Лань сказал, что нас с сестрёнкой правитель небесный послал есть мясо, а когда мы наедимся, всё выделенное нам мясо он вернёт – никакого будущего не будет, мы думать о нём не будем!

Глядя, что отец не знает, смеяться ему или плакать, я в душе ощутил невероятную радость. Я ясно осознал, что, пройдя через соревнование по поеданию мяса, я превзошёл отца раз и навсегда. Отец, перед которым я раньше преклонялся, уже не был достоин моего поклонения. Да что там, даже Лао Лань тоже не был достоин моего почитания. Я понял одну истину: в мире всё кажется очень сложным, а на самом деле всё просто. В действительности вопрос в мире лишь один – это вопрос мяса. Людей в мире много, но, по сути дела, они классифицируются по мясу, а именно: те, кто ест мясо, и те, кто его не ест, умеющие есть мясо и не умеющие. Умеющие есть мясо, которым оно не достаётся, и те, кому оно достаётся, но они не умеют его есть. Есть ещё испытывающие счастье от его поедания и испытывающие муку. Среди множества людей таких, как я – желающих поесть мяса, умеющих есть его, любящих есть его, и в любое время могущих поесть его, и испытывающих счастье, поев его, – таких совсем немного, и это главная причина моей уверенности в себе. Вы только посмотрите, мудрейший, стоит заговорить о мясе, я тут же становлюсь человеком, который готов говорить об этом без остановки. Знаю, людей это раздражает. Поэтому не будем на время говорить о мясе, а поговорим о переодетом крестьянином журналисте.

В драном синем халате, серых штанах, жёлтых кедах, с книжной сумкой цвета хаки через плечо, старой и битком набитой, таща тощего барана, он смешался с продавцами скотины. Халат у него был засален дальше некуда, штаны слишком длинные, вся одежда болталась, как на пугале. Волосы торчали в беспорядке, белоснежное личико, шныряющие туда-сюда глазки. Я сразу заметил его странность, но с самого начала мне даже в голову не пришло, что он может оказаться журналистом. Когда мы с сестрой проходили мимо, он бросил на нас взгляд и тут же отвёл его. В выражении глаз мне почудилось что-то неладное, и я внимательно оглядел его с головы до ног. Он уклонялся от моего взгляда, устремив глаза в небеса, а ещё вытягивал губы, посвистывая с деланой непринуждённостью. Чем дольше он вёл себя таким образом, тем больше я чувствовал, что совесть у него нечиста. Но у меня и мысли не было, что это может быть переодетый журналист, я счёл его мелким хулиганом из предместий, который стащил у земляка барана и притащил продавать. Я даже хотел сказать ему, мол, не бойся, мы тут занимаемся только закупкой скота и никогда не интересуемся, откуда он. Мы прекрасно знаем, что ни у одного быка, которых приводят сюда эти барышники из западных уездов, нет законного происхождения, но принимаем их без сбоев. Понаблюдав немного за этим человеком, я посмотрел на его барана. Это был старый домашний баран, валух с изогнутыми рогами. Шерсть только что пострижена, сразу видно, что домашними ножницами, на разную глубину, кое-где поранена кожа, остались струпья. Поистине жалкий вид, кожа да кости, к тому же стриженый, с шерстью он, может быть, выглядел чуть получше. Сестрёнку привлекли эти свежесостриженные места на теле барана, она протянула руку, чтобы погладить их. Баран испугался и рванулся вперёд, словно рука сестрёнки была заряжена электричеством. Застигнутый врасплох, этот тип пошатнулся, и баран волок его пару метров. Потом длинная верёвка выскользнула из его руки, и баран неторопливо потрусил, таща её вдоль очереди пришедших продавать скот. Он побежал догонять барана. Пытался наступить на волочащуюся по земле верёвку, но после нескольких попыток у него так и не получилось. Бежал он большими шагами, размахивал руками тоже широко, и со стороны это смотрелось очень забавно. Он будто нарочно представлялся, чтобы привлечь внимание. Когда наступить ногой на верёвку не получилось, стал ловить её руками. Но всякий раз, когда он нагибался, верёвка ускользала вперёд. Его неуклюжие и комичные движения вызывали в толпе взрывы хохота. Я тоже рассмеялся. Сестрёнка со смехом спросила:

– Брат, что это за человек такой?

– Болван, но очень забавный, – сказал я.

– По-твоему, он дурачок? – спросил мужчина с четырьмя собаками. – Похоже, он нас знает, а мы его не знаем. – Накинутую куртку он придерживал рукой и посасывал трубку. – Я считаю, никакой он не дурачок, – продолжал он, далеко сплюнув, – видел его глаза? Так и бегают во все стороны. – Мужчина глянул на меня и добавил вполголоса: – Недобрый человек, у добрых людей таких глаз не бывает.

Я понял, на что он намекает, и так же негромко сказал:

– Знамо дело – воришка.

– Вам надо бы в полицию сообщить, пусть пришлют наряд и арестуют его.

– Мы, дядюшка, – указал я подбородком на огромное сборище скота и продавцов, – такими делами не занимаемся.

– В день жертвоприношения духу земли грянет гром, везде окажется одно ворьё, – сказал он. – Я вообще-то этих четырёх собак собирался выкармливать ещё месяц, а потом продать, но дальше кормить не стал. Эти похитители собак придумали какое-то тайное одурманивающее снадобье, в собачьем загоне рассыплют – собаки тут же падают, а потом вези их за тридевять земель – только через пару дней очнутся.

– А вы знаете, о каком виде тайного снадобья идёт речь? – нарочито безразличным тоном спросил я. Потому что становилось прохладнее, городским жителям требовалось снадобье, возбуждающее любовный пыл, появились котлы с собачатиной. Нам нужно было поставлять собачье мясо в город и, стало быть, решать вопрос с его промывкой. Я знал, что у мясных собак тоже вырастают острые зубы, и, если разыгрывался собачий норов, кусались они немилосердно. Снадобье такой эффективности как раз решало бы наши проблемы. Мы могли бы сперва усыплять собак, потом подвешивать их и промывать. После промывки приведёшь их в чувство, глядишь, проблема не так уж и велика. Потому что к этому времени они растолстеют, как свиньи, утратят способность кусаться, нужно перетащить их, как мёртвых, в забойный цех, хотя тогда они ещё не мёртвые.

– Говорят, это порошок красного цвета, бросишь на землю, может послышаться глухой хлопок, и поднимается облачко красного дыма, кое-кто говорит, что он может испускать странный запах, не ароматный и не зловонный, сколько бы ни было злых собак, все от этого дыма теряют сознание. – И продолжал голосом, в котором сквозили негодование и ужас: – Они идут тем же путём, что и тётки, которые используют снотворное для похищения детей, у них секта своя есть, а мы – простые крестьяне. Откуда нам знать, как они эти порошки готовят? Наверняка из чего-то диковинного и странного, что и отыскать непросто.

Опустив голову, я посмотрел на щурящихся спьяну собак у его ног и спросил:

– Этих вином обездвижили?

– Два цзиня вина извёл, четыре пирожка им скормил, прежде чем удалось напоить, сейчас все вина с низким содержанием алкоголя, тоска одна.

Сестрёнка сидела на корточках перед этими собаками, тыкала палочкой в тёмные и влажные пасти, то и дело обнажались белые клыки, и разносился густой запах вина. Собаки иногда закатывали глаза и сонно порыкивали.

Из дальнего склада в ближайший собачий загон были доставлены весы: один человек толкал тележку, железные колёса погромыхивали, крюк с противовесом покачивался. Для удобства управления мы соорудили новый собачий загон вплотную к овечьему и свиному. Это потому, что незадолго до этого одному из рабочих нашего промывочного цеха, который пошёл в общий загон для собак, овец и свиней, ползадницы перекусали полувзбесившиеся собаки, которых долго держали взаперти. Этот человек по сей день лечится в больнице, ему каждый день делают прививки от бешенства, но кто-то в больнице тайком распространил слух, что эти лекарства давно просрочены. Сейчас трудно сказать, заболеет этот человек бешенством или нет. Принять решение о капиталовложении в строительство загона для собак нас заставила, конечно, не только необходимость держать разных животных отдельно, но и покусанный зад рабочего, ещё одной важной причиной было то, что опьянённые продавцами собаки, протрезвев, начинали бесчинствовать и крушить всё подряд. Полагаясь на свои острые зубы семейства псовых, они постоянно нападали на свиней и овец. В этом загоне содержали три вида скота, поэтому двадцать четыре часа в сутки здесь очень редко бывали минуты покоя. Наладив работу в цехе, я с сестрёнкой бегал посмотреть, что там творится. В редкие периоды затишья пара десятков собак, стоя или лёжа, занимали большую часть пространства. В другом углу загона располагались свиньи – белые, чёрные, было даже несколько белых с чёрными пятнами. В другом были бараны, козлы и несколько молочных овец. Свиньи жались вместе головой к ограждению и задом от него. Овцы тоже жались плотно друг к другу, головами наружу, а несколько баранов с большими рогами выстроились кругом, играя роль охраны. На теле большинства свиней и овец были раны, все запятнаны кровью, конечно, от укусов собак. Нам удалось заметить, что даже когда собаки отдыхали, свиньи и овцы оставались в напряжении. Самыми расслабленными были собаки, во время отдыха между ними тоже происходили стычки: то пара кобелей сцепятся шутя или всерьёз, то всё скопище собак передерётся, и тогда овцы со свиньями были тише воды ниже травы, их как бы не существовало. Два десятка собак грызлись по стаям, они катались по всему загону, собачья шерсть летела во все стороны, всё вокруг было залито собачьей кровью. Некоторые собаки получили серьёзные ранения, были даже ноги откушенные. Было видно, что это не баловство, грызутся по-настоящему. Мы с сестрёнкой обсудили следующий вопрос: о чём думали свиньи и овцы, когда началась эта яростная внутренняя война? Сестрёнка сказала:

– Ничего они не думают, потому что им всё это время было не поспать, и наконец выдалась возможность вздремнуть, пока собаки дерутся.

Я хотел было возразить ей, но, глянув в загон, увидел, что так оно и есть: свиньи и овцы воспользовались случаем, улеглись на землю, закрыв глаза, и похрапывали. Войны среди собак – редкость, гораздо чаще можно увидеть, как они с коварными улыбочками во всю морду нападают на овец или свиней. В это время несколько больших свиней и крупных баранов, набравшись смелости, нанесли ответный удар по агрессивным собакам. Подняв передние ноги и высоко задрав головы, они яростно пошли вперёд, но собаки проворно отскочили в сторону. Кто-то спросит: не хочешь ли ты сказать, что эти мясные собаки не такие глупые? Как они могут быть бдительными, как лесные волки? Да, когда их только что посадили сюда, они действительно были глупыми, но, поместив их в загон, мы в течение недели ни разу не подумали их покормить, от голода их дикая природа возродилась, и одновременно вернулись знания. Они стали сами добывать пищу, естественно, нападая на запертых с ними в одном загоне овец и свиней. Атака баранов закончилась ничем, они пошли на собак второй раз, всё так же высоко задрав передние ноги, потом подняв головы и наставив на собак большие рога. Двигались бараны неповоротливо, однообразно, их движения повторялись, как у марионеток, и собаки легко отскочили в сторону. Бараны с трудом начали третью атаку, но силы у них уже были не те, и собаки избежали нападения без всякой спешки. После безуспешной третьей атаки боевой дух баранов решительно разложился, и собаки, зло усмехаясь, бросились на стадо овец. Они вцеплялись им в хвосты, кусали за уши, перегрызали горло. Раненые овцы жалко блеяли, нераненые беспорядочно, как мухи, толклись между собой, налетая головой на металлическое ограждение загона, сворачивая шею и падая без сознания на землю. Загрызенных овец и баранов стая мгновенно разодрала на куски и сожрала, оставив лишь несъедобные копыта, рога да клочки кожи с шерстью. Пока овцам приходилось туго, свиное стадо безостановочно дрожало. Собаки, когда овцы им приелись, стали нападать на свиней. Крупные боровы тоже пытались оказать молчаливое сопротивление – слышно было лишь вырывающееся из глоток тяжёлое дыхание, налетели на собак, словно чёрные снаряды. Собаки отпрыгнули и принялись свирепо впиваться в свиные зады и уши. С горестным хрюканьем боровы делали попытки обернуться и укусить в ответ, но стоило одному из них обернуться, на него налетали несколько собак и тут же сбивали на землю. Он оглушительно визжал, но через какое-то время визг прекращался. Его кровь заливала землю, брюхо было вспорото собаками, а некоторые уже бегали туда-сюда со свиными внутренностями в зубах…

Судя по вышеописанному, все должны понимать, что даже если бы они не искусали зад рабочему, их всё равно надо было отделить от овец и свиней. Не говоря о том, что мы потеряли бы немало отменной баранины и свинины, мы получили бы несколько десятков свирепых псов, справиться с которыми можно или ядом, или пулей. Если подходить к этому, как к забаве, то пусть бы их и свиней никогда не разделяли, но я-то, в конце концов, был не обычный мальчик, а начальник цеха, нёс на своих плечах большую ответственность и никак не мог думать только о развлечениях и вести предприятие к экономическим потерям. С помощью тридцати с лишним цзиней говядины и двухсот таблеток снотворного мы ввели эту свору взбесившихся псов в глубокий сон, а потом перетащили за ноги в только что сооружённый собачий загон. Через три дня они один за другим, покачиваясь, пришли в себя и в незнакомой обстановке некоторое время пребывали в замешательстве, не в силах сориентироваться. Затем стали с подвываниями бегать вокруг ограды. Натуру животного определяет пища, она влияет даже на его телосложение. До того, как попасть к нам, этих собак кормили рецептурными кормами, а теперь им скармливали отходы забойного цеха, и они пили кровь свиней, крупного рогатого скота и овец. Поэтому как бы тупы и слабы ни были собаки, стоило им перебраться в собачий загон, не прошло и нескольких дней, как они вернули свою дикую природу, став подобными волкам. Мы так поступили, во-первых, чтобы утилизировать отходы нашего забойного цеха и, во-вторых, чтобы вырастить настоящих хороших собак, мясо которых разительно отличается от мяса тех, кто долгое время взращивался на рецептурных кормах. Лао Лань сказал, что на пороге зима, приходит пора есть собачье мясо, и в эту пору мы должны мясом собак, полных дикой природы, пополнять творческую энергию ян, а также быть готовыми использовать мясо хороших собак, чтобы приглашать гостей и дарить им подарки во имя будущего нашего мясокомбината. Мы с сестрёнкой не однажды видели, как вечером, когда небо усыпано яркими звёздами, собаки сидят у изгороди, уставившись на созвездия, и нередко задирают головы, раскрывают пасти и издают заунывный и долгий вой. Это уже не собачий лай, а волчий вой. Если так воет одна собака, это ещё не создаёт атмосферы страха, но когда так завыли несколько десятков псов вместе, нам в тот вечер на мясокомбинате стало страшно, как в аду. Мы с сестрёнкой не робкого десятка, в тот вечер, когда ярко светила луна, потихоньку подошли к собачьему загону и через щели в ограде заглянули внутрь. Под лунным светом глаза этих псов светились зелёными огоньками, похожими на маленькие бумажные фонарики. Одни, задрав головы, заливались воем, другие, задрав заднюю ногу, мочились на изгородь, третьи носились и прыгали под лунным светом, их сильные тела разворачивались в прыжке, выписывая кривые в лунном свете, шерсть в нём поблёскивала как первосортный шёлк. Это что – свора собак? Ясное дело, стая волков. Отсюда мелькнула мысль: между людьми, едящими мясо, и теми, кто мяса не ест, должна существовать огромная разница, посмотришь на этих собак и тут же поймёшь. Когда эти псы питались рецептурным кормом, они были робкие, как овцы, и бестолковые, как свиньи, а стоило начать кормить их мясом, они тут же превратились в стаю волков. Сестрёнка словно прочитала мои мысли и прошептала мне на ухо:

– Брат, а мы с тобой тоже превратились в волков?

Я состроил ей страшную рожу и сказал:

– Да, мы стали волками, мы два маленьких волчонка.

Глядя на прыгающих в лунном свете собак, я понял, что они не тренируются, а строят несбыточные планы перепрыгнуть изгородь, чтобы под широкими небесами зажить более вольной жизнью. После того, как они наелись мяса и напились крови, знания их стали богаче и шире, они наверняка предугадывали свой конец, а именно, что с приходом зимы их промоют в цехе так, что они раздуются и шагу ступить не смогут, а глаза их глубоко западут. Потом доставят в забойный цех, оглушат палкой, затем с ещё живой сдерут шкуру, вскроют брюхо, разделают и упакуют, доставят в город, сделают продуктом, укрепляющим мужскую силу, а попав в желудки городских жителей, сделают их мужское достоинство подобным железной палке. Конечно, не такой судьбы ждали собаки. Глядя на их бесподобно прекрасные прыжки, я не мог не радоваться про себя, что наша изгородь достаточно высокая. Возведённая из однотипных металлических труб около пяти метров высотой, металлической проволоки толщиной с фасоль, она была исключительно крепкой. Когда мы только начали применять такую изгородь на трубах, я с Лао Ланем ещё не во всём был согласен, а отец настаивал на использовании таких труб. Мы с Лао Ланем уважали его мнение, что ни говори, он – директор предприятия. Действительность подтвердила правоту отца, он пожил на северо-востоке и глубоко разбирался в отношениях собак и волков. Сейчас подумаешь – незаметно страх так и берёт, ведь перепрыгни ограду эта стая ставших волками собак, хлопот не оберёшься.

Когда этот человек притащил весы и поставил рядом с собачьим загоном, неизвестно откуда появился мой отец и громко обратился к нему:

– Эй ты, с собаками, вон туда становись в очередь!

Услышав окрик отца, большой мужчина спешно взялся за коромысло, согнувшись, подлез под него, потом выпрямился и взвалил его вместе с четырьмя собаками на плечо. Да, забыл упомянуть одну деталь. Среди выращивающих собак некоторые, чтобы отличать своих от чужих, делали на них отметины: одни отстригали им кусок уха, другие вставляли кольцо в нос, а этот дядя взял да поотрубал своим собакам хвосты. Бесхвостые собаки выглядели глуповато, но вели себя очень опрятно – не какие-нибудь грязнули. Мне трудно было представить, что эти бесхвостые собаки могут одичать и превратиться в полуволков, чтобы прыгать в лунном свете. И могут ли они, не имея хвоста, прыгать ещё более красиво или это будет получаться у них неуклюже, как у козлов? Следуя за этим дядькой-продавцом и глядя на этих собак в корзинах, мы в душе исполнились жалости. Но понимали, что чувство абсолютно пустое. Прояви мы жалость к собачьей стае, нас бы просто сожрали. А если живого человека сожрут собаки, так это достойно сожаления, такая смерть легче гусиного пёрышка. В глубокой древности человеческую плоть, вполне возможно… нет, не вполне возможно, а совершенно точно пожирали дикие звери, но теперь, если сказать, что человеческую плоть пожирают дикие звери, то это значит ставить всё с ног на голову, путать, кто кого ест. Мы хотим есть их мясо, они с рождения позволяют нам есть их, следовательно, любая жалость здесь лицемерна и смешна. Но эти качающиеся в корзинах подобия собак всё же вызывали жалость, или, скажем, настрой в душе был жалостный. Во избежание подобной слабины, такого постыдного чувства я взял сестрёнку за руку и направился в сторону нашего промывочного цеха. На наших глазах продавец собак одну за другой сложил их на весы. Если бы они не поскуливали, как старуха, страдающая от зубной боли, даже в голову не пришло бы, что они живые. Мы видели, как весовщик ловко управляется с цифрами и стрелкой весов, и услышали, как он вполголоса сообщает вес. Стоявший рядом с невыразительным лицом отец сказал:

– Скинь двадцать цзиней!

– Это почему? Почему надо скинуть двадцать цзиней? – рявкнул в ответ продавец собак.

– Эти четыре пса набиты кормом по меньшей мере на пять цзиней каждый, – холодно проговорил отец. – Скинуть двадцать цзиней, и то сохранишь себе доброе имя.

Продавец горько усмехнулся:

– Ничто не ускользнёт от ваших глаз, директор Ло. Но когда ведёшь на бойню, разве не надо накормить их досыта? Всё же сам вырастил, надо хоть какие-то чувства иметь. К тому же вы хоть и такое солидное предприятие, а разве не накачиваете мясо водой из шланга?

– Когда говоришь такое, надо иметь на то основания! – недовольно сказал отец.

– Старина Ло, не надо так строго, ладно? – холодно усмехнулся собачник. – Если хочешь, чтобы люди не знали, не делай этого. Что вы впрыскиваете воду в мясо, знают все. От кого это можно утаить? – Собачник покосился на меня, глумливо бросив: – Верно я говорю? Ло Сяотун, разве не ты выдающийся директор промывочного цеха?

– Мы воду не впрыскиваем, – с полным сознанием своей правоты заявил я. – Мы мясо промываем. Знаешь, что это такое?

– Какое «промываем»?! – фыркнул собачник. – Накачиваете скотину так, что её чуть не разрывает, а ещё говорите «промываем», вот уж талантище – придумать такое гладкое слово.

– Ты меня не заводи, хочешь продавать – скидывай двадцать цзиней, не хочешь – отходи в сторону, – сердито сказал отец.

– Ло Тун, – прищурился собачник, – вот уж поистине у богатого и лицо другое! Забыл, как по всей улице окурки подбирал?

– Не зли меня, – сказал отец.

– Хорошо-хорошо, – сказал собачник. – Как говорится, когда человеку хорошо, и конь жир нагуливает, а кролика, если не везёт, и беркут закогтит, если хорошо, так всё хорошо, а пришла беда – открывай ворота. – Он поправил собак на весах и с притворной улыбочкой продолжал: – Ты что сегодня зелёную шапку не надел? Забыл, что ли?

Отец побагровел и потерял дар речи.

Я только собрался задействовать свою внутреннюю культуру на дискуссию с собачником, как до меня донёсся крик со стороны «промывочного» цеха. Подняв глаза, я увидел недавнего подозрительного продавца овцы, который мчался по дорожке к главным воротам, а за ним – с десяток рабочих. Продавец бежал, то и дело оборачиваясь, а преследователи гнались за ним с криками:

– Лови его! Лови!

Мысли завертелись, и с губ слетело одно слово:

– Журналист!

Бросив взгляд на отца – его лицо побледнело, – я, держа за руку сестрёнку, бросился к главным воротам. Я был возбуждён и взволнован, будто унылым зимним днём заметил охотничьих собак, преследующих дикого кролика. Сестрёнка бежала недостаточно быстро и мешала мне разогнаться. Я отпустил её руку и помчался, срезая угол, так, что аж ветер свистел в ушах. Сзади доносились гомон голосов, а также собачий лай, блеяние овец, хрюканье свиней, мычание коров. Тот человек споткнулся о камень на дороге и полетел на землю, как пёс бросается за дерьмом. По инерции его тело проскользило вперёд на целый метр. Набитая холщовая сумка для книг тоже отлетела довольно далеко. Я услышал, как он издал странный звук – квакнул, будто лягушка, придавленная каменной плитой. Было ясно, что упал он больно, и в душе зародилось сочувствие к нему. Дорожки у нас на предприятии выложены смесью битого кирпича, щебня и шлака, и падать на них не мягко. Я полагал, что лицо этого человека в крови, губы, наверное, тоже разбиты, в худшем случае зубы могли вылететь. Кости тоже мог переломать. Но он, тем не менее, быстро встал на ноги, шатаясь, нащупал сумку, поднял её и уже собирался было бежать дальше, но так и не побежал. Потому что увидел, как и я, что дорогу ему заступили высоченный Лао Лань и моя сурово-торжественная мать, они были уже в нескольких метрах от него, подобно двум боевым товарищам или действующим вместе воину и воительнице, которые часто появляются в телевизионных сериалах. Подоспели и его преследователи.

Лицом к лицу с ним стояли Лао Лань с матерью, с другой стороны – я с отцом, вокруг обступали нагнавшие его, но Лао Лань, махнув рукой, прогнал их, и они с таинственным видом разошлись. Злосчастный журналистишка, оказавшийся в центре образованного нами квадрата, крутился как юла. Думаю, он намеревался прорваться через наше тонкое кольцо и убежать, но у нас появилось подкрепление в лице моей сестрёнки Цзяоцзяо. Хрупкая тельцем, она сжимала ручонкой острый нож. Может, он думал, что прорвётся через мою мать, но, глянув на неё, повесил голову. Лицо у матери пунцовое, взгляд туманный, будто ей всё совершенно безразлично, но именно это выражение заставило журналиста опустить голову. Я заметил, что настроение отца сразу испортилось. Он уже не обращал внимания на журналиста и не вернулся туда, где принимали скот, а направился в северо-восточный угол предприятия, где из сосновых досок был сооружён помост перевоплощения. Соорудить его было идеей матери. По её словам, мы забили столько голов скота, многие из которых сделали столько всего для людей, что для этих безвинно погибших душ, чтобы они смогли рано или поздно обрести свободу, необходимо построить высокий помост и в определённое время проводить моления. Я думал, что такой вышедший из мясников человек, как Лао Лань, не может быть суеверным, и не ожидал, что он окажет предложению матери всемерную поддержку. На этом помосте мы уже проводили моление: пригласили буддийского монаха почитать на нём сутры, маленькие монахи возжигали перед помостом благовония, жгли бумагу, запускали хлопушки. Этот мудрейший был праведник с румянцем во всю щёку и звучным голосом. Слушать, как он искусно читает сутры, было одно наслаждение.

– Этот мудрейший, – сказала мать, – похож на Сюаньцзана из телесериала «Путешествие на Запад».

– Тоже хочешь поесть мяса монаха Тана? – сказал Лао Лань.

Мать пнула его по ноге и вполголоса выругалась:

– Ты что, за злого духа меня почитаешь?

С тех пор, как соорудили этот почти десятиметровый помост, от которого исходил аромат сосны, отец часто в одиночку забирался на него. Бывало, сидел там, не двигаясь, несколько часов подряд, даже есть не спускался. Я иногда спрашивал:

– Пап, ты что там наверху делаешь?

– Ничего не делаю, – тупо отвечал он.

А сестрёнка сказала:

– Пап, я знаю, что ты там наверху делаешь.

Отец мрачно погладил её по голове и ничего не сказал. Иногда на помост забирались и мы с сестрёнкой, кружили по нему среди замечательного соснового аромата и смотрели по сторонам. Вдалеке была видна деревня, поближе – река и её далёкие протоки, похожие на дымку кусты по берегам, а ещё не возделанные земли, пар, извивающийся над линией горизонта, – всё это вызывало в душе чувство пустоты. Сестрёнка сказала:

– Брат, я знаю, папа на помосте думает.

– О чём? – спросил я.

Сестрёнка вздохнула, как старушка:

– Он думает о дунбэйских лесах.

Я посмотрел в её влажные глаза и понял, что она недоговаривает. Я ведь слышал, как отец с матерью ссорились на эту тему. Мать сердито говорила:

– Я-то, что называется, плотник с колодкой на шее: сам заварил, сам и расхлёбывай.

– Не надо душевными качествами благородного человека мерить душу простолюдина, – отвечал отец.

– Завтра же скажу Лао Ланю, чтобы разобрал этот помост, – сказала мать. Отец вытянутым пальцем указал матери в лицо и проскрежетал:

– О нём лучше даже не упоминай!

Мать возмутилась:

– Почему это нельзя упоминать о нём? В чём он перед тобой виноват?

– Он много в чём передо мной виноват, – сказал отец.

– Давай выкладывай всё, очень хочется послушать, чем это он перед тобой виноват! – сказала мать.

– Неужели ты ещё не знаешь?

Мать вдруг покраснела и зло проговорила:

– Когда гадишь, не надо о людей дерьмо вытирать!

– Дыма без огня не бывает, – бросил отец.

– Я в чужие дела не лезу, – сказала мать, – и не боюсь, что злой дух постучит в дверь!

– Он сильнее меня, – сказал отец, – и их предки сильнее моих. Хочешь следовать за ним, буду вам помогать, но ты лучше всего покончи уже со мной, а потом иди к нему.

Отец ушёл, не оглядываясь, мать швырнула на землю чашку и зло выругалась:

– Ты, Ло Тун, если и дальше будешь так наседать на меня, то шутки в сторону, я тебе устрою!

Ладно, мудрейший, не буду больше говорить об этом, на душе нет покоя. Сейчас доскажу, как мы разбирались с журналистом.

Отец забрался на помост и закурил, мать прошла в свой рабочий кабинет. Мы с Лао Ланем и сестрёнкой отвели журналиста в мой офис в промывочном цехе. Это уголок цеха, обитый досками и превращённый в примитивный домик. Через щели между досками было видно всё, что делается в цехе. Мы объяснили журналисту, как производится промывка, а потом добавили, что, если он хочет, мы можем промыть его мясо, отправить в забойный цех и потом смешать на продажу с верблюжатиной или собачатиной. На лбу у него выступили большие, с соевый боб, капли пота. Мы заметили также, что у него мокрые штаны. Сестрёнка сказала:

– Такой большой, а в штаны писает, куда это годится!

Затем мы сказали ему, что если он не желает промывания и забоя, мы можем принять его по совместительству к нам на комбинат начальником отдела пропаганды с ежемесячным окладом в тысячу юаней, а если он опубликует в газете статью, пропагандирующую наш комбинат, то всякий раз, вне зависимости от размера статьи, будет получать премию две тысячи юаней. Этот журналист стал нашим человеком, на самом деле написал для нас большую статью, которая заняла почти всю газету. У нас слово с делом не расходится – мы вручили ему две тысячи юаней, пригласили поесть и попить вдоволь и дали с собой сто цзиней собачьего мяса.

Следующей партией журналистов были два телевизионщика, Пань Сунь и его помощник, наряженные приезжими продавцами скота, они имели при себе мини-видеокамеры и прошлись по всем цехам. Мы сладили с ними тем же образом, и они стали нашими консультантами.

Пока мы с Лао Ланем разбирались с журналистом, отец торчал на помосте. Я знал, что каждые десять минут оттуда слетает окурок. Отец погрузился в глубокую печаль. Эх, папа, жалко тебя.

– Если Шэнь Яояо не умерла, я всё равно что мёртвая; если Шэнь Яояо умерла, я жива. – Вчерашняя кинозвезда Хуан Фэйюнь сидела диване напротив Старшóго Ланя и всхлипывала. – Ничего не поделаешь, я люблю тебя. Если она жива, я притворяюсь мёртвой; если она мертва, я буду жить. Этот ребёнок плоть от плоти твоей, тебе следует взять меня в жёны.

Старшóй Лань холодно бросил:

– Сколько ты хочешь денег?

– Ты, подлец, считаешь, что я пришла денег просить? – рассердилась Хуан Фэйюнь.

– А если не за деньгами, зачем чужого ребёнка сажать мне на шею? Тебе следует помнить, – продолжал Старшóй Лань, – что со времени твоего замужества я тебя и пальцем не тронул, а если мне не изменяет память, ваше богатство появилось на третий год после замужества. Не могла же ты носить ребёнка в животе три года.

– Я знала, что ты можешь сказать такое, – сказала Хуан Фэйюнь, – но не надо забывать, что твоя сперма есть в хранилище спермы известных людей.

Зажигалкой в форме пистолета Старшóй Лань прикурил сигару и, возведя глаза к потолку, проговорил:

– Даже если такое было и я попался на удочку этих типов, они сказали, что у меня превосходные гены. Они тобой подосланы, что ли? Ты, видать, постаралась – раз уж так, ребёнок мог появиться, я пригласил лучшего домашнего учителя, лучших нянек, чтобы обучать его, заботиться о нём, чтобы он стал человеком больших способностей, а ты, не мудрствуя лукаво, стала женой коммерсанта.

– Нет, – отрезала Хуан Фэйюнь.

– Почему же? Почему ты не захотела выйти за меня?

Хуан Фэйюнь залилась слезами:

– Я знаю, что это бессмысленно, знаю, что ты – отъявленный хулиган, настоящий бес, что ты на всём умеешь сорвать банк – на законном и незаконном, знаю, что, выйдя замуж за такого человека, как ты, не умрёшь хорошей смертью, но я всё равно хочу замуж за тебя, каждую минуту думаю об этом, меня влечёт твой путь порока.

Старшóй Лань усмехнулся:

– Я однажды был женат, одному человеку уж навредил. Зачем тебе становиться вторым? Скажу тебе честно, я вообще не человек, я – жеребец, племенной жеребец, а племенной жеребец принадлежит всем кобылицам, он не может принадлежать одной. Когда племенной осеменит кобылицу, она должна тут же удалиться. Так что я не человек, ты тоже не хочешь становиться человеком, хочешь стать кобылицей, тебе и в голову не должна приходить такая вздорная мысль, как выйти за меня замуж.

Убитая горем Хуан Фэйюнь стала бить себя в грудь кулаками.

– Я – кобылица, кобылица, ко мне каждую ночь во сне приходит на случку племенной жеребец, который всё внутри раскурочивает… – причитала она, разрывая при этом одежду на груди и с треском разодрав дорогую юбку. Её руки беспрестанно добивались в этом деле успеха: раз-два, и клочки юбки слетели на пол, потом она сорвала бюстгальтер, трусики, в конце концов осталась обнажённой и принялась бегать по гостиной, крича: – Я - кобылица… Я – кобылица…

Крики за воротами храма разбудили меня, но безумные вопли Хуан Фэйюнь ещё звучали в ушах. Я тайком глянул на мудрейшего, мучительное выражение на его лице быстро сменилось безмятежностью. Я хотел было продолжить своё повествование, но услышал шум во дворе. Поднял голову, выглянул, а там на обочине остановился большой грузовик, гружённый пиломатериалами: тут и толстые доски, и крупный кругляк, а на высокой груде дерева – рабочие. Они принялись с грохотом сбрасывать всё это с машины. Раздался звонкий голосок мальчика, которого чуть не задело сброшенным с машины кругляком:

– Дяденьки, вы зачем этот лес сгружаете?

Один из грузчиков, детина в плетёной шляпе, отозвался:

– Быстро вали отсюда, пацан, а то зашибём, некому будет по сыночку плакать.

Мальчик спросил:

– Что же вы всё-таки делать будете?

С машины кто-то сказал:

– Быстро беги домой, скажи мамке, что сегодня вечером здесь будут пьесу играть.

– A-а, так вы собираетесь сцену строить, – обрадовался мальчик. – И что за пьеса?

Тут сверху соскользнула широченная сосновая доска, и с машины раздался испуганный крик:

– А ну катись отсюда, пацан!

Мальчик упрямо стоял на своём:

– Вы же не говорите, какую пьесу исполнять будут – как же я уйду?

– Хорошо, – сдались на машине, – сообщаю тебе, сегодня вечером будут исполнять «Записки о том, как мясной мальчик становится бессмертным», теперь сделай так, чтобы тебя здесь не было.

– Конечно, – откликнулся мальчик, – вы мне сказали, и теперь я исчезну.

– Вот ведь чудак парень, – сказали на машине.

И вниз быстро скатилось толстое бревно. Мальчонка отпрыгнул в сторону, бревно, словно живое существо, покатилось вслед за ним и у входа в храм остановилось. Брёвна и доски распространяли вокруг свежий аромат, словно несли весть из леса, которым когда-то были. Вдыхая свежий запах сосны, я вспомнил помост, сооружённый лет десять назад на мясокомбинате, и душу наполнили печальные воспоминания о прошлом. Бедняга отец сделал помост курилкой, где размышлял в одиночестве, тупо просиживая там каждый день большую часть времени, а делами предприятия почти не занимался.

Вечером, за месяц до кончины жены Лао Ланя, мудрейший, отец и мать – он наверху, она внизу – развернули на помосте следующий диалог.

Мать:

– Спускайся.

Отец (бросая непотушенный окурок):

– Не могу.

Мать:

– Если кишка не тонка, то и торчи там до самой смерти и не спускайся никогда.

Отец:

– Могу так и сделать.

Мать:

– Ну и сукин же ты сын будешь, если спустишься.

Отец:

– Не спущусь.

Хотя Лао Лань строго запретил распространяться об этом, слухи о том, что отец поклялся никогда не спускаться с помоста, понемногу расползлись по всему предприятию. Мать в то время была страшно перепугана – то в сердцах чашки расколотит, то слёзы льёт перед зеркалом. Мы с сестрёнкой по этому делу ничуть не переживали, даже (ну, просто совестно, мудрейший) находили в этом и нечто забавное, и отчасти предмет гордости. Наш папа, наконец-то, начал проявлять свой независимый стиль поведения.

Отец поклялся не слезать с помоста, но про то, что и есть не будет, не упоминал. Так что еду три раза в день носили ему мы с сестрёнкой. Было несколько странное ощущение, когда мы принесли еду в первый раз, но потом мы быстро привыкли. Отец восседал на помосте очень удобно и с невозмутимым лицом равнодушно приветствовал нас. Нам очень хотелось поесть на помосте вместе с ним, однако он всегда очень вежливо, но настойчиво прогонял нас. Чтобы он поел, пока не остыло, мы нехотя спускались с помоста. Каждый раз принося еду, мы забирали посуду с прошлого раза. Все плошки и чашки были чистые, и их почти не нужно было мыть. Я догадался, что отец вылизывал посуду языком. Я невольно представил себе, как отец делает это, высунув язык. Там у него наверху времени много, вот он и вылизывал посуду, а это тоже, считай, работа.

Чтобы решить вопрос с продуктами его жизнедеятельности, мы принесли отцу два резиновых ведра. Так что, помимо доставки ему еды, мы взяли на себя и удаление его испражнений. Когда мы с сестрёнкой с трудом волокли на помост эти поганые вёдра, отец всё время смотрел вниз, и по лицу было видно, как ему ужасно не по себе. Он предложил мне добыть верёвку, привязать к ней железный крюк, и таким образом стало бы возможным спускать вниз вёдра с нечистотами, поднимать наверх корзинки с едой и избавить нас от труда забираться и спускаться. Когда я упомянул об этой задумке отца Лао Ланю, тот расхохотался. А отсмеявшись, сказал:

– Это дело в основном касается вашей семьи, поговори с матерью.

Мать была категорически против предложения отца. Похоже, она уже привыкла, что её муж торчит на помосте, целыми днями активно работала, посуду больше не била, говорила и смеялась с Лао Ланем и однажды сказала мне:

– Сяотун, понесёшь еду, не забудь передать отцу блок сигарет.

Хоть мать и против, если мы добываем верёвку, всё пойдёт легче. Если не добываем – значит, не хотим. Трижды в день забираться на помост, видеть необычного отца, переброситься с необычным отцом парой простых слов – для нас с сестрёнкой это была огромная радость.

Рано утром за двадцать один день до кончины жены Лао Ланя, когда мы с сестрёнкой принесли завтрак, отец посмотрел на нас и глубоко вздохнул:

– Дети, никудышный у вас папка.

– Какой же ты никудышный, – возразил я. – Ты уже продержался семь дней, а это непросто. Многие говорят, что ты святой, что на помосте станешь даосским бессмертным.

Отец с горькой усмешкой покачал головой. Несмотря на хорошую пищу, которую мы приносили каждый день (аппетит у него тоже был неплохой, и свидетельством тому были вылизанные до блеска плошки), за эти семь дней отец явно похудел. Отросшая борода торчала во все стороны, как иголки у ежа, глаза подёрнулись кровяными жилками, в уголках скопился гной, от него неприятно пахло. В носу у меня засвербило, вот-вот брызнут слёзы. Я очень осуждал себя за невнимательность:

– Пап, мы сейчас принесём тебе бритву и тазик умыться.

– Пап, мы принесём тебе одеяло и подушку, – добавила сестрёнка.

Отец, который сидел, опершись спиной о деревянный столб и глядя в просторы полей за стеной, грустно проговорил:

– Сяотун, Цзяоцзяо, спуститесь, разведите костёр и предайте папку огню.

– Папа, вы об этом даже не думайте! – хором заявили мы с сестрёнкой. – Если вас не будет, наша жизнь потеряет всякий смысл. Вам нужно обязательно держаться, держаться до последнего, тогда и победим!

Мы положили корзинку с едой, подняли поганое ведро и собрались спускаться, когда отец потёр большой рукой лицо и встал:

– Не нужно.

Он поднял ведро, раскачал его, а потом отпустил. Ведро улетело за стену.

Поведение отца испугало меня, я чувствовал, что сейчас случится что-то нехорошее, бросился к нему в ноги и с плачем обхватил одну:

– Пап, не прыгай, разобьёшься!

Сестрёнка тоже обхватила другую ногу и заплакала:

– Пап, я не хочу, чтобы ты умер!

Отец погладил нас по головам, задрал лицо вверх и долго не опускал. Глаза его наполнились слезами, и он проговорил:

– Дети мои, что вы придумали? Как папа может спрыгнуть? У такого, как ваш папа, духу не хватит.

Вслед за нами отец спустился с помоста и направился в контору. Встречавшиеся по дороге провожали нас удивлёнными взглядами.

– Что уставились?! – выругался я. – Попробуйте забраться на помост, если можете. Отец просидел там семь дней, если просидите восемь, тогда и будете иметь право обсуждать отца, а иначе закройте свои поганые рты.

Обруганные мной уныло сбежали. Довольный, я посмотрел на отца:

– Ничего, пап, ты у нас лучший.

Отец побледнел и ничего не сказал.

Вслед за нами отец вошёл в контору. Лао Лань и мать отнеслись к нашему появлению спокойно, никакой необычной реакции не последовало, словно мы не спустились с помоста, а вернулись из цеха или из туалета.

– Старина Ло, – обратился к отцу Лао Лань, – хорошие новости: богатые супермаркеты наконец вернули просроченные платежи. Теперь мы с ними больше работать не будем, раз не сдерживают обещания.

Лицо отца было пепельно-бледным.

– Лао Лань, я увольняюсь, больше не стану работать директором предприятия.

– Почему? – удивился Лао Лань. – Почему хочешь уволиться?

Отец опустился на табуретку, долго сидел, понурив голову, а потом выдохнул:

– Не справился я.

– Ну что за ребячество, почтенный старший брат? – сказал Лао Лань. – В чём я могу тебя обвинить?

– Не обращай на него внимания, Лао Лань, – презрительно бросила мать, – этот человек всегда собой недоволен.

Отец было вспыхнул, но покачал головой и промолчал.

Лао Лань бросил отцу цветастую газету и глуховатым голосом проговорил:

– Вот, Ло Тун, взгляни, тот самый мой третий дядюшка бросил всё своё несметное имущество, а также множество любимых женщин, в монастыре Юньмэньсы постригся в монахи и удалился от мира…

Отец молча перелистывал газету.

– Этот мой третий дядюшка – человек выдающийся, чудак, – голосом, исполненным переживаний, продолжал Лао Лань. – Раньше я думал, что хорошо знаю его, но лишь теперь понял, что я – человек заурядный, неспособный понять его. По сути дела, старина Ло, человеческая жизнь так коротка, что любые женщины, богатство, слава, положение – всё это несущественно, с рождением не получишь, со смертью с собой не захватишь. Мой третий дядюшка, считай, это полностью постиг…

– Ты тоже скоро постигнешь, – язвительно вставила мать.

– Мой папа провёл на помосте семь дней и тоже постиг. – Это был пронзительный голосок сестрёнки.

Лао Лань и мать с удивлением посмотрели на неё. Через какое-то время мать велела мне:

– Сяотун, бери сестру и отправляйтесь куда-нибудь подальше, поиграйте, взрослые разговаривают, а вы ничего не понимаете.

– Я понимаю, – сказала сестрёнка.

– Вон пошли! – яростно хлопнул по столу отец.

Голова всклокоченная, лицо грязное, от тела несёт какой-то кислятиной. Ничего странного, что мужчина не в своей тарелке – всё же провёл семь дней в думах на помосте. Я взял сестрёнку за руку, и мы выскочили за дверь.

Мудрейший, вы ещё слушаете, что я говорю?

Погребальный зал жены Лао Ланя устроили в главном зале дома его семьи. На квадратном столике чёрного цвета установлена с виду очень тяжёлая пурпурная урна с прахом. Позади урны на стене – чёрно-белая фотография покойной в рамке из-под зеркала. Голова на фотографии больше настоящей головы жены Лао Ланя. Я смотрел на это лицо, на котором застыла горькая усмешка, и вспоминал, как по-доброму она относилась к нам с сестрёнкой, когда мы столовались у неё в доме, и в то же время недоумевал: как сделали такую большую фотографию? Репортёр, ставший моим собственным корреспондентом, вытягивал длинную шею и снимал в помещении и на улице. Он то изгибался всем телом, то вставал на колени, старался изо всех сил, даже белая рубашка с круглым воротником и напечатанным на груди названием газеты промокла от пота и прилипла к спине. После работы с нами он явно поправился, на плотно натянутой коже лица добавившиеся желваки вспухали изнутри, и щёки стали похожи на два надувшихся кожаных шарика. Воспользовавшись промежутком, когда он менял плёнку, я подошёл к нему и негромко спросил:

– Слышь ты, лошадь дохлая, почему эта фотография такая большая?

Он перестал что-то делать руками и с презрением профессионала по отношению к любителю ответил:

– Так увеличил. Если хочешь, могу сделать твою фотографию размером больше верблюда.

– Но у меня нет фотографии.

Он взял фотоаппарат, направил на меня, щёлкнул и сказал:

– Теперь есть. Через пару дней пришлю вам увеличенную фотографию, директор Ло.

Сзади подбежала сестрёнка с криком:

– Я тоже хочу!

Репортёр направил объектив на неё и щёлкнул:

– Хорошо.

– Я хочу вместе с братом, – добавила она.

Репортёр направил объектив на нас двоих и щёлкнул:

– Готово.

Обрадованные, мы собирались ещё о чём-нибудь поговорить с ним, но он уже повернулся, чтобы снимать дальше. Ворота дома Лао Ланя широко распахнулись, и вошёл какой-то человек. Он был в мятом сером европейском костюме, белой рубашке с почерневшим воротником и галстуком из нитки розового искусственного жемчуга. Чёрные брюки со штанинами, подвёрнутыми одна выше, другая ниже, из-под которых выглядывали пурпурные носки, ярко-красные кожаные туфли, обляпанные коричневой грязью. Он носил прозвище @«Сы Да» – «Четыре Больших»: большой рот, большие глаза, большой нос, большие зубы. На самом деле уши у него тоже были большие, и правильнее было назвать его «У Да» – «Пять Больших». На его поясе был закреплён пейджер; в то время мы называли пейджер «электрическим сверчком», мобильные телефоны ещё были редкостью – на сто ли вокруг мобильник был лишь у Лао Ланя. Большой как кирпич, носить его помогал Хуан Бяо. Поговоришь иногда по телефону, без всяких проводов – очень стильно. В то время пользоваться пейджером было тоже очень престижно, не говоря уже о мобильнике. Четыре Больших, шурин поселкового головы, был также самым известным в наших краях подрядчиком по строительству. В нашем городке он брался за любую стройку – от ремонта дорог до строительства общественных туалетов. Перед простыми людьми он подчёркивал своё превосходство, а вот перед Лао Ланем не смел и перед матерью тоже. Он стоял перед матерью с кожаным портфелем под мышкой, кивал и кланялся:

– Управляющая Ян…

Мать в то время уже была управляющей делами и помощником президента генеральной компании Хуачан, а по совместительству главным бухгалтером мясокомбината. В тот день на ней было чёрное платье с белым бумажным цветком на груди, ожерелье из белоснежного жемчуга на шее, никакой косметики, выражение лица торжественное и благоговейное, взгляд острый – ну просто большой иероглиф в стиле кайшу: строгая траурная речь, величественная сосна.

– Ты сюда зачем явился? – спросила она. – Чтобы вести людей могилу устраивать?

– Рабочие как раз там земляными работами занимаются.

– Тебе и следует там быть, чтобы проследить.

– Я всё время там и слежу, – сказал Четыре Больших. – Это же для президента Ланя – кто посмеет делать кое-как? Только вот…

– «Только вот» – что?

Четыре Больших вытащил из кармана небольшой блокнот и стал листать:

– Управляющая Ян, земляные работы скоро будут завершены, на следующий шаг – постройку склепа – требуются три тонны извести, пять тысяч синих кирпичей, две тонны цемента, пять тонн песка, два кубометра древесины и ещё некоторые другие материалы… Не выделите немного денег вперёд, управляющая Ян?

– Так тебе ещё мало полученного от нашей компании? – нахмурилась мать. – Сколько ещё можно вкладывать в строительство склепа? Ещё хватает наглости рот раскрывать. Сначала аванс, потом окончательный расчёт.

– Откуда у меня аванс? – жалостно пролепетал Четыре Больших. – Как только затраты на строительство будут подсчитаны, я заплачу рабочим. А сам всё равно что божество денег: через мои руки эти деньги только проходят, и ни фэня в них не остаётся. Сначала дайте немного денег, иначе и работы не будет.

– Некрасиво ты себя ведёшь, парень, – сказала мать и направилась в восточную пристройку. Четыре Больших хвостиком поплёлся за ней.

Отец с безучастным выражением лица сидел за одним из столов, на котором лежала большая бухгалтерская книга, сброшюрованная из листов сюаньчэнской бумаги,[73] рядом стояла латунная тушечница, на её крышку опиралась кисть. То и дело кто-то входил и подносил кто сколько денег и стопку или две жёлтой бумаги.[74] Получив деньги и бумагу, отец делал пометку в книге. За отцом стоял невысокий столик, рядом на корточках примостился Сяо Хань из станции по контролю мясопродуктов, который шаблоном с вырезанным на нём изображением медной монеты с квадратным отверстием колотил по жёлтой бумаге, оставляя на ней отпечаток монеты. Это и были ритуальные деньги, которые можно сжигать. Кое-кто приносил ритуальные деньги, сделанные из бумаги в форме банкнот, пачка за пачкой, с напечатанными на них словами «Банк Преисподней» и вымышленным портретом владыки загробного мира. Номиналы этих денег очень большие, в основном по сто миллионов. Вытащив одну с номиналом в миллиард, Сяо Хань с горестным вздохом произнёс:

– Вот печатают же деньги с таким большим номиналом, разве их разменяешь в инфляцию?

Старик Ма Куй из деревни, который принёс две кипы жёлтой бумаги и сто юаней денег, покачал головой:

– Эти штуки не годятся, деньгами в загробном мире могут стать лишь те, что выдавлены на жёлтой бумаге и сожжены.

– А ты откуда знаешь, что не годятся? – спросил Сяо Хань. – Был там и сам видел?

– Моя старуха сон рассказала: говорит, такие деньги, когда туда попадают, считаются фальшивыми, – сказал Ма Куй и продолжал, пнув их ногой: – Вам нужно сказать президенту Ланю, что эти штуки надо собрать и выбросить, иначе прибудешь туда с полными карманами – так полиция и арестует как фальшивомонетчика.

– Там разве есть полиция? – удивился Сяо Хань.

– А как же! Что здесь есть, то и там имеется, – уверенно заявил Ма Куй.

– Здесь есть мясокомбинат, а там есть? Здесь есть ты, там тоже, что ли?

– Хорош, парень, со мной препираться, не веришь – сходи посмотри, – сказал Ма Куй.

– Мне сходить – раз плюнуть, – хмыкнул Сяо Хань, – да вот смогу ли вернуться? Ты, старик, на смерть меня посылаешь!

Войдя в зал, мать кивнула Ма Кую и язвительно бросила Сяо Ханю:

– Хочешь отправиться туда на повышение, чтобы стать старшим карантинным инспектором Ханем? – И не дожидаясь его ответа, взяла телефонную трубку: – Финансовый отдел? Сяо Ци, это Ян Юйчжэнь, через какое-то время у вас будет Четыре Больших, выдайте ему авансом пять тысяч юаней, да, и не забудьте получить расписку с отпечатком пальца.

– Управляющая Ян, дали бы тысяч десять, разве пяти хватит? – нахально заныл Четыре Больших.

– Тебе, Четыре Больших, дай палец, ты и руку откусишь! – задыхаясь от возмущения, выпалила мать.

– Какое там руку откусишь! Пяти тысяч правда недостаточно, – сказал Четыре Больших, доставая блокнот. – Смотрите: кирпича нужно три тысячи штук, извести две тысячи, пиломатериалов пять тысяч…

– Пять тысяч, и всё, – сказала мать.

Четыре Больших опустился задом на порожек:

– Так у меня никаких работ не выйдет…

– Сам владыка Ло-ван испугается, встретив такого пса паршивого.

Мать взяла трубку:

– Ладно, дайте ему восемь тысяч.

– Управляющая Ян, считать вы просто горазды, – сказал Четыре Больших. – Ну а для круглого счёта? К тому же это деньги не вашей семьи.

– Как раз потому, что деньги не моей семьи, дать десять тысяч и не могу, – сказала мать.

– Выбрав вас, Лао Лань не прогадал, – сказал Четыре Больших.

– Катись отсюда! – сказала мать. – Надоел, сил нет.

Четыре Больших поднялся с порожка и отвесил матери поклон:

– Вы, управляющая Ян, ближе мне отца с матерью!

– Деньги тебе ближе отца с матерью, – сказала мать. – Можешь халтурить и воровать материалы на строительстве дорог и возведении домов, но если будешь заниматься этим при устройстве могилы, тебя ждёт возмездие, Четыре Больших!

– Не волнуйтесь, управляющая Ян, – изворотливо ввернул Четыре Больших. – Непременно постараюсь тратить меньше денег и больше делать работы, даже делать дело, не тратя денег, и возведу могилу, какой и атомная бомба не страшна.

– Из собачьей пасти бивни не появятся! – потеряв терпение, бросила мать. – Ты ведь ещё денег не получил. – Она положила руку на телефон. – Неужто твой заяц прежде телефонной связи поспевает?

– Чтоб я сдох, мой рот повонючее нужника. – Четыре Больших делано разогнал, как веером, вонь изо рта. – Управляющая Ян, тётушка Лань… Нет, что я говорю – тётушка Ло, любезная тётушка, я же сзади газы вашего коня разгоняю.[75] Ниже меня никого и нет, но усердно…

– Катись отсюда! – Мать схватила пачку «адских» денег и запустила в него.

Разлетевшись в воздухе, банкноты медленно опустились на пол.

Четыре Больших скорчил гримасу в сторону зала, повернулся и пустился бегом прочь, не разбирая дороги, и столкнулся со входившей в ворота женой Хуан Бяо. Покраснев, та выругалась:

– Четыре Больших, не за траурной шапкой спешишь? Не спеши, она у тебя на голове.

Четыре Больших потрогал голову:

– Извини, тётушка Лань, то есть что я говорю… тётушка Хуан, ты только посмотри на мой рот – плету, что попало. – Он прикрыл рот, вытянул шею, почти коснувшись лица жены Хуан Бяо, и тихо проговорил: – Я тебе титьки не придавил?

– Мать твою, Четыре Больших! – Она пнула его ногой и помахала рукой у себя перед лицом: – Ты что, дерьма нажрался? Ну и вонища!

– Таким, как я, – униженно пролепетал Четыре Больших, – даже дерьма тёплого урвать не удаётся.

Женщина занесла было ногу для ещё одного пинка, но Четыре Больших поспешно отпрянул, прижавшись к створке ворот.

Онемев, все в растерянности смотрели на молодую женщину. В куртке из узелкового батика с белыми цветочками на голубом фоне, широких шароварах до земли из того же материала и расшитых цветами туфлях с синим верхом и чёрным низом – её внешний вид отчасти напоминал учащуюся школы западного образца, отчасти – кормилицу из семьи крупного помещика. Отливающие блеском волосы свободно завязаны на затылке узлом, чёрные, будто лаковые, брови, живые глаза, ладный носик головкой чеснока, маленький чувственный ротик за полными губами, при улыбке у левого уголка рта появляется ямочка. Груди большие, подрагивающие, как два живых зайчонка. Я уже рассказывал, мудрейший, что она была в услужении в семье Лао Ланя, прислуживала его жене и дочери. Став на мясокомбинате начальником, я уже не ходил к ним в дом столоваться, поэтому давно не видел её. Мне вдруг показалось, что эта женщина очень распущенная, и причиной этого ощущения было то, что при взгляде на неё моя писюлька подросла немного, а считать, что это не так, никуда не годится. На самом деле я испытываю отвращение к распущенным женщинам, и всё же мне хочется смотреть на них, поэтому я чувствую вину, решаю не смотреть на неё, но глаза сами возвращаются к её телу. Она заметила мой взгляд и, сжав губы, улыбнулась возмутительно распущенным образом. И сказала матери:

– Управляющая Ян, президент Лань спрашивает тебя.

Мать глянула на отца, и её взгляд был несколько странным.

Склонив голову, отец кистью черта за чертой выписывал иероглифы в большой книге.

Мать вышла вслед за женой Хуан Бяо. Та виляла задом туда-сюда. Вот ведь тварь распутная, от неё всё в душе смешалось, на лице прыщи высыпали, расстрелял бы.

Впившись взглядом в её задницу, Сяо Хань вздохнул:

– Вот уж взаправду доброму молодцу хорошей жены не видать, как говорится, жаба женится на каракатице.

Ма Куй, который, сидя на корточках, покуривал сигарету для гостей, сказал:

– Только Хуан Бяо – одна вывеска, эта женщина ещё не знает, чья она жена!

Тут встряла сестрёнка:

– Вы о ком говорите?

Отец вдруг хлопнул кистью о стол так, что из латунной тушечницы выплеснулась жидкость.

– Пап, ты чего рассердился? – спросила сестрёнка.

– А ну замолкли все у меня! – сказал отец.

Ма Куй покачал головой:

– Брат Ло Тун, ты чего так взъярился?

– Катись-ка ты, мать твою, – сказал Сяо Хань, – пристроился тут к бесплатному куреву, да? Думаешь накуриться на все свои сто юаней?

Ма Куй достал из шкатулки ещё пару сигарет, одну прикурил, другую засунул за ухо, встал и пошёл к выходу, бормоча при этом:

– Если говорить о том, какой я важный родственник президенту Ланю, невестка в семье его третьего дядюшки – родная племянница третьего дяди мужа моей дочери.

– Сяотун, бери сестрёнку и возвращайтесь домой, – велел мне отец, – не надо здесь мешаться.

– Тут интересно, не пойду я, – заявила сестрёнка.

– Сяотун, уведи её! – строго повторил отец.

На его лице появилось суровое выражение, какого я не видел со времени его возвращения, в душу закрался страх, и я, взяв сестрёнку за руку, собрался вести её домой. Она идти не хотела, вырывалась и громко протестовала. Отец поднял ладонь, собираясь шлёпнуть её, но тут, строгая и торжественная, вошла мать. Ладонь отца опустилась. Мать сказала:

– Старина Ло, мы тут с президентом Ланем посоветовались и думаем разрешить Сяотуну одеться сыном в трауре вместе с Тяньгуа стоять у гроба и разбить глиняный таз.[76]

Отец с потерянным лицом закурил, делая затяжку за затяжкой, и из-за целого облака дыма его лицо казалось ещё более потерянным. Прошло немало времени, прежде чем он вымолвил:

– И ты согласна?

– Думаю, ничего такого в этом нет, – немного смутилась мать. – По словам жены Хуан Бяо, когда Сяотун с Цзяоцзяо столовались здесь, тётушка говорила, что хотела бы признать Сяотуна сыном. А Лао Лань сказал, что она всю жизнь хотела иметь сына, это было её заветным желанием. – Мать повернулась ко мне. – Сяотун, говорила такое тётушка?

– Я точно не помню…

– Цзяоцзяо, тётушка говорила, что хочет признать твоего брата сыном? – обратилась мать к сестрёнке.

– Говорила, – уверенно заявила сестрёнка.

Отец рассерженно отвесил ей оплеуху:

– Во всё-то ты встрянешь, вот ведь безобразную привычку взяла!

Цзяоцзяо разревелась.

Стоило ей расплакаться, как у меня защемило сердце. Поэтому я твёрдо сказал:

– Да, тётушка так говорила, и я тогда согласился. Это говорила тётушка, это говорил и дядюшка Лао Лань, и это говорилось в присутствии Циня, начальника управления из города.

– Подумаешь, дело какое важное, было бы из-за чего так горячиться, – сердито сказала мать. – Мёртвому утешение!

– И мёртвые об этом знают? – презрительно спросил отец.

– Знают или не знают, говоришь? – Лицо матери потемнело. – Человек умирает, душа не умирает.

– Хватит болтать попусту! – не выдержал отец.

– Что я такого болтаю попусту? – не уступала мать.

– Я с тобой ссориться не хочу. – Отец говорил уже не так громко. – Сын твой, как хочешь, так и поступай.

Тут встал сидевший на корточках и молчавший Сяо Хань:

– Директор Ло, не будьте таким упрямым, раз уж управляющая Ян уже согласилась в присутствии президента Ланя, начальник цеха Сяотун тоже согласен, так почему бы не сделать приятное? К тому же это ведь не театральное представление? Даже если Сяотун десять тысяч раз оденется почтительным сыном, он всё равно твой сын, никто его не отнимет. Столько людей борются за такую возможность, но не получают её.

Отец, опустив голову, молчал.

– Вот такой у него несносный норов, – сказала мать. – В любом деле выступает наперекор мне. Всю жизнь, считай, не выбраться из-под его контроля.

– Давай выбирайся быстрей, – как-то неопределённо проговорил отец.

– Вздор какой-то несёт, – выругалась мать и повернулась ко мне: – Сяотун, найди жену Хуан Бяо, пусть поможет тебе переодеться, через какое-то время приедет репортёр снимать на видеокамеру, смотри, чтобы без озорных улыбочек – тётушка Лань при жизни относилась к тебе неплохо, и тебе следует выказать крайнее сыновнее почитание.

– Я тоже хочу переодеться… – захныкала сестрёнка.

– Цзяоцзяо! – уставившись на неё, прикрикнул отец.

Сестрёнка скривила губы, готовая заплакать, но увидев, что отец небывало непреклонен, сдержалась, не проронила ни звука и вся в слезах вышла.

К вечеру высокую сцену уже возвели, четыре мастера подняли на неё заново покрашенного мясного бога и поставили сбоку. Лицо бога, обращённое навстречу лучам влажного июльского солнца, казалось особенно красочным. Чтобы он не упал, мастера приколотили его ноги к полу двумя толстенными гвоздями. Когда они заколачивали эти гвозди, моё сердце сжималось вслед за этим грохотом, ноги тоже – удар за ударом дёргались. Потом, придя в себя, я понял, что потерял сознание – свидетельством тому были мокрые от мочи штаны, прокушенный язык и боль от щипка под носом. Рядом с моим телом выпрямилась молодая женщина с больничным бейджиком на груди, за ней врач-мужчина тоже с больничным бейджиком и волосами, окрашенными в золотистый цвет. Он сказал:

– Должно быть, эпилептический припадок.

Я лежал на спине, а он, согнувшись в поясе, спросил:

– В семье эпилептиков не было? – Сбитый с толку, я покачал головой – в ней царила пустота.

– Ты у него спрашиваешь, используя такие слова – куда ему понять? – Женщина презрительно глянула на него и, наклонив голову, спросила: – В твоей семье падучая случалась?

Падучая? Я усиленно размышлял, чувствуя слабость во всём теле, руки мягкие, не поднять. Падучая? Вспомнил, как отец Фань Чжаося нередко терял сознание на улице, изо рта шла белая пена, всё тело дёргалось в конвульсиях, и я слышал, как люди говорили, что это падучая. В моём роду падучей не было. Даже когда мы с отцом доводили мать до бешенства, никакой падучей не случалось. Покачав головой, я опёрся слабыми, как лапша, руками о землю и с трудом сел.

– Возможно, это вторичная эпилепсия, такое по большей части случается в результате тяжёлых душевных потрясений, – сказала женщина-врач.

– У таких людей душевная жизнь очень проста. Ну откуда у них потрясения? – усомнился мужчина.

«Мать твою, – выругался я про себя, – если подумать, откуда ты можешь знать, что моя душевная жизнь очень проста? Моя душевная жизнь сложна до невозможности!» Женщина-врач обратилась ко мне:

– Имей в виду, тебе нельзя забираться на горы, опускаться под воду, тем более нельзя водить машину, мотоцикл, ездить верхом тоже не годится.

Я понимал, что она говорит, но судя по моему лицу, точно пребывал в полном неведении. Поэтому мужчина сказал:

– Пойдём, Тяньгуа, представление скоро начнётся.

Тяньгуа? Сердце защемило, отчётливо нахлынули воспоминания. Неужели эта студентка с тонкой талией, длинноногая, с длинными волосами, симпатичная и добрая и есть дочка Лао Ланя, эта рыжеволосая Тяньгуа? Эта девчонка с её необъяснимой привлекательностью неожиданно похорошела и превратилась в эту девушку – вот уж поистине девушки меняются, когда взрослеют. Тяньгуа! То ли я выкрикнул её имя, то ли готовый в любой момент рассыпаться божок Ма Тун. Конечно, я надеялся, что это был я, а не Ма Тун, потому что давно слышал, что если он позовёт красивую девушку по имени и она на свою беду откликнется, то ей не миновать злой судьбы и насланных им мучений. Девушка откликнулась, и моя голова закружилась в поисках источника этого звука. Ей вообще было не до меня, ей и в голову не могло прийти, что столь высокомерный когда-то Ло Сяотун, в конце концов, опустится до такого состояния и будет ютиться в полуразрушенном храме, валяться на полу страдающим вторичной эпилепсией нищим, хотя нищим я не был, но она со своим приятелем наверняка посчитали меня таковым. Она стояла перед мудрейшим, касаясь низом живота его лица, мудрейший сидел, не шелохнувшись, она, похоже, как ни в чём не бывало, подалась телом вперёд, вытянув руку и поглаживая Ма Туна по шее, и спросила стоявшего за ней приятеля:

– Ты смотрел сериал «Ляо Чжай. У Тун»?

– Нет, – смутился тот, – мы сдавали экзамены в университет и ничего кроме учебников не видели. У нас проходной балл был чрезвычайно высоким и конкуренция очень жёсткая.

– Знаешь, что за божество У Тун? – обернулась к нему девушка с лукавой улыбкой.

– Не знаю.

– Я так и думала.

– Ну и что это за божество? – спросил он.

– Неудивительно, что Пу Сунлин сказал: «После военной победы Вань в землях У осталась лишь половина духа Туна», – шутливым тоном проговорила она.

– О чём это ты? – спросил её приятель, сбитый с толку. Она улыбнулась:

– Не буду, не буду. Смотри. – Она поднесла испачканные грязной водой ладони к его лицу: – Ма Тун вспотел.

Тот взял её за руку и потянул прочь из храма. Она шла будто с большой неохотой, оглядывалась, словно ища глазами Ма Туна, но её наставления при этом касались меня:

– Тебе лучше всего сходить в больницу, эта твоя болезнь не смертельная, но принять лекарство не помешает.

В носу у меня засвербило, отчасти от растроганности, отчасти от переживаний, как стремительно изменяется мир. Во дворе уже собралось немало людей, множество других от мала до велика, таща скамейки на плечах, шли с двух сторон по шоссе и по полям позади храма. Странно, что на обычно загруженном шоссе не было ни одной машины. Такую аномалию я могу объяснить лишь тем, что движение регулировала полиция. Ещё я недоумевал, почему сцену для представления возвели не на пустыре напротив, а во дворе маленького храма, где народу умещается не так много? Всё это было так нелепо, ни о каком смысле не было и речи. И тут я вдруг увидел Лао Ланя: с рукой на перевязи, с марлевой повязкой на левом глазу; словно вышедший из боя раненый солдат, он под охраной Хуан Бяо и других показался из кукурузного поля позади храма. Перед ними весело бежала с початком кукурузы в руке та самая девочка по имени Цзяоцзяо. Её мать Фань Чжаося то и дело окликала её:

– Не бегай так быстро, сокровище моё, смотри, не поскользнись!

Мужчина средних лет с бумажным веером в руке, увидев Лао Ланя и иже с ним, выбежал навстречу, расплываясь в улыбке:

– Президент Лань, вы лично прибыли.

Один из сопровождавших Лао Ланя представил его:

– Президент Лань, это Цзян, художественный руководитель городской труппы театра «Люцян».

– Работник искусства! – громко произнёс Лао Лань. – Я тут, видишь ли, в таком виде, не могу пожать руку, прошу извинить!

– Что вы, что вы, президент Лань, – запел худрук. – Только с вашей поддержкой наша труппа и может прокормиться.

– Взаимопомощь – штука такая, – сказал Лао Лань. – Скажи своим артистам, пусть приложат немного усилий, хорошенько помогут мне отблагодарить бога мяса и бога У Туна, а то кто его знает, неважнецкое представление перед храмом может оскорбить дух божеств, и ниспошлётся воздаяние.

– Не волнуйтесь, президент Лань, – заверил худрук, – мы приложим все силы, исполним эти две пьесы хорошо.

Несколько электриков с сумками для инструментов за спиной при помощи приставных лестниц монтировали на сцене освещение. Глядя, как они ловко и умело забираются и спускаются по лестницам, я вспомнил двух братьев-электриков в деревне мясников много лет назад, всё прошло, с течением времени вещи остались прежними, а люди – нет. Я, Ло Сяотун, опустился на самое дно общества и, по всей вероятности, определил, что в этой жизни у меня шанса подняться снова не будет. Всё, что я могу делать, это сидеть в ветхом храме, опираясь на тело, ослабевшее, возможно, после приступа вторичной эпилепсии, и отправляться в былые времена, ветхие, как многолетний прах, рассказывая о них этому гнилому, как труха, монаху, что сидит напротив.

Высокий, сверкающий пурпурно-красным лаком гроб стоит поперёк гостиной дома Лао Ланя. В него помещена роскошная урна с прахом. Я видел всё это своими глазами и почувствовал, что это и впрямь лишнее. Затем, когда Лао Лань опустился на колени и, хлопнув по гробу, зарыдал во весь голос, я вдруг понял: только если ударить по гробу, может получиться такой гулкий и волнующий звук; только став на колени перед таким величественным гробом, высоченный Лао Лань кажется мне равным; и только такой пурпурно-красный гроб может подчеркнуть торжественность обстановки в зале с телом покойного. Не знаю, прав я был в своих соображениях или нет, потому что произошедшее потом заставило меня потерять интерес к этим мелочам.

Наряженный в холщовую траурную одежду, я сидел впереди гроба; Тяньгуа в траурной одежде сидела позади него. Между нами стоял глиняный таз для сжигания бумажных денег. Эти оттиски медных монет на жёлтой бумаге мы с Тяньгуа поджигали от лампад на крышке гроба и бросали догорать в таз. Бумага в нём превращалась в белый пепел, от которого поднимался дымок. Погода в этот день седьмого месяца по лунному календарю стояла жаркая, просторная траурная одежда была перехвачена на поясе конопляной верёвкой, а перед лицом ещё пылали деньги в тазу, так что через какое-то время я почувствовал, что весь в поту. Посмотрел на Тяньгуа – её лицо тоже вспотело. Перед нами лежала груда бумажных денег, я клал в огонь денежку, а вслед за мной – она. Невозмутимое личико, выражение строгое, но никакой скорби не видно. Нет и следов от пролитых слёз, хотя, возможно, они уже все выплаканы. Я будто бы слышал, что Тяньгуа этой умершей женщине не родная, что её купили у какого-то торговца как живой товар. Другие говорили, что Лао Ланю её родила девица из другой деревни, и потом её растила жена. Я то и дело тайком смотрел на неё, сравнивая с женщиной на портрете за гробом, и не находил между ними ничего общего. Сравнил её лицо и с лицом Лао Ланя – вроде бы тоже не нашёл особого сходства. Может, её на самом деле купили у торговца живым товаром?

Подошла мать со смоченным в холодной воде полотенцем, протёрла мне лицо и тихо распорядилась:

– Не надо жечь очень много, дождитесь, пока недогоревшие обратятся в пепел, и хватит.

Закончив со мной, мать сложила полотенце, подошла к Тяньгуа и протёрла лицо ей тоже.

Тяньгуа подняла голову и посмотрела на мать, большие глаза быстро забегали. Ей вообще-то следовало что-то сказать в благодарность, но она ничего не сказала.

Сестрёнка, посчитав, что мы жжём бумагу в развлечение, неслышно подошла, присела рядом со мной на корточки, взяла жёлтую бумажку, бросила в таз и спросила меня на ухо:

– Брат, а можно в тазу мясо жарить?

– Нельзя, – сказал я.

Со двора вошли работавшие на нас репортёры: один нёс видеокамеру, другой – штатив с осветителем – и стали снимать происходящее в зале. Мать, согнувшись, подбежала к сестрёнке и потащила её вон, сестрёнка идти не хотела, мать схватила её под мышки и поволокла.

Под объективом камеры я сжал губы, чтобы выглядеть серьёзнее. Положил бумажную денежку в таз, Тяньгуа последовала моему примеру. Репортёр с камерой согнулся в поясе так, что объектив чуть не касался дыма и огня. Потом качнул его, направив на моё лицо, ещё движение – и он направлен на лицо Тяньгуа. Движение вниз, и в объективе мои руки. Ещё движение, и в нём руки Тяньгуа. Ещё перемещение, и в объективе гроб. Камера поднимается и снимает лицо усопшей. Я вижу в рамке её лицо, лицо тётушки Лань, на огромном бледном лице – печальные глаза, хотя в уголках рта смешинка, разлившуюся по всему лицу печаль трудно скрыть. Глядя на неё, я обнаруживаю, что она тоже пристально смотрит на меня. В её взгляде так много всего, он воздействует на меня со всей суровостью. Я не смею встречаться с ней взглядом, поспешно отвожу его в сторону, смотрю на отступающих к выходу репортёров, смотрю на склонившую голову Тяньгуа. Чем больше я смотрю, тем более чувствую, какое странное у неё выражение, тем более чувствую, что она не совсем похожа на человека, тем более чувствую, как она становится каким-то привидением, а настоящая Тяньгуа давно уже умерла вслед за матерью (и неважно, родная она дочь или нет), я словно вижу, как из двора их дома простирается на юго-запад жёлтая дорога, по которой мчится красивая повозка, в ней стоят тётушка Лань и Тяньгуа в белых одеяниях с широкими рукавами, которые взлетают на ветру, словно крылья бабочки.

В полдень жена Хуан Бяо позвала нас с Тяньгуа на кухню и подала блюдо свиных фрикаделек, суп с окороком и белой тыквой и корзинку пирожков. Сестрёнка Цзяоцзяо тоже ела с нами. Было душно, к тому же пол-утра жгли бумагу, и от дыма мне было немного нехорошо, аппетита не было. А у сестрёнки с Тяньгуа аппетит был прекрасный. Они поели фрикаделек, супа и запихнули в рот по пирожку. Девчонки друг на друга не смотрели и, словно соревнуясь, ели от души. Пока мы были заняты едой, вошёл Лао Лань. Непричёсанный, небритый, одежда в беспорядке, печальное лицо, глаза в красных прожилках. Навстречу ему подошла жена Хуан Бяо и, глядя на него глазами, полными слёз, стала заботливо уговаривать:

– Ах, президент Лань, я знаю, как вам тяжело, как говорится, один день супружества – сто дней милости, а вы столько лет прожили вместе. А ведь тётушка была ещё такой добродетельной женщиной, так что не только вам тяжело, и у нас слёзы льются без остановки. Но раз уж так случилось, что почтенная покинула нас, вы всё равно должны заботиться об этой семье, перед компанией ещё стоят такие великие дела, без вас у нашей деревни не будет надёжной опоры. Поэтому, президент Лань, наш большой старший брат, не ради себя самого, а ради нас, жителей деревни, вы тоже должны поесть…

С красными от слёз глазами Лао Лань проговорил:

– Спасибо за такую доброту, но ничего в рот не лезет. Ты покорми как следует детей, а у меня ещё много дел.

Сдерживая слёзы, он погладил по голове меня, Цзяоцзяо и Тяньгуа, повернулся и ушёл. Сноха Хуан Бяо проводила его взглядом и растроганно сказала:

– Воистину чувственный и порядочный мужчина…

Поев, мы вернулись к гробу нести караул и жечь бумажные деньги.

Во дворе собирались всё новые люди. После смерти жены Лао Ланя немецкие овчарки перестали лаять. Они лежали на земле, положив головы на передние лапы, и полными слёз глазами смотрели на людей во дворе печально и дружелюбно. Собаки понимают людей, и это несомненно. Целая толпа несла бумажные фигурки слуг и животных, пытаясь найти, куда их поместить.

Впереди выступал мастер этих бумажных фигурок, бодрый и крепкий старик небольшого роста, бегающие туда-сюда глаза, сразу видно – мастер своего дела. Череп гладкий, как электрическая лампочка, бородка из десятка волосков, как у крысы. Мать махнула ему рукой, приглашая поставить бумажные изделия рядами у западной пристройки. Бумажные лошади размером с настоящих. Белая грива, чёрные копыта, глаза цвета яичной скорлупы. Телом взрослые лошади, а по выражению глаз – жеребята, озорные и милые. Объектив камеры устремился на этих лошадей, на мастера по бумажным фигуркам, потом переместился на человечков из бумаги. Их было двое: мальчик и девочка. Мальчика звали Лайфу, девочку – А Бао.[77] Их имена были написаны у них на груди. Говорили, что этот мастер, похожий на крысу, не знал ни одного иероглифа, однако ежегодно на Праздник весны продавал торговцам на рынке добрые пожелания дуйлянь. Эти надписи были не выведены, а сфотографированы с дуйлянь других. По сути, он был талантливый художник, деятель изобразительного искусства. О нём рассказывают много, столько мне вам и не рассказать. Было ещё денежное дерево[78] с бумажными ветвями и листьями из металлических монет с отверстиями, которые ослепительно поблёскивали под солнечным светом.

Мать ещё не распрощалась с этими мастерами по бумажным фигуркам, как в ворота вошли другие. В их облике было заметно иностранное влияние, верховодила у них девица, недоучившаяся в художественном институте, коротко стриженная, с двумя кольцами в ушах, в короткой рубашке, по сути, сшитой из куска старой рыболовной сети и какой-то тряпки, в джинсах, из которых выглядывал пупок, с потрёпанными внизу, как швабра, штанинами и двумя дырками на коленях. Эта девица всю кампанию и организовала. Её люди внесли вслед за ней лимузин «Ауди A6», громадный телевизор, музыкальный центр и тому подобное. Но это всё, считай, не диво, дивом были два бумажных человека, тоже мужчина и женщина: мужчина в европейском костюме и кожаных туфлях, лицо напудрено, губы накрашены; женщина в белой юбке с полуобнажённой белой грудью. Они выглядели как жених и невеста на свадьбе, а не фигурки на похоронах. Было очевидно, что репортёрам были значительно более интересны мастера иностранного влияния, чем мастер старой школы, они бросились их снимать и вставая на колени, и крупным планом. Журналиста интересовала съёмка людей, впоследствии он стал известным фотографом-портретистом. Бумажные фигуры заполнили весь двор. В это время Яо Седьмой привёл главного музыканта с сона[79] за поясом и буддийского монаха в старой кашье с чётками в руках, пропустил их в щель между бумажными фигурами и подвёл к матери. Мать вытерла испарину со лба и крикнула в сторону восточной пристройки:

– Старина Ло, выйди, помоги мне присмотреть за всем!

Под лучами палящего полуденного солнца я сидел перед гробом и автоматически бросал бумажные деньги в таз, наблюдая происходящее во дворе и иногда поглядывая на сидящую напротив Тяньгуа. Она устала и то и дело зевала. Сестрёнка не знала, куда и сунуться. Брызжущая энергией жена Хуан Бяо, которая распространяла вокруг густой запах мяса, маленьким вихрем носилась туда-сюда по гостиной. Лао Лань громко говорил где-то в доме, я не знал, кто его слушает. Входящих и выходящих было так много, что всех и не упомнишь. В тот день дом Лао Ланя походил на штаб крупного сражения – тут и советники, и сотрудники, и помощники, и представитель местного правительства, и видные люди общества, просвещённая интеллигенция – кого там только не было. Я увидел, как вышел из восточной пристройки отец, сгорбившийся и мрачный. Мать скинула верхнюю одежду, оставшись в белой рубашке, заправленной в чёрную юбку, лицо раскрасневшееся, как у только снёсшей яйцо курицы, способная, пылкая. Она указала главным мастерам, застывшим как истуканы, на отца, остановившегося перед бумажными фигурами:

– Идите с ним, он рассчитается.

Отец, ни слова не говоря, повернулся и вошёл в восточную пристройку. Двое мастеров или искусствоведов неторопливо переглянулись и последовали за ним. Мать громко заговорила с Яо Седьмым, руководителем оркестра и монахом. Её голос звучал пронзительно, громом отдаваясь в моих ушах. Мне уже хотелось спать.

Наверное, я немного задремал, потому что, снова бросив взгляд на двор, обнаружил, что бумажные фигуры сложены вместе, и освободилось немало свободного пространства. Там поставили два стола и десяток складных стульев. Только что палившее солнце уже скрылось за тучами. Небо в июле непостоянно, как женское лицо. Жена Хуан Бяо вышла во двор, сделала круг по нему и, вернувшись, заявила:

– В такой день уж не пошёл бы дождь.

– Дождь соберётся или девка замуж захочет – не удержишь, – поддержала разговор внезапно появившаяся у входа в гостиную молодая женщина в белом халате с завитыми волосами, накрашенными чёрным губами и усыпанным прыщами лицом. – Президент Лань где?

Жена Хуан Бяо быстрым взглядом окинула пришедшую и пренебрежительным тоном сказала:

– А, это ты, Фань Чжаося. Зачем пожаловала?

– Тебе можно прийти, а мне нельзя, что ли? – с тем же пренебрежением проговорила Фань Чжаося. – Президент Лань позвонил и велел прийти побрить его.

– Не надо прикидываться, что тебе приказали, Фань Чжаося! – вспыхнула разъярённая сноха. – На президента Ланя обрушилось такое несчастье, у него два дня ни рисинки во рту не было, ни глотка воды не выпил… Куда ему о бритье думать?

– Вот как? – презрительно бросила Фань Чжаося. – Президент Лань самолично звонил мне по телефону, что, я его голос не узнаю?

– У тебя, случаем, не жар? – ехидно поинтересовалась жена Хуан Бяо. – При жаре бывают фантазии, чего только не привидится.

– Тьфу! – сплюнула Фань Чжаося. – Отошла бы ты в сторонку да охолонула, а то спешишь в хозяйки дома записаться, усопшая ещё остыть не успела!

И подняв свой парикмахерский инструмент, вознамерилась войти. Жена Хуан Бяо, расставив руки, закрыла створки дверей, ноги тоже расставила и стала похожей на иероглиф «большой».

– Пусти! – прошипела Фань Чжаося.

Жена Хуан Бяо, набычив голову, кивнула острым подбородком на свою промежность:

– Широка дорожка, а ну проскользни!

– Ах ты, дрянь вонючая! – злобно выругалась Фань Чжаося и стремительно пнула соперницу между ног.

– Как ты смеешь бить меня?! – горестно взвыла жена Хуан Бяо, съёжившись и рухнув на тело соперницы.

Она вцепилась в волосы Фань Чжаося, а та ухватила её грудь.

Женщины сплелись в один клубок.

Во двор зашёл Хуан Бяо с корзинкой посуды, он только оскалил зубы в предвкушении интересного зрелища, но вдруг среди двух кусающихся женщин разглядел собственную жену, с рычанием отбросил корзинку – посуда звонко зазвенела, прыгнул вперёд, размахивая ногами и кулаками, но несколько раз попадал не туда, пиная жену по заднице и отоваривая её кулаком по плечу.

Заступаться за Фань Чжаося бросился один из родственников, двинув Хуан Бяо плечом. Этот человек на железнодорожной станции носил дорогие товары, здоровенный, как стальная пагода, до пятисот цзиней таскал на плече, и Хуан Бяо отлетел назад, приземлившись рядом со своей корзинкой. Недовольный, он схватил все эти тарелки и чашки и швырнул в сторону. Посуда разлетелась вокруг, ударившись в стену, попав в толпу, что-то раскололось вдребезги, что-то целое и невредимое каталось по земле. Получилось целое представление. Из гостиной показался Лао Лань и громко крикнул:

– А ну прекратили быстро!

Он обладал действительно незаурядным авторитетом: крикнул – и, словно сотня хищных птиц собралась в лесу, все затихли. Или будто тигр вышел из пещеры – все звери распростёрлись на земле. Растрёпанные волосы, торчащая щетина, красные глаза, он хрипло проговорил:

– Вы пришли помочь мне или погреть руки на чужой беде? Решили, что так Лао Лань и повалится?

Договорив, Лао Лань вернулся обратно в дом. Подравшиеся женщины тут же разошлись, посмотрели друг на друга с ненавистью, но возможности сцепиться снова уже не было. Обе устали и пострадали. У Фань Чжаося выдранная прядь волос словно висела на клочке кожи. У жёнушки пуговицы оборваны, половина груди торчит наружу, вся грудь в красных царапинах.

Подошла мать, презрительно бросила обеим:

– Ладно, представление окончено.

Что-то бурча и всхлипывая, те разошлись прочь.

Монахов во дворе было семеро; музыкантов тоже семеро; под предводительством своего главы они собрались на месте действа, как две команды, участвующие в спортивном состязании. Команда монахов расселась вокруг стола на западном краю двора, они положили на стол свои деревянные рыбы,[80] стальные колокольчики и медные тарелки. Команда музыкантов расположилась вокруг стола на восточном краю, они тоже положили на стол свои трубы, сона и шэны с восемнадцатью отверстиями. Среди монахов лишь один был в жёлтой кашье, остальные в серых накидках через левое плечо. Все музыканты одеты в какие-то лохмотья, у троих ещё и живот выглядывал. Как только в доме трижды громко ударил большой деревянный колокол, мать скомандовала Яо Седьмому:

– Начинайте.

Стоявший между столами Яо Седьмой, словно дирижёр, поднял руки и проговорил, обращаясь к монахам справа и музыкантам слева:

– Отцы-наставники, начинайте! – После этих слов он резко махнул руками, словно отрубил что-то, и этим естественным и энергичным движением, таким показным, этот тип принял участие в происходящем. Должно быть, это побудило к участию и меня, но я сидел перед гробом, облачённый в траур и никому не нужный.

После того, как Яо Седьмой рубанул воздух руками, во дворе с обеих сторон загрохотало. С одного края к стуку деревянных рыб, перезвону стальных колокольчиков и буханью медных тарелок примешивалось заунывное чтение сутр, с другого – неслись плачущие звуки труб, сона и шэна – атмосфера тут же стала печальной и унылой, небо покрылось мглой, а земля мраком, в доме сгустилась непроглядная тьма, только масляный светильник испускал зеленоватый луч, создававший необъяснимую полосу света размером с арбуз. В этом луче света я увидел женское лицо и, вглядевшись, понял, что это жена Лао Ланя. Лицо мертвенно-бледное, кровь течёт из всех отверстий головы – ужас один. Я тихо позвал:

– Тяньгуа, глянь.

Тяньгуа всё ещё дремала, опустив голову, как цыплёнок на гребне стены. Я ощутил, как по спине пробежал холодок, волосы встали дыбом, моча в животе запросилась наружу, для меня это уважительная причина отойти от гроба. Если я надую в штаны перед гробом, это тоже будет проявлением неуважения к усопшей, верно? Схватив несколько бумажных денежек, я бросил их в таз, вскочил, выбежал за дверь, во дворе сделал несколько долгих глотков свежего воздуха, потом забежал в туалет рядом с собачьими будками и, дрожа, опростался. Я видел, как безостановочно раскачиваются под ветром листья утуна, но не слышал ни шума ветра, ни шелеста листьев. Все звуки тонули в шуме, производимом музыкантами и монахами. Я видел, как их снимают репортёры.

– Вы уж постарайтесь, отцы-наставники! – гаркнул Яо Седьмой. – У хозяина будут премиальные!

Лицо Яо Седьмого лоснилось – гадкая рожа человека, вошедшего в силу. Этот тип когда-то обращался к моему отцу, задумав скинуть Лао Ланя, а теперь стал прихвостнем последнего. Но я знал, что этому пройдохе доверять нельзя, у него белая затылочная кость выпирает, бунтарь он, Лао Ланю надо быть с ним начеку. Мне так не хотелось возвращаться к гробу и получать наказание. Вместе с неизвестно откуда просочившейся сестрёнкой я бегал туда-сюда по двору и смотрел, что происходит. Сестрёнка выковыряла у бумажного коня глаза и сжимала в руке, как сокровище.

Совместное выступление монахов и музыкантов закончилось, будто в соответствии со строго определённой программой. Переодевшаяся в серебристо-белое жена Хуан Бяо походкой «текущей воды», как молоденькая хуадань,[81] разнесла на столы чайники и чашки, а потом, кусая губы, налила всем воды. Выпив воды и выкурив по паре сигарет, они начали представление. Сначала монахи под какой-то песенный мотивчик прочли сутру так звучно, ритмично, чётко, сентиментально и влажно, что заставили вспомнить кваканье лягушек летним вечером на пруду. Ясное чтение сутр сопровождали звонкие и мелодичные колокольчики и перестукивание деревянных рыб. Совместное исполнение сутр постепенно сошло на нет, рядовые монахи закрыли рты, громко декламировал лишь тот, кто у них верховодил. Прекрасное вокальное дыхание, звук мелодичный и чёткий, голос действительно незаурядный. Закрыв рот и затаив дыхание, присутствующие слушали вырывающиеся из груди старого монаха песнопения, которые возносили их дух к самым небесам, где терялись очертания и чувства. Пропев какое-то время сутры, старый монах взял в руки лежавшие на столе медные тарелки и принялся стучать ими на разные лады. Он стучал всё стремительнее, то широко разводя руки и с размаху смыкая их, то небольшими движениями ладоней чуть размыкая тарелки и смыкая почти неслышно. Повинуясь переменам в движении его рук и ладоней, медные тарелки издавали то щебечущие, то шепчущие звуки. В момент наивысшего накала одна из тарелок в руках старого монаха взлетала вверх и вращалась в воздухе, словно волшебная. Старый монах громко произнёс имя Будды, повернулся кругом, оставшуюся в руках тарелку спрятал за спиной, и тарелка, вращавшаяся в воздухе, с дрожащим отголоском опустилась точно на тарелку у него в руке. Толпа разразилась одобрительными возгласами. В это время старый монах забросил в небо обе тарелки одновременно, и они, следуя друг за другом, словно неразлучные братья-близнецы, со звоном столкнулись в воздухе. До приземления, во время и после него было такое впечатление, что старый монах не имеет к ним отношения, и они сами возвращаются к нему в руки. Умения этого старого монаха, о мудрейший, выдающиеся, и его выступление в тот день оставило у присутствовавших неизгладимое впечатление.

В выступлении монахов наступил перерыв, они уселись выпить чаю и передохнуть. Взгляды толпы устремились в сторону музыкантов в ожидании их представления. Монахи уже проявили уникальное мастерство, и если музыканты не продемонстрируют превосходную технику, для их собственного авторитета это будет невыносимо, не говоря уже о том, что в таком случае мы останемся равнодушны.

Музыканты, ранее игравшие сидя, встали. Сначала они вместе исполнили три мелодии. Первая – «Сестрёнка, смело шагай вперёд», вторая – «Когда ты вернёшься»,[82] и наконец – весёлая тема «Пастушок». После этого подмастерья положили свои инструменты и устремили взгляды на мастера. Старый музыкант разорвал на себе куртку и остался с голой спиной, под грудью рёбра торчат, тощий – прямо жалость берёт. Потом он зажмурился, поднял лицо к небу и сыграл печальную мелодию, кадык на шее так и ходил туда-сюда. Названия этой мелодии я не знаю – знаю только, что сердце от неё щемит. Пока он играл, сона изо рта переместилась в нос. Звук был чуть приглушеннее, но остался таким же торжественным, чарующим и скорбным. Не раскрывая глаз, он протянул руку, и один из учеников передал ему ещё одну сону. Он вставил её в другую ноздрю, и обе соны запели вместе горестным до невозможности звуком. Лицо его побагровело, на висках набухли кровеносные сосуды. Зрители были так потрясены, что забыли даже издавать восторженные крики. Значит, не зря Яо Седьмой говорил, что пригласит знаменитого короля соны, вот уж, действительно, слава заслуженная. Закончив мелодию, старый музыкант вынул соны, передал их сидящим по бокам от него ученикам и только потом в изнеможении сел. Ученики забыли налить ему воды и передали сигарету. Он сделал одну затяжку, сперва из его ноздрей усами дракона потянулся густой дым, а потом двумя толстыми земляными червями – полоски крови.

– У хозяина премиальные! – крикнул Яо Седьмой.

Из восточной пристройки, где располагался пункт проверки, выбежал Сяо Хань с двумя красными конвертами в руках и положил по одному на каждый стол. После этого монахи и музыканты стали решать, чей коронный номер лучше. Трудно сказать, кто кого. Про подобные дела, мудрейший, полагаю, вам не очень хочется слушать. С вашего позволения, это мы опустим и дадим событиям стремительно развиваться дальше.

В восточной пристройке Яо Седьмой хвастался своими достижениями перед моим отцом, Сяо Ханем и ещё двумя мужчинами, которые пришли помогать. Говорил, что пятьсот ли исходил, чтобы пригласить эти две команды, «все каблуки стоптал», отмечал он, вставая на цыпочки. Сяо Хань с хитрым лицом подначивал:

– Старина Яо, я слышал, ты против Лао Ланя насмерть стоял. Как же ты эдак – раз, и в холуях у него оказался?

Отец чуть скривился, но промолчал, хотя сказанное в душе читалось на его лице.

– Если речь о холуях, то холуи все, – как ни в чём не бывало сказал Яо Седьмой. – Я ещё куда ни шло: если продаю, то только себя, а есть люди, которые и жену, и сына продали.

Лицо отца аж посинело, и он, стиснув зубы, сказал:

– Ты это о ком?

– Я-то о себе, старина Ло, а ты чего всполошился? – загадочно проговорил Яо Седьмой. – Слыхал я, ты вскоре жениться собрался?

Отец схватил со стола тушечницу и метнул в Яо Седьмого, все тоже вскочили.

Злобное выражение на лице Яо Седьмого вскоре сменилось змеиной улыбочкой, и он ехидно сказал:

– Ну ты, брат, разошёлся. Пока старое не уйдёт, новое не появится. Ты человек представительный, директор предприятия, для тебя найти девственницу – раз плюнуть. Это дело предоставь мне, в чиновники я не гожусь, а вот сватать – мой конёк. Я считаю, Сяо Хань, надо твою младшую сестру выдать за Ло Туна.

– Мать твою, Яо Седьмой! – вспыхнул я.

– Управляющий Ло… нет, следует называть тебя управляющий Лань, – сказал Яо Седьмой. – Ты у нас в деревне наследный принц.

Отец хотел было рвануться вперёд, но его опередил Сяо Хань. Он схватил Яо Седьмого за руку и резко развернул назад, тело Яо Седьмого само собой повернулось, и голова наклонилась вниз. Подталкивая его, Сяо Хань сделал несколько шагов до входной двери, потом наладил ему согнутыми коленями под зад, одновременно применив силу и сверху, и Яо Седьмой вылетел, как пуля, за ворота, растянулся на земле и с трудом поднялся на ноги.

В пять часов пополудни вот-вот должна была начаться торжественная церемония поклонения гробу. Мать, ухватив за загривок, вернула меня к гробу и усадила на место почтительного сына прямо перед ним. На квадратном столике позади гроба зажгли две большие, с редьку, свечи из бараньего жира, их пламя колыхалось, и вокруг распространялся овечий дух. По сравнению с ними свет масляного светильника казался слабым, как свет на заду светлячка. На самом деле в гостиной дома Лао Ланя висела ветвеобразная хрустальная люстра с двадцатью восемью патронами, а вокруг неё – двадцать четыре люминесцентные лампы, и если включить их все, можно чётко разглядеть ползающих по полу муравьёв. Я понимал, что электрические лампы не создают атмосферы таинственности, поэтому надо зажигать свечи. В колеблющемся пламени свечей сидящая напротив Тяньгуа диковинным образом ещё меньше стала похожа на человека. Чем сильнее я старался не смотреть на неё, тем сильнее хотелось, и чем больше я смотрел, тем больше она казалась непохожей на человека. Её лицо, как зыбь на воде, постоянно менялось, черты всё время меняли расположение и форму. Она походила то на птицу, то на кошку, то на волка. Но я заметил, что она не отводила глаз от меня ни на секунду. Страшнее всего стало, когда мне показалось, что она будто бы сидела на маленькой табуретке, ноги сильно изогнуты, тело наклонено вперёд – самая что ни на есть поза хищного зверя перед прыжком. И в любой момент могло произойти следующее: она быстрее молнии бросается на меня всем телом, перепрыгивает через таз с горящими в нём деньгами, обхватывает руками мою шею, с хрустом кусает моё лицо, словно разгрызая редьку, и отъедает начисто голову. Потом с рычанием показывает своё истинное обличье, выпустив похожий на большую метлу хвост, выбегает на улицу, и через секунду её и след простыл. Я понимаю, что настоящая Тяньгуа давно умерла, и это лишь злой дух в её личине сидел там и ждал подходящего случая. Потому что я, Ло Сяотун, ребёнок необычный, я – ребёнок, который ест мясо, и моя плоть гораздо вкуснее, чем у обычного ребёнка. Когда-то монах, собиравший подаяние, объяснил воздаяние по закону сансары, он сказал так: поедатель мяса, в конце концов, поедателем мяса и будет сожран. У этого монаха, мудрейший, тоже были некоторые духовные достижения, в наших краях таких было поистине немало. К примеру, тот, что рассказал про воздаяние, в самые сильные холода сидел в снегу голый по пояс, скрестив ноги, без еды и без питья целых три дня и три ночи. Многие сердобольные тётушки, боясь, что он замёрзнет насмерть, принесли одеяла и хотели укутать его, но увидели, что он сидит с цветущим видом, от головы его идёт пар, словно от маленькой печурки – какое тут одеяло? Некоторые, конечно, говорили, что этот монах принимает «пилюли огненного дракона», а это вовсе не его собственное достижение. Но кто видел «пилюли огненного дракона»? Сказки это, одно слово, а вот его, сидевшего на снегу, я видел своими глазами.

У папаши Чэн Тяньлэ только что выпал зуб и на лице больше восьмидесяти морщин. На похоронах он выступал как распорядитель, с левого плеча на правое перекинута белая лента, на голове шапка белого цвета с множеством складок посередине, которую вполне можно сравнить с петушиным гребнем. Он никогда не показывался на людях, а сейчас вот появился, кто его знает, где он раньше прятался. От него пахло вином, солёной рыбой и сырой землёй, поэтому я догадался, что он скрывался в подвале дома Лао Ланя, пил вино и закусывал солёной рыбой. Надрался он порядочно, взгляд мутный, куда смотрит, неясно, в уголках глаз белые выделения. От его помощника Шэнь Гана, того самого, что занимал у нашей семьи деньги, несло тем же, что и от папаши Чэн Тяньлэ, ясное дело – оба пришли из одного и того же места. Он был в чёрном одеянии с белыми нарукавниками, в левой руке топор, в правой – петух. Белый петух с чёрным гребнем. Вместе с ними вошёл ещё один человек. Персона важная, нельзя не упомянуть. Это был Сучжоу, младший брат жены Лао Ланя. Говорили, что он, как важный родственник, должен был появиться здесь раньше всех, но он появился только сейчас, а если бы это не было обдумано заранее, то и не вернулся бы поспешно из других краёв.

Вслед за ним в главный зал вошли отец, Яо Седьмой, Сяо Хань и ещё пара кряжистых мужчин. За дверями главного зала во дворе расставили низкие табуретки, группа мужчин с деревянными носилками осталась ждать под карнизом террасы.

– Поклонимся гробу.

Вслед за протяжным громким возгласом папаши Чэн Тяньлэ из внутренних покоев внезапно появился Лао Лань, бухнулся на колени перед гробом и, хлопнув по крышке, слёзно возопил:

– Ax, мать моего ребёнка… А-а-а-а… Какая же ты бессердечная… Ты покинула нас с Тяньгуа и ушла… А-а-а-а…

Крышка гроба глухо отзывалась под ударами, Лао Лань заливался слезами, видно было, что он ужасно страдает, и это поведение разрушило множество сплетен.

Во дворе торжественно голосившие музыканты и громко читавшие сутры монахи старались изо всех сил. Находя отклик и в доме, и вне его, атмосфера скорби достигла высшей точки. Я на время забыл о злом духе напротив, в носу защипало, и потекли слёзы.

В это время на помощь пришло небо, послышался раскат грома, и забарабанили большие, с медную монету, капли дождя. Они падали на бритые головы монахов, ударяли по щекам музыкантов. Потом капли стали не такими крупными, но дождь пошёл гуще. И монахи, и музыканты, верные своему делу, оставались под дождём. На лысых головах монахов пузырилась вода, что вызывало оживление в толпе. Трубы и соны музыкантов сверкали медным блеском, музыка казалась ещё более скорбной. Самое трагическое зрелище представляли собой бумажные фигурки под проливным дождём: от них сначала доносились непонятные звуки, потом они стали размягчаться, разваливаться, то тут, то там появились отверстия и стали видны каркасы из жгутов гаоляновой соломы.

Чэн Тяньлэ подмигнул, вперёд выступил Яо Седьмой и отвёл убитого горем Лао Ланя в сторону.

Подошла мать и отвела меня к головной части гроба. Маленькая жена отвела Тяньгуа к его задней части. Мы переглянулись через гроб. Тогда в руке папаши Чэн Тяньлэ, словно у фокусника, появился медный гонг, и стоило прозвучать надтреснутому звуку этого гонга, музыканты и монахи замолчали, слышался лишь стук капель дождя по земле и крыше террасы. Шэнь Ган быстро подошёл к передней части гроба, положил зажатого между ног петуха на крышку и высоко занёс топор.

Прозвучал гонг – и голова петуха упала.

– Поднимайте гроб, – прозвучала команда папаши Чэн Тяньлэ.

Вперёд выступили стоявшие вокруг мужчины, которые должны были поднять гроб, отнести его во двор, поставить на носилки, привязать верёвками, поднять носилки на плечи, вынести их за ворота, пройти по улице, выйти в поле, опустить в склеп, опечатать его двери, насыпать могильный холм, установить надгробную плиту – и на этом всё закончилось бы. Но тут случилось непредвиденное.

Сквозь кольцо мужчин прорвался Сучжоу, младший брат жены Лао Ланя, он распластался на гробу и слёзно запричитал:

– Ах, старшая сестра… Сестрёнка родная… Какое горе, что ты умерла… Как обидно, что ты умерла… И умерла ни с того ни с сего…

Причитая, он колотил по крышке гроба и измазал все руки петушиной кровью. Картина была неловкая и страшная, все смотрели, вытаращив глаза, и одно время не знали, что делать.

На миг застывший папаша Чэн Тяньлэ подошёл и потянул его за рукав:

– Брат Сучжоу, будет тебе – поплакал и хватит, позволь своей сестрице упокоиться с миром…

– Упокоиться с миром? – Сучжоу тут же перестал плакать, резко встал, повернулся и уселся на гроб ко всем лицом, глаза блеснули зелёным светом, и он клятвенно произнёс: – Не выйдет! Упокоиться с миром, говорите? Хотите концы в воду спрятать? Не выйдет!

Опустив голову, Лао Лань долго не издавал ни звука. Сучжоу договорился до такого, что посторонним тоже было не след что-то говорить. Лао Лань уныло произнёс:

– Сучжоу, скажи, а ты как хотел?

– Как? – разгорячился Сучжоу. – Ты совершил предумышленное убийство жены, и нет тебе прощения ни среди людей, ни на небе!

Лао Лань покачал головой и страдальчески произнёс:

– Сучжоу, ты не ребёнок, это ребёнок может болтать что попало, а ты говорить всякий вздор не можешь. Ты за свои слова несёшь ответственность перед законом.

– Ответственность перед законом? Ха-ха, ха-ха! – бешено расхохотался Сучжоу. – А за предумышленное убийство жены не нужно нести ответственность перед законом?

– Какие у тебя доказательства? – спокойно спросил Лао Лань.

Сучжоу хлопнул окровавленной рукой по гробу под собой:

– Вот мои доказательства!

– Не мог бы ты выражаться пояснее? – сказал Лао Лань.

– Если ты в душе не задумал недоброе, – сказал Сучжоу, – зачем так поторопился с кремацией? Почему меня не дождался, чтобы гроб закрыть?

– Я неоднократно посылал за тобой, но одни говорили, что ты в Дунбэй товар повёз, другие – что на Хайнань уехал развлекаться, – сказал Лао Лань. – А нынче такая жарища, что и скалка зацвести может, целых два дня тебя ждали…

– Не надо думать, что кремация уничтожает все улики, – холодно усмехнулся Сучжоу. – Наполеон умер не одну сотню лет назад, однако потомки с помощью химического анализа выявили в его костях содержание мышьяка. Пань Цзиньлянь сожгла У Далана, но У Сун[83] всё же разглядел трещину на черепе – даже не надейся, что выйдешь сухим из воды.

– Нет, но это смех, да и только, – сказал Лао Лань, обводя всех полными слёз глазами. – Если бы я, Лао Лань, не мог жить с ней дальше, вполне возможно было пройти надлежащие процедуры и развестись, какая надобность идти на убийство? Земляки, вы люди не слепые, скажите, мог я, Лао Лань, совершить подобную глупость?

– Ну, тогда расскажи, как умерла моя сестра? – строго спросил Сучжоу.

– Ты вынуждаешь меня, Сучжоу. – Лао Лань присел на корточки и взялся за голову. – Заставляешь меня выносить сор из избы… Глупая твоя сестра, сама искала смерти, вот и повесилась…

– Почему моя сестра повесилась? – пронзительно взвизгнул Сучжоу со слезами в голосе. – Ну скажи, почему она вздумала вешаться?

– Ах, ну и глупа же ты, мать моего ребёнка!.. – заплакал Лао Лань, стукнув себя кулаком по голове.

– Лао Лань, скотина ты этакая, вступил в сговор с любовницей, свёл в могилу мою сестру, а потом представил всё, как самоубийство, – стиснув зубы, прорычал Сучжоу. – А сегодня я собираюсь отомстить за сестру!

Схватив тот самый острый топор, Сучжоу спрыгнул с гроба и набросился на Лао Ланя.

– Держите его! – испуганно вскрикнула мать.

Все вместе подались вперёд, держась друг за друга руками, плечом к плечу, а Сучжоу уже метнул топор в сторону Лао Ланя. Топор полетел, посверкивая белым и оставляя за собой красный след, прямо в голову Лао Ланя. Мать торопливо потянула Лао Ланя в сторону, и топор упал на пол. Мать отшвырнула его ногой и в страхе воскликнула:

– Ты, Сучжоу, совсем озверел. Смеешь среди бела дня с топором на людей бросаться.

Сучжоу в ответ дико захохотал:

– Ян Юйчжэнь, потаскуха, это ты вместе с Лао Ланем свела мою сестру в могилу!..

Мать покраснела, тут же побледнела, губы её затряслись, дрожащим пальцем она указала на Сучжоу, выдавив из себя:

– Ты… Ты гнусный… клеветник…

– А ты, Ло Тун, размазня этакая, зелёная шапка, рогоносец старый! – громко ругался Сучжоу, тыча пальцем в отца. – Мужчина называется, мать твою! Твоя жёнушка спит с ним, почти не скрываясь, в обмен на твой пост директора предприятия, на назначение твоего сынка управляющим… Ну и тряпка же ты, как ещё не стыдно жить в этом мире?! На твоём месте я давно бы уже удавился, а ты живёшь себе в своё удовольствие…

– Мать твою так и эдак, Сучжоу! – Я рванулся вперёд и замолотил кулаками по его животу.

Двое мужчин бросились ко мне и отволокли назад.

Вперёд выступил Яо Седьмой и стал увещевать Сучжоу:

– Знаешь, брат, драться дерись, но чувств не задевай, ругаться ругайся, а порочить человека не надо, да ещё в присутствии его сына и дочки. А старине Ло куда деваться?

– Мать твою разэтак, Яо Седьмой! – выругался я.

– Мать твою разэтак, Яо Седьмой! – тоже выругалась протиснувшаяся вперёд сестрёнка.

– Этим детишкам смелости не занимать, – усмехнулся Яо Седьмой. – Чуть что, так сразу чью-нибудь мать поминают. Вы хоть понимаете, про что речь в этом ругательстве?

– Прошу всех вести себя прилично и говорить поменьше, – провозгласил папаша Чэн Тяньлэ. – Я – распорядитель, я тут главный, поднимайте гроб!

Но его приказа никто не послушался, все взгляды были устремлены на моего отца, все словно чего-то ждали.

Отец стоял в углу у стены, опираясь о неё спиной, задрав лицо вверх и словно рассматривая узорчатые обои на потолке. Ни ругань Сучжоу, ни насмешки Яо Седьмого, похоже, не произвели на него никакого впечатления.

На улице с шумом, как стрелы, падали струи дождя, монахи и музыканты застыли как деревянные истуканы, ни ветру, ни дождю было не под силу их сдвинуть с места. Зал наискось пересекла маленькая ласточка с оранжево-жёлтым брюшком, она бестолково тыкалась в разные стороны, и от движения воздуха, поднятого её крыльями, заколебалось пламя свечей.

Испустив долгий вздох, отец оторвался от стены и медленно пошёл вперёд – шаг, два, три, четыре… Все застыли, не отрывая от него глаз. Пять шагов, шесть, семь, восемь, перед топором отец остановился, опустил голову, наклонился, ухватил топорище указательным и большим пальцем правой руки и замахнулся. Потом краем одежды стал вытирать кровь с топорища. Он чистил топор тщательно, как плотник чистит любимый инструмент. Потом крепко ухватил топор левой рукой. Отец был известный левша в деревне (я тоже левша, и сестрёнка тоже – левши все умные; во время еды у нас с матерью вечно завязывался спор: у нас палочки в одной руке, у неё в другой), он направился к Яо Седьмому – тот быстро улизнул и спрятался за спиной Сучжоу. Отец приблизился к Сучжоу, который мгновенно очутился за гробом. Яо Седьмой торопливо переместился туда же, по-прежнему пользуясь телом Сучжоу как прикрытием. На самом деле отец и не собирался соперничать с ними. Он шёл к Лао Ланю. Тот встал и спокойно кивнул:

– Я раньше был о тебе высокого мнения, Ло Тун, на самом деле ты не подходишь ни Дикой Мулихе, ни Ян Юйчжэнь.

Отец высоко занёс топор.

– Папа! – с громким криком я помчался вперёд.

– Папа! – с громким криком помчалась вперёд сестрёнка.

Маленький репортёр поднял фотоаппарат.

Его объектив был нацелен на отца и Лао Ланя.

Вылетевший из рук отца топор описал кривую и опустился прямо на лоб матери.

Мать не произнесла ни звука, простояв момент как деревянная свая, она стала падать вперёд и упала на руки отца…

Тот самый электрик с ловкими ногами забил в стену храма гвоздь, потом протянул провод и повесил огромную лампу. Яркий до рези в глазах свет залил сумрачный храм до бледноты, какая бывает при падучей. Я страдальчески зажмурился, чувствуя, что ноги и руки судорожно напряглись, в ушах словно звенела пара цикад. Я боялся, не случился бы снова приступ моей болезни. Очень хотелось предложить мудрейшему перебраться в комнатушку за образами святых, чтобы избавиться от режущего глаза света, но выражение его лица оставалось безмятежным, похоже, ему было вполне комфортно. Я вдруг обнаружил рядом с собой изящные тёмные очки, вполне возможно, их оставила здесь, спасая меня, та студентка мединститута (я не уверен, что она – дочка Лао Ланя, в Поднебесной столько людей с одинаковыми именами и фамилиями). Она помогла мне, была так добра ко мне, по идее, мне следовало вернуть ей эти тёмные очки, но она уже исчезла бесследно. Я надел очки, чтобы защититься от яркого света. Если она здесь появится, я тут же верну их, а если не появится, временно поношу, хотя понимаю, что такая барышня вряд ли захочет носить их после такого человека, как я. Перед глазами всё поменяло цвет, стало каким-то нежно-бежевым, очень приятным. Лао Лань легкомысленно перешагнул порог ворот, вошёл в храм, подняв к груди здоровую руку, кое-как поклонился, потом согнулся в глубоком поклоне и каким-то ненастоящим голосом произнёс:

– Уважаемый Ма Тун, невежественный Лао Лань, премного виноватый, пригласил театральную труппу, чтобы они спели для вас. Вы, уважаемый, хранили меня, чтобы я разбогател, ждали, пока я разбогатею, и вот вношу много денег на реставрацию храма, на новую статую, хочу также подобрать для вас несколько барышень, чтобы вам в любое время было весело и радостно, чтобы не прыгать среди ночи к кому-то через стену.

От его молитвы стоявшие за ним прикрыли руками рот, чтобы скрыть смех.

– Это ты молишься? – скривила рот Фань Чжаося. – Ясное дело, навлекаешь на себя жизненную силу божества.

– Да что ты понимаешь, – сказал Лао Лань. – Божество меня понимает. Уважаемый бог Ма, как вам эта женщина? Ежели желаете, пришлю её прислуживать вам!

Фань Чжаося пнула Лао Ланя со словами:

– Поистине, как говорится, от негодяя доброго слова не услышишь! Божество Ма Тун обладает чудодейственной силой, одним ударом копыта убить может.

– Папа! Мама! – завопила их дочка во дворе. – Я сахарной ваты хочу!

Лао Лань похлопал Ма Туна по шее:

– Уважаемое божество Ма, до свидания. Приглянется тебе какая женщина, сделай так, чтобы она мне приснилась – и Лао Лань точно добудет её для вас. Нынешним женщинам такие большие штуковины, как у вас, ой как нравятся.

Окружённый толпой Лао Лань вышел из ворот храма. Я заметил несколько ребятишек, шнырявших среди толпы с сахарной ватой в руках, один продавец жареной кукурузы обмахивал жаровню на древесном угле сломанным веером и заунывно кричал:

– Жареная кукуруза! Один початок – один юань! А коли не ароматная и не сладкая, то и денег не надо!

Перед сценой уже сидело множество зрителей. На сцене зазвучали гонги и барабаны, начали настраивать инструменты мастера игры на цине. Мальчик с торчащими на голове косичками, в красном набрюшнике и измазанным чем-то красным личиком, цинъи[84] в просторном халате с боковым запахом, свободных штанах с широкими штанинами и узлом волос сзади, седобородый старик в соломенной шляпе и соломенных сандалиях, шут с синим лицом, женщина-клоун[85] – все шумно ввалились в храмовый зал.

– Это что, гримёрка называется? – возмущалась цинъи. – Ни одного стула даже нет!

– Ничего, – вздохнул седобородый, – обойдёмся как-нибудь.

– Ну уж нет, – заявила цинъи, – я к худруку пойду, не очень-то он почитает нас за людей.

Лёгкий на помине худрук Цзян холодно поинтересовался:

– В чём дело?

– Худрук, – громко обратилась к нему цинъи, – мы не знаменитые актёры, важничать не смеем, но разве мы не люди? Нет горячей воды – пьём холодную, нет еды – жуём хлеб, нет гримёрной – накладываем грим в машине, но можно нам хоть табуретку, чтобы присесть? Мы ведь не лошади, те могут стоя спать, стоя отдыхать.

– Товарищи, – сказал худрук, – потерпите чуток, я только и мечтаю, чтобы вы играли в большом театре Чанъани, поехали на гастроли в парижскую Гранд-опера – там всё есть. Но разве это возможно? Скажу ещё одну неприятную вещь: мы – высококвалифицированные нищие, даже хуже нищих: те хоть пускают всё на самотёк, а мы держим себя в форме.

Тут вступила женщина-клоун:

– А пойдём просто милостыню просить, гарантирую – заработаем больше, чем сейчас, вон сколько нищих построили себе европейские дома.

– Если так рассуждать, действительно надо отпускать вас побираться, но ведь не выйдет у вас ничего, – понизил голос худрук. – Товарищи, обойдёмся как-нибудь. Чтобы вымолить у Лао Ланя какие-то пятьсот юаней, я, чтоб ему провалиться, чуть не задницу ему лизал. Я тоже человек представительный, выпускник театрального института, тоже интеллигент, в семидесятые годы прошлого века написанная мной пьеса на провинциальном фестивале заняла второе место. Вы не видели, как я перед Лао Ланем, этим недостойным, унижаюсь, мне самому стыдно за все те слащавые слова, которые вылетели у меня изо рта, будто кто-то тайком отвесил тебе оплеуху. Так что, друзья мои, раз вы сожалеете об этой чашке риса, но одержимы этим нищим искусством, придётся выносить унижение, чтобы выполнить эту важную миссию. Если нет горячей воды, придётся пить холодную, если нет нормальной еды, придётся погрызть хлеба, ну а если нет табуретки – постоять. Постоять крепко, постоять высоко, глядеть далеко.

Между мной и мудрейшим протиснулся мальчик, разодетый, как мифический Нэчжа,[86] запрыгнул на спину Ма Туна и звонким голосом воскликнул:

– Тётушка Дун, забирайся сюда, здесь удобно.

Цинъи сказала:

– Ах ты, бессовестный мясной мальчик.

– Я не мясной мальчик, я – мясной бог, я – мясной святой, – заявил сорванец, елозя попой по статуе Ма Туна. И тут размякшая от годов и непогоды спина Ма Туна обрушилась. Мальчик в испуге соскользнул с неё и закричал: – Спина лошади сломалась!

– Не только спина лошади должна была сломаться, – задрав голову, сказала актриса, – вскоре обрушится весь этот храм, хорошо бы, если только мы не станем мясной начинкой.

Её успокоил седобородый:

– Не волнуйтесь, барышня, вас защитит бог мяса, вы же его мать!

Торопливо вбежал худрук, таща ветхий стул:

– Мясной мальчик, готовься к выходу! – и поставил стул позади актрисы: – Извините, душечка Дун, садитесь, пожалуйста.

Мясной мальчик похлопал себя по заду, отряхнул руки от грязи, выскочил из храма, забрался на сколоченную из досок сцену и пробежался по ней. Гонги и барабаны резко умолкли, хуцинь и флейта исполнили интерлюдию. Мясной мальчик начал, растягивая последний слог при переходе от речитатива к пению:

– Чтобы спасти матушку, я хлопотал день и ночь… – Когда пение закончилось, в центр сцены уже сбежались люди. Через широкую щель в убогом занавесе над сценой я без труда мог видеть кульбиты, которые он выполнял под грохот литавр и барабанов, зрители под сценой встречали эти кульбиты одобрительными криками. – Я преодолел горы и реки, спящие в глубоком сне селения – направляясь в город, чтобы встретиться с чудо-врачом Яном, который выпишет рецепт для моей матушки – лекарство по этому рецепту воистину чудодейственное: в нём есть и кротоновое семя, и дикий имбирь, и бычий дезоар, – пошёл в аптеку и, высоко подняв руку, вручил рецепт – составитель лекарства потребовал с меня два серебряных доллара – в моей семье давно уже не было ни одной медной монетки, – чем обратил меня, такого исполненного почтения к родителям сына, в безысходное горе… – После этого мясной мальчик стал кататься повсюду, изображая это безысходное горе.

Среди грохота гонгов и медных тарелок я ощутил, будто сливаюсь с этим мясным мальчиком воедино. Какое отношение имеет история этого поедателя мяса Ло Сяотуна ко мне, сидящему рядом с мудрейшим? Похоже, это история какого-то другого мальчика, а моя история как раз сейчас разыгрывается на сцене. Чтобы изготовить для матери лекарство, мясной мальчик находит старуху-посредницу, которая занимается торговлей детьми, и предлагает ей купить самого себя. Появившись на сцене, старуха вносит нотку юмористического настроя, говорит всё в рифму:

– Я – посредница-торговка, величают меня Ван, с моим ловким языком мне повсюду нипочём. В уток кур заговорю, рот осла на зад коня устрою. Мертвец у меня по улице побежит, а живой перед Ло-ваном задрожит… – Старуха продолжает болтать без умолку, когда на сцене появляется совершенно обнажённая женщина с распущенными волосами, она карабкается на неё, цепляясь за одну из стоек, и делает сальто. Публика внизу сцены тут же загалдела, в небо понеслись возбуждённые выкрики «Браво!» Я удивлённо воскликнул:

– Мудрейший! – Я ясно разглядел лицо этой обнажённой сумасшедшей – ах, да это кинозвезда былых времён Хуан Фэйюнь! Как только она появилась на сцене, мясной мальчик и старуха отступили в сторону. Не обращая внимания на окружающих, Хуан Фэйюнь сделала несколько кругов по сцене, потом её взгляд привлёк стоявший сбоку от сцены бог мяса. Она остановилась перед статуей, вытянув пальцы, будто прощупывая, ткнула его в грудь, потом угрожающе как бы натянула лук слева и справа и похлопала по ушам божества. Статуя бога была очень большая, ей пришлось подпрыгивать, и она дотянулась ладонями лишь до его щёк. На сцену забрались несколько мужчин, которые, похоже, хотели схватить её. Но тело её было очень скользкое, и она легко вырвалась от них. На сцену вскарабкались ещё несколько мужчин, и на лице каждого гуляла злокозненная ухмылка. Взявшись за руки, они образовали стену и стали приближаться к ней. С презрительной усмешкой она медленно отступала. Отступала, отступала… «Перестаньте теснить её, сволочи!» – услышал я громовое рычание своего сердца, однако печального события уже было не избежать. Хуан Фэйюнь упала навзничь со сцены, и там с ужасом ахнули. Через миг я услышал женский голос – это испуганно воскликнула студентка мединститута Тяньгуа:

– Она мертва! Скоты этакие, зачем вы её теснили?!

Мудрейший… Сердце разрывала ужасная боль, из глаз хлынули слёзы. Я почувствовал, как холодная рука гладит меня по голове, и через застилавшие глаза слёзы увидел, что это рука мудрейшего, лицо у него было печальное, он уже этого не скрывал, и из его рта вылетел слабый вздох. Я услышал его голос:

– Рассказывай свою историю, дитя моё, я слушаю.

Мать умерла. Отца арестовали. Разбиравшийся в законах дядюшка Хань сказал, что преступление отца очень тяжёлое, самым лёгким будет смертный приговор с отсрочкой, в худшем случае его ждёт расстрел. Мы с сестрёнкой остались настоящими сиротами.

Мудрейший, я никогда не забуду день, когда отца арестовали. Это случилось ровно десять лет назад. Накануне ночью прошёл сильный дождь, утром, как и сегодня, было влажно и душно, так же палило солнце. В девять часов под вой сирены в деревню въехала полицейская машина из города, и множество людей выбежали поглазеть. Машина остановилась у деревенской управы, и присланные из городка сотрудники народной полиции, почтенный Ван и У Цзиньху, вывели оттуда под конвоем отца. У Цзиньху снял с отца присланные из городка наручники, а полицейский из города надел ему на руки свои.

Мы с сестрёнкой стояли на обочине и смотрели на опухшее лицо отца и на поседевшие за ночь волосы. Никакого страдания я в душе не чувствовал, но слёзы так и текли. Отец кивнул нам с сестрёнкой, чтобы мы подошли. Мы нерешительно двинулись вперёд и в нескольких шагах от него остановились. Отец чуть поднял руку, словно хотел погладить нас, но так и не сделал этого. Блестящие наручники у него на руках сверкнули, и у меня запестрело в глазах. Отец тихо проговорил:

– Сяотун, Цзяоцзяо, папа тут глупость сотворил… Если будет трудно, ступайте к Лао Ланю, он позаботится о вас.

Я засомневался, не случилось ли у меня что со слухом, глянув туда, куда двумя руками указывал отец: там на обочине стоял Лао Лань, руки по швам, с заспанными пьяными глазами. Недавно побритая лысая голова – в рытвинах. Сбритая щетина открывала истинную линию подбородка. Порванное ухо смотрелось ещё более уродливым и жалким.

Полицейская машина была уже далеко, зеваки на обочине постепенно расходились. Покачиваясь, Лао Лань дошёл до нас с сестрёнкой и с мрачным видом проговорил:

– С сегодняшнего дня, дети, за мной следуйте – будет у меня, Ланя, что поесть, и у вас будет, будет, что надеть, и у вас будет.

Встряхнув головой и отбросив разрозненные мысли, я полностью сосредоточился, подумал и заявил:

– Мы, Лао Лань, не можем следовать за тобой, вопросов очень много, ещё не всё понятно, но в любом случае за тобой мы следовать не можем.

С этими словами я взял за руку сестрёнку, и мы пошли домой.

У ворот мы увидели уже поджидавшую нас жену Хуан Бяо, всю в чёрном, в белых кожаных туфельках, волосы убраны жёлтой заколкой в виде стрекозы и корзинка с едой в руках. Она отводила взгляд, не смея встречаться глазами с нами. Я хотел турнуть её, потому что понимал, что она явилась по приказу Лао Ланя. Но не сделал этого, потому что она поставила корзинку на землю перед нами и ушла. Торопливо ушла, виляя задницей. Даже не оглянулась. Хотелось пнуть эту корзинку, но из неё поднимался аромат мяса, и я не стал этого делать. Мать умерла, отца увезли, душа ныла, но мы два дня уже ничего не ели, и голод терзал беспощадно. Я мог не есть и не пить, но сестрёнка-то ещё маленькая, один раз не поест, отомрёт несколько десятков мозговых клеток, осунется, но это ещё ничего, а вот если станет дурочкой от голода, то как я, этакий старший брат, смогу предстать перед отцом и тётей Дикой Мулихой? Вспомнились несколько фильмов, которые я смотрел, а также книжек-картинок, где бойцы революции захватывают полевую кухню контрреволюционеров, источавшую аромат мяса и запах сваренных на пару белоснежных пирожков на пару, и командир роты с ликованием командует: «Ешьте, товарищи!» Я поднял корзинку и зашёл в дом. Вынул еду, поставил на стол и, как комроты, скомандовал сестрёнке:

– Ешь, Цзяоцзяо! Можно и не есть, а съешь – всё одно халява!

Мы со зверским аппетитом набросились на еду, и через некоторое время в животе заурчало. Во время отдыха я стал раздумывать. Всё было как во сне, за какое-то мгновение в судьбе совершилась огромная перемена. Кто виноват в случившейся трагедии? Отец? Мать? Лао Лань? Сучжоу? Яо Седьмой? Кто наши враги? Кто наши друзья? Я был в полной растерянности, страшно колебался, мои умственные способности подвергались неслыханным испытаниям. Перед глазами покачивалось лицо Лао Ланя. Он наш враг? Да, он враг и есть. Я не мог принять предложение отца, вздор всё это, как мы можем пойти в его семью? Лет мне хоть и немного, но я уже руководил «промывкой мяса», принимал участие в соревновании по его поеданию, и эти здоровенные мужчины склоняли передо мной головы, признавая своё поражение, я давно уже взрослый, а сейчас тем более. Как говорится, «умирает свекровь – госпожой становится сноха; умирает отец – хозяином становится сын». Отец хоть и не умер, но близок к этому. Для меня пришло время управлять. Я должен отомстить, я должен вести за собой сестрёнку, найти способ отомстить Лао Ланю. И я сказал сестрёнке:

– Цзяоцзяо, Лао Лань – наш враг, мы должны убить его.

Сестрёнка покачала головой:

– Брат, мне кажется, он очень хороший!

– Цзяоцзяо, – серьёзно сказал я, – ты ещё маленькая, неопытная, не умеешь видеть сущность явлений. Лао Лань – это волк в овечьей шкуре, волк в овечьей шкуре, понимаешь?

– Понимаю, брат, – сказала сестрёнка, – а если мы будем убивать его, надо ли сначала отправить его в цех и промыть водой?

– Как говорится, отомстить даже через десять лет не поздно. Долгонько, конечно, вот сегодня не спеша и начнём. Ждать десять лет нам без надобности, но прямо сейчас мы этого сделать не можем. Сначала нужно добыть острый нож и при случае прикончить его. Нужно вести себя так, чтобы они считали нас двумя жалкими детишками, усыпить их бдительность, а потом дождаться подходящего случая и убить его. У него силищи хватает, в открытой схватке мы ему не соперники, тем более рядом с ним такой мастер боевых искусств, как Хуан Бяо, – и, поразмыслив, добавил: – Что до промывания водой, решим по обстоятельствам.

– Как скажешь, брат, – кивнула сестрёнка.

Чуть позже утром мы отправились в дом папаши Чэн Тяньлэ – нас пригласили поесть бульон на костях, этот бульон очень питательный, в нём много кальция, и он очень полезен для таких растущих малышей, как сестрёнка. Котёл довольно большой. В нём очень много костей. Лошадиные, бычьи, овечьи, ослиные, собачьи, а также верблюжьи и лисьи я знаю хорошо, и, если в куче бычьих встретится одна ослиная, сразу распознаю, но от костей в этом котле я остолбенел. Никогда таких не видывал. Развитые кости ног, крупные позвоночные и похожие на ганбянь[87] кости хвоста привели к мысли, что это свирепое животное из семейства кошачьих. Я знал, что папаша Чэн Тяньлэ человек добрый, ко мне относится хорошо и никак не может причинить вред, если он угощает, то наверняка чем-то хорошим. Усевшись за квадратный столик рядом с котлом, мы принялись за бульон, съели одну чашку, потом ещё одну, потом третью, четвёртую. Жена Чэн Тяньлэ стояла у котла с поварёшкой в руках и, когда наши чашки пустели, наливала ещё. Папаша Чэн Тяньлэ заботливо приговаривал со стороны:

– Поешьте, дети, поешьте.

Заодно мы добыли в доме папаши Чэн Тяньлэ нож из нержавеющей стали в форме уха быка. Большой нож нам не нужен. Его нельзя носить с собой, а этот в самый раз, можно спрятать на себе. Мы притащили в дом точильный камень, включили на всю громкость телевизор, закрыли двери и окна и стали точить нож, готовясь убить Лао Ланя.

В те дни мы с сестрёнкой были дорогими гостями в деревне, нас угощали всем лучшим. Мы ели верблюжий горб – он весь из сала, ели овечий хвост – целиком и полностью сало, ели мозг лисы – сплошная хитрость; вкусности следовали одна за другой, мудрейший, но должен сообщить вам, что в доме папаши Чэн Тяньлэ мы не только наелись отвара на костях, каждый выпил ещё по чашечке горького зеленоватого вина. Папаша Чэн Тяньлэ ничего не сказал, но я сам догадался, что это настойка из желчного пузыря леопарда, а целый котёл костей – это полный набор его костей. Теперь мы с сестрёнкой – люди, съевшие желчный пузырь леопарда, и если прежде наша храбрость была маленькой, как мышка, то теперь мы стали безумно храбрыми.

Деревенские кормили нас лучшей едой, чтобы в нас дышала каждая клеточка, чтобы мы стали безумно храбрыми, и, хотя никто ничего не говорил, мы ясно поняли, зачем они так нас кормят. Наевшись досыта прекрасной еды, мы в знак благодарности не раз невнятно бормотали:

– Хозяева и хозяюшки, дядюшки, тётушки, старшие братья и сёстры, подождите. Мы, брат и сестра, глубоко изучим историю, чётко поймём, что нужно делать, у нас есть враг, которому нужно отомстить, и есть добро, за которое нужно отблагодарить!

Каждый раз после этих слов в груди что-то начинало безостановочно торжественно клокотать, кровь во всём теле тоже чуть не закипала. На лицах наших слушателей появлялось взволнованное выражение, глаза сверкали, разносились хмыканье и тяжёлые вздохи.

День мести близился.

День мести наконец наступил.

В тот день в конференц-зале мясокомбината проводили собрание по перестройке. После этого собрания находившийся в коллективной собственности всей деревни мясокомбинат мог стать акционерным обществом. У нас с сестрёнкой тоже было двадцать долей, мы тоже были пайщиками. Много говорить о таком нет нужды. Об этом собрании люди могут рассказывать друг другу лишь из- за нашей с сестрёнкой мести. Достав из-за пояса ножик в форме бычьего уха, я громко провозгласил:

– Лао Лань, верни моих родителей!

Сестрёнка вынула из рукава старые ржавые ножницы – перед этим я предложил сестрёнке поточить их, но она отказалась, сказав, что ржавыми ножницами можно вызвать столбняк, – и громко повторила:

– Лао Лань, верни моих родителей!

И высоко подняв нож и ножницы, мы устремились к державшему речь на трибуне Лао Ланю.

Сестрёнка споткнулась о ступеньку трибуны, упала, ударившись носом, и громко заплакала.

Прервав речь, Лао Лань подошёл и взял сестрёнку на руки.

Он раскрыл пальцами её рот, и я увидел на губе ранку величиной с соевый боб и окрашенные кровью зубы.

Это случилось внезапно и полностью расстроило все мои планы. Я ощутил себя шиной, проткнутой шилом, вся переполнявшая меня ярость сдулась. Но я был не согласен, чтобы всё этим закончилось, в противном случае как поддерживать отношения с односельчанами, да и перед родителями стыдно. Изо всех сил сдерживаясь, с высоко поднятым ножом я шаг за шагом приближался к Лао Ланю. В голове вдруг возник образ отца, приближающегося к Лао Ланю с топором, мне казалось, что я и есть отец. Лао Лань вытирал Цзяоцзяо слёзы и утешал её:

– Хорошая девочка, не плачь, не плачь…

При этих словах у него вдруг потекли слёзы. Он передал Цзяоцзяо сидевшей в первом ряду парикмахерше Фань Чжаося:

– Отнеси её в медпункт, пусть окажут помощь.

Фань Чжаося приняла Цзяоцзяо, у Лао Ланя освободились руки, он поднял старые ножницы и забросил их на трибуну. Потом взял стул, подошёл ко мне, поставил стул, сел на него и, похлопав себя по груди в области сердца, позвал:

– Иди ко мне, племяш Сяотун.

И закрыл глаза.

Я смотрел на его свежевыбритую бугристую голову, на свежевыбритый подбородок, а также на укушенное отцом ухо, на слёзы, под его всхлипы катящиеся по лицу, и сердце вдруг охватила скорбь, и в голову пришла постыдная мысль броситься на грудь к этой сволочи и горько заплакать. Я вдруг понял, почему отец запустил топором в лоб матери, но рядом с Лао Ланем ударить ножом было некого, с людьми у сцены я не враждовал, никого подходящего не было. Как быть? Вот уж поистине безвыходных положений не бывает, как раз в этот момент в конференц-зал большими шагами вошёл телохранитель Лао Ланя Хуан Бяо. Этому ублюдку, который, как говорится, «кормится от добычи тигра», укокошить тебя – всё равно, что Лао Ланю руку отсечь. Я высоко поднял руку с ножом, и тут он налетел на меня. Я что-то пролепетал, и в глазах потемнело. Я уже рассказывал, мудрейший, о том, какой Хуан Бяо мастер боевых искусств, я же тогда был маленький и тщедушный. Разве мог я соперничать с ним? Мой нож уткнулся ему в живот, но он перехватил мою руку, тут же вывернул вверх, и сустав, мать его, с хрустом выскочил.

Так никчёмно завершилась моя месть.

Ещё долго отмщение Ло Сяотуна служило объектом насмешек среди деревенских. Хотя и опозорившись, мы с сестрёнкой получили из-за этого громкую славу. Были и такие поборники справедливости, которые, выступая от нашего имени, заявляли, что эти двое ребятишек уже себе на уме, мол, дайте срок, подрастут, и тогда придёт последний день Лао Ланя. Но слова словами, а приглашать нас поесть перестали. По распоряжению Лао Ланя его жена несколько раз приносила нам еду, но вскоре и это прекратилось. Несмотря на прежние раздоры, Хуан Бяо доставил мне приказ Лао Ланя вернуться на мясокомбинат и продолжить выполнять обязанности начальника промывочного цеха, но я не согласился. Я – человек маленький, но сила воли у меня тоже имеется. Как я могу пойти работать на мясокомбинат, где уже нет ни отца, ни матери? Что ни говори, у меня осталось немало прекрасных воспоминаний о мясокомбинате, мы с сестрёнкой, сами не зная, почему, нередко приходили на шоссе вблизи от него. Не то чтобы нам туда хотелось, ноги сами несли туда. Мы смотрели на новые красивые ворота предприятия, отделанные чёрным гранитом, смотрели на большие красивые иероглифы висящих по обеим сторонам ворот вывесок, смотрели, как медленно открываются и закрываются створки ворот на электроприводе – модернизация идёт вовсю. Поменялось всё: мясокомбинат, где в прошлом только и знали, что ловчить, превратился в акционерное общество с ограниченным капиталом Хуачан по обработке мясопродукции. Территория засажена цветами и деревьями, кругом ходят рабочие в белоснежных халатах, знающие люди говорят, что здесь расположена скотобойня, незнающие полагают, что это больница. Всё переменилось, лишь помост перевоплощения всё ещё высится в уголке, словно символ, позволяя нам вспомнить о прошлом. Однажды ночью нам с сестрёнкой одновременно приснилось, что мы забрались на помост и оттуда увидели отца с матерью, которые, сидя в повозке, запряжённой верблюдом, быстро мчатся по большой дороге из желтозёма. Сестрёнка ещё увидела свою мать и мою, которые сидели за заставленным деликатесами столом и беспрестанно чокались. Сестрёнка сказала, что вино у них в рюмках было зеленоватого цвета, и спросила, не то ли это вино из желчного пузыря леопарда? Кто его знает.

В те дни мы больше всего страдали не от голода и не от одиночества, а от какой-то неловкости. Я понимал, что это из-за той неудавшейся мести. Было мучительно ясно, что так больше продолжаться не может, что необходимо найти какой-то способ избавления от этой неловкости и что достичь этой цели можно, только заставив Лао Ланя страдать. Убивать мы его не будем, нам его и не убить, на самом деле и нужды в этом нет – ну вонзится в него нож, ну умрёт он, так нам тоже придёт конец, никакого смысла в этом нет. Как бы так сделать, чтобы был смысл? И тут у меня в душе родился превосходный план.

Однажды в погожий осенний полдень мы с сестрёнкой с ножом и ножницами в руках, задрав голову и выпятив грудь, зашли на мясокомбинат, и нас никто не остановил. Мы встретили готовившего еду Хуан Бяо и спросили, где Лао Лань. Он кивнул в сторону банкетного зала. Мы с сестрёнкой туда и направились. И услышали, как Хуан Бяо тихо бормочет нам вслед:

– Ну молодец, брат!

В банкетном зале Лао Лань и новоназначенный директор предприятия Яо Седьмой пировали с гостем из дальних краёв. Стол ломился от изысканных мясных блюд, тут были и ослиные губы, и бычий анус, верблюжий язык и конские яйца – всё на слух непристойное, но отличающееся особенным ароматом. Они испускали щекочущий ноздри запах и посылали нам привет. Мы с сестрёнкой давно уже не ели мясного, и при виде мяса сердца наши затрепетали, но мы возложили на себя важную миссию и не могли отвлекаться. Когда мы вошли, Лао Лань сразу нас заметил. Он тут же перестал громко и заразительно смеяться, нахмурился и подмигнул Яо Седьмому. Тот торопливо вскочил и пошёл нам навстречу:

– Сяотун, Цзяоцзяо, это вы? Еда в другом помещении, пойдёмте, я вас отведу.

– Это сироты двух работников данного предприятия, мы несём ответственность за их содержание, – негромко объяснял гостю Лао Лань.

– А ну отойди! – Отпихнув Яо Седьмого, я сделал несколько шагов, приблизился к Лао Ланю и торжественно начал: – Ты, Лао Лань, не волнуйся и тем более не паникуй, не надо потом обливаться, не надо, чтобы живот перехватывало, мы сегодня не убивать тебя пришли. Мы пришли, чтобы ты убил нас. – Я поиграл ножиком в руках, то же сделала сестрёнка с ножницами, и мы положили их перед Лао Ланем: – Давай, Лао Лань, мы пожили своё, пожили довольно, давай, убей нас!

– А если не убьёшь нас, то будешь сволочь последняя! – добавила сестрёнка.

Побагровевший Лао Лань с трудом выдавил из себя улыбку:

– Послушайте, ребятки, что за шутки такие международные?

– Никаких международных шуток мы с тобой не шутим и отечественных тоже. Мы хотим, чтобы ты убил нас.

На мгновенье задумавшись, Лао Лань с горькой усмешкой сказал:

– Дети, между нами существует огромное недоразумение, сейчас вы ещё маленькие и в делах взрослых не разбираетесь. Думаю, вас подбили плохие люди, но верю, что настанет день, и вы всё поймёте. Сейчас я ничего объяснять не буду, если вы ненавидите меня, то в любое время можете убить, милости прошу.

– Мы не хотим убивать тебя, с какой стати нам хотеть этого? И мы не ненавидим тебя, мы лишь не хотим жить, мы хотим лишь, чтобы ты убил нас, мы просим тебя об этом.

– Сволочь я, сволочь – пойдёт? – сказал Лао Лань.

– Нет, не пойдёт, – решительно заявила сестрёнка, – ты должен убить нас.

– Сяотун, Цзяоцзяо, милые дети, не надо скандалить, – сказал Лао Лань. – Я очень переживаю случившееся с вашими родителями, правда, очень переживаю, ни минуты покоя нет душе. Каждый миг размышляю о вашем будущем. Послушайте меня, дети, не надо капризничать. Хотите работать, я всё устрою. Хотите учиться – тоже всё налажу. Хорошо?

– Нет, не хорошо, – сказал я. – Мы ни о чём ином не думаем, только о том, чтобы умереть. Сегодня ты должен убить нас.

Мордастый бизнесмен из иных краёв засмеялся:

– Эге, какие любопытные детишки.

– Это два таланта, – улыбнулся Лао Лань гостю, а потом повернулся лицом к нам: – Сяотун, Цзяоцзяо, вы сперва идите поешьте мяса, пусть Хуан Бяо подаст вам самого лучшего, я сейчас занят, подождите немного, поговорим и обязательно найдём, как нам всё разрешить.

– Нет, не пойдёт, будь ты ещё более занятым, и то хватило бы времени на такую малость, – сказал я. – Нужно-то всего два удара – и убьёшь нас. Закончишь с этим, продолжай заниматься своими делами, мы уже нисколько твоего времени не займём. Если сейчас не убьёшь нас, мы будем каждый день приходить и беспокоить тебя.

– Я вам покажу, дряни маленькие! – отбросив всякое стеснение, рассерженно заорал Лао Лань. – Хуан Бяо, вышвырни их отсюда!

Подошедший Хуан Бяо схватил одной рукой за руку меня, другой – Цзяоцзяо и вытащил нас вон. Мы вели себя очень послушно и ничуть не сопротивлялись, но стоило ему отпустить нас, как мы снова отправлялись к Лао Ланю и, найдя его, передавали ему нож и ножницы, одновременно умоляя убить нас.

Мой авторитет с грохотом фейерверка скакнул вверх. С тех пор мы каждый день ходили на мясокомбинат к Лао Ланю и, найдя его, просили убить нас. Лао Лань распорядился, чтобы нас задерживали на воротах и не пускали. Когда нас перестали пускать, мы садились у ворот и терпеливо ждали. Стоило показаться машине Лао Ланя, мы тут же бросались к ней, становились перед ней на колени и, подняв нож и ножницы, просили его убить нас. Потом Лао Лань попросту перестал выходить с предприятия, и мы громко кричали через ворота:

– Эй, Лао Лань, Лао Лань, выходи, убей нас, эй, Лао Лань, Лао Лань, будь так добр, убей нас…

Когда никого не было рядом, мы просто сидели, а когда кто-то появлялся, мы вставали и начинали кричать. Заслышав наши крики, пешеходы часто подходили и спрашивали, что случилось. Мы не отвечали, лишь ещё громче кричали:

– Эй, Лао Лань, ну убей нас… умоляем…

Мы полагали, что пройдёт немного времени, и о нас будет рассказывать пол-уезда. На самом деле, какое там пол-уезда? Должно быть, полпровинции, полстраны, потому что заказчики мясокомбината были повсюду.

Однажды Лао Лань оделся стариком и хотел проскользнуть через ворота на старом джипе, но от него исходил особый запах, и мы с сестрёнкой издалека его почуяли. Мы остановили джип, вытащили его из-под брезентового верха и всучили ему нож и ножницы. Он взял их и со свирепым видом сказал:

– Даже если гной из фурункула не выходит, всё равно рано или поздно разболится.

Сначала он поставил правую ногу на подножку джипа, закатал штанину, наставил нож на икру – и бац! – вонзил его. Затем правую опустил, выставил левую, закатал штанину и ткнул старыми ржавыми ножницами в икру. Спустил с подножки левую и, поддерживая обеими руками штанины, стал вонзать в себя нож и ножницы, сделал пару кругов у ворот, чтобы натекло много крови. Поставив правую ногу на подножку джипа, он вытащил нож – хлынула чёрно-красная кровь – и бросил его перед нами. Снял правую ногу, поставил вместо неё левую, вытащил ножницы – полилась струйка синей крови – и бросил перед сестрёнкой. Глядя на нас, он с презрением проговорил:

– Что, сынок, слабо? Если нет, давай так ещё пару раз.

В этот миг я почувствовал, что мы опять можем потерпеть неудачу. Этот ублюдок Лао Лань таким образом поставил нас в безвыходное положение. Да, я знаю, если бы мы с сестрёнкой вонзили бы нож и ножницы себе в голени, это было бы полным поражением Лао Ланя, у него не было бы иного способа спасти репутацию, кроме как покончить жизнь самоубийством. Но вонзить нож себе в голень – это действительно страшная боль. Конфуций сказал: «Тело – это дар от родителей, нельзя нарушать преданность им». Ранить своё тело ножом и есть открытое противопоставление себя Конфуцию, то есть мы получаемся людьми невоспитанными. И когда это пришло мне в голову, я сказал:

– Ты что делаешь, Лао Лань? Думаешь, такими негодными хулиганскими штучками сумеешь заставить нас в страхе отступить? Не выйдет. Нам даже смерть не страшна, чего нам ещё бояться? Сами в себя вонзать ножи мы не можем, вот и просим тебя сделать это. Хоть ты всю голень себе изрежь, мы не можем отпустить тебя. Если хочешь безмятежности, тебе остаётся лишь убить нас.

Мы подняли окровавленные нож и ножницы и снова передали Лао Ланю. Тот вырвал у меня из рук нож и яростно забросил его куда-то далеко. В лучах солнца нож перелетел через дорогу и упал чёрт-те знает где. Вырвав из рук Цзяоцзяо ножницы, Лао Лань отшвырнул их, в лучах солнца они перелетели через дорогу и тоже где-то упали. Почти плача, он закричал:

– Ло Сяотун, Ло Цзяоцзяо, легче с дьяволом иметь дело, чем с вами! Что вам, в конце концов, от меня нужно?

– Других просьб у нас нет, – хором сказали мы с сестрёнкой, – мы всего лишь пожили на этом свете и просим тебя убить нас.

Подволакивая ноги, Лао Лань забрался в джип и умчался.

Не знаешь ли, мудрейший, кому принадлежит знаменитое речение: «Относись к человеку так, как он относится к тебе»? Не знаешь? И я не знаю, а Лао Лань знает. Из этого речения Лао Лань черпает знания, когда мы затратили так много сил, нашли нож и ножницы с помощью магнита в форме подковы, которую мы одолжили у Ли Гуантуна, занимавшегося ремонтом телевизоров, и продолжали просить о смерти, обстоятельства неожиданно изменились. Это случилось в полдень на третий день после побега Лао Ланя, когда мы с сестрёнкой сидели у ворот мясокомбината, только что прокричав в сторону свадебного кортежа нашу речовку с просьбой к Лао Ланю убить нас. К нам подошёл, выписывая ногами кренделя, какой-то коротышка с багровым носом в пятнышках, похожим на ягоду лесного боярышника, и животом, смахивающим на пивную бочку, в руке у него поблёскивал нож, каким режут быков. Подойдя, он хитровато усмехнулся – лицо бездельника, подонка и хулигана – и спросил:

– Знаешь меня?

– Ты…

– Я – Вань Сяоцзян, соревновался с тобой в поедании мяса и проиграл.

– A-а, ну ты и раздобрел.

– Ло Сяотун, Ло Цзяоцзяо, я, как и вы, отжил своё, хватит, не хочу больше жить ни минуты. Прошу вас, убейте меня. Можно ножом или ножницами, что у вас в руках, можно моим ножом, других просьб у меня нет, нет и никаких причин, просто прошу вас убить меня.

– Катись-ка ты отсюда, – сказал я. – Никакой вражды между нами нет, с какой стати убивать тебя?

– Да, – подтвердил он, – между нами действительно нет вражды, я просто хочу, чтобы вы убили меня.

С этими словами он попытался всучить мне свой нож. Мы с сестрёнкой шарахнулись от него, но куда бы мы ни направлялись, он следовал за нами. При его тучной фигуре движения были удивительно быстрыми – просто результат скрещивания кота и крысы. Как называют это создание, мы не знаем, но, как бы то ни было, отделаться от него нам не удалось.

– Так вы, в конце концов, будете убивать меня?

– Не будем!

– Ладно, вы не будете, тогда я сам себя потихоньку убью, – проговорил он и кончиком ножа прочертил у себя на животе разрез, неглубокий: сперва показался желтоватый жир, потом потекла кровь.

Сестрёнку стало тошнить.

– Будете убивать меня, нет?

– Нет.

Он ещё раз резанул себя по животу.

Мы с сестрёнкой повернулись и побежали прочь. Он не отставал ни на шаг. С высоко поднятым ножом, с залитым кровью животом он мчался за нами и вопил:

– Ну убейте меня… Ну убейте меня… Ло Сяотун, Ло Цзяоцзяо, сделайте милость, убейте меня…

На следующее утро, как только мы показались у ворот мясокомбината, он тут же примчался, размахивая ножом, перебирая ножками и выставляя напоказ исполосованный живот.

– Ну убейте меня… Ну убейте меня… Ло Сяотун, Ло Цзяоцзяо, сделайте милость, убейте меня…

Мы отбежали довольно далеко, но и там могли слышать его вопли.

Вернувшись домой и даже не успев отдышаться, мы услышали на улице треск мотоцикла. Человек в чёрных очках на мотоцикле с коляской цвета хаки остановился у ворот нашего дома. Из коляски выкарабкался Вань Сяоцзян с большим ножом в руках и, выпятив живот и покачиваясь, вошёл в наш двор и сразу громко заорал:

– Ну убейте меня… Ну убейте меня…

Мы заперлись в доме, Вань Сяоцзян принялся биться в створки толстым задом, ударялся в них и вопил так пронзительно, что, казалось, разлетятся стёкла. Мы заткнули уши, но всё равно чувствовали, что это невыносимо. Было видно, как под его нескончаемыми ударами двери начинают ходить ходуном, постепенно вылезают шурупы, крепящие створки дверей к дверной раме, наконец двери рухнули с грохотом, сопровождаемым звоном разбитых дверных стёкол. На створки дверей и осколки стекла он и свалился.

– Ну убейте меня… Ну убейте меня… – вопил он, загнав нас в угол.

Мы с сестрёнкой проскочили у него под мышками и помчались по улице. Мотоцикл вплотную следовал за нами, естественно, преследовали нас и вопли Вань Сяоцзяна.

Мы с сестрёнкой выбежали за околицу на пахотную землю, заросшую сорняками, но этот водитель мотоцикла, похоже, был, мать его, выдающейся фигурой в мотоспорте – он вёл мотоцикл через заросли трав высотой в половину человеческого роста, одна за другой преодолевал канавы с застойной водой, распугивая множество необычных диких животных, потомство смешанных совокуплений и гибридизации. Терзавшие психику вопли Вань Сяоцзяна постоянно звенели в ушах…

Вот так, мудрейший, пытаясь скрыться от этого хулигана Вань Сяоцзяна, мы ушли из родных мест, начали бродячую жизнь. Помотавшись три месяца в чужих краях, вернулись домой. Войдя в ворота, увидели, что всё в доме разворовано подчистую, не было ни телевизора, ни магнитофона, сундуки перерыты, ящики стола выдвинуты, даже котлы и те унесли, и оставшиеся закопчённые подставки под них представляли жуткое зрелище, как два беззубых рта. К счастью, большой миномёт так и оставался в углу пристройки, скрытый чехлом, на котором лежал толстый слой пыли.

Мы сидели на приступке ворот своего дома, смотрели на прохожих и то громко, то тихо плакали. Многие приносили глиняные горшки, бамбуковые корзины, пластиковые пакеты – и в горшках, и в корзинах, и в пакетах было мясо, ароматное, такое близкое – и ставили перед нами. Они ничего не говорили, лишь молчаливо смотрели на нас. Мы понимали, они надеются, что мы поедим мяса. Хорошо, добросердечные хозяева и хозяюшки, дядюшки и тётушки, старшие братья и сёстры, мы поедим мяса, мы едим.

Мы едим.

Едим.

Едим.

Едим…

Мудрейший, когда я почувствовал, что наелся, было уже не встать. Опустив головы и глядя на свои животы, которые надулись, как кувшины для воды, опираясь двумя руками о землю, мы потихоньку поползли в дом. Сестрёнка сказала, что хочет пить, меня тоже мучила жажда. Мы доползли до дома, но там воды не было. Под стрехой мы нашли ведро с водой, точнее, там было полведра сточной воды, возможно, дождевой, оставшейся с осени, в ней плавало множество дохлых насекомых. Несмотря на это, мы стали пить, пить…

Вот так, мудрейший, когда рассвело, моя сестрёнка умерла.

Я не сразу понял, что она умерла. Я слышал, как мясо у неё в животе повизгивало, увидел, что её лицо посинело, вши посыпались с волос – и только тогда стало ясно, что она умерла. «Эх, сестрёнка!» – завывал я, но плач мой был наполовину приглушён, потому что изо рта потоком извергалось непереваренное мясо.

Меня выворачивало и выворачивало, казалось, живот походит на грязный нужник, я чувствовал отвратительный запах у себя изо рта, слышал, как мясо ругает меня гнусными словами. Я видел, как извергнутые мной куски мяса ползают по земле, как жабы… Я исполнился к мясу отвращения и ненависти, мудрейший, с тех пор я поклялся: никогда больше не буду есть мяса, скорее, на улице землю буду есть, чем мясо, скорее, в конюшне лошадиное дерьмо буду есть, но не мясо, скорее, умру, чем буду есть его…

Только через несколько дней мой желудок очистился. Я дополз до реки, напился чистой воды с неокрепшим ледком, съел брошенный кем-то на берегу батат и понемногу набрался сил. Ко мне обратился подбежавший мальчик:

– Ло Сяотун, ты ведь Ло Сяотун, верно?

– Да, это я. А ты откуда меня знаешь?

– Как тебя не знать, – сказал мальчик. – Пойдём со мной, там тебя спрашивают.

Следуя за мальчиком, я пришёл в персиковый сад с двумя хибарками в центре, там встретил супружескую пару, они много лет тому назад продали мне, как металлолом, тот самый миномёт. Был там и мул, постаревший за много лет, он стоял перед персиковым деревом и уныло жевал засохший листок.

– Дедушка, бабушка… – Словно встретив родственников, я бросился на грудь бабуле, слёзы потекли ручьём и намочили ей полу одежды. – Мне конец пришёл… – с плачем говорил я, – ничего нет, мать умерла, отца арестовали, сестрёнка тоже умерла, умение есть мясо тоже исчезло…

Дед вытащил меня из объятий бабки и, усмехаясь, сказал:

– Глянь-ка туда, сынок.

В той стороне, куда указал старик, в углу хибары я увидел семь деревянных ящиков с написанными на них иероглифами, их я не знал, а иероглифы не были знакомы со мной.

Небольшим ломиком дед вскрыл один ящик, отогнул промасленную бумагу, и стали видны пять вытянутых предметов, похожих на кегли для боулинга с торчащими крылышками на конце; силы небесные – да это мины для миномёта, моя заветная мечта – мины для миномёта!

Дед осторожно вытащил одну и покачал у меня перед лицом:

– Изначально в каждом ящике было по шесть штук, в этом одной не хватает, всего сорок одна. Одну я вытащил, чтобы проверить. На крылышки привязал соломенные жгуты и швырнул с обрыва: грохот, сработало отлично. Звук взрыва перекатывался в горных ущельях, волки повыскакивали из нор.

Я смотрел на мины, поблёскивавшие под светом луны странным сиянием, смотрел в горевшие, как древесные угли, глаза деда, и ощущение слабости рассеялось, как дым, и в душе поднялся дух героизма. Сжав зубы, я проговорил:

– Пришёл твой последний день, Лао Лань!

«Записки о превращении мясного мальчика в небожителя» продолжают играть, но спектакль уже близится к концу. Почтительный к родителям мясной мальчик стоит на коленях на сцене и ножом отрезает от руки мясо, чтобы сварить матери лекарственное снадобье. Мать выздоравливает, а он из-за долгого тяжёлого труда, истощения и большой потери крови умирает. В последней сцене действие происходит в сюрреалистичном видении, мать, всхлипывая, рассказывает зрителям внизу сцены, как она тоскует и сокрушается по умершему сыну. В глубине сцены плывёт дымка, мясной мальчик в пурпурных одеждах бессмертного и с золотой короной на голове словно спускается с облака. Увидевшиеся мать и сын горько плачут. Мясной мальчик просит мать не убиваться, говорит, что его сыновняя преданность тронула небесного повелителя, который превратил его в мясное божество, отвечающее за то, как люди в Поднебесной едят мясо. Концовка вроде бы очень благополучная, но душа моя исполнилась печали. Мать со слезами поёт: «Лучше бы мой сын ел неприхотливую пищу среди людей, не надо мне, чтобы он каждый день ел мясо и становился мясным божеством…» Дымка исчезает, спектакль закончен. Артисты выходят к занавесу на поклон – на самом деле никакого занавеса нет – со стороны зрителей звучат беспорядочные аплодисменты. На сцену поднялся худрук Цзян и сообщил зрителям: «Дорогие зрители, завтра вечером мы играем „Казнь Утуна“, просим всех пожаловать на спектакль». Зрители погалдели и стали расходиться, торговцы съестным, не теряя времени, принялись зазывать покупателей. Я увидел, как Лао Лань говорит Тяньгуа:

– Доченька, сегодня вечером возвращайтесь жить к нам, мы с твоей мачехой приготовили самую лучшую комнату.

Ему смущённо вторила Фань Чжаося:

– Просим, возвращайтесь.

Тяньгуа презрительно глянула на Фань Чжаося и, ни слова не говоря, подошла к продавцу бараньих шашлычков:

– Десяток! И кумина побольше.

Радостно откликнувшийся продавец достал из грязного полиэтиленового мешка пригоршню шашлычков и устроил на жаровню с древесным углём, от дыма он прищурился, изо рта у него вылетало фырканье, словно от попавшей в рот пыли. Зрители и актёры почти разошлись, когда на сцену выскочил Старшóй Лань. За ним следовал иностранец с очками в золотой оправе. И тут Старшóй Лань раздевается, приводит в эрекцию свой член. Он с негодованием обращается к этому иностранцу:

– Ты на каком основании говоришь, что я пыль в глаза пускаю? Хочу, чтобы ты своими глазами убедился, что никакой я не бахвал.

Иностранец захлопал в ладоши, а на сцену вышли шесть светловолосых и голубоглазых обнажённых женщин и улеглись на неё в ряд. Старшой Лань стал по очереди совокупляться с ними, женщины кричали на все лады. После этой партии женщин появилось ещё шестеро. Потом ещё шесть. Потом ещё шесть. Потом ещё шесть. Потом ещё шесть. Потом ещё пятеро. Всего сорок одна. В процессе этого длительного и яростного сражения я увидел вертевшегося как белка в колесе Старшóго Ланя, который то и дело обращался в жеребца. Развитая мускулатура, сильные ноги и руки, несущееся из горла фырканье и ржание. Это был поистине благородный и бодрый духом славный скакун. Высококачественная голова, прямые торчащие уши, будто вырезанные из бамбука. Блестящие, горящие вдохновением глаза. Изящный рот, широкие ноздри. Прелестная стройная шея высоко вздымается над широкими плечами. Ровный круп, торчащий хвост выдают чарующее изящество. Обтекаемый корпус, эластичный скелет. Ноги длинные, но грациозные, сверкающие, отливающие синевой подковы. Какой-то растущей вдохновленностью движений, то медленных, то быстрых, то переходя на бег, то пританцовывая, то высоко подпрыгивая, он создавал феерическое зрелище, какое только может создать лошадь, от которого люди вздыхали и застывали без движения… Наконец, когда словно измазанный масляной краской Старшóй Лань поднялся с сорок первой женщины, он ткнул пальцем в этого иностранца:

– Ты проиграл…

Иностранец достал из-за пазухи изящный револьвер и нацелился на инструмент в промежности скакуна:

– Ничего я не проиграл!

И раздался выстрел. Старшóй Лань упал на землю с тяжёлым звуком, будто рухнула прогнившая стена. В то же время я слышал грохот за спиной мудрейшего, статуя Ма Туна обрушилась на землю, оставив кучу грязи. Одновременно погасли все фонари. Дело было к полуночи, кругом ни души, я снял чёрные очки, увидел прекрасное ночное небо, а на сцене двигались какие-то большие белые тени, не знаю, что это было. Туда-сюда сновали летучие мыши, на дереве хлопали крыльями птицы. Со всех сторон храма раздавалось унылое стрекотание насекомых. Позвольте, мудрейший, не теряя ни минуты, довести мой рассказ до конца.

Луна в тот вечер была добрая, воздух свеж, ветви персиковых деревьев поблёскивали, словно покрытые слоем тунгового масла. Шкура старого мула тоже посверкивала, будто и её намазали тунговым маслом. Мы подняли на спину мула старинную деревянную подставку, установили на неё по три ящика с минами и привязали к ней с обеих сторон. Оставшийся ящик определили в центр подставки. Старики с такой работой были прекрасно знакомы, сразу видно – стреляные воробьи. Старый мул не издавал ни звука, они с пожилой парой были опорой друг другу, он для них был просто как постаревший сын.

Мы вышли из персикового сада и зашагали по пересекавшей деревню грунтовой дороге. Стоял первый зимний месяц, ветра не было, холодный свет луны, леденящий воздух, от выпавшего инея травы у дороги совсем белые. Далеко в лугах кто-то поджёг сухую траву, линия огня разворачивается полукругом, словно белая отмель в красном потоке воды. Позвавший меня мальчик, ему на вид лет семь-восемь, идёт первым и тянет за повод старого мула. В старой стёганой куртке до колен, опоясанной белым электрическим проводом, голые голени, босые ноги, растрёпанные волосы, этакое дуновение буйного духа, похожее на степной пожар. Я чувствовал, что по сравнению с ним я разложился и переродился, вот ведь, чтоб его, стыдоба какая! Я должен воодушевиться, ухватиться за эту редчайшую возможность, этой ночью в ярком лунном свете подорвать эти сорок одну мину, канонадой встряхнуть эти мирные годы, завершить героическую славу своей жизни.

Старик со старухой каждый со своей стороны поддерживали ящики с минами. Старик в некрашеном овчинном тулупе, собачья шапка на голове, курительная трубка на шее – типичный наряд старого крестьянина. Старуха, видимо, перестала бинтовать ноги после Освобождения,[88] каждый шаг давался ей с трудом, из груди вырывалось тяжёлое дыхание, в тишине январской ночи оно раздавалось особенно отчётливо. Я следовал позади, давая в душе клятву, что нужно учиться у маленького мальчика, идущего впереди мула, нужно учиться у старика и старухи, шагающих по обе стороны от него, нужно учиться у того меня из прошлого, этим вечером в ледяном лунном свете подорвать сорок одну мину, произвести ошеломляющий грохот, привести в движение эту стоячую воду деревни, чтобы спустя много лет этот вечер не забыли, чтобы моё, Ло Сяотуна, имя стало легендой и передавалось из уст в уста.

Вот так мы дошли до конца дорожки в поле. Позади кралась стайка охочих посмотреть на что-нибудь диких зверьков; как ранее я уже говорил вам, мудрейший, они появились в результате беспорядочного совокупления, не знаю даже, как их называть. Они осторожно следовали за нами, и их глаза поблёскивали, как гирлянда маленьких зелёных фонариков. Похоже, они любопытны, как маленькие дети.

Мы вошли в деревню, и копыта мула стали звонко постукивать по бетону дороги, иногда выбивая голубоватые искорки. В деревне было тихо, на улице безлюдно, одна домашняя собака попыталась навязаться в друзья к странным существам, следовавшим за нами, но, приблизившись, получила укус и с визгом скрылась в переулке. При ярком лунном свете уличные фонари казались чем-то лишним. Чугунный колокол на большой софоре на окраине деревни поблёскивал в лунном свете – это было наследие эпохи народных коммун, в то время ударам колокола повиновались как приказу.

Никто не заметил, как мы вошли в деревню, а если кто и заметил, наплевать. Никто, хоть убей, и представить не мог, что в ящиках, погруженных на мула, везут сорок одну мину. Даже если бы сказали, что за груз в ящиках, всё равно никто не поверил бы. Ло Сяотун для них всё больше становился «мальчиком-хлопушкой». Должен в третий раз пояснить для вас, мудрейший, что у нас здесь слово «пушка» или «хлопушка» означает хвастуна и вруна, а «мальчик-пушка» – это, соответственно, ребёнок, которому или нравится хвастаться и заливать, или который преуспел в этом. Ну что ж, «мальчик-пушка» так «мальчик-пушка», стыдиться тут нечего, наоборот, можно почитать за честь. У вождя революционеров Сунь Ятсена было звучное прозвище Сунь Дапао – Сунь Большая Пушка. Но с таким прозвищем он ни разу не стрелял из пушки, а я, Ло Сяотун, переплюну Сунь Ятсена, собственными руками выстрелю из пушки. Пушка готова, спрятана в пристройке нашего дома, за ней хорошо ухаживали, каждая деталь как новенькая; снаряды тоже как с неба упали, каждый смазан тавотом и вычищен до блеска. Орудийный ствол призывает снаряды, снаряды мечтают попасть в ствол; ну как Утун призывает женщин, а женщины мечтают попасть к Утуну. Погодите, вот выстрелю я сорок одну мину, стану настоящим «мальчиком-пушкой», тогда войду в предание и историю.

Ворота нашего дома приоткрыты, отворив их и подталкивая мула, мы вошли во двор. Там, приплясывая, нас встречала стая золотисто-рыжих хорьков. Я знал, что наш дом уже превратился для них в место развлечений, тут они и любовь крутили, и свадьбы играли, и потомство выводили, и отпугивали сборщиков утиля. Хорьки обладают магической силой, соблазнённые ими женщины могут тронуться рассудком, начать петь и плясать, даже бегать с голым задом по улице. Но нам было не страшно, и я обратился к ним:

– Спасибо, друзья, спасибо, что присмотрели за моей пушкой.

– Не за что, не за что, – отвечали они. Они были одеты в красные безрукавки, как мальчики на фондовой бирже. Некоторые в белых трусиках, как дети в плавательном бассейне.

Первым делом мы миномёт разобрали, перенесли деталь за деталью из восточной пристройки во двор, затем приставили деревянную стремянку к карнизу крыши одноэтажной западной пристройки. Сначала я забрался наверх, обозрел окрестности, вокруг в лунном свете мерцала черепица на крышах, за деревней текла река, в реке текла вода, перед деревней расстилались поля, в них виднелся огонь, всё отчётливо стояло перед глазами. Самое время, чтобы стрелять, есть ещё сомнения, нет сомнений. Я дал команду, чтобы они обвязали каждую деталь верёвкой, и одну за другой стал затягивать их на крышу. Из ствола вытащил пару белых перчаток, надел их и сноровистыми движениями принялся собирать миномёт. Мой миномёт грозно стоял на крыше и весь блестел в лунном свете, словно только что выскочившая из купальни невеста, которая ждёт своего жениха. Дуло смотрело в небо под углом сорок пять градусов, большими глотками отхлёбывая лунный свет. На крышу вскарабкались несколько озорных хорьков, они подбежали к миномёту и стали царапать его. Такие милые, пусть поцарапают, но, если явятся другие, пинком скину с крыши. Затем мальчик подвёл мула к стремянке, старик со старухой сгрузили с него ящики с минами. Они в этом набили руку, работали аккуратно и надёжно. Мины – штука серьёзная, уронишь – последствия будут страшные. Так же с помощью верёвки семь ящиков с минами затащили наверх и разложили по четырём опорным столбам. Старики и маленький мальчик тоже забрались на крышу. Поднявшись, старуха никак не могла отдышаться. У неё было воспаление трахеи. Поела бы редьки – полегчало бы, но, к сожалению, редьки у меня под рукой не было.

– Мы сбегаем и добудем, – предложил малыш хорёк. И через какое-то время восьмёрка хорьков притащили полуметровую особо сочную редьку и с криками «раз, два – взяли» подняли по лестнице наверх. Старик поспешно принял от хорьков редьку и передал старухе, при этом он без устали повторял слова благодарности, демонстрируя искренность и правила приличия нашего народа. Старуха взялась руками за концы редьки, хряснула через колено, и редька с хрустом распалась на две половинки. Заднюю часть она положила рядом, взяла переднюю, откусила и принялась жевать, причмокивая, а в лунном свете разлился редечный дух.

– Стреляй давай! – сказала она. – Если есть редьку в пушечном дыму, мне сразу станет легче. Потому что хвораю я лет шестьдесят. Когда сыночка своего рожала, пятеро японских солдат у меня во дворе стреляли из миномёта, дым проник в окно, я им надышалась, повредила трахею, и с тех пор у меня постоянная одышка. Сыночек мой тоже от грохота выстрелов и дыма простудился и умер…

– Этим артиллеристам тоже не довелось хорошей смертью умереть, – продолжал рассказ жены старик. – Они зарезали нашу телушку, разломали стол, стулья, лавки, развели костёр и стали жарить говядину, недожарили и отравились. Мы вдвоём спрятали этот миномёт в дровянике, а эти семь ящиков поместили за двойной стенкой, взяли тельце сыночка и бежали в Наньшань. Потом приходили люди с проверкой, сказали, что мы герои, мол, подсыпали в мясо яду и отравили пятерых японцев. Мы никакие не герои, мы тряслись от страха перед японскими дьяволами. И уж тем более не подкладывали яду в мясо, а когда они, отравившись, катались по земле, мы страшно переживали. Моя старуха еле ноги таскает со своей хворью, а сварила им целый котёл отвара зелёных бобов. Он помогает при любом отравлении, но у них отравление было слишком серьёзное, и спасти их не удалось. По прошествии многих лет снова приходил человек расследовать всё по этому делу, всё настаивал, чтобы мы признались, что отравили их. Этот человек стал ополченцем и вилами для навоза заколол со спины вражеского офицера, который справлял большую нужду, захватил в качестве трофея пистолет с двадцатью патронами, ремень из воловьей кожи, форму цвета хаки, карманные часы, очки в золотой оправе, ручку «паркер» с золотым пером – всё это сдал властям, получил орден второй степени, выправил себе значок «За заслуги» и целыми днями красовался с ним на груди. Он хотел, чтобы мы сдали миномёт и снаряды, но мы не стали этого делать. Мы знали, что рано или поздно нам встретится мальчик – любитель пушек, и мы получим это наследство взамен жизни нашего сына. Несколько лет тому назад мы продали тебе этот миномёт как утиль, потому что знали, что сможешь сохранить его, мы лишь продали его под предлогом утиля. У нас, стариков, в жизни самой большой мечтой было помочь тебе выстрелить эту сорок одну мину, отомстить за свои обиды, преумножить твою славу. Не нужно спрашивать, откуда мы, всё, что нужно было рассказать тебе, мы уже рассказали, не нужно этого тебе рассказывать, и даже не стоит ничего спрашивать. Ладно, сынок, стреляй давай.

Маленький мальчик подал старику вытертую до блеска мину. Мои глаза были полны слёз, сердце ходило ходуном, горячая кровь бурлила от ненависти и любви, и никак было не избавиться от чувства, что стрелять я не могу. Я протёр глаза, взял себя в руки, встал позади миномёта, расставив ноги, самостоятельно определил дистанцию и прицелился, цель была передо мной на расстоянии пяти сотен метров – это была восточная пристройка дома Лао Ланя, где вокруг квадратного стола минской династии[89] стоимостью двести тысяч юаней Лао Лань с тремя руководящими работниками из городка играли в мацзян. Среди них была женщина: пухлое, как фэньтуань, лицо, тонкие, как ниточки, брови, кроваво-красные губы – я таких терпеть не могу, вот пусть и отправляется вместе с Лао Ланем на Западное небо![90] Двумя руками я принял у подошедшего старика мину, поднёс к дулу ствола и легко разжал руку. Ствол сам проглотил мину, мина сама проникла в канал ствола. Сначала послышался слабый звук – это днище мины натолкнулось на капсюльную втулку. Затем раздался страшный грохот, который почти разорвал мне барабанные перепонки. Любопытные хорьки схватились за головы и завизжали на все лады. Волоча за собой длинный хвост, мина взмыла в небеса, рассекая лунный свет с пронзительным свистом, как сметающая всё на своём пути большая птица, и опустилась точно в установленную цель, после ослепительной вспышки до нас донёсся страшный грохот. Из дыма выскочил Лао Лань, отряхиваясь от пыли, и презрительно рассмеялся. Он был цел и невредим.

Я налаживал ствол, целясь в главный зал дома Яо Седьмого. Там стоял диван из натуральной кожи, а на нём восседали Лао Лань и Яо Седьмой. Они шептались, обсуждая какие-то постыдные дела. Ладно, старина Яо Седьмой, предстанешь перед Ло-ваном вместе с Лао Ланем. Я принял из рук старика мину, тихонько отпустил руку, мина со свистом вылетела из ствола, взмыла в небеса, пронизав лунный свет. Попав в цель, она пробила крышу дома, взорвалась со страшным грохотом, разлетелись осколки, большая часть в стены, поменьше в крышу. Осколок размером с горошину попал в десну Яо Седьмому. Тот заорал, зажав руками рот. Лао Лань презрительно усмехнулся:

– Ло Сяотун, даже не надейся попасть в меня.

Я прицелился в парикмахерскую Фань Чжаося и принял из рук старика снаряд. С первых двух попыток уничтожить Лао Ланя не удалось, и я немного расстроился. Но ничего, есть ещё тридцать девять зарядов, и ты, Лао Лань, рано или поздно от судьбы не уйдёшь, всё же разнесёт тебя в клочья. И заряд вошёл в ствол. Как маленький злой дух он, напевая, вылетел оттуда. Лао Лань сидел, полуоткинувшись и закрыв глаза в парикмахерском кресле перед брившей его Фань Чжаося. Его лицо и так уже было гладким – шёлком проведёшь, и то нигде не царапнет, а она всё бреет и бреет. Говорят, бритьё – это своего рода наслаждение, и Лао Лань похрапывал. Уже много лет Лао Лань засыпал под бритьё, а в постели ему не спалось, засыпал еле-еле, да и то в полудрёме, даже писк комара мог его разбудить. Те, у кого недоброе на уме, всегда плохо засыпают – это им божественное наказание. Пробив крышу парикмахерского салона, мина с озорной улыбкой упала на поверхность точильного камня, вывалялась в обрезках волос, от которых всё чешется, а потом возмущённо взорвалась. Осколок величиной с лошадиный зуб попал в большое зеркало перед креслом. Осколок размером с боб ударил в запястье Фань Чжаося, бритва выпала из рук на пол, лезвие выщербилось. С испуганным криком парикмахерша улеглась на пол, на все эти обрезки волос, от которых всё чешется. Открыв глаза, Лао Лань стал успокаивать её:

– Не бойся, это маленький негодник Ло Сяотун каверзничает.

Четвёртый выстрел я нацелил в сторону банкетного зала мясокомбината, так хорошо знакомого мне. Лао Лань устраивал там банкеты, принимая деревенских стариков за восемьдесят. Это доброе дело, конечно, тоже предпринималось в целях пропаганды. Трое знакомых мне репортёров снимали всё на видео. Восемь стариков сидели вокруг стола: пять стариков и три старухи. В центре стола стоял огромный торт, больше таза для умывания, а в него воткнуты красные свечки. Молодая женщина подносила к каждой из них зажигалку. Затем одной старухе предложили задуть свечу. У той оставалось лишь два зуба во рту, она шамкала, когда говорила, и задуть свечу беззубым ртом ей было очень непросто. Я принял снаряд, и у меня появились сомнения ещё до того, как я выпустил его из рук, я боялся поранить этих ни в чём не повинных стариков, но цель уже определена – разве можно останавливаться на полпути? Я помолился за них, поговорил с миной, попросив её опуститься прямо на голову Лао Ланя и не взрываться, прибить его, и хватит. Мина с пронзительным присвистом вылетела из ствола, перелетела через реку, достигла того места, где располагался банкетный зал, замерла на долю секунды и там же упала. Вы, наверное, догадались, что произошло? Верно, именно так, эта мина воткнулась головной частью вниз в этот огромный торт. Она не взорвалась, или торт самортизировал, или детонатор не сработал, а может, ещё что. Большинство свечей погасло, лишь две продолжали гореть, разноцветный крем разлетелся во все стороны, на лица стариков и на объективы репортёров.

Пятую мину я нацелил на цех промывки, место моей славы, а также моей боли. Рабочие ночной смены как раз сейчас промывают партию верблюдов. В ноздри верблюдов вставлены трубки, настроение у них диковинное, каждый похож на колдунью. Лао Лань что-то сообщает завладевшему моим постом Вань Сяоцзяну, разговаривают они на повышенных тонах, но слышно их плохо. Мой слух повреждён из-за резкого свиста мин, вылетающих из ствола. Вань Сяоцзян, ублюдок, это ты заставил нас с сестрёнкой покинуть родные места. Я ненавижу тебя даже больше, чем Лао Ланя, воистину правитель небесный всё видит, вот и получи мой снаряд. Я преодолел волнение, выровнял дыхание и мягко опустил мину в ствол. Она вылетела из него подобно маленькому пухлому мальчику с крыльями (иностранцы называют его ангелом), и вот маленький ангел летит к назначенной цели. Пробив навес, мина падает перед Вань Сяоцзяном, сперва расплющивает ему правую ногу, потом взрывается. Осколок ранит его прямо в большой живот, его тело, хоть и в полной сохранности, выглядит так, будто над ним поработал знающий своё дело мясник. От взрывной волны Лао Лань падает, у меня в голове пустота. Придя в себя, я вижу, как этот тип поднимается с залитой грязной водой земли. У него только измазана грязью задница, а на теле ни волосок не задет.

Шестой снаряд упал прямо на рабочий стол председателя поселкового комитета, где лежал конверт, набитый деньгами, и разорвал его на куски. Под конвертом был лист армированного стекла, который прижимал фотографии председателя во время его поездки в Таиланд на отдых и совместные снимки с очаровательными трансвеститами. Стекло было крепче камня, и ничто не предвещало того, что детонатор не сработает. Но он не сработал. Поэтому он, вне сомнения, был «снарядом мира». Что это такое? Дело в том, что на военном заводе, который производил эти снаряды, были антивоенные элементы, которые, воспользовавшись тем, что надсмотрщик отвлёкся, справляли в эти снаряды малую нужду, так что снаружи они сияли золотистым блеском, а внутри порох значительно отсыревал, и после выхода с завода эти снаряды уже не взрывались. «Снаряды мира» были разные, я говорю лишь об одном из них. Были и такие, в оболочку которых вместо пороха помещали голубя. А ещё вместо пороха клали бумажку с надписью: «Да здравствует дружба между китайским и японским народами!» Такие снаряды становились просто болванками, армированное стекло разлетелось на кусочки, а головная часть снаряда попала прямо в фотографии председателя с трансвеститами, на фото всё чётко видно, только все они стали негативами.

Выстреливая седьмую мину, я сильно переживал, потому что проклятый Лао Лань стоял, опустив голову, перед могилой моей матери. Его лица не видно, в лунном свете видна лишь голова, блестящая, как арбуз, и отбрасываемая им длинная тень. Стелу на могиле матери я установил собственными руками, иероглифы на ней знали меня. Образ матери возник передо мной, словно она стояла напротив и своим телом загораживала мне дуло миномёта.

– Мама, посторонись, – сказал я.

Но она не посторонилась, а продолжала неотрывно смотреть на меня с таким горестным выражением, что сердце мне будто пилили тупой пилой.

– Стреляй! – негромко скомандовал стоявший рядом старик. Ладно, всё равно мать уже неживая, мёртвым снаряды нипочём. Я зажмурился и вставил мину в ствол. Снаряд с грохотом пронизал мать и с плачем улетел. В мгновение ока он прилетел на её могилу и превратил стелу в груду обломков, которыми только дорожки посыпать. Лао Лань со вздохом обернулся и крикнул:

– Ло Сяотун, ну ты всё уже, нет?

Конечно, нет. Я сердито принял восьмую мину, и вот она уже в стволе. Он направил её полёт в сторону кухни мясокомбината. Лао Лань ещё жив даже после семи выстрелов, но с минами тоже всякое случается. Она сделала несколько кульбитов в воздухе и слегка изменила направление. Мне хотелось, чтобы она проскользнула в окно кухни, потому что Лао Лань сидел у него и хлебал отвар из костей. Тогда такой отвар ели повсюду – считалось, что он восполняет недостаток кальция после любовных утех. Эти учёные-диетологи, у которых семь пятниц на неделе, пишут статьи в газеты, выступают по телевидению, призывая народ есть отвар из костей для восполнения кальция. Вообще-то кости у Лао Ланя крепче сандалового дерева, так на кой ляд ему кальций? Хуан Бяо сварил ему котёл отвара из лошадиной берцовой кости, добавил толчёного кориандра и молотого перца, чтобы удалить неприятный запах, а ещё куриный экстракт для усиления вкуса. Лао Лань ел сидя, а Хуан Бяо стоял рядом с поварёшкой. Лао Лань обливался потом, снял свитер и, ослабив галстук, закинул его на плечо. Я надеялся, что мина попадёт ему в чашку, а если не в чашку, то в котёл. Таким образом, его хоть и не убьёт, но он получит ожоги от расплескавшегося горячего отвара. Однако эта озорная злокозненная мина в конце концов вошла через дымовую трубу из красного кирпича в задней части кухни, и после взрыва труба лежала на крыше.

Девятая мина была нацелена на тайную спальню Лао Ланя на мясокомбинате. В этом небольшом, связанном с кабинетом помещении стояла широкая деревянная кровать. От постельного белья самых дорогих тогда и известных марок исходил тонкий запах жасмина. Посторонним сюда было не проникнуть. Под рабочим столом Лао Ланя имелась кнопка, при лёгком нажатии которой большое зеркало сдвигалось в сторону и открывалась дверца под цвет стены. Открыв дверь ключом, Лао Лань входил, ещё одно нажатие кнопки – и большое зеркало позади автоматически вставало на место. Я знал, где точно расположена эта спальня, перед выстрелом произвёл многократные подсчёты, приняв во внимание сопротивление лунного света и норов своего снаряда, уменьшив до минимума погрешность в надежде, что мина не уклонится ни в ту, ни в другую сторону, попадёт в центр кровати, если там у Лао Ланя женщина, так поделом ей, не будет заниматься мерзкими делами. Затаив дыхание, я обеими руками направил эту мину, которая казалась важнее восьми предыдущих, в ствол миномёта. Вылетев оттуда со снопом огня, она взлетела на самую высокую точку своей траектории и стала ровно планировать вниз. Самым заметным признаком этой тайной спальни была незаконно установленная по просьбе Лао Ланя антенна, с помощью которой можно было принимать сигналы иностранных телевизионных спутников. Эта штука формой походила на большой котёл красивого серебристого цвета, сиявший в лучах луны таким белым светом, что резало глаз. От этой антенны у мины зарябило в глазах, и она опрометчиво попала в мясокомбинатовский загон для собак – взрывом убило и ранило с десяток мясных собак, почти превратившихся в злых волков, в высокой деревянной ограде образовалась брешь, и нераненые собаки после минутного колебания, будто придя в себя, бросились через эту брешь врассыпную. Я знаю, что с тех пор в наших местах стало на одну стаю больше вредоносных для человека животин.

Я принял из рук старика десятую мину и собирался произвести выстрел, когда обстоятельства вдруг изменились. Сперва я нацелил её на «Тойоту Краун», дорогой японский лимузин Лао Ланя, заметив, что он дремлет на заднем сиденье. Водитель за рулём тоже дремал. Машина стояла перед небольшим домом и, похоже, ждала кого-то. Я целился в ветровое стекло в надежде, что мина пройдёт через него и взорвётся как раз на груди Лао Ланя. Если это снова окажется «кислая» мина или «мина мира», то в силу огромной инерции она вполне может раскурочить ему живот. Тут уж ему не выжить, разве что он сможет полностью заменить себе полный набор кишок. Но не успел я послать мину в ствол, как машина Лао Ланя вдруг пришла в движение и быстро заскользила по шоссе, ведущему к городу. Это был первый выстрел, когда я менял цель, и на миг запаниковал. Но тут же нашёлся и одной рукой передвинул ствол, а другой опустил в него мину. Раздался грохот, я почувствовал, как в лицо ударила горячая волна, от горящего пороха ствол раскалился, и не будь я в перчатках, ожогов бы не избежать. Мина полетела вслед за лимузином, упала за его задней частью – ну просто прощальный салют Лао Ланю. Вот ведь мать его ети!

Цель для десятой мины была расположена довольно далеко. Между уездным центром и городком имелся термальный источник с богатым содержанием минералов, его освоил один крестьянин, который построил там горную усадьбу Сунлинь (Сосновый Бор), привлекавшую толстосумов и крупных чиновников. Горная усадьба – но где горы? Там и холмика не было, одна могила, да и ту снесли. Лишь пара десятков чёрных сосёнок, похожих в лунном свете на дымок от свечек, скрывали здание белого цвета. Даже мне, стоявшему на крыше, был вроде слышен густой запах серы. Из главного зала с приветствием выходили навстречу прелестные девицы в коротких рубашонках с голыми ляжками и свободно завязанными матерчатыми поясами на талии – стоило слегка потянуть, и открывалось обнажённое тело. Эти девицы говорили как-то странно, щебеча как попугаи. Лао Лань сначала поплавал в большом бассейне. Посреди бассейна стояла знаменитая безрукая женщина.[91] Потом он проскользнул в сауну, где пропарился и промок от пота. Сменив просторные трусы на оранжевую куртку с короткими рукавами, он прошёл в массажную комнату, где выбрал барышню с развитой мускулатурой, и велел сделать ему тайский массаж. Девица взяла Лао Ланя в охапку и принялась массировать так, что казалось, между ними идёт борцовская схватка. Ну, пришёл твой последний день, Лао Лань. Ты чисто помылся, после смерти тоже будешь чистым злым духом. Я опустил мину в ствол. Вылетев, она через полминуты обратилась в подобие белоснежного голубя и понесла весть обо мне. Получи мину, Лао Лань! Держась руками за перекладину над головой, девица стояла на спине Лао Ланя и крутила задом. Лао Лань мычал, не понимая, мучение это или наслаждение. Мина, мать её, опять отклонилась от цели, угодила в журчащий бассейн, подняв столб воды и окатив всё вокруг брызгами. Безрукой женщине начисто снесло голову. Из комнаток с приглушённым освещением толпой повыскакивали мужчины и женщины – кто в едва скрывающей срам одежде, кто голышом. Лао Лань, целый и невредимый, возлежал на массажной кушетке и, склонив голову, попивал чай, а девица наполовину забилась под кушетку, оставив задницу торчать на поверхности, прямо как страус.

На тёплом кане дома Хуан Бяо Лао Лань и любвеобильная вторая жена как раз в это время были охвачены любовной страстью. Выбрать такой момент, чтобы палить из пушки – значит утратить хорошие манеры. Но, возможно, лучшего времени, чтобы умереть, и нет. Ведь какое счастье – вдруг скончаться во время экстаза. Доставлять Лао Ланю счастье не хотелось, да и утрачивать хорошие манеры тоже. Но и стрелять было надо, поэтому я чуть приподнял ствол орудия, чтобы двенадцатая мина упала во дворе дома Хуан Бяо и оставила воронку, в которой мог улечься буйвол. Издав истошный вопль, жена Хуан Бяо зарылась на грудь Лао Ланю, а тот похлопал её по заду:

– Не бойся, сокровище, это дьяволёнок Ло Сяотун бесчинствует. Успокойся, он никогда не убьёт меня. Ведь если он это сделает, жизнь потеряет для него всякий смысл.

Говорят, тринадцать – число несчастливое, вот пусть тринадцатый выстрел и отправит Лао Ланя на Западное небо! Он в это время как раз отбивал поклоны в храме Утуна, в нашем маленьком храме, мудрейший. В те времена многие говорили, что, если поклониться Утуну, можно в два раза увеличить длину члена, и не только – ещё можно обрести обильный источник богатства. С ароматной свечой в руках Лао Лань при свете луны вошёл в храм. В те времена ходили слухи, что в этом храме безобразничает дух висельника, обычные люди, хоть и знали, что храм чудодейственный, но идти туда со своей просьбой опасались. Человек отчаянный, Лао Лань всё же отправился туда лунной ночью. Мне тогда и в голову не могло прийти, что через десять лет я встречусь здесь с вами, и я без всяких церемоний нацелил миномёт на храм. Лао Лань опустился на колени перед статуей Утуна, зажёг ароматную свечу, её огонь озарил красным его лицо, за статуей раздался презрительный смех. При звуках такого смеха у обычного человека волосы бы встали дыбом, и он опрометью убежал бы, спасая свою жизнь, но Лао Лань не испугался. Он попытался понять, откуда послышался этот леденящий душу смех. Подняв свечу, он поднёс её к пространству за статуей божества. При её свете я тоже ясно разглядел эти стоящие в ряд пять статуй. Посередине – существо с человеческой головой и телом лошади, очаровательный, конечно, жеребёнок. Две статуи слева – одна с головой человека и телом свиньи, другая с головой человека и телом козла. Две справа – одна с головой человека и телом осла, другая – разрушенная, по останкам трудно было различить первоначальный образ. В свете перед Лао Ланем вдруг возникло свирепое и страшное лицо. Сердце у меня сжалось, рука дрогнула, мина скользнула в ствол, долетела до храма Утуна, с грохотом взорвалась, разнесла на куски три статуи божков из четырёх, на лице оставшегося, жеребёнка с человеческой головой, играла неизменная распутная или чувственная улыбка. Перемазанный в грязи и пыли Лао Лань выбрался вон из храма.

В ресторане Сё Цзи готовили исключительно мясные фрикадельки, и слава о них разносилась далеко в округе. Хозяйкой там была пожилая женщина, под началом которой сын и невестка готовили каждый день по пятьсот фрикаделек, и ни одной больше. Желающим полакомиться фрикадельками семьи Сё приходилось записываться за неделю. Почему на них был такой спрос? Конечно, из-за особого вкуса. А почему фрикадельки семьи Сё имели особый вкус? Потому что готовили их из лучших частей говяжьей туши. А самое главное – их не касались железом: мясо срезали с туши бамбуковыми пластинками, затем клали на отбивочный камень, скалкой из жужуба отбивали в фарш, потом добавляли кусочки пирожков из особого теста с высоким содержанием муки, которые готовила сама семья Сё, скатывали на ладони в шарики, загружали в глиняный горшок вместе с маленькими цитрусами и варили на пару в бамбуковом решете. После варки цитрусы выбрасывали, и какой же изумительный аромат шёл от этих фрикаделек… Мне и впрямь было жаль разрушать такой ресторанчик, где готовят фрикадельки с особым вкусом. Хозяйка была женщина добросердечная, к тому же её сын был моим добрым приятелем. Но мне нужно уничтожить Лао Ланя, тётушка Сё, братец Сё, простите! Я выпустил четырнадцатую мину из рук, она взлетела в небеса, но, к несчастью, столкнулась лоб в лоб с летящим на юг диким гусем. Гусю переломало все кости, мина отклонилась от цели, упала в пруд за домом Сё, подняла столб воды и превратила в рыбную пасту десяток больших, с плужный лемех, карасей.

Самая талантливая тайная проститутка в городе, которую в действительности звали Цзена, от природы обладала прекрасным голосом. Во время «культурной революции» песни в её исполнении слышались из всех громкоговорителей. Нехорошее происхождение семьи помешало ей сделать карьеру, и ей пришлось выйти замуж за коротышку-красильщика, у которого происхождение было хорошим. Красильщик каждый день садился на велосипед и уезжал собирать ткань на покраску. В те времена хорошей ткани было не купить, и молодёжь добывала старую белую ткань, чтобы перекрасить её в цвет хаки, пошить из неё армейскую форму и потом щеголять в ней. Коротышка-красильщик был мастер по цвету хаки, он использовал каустическую соду, от которой потом было не отмыть руки. Несложно представить, какую печальную картину представляли такие руки, ласкающие белоснежные груди Цзены. Вот она и пошла налево, как говорится, «красный абрикос свесился через стену». Лао Лань и Цзена были любовниками не один год, Цзена зазывала Лао Ланя, и когда он разбогател. У меня было очень хорошее впечатление от этой хорошо сохранившейся женщины. Голос её завораживал – всё же сказывалась её певческая наследственность. Но это никак не повлияло на мою решимость выпалить по её дому пятнадцатую мину, потому что как раз в этот момент они с Лао Ланем пили, вспоминая прошлое, и их беседа достигла таких глубоких чувств, что у обоих потекли слёзы. Мина упала в стоявший в доме красильный чан, и брызги старой зелёной краски полетели во все стороны. Теперь красильщик не только носит зелёную шапку, но и будет жить в зелёном доме.

Шестнадцатая мина изначально была нацелена на зал заседаний мясокомбината, но у неё не хватало одного крылышка. Вылетев из ствола, она потеряла равновесие и упала в свинарник Яо Седьмого, прибив избалованную старую свиноматку.

Мою семнадцатую мину заполучил пункт проверки качества мясопродукции – небольшими ранениями отделались начальник пункта Лао Хань и его заместитель Сяо Хань. Большущего осколка как раз могло хватить, чтобы прикончить Лао Ланя, но этот осколок угодил в нагрудный карман, где лежала бронзовая медаль передовика труда, которую ему только что вручили в городе. От мощного удара он отступил на несколько шагов и с трудом остановился, лишь упёршись позвоночником в стену. Лицо пожелтело, он сплюнул немного крови. Это был самый серьёзный удар, нанесённый ему с начала стрельбы. Помереть он не помер, но смертельно перепугался.

Восемнадцатой миной можно было разнести Лао Ланя в клочья, потому что он стоял в туалете под открытым небом, справляя малую нужду, и никакого прикрытия у него не было. Моя мина могла преодолеть редкие ветви утуна у него над головой. Но я тут же вспомнил о «герое» из деревни старика и старухи, который заколол врага, справлявшего большую нужду, и как ему было стыдно за это; мне тоже не составило бы славы убить мочившегося Лао Ланя. Поэтому ничего не оставалось, как только с сожалением изменить цель, чтобы мина упала в нужник и, взорвавшись, забрызгала его всего дерьмом. Забавная штука этот миномёт, но всё-таки немного дрянная.

Только выпустив девятнадцатую мину, я понял, что нарушаю международную конвенцию. После взрыва пол процедурного кабинета здравпункта городка усыпало битым стеклом. Медсестра, свояченица мэра городка, сидела одна на стуле, а больной, лентяй, который должен был забираться на стол перед ней, обнажив зад для укола, испугался так, что шлёпнулся задом на пол, разинув рот и похныкивая. Лао Лань лежал на кровати под капельницей, ему вводили лекарство, регулирующее состояние сосудов. Этот народ ест слишком много жирного, и кровь густеет, как клейстер.

После урбанизации деревни появились и высокосортные образцы потребления. На том месте, где размещалась управа городка, выстроили боулинг. Лао Лань – мастер кегельбана, и он известным образом проявляет себя в этом деле. Поза его некрасива, но сила велика. Он берётся за двадцатитрехфунтовый шар фиолетового цвета, подходит к дорожке, не разбегаясь, отпускает руку и посылает его вперёд – и шар, как снаряд, вылетающий из ствола, врезается в строй кеглей. Кегли, которым не повезло, с плачем взывают к отцу и матери и катятся к отверстию. Двадцатая мина падает на дорожку для шаров, поднимается дым, разлетаются осколки. Лао Лань ничуть не ранен. У этого ублюдка на теле амулет от снарядов, что ли?

Двадцать первая мина упала в колодец с пресной водой на территории мясокомбината. В это время Лао Лань стоял рядом с колодцем и смотрел на отражающуюся в воде луну. Полагаю, этот тип вспомнил сказку об обезьяне, которая вычерпывала лунный свет. Иначе зачем бы он явился к колодцу за полночь, и что он там высматривал? У меня с этим колодцем очень глубокая связь, вы, мудрейший, знаете, не буду распространяться об этом. Луна в колодце необычайно светлая. Мина упала в него, но не взорвалась. Но луна разлетелась на мелкие осколки, а вода в колодце стала грязной.

Хотя двадцать первая мина Лао Ланя не убила, естественно вести себя он уже не мог. Глиняный кувшин неподалёку от края колодца разбился, и мина взорвалась на пути к тебе, негодяй, мог найтись осколок, который отправил бы тебя на Западные небеса. Хитрюга Лао Лань переоделся в рабочую одежду и смешался с рабочими ночной смены в забойном цехе. С виду вроде бы идёт в народ, а на деле хочет таким образом спасти свою подлую душонку. Здоровается с рабочими, время от времени похлопывает кого-то знакомого по плечу. Те, кого он похлопал, расплываются в улыбке, словно польщённые неожиданной честью. В цехе забивают верблюдов, этих кораблей пустыни забивают большими партиями, потому что их копыта составляют редкое блюдо при сервировке банкета в духе маньчжурской и китайской кухни. Есть верблюжатину в то время стало модно, потому что Лао Лань подкупил пару учёных, называющих себя авторитетами в диетологии, и несколько журналистов бульварных газет, которые наводняли всё материалами о том, как полезно есть верблюжье мясо. Поставляют верблюдов из разных мест: из Ганьсу, из Внутренней Монголии. Самые изящные на вид куски поступают с Ближнего Востока. Забойный цех уже наполовину автоматизирован, после промывки верблюдов подвешивают на самоходный кран и отправляют на первый участок забойного цеха, подвешенных после приёмки, их всесторонне моют холодной водой, затем обрабатывают горячим воздухом. У подвешенных в воздухе верблюдов ноги свободно болтаются, они брыкаются во все стороны. Лао Лань стоит под висящим в воздухе верблюдом и слушает, как ему что-то говорит, указывая пальцем, начальник забойного цеха Фэн Техань. Пользуясь этим случаем, я налаживаю в ствол двадцать второй снаряд. Чертя огненный след, мина летит к цели, взрывается на крыше цеха и повреждает канат из стальной проволоки, на котором подвешен верблюд. Бедный верблюд скользит вниз и разбивается насмерть.

Двадцать третья мина проникла в цех через брешь, проделанную двадцать второй, и упала на пол, вертясь, как огромный волчок. Фэн Техань показал пример того, как нужно жертвовать собственной жизнью ради другого: он резко толкнул Лао Ланя на землю и прикрыл его собственным телом. Грохнул взрыв, раскатилась ударная волна, цех заволокло пороховым дымом. Взрывом верблюду оторвало все четыре ноги, они взлетели в воздух и упали ровнёхонько на спину Фэн Теханя, похожие на больших жаб, забравшихся туда, чтобы обсудить какие-то важные дела. Прошло минуты три, Лао Лань выбрался из-под тела Фэн Теханя, стёр с лица мелкие осколки и кровавые ошмётки верблюжьего мяса, громко чихнул, и на землю упала его рабочая одежда, больше похожая на четыре плитки черепицы. На всём теле у него остался лишь ремень из воловьей кожи, он поднял рваную тряпицу, прикрыл срам и громко крикнул:

– Ло Сяотун, заячье отродье, за что я недостоин предстать перед тобой?!

Нет такого, за что ты недостоин предстать передо мной, и нет такого, за что ты достоин предстать передо мной. Я принял из рук старика двадцать четвёртую мину и отправил в ствол. Вылетев из ствола, она понесла мой ответ по пути, проложенному двумя предыдущими, и приземлилась в воронке, где взорвалась одна из них. Бдительный Лао Лань упал на землю и, перекатившись, укрылся за трупом верблюда. Из-за воронки осколки разлетелись на ограниченном пространстве, оставив большую слепую зону, и укрывшийся в этой зоне Лао Лань не получил ни царапины. Рабочие в цехе кто попадал на землю, кто продолжал стоять прямо, как деревянные столбы. Один самый храбрый подполз к Лао Ланю и громко спросил:

– Президент Лань, что с вами?

– Быстро добудь мне что-нибудь из одежды, – бросил тот. А сам так и остался лежать за верблюдом, можно сказать, чрезвычайно униженный, задрав голый зад.

Смельчак-рабочий сбегал в офис начальника цеха и принёс комплект рабочей одежды. В тот самый момент, когда он передал его Лао Ланю, в грудь тому угодила двадцать пятая мина. Лао Лань не растерялся, закутал мину в толстый брезент рабочей одежды и вышвырнул в окно. Этот поступок выявил его хладнокровие и решительность и неординарную физическую силу в придачу. Будь он военный и случись это в военное время, ему наверняка присвоили бы звание героя войны высшей степени. За окном цеха мина с грохотом взорвалась.

Перед выстрелом двадцать шестой мины ко мне подковыляла старуха и, откусив кусок редьки, засунула мне в рот. По правде говоря, я почувствовал, что меня с души воротит, но вспомнил, как кормят детей голуби, как заботятся о престарелых родителях вороны, и отвращение сменилось трогательным чувством. А ещё вспомнился случай, связанный с матерью. Отец в то время сбежал в Дунбэй, и мы с матерью жили на то, что выручали от собранного утиля. В тот день мы отправились в город и зашли перекусить в маленький придорожный ресторанчик. Потратив два мао,[92] мать заказала две большие чашки супа с говяжьими потрохами, добавив туда наш сухой паёк. В ресторанчике перекусывали также двое слепых, муж и жена. У них был пухленький ребёнок. Он был голодный и плакал. Услышав голос матери, слепая попросила её помочь покормить ребёнка. Из рук слепой мать приняла ребёнка, а из рук слепого – сухой рис. Сперва мать этот рис разжёвывала, а потом клала в рот ребёнку. Потом она рассказала мне, что именно так кормят птенцов голуби. Проглотив редьку, которую засунула мне в рот старуха, я некоторое время чувствовал, что глаза мои ясны и на сердце светло. Приняв двадцать шестую мину, я нацелил её на голый зад Лао Ланя и выстрелил. Но как только снаряд достиг пространства над цехом, этот высоченный забойный цех с грохотом обвалился. Зрелище было внушительное, совсем как часто показываемые по телевизору сносы зданий направленным взрывом. Мина упала на обломки, разворотила одну стальную балку, там открылась щель, через которую выскользнул уже было придавленный балкой и ждавший смерти Лао Лань.

Честно говоря, я был немного вне себя, когда выстрелила двадцать седьмая мина в погоне за голой задницей Лао Ланя. От поднятой взрывом ударной волны ломались пополам деревья вдоль дороги, а Лао Лань благополучно ускользал. Просто чертовщина какая-то!

Я начал сомневаться, не от длительного ли хранения мощность мин поубавилась? Я отошёл от миномёта и подошёл к снарядным ящикам, присел и стал изучать их. Тот мальчик очень тщательно протёр тряпкой смазку с мин, которые после этого отливали золотом и с виду казались драгоценными. Разве могли такие снаряды утратить мощность? Тут дело не в их мощности, а в лаоланевой хитроумности.

– Брат, годится? – угодливо поинтересовался мальчик, что меня очень растрогало.

Я вдруг понял, что он почти такой же, как моя сестрёнка. Я потрепал его по голове:

– Превосходная работа, ты выдающийся третий номер орудийного расчёта.

Мальчик, чуть стесняясь, спросил:

– Я тебе столько мин вычистил, может, дашь стрельнуть разок?

– Не вопрос, – сказал я. – Может, ты разнесёшь его с одного выстрела. – Я поставил его позади миномёта, передал мину и скомандовал: – Выстрел двадцать восьмой, цель – Лао Лань, дистанция восемьсот, товсь – пли!

– Попал, попал! – захлопал в ладоши мальчик. Лао Лань действительно упал на землю, но вдруг вскочил, как чёрный леопард, метнулся в сторону и скрылся в тени упаковочного станка. Мальчику было мало, он обратился ко мне с просьбой стрельнуть ещё раз. И я сказал «хорошо».

Двадцать девятую мину кое-как запустил мальчик. Он промахнулся, и мина влетела в старую кучу угля на товарном перроне небольшого, уже заброшенного полустанка, и после взрыва всё вокруг окутала туча угольной пыли и порохового дыма, затмившая значительную часть лунного света.

Мальчик немало смутился, почесал затылок, покинул место номера расчёта и вернулся на пост протирки снарядов.

Воспользовавшись этим перерывом, Лао Лань переоделся в синюю рабочую одежду и, забравшись на кучу картонных коробок, громко крикнул:

– Ло Сяотун, бросай это дело, оставь пару зарядов для охоты на зайцев.

Я вспыхнул от злости, прицелился ему в голову и выстрелил тридцатую мину. Он шмыгнул в цех, и осколки приняли на себя ворота.

Тридцать первая мина продырявила крышу цеха и упала на кучу картонных коробок. Взрывом разметало десяток коробок, верблюжье мясо превратилось в фарш, смешались раскалённый воздушный поток, запах гари и пороховой дым.

От заносчивости Лао Ланя я потерял разум, и в итоге забыл о необходимости экономить заряды. Я с молниеносной скоростью выстрелил тридцать второй, тридцать третий и тридцать четвёртый, на курсе артиллерийских стрельб перекрыл бы нормативный треугольник точки попадания. Лао Ланя даже не ранило, зато упаковочный и забойный цехи превратились в груду развалин.

В старике вдруг проснулась ребячливость, и он высказал желание сделать пару выстрелов. В душе я был абсолютно против, но он принадлежал к старшему поколению, к тому же подавал снаряды, и у меня не было никакого резона отказывать ему. Стоя на месте орудийного номера, он со знанием дела поднял большой палец, оценивая угол падения и дистанцию.

– Хочу тридцать пятым снарядом накрыть проходную у ворот, – заявил он.

Грохот выстрела, и проходной как не бывало. Тридцать шестой миной я задумал подорвать только что построенную водонапорную башню. Вслед за грохотом взрыва посередине башни образовалось огромное отверстие, и хлынул мощный, блестящий поток воды. Отныне от широко известного акционерного общества по обработке мясной продукции Хуачан остались одни руины. Но в то же время я обнаружил, что шестой снарядный ящик уже пуст, остался последний и пять мин в нём.

Среди руин предприятия метались, все в пыли и грязи, рабочие ночной смены. Под ногами у них хлюпала кровь с водой. Вполне возможно, под обломками были погребены люди, и со стороны уездного центра под пронзительный вой сирен мчались две пожарные машины. За ними вплотную следовали белые кареты «Скорой помощи» и жёлтые автокраны. Возможно, из-за короткого замыкания возникли возгорания, и над развалинами упаковочного цеха поднималось жёлтое пламя. Воспользовавшись суматохой, Лао Лань вскарабкался на возвышавшийся в северо-восточном углу помост перевоплощения. Здесь изначально была высшая точка комбината. После обрушения цехов и водонапорной башни помост перевоплощения стал казаться ещё выше, словно с него можно дотронуться до звёзд и луны. Лао Лань, это территория моего отца, зачем ты туда забрался? Не раздумывая, я выпустил тридцать седьмой снаряд, цель – помост перевоплощения, дистанция – восемьсот пятьдесят метров.

Пронизав крону огромной сосны, мина налетела на стену, сложенную из могильных кирпичей. После вспышки в стене открылась дыра. Я невольно вспомнил рассказы про движение за растаскивание могил. Я тогда ещё не родился и, естественно, не мог быть свидетелем этих безумных событий. Множество людей, окруживших эту могилу с человеческими и лошадиными фигурами из камня (это был фамильный склеп Лао Ланя), смотрели, как несколько человек с замотанными полотенцами ртами вытаскивали оттуда большую пушку, покрытую красными пятнами ржавчины. Позже городские специалисты по археологическим исследованиям говорили, что никогда не видели захоронений с пушкой. Почему хозяин этой могилы сделал такое захоронение? До сих пор никто не может дать убедительного объяснения. Лао Лань, когда речь заходила о растаскивании могил, с лютой ненавистью говорил:

– Эти сволочи нарушили фэн-шуй нашего рода, в противном случае из нашей семьи мог бы выйти президент!

Стоя на вершине помоста перевоплощения с сухой палкой в руках, Лао Лань вглядывался в сторону Дунбэя. В ту сторону смотрел мой отец, и я гадал, почему он смотрел туда: там отец с тётей Дикой Мулихой провёл годы печали и моменты счастья, а ты, Лао Лань, с какой стати смотришь в ту сторону? Я прицелился в спину Лао Ланя, и, хотя тридцать восьмая мина снесла острый верх помоста, он продолжал вглядываться в сторону Дунбэя.

Расстроенный мальчик не протёр тридцать девятую мину как следует, и когда он передавал её старику, она вдруг выскользнула и упала.

– Ложись! – закричал я и бросился за лафет.

Мина крутилась на крыше, и внутри неё что-то потрескивало. Старик со старухой и мальчик – виновник несчастья – как стояли, так и замерли, разинув рот и уставившись на неё. Силы небесные, ведь если она взорвётся на крыше, взорвутся и две оставшиеся, и от нас четверых никого не останется.

– Да ложись же! – ещё раз крикнул я, но они продолжали стоять как истуканы. Тридцать девятая мина подпрыгала к моему лицу, словно хотела поговорить по душам. Я ухватил её и с силой швырнул прочь. Прогремел взрыв, она взорвалась в проулке. Понапрасну извели мину, вот ведь жалость.

Старик передавал мне сороковую мину как нечто исключительно важное, ему не надо было ничего напоминать, я тоже понимал, что после этого мой обстрел Лао Ланя подходит к концу. Я принимал её как единственного наследника десяти поколений – с великой осторожностью и беспокойным сердцем. Я просто вспомнил тридцать девятую мину, которая вроде бы тоже не была моим промахом, само небо отказывалось уничтожать Лао Ланя. Такой человек этот Лао Лань, даже владыке Ло-вану не нужен. Я ещё раз проверил прицел, снова прикинул на глаз расстояние, снова провёл расчёты, ни в чём ошибки не было: если во время полёта мины вдруг не поднимется ураганный ветер в двенадцать баллов, если при этом она не столкнётся с обломками спутника, в общем, если не случится что-нибудь, что не укладывается у меня в голове, эта мина должна опуститься на голову Лао Ланя. Пускай даже этот снаряд не разорвётся, голову Лао Ланя он всё равно должен расколоть. Я отправил мину в ствол, сказав про себя: «Ты уж, миночка, меня не подведи!» В небе ни ветра, ни спутников – всё нормально. Мина таки опустилась на острый край помоста, беззвучно, словно у неё была сверкающая шапка на голове!

Старуха отшвырнула редьку, вырвала из рук старика сорок первую мину, плечом отодвинула меня в сторону, пробормотав:

– Болван! – Она встала на позицию номера расчёта, с трудом переводя дыхание, легкомысленно и не обращая ни на кого внимания, запихнула снаряд в ствол. Сорок первая мина, сверкая, взлетела в небо, просто как воздушный змей с перерезанной ниткой. Летела, летела, лениво, бессознательно, летела без всякой цели, рыская то туда, то сюда, словно бессмысленно носящийся ягнёнок, и, в конце концов, не желая того, опустилась в двадцати метрах от помоста перерождения. Прошла секунда, две, три – взрыва не последовало. Всё, опять «гнилая». Не успел я это сказать, как раздался грохот, замкнувший мои уста. Воздух задрожал, словно треснула старая тряпка. Осколок размером с ладонь со звонким свистом разорвал Лао Ланя пополам…

Далеко в деревне раздался неопытный петушиный крик, это молодой петушок учится возвещать рассвет. Рассказывая про шквальный артиллерийский огонь, я встретил ещё один рассвет. За время моего рассказа храм Утуна почти весь обрушился, остался лишь столб, еле подпирающий разбитую черепичную крышу, похожую на навес из циновок, защищающий нас от росы. Дорогой мудрейший, уйти от мира или нет, если речь обо мне, на самом деле не так уж важно, хотелось бы узнать вот что: тронула ли тебя моя история? Хотелось бы от тебя здесь получить подтверждение: насколько соответствует действительности то, что рассказывал Лао Лань о своём третьем дядюшке? Много ли там выдумки? Можете ответить, а можете хранить молчание. Мудрейший вздохнул, поднял руку и указал на шоссе у храма. Я испуганно обнаружил, что по двум сторонам шоссе приближаются две колонны. С запада двигалось стадо мясных быков в цветастых накидках с большими иероглифами на них. Эти иероглифы соединялись в лозунги, в которых выражался протест против постройки храма бога мяса. Быков было ровно сорок один, ни больше ни меньше. Они окружили шоссе как пчёлы, и мы с мудрейшим оказались в самой середине. К их длинным рогам были привязаны кинжалы. Наклонив головы, они стояли в полной боевой готовности, из ноздрей вырывалась пена, глаза горели недобрым огнём. С востока приближалась толпа женщин в чём мать родила, на их телах были написаны большие иероглифы. В иероглифах выражалась решительная поддержка реставрации храма Утуна. Этих женщин было ни много ни мало, как сорок одна. Прибежав толпой по шоссе, они, словно кавалерийский отряд, забрались на спины быков, как на лошадиные крупы. Сорок одна голая женщина верхом на быках в разноцветных накидках, и я с мудрейшим посередине. Охваченный ужасом, я шмыгнул за мудрейшего, но и там я не был в безопасности.

– Мама, спаси меня! – закричал я…

Мама явилась. Вслед за ней явился отец. На плече у отца сидела сестрёнка. Она помахала мне рукой. За ними появился искалеченный Лао Лань и его жёнушка Фань Чжаося. На руках Фань Чжаося несла ту красивую девчушку, которую тоже звали Цзяоцзяо. За ними – доброжелательный Хуан Бяо и воинственный Хуан Бао, а следом – кокетливая жена Хуан Бяо, скривившая рот в таинственной усмешке. За ними выступал мрачный и злой Яо Седьмой, тучный Шэнь Ган и Сучжоу, глаза которого сверкали ненавистью. Следом шли трое участников соревнования по поеданию мяса: желтолицый Фэн Техань, чёрная громадина Лю Шэнли, «Водяная крыса» Вань Сяоцзян. За ними следовали начальник станции контроля мясопродуктов дядюшка Хань и его племянник Сяо Хань. За ними – Папаша Чэн Тяньлэ с абсолютно беззубым ртом и пошатывающийся от старости Ма Куй. За ними следовали четверо мастеров с незаурядной техникой из деревни ваятелей. За ними – мастер классической школы бумажных фигур со своими учениками. За ними – золотогубая и сереброволосая мастерица бумажных фигур в западном стиле со своей командой. За ними – подрядчик Четыре Больших в европейском костюме с подвёрнутыми штанинами и его свита. За ними – старый музыкант, у которого осталась лишь пара зубов, и его ученики. За ними – старый монах из храма Тяньци с деревянной рыбой и его наполовину настоящие, наполовину нет послушники. За ними – учительница Цай из начальной школы Ханьлинь и её ученики. За ними – студентка мединститута Тяньгуа и её женственный приятель. За ними – обтиравший для меня снаряды мальчик и героическая пара стариков. За ними – множество людей перед храмом бога мяса, на улицах и площадях… За ними – фотокорреспондент Шоу Ма и репортёр Пань Сунь и его помощник. Они таскали с собой аппаратуру, залезали на большие деревья и свысока фиксировали всё происходящее. Но была ещё стайка женщин во главе с мадам Шэнь Яояо, за её спиной стояла мадам Хуан Фэйюнь, звезда нежных песенок, лица остальных видны были нечётко, в своих красивых платьях они походили на спустившуюся на землю многокрасочную зарю. Всё перед глазами походило на застывшую во времени картину: одни, казалось, только что выскочили из бассейна, распространяя вокруг чистый женский аромат, чем-то напоминавший тётю Дикую Мулиху, а чем- то, сам не знаю кого, и все эти люди, все эти быки подошли и собрались передо мной…

Утун – бог богатства, также злой дух блуда и разврата.

Фэньтуани – жареные шарики из клейкой рисовой муки со сладкой начинкой, обсыпанные кунжутом.

Кашья – одеяние буддийского монаха.

Гинкго реликтовое листопадное дерево высотой до 40 метров. Широко используется в китайской народной медицине.

Наименьшая единица в традиционной китайской системе измерения расстояний.

Цзюйжэнь – обладатель второй учёной степени по итогам экзамена на замещение должности чиновника.

Академия Ханьлинь – учреждение, выполнявшее функции императорской канцелярии, комитета по цензуре и литературе, высшей школы.

Голову буддистским монахам прижигают при инициации.

Начало зимы один из 24 сезонов сельскохозяйственного года по лунному календарю, начинается 7–8 ноября.

Шаосинское – популярное жёлтое рисовое вино из уезда Шаосин.

Му – мера площади, ¹/₁₅ га.

Мао – десятая часть юаня, гривенник.

Производственная бригада – часть народной коммуны, высшей административной единицы с политическими и экономическими функциями в сельских районах Китая с 1958 по 1985 год.

Нефритовый император – верховное божество даосского пантеона.

Кан – традиционная отапливаемая лежанка в домах северного Китая.

Игра слов: иероглиф «су» в слове «постный» имеет также значение «белый», в Китае – цвет траура.

Сяоцзыбао – стенгазета, написанная мелкими иероглифами.

Цитата из Мао Цзэдуна.

«Избавиться от нищеты и стать зажиточными» – популярный лозунг 1980-х годов.

Повар Дин – персонаж из сочинений Чжуанцзы, китайского философа ок. IV века до н. э.

Чананьцзе – главный проспект в Пекине.

Ганьбу – слой партийных работников и государственных служащих, занятых административно-управленческой деятельностью.

Луси – так называют западную часть провинции Шаньдун.

Игра слов: выражение «паршивое электричество» («ванбадянь», где «дянь» – «электричество») напоминает распространённое ругательство «ванбадань».

Улинь – одна из школ боевых искусств.

Ло-ван (Яньло-ван) – по китайским народным верованиям, владыка ада.

Праздник весны – китайский Новый год.

Игра слов: в словах «колбаса», «безутешное горе» и «протухшие кишки» присутствует иероглиф «чан» – кишки, нутро.

Дуйлянь – доброжелательные парные надписи.

Клэр Ли Шеннолт (1893–1958) – генерал-лейтенант ВВС США. Во время Второй мировой войны командовал в Китае авиаэскадрильей «Летающие тигры», в которой воевали американские добровольцы.

Облегающее длинное женское платье с плотным запáхом, воротником-стоечкой и разрезами по бокам.

Слива мэйхуа – зимний цветок, один из «четырёх благородных» растений Китая.

Сортá дорогой водки, которые считаются лучшими в Китае.

Чи – мера длины, равная 32 см.

Цзинь – мера веса, равная 500 граммам.

Бао Цинтянь – прозвище Бао Чжэна (999-1062), чиновника при династии Северная Сун, прославившегося своей справедливостью.

Китайский эмигрант.

Янь и Хуан – первые китайские императоры.

Мясо монаха Тана – в романе «Путешествие на Запад» – плоть, приносящая бессмертие тому, кто её пожирает, а также название мясного блюда, похожего на шашлык.

Янгэ – народное песенно-танцевальное представление посадки риса.

Династия Цинь правила в Китае в 246–207 годы до н. э.

Чжан Фэй (?-221) – популярный полководец и воин, герой классического романа «Троецарствие», большой любитель вина.

Цзиндэчжэнь – город в северо-восточной провинции Цзянси, столица китайского фарфора.

«Хунии» («Красное знамя») – марка китайского правительственного лимузина.

Сороки в Китае считаются вестниками счастья.

Сюцай – в старом Китае первая учёная степень.

Улун – один из сортов китайского чая.

Обычно это креветки, курица и рыба.

К малым хлебам, кроме риса, пшеницы, чумизы, кукурузы и гаоляна, относят, например, горох и просо.

Третья «девятка» – один из девятидневных периодов после зимнего солнцестояния, самое холодное время года.

Народные коммуны – высшая административная единица в сельских районах Китая с 1958 по 1985 год.

Цилинь – мифическое существо, по традиции, его появление приносит счастье.

Видимо, имеется в виду Сунь Укун, герой классического романа «Путешествие на Запад».

У Цзэтянь (624–705) – императрица, правившая Китаем почти сорок лет.

Золотой отрок и Яшмовая дева – персонажи, входящие в свиту даосских бессмертных.

Му – мера земли, ¹/₁₅ га.

В Китае принято бросать сигарету тому, кого хочешь угостить.

Даотай – начальник округа (династия Цин).

Юйхунбань – группа «революционного» воспитания дошкольников.

Праздник фонарей отмечается в пятнадцатый день первого месяца и знаменует собой окончание празднования Нового года.

Рактопамин – кормовая добавка для увеличения мышечной массы.

Другое название игры – маджонг.

Провинция – самая крупная единица административного деления КНР.

Китайская Республика существовала с 1912 по 1949 год.

У Сун – персонаж китайского классического романа «Речные заводи».

Бао Дин – в сочинениях Чжуанцзы мастер по разделке говяжьих туш.

Лян – единица веса, равная 1/16 цзиня.

Железная чашка риса – стабильный источник дохода.

Бо Лэ – легендарный ценитель лошадей древнего Китая. Его имя стало нарицательным для знатока, умеющего распознать талант.

Саньцзыцзин («Канон трёх иероглифов») – книга, содержащая базовые знания о временах года, астрономии, этике, добродетели, истории, философии, человеческих качествах, традициях. Написана таким образом, чтобы в каждой строке было не более трёх иероглифов, её можно было легко выучить наизусть.

Надувать коровью шкуру – хвастаться.

Ляочжай – популярные «Рассказы Ляочжая о необычайном» знаменитого китайского писателя Пу Сунлина (1640–1715).

Сюаньчэнская бумага – тонкая рисовая бумага, используется в основном в живописи и каллиграфии.

Жёлтая бумага используется для жертвоприношения духам.

Разгонять газы чьего-то коня – подхалимствовать.

Почтительный сын разбивает глиняный таз, чтобы вызвать дух умершего.

Лайфу – досл. «приходи счастье», А Бао – «драгоценная».

Дерево с деньгами вместо листьев, символ богатства.

Духовой музыкальный инструмент.

Имеется в виду монашеская деревянная колотушка в форме рыбы.

Хуадань – театральное амплуа молодой кокетки.

Песня тайваньской певицы Терезы Тэн, популярной в КНР в 1980-е годы.

Пань Цзиньлянь, У Далан, У Сун – герои классического романа «Речные заводи».

Цинъи – амплуа женщины из простонародья в чёрной одежде.

Женщина-клоун – артист, исполняющий комические женские роли.

Нэчжа – бог-охранитель в виде мальчика-воина.

Ганбянь – стальная плеть, древнее оружие.

После Освобождения, то есть после образования Китайской Народной Республики в 1949 году.

Династия Мин правила в Китае с 1368 по 1644 год.

Западное небо – страна мёртвых.

Видимо, имеется в виду Венера Милосская.

1 Мао – ¹/₁₀ юаня.