Быть свободным или просто не таким, как все, трудно в любом веке. Но во времена «охоты на ведьм» за это могут и убить. Так и случилось с бабушкой девочки Мэри: односельчане обвинили ее в колдовстве и казнили. Вместе с несколькими семьями пуритан Мэри покидает родные края и отправляется в Новый Свет. Какая жизнь ждет ее среди этих незнакомых людей? Научится ли она противостоять ненависти и глупости? Сумеет ли найти применение своему дару целительницы?
1.0
Я — Мэри.
Я ведьма. По крайней мере, так меня называют. «Чертово отродье», «ведьмина кровь», — шипят мне вслед. Я не знаю ни отца, ни матери, у меня есть только бабушка — Элиза Наттл, или Матушка Наттл, как раньше звали ее соседи. Она меня вырастила. Если она и знала, кто мои родители, то предпочитала об этом помалкивать.
«Ты дочка лесного короля и королевы эльфов, вот ты кто».
Мы живем в маленьком домике у самой опушки леса: я, бабушка, ее кошка и мой кролик. То есть жили. Теперь все иначе.
Они пришли и забрали ее — мужчины в черном, в высоких, как башни, пуританских шляпах. Кошку насадили на кол, кролику размозжили голову: «Это не Божьи твари, а демоны, сам Дьявол в зверином обличье!» Они швырнули окровавленные тушки в навозную кучу и пригрозили, что так же расправятся и со мной, и с бабушкой, если она не покается в своих грехах. А потом ее увели.
Неделю с лишним ее держали в тюрьме. Сперва «выгуливали» — заставляли ходить туда-сюда день и ночь без передышки, пока ноги у нее не распухли и не стоптались в кровь. Она не покаялась. Тогда они решили сами доказать, что бабушка ведьма. Позвали женщину-ведьмокола, которая истыкала ее длинными булавками в поисках метки Дьявола — места, откуда не выступит кровь. Мужчины злорадно смотрели, как ее пытают, а бабушка стояла вся в крови под их взглядами — голая, униженная, старая — и ни в чем не признавалась.
Тогда они решили бросить ее в реку: мол, есть весомые доказательства ее вины. Еще бы. Целую неделю односельчане ходили свидетельствовать: жаловались, что бабушка напускала на них порчу, насылала болезни на их родню и скот, колдовала, втыкала иголки в восковые фигурки, меняла обличье и рыскала по окрестностям в виде огромного зайца, используя для перевоплощения зелье из топленого жира покойников.
Меня спрашивали, правда ли это.
Каждую ночь мы спали рядом. Если она в кого и перевоплощалась, то в своих снах.
Все это ложь. Бессмыслица и ложь.
Люди, которые обвиняли ее, были нашими соседями, а многие раньше с нами дружили. Еще недавно они приходили с просьбами — вылечить детей или животных, помочь с родами. Бабушка разбиралась в травах и настоях, а ее руки обладали целительной силой, но эта сила была ее собственная, а не Дьявола. Люди прежде ей доверяли, тянулись к ней. Когда кто-то рождался или умирал, всегда звали бабушку — помогать душе перейти из одного мира в другой.
И вот те же люди явились смотреть, как ее станут топить. Выстроились по обоим берегам и на мосту и, предвкушая развлечение, смотрели на самое глубокое место, такое глубокое, что вода там была черная. Мужчины в высоких шляпах приволокли бабушку из зловонной ямы, где ее держали, и связали особым образом: большой палец правой ноги к большому пальцу левой руки, а большой палец левой ноги к большому пальцу правой руки — и потуже затянули веревки. А потом ее бросили в воду и стали ждать. Тишину нарушало только шарканье зрителей — все старались подойти поближе, чтобы разглядеть, что будет.
— Она не тонет!
Сперва раздался один возглас, негромкий и удивленный, но затем его подхватили другие, уже возмущенные, и, наконец, закричали все разом. Поднялся страшный, нечеловеческий вой. Если не тонет — это уже доказательство вины. Бабушку подцепили крюком и вытащили на берег, как кучу мокрого тряпья. Ее не утопили тут же. Не лишать же народ излюбленного зрелища — казни через повешение!
Сегодня холодно, слишком холодно для начала весны. На земле наледь, деревья лишь слегка тронуты зеленью. Но народ стягивается отовсюду, чтобы поглазеть на казнь. Толпа на рыночной площади уже больше, чем в ярмарочные дни.
Мне опасно здесь находиться. Я вижу, как на меня косятся. Кто-то говорит: «Вон пошла ведьмина внучка», а кто-то отвечает: «Внучка самого Дьявола!» Потом они отворачиваются, посмеиваясь и краснея от чудовищных образов, которые рисует их воображение. Они не видят, что зло — в них самих.
Надо немедленно бежать отсюда, убраться подальше. Если я не уйду, рано или поздно меня растерзают. Но куда идти? Как теперь быть? Отправиться куда глаза глядят? Погибнуть в лесу? Я оглядываюсь вокруг. Все отводят взгляды. Глаза полны ненависти. Губы кривятся в недоброй усмешке. Нет, я не побегу в лес, потому что они только этого и ждут.
Прямо напротив меня виселица. Ее строили целую ночь и целый день. Я стою позади толпы, но даже здесь пахнет стружкой.
Что за сила мерещится им в нас? Если бы она существовала, неужели бабушка не сломала бы замки своей вонючей темницы и не улетела бы на волю? Неужели не призвала бы на помощь своего «хозяина», Сатану, и не попросила бы превратить врагов в прах и пепел? А будь хоть какая-то волшебная сила во мне, я бы сейчас же уничтожила этих нелюдей. Превратила бы в месиво из совокупляющихся жаб. В покрытых наростами слепых тритонов, пожирающих самих себя. Наслала бы на них вечно гниющие язвы. Прокляла бы на много поколений вперед, на века, чтобы их дети и правнуки рожали слюнявых недоумков. Я бы сгноила содержимое их черепов, чтобы мозг вытекал из носов кровавой жижей.
Я так увлеклась проклятьями, что пришла в себя только от внезапно наступившей тишины. На бесцветном помосте на фоне блеклого неба появились фигуры в черном: палач, священник и худой как скелет Обадия Уилсон, самопровозглашенный охотник на ведьм, который согнулся пополам и чихнул, сотрясая гробовое молчание. Он все чихал и чихал, прижав к лицу носовой платок. Когда он наконец затих и толпа вздохнула с облегчением, на его снежно-белом платке виднелась кровь. Единственное яркое пятно на помосте.
Бабушку привели — руки у нее были связаны — и, поставив лицом к толпе, подтолкнули к лестнице у виселицы. В воздухе сгустилась ненависть, но бабушка не обращала внимания. Она скользила взглядом по лицам, искала меня и, наконец увидев, улыбнулась. Затем посмотрела на Обадию, который тщетно пытался остановить хлынувшую носом кровь, и слегка кивнула, будто бы с одобрением. Затем она кивнула снова, на этот раз кому-то за моей спиной.
Больше я ее не видела. Палач сделал шаг вперед и набросил капюшон на ее лицо. В тот же миг на мою голову накинули мешок и повлекли меня по какому-то из крутых проулков прочь от рыночной площади. Потом меня усадили в повозку. Поднимаясь в нее, я напоследок услышала, как взревела толпа.
Напротив меня сидела женщина. За все время поездки она не проронила ни слова, и я тоже молчала. Она глядела на мелькавшие за окном пейзажи, а я украдкой рассматривала ее. Судя по дорогой одежде, это была знатная дама. Ее накидка из мягкой темной шерсти была застегнута на шее серебряной брошью с цепочкой, а бархатное платье переливалось зеленым, как свежие буковые листья на весеннем ветру. На руках — перчатки тончайшей кожи, длинные пальцы унизаны кольцами. Лицо скрывала вуаль. Под черной дымкой ткани черты были едва различимы, но то, что удавалось разглядеть — бледная кожа, высокие скулы, обаятельный изгиб губ, — не оставляло сомнений в том, что моя спутница — красавица.
Если она и замечала мое любопытство, то не подавала вида. Повозка все громыхала по дороге. Я гадала: может, дама опасается разбойников и поэтому не отводит взгляд от окна? Ведь в наши времена до закона никому нет дела, и на дорогах полно бандитов: солдат, отставших от своего войска, и других бродяг, сбившихся в шайки. Многие боятся сейчас путешествовать, а она даже не пыталась скрыть, что богата.
Похоже, она не собиралась сообщать мне, кто она такая, а я не спрашивала. Я вспомнила старый стишок. Мы ехали, а колеса повозки как будто выстукивали ритм:
Я проснулась от сильной тряски. Видимо, усталость и монотонная качка сморили меня. Но как только мы выехали на мощеную дорогу, цокот копыт стал оглушительным, а повозка начала подскакивать. За окном потемнело. Я решила, что настал поздний вечер, и отодвинула кожаную шторку, чтобы выглянуть наружу. Оказалось, что мы въехали в город. Кучер закричал на лошадей, и те заржали, сворачивая в широкий двор.
— Где мы?
Незнакомка по-прежнему молчала, только поднесла к губам палец и улыбнулась под вуалью. Повозка остановилась. Кучер открыл дверцу и помог даме выйти. Отовсюду сбежались люди: кто-то занялся лошадьми, хозяин и хозяйка постоялого двора усердно кланялись. Все заметно удивились, что дама сама протянула мне руку, помогая выйти из повозки, но никто ничего не сказал. Похоже, мое появление не было неожиданностью. Я споткнулась на ровном месте: мои ноги совсем затекли, а голова еще кружилась от дорожной тряски. Женщина крепче сжала мою руку и не дала мне упасть.
Нас отвели в просторную комнату — наполовину спальню, наполовину гостиную. Очевидно, это было лучшее, что здесь могли предложить. Принесли еду и питье: оловянное блюдо с тушеным мясом — бараниной, судя по запаху, — и к нему пшеничный хлеб, сыр, пиво для меня и вино для дамы. Хозяйка поставила ужин на стол, поклонилась и ушла.
Незнакомка почти не ела, только чуть приподняла вуаль, чтобы выпить вина, раскрошила кусок хлеба, не снимая перчаток, и едва дотронулась до мяса на тарелке. Возможно, еда была для нее слишком грубой. Я почувствовала, что теперь она рассматривает меня, но не подняла глаз от тарелки, пока не закончила есть и не промокнула остатки соуса хлебным мякишем, — я так изголодалась, что ни ее пристальный взгляд, ни ужас сегодняшнего утра не могли отвлечь меня от ужина.
— Наелась? — спросила она, постукивая по столу тонкими пальцами.
Я кивнула.
— Тебе нравится эта комната?
Я снова кивнула.
— Хорошо. Теперь я должна тебя покинуть, у меня много дел. Хозяйку зовут Энни, она будет о тебе заботиться. С ней ты в безопасности.
С этими словами дама встала и вышла. Сквозь дверь я слышала, как она просит хозяйку приготовить мне ванну, и в скором времени просьба была исполнена. В комнату притащили большую кадку, выложенную льняной тканью, а служанки принесли несколько кувшинов горячей воды. Никогда раньше я такого не видела, и тем более ни разу не принимала ванну. Дома — при одной мысли о доме мне захотелось плакать — мы мылись в реке, и то нечасто.
Как только все приготовили, пришла хозяйка. Первым делом она велела мне раздеться.
— И это снимай, — потребовала она, когда я осталась в одной сорочке.
Служанка собрала мою одежду и ушла.
— Куда? — спросила я.
— Ее сожгут.
— Но что же мне носить?
— До завтра — вот это. — Хозяйка показала мне длинную льняную рубашку, которую держала под мышкой.
Я стояла перед ней совсем голая. Рука невольно потянулась к кожаному мешочку, висевшему у меня на шее. Его сделала бабушка: в нем хранится то, что никому не следует видеть. Я покраснела, чувствуя себя совершенно беззащитной.
— Не бойся, — сказала хозяйка вполголоса и так спокойно, будто знала, кто я и откуда. — Снимай мешочек и залезай в кадку.
Энни была крупной женщиной с крохотными черными глазками, похожими на изюминки в круглой булке лица. Она закатала рукава, обнажив мясистые руки, и принялась меня тереть с неожиданной силой. Я не считала себя грязнулей, во всяком случае по сравнению с другими деревенскими, но Энни не успокоилась, пока служанки дважды не сменили воду. Труднее всего оказалось отмыть волосы — они спутались и свалялись, и Энни выдирала их клочьями. Затем она натерла меня каким-то резко пахнущим зельем.
— Это кора черной ольхи, сваренная в уксусе, — пояснила она. — На тебе вшей, словно блох на шелудивой овце.
Она продолжила натирать меня твердым бугристым мылом и мешочками с травами, источавшими сладкий запах, затем взялась вычесывать мелким гребнем гнид и вшей. Казалось, она выдерет мне все волосы — еще немного, и кожа на голове закровоточила бы. Вода в кадке остыла, и я начала дрожать. Тогда Энни наконец позволила мне выбраться и принялась растирать меня грубой льняной простыней, пока я вся не порозовела.
— Ну вот, — произнесла она, запыхавшись, и напоследок разделила мои волосы на пробор, а затем окинула меня придирчивым взглядом и подытожила: — Совсем другое дело!
Потом протянула мне рубашку.
— Бегом в постель. Я принесу тебе горячий поссет. — Энни расплылась в добродушной улыбке. — Ты такая симпатяга, если тебя отмыть! — Затем вдруг прижала меня к себе. — Бедная девочка. Что-то с тобой будет?
Кадку унесли, грязную воду шумно выплеснули во двор, и меня наконец оставили в покое. Я взяла свечку и подошла к мутному треснувшему зеркалу на высоком комоде. На меня смотрело мое отражение с покрасневшими веками — мыльная пена и добрые слова заставили меня прослезиться. Серые глаза с желтоватыми крапинками и четкой радужкой; кожа после ванны порозовела и стала не такой смуглой. Волосы спадали на плечи густыми прядями, которые цветом напоминали кору ясеня, а на концах рыжели, как дубовые листья зимой. Возможно, дело было в неверном свете свечи, но лицо в зеркале будто принадлежало не мне, а незнакомой взрослой женщине.
В дверь постучали. От неожиданности глаза у отражения раскрылись широко, как у лани. Служанка принесла поссет — горячее молоко с разбухшим хлебным мякишем, щедро сдобренное бренди, медом и специями. Я размешала все ложкой с костяной ручкой и медленно съела, наслаждаясь теплом, а потом с ногами устроилась в кресле перед камином и сидела так, пока дрова не превратились в угли. Тогда я перебралась в постель.
Никогда прежде мне не доводилось лежать на кровати. Я привыкла спать на чердаке нашей тесной, пропахшей дымом лачуги, на грубых самотканых простынях поверх соломенного матраса. Сейчас постель была согрета медной грелкой с углями, но это меня только расстроило. Я вспомнила тепло бабушки, которая обычно лежала со мной рядом. У меня не было никого дороже, я не знала никого ближе. Я любила ее, а она меня. Теперь я одна в целом мире. Как дальше жить? Мне вспомнились слова Энни: что-то со мной будет? Я уткнулась лицом в подушку, потянула на себя шерстяное одеяло с простыней и накрыла ими голову, чтобы никто не услышал, как я плачу.
Дама, которая привезла меня, до следующего вечера не появлялась. Энни накормила меня и принесла новую одежду. Белье, юбка, корсет, накидка и чепец — все из хорошей ткани, не самой изысканной, но гораздо лучше той, к которой я привыкла. И все простых темных цветов. Грустных, пуританских. Я могла бы и догадаться, что за участь меня ждет.
Пододвинув кресло к окну, я стала смотреть, что происходит во дворе. Мне велели не покидать комнату, поэтому другого развлечения у меня не было. Когда спустились сумерки, я увидела знакомую повозку. Из нее вышла дама и жестом велела вознице подождать. Конюх дал лошадям корма и воды, но не стал их распрягать. Я решила, что мы опять поедем куда-то вместе.
— Настоящая пуританка, — сказала она, заходя в комнату. — Дай-ка получше тебя разглядеть… Да, хорошо. Выглядишь как надо.
— Для чего надо?
Я посмотрела на нее, невольно сравнивая свой скромный наряд с ее богатым платьем. Мне стало понятно, что дама меня с собой не берет.
Она села в кресло напротив.
— Трудные пришли времена. Лорд-протектор Кромвель мертв. Его сын не долго удержит власть. Карл[1] вернется из изгнания и сядет на трон. Люди только и говорят, что о его возвращении, и многие готовы этому способствовать. Кто знает, что тогда с нами будет?
Я пыталась разглядеть сквозь вуаль ее лицо и гадала, какое это все имеет отношение ко мне. Она продолжала:
— Многие покидают страну. Пуритане, сепаратисты, люди, чью веру здесь не потерпят. Они уезжают строить новую жизнь в Америку.
Пуритане, сепаратисты… Я окинула себя взглядом.
— И я должна ехать с ними?
Она кивнула.
— В Америку?!
Я удивилась так сильно, как если бы она сообщила, что мне уготована дорога в королевство эльфов. И то в эльфов верилось больше: о них постоянно рассказывала бабушка. Я слышала о Новом Свете за океаном, знала, что он существует, но никогда не думала, что увижу его.
— Да, ты отправишься в Америку. Твой корабль скоро отплывает из Саутгемптона.
— Зачем мне уезжать?
— Здесь для тебя небезопасно. Мой муж служил у Кромвеля, на корабле будут люди, которые находились под его командованием. Им можно доверять. Они позаботятся о тебе.
— Но что я расскажу о том, кто я такая? Они же спросят! — Я прикусила губу. Пуритане ненавидят ведьм. Ничего хорошего из этого не выйдет.
— Тебя зовут Мэри Ньюбери. Ты сирота. Отец — солдат, погиб в битве при Вустере, сражаясь за Кромвеля. Мать долго болела и умерла.
— А где мы жили?
— Вы переезжали с места на место, пока мать не заболела. Тогда тебя забрала бабушка, и вы жили под Уориком — почти там же, где твоя родная деревня. Но бабушку тоже забрала болезнь, и ты осталась одна. Вот эту историю и будешь всем рассказывать. Хотя сомневаюсь, что тебя станут расспрашивать, — им будет не до тебя. Главное — ты должна слиться с ними и не выделяться. Я дам тебе рекомендательное письмо, передашь его Джону Риверсу заодно с деньгами.
— Почему мне нельзя остаться с вами?..
Она покачала головой.
— Это невозможно. Мне тоже грозит опасность.
Я ей не поверила. Она казалась мне неуязвимой.
— Уверяю тебя, это правда. Мой супруг поставил свою подпись на смертном приговоре королю. Как только вернется Карл, всех, кто к этому причастен, арестуют. — Она вздохнула, а когда заговорила вновь, голос ее был тихим, и в нем сквозила горечь: — Можно считать, что он подписал приговор самому себе.
Я не знала, что отвечать. Видимо, ее муж важный человек, раз он замешан в государственных делах. От этого дама стала казаться мне еще значительнее, но я замолчала не только поэтому. Моя бабушка не была роялисткой и во время войны хотела победы парламента, однако убийство короля считала страшным грехом. Мысль о том, что женщина передо мной замужем за преступником, ввергла меня в ужас.
— Почему тогда вы не бежите в Америку сами?
Она вновь покачала головой и повторила:
— Это невозможно. Мой муж не покинет Англию, он счел бы бегство трусостью, а я должна оставаться с ним. В любом случае ему и в Америке не спрятаться. После коронации Карла мы нигде не будем в безопасности… Тебе пора, — сказала она, резко переменив тему. — Собирайся.
Я растерянно оглянулась. Все мои вещи и так были на мне. Она спохватилась:
— Твой сундук уже собран. Я постаралась все предусмотреть. — Она протянула мне кошелек. — Здесь плата за путешествие и немного денег на всякий случай. Всюду орудуют воры, так что следи, чтобы кошелек не украли. Джон Риверс с остальными ожидает корабль в портовом трактире в Саутгемптоне. Возница знает, куда ехать. А это передай Риверсу.
Она протянула мне письмо и резко повернулась, чтобы уйти.
— Постойте! Госпожа, пожалуйста! — Я схватила ее за рукав. — Я столького не знаю!
— Что ж, спрашивай.
Ее тон стал холодным. Вопросы застряли у меня в горле, но я не могла ее так просто отпустить. Мне надо было знать главное.
— Почему вы мне помогаете?
— Я в великом долгу перед Элизой Наттл, которую ты считаешь бабушкой. И она так же дорога мне, как тебе. Она была моей нянькой, а позже выручила меня в трудное время, когда помощи ждать было неоткуда. Все эти годы я старалась поддерживать ее, следить, чтобы она не бедствовала.
Как Элиза Наттл умудряется сводить концы с концами без мужчины? Это всегда всех удивляло.
— Однако мой муж военный, а в последнее время еще и политик — мы все время переезжаем с места на место, и в последний раз я оказалась слишком далеко от Элизы. Когда мне стало известно, что происходит, было поздно, я не успела предотвратить… — Она осеклась и перевела дыхание. — Теперь единственный способ отблагодарить ее — помочь тебе. Вот и все. Поторопись, времени мало.
Она подошла ко мне, подняла вуаль и быстро обняла. От нее пахло цветами, меня окутал чарующий запах роз.
— Возьми на память и на удачу.
Она сняла с пальца кольцо с фиолетовым плоским камнем. В середине виднелась гравировка: инициал «Э». Я сжала кольцо в руке. Оно показалось очень тяжелым. Подняв взгляд, я увидела ее глаза. Поразительно — тот же странный цвет, сероватый с желтыми крапинками. Тогда я поняла, в каком именно долгу она была перед бабушкой. Четырнадцать лет она жила с этим грузом на душе. Передо мной была моя мать, и я понимала, что вижу ее в последний раз.
Возница, огромный сутулый мужчина с длинными руками, поднял меня, словно я ничего не весила. Он был замотан в какое-то тряпье, а на голове его красовалась бесформенная черная шляпа, низко надвинутая на лоб. Он посадил меня на козлы, а потом с удивительной легкостью запрыгнул и сам. Огромные лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу и фыркали, от морд поднимался пар. Я закуталась в шерстяную накидку, радуясь, что она такая плотная.
Возница втянул ноздрями холодный воздух и пробормотал:
— Не иначе мороз ударит.
Он потуже затянул свой шарф, стегнул лошадей, и мы выехали с постоялого двора на мощеную улицу.
Булыжник вскоре закончился, и повозка затряслась по изрезанной бороздами дороге, ведущей на юг. С возницей мы почти не разговаривали. Я чувствовала себя совсем маленькой рядом с ним. И одинокой. Меня мучили сомнения и неопределенность. Куда приведет путь, в который я отправилась?
Я задремала, а когда внезапно проснулась, мы пересекали широкое поле.
— Вон камни Мерлина[2], — произнес возница и махнул кнутом вправо. Я повернулась и обомлела. Возможно, это и был великий Храм Ветров, о котором рассказывала бабушка, — круг из громадных камней далеко к югу от нашей деревни. Те, кто жил по старой вере, почитали такие круги как святилища. Время от времени бабушка отправлялась поклониться камням. Путь до них занимал целый день. Я не знала, что там происходило и кто еще там бывал, и чувствовала, что лучше не расспрашивать. В таких местах совершались таинства, понятные только посвященным.
Вскоре исполинские камни исчезли из виду. Вокруг было черным-черно, и только дорога разворачивалась перед нами бледной лентой в лунном свете.
Все остальное поглотила тьма.
Я никогда раньше не видела моря. Еще до того, как возница решил меня разбудить, я очнулась оттого, что воздух стал другим. На щеках чувствовалась влага, пахло солью и гнилой рыбой, а в небе насмешливо кричали чайки. Кругом туман. Мачты и такелаж огромных кораблей выступали из мутной пелены, словно голые ветви деревьев зимой. Наша повозка громыхала по пристани, слышен был плеск воды и скрип деревянных корпусов. Я смотрела на них и гадала, на котором мне предстоит плыть в Америку.
Пуритане всегда встают рано. Рассвет едва наступил, а они уже завтракали в трактире. Я стояла на пороге, прислушиваясь к гомону голосов, грохоту тарелок, вдыхая запах еды, и чувствовала, что вот он — миг, который все изменит. Сейчас меня заметят, и жизнь навсегда станет другой. Мне хотелось убежать, но куда? Возница уже ушел. Деваться было некуда.
Первыми меня заметили дети. Они были хорошо воспитаны: ели тихонько, разговаривали, только если к ним обращались, но то и дело рыскали взглядом по комнате. Малыши, занимавшие целую лавку, уставились на меня, а затем начали переглядываться. Кто-то потянул за рукав девушку лет семнадцати с большими серьезными глазами. Она промокнула губы салфеткой и коснулась локтя мужчины, который сидел рядом.
— Отец…
Мужчина повернулся и увидел меня на пороге, однако встал только после того, как тщательно прожевал и проглотил еду. Ростом он был выше среднего, с сединой в светло-каштановых волосах, спадавших ему на плечи. Я решила, что он из крестьян: лицо обветрилось от работы на воздухе, а кожа вокруг глаз покрылась морщинами из-за ветра и солнца. Он протянул мне шершавую и мозолистую ладонь.
— Ты, должно быть, Мэри. Добро пожаловать, дитя мое. Мы тебя ждали.
— Благодарю, сэр, — ответила я и поклонилась. — Скажите, как мне найти Джона Риверса?
— Это я. — Голос у него был низкий, а слова он произносил медленно и слегка нараспев. Там, где я выросла, был совсем другой говор.
— Значит, это для вас.
Я протянула ему письмо. Он прочитал его и, кивнув, убрал за пазуху.
— Ты проголодалась? Садись. Поешь.
Он проводил меня к столу, и дети потеснились, чтобы освободить место на лавке. Его жена положила в тарелку кашу из котла. Она двигалась медленно, как человек с больной спиной. Я подумала, что она месяце на седьмом беременности, хотя под мешковатой одеждой сложно было что-то разглядеть. Девушка, которая заметила меня первой, налила мне кружку эля и повернулась помочь матери. Я произнесла благодарственную молитву — и за еду тоже, но главным образом за свое спасение.
Я ела, чувствуя любопытные взгляды, и украдкой сама всех рассматривала. Здесь было примерно двадцать семей, в основном люди среднего достатка — не богатые, не бедные. Вероятно, земледельцы и торговцы. Все в невзрачной пуританской одежде. Я не знала, какие это пуритане, — они могли принадлежать к любому из множества течений. А мне важно было не выдать себя, не сказать чего-нибудь лишнего. Оставалось внимательно наблюдать и продумывать поведение исходя из увиденного и услышанного.
Вскоре все потеряли ко мне интерес и продолжили разговаривать между собой. В голосах была тревога. Эти люди пострадали, как и многие в Англии: их жизни сломала война, неурожай, высокие цены, да и торговля не шла. Бабушка всегда говорила, что благоденствие и мир идут рука об руку, а наша страна не видела ни того ни другого уже много лет. Большинство просто смирилось с невзгодами, приняв их как неизбежность. Однако эти пуритане отличались от большинства. Они настолько отчаялись, были так разочарованы в настоящем и не уверены в будущем, что решили пересечь океан в поисках лучшей доли. Но им было страшно не меньше моего. Я смотрела вокруг и всюду видела отражение собственных страхов.
— Ты здесь одна, девочка?
Я обернулась и увидела пожилую женщину. Из-под чепца выбивались седые пряди, кожа походила на сморщенное яблоко, но взгляд был живой и ясный. Женщина улыбалась.
— Одна, — я попыталась улыбнуться в ответ, но это далось нелегко: в зале, где все были в кругу родных, я чувствовала себя сиротливо. — Меня зовут Мэри.
— А я — Марта. Марта Эвердейл. — Она по-мужски протянула мне руку. Пальцы у нее оказались сильные, а ладонь твердая, как дерево. — Я тоже одна. Дети и муж на том свете. — Она посмотрела куда-то вдаль, и на мгновенье ее будто бы захватили воспоминания. Затем она чуть наклонила голову набок и вновь поглядела на меня, словно что-то для себя решая. — Пожалуй, мы подружимся. Будем держаться вместе.
После завтрака Марта отвела меня наверх, в просторную комнату, служившую спальней для нескольких семей. Между скарбом и кроватями едва оставалось пространство для прохода. Марта предложила мне поставить сундук рядом со своими вещами.
— Здесь почти все — соседи, — сказала она. — Из одной деревни, в одну церковь ходили. Едем к нашему пастырю, преподобному Джонсону. Он уехал в Америку с частью нашего прихода. Мы собирались следом, но началась война. Какое-то время все надеялись, что она вот-вот закончится, а потом приходской совет решил не дожидаться этого. Надо перебраться к своим, община должна держаться вместе. Я хочу скорее увидеть своих сестер. У меня, кроме них, родных не осталось.
— Как же вы их найдете?
— Господь управит, — произнесла она уверенно, будто такой ответ был единственно возможным. Затем посмотрела на меня и улыбнулась. — А теперь, Мэри, расскажи мне: откуда ты?
— Из маленькой деревни под Уориком.
— У тебя там кто-нибудь остался?
Я покачала головой и опустила глаза, будто собираясь заплакать. Не хотелось говорить лишнего, но Марта и сама не стала расспрашивать. Вместо этого она взяла меня за подбородок и заглянула мне в лицо. Зеленые глаза будто видели меня насквозь: казалось, она и так знает всю правду.
Марта убрала с моего лица прядь и заправила ее под чепец. От ее пальцев пахло можжевельником, а от прикосновения стало щекотно. У нее были руки целительницы.
— Ты больше не одна. Ничего не бойся.
Марта подходила к людям, предлагала им помощь и всех знакомила со мной. Благодаря ее разговорчивости я могла спокойно молчать. Чем меньше я буду о себе говорить, тем лучше. Если начать лгать, можно запутаться. Пока что все думают, что я то ли племянница, то ли внучка Марты. И мы их в этом не разубеждаем.
Подросших сирот часто увозят в Америку. На новой земле нужны сильные мужчины, чтобы валить деревья и возделывать землю, и здоровые женщины, чтобы рожать и растить детей. Так что я здесь не одна такая. Некоторые семьи везут с собой чужих сирот. Бедные дети в сложном положении — вроде не слуги, но близко к тому. Как бы там ни было, я рада, что нашла Марту. Точнее, что Марта нашла меня.
Я наблюдаю за ровесницами, чтобы понять, как быть незаметной пуританкой. Ребекка Риверс, которая первой меня заметила, — идеальный образец для подражания: ведет себя тихо и помогает матери. Другие не настолько кроткие: хихикают, кокетничают с обслугой трактира и совсем не рвутся работать.
Вечером наконец появилась возможность заглянуть в сундук. Он небольшой, но добротный, и на нем мои инициалы: «М. Н.». Открывая его, я почувствовала, как сердце забилось от волнения. Как я и надеялась, поверх вещей лежало письмо.
Мои руки задрожали. Я снова перечитала эти несколько строк, словно они могли рассказать что-то еще о той, которую я так и не узнала. Затем я убрала письмо. Бабушка всегда говорила: «Былого слезы не изменят».
В сундуке я нашла несколько смен одежды и белья, отрез хорошей ткани, принадлежности для шитья: иголки, нитки, серебряный наперсток. А еще нож в чехле, оловянную тарелку и комплект столовых приборов. Все самое нужное, аккуратно уложенное, как будто служанкой.
На дне оказались чернила, перо и пачка сложенных пополам листов. Я стала их перебирать, надеясь, что все же найду ответы, которых так жаждала. Охватившее меня разочарование быстро превратилось в злость. Все страницы оказались пустыми.
Но чернила и перо мне пригодятся, я буду вести записи. Я вижу, многие пуритане ведут дневник, чтобы запечатлеть все детали своего большого путешествия. Возьму с них пример. Тем более что мне одиноко, безумно одиноко, что бы Э. ни писала.
Когда я приехала, наш корабль уже был готов к отплытию, но с приливом пришел туман, а вместе с ним — мертвый штиль. Целыми днями море скрывает бескрайняя и неподвижная завеса. Мужчины то и дело выходят на причал, а женщины все смотрят из окон. Волнение растет с каждым часом. Корабли могут задерживаться так неделями — из-за безветрия или, наоборот, из-за шторма. Пуритане — народ бережливый, а каждый шиллинг, потраченный здесь, пригодился бы в Новом Свете.
Наступает вечер. Туман все так же непрогляден. На постоялый двор пришел человек с продолговатым рыхлым лицом — это капитан судна. Он хочет посоветоваться со старейшинами прихода. Они считают, что ничего не поделаешь: это Божья воля, а потому завтрашний день объявлен днем покаяния, молитвы и поста. Капитан уходит в мрачном расположении духа, бормоча под нос проклятья и не веря, что молитвы чем-то помогут.
Сегодня вместо завтрака были молитвы. Мы повторяли их за человеком, которого я раньше не видела. Долговязый и очень худой. На нем круглая шляпа, из-под которой свисают прямые и желтоватые, как лен, волосы. Ему нет и тридцати, но, судя по всему, он уже имеет сан, и старейшины относятся к нему с уважением.
Я шепотом спросила у Марты, кто это.
— Элаяс Корнуэлл. Племянник преподобного Джонсона. Он с нами недавно, приехал из Кембриджа.
Хоть он и молод, но сутулится как старик. Марта называет это осанкой книгочея. Черное одеяние болтается на нем мешком, а костлявые запястья нелепо торчат из рукавов, словно ему не нашлось одежды по размеру.
Бледные пальцы, перепачканные чернилами, по-паучьи перебирали страницы Библии. Наконец он нашел нужный текст, окинул взглядом склоненные головы и приготовился говорить.
Элаяс Корнуэлл напоминает хорька. У него молочно-белое лицо с острыми чертами, которые как будто стянуты к длинному узкому носу с квадратным розовым кончиком. Мне постоянно кажется, что он вот-вот этим кончиком пошевелит.
Он снял шляпу и снова посмотрел на нас. Его бледные глаза поймали мой взгляд раньше, чем я успела опустить голову. На высоком лбу появились недовольные морщины, и мне даже померещилось, что он все-таки пошевелил носом, учуяв во мне самозванку. Я быстро уставилась в пол.
Отметив нужный отрывок пальцем, он поднял взгляд от Библии — читать не было необходимости, он помнил текст наизусть. Наполнивший тесное помещение голос удивил меня: густой и низкий, необычный для такого тощего человека.
— Мы — богоизбранные люди! Господне намерение очевидно:
Вторая книга Царств. Бабушка позаботилась, чтобы я знала Библию.
Звучный голос разносился над собранием. Люди кивали головами, некоторые слегка раскачивались в такт его словам. Преподобный говорил вещи, в которые здесь верил каждый.
— …а если мы нарушили волю Его, отступили с избранного для нас пути, мы должны молить о прощении. Нужно покаяться…
Какое-то время я слушала внимательно. Он был красноречив, но время шло, и мне стало трудно сосредоточиваться на его речи. Стараясь не замечать усталости в затекших ногах, я погрузилась в собственные мысли. Однако я привыкла к долгим молитвам и умело изображаю благочестие.
Бабушка ходила в церковь в любую погоду и всегда брала меня с собой, хотя путь от нашей лачуги до деревни был неблизкий — четыре мили туда и четыре обратно. Каждое воскресенье она приходила в церковь. Даже после того, как пуритане выгнали священника, сожгли его одеяние, раскололи статуи святых и Девы Марии, разбили цветные витражи и заменили алтарь простым столом. Она приходила, когда начались сплетни, и ненависть стала преследовать нас. Бабушка не пропустила ни одной службы, даже когда ее поймали и прочертили железной булавкой крест на лбу, чтобы лишить ее ведовской силы. Она не вздрогнула — стояла, опустив голову, и смотрела, как на каменные плиты пола капает кровь.
— Мэри? Мэри! — Я почувствовала, как меня трясут за руку. — Молитва закончена.
Это была Марта. Я очнулась и огляделась. Даже самые благочестивые потягивались от усталости. Я тоже собралась двинуться с места, но в глазах потемнело, и я бы упала, если бы Марта меня не подхватила. Я почувствовала на себе взгляд бледных глаз и испугалась, что пастырь меня раскусил. Он сощурился. Но затем его рот, тонкий, как порез от бритвы, изогнулся в одобрительной улыбке. Он принял мое головокружение за результат усердия. Можно было вздохнуть с облегчением.
Наши молитвы услышаны. Туман рассеялся, а с востока подул свежий ветер. Я искренне возносила благодарности вместе со всеми. Задерживаться дольше было бы невыносимым. Я хочу поскорее оставить эти места.
Мы покинули трактир и направились к башне, возвышавшейся над западными воротами города. Там, в гавани, стояли на якоре корабли, а за ними простиралось море. Мы прошли под исполинской аркой — кто поодиночке, кто парами, кто небольшими группками: люди с детьми и багажом, тюками постельного белья и кухонных принадлежностей. Все осторожно ступали по дороге, засыпанной мусором и залитой лужами, стараясь ничего не уронить из необходимого, а потому бесценного. Родители постоянно окликали детей, чтобы те не убегали — вдруг потеряются. И каждый шагал, думая только о сиюминутных заботах, будто никого не одолевали сомнения, нужно ли уплывать за океан. А ведь после этой арки пути назад уже не было. Ни для кого из нас.
Поскольку я никогда раньше не видела моря, то и на кораблях не бывала. Они оказались огромными. Наш — «Аннабелла» — размером с целую улицу, пахнет смолой и свежим деревом. Ступив на палубу, я почувствовала легкую качку и схватилась за толстый канат, который свисал откуда-то с мачт, тянувшихся в небо. Прощай, твердая почва.
Когда все поднялись на борт и весь багаж был погружен, нам велели собраться вместе. Я встала со всеми, опустив голову и разглядывая палубные доски, отдраенные до белизны и уложенные так плотно, что между ними не было ни единой щели. Корабль скрипел канатами, словно ему не терпелось пуститься в путь. Преподобный Корнуэлл начал молитву. Все погрузились в молчание. Капитан и его команда стояли с непокрытыми головами, торжественные, как и старейшины.
—
Когда молитва закончилась, мы спустились на просторную нижнюю палубу. Теперь это наш дом. Поначалу казалось, что это необъятное помещение, во всю длину корабля, но скоро выяснилось, что пространства едва хватает для спальных мест.
Где-то над нами суетились и кричали матросы, поднимая парус и вытягивая из воды увесистую якорную цепь. Устроившись небольшими группами, люди принялись раскладывать вещи и делить пространство.
— Мы тут как сельди в бочке, — заметила я, когда все разобрались со своими тюками.
— И запах скоро будет соответствующий, — подхватила Марта, кивая на отхожее место в углу. — На, положи к себе в постель. Дома собрала, в саду, перед отъездом.
Покопавшись в сумке, она протянула мне пучок трав: еще свежую лаванду, розмарин с резким запахом и сушеную таволгу. Аромат сразу напомнил бабушкин сад, и глаза мои наполнились слезами. Марта хотела что-то сказать, но крики сверху заглушили ее голос. Тяжелый причальный трос с глухим ударом упал на бок корабля. Качка стала заметнее. Грот-мачта затрещала на ветру, корабль начал поворачиваться, и люди на нижней палубе были вынуждены хвататься за что попало, чтобы устоять на ногах.
Путешествие началось.
Нам повезло с погодой: ветра дули в нужную сторону. Всю дорогу до Лендс-Энда моряки благодарили нашего пастыря, думая, что помогли его молитвы, но ночью мне снилась помощь совсем другого рода: повсюду вдоль берега я видела женщин, стоявших на холмах и скалистых мысах. Они наблюдали за нашим плаванием. Их распущенные волосы струились по ветру. Некоторые тянули к нам руки, а другие сидели на камнях, словно на тронах. Мне снилось, что мы проплываем совсем близко и я могу различить их лица. Во сне я знала, что их послала моя мать. Ибо она могущественная ведьма, а я ее дочь, и она оберегает меня.
Тридцать шесть шагов вдоль, девять поперек. Это главная палуба. Четырнадцать вдоль, восемь поперек — нижняя палуба. Вот мир, в котором я сейчас живу. Когда я впервые увидела «Аннабеллу», она показалась мне гигантской, но чем дальше мы отплываем, тем она кажется меньше, и теперь я боюсь, что однажды она сожмется до размеров ореховой скорлупки, превратится в игрушечный кораблик посреди бескрайнего зеленого моря.
Капитан Рейнольдс живет в маленькой каюте на корме, под полупалубой. Матросы спят и хранят пожитки где придется, отдельных кают не много. Помимо нашей общины на корабле есть другие пассажиры, мы тут и впрямь набиты как сельди в бочке. Стоит ужасная вонь, особенно когда задраены люки, и даже просоленная рыба пахнет лучше, чем наше обиталище. Преподобный Корнуэлл — один из немногих, кто живет в каюте. Там тесно, зато он может побыть один — роскошь, недоступная большинству из нас. Сейчас его одолела морская болезнь, так что ежедневные службы ведет один из старейшин.
Многих тошнит. Марта старается по мере сил всем помогать, а я на подхвате. У преподобного нет жены или другой родственницы, так что забота о нем часто выпадает на мою долю. Мне это не нравится. Я кое-что смыслю в целительстве, но необходимость лечить этого человека не доставляет мне радости.
В его каюте стоит кислый запах от рвоты и отхожего ведра. В стене есть небольшое окно с деревянной створкой, которую я, приходя, тороплюсь поднять. Под окном — откидной столик, на котором можно писать. Обычно он опущен и прижат к стене, но иногда откинут, и в такие дни на нем куча бумаг. Еще здесь висит полка с книгами. Сундук в ногах кровати всегда открыт, и в нем тоже книги. В основном религиозные: комментарии к Библии и собрания проповедей. Некоторые на английском, некоторые на латыни.
Я рассматривала книги в надежде найти что-нибудь интересное для себя, когда с кровати раздался голос. Я вздрогнула и обернулась. Преподобный редко показывал, что вообще замечает мое присутствие.
— Ты что, умеешь читать?
— Да, сэр. По-английски и немного на латыни. Писать тоже умею.
— Кто тебя научил?
— Моя покойная бабушка, сэр.
Он приподнялся на локтях, чтобы получше разглядеть меня. Лицо над ночной рубашкой было пепельно-бледным. Жидкие волосы прилипли ко лбу.
— Кем же она была?
Преподобный выжидающе смотрел на меня. Я не подала вида, что испугалась, но почувствовала, как на шее забилась жилка.
— Простая крестьянка, сэр.
— И она знала латынь?..
— Ее, в свою очередь, научила ее бабушка.
Это было правдой. Я не стала уточнять, что ту учили монахини и что у нас хранилось много книг из монастырской библиотеки, спасенных от людей короля Генриха[3].
— Как тебя звать?
— Мэри, сэр.
— Дай мне воды.
Я наполнила его стакан.
— Библию знаешь?
— Да, сэр. Тоже благодаря бабушке.
Он кивнул и обессиленно откинулся на подушки.
— Хорошо ли ты пишешь? Почерк ровный?
— Да, сэр, весьма. К чему вы спрашиваете?
— Ты мне пригодишься. Я собираюсь вести записи о нашем путешествии…
— Вроде дневника?
Он бросил на меня возмущенный взгляд: как можно его заподозрить в такой фривольности!
— Это будет хронология! Заметки о Божественном Провидении… Книга чудес.
Корабль набирал скорость. Многие решили, что это знак: Провидение на нашей стороне. Даже из каюты я слышала, как волны бьются о деревянные борта. Огромные паруса потрескивали над нами. От перемены ветра корабль накренило, и мне пришлось схватиться за стену, чтобы удержаться на ногах. Преподобный закрыл глаза и снова уронил голову на подушки. Кожа его казалась зеленоватой и лоснилась от пота.
— Я намерен ежедневно записывать, как идут дела, — произнес он. — Но сейчас я слишком слаб, чтобы держать перо…
— Желаете, чтобы я писала за вас?
Он кивнул, не в силах больше сказать ни слова. Содрогнувшись от рвотного позыва, он едва успел склониться над ведром у кровати.
Теперь преподобный Корнуэлл ежедневно зовет меня к себе в каюту — то отчитаться о делах на борту, то писать под его диктовку. Ничего достойного «Книги чудес» пока не случалось. Нашей жизнью правит смена света и тьмы. Днем мы готовим еду, заботимся о больных и детях, делаем уборку. Преподобный не находит это чудесным, поэтому я записываю его размышления. Их у него много, идеи витают в его голове, как мухи над навозом, и каждую он излагает в мельчайших подробностях. Каюта по-прежнему наполнена кисловатым запахом, и мне не терпится поскорее вырваться на волю, но я вынуждена сидеть и писать, пока от монотонной речи пастыря не разболится голова, а пальцы не потемнеют от чернил.
Когда я не занята у преподобного, я помогаю Марте. Жизнь на борту — испытание для всех. Многие здесь целыми семьями. Ближе к носу живут Саймонды, Селуэи и Пинни, ближе к корме — Вейны, Вейлы и Гарнеры, а посреди нижней палубы обитают Риверсы, Дины и Деннинги. Люди стараются держаться поближе к знакомым. Марта приятельствует со всеми, а я — почти ни с кем, кроме аптекаря Джонаса Морси и его сына Тобиаса, которые устроились рядом с нами. Иногда обмениваюсь кивками и улыбками с Ребеккой Риверс, но она, хоть и рада поговорить с Мартой, меня как будто стесняется. Марта лечит ее мать Сару от морской болезни. Многим сейчас нехорошо, и Марте некогда присесть.
Ей помогает Джонас. Они с Тобиасом тоже пуритане, но едут не с нашей общиной, они сели на корабль в Лондоне. Джонас — дружелюбный, невысокий и, смуглый, с пронзительным взглядом из-под кустистых седеющих бровей. Волосы, обрамляющие лысину, тоже седые. Он двигается проворно и точно, а руки у него маленькие и белые, как у женщины. У Джонаса есть диковинный сундучок с кучей ящичков и дверок, где он хранит лекарства в склянках и глиняных горшочках, и все это аккуратно упаковано, чтобы не разбилось. Желая помочь сраженным морской болезнью, Джонас даже изготовил снадобье, которое, как он уверяет, подавит симптомы и ускорит выздоровление. Я рассказала об этом преподобному Корнуэллу, но он отказывается принимать лекарства, поскольку уверен, что Господь испытывает его болезнью, как испытывал Иова. Марта считает, что это глупо. Она умеет лечить, видит способности к целительству в других и полагает, что аптекарь Морси нам еще очень пригодится — не только на борту, но и в Америке.
Тобиас совсем не похож на отца: он голубоглазый и светлокожий, долговязый и широкоплечий. Ему около девятнадцати, и он только что выучился на плотника. Тобиас немногословен и разговаривает только по делу. Как и отец, он интересуется всякого рода механизмами, но на этом их сходство заканчивается.
Джонас много времени провел в путешествиях. Он доехал до самой России, где служил царю, а также был в Италии и встречался с великим Галилеем. У него бесконечный запас историй. Марта считает, что всё, что Джонас говорит, нужно делить на два, а мне кажется, что нет повода ему не верить. У него есть специальная труба, через которую он изучает звезды. Часто он приносит постель на палубу и спит под открытым небом, как матросы. Он понимает в навигации и знаком с инструментами, при помощи которых рассчитывается наш маршрут. Он также один из немногих пассажиров, кому дозволено общаться с капитаном. Ночами они вдвоем смотрят на звезды, прогуливаясь по палубе, и Джонас рассказывает, какие явления наблюдает в небесах.
Растущая луна кажется отсюда совсем маленькой, а Полярная звезда находится гораздо ниже, чем я привыкла видеть в Англии.
Сегодня было первое настоящее чудо.
Мы с Джонасом стояли на верхней палубе. Я стараюсь проводить здесь как можно больше времени: жизнь внизу стала невыносимой. В тесноте зависть, вражда и ненависть разрастаются, словно плесень в сырости. Ссоры случаются на ровном месте — на меня огрызались девушки, которых я даже по имени не знаю.
Капитан разрешает нам оставаться наверху, когда погода хорошая и мы не мешаем матросам. Те говорят, что нам крупно повезло: некоторые капитаны заставляют пассажиров безвылазно сидеть на нижней палубе, словно рабов из Африки. Я испытываю благодарность каждый раз, когда мне удается сбежать из душного полумрака, где воняет испражнениями и рвотой вперемешку с едой, мокрой шерстью и немытыми телами. Я счастлива вырваться на воздух оттуда, где плачут дети, ссорятся взрослые, и все это под свист ветра и звуки волн, бьющихся о деревянные бока «Аннабеллы».
Итак, мы с Джонасом наблюдали за морскими свиньями, которые ныряли вдоль корпуса, но это еще не чудо: они сопровождают нас уже много дней и перестали казаться удивительными. Чудо появилось в небе, а не в море. Огромная птица лениво кружила над нами, едва шевеля крыльями, временами заслоняя солнце, возникая и исчезая как по волшебству. Я смотрела и смотрела, пока не заслезились глаза. Матросы таращились, разинув рот и показывая пальцем. Они сказали, что это птица южных морей, которая не водится в этих широтах. Джонас принялся их расспрашивать — он всегда хочет знать все обо всем. Матросы предположили, что птица сбилась с курса из-за сильной бури. Поскольку моряки ужасно суеверны и во всем ищут знамения, они теперь принялись спорить, добрый это знак или дурной. Однако когда Натаниэль Вейл достал охотничье ружье и выстрелил в южную птицу, чтобы полакомиться ее мясом, остальные всполошились, словно он выстрелил в самого капитана; матросы набросились на него, отобрали ружье и с ужасом уставились в небеса. Все сошлись в одном: причинить вред такой птице — это, безусловно, очень, очень плохой знак.
Птица вскоре показалась вновь, невредимая — Натаниэль промахнулся, — но, очертив в небе дугу, она улетела прочь от нас. Сверху упало перо — ослепительно белое, с черным кончиком, — зацепилось за снасти над моей головой, а затем заскользило дальше вниз.
Я схватила его, пока другие не успели опомниться. Из него получится отличное писчее перо, гораздо лучше того, которым я сейчас пользуюсь. Я уже почистила и заострила кончик.
И еще я нашла тихое место, где можно вести дневник: кладовка с запасными канатами и парусами. Здесь сухо, сюда не задувает ветер и не долетают брызги. И здесь можно побыть одной.
Ветер, пригнавший к нам птицу, теперь усилился и дует с юга, толкая «Аннабеллу» все дальше на север. С каждым днем воздух все холоднее. Пишу, завернувшись в покрывало. От дыхания образуется пар, ужасно мерзнут пальцы. Море темно-зеленого цвета и прозрачное, как стекло. Мимо дрейфуют льдины самых разных размеров, сверкая на солнце белым и синим. Бывают огромные, как острова. Матросы качают головами и говорят, что ветер и течение слишком сильно сбили нас с курса. Многие уверены, что это все из-за птицы, и наблюдают за плавучими архипелагами с дурным предчувствием.
Льдины меня завораживают, особенно когда лучи восхода или заката окрашивают их в розовый и медовый. Они вздымаются над водой, как великие скалы неведомой холодной страны, пронизанные темно-синими пещерами и ходами.
Красота льдин обманчива. Они тверды как камень, и основная их часть скрыта под водой. Некоторые запросто могут проломить дыру в корпусе корабля. Джонас, любитель приключений, знает об опасности: он уже видел подобное, когда плавал в государство Московское. Но лед его тоже восхищает.
Матросы каждый день измеряют глубину и выкрикивают проклятья в морозную тишь. Капитан бродит по палубе, нахмурившись и теребя бороду. Время от времени он отдает приказы, которые передают дальше крики и свисток боцмана. Корабль едва заметно скользит мимо ощерившихся ледяных скал. Вода стала иссиня-черной. Мы почти не движемся.
Льдин становится все больше, но они теперь меньше размером, и кораблю стало проще лавировать. По-прежнему становится все холоднее. На палубе скользко, на снастях морозный нарост. Стоит жутковатая тишина, ветра нет. Лед оттягивает паруса, которые безвольно болтаются в ожидании малейшего движения воздуха. Среди пассажиров пошли тревожные слухи, но капитан уверяет, что нет причин беспокоиться: судно всего лишь отклонилось от курса на север. Однако мне начинает казаться, что мы заплутали, как та птица в небе, и обречены вечно бороздить холодные темные воды, забыв надежду снова увидеть землю.
С тех пор как мы отбыли из Саутгемптона, прошло девять недель. Заплутавшую птицу прокормит море, а нас — нет. Запасы еды иссякают. Дождей давно не было, так что вода тоже подходит к концу и зацветает в бочках. Пассажиры волнуются, что, когда мы доплывем, уже не успеем построить дома перед американской зимой, которая может оказаться лютой.
Преподобный Корнуэлл все это записывает в свой журнал. Он давно не нуждается в моей помощи, но все равно требует, чтобы я ежедневно приходила с докладом о происходящем. Он редко выходит из своей каюты, все молится и размышляет, а когда я приношу новости, пытается толковать их как Божьи послания. Сегодня он говорил о том, почему мы отклонились от курса и заблудились во льдах. Мы провинились, погрязли в грехе и навлекли на себя гнев Господа. Либо же среди нас отродье Сатаны, богомерзкая тварь, которая хочет всех погубить.
Он замолчал и посмотрел на меня своими бесцветными глазами.
— Ты как считаешь, Мэри? Может такое быть?
Сердце мое замерло.
— Мне кажется… — я судорожно подбирала слова и старалась, чтобы голос не дрожал, — ведьма бы понимала, что, если мы перевернемся на льдине, она погибнет, как и все.
— Окстись! — Он сплюнул, обнажая желтые зубы. — Им только того и надо, чтобы мы так думали. Но я-то знаю: ведьмы не тонут! Остальные погибнут, а она уплывет. Дьявол за ними присматривает. А потом… — Преподобный вновь посмотрел на меня. — С чего ты взяла, что речь о женщине? Может, на борту колдун!.. Как бы то ни было, я намерен молиться, чтобы этот человек себя обнаружил. А тем временем объявлю, что надлежит провести день в посте и молитве о спасении. Необходимо заслужить Господне помилование.
Я поклонилась и ушла.
Поститься будет легко: все равно зеленоватое мясо из бочек воняет, овсянка покрылась плесенью и не загустевает, горох не разваривается, сколько ни замачивай, а черствые сухари испещрены жучками.
После поста и молитвы преподобный Корнуэлл собирался читать проповедь на верхней палубе, а затем возглавить всеобщее бдение — и продолжать его до тех пор, пока напасти не отступят. Капитан согласился на проповедь, но сказал, что пассажиры могут морить себя голодом, если им так хочется, однако бдения на борту он не разрешит, потому что это будет мешать матросам. Его отказ вызвал бурное возмущение. Страхи и суеверия, которые до сих пор подавлялись, теперь одержали верх даже над некоторыми людьми капитана.
Ропот распространялся со скоростью огня по сухой траве. Слово за слово — и значимость бдения возросла до того, что якобы от него зависит не только успех плавания, но и наши жизни.
В назначенный час Элаяс Корнуэлл повел людей наверх. Матросы наблюдали, держась за снасти и поручни квартердеков. Взобравшись на полупалубу, преподобный поднялся по лестнице к капитану. Тот даже не повернулся — так и стоял, коренастый и невозмутимый, расставив ноги и сложив руки за спиной. Корнуэлл встал рядом. Капитан, который был ниже ростом, повернулся, почесал кудрявую седую бороду и сощурился, словно от солнца. Корнуэлл, гладко выбритый и бледный, как пергамент, посмотрел на него сверху вниз. Он вертел в костлявых пальцах шляпу, однако поза его подразумевала скорее требование, чем просьбу.
Капитан отреагировал не сразу. Все молча ждали его решения. Он немного прошелся, затем развернулся на каблуках, окинув взглядом пассажиров и экипаж. Согласиться с неугодным требованием значило проявить слабость. Но отказ мог стоить ему корабля.
…Главная палуба оказалась так плотно набита пассажирами и матросами, что было невозможно и пальцем пошевелить. Элаяс Корнуэлл взирал на всех с полупалубы. Рядом стояли старейшины, а за спиной — капитан и его люди. Он выглядел мрачным: согласие далось ему нелегко и, вероятно, он про себя проклинал ту минуту, когда к нему на борт поднялся священник.
Мы слушали, сложив руки и опустив головы, а голос Корнуэлла гремел над нами, призывая Господа внять и помиловать нас, моля о знамении, что мы вернулись на путь истинный…
И вдруг он замолчал. Я осторожно подняла взгляд. Преподобный стоял, откинув голову, выпятив грудь и широко раскинув руки. Он был похож на изображение Христа на Галилейском море, которое я видела на гравюрах.
— Мы молились, и вот — знамение ниспослано! Смотрите, братья и сестры, смотрите!
Я сперва увидела отражение чуда в его глазах. Тогда я повернулась — и все повернулись следом.
— Пылающие копья!
— Танцующие огни!
— Северное сияние!
Девушка рядом со мной вскрикнула и закрыла рот рукой. Она, как и я, представить не могла такого зрелища. Видение было внове для многих. Пуритане обычно не становятся на колени, но тут многие от избытка чувств пали ниц. Некоторые скрестили пальцы, чтобы защититься от волшебства, другие торопливо крестились и бормотали молитвы Пресвятой Деве. Кто-то в это мгновенье вспомнил свою старую веру.
Огни танцевали по небосводу, сверкая радугами от горизонта до зенита: от кроваво-красного до ярко-розового, от слепяще-золотистого до светло-лимонного, от бледно-зеленого и бирюзового до темно-синего. Цвета переливались, будто брызги в потоке гигантского водопада. Над нами разметался сияющий свет, словно Господь взял и пальцем размыл по небу солнце.
— Вы видите? Братья и сестры, вы видите это?
По щекам преподобного текли слезы, а в них играли цветные блики. Там, где мы видели северное сияние, он узрел нечто иное. Перед ним было Царство Божие.
— Истинно, вижу его! Оно передо мной! — Корнуэлл одновременно рыдал и смеялся от восторга и благоговения. —
Он отшатнулся, закрывая глаза рукой, словно ослепленный. На небе продолжалось огненное торжество, и многие бросились к борту, надеясь разделить видение пастыря. Некоторые закричали, что тоже видят Град, другие стояли как вкопанные или, оказавшись во власти эйфории, дрожали и тряслись, как квакеры[4].
Капитан наблюдал за происходящим с возрастающей тревогой. Еще бы: разом почти все на судне спятили, да к тому же столпились на одном борту, грозя перевернуть корабль. Он приказал матросам возвращаться на места, а остальным — на нижнюю палубу. На мгновенье мне показалось, что никто не расслышал, но потом матросы засуетились, а те, у кого чудесное явление не отняло дар речи, уговорили остальных спуститься, пока капитан не приказал увести их силой.
Все только и говорят, что о знамении.
Преподобный увидел Небесный Град, однако для многих знак предвещал войну, катастрофу, напасти и мор. Но — в какой стране? Марта считает, что в Англии, где и так кипит война, а чума каждое лето уносит жизни.
Я не разделяла ее уверенности.
Бабушка учила меня понимать знаки, и это знамение было неочевидным. Какую землю посетят смерть и разрушения — ту, что мы покинули, или ту, куда плывем? Огни объяли все небо целиком, от востока до запада и от запада до востока.
Аптекарь Джонас не участвует в попытках толковать явление. Он уже видел северное сияние в прошлых путешествиях и говорит, что правильное его название — Aurora Borealis, а также что для жителей северных стран, мореходов и путешественников это такая же привычная часть небосвода, как для нас солнце, луна и звезды.
Он не скрывает своего мнения от окружающих, и его вежливо слушают, но по глазам видно, что никто не верит. Если Джонас и успел приобрести друзей благодаря своим целебным зельям, сейчас он их растерял. Одни полагают, что он слишком много умничает, другие обижаются, что он считает их невеждами.
Сегодня разговоры затянулись заполночь, но внезапно налетел ветер и над нами раздался треск, похожий на выстрел. По палубе забегали матросы, зазвучали команды. Корабль накренился и стал поворачиваться, и мы услышали, как корпус начал с шипением рассекать воду. Джонас лишился последних слушателей. Голоса наперебой возносили хвалу небесам за избавление, руки сами складывались в молитве. Не мы ли избранные? Не это ли обещал нам Элаяс Корнуэлл?
Многие считали, что поднявшийся ветер — не что иное, как дыхание самого Господа.
Сильный ветер не лучше безветрия, а он становится все сильнее и воет над нами, как живая тварь. Он больше никому не кажется дыханием Господа. Мы взлетаем на волнах, подобных горам, и проваливаемся в такие бездны, что, кажется, достигнем самого дна океана. «Аннабелла» кренится и дрожит, а гигантские волны одна за другой разбиваются о нос корабля, сотрясая его до самой кормы. Ледяная вода льется сквозь все щели. Наверху слышны топот и голоса матросов, но слова неразличимы за ревом ветра. Люди жмутся друг к другу в темноте, дрожа от ужаса: кажется, нас вот-вот поглотит пучина. Качка такая сильная, что ходить невозможно, и все вещи, которые забыли привязать, мотаются по полу из стороны в сторону. Нас крутит и вертит, как в маслобойке. И мы беспомощны, словно листья на ветру.
Мы не знаем, что происходит на верхней палубе и в каком состоянии корабль. Мы прислушиваемся, но люки задраены, а ветер превращает возгласы в бессмысленные крики, подобные птичьим. Палуба наполнена стоном дерева и грохотом воды.
На пике бури внезапно все заглохло. Даже дети замолчали и младенцы прекратили плакать. Пугающую тишину не нарушало ничто, кроме шепота молитв и стонов тех, кого рвало. Все сжались в ожидании рокового удара стихии, который положит всему конец.
И тут молчание, словно ткань, разорвал женский крик. Затем еще один, и еще. Его ни с чем не спутаешь: так кричит роженица.
К нам с Мартой, спотыкаясь, пробиралась Ребекка Риверс. Нам так и не довелось познакомиться поближе: она нелюдима и почти все время занята. Ее мать вынашивает ребенка и к тому же ее сразила морская болезнь, так что вся забота о семье пала на плечи старшей дочери.
— У матушки роды раньше срока, — сказала Ребекка, обращаясь к Марте, и ее тоненькие руки дрожали, а в карих глазах был страх. — Вы ей очень нужны. Отец просит прийти поскорее.
— Конечно, приду, дорогая. Только возьму что нужно, — ответила Марта, собирая вещи.
Девушка окинула взглядом царившую вокруг неразбериху. У нее было интересное лицо, немного мальчишеское, и черты казались то прекрасными, то отталкивающими.
— Не бойся, — сказала ей Марта. — С твоей матушкой все будет хорошо.
— Хотелось бы верить, — улыбнулась Ребекка и тут же похорошела.
— Так, нам понадобится вода и чистые тряпки. Иди, спроси людей, кто чем может пожертвовать. — Затем Марта повернулась ко мне: — Помоги ей.
Я пошла за Ребеккой и стала просить друзей и соседей поделиться бельем. Пресная вода здесь на вес золота, поэтому одежду не стирают, а носят неделями, но у большинства припасено что-нибудь, чтобы надеть на новой земле. Эти люди во многом ограниченные, но умеют быть и великодушными, и щедрыми. Ради важного дела они спокойно расставались с чистыми сорочками, рубашками и подъюбниками. Вскоре мы набрали тряпья даже больше, чем нужно.
— Спасибо за помощь, — сказала Ребекка, глядя на меня из-за кучи одежды, которую прижимала к груди.
— Мэри, ты мне еще нужна! — крикнула Марта. — Руки уже не те, не слушаются от холода… — Я перевела взгляд на ее покрасневшие кисти с отекшими пальцами и суставами. — Помоги мне принять роды, Мэри.
Ребекка нахмурила широкие брови.
— А ты умеешь?
— Ну… бабушка объясняла…
Что-то в этой долговязой серьезной девушке заставляло меня заикаться и краснеть. Она смотрела в глаза прямо и с вызывом и, хотя я говорила чистую правду, мне было не по себе.
— Она умеет, Ребекка. Можешь ей доверять.
— Надеюсь.
Я тоже наделась. Ее взгляд стал холодным как лед.
— Мы будем стараться изо всех сил, — сказала Марта, — но важно помнить, что все в руках Господа.
— И примем Его волю, — раздался мужской голос за моей спиной. — Какой бы она ни была. Не так ли, Ребекка?
— Да, отец, — отозвалась Ребекка, но взгляд ее оставался упрямым, хотя она склонила голову в знак согласия. — Я принесу воды.
— Я понимаю, что роды преждевременные, миссис Эвердейл, — Джон Риверс посмотрел на Марту. — Но прошу, сделайте все, что сможете. — Он повертел в руках свою шляпу. — Могу ли я чем-то помочь?
Марта огляделась. Буря еще не утихла, и люки по-прежнему были задраены, поэтому в помещении стояла кромешная тьма, как ночью.
— Не помешает побольше света, чтобы видеть, что мы делаем.
— Я принесу свечи.
Свечей было недостаточно, но масляные лампы нам бы не дали, поскольку это слишком опасно на задраенной палубе. К тому же из-за бури нельзя было подогреть воду. Море — не единственная стихия, которую боятся на борту.
Мистер Риверс ушел, довольный, что может хоть как-то поучаствовать.
Мы находились примерно в середине палубы. Со всех сторон были люди. Марта перевела взгляд на роженицу, лежавшую на матрасе. Миссис Риверс казалась невероятно худой, не считая огромного живота. Лицо ее посерело, и выглядела она изможденной, хотя роды только начались.
Удивительно ловко преодолевая качку, к нам подошел Тобиас. Он принес несколько покрывал, пригоршню гвоздей и молоток.
— Отец сказал сделать так, чтобы вам не мешали, — объяснил он.
— Тогда поторопись, — Марта опустилась на колени перед миссис Риверс, которая заметалась, тяжело дыша от схваток.
— Мэри, подержи, — Тобиас передал мне покрывало.
Я подняла его как можно выше, но не дотягивалась до балок.
— Давай я. — За моей спиной оказалась Ребекка. Они с Тобиасом были примерно одного роста, и она забрала из моих рук покрывало, а Тобиас принялся его приколачивать к балкам.
— Спасибо, сэр…
— Тобиас Морси. Рад помочь. Нужно что-нибудь еще?
— Добудь воды, — отозвалась Марта, высунувшись из самодельной палатки. — Только поторопись! — Затем она обратилась ко мне: — Мэри, иди сюда.
Ребекка все время стояла рядом с матерью: протирала ей лицо, держала за руку и шептала что-то ободряющее. Роды шли тяжело, это была мучительная борьба в тесном полумраке самодельной палатки. Шторм снова свирепствовал, но мы не слышали и не чувствовали его, балансируя на уходящем из-под ног полу, стараясь помочь ребенку родиться, а матери выжить. Миссис Риверс была очень слаба, поскольку из-за тошноты почти не ела за прошедшие недели. Младенец мог оказаться здоровым — в утробе не голодают, — но он лежал в неудачной позе.
— Я вижу его! Вижу! Осторожно. Осторожно… Вот так, вот так, молодец, продолжай…
Марта выкрикивала мне, что делать, и в то же время старалась успокоить мать. Вместе мы извлекли маленькое тельце наружу. Она перерезала пуповину и шлепнула младенца по мягкому месту.
Тишина.
— Возьми ребенка, — прошептала она мне. — Я займусь Сарой, не то она истечет кровью.
Ее руки были скользкими по самый локоть. Она передала мне младенца, блестящего от влаги и слизи. Мальчик был крупный и без видимых изъянов, но он не шевелился и не кричал, а тяжело обмяк в моих руках без признаков жизни. Ко лбу прилипли темные волосики. Веки сомкнуты, кожа с прожилками, бледно-фиолетовая и тонкая, как пергамент. Он был весь измазан кровью матери, но я разглядела, что губы у него синие.
Отец посмотрел на тельце и отвернулся. Я подняла взгляд от мальчика и увидела глаза его сестры. Они прожигали меня насквозь. Ребекка стиснула безвольную кисть матери. Еще немного — и она потеряет и мать, и брата. Я ожидала, что увижу отчаянье, боль, страх, но увидела только ярость.
Тогда я представила, что бы сделала бабушка на моем месте. Я открыла и вычистила рот младенца, затем всосала содержимое носа и сплюнула. Потом осторожно вдохнула в него немного воздуха. Ребенок по-прежнему не шевелился, но мне показалось, что кожа его порозовела. Я повернулась туда, где оставили деревянное ведерко, и окунула младенца в воду целиком. Ребекка вскрикнула и тут же подскочила ко мне: видимо, решила, что я пытаюсь утопить ее брата.
Шок от погружения сделал свою работу. Мальчик всхлипнул. Звук был едва различимый, словно писк котенка, но малыш был жив. Я взяла грубую льняную рубашку и стала растирать его, а затем вручила сестре.
— Его нужно во что-то завернуть.
Она закутала его и крепко прижала к себе. Затем снова перевела взгляд на меня. Ее палец коснулся моей щеки.
— Ты плачешь.
Я огляделась. Все в гробовой тишине уставились на меня. Матросы не кричали, ветер прекратился. Буря закончилась.
Младенца назвали Ной. Спустя два дня после его рождения на борт прилетели две птички: одна похожая на голубя, а другая вроде дрозда, но покрупнее. Обе — не морские. «Это знак, ниспосланный самим Господом», — сказал преподобный Корнуэлл. И Джон Риверс решил дать младенцу имя в честь этого события.
С северо-востока дует свежий ветер. Капитан велел поднять все паруса, и корабль движется ровно и быстро. Мы ждем, что со дня на день увидим землю.
Ной здоров, но миссис Риверс все еще слаба. Мальчика отдали кормилице — женщине, у которой есть и собственный младенец. Марта делает травяные сборы, которые я передаю Ребекке, чтобы она заваривала их для матери.
Вчера раздался крик: «Земля! Вижу землю!» — и все так рванули на левый борт, что корабль чуть не перевернулся. Светловолосый паренек, показавшийся мне на солнце рыжим, проворно спустился с мачты, где дежурил. Он спрыгнул с каната и подскочил к капитану, который держал наготове серебряный шиллинг. Парень взял монету, подбросил ее вверх, и она заблестела на солнце. Затем он сунул награду в карман и улыбнулся, и зубы сверкнули ослепительно-белым на его смуглом лице.
Я прибилась к остальным, чтобы разглядеть землю. На горизонте маячила темная полоса, которая напоминала облако, но корабль подходил к ней все ближе, и вот уже завиднелись холмы и скалы над пеной прибрежных волн.
Мы очутились гораздо севернее, чем рассчитывали, но вид суши — все равно радость после стольких дней в открытом океане. Элаяс Корнуэлл вышел вперед, видимо, чтобы вознести хвалу небу, но в этот момент с кватердека раздался голос капитана:
— Прошу освободить палубы. Моим людям надо работать. Мы еще не доплыли, а это земли самого Дьявола.
Преподобный открыл рот, чтобы возразить, а его бледное лицо залилось краской от возмущения, но капитан уже отвернулся и выкрикивал команды матросам — измерить глубину, спустить лодку на воду. Так что Корнуэллу ничего не оставалось, кроме как увести паству на нижнюю палубу и возглавить службу там.
Решив, что мое отсутствие не заметят, я осталась смотреть на берег. Миля за милей, насколько хватало глаз, тянулась неровная линия острых камней. Я думала, что земля будет выглядеть гостеприимно, но не тут-то было. Она выглядела до мурашек пустой и унылой. Я поежилась.
— Мрачное зрелище, да? А ведь после стольких-то дней в море — ждешь, ждешь…
Рядом стоял парень, который первым заметил землю и заработал шиллинг.
— Да уж. Выглядит враждебно.
— Хорошо, что тут не надо высаживаться. Коварный берег: здешние камни расколят днище на куски, если подойти близко. Это дикий край, и живут в нем дикари. — Он сощурился и вновь повернулся ко мне: — Ты та девчонка, что спасла младенца? Говорят, он был мертвый, а ты вдохнула в него жизнь.
— Ничего подобного! — выпалила я, торопясь опровергнуть любой намек на волшебство. — Я просто прочистила ему рот и нос, чтобы он смог дышать.
— Мне-то что. Это люди поговаривают, — он пожал плечами и сменил тему: — Ты не шибко общительная, я смотрю.
Он кивнул в сторону нижней палубы, откуда доносился гул благодарственной молитвы.
— Мне больше нравится на палубе.
— Понимаю. — Он улыбнулся, обнажив белоснежные зубы. — Внизу воняет, да? Еще бы, здесь лучше. Ты тут все время торчишь.
— Я тебя тоже видела. Ты охраняешь курятник Марты.
Марта взяла с собой своих кур и петуха, рассудив, что женщина с курами точно не пропадет на новой земле, но не подумала, что матросы могут на них позариться. Большую часть птиц удалось уберечь благодаря этому мальчишке, но их держат на палубе, и в последнюю бурю им пришлось несладко. Они молчат и жмутся друг к другу мокрыми боками, глаза затянуло пленкой, а перья покрыты солью. Даже петух приуныл и не издает ни звука. По ним видно, как плохо сухопутным тварям без земли.
— Да уж, присматриваю, — засмеялся парень. — Иначе их бы давно кто-нибудь сожрал.
— О, гнев Марты был бы ужасен! — улыбнулась я. — Кстати, мы с ней путешествуем вместе. Меня зовут Мэри Ньюбери.
— Джек Гилл, — представился он. — К вашим услугам.
Он протянул мне руку, которая оказалась на ощупь шершавой и твердой. Я повернула ее ладонью вниз и увидела, что кожа на тыльной стороне кисти потрескалась. Соленая вода разъела ранки и не давала им зажить.
— Хочешь, я принесу тебе мазь? — предложила я.
— Здесь у всех такое, это не страшно. — Джек забрал руку и посмотрел на глубокую трещинку в складке кожи между указательным и большим пальцами. Затем вновь кивнул в сторону нижней палубы: — Марта тебе не родственница, да?
Я покачала головой.
— И другой родни нет?
Я вновь покачала головой и удивленно взглянула на него.
— Так и думал. — Он потянулся и схватился за канаты над головой. — Держишься особняком, людей сторонишься.
— Они добрые и приняли меня как свою, просто…
— Ты сирота.
Я кивнула. Ведь мать, потерянная сразу же после обретения, не считается.
— Вот и я тоже, — Джек откинулся на канатах. — Родители поплыли в Вирджинию: отцу сказали, что там можно разбогатеть, выращивая табак. Но он подхватил лихорадку и помер, ну и мать вслед за ним. С тех пор я сам по себе.
— Не думал вернуться домой?
— Куда, в Англию? — Он покачал головой. — Кому я там нужен, лишний рот. У меня нет дома, как и у тебя. Но я устроился на корабль, так что теперь вот он, мой дом.
Джек подался вперед и навис над бурлящей водой, держась за снасти.
— Море, — улыбнулся он. — Море — моя жизнь. Я разные берега видел. Мы ходим в Англию, во Францию, на Винные острова и в Испанию. Возим табак, барбадосский сахар и ром, вымениваем меха и соленую треску… Торговля идет хорошо, рано или поздно я выбьюсь в люди.
Я посмотрела на него, и он улыбнулся, словно прочитал мои мысли.
— А чего? Я уже сейчас неплохо получаю, разнося посылки и письма. Накоплю сколько надо, и у меня будет своя доля груза — дерево, меха, ром или табак. В Лондоне это все продадим, а на выручку наберем одежды, железа, инструментов, посуды, другого добра. Все это тоже продадим — а потом снова что-то купим. Так все и вертится, — он рукой нарисовал в воздухе круг, и глаза его заблестели. — А когда я наконец накоплю сколько действительно надо…
Его перебил хор, внезапно грянувший у нас из-под ног. Пели псалом без аккомпанемента: пение был нестройным и громким.
— Вот это благочестие! — засмеялся Джек. Из всех голосов выделялся узнаваемый баритон Элаяса Корнуэлла. — Капитан ненавидит священников еще больше, чем ведьм, — продолжил Джек и, оглядевшись, вполголоса добавил: — У нас, кстати, есть одна на борту.
— Откуда ты знаешь?
— Странные вещи творятся.
— Вроде давешней бури? Так в море часто бывают бури.
— Да не буря. Другие вещи. Например, сразу после шторма мачта загорелась. Прямо вся пылала, как огромная свеча! Только от этого пламени не было жара, хоть руками трогай. Это огонь святого Эльма, редкое диво. По-другому он называется ведьминым огнем, и говорят, что он и есть дух ведьмы. Кроме того, на борту время от времени видят то ли зайца, то ли кролика…
— Кролика?! — засмеялась я. — И где же он прячется?
— Не смейся! Это очень серьезно! Кролик на борту — плохая примета!
— Не верю я в кролика на борту! Небось это корабельный кот.
Я видела его — огромного, полосатого, нос со шрамом и драные уши. Так и поедал глазами курятник Марты.
— Ну, может, — сдался Джек. — Но поговаривают, что это ведьма-оборотень. Тут есть моряки родом из Корнуолла[5], уж они чуют нечисть быстрее, чем ведьмоколы. А еще они говорят, что кто-то наблюдал за нами от Плимута до Лендс-Энда, а потом когда мы проплывали Силли.
Выходит, не я одна чувствовала, что с берега приглядывают за «Аннабеллой».
— Что-то я на нижней палубе такого не слышала.
Я старалась говорить непринужденно, хотя ненавижу притворяться. Но нельзя допустить, чтобы меня подозревали в колдовстве. Не ожидала, что придется этого бояться даже так далеко от дома.
— У моряков свои приметы. Для нас дурной знак, например, когда на борту священник или когда женщина свистит. На корабле разные бывают беды, не только ветер и непогода. Все это знают, но капитан наказывает за суеверия. За такой разговор могут даже высечь. Впрочем, сейчас-то все в порядке… — Он ухватился за деревянную балку над головой и посмотрел на безоблачное небо. Ветер бодро дул в паруса, и корабль уверенно двигался вперед. — О суевериях вспоминают, только когда что-нибудь не так.
Марта говорила, что во время бури на нижней палубе ходили слухи, будто на борту завелся дикий зверь. Но Джек был прав: у страха бывают приливы и отливы, как у моря. Когда нас занесло в северные воды, преподобный Корнуэлл первым делом заговорил о ведьмах. И кто знает, до чего бы дошло, если бы шторм бесновался дольше.
Но теперь светит солнце и видна земля, а ветер ведет «Аннабеллу» прямо в нужную гавань. Господь благоволит нам. А значит, я в безопасности.
Во всяком случае, пока.
Сколько ни старайся, от себя не убежишь. У меня все же есть дар. После того, что сегодня случилось, сомнений нет.
Стояла отличная погода, и мы болтали на верхней палубе с Джеком. Что бы ни говорила Марта, я не ищу встречи с ним специально, просто не избегаю его. У него случился перерыв, и мы разговаривали о том о сем, как вдруг сверху кто-то закричал. С противоположной палубы раздался громкий всплеск. Я вздрогнула, но Джек засмеялся, взял меня за руку и подвел к тому борту.
— Гляди.
Сперва я ничего не увидела, кроме бурлящей воды. Затем под волнами показалось нечто темное и огромное. Неведомая глыба как будто двигалась вверх, и я смогла разглядеть крохотные белые ракушки на ее боку. Помня рассказы Джека про коварные скалы этих берегов, я испугалась, что мы вот-вот налетим на камень.
Лоснящаяся черная громада высвободилась из пучины и издала странный шипящий звук, а затем в воздух ударила струя, в брызгах которой заиграла радуга. Тут же пахнуло рыбой, и я увидела огромную пасть, изогнутую в исполинском оскале, а затем чудище исчезло так же внезапно, как появилось.
Левиафан! Морское чудище, проглотившее ветхозаветного Иону! Он мог бы сожрать нас вместе с кораблем. Какая история для книги чудес Элаяса!
— Он безобидный, — сказал Джек, перегибаясь через борт и наблюдая, как могучий хвост бьет по воде и исчезает в изумрудной глубине. — Не надо бояться. Вон, присмотрись-ка, он не один!
Я проследила взглядом за его рукой и увидела множество фонтанов, бьющих из гигантских спин. Невзирая на размеры, чудища с легкостью выпрыгивали из моря и ныряли обратно с оглушительным плеском, шлепая по воде изогнутыми хвостами.
— Никогда не видела таких рыб.
— Это не рыбы, — ответил Джек. — Это киты. У них теплая кровь и нет жабр. Они дышат как мы с тобой — сквозь дырки в голове.
— Я не дышу сквозь дырки в голове!
— А что такое, по-твоему, нос? Или рот?
Я засмеялась. Действительно!
— Когда-нибудь я буду на них охотиться. — Джек изобразил, что держит гарпун и бросает его через борт. — У меня будет собственный корабль, найму людей… Китов здесь полно, на них можно озолотиться.
Он перегнулся через борт и уставился на чудищ, плывших рядом с нами. В его глазах отражались блики воды, но мне показалось, что это блеск монет.
Над нами светило горячее солнце, и на палубе было тихо, если не считать потрескивания парусов и плеска волн. Глядя на мерцающую поверхность моря, я вспомнила, как бабушка гадала по воде, когда люди приходили к ней с вопросами о будущем или прошлом. Она наливала чистой воды в плошку, смотрела туда, и ответ являлся ей в видениях. Иногда — на вопрос, которого не задавали.
Бабушка считала, что у меня тоже есть к этому способность, но я ни разу не гадала и поэтому очень удивилась, когда видения начались сами собой.
Картинки сменяли одна другую. Сперва я увидела мальчишку на пороге убогой землянки. Растрепанные немытые волосы спадают на голубые глаза, полные горечи. Поколебавшись, он окидывает дом прощальным взглядом и, уронив плечи, бредет прочь по красноватой пыльной тропинке. Он идет, свесив голову, не глядя по сторонам, мимо плантаций с незнакомыми высокими растениями, посаженными рядами. Крупные листья шевелятся на ветру. Я впервые их вижу, но понимаю, что это табак. За листьями виднеется огромная река. Небольшая лодка, привязанная к причалу, кажется игрушечной на бескрайней зеркальной поверхности. Мальчик забирается в нее, отвязывает веревку, и река несет лодку по течению, как веточку.
Видение уступает место новому: теперь я вижу молодого человека в темном кафтане, застегнутом до самой шеи и отделанном по вороту мехом. На нем нет шапки, светлые волосы золотятся на слабом зимнем солнце. Он стоит на берегу другой реки, которая медленно и лениво катит холодные серые воды вдоль берегов, где громоздятся здания большого города — даже на мосту, соединяющем берега, стоят дома. Молодой человек смеется, обнажая белоснежные зубы, и пар от его дыхания клубится на морозном воздухе. В руке он держит набитый золотом кошель.
Затем он становится старше. Теперь это мужчина с бородой, в синем кителе капитана. Он стоит на носу узкой длинной лодки. Одни матросы гребут, другие куда-то целятся из зазубренных гарпунов, с длинных деревянных рукоятей свисают веревки. За их спинами на якоре стоит корабль со спущенными парусами. Вокруг на беспокойных волнах качаются суда других китобоев.
Пучина накатывает и отступает, являя на свет гигантскую голову с пастью, усеянной зубами. Гарпуны впиваются в серую китовью тушу. Рассвирепев от боли, гигант разворачивается, взмахнув хвостом, и мощными рывками несется на своих мучителей, поднимая волну невероятной высоты. Но внезапно он исчезает, и море смыкает над ним воды, а люди растерянно озираются в поисках скрывшейся добычи… И вдруг кит выныривает прямо из-под них, переворачивая лодку и унося всех и вся в бездну. Какое-то время вода еще бурлит и пенится, перемешанная с кровью, а затем все стихает. На поверхность всплывают обломки дерева, но людей больше не видно.
— Что с тобой? Куда ты смотришь? Тебе нехорошо?
Джек держал меня за плечо израненной и обветренной, но еще мальчишеской рукой — смуглой и мягкой.
— Ничего, не обращай внимания.
Я видела его прошлое. Я видела его будущее. Я знаю, как он умрет, и это знание теперь тяготит меня. Бабушка говорила, что людям не нужно знать о своей смерти. Что должно, то все равно случится, а знание о том, как ты умрешь, может отравить жизнь, лишить ее всякой радости.
Джек смотрел на меня с беспокойством. Я не хотела, чтобы он допытывался, о чем я думаю, а ведь он проницателен и от него трудно что-то скрыть. И тут раздался крик капитана:
— Эй, Джек! Я тебе не за то плачу, чтобы ты любезничал с барышнями! А ну, за дело, иначе высеку!
Джек умчался, оставив меня одну, и я вздохнула с облегчением. Мне нужно было подумать. Видения были непрошеными, как часто случалось у бабушки, однако прозрение было иного рода. Слишком сильное и ясное. Это был дар от матери. И он лег на мои плечи, словно тяжелая мантия.
Коварные ветра замедляют наш ход, но вид земли все равно внушает всем оптимизм. Жизнь на нижней палубе заметно улучшилась. Море вокруг нас кишит рыбой, а капитан отправил на берег лодки — искать пресную воду и продукты.
Джонас сделал мазь для Джека, и трещины на его руках быстро заживают. Теперь он постоянно занят, поэтому мы толком не успеваем поговорить как прежде, но иногда он заглядывает в парусную кладовку, где я прячусь днем, чтобы вести дневник. Он каждый раз рискует: если его здесь застанут, то накажут.
Я мало рассказываю о себе, зато Джек говорит за двоих — где побывал в плаваниях, что видел. Не знаю, всем ли его историям можно верить, — моряки те еще выдумщики. Он много рассказывает о своих планах. О Сейлеме, куда мы плывем, и сколько там больших грузовых причалов и красивых домов. Когда-нибудь он собирается построить собственный дом, еще больше и красивее, и из камня, а не деревянный.
— И построю, вот увидишь.
Я смеюсь, потому что не сомневаюсь в нем, и мы начинаем мечтать вместе, как я буду ждать его на суше, пока он бороздит моря, а потом он вернется, и мы поженимся. Построим самый лучший дом, и Джек привезет мебель из Лондона, шелк и бархат из Парижа, луковицы тюльпанов из Амстердама… Я смеюсь, и Джек тоже смеется, и мы оба понимаем, что это просто мечты. Но иногда я ловлю себя на том, что ночью, засыпая, представляю, как украшу комнаты в нашем доме, какой выращу сад и даже какие у нас будут дети. А потом спохватываюсь. Я видела будущее Джека. Даже если нам суждено быть вместе, мне придется жить в ожидании дня, когда он уйдет в море и не вернется.
Ясновидение — проклятье, а не дар. Мне горько, что я им наделена.
— Куда ты все время бегаешь? — спросила сегодня Марта, сидя за вышивкой.
— Да так, на палубу.
— Снова к этому морячку? Как там его руки, зажили?
— Еще нет, — отвечаю я, но она понимает, что я лгу.
— Тебя искал преподобный Корнуэлл, — сказала она, отрезая ножницами нить.
— Что ему нужно?
— Хочет, чтобы ты снова вела его записи. Говорит, у тебя хороший почерк. Ты бы поостереглась, Мэри. — Она поправила непослушную нитку. — Скоро злые языки не дадут тебе спуску.
— Почему?
— Ты одинокая девушка, не замужем… И с этим мальчишкой тебе нужно вести себя осторожно…
— Мы просто дружим! Что здесь такого?
— Дело еще и в преподобном Корнуэлле. — Марта откусила нитку зубами, прежде чем начать новый шов. — Люди видят, что он постоянно интересуется тобой.
— Что?! Я же у него вроде писаря. Неужели кто-то может подумать… — я осеклась, а затем засмеялась.
— Тихо! — шикнула Марта и многозначительно обвела взглядом палубу, заполненную людьми. Ведь даже у стен есть уши. — Кое-кто считает, что он завидная партия, и более чем завидная для девушки в твоем положении.
— Да он же такой… По-моему, это все… — От гнева у меня перехватило дыхание. Но потом я взяла себя в руки и покачала головой. — Нет, он точно не имеет на меня видов. Я для него простушка. Ты ошибаешься, Марта.
— Может, и так. — Она пожала плечами. — Но я вижу, когда мужчине нравится женщина. Ну-ка держи. — Она достала несколько лоскутов из корзины и протянула их мне вместе с иголкой и ниткой. — Поможешь?
— Что это будет?
— Лоскутное одеяло. Зимы нас ждут холодные, одеяло ох как понадобится. А эти тряпки все равно ни на что другое не годятся.
Марта раньше подрабатывала портнихой. Она взяла с собой все обрезки ткани, какие у нее оставались, и сейчас расправила их передо мной. Куски темной шерсти и холста, землисто-коричневые и черные, хвойно-зеленые и синие.
— Берешь и сшиваешь вместе. Давай, у тебя умелые руки, Мэри, а кроме того, шитье убережет тебя от кривотолков. — Марта недовольно покосилась на мои испачканные чернилами пальцы. — Это куда более женское занятие, чем писанина. К тому же, если все так пойдет и дальше, глядишь, пора будет шить тебе приданое.
Она подмигнула мне, но я понимала, что это лишь наполовину шутка. Приданое! Я ни разу не думала о замужестве всерьез, только в фантазиях.
Однако Марта — моя единственная защитница, и ее нельзя расстраивать. Так что теперь я по вечерам сижу и занимаюсь шитьем, как примерная пуританка.
Близится конец нашего длинного путешествия. Мы проплываем мимо череды крохотных островов. К западу от нас — гряда высоких холмов. Джек показывает мне знакомые места: остров Маунт-Дезерт, холмы Камден-Хиллс, гору Агаментикус, реку Пискатакуа. Некоторые названия индейские, другие придумали мореходы. Ветер доносит запахи деревьев, земли и зелени. Я смотрю, как вода разбивается о прибрежные скалы, покрытые темно-зеленым лесом. Отсюда суша кажется загадочной и безлюдной.
Прошлой ночью мы стояли между мысом Святой Анны и островами Шоулз, ожидая ветра, который направил бы нас в нужную гавань. Когда рассвело, слева (или справа) на горизонте показался город Марблхед, но затем спустился туман и окутал все вокруг, затрудняя наше продвижение в Сейлем. Матросы каждые несколько минут замеряли глубину и выкрикивали значения капитану. Путь на Сейлем пролегает в узком месте меж двух островов, и при плохой видимости проходить там опасно.
После полудня туман рассеялся и впервые с тех пор, как мы увидели землю, перед нами предстало поселение. Все столпились на борту и смотрели на далекие, похожие на насекомых корабли, пришвартованные вдоль причалов. За гаванью виднелись квадратные здания и треугольные крыши Сейлема.
На борту царит ликование, но я его не разделяю. Что ждет меня в этих краях? Корабль — знакомое место, он стал моим домом. Я предпочла бы остаться здесь.
Я смотрела на город с носа, когда откуда-то сверху, с канатов, с легкостью кошки спрыгнул Джек.
— Держи, Мэри, это тебе.
В руке у него лежал тот самый шиллинг, который он получил в награду за то, что первым увидел землю. Монетка была разломана на две части.
— Половинка мне, половинка тебе. Сохрани на память.
— Ты прощаешься?.. — Меня охватило отчаянье.
— Похоже на то, — он посмотрел на приближающийся берег. — Скоро причалим, у меня будет дел невпроворот.
— Но мы же увидимся в городе!
Он покачал головой.
— Боюсь, что нет. Мы утром отбываем в Бостон. Поэтому я решил, что лучше попрощаться сейчас. Потом не будет времени.
Я не нашлась что ответить. Не думала, что мы так расстанемся, и не ожидала, что это случится так скоро. Джек стал мне братом, и даже больше, чем братом. Я вконец растерялась и отвернулась.
— Не грусти. Я вернусь и найду тебя. Вот это, — он показал мне свою половинку шиллинга, — будет нашим знаком. Однажды половинки соединятся. Обещаю. Я никогда не забуду тебя, Мэри, а я всегда держу слово.
Он наклонился ко мне, но в этот момент раздался крик:
— Джек, чертов мальчишка! Вернись на пост!
Он метнулся было прочь, но внезапно передумал, повернулся и поцеловал меня. Мне показалось, что капитан усмехнулся, глядя на нас, а затем Джек взлетел по снастям наверх. Я смотрела, как он устроился на салинге, откуда выглядел крошечным, как детская игрушка. Мои губы пылали. Сжимая в кулаке подарок, я понимала, что вижу Джека в последний раз.
Мы прибыли с утренним приливом, и казалось, нас вышел встречать весь город. Мужчины, женщины, дети — все стояли на берегу и выкрикивали приветствия.
Некоторые отправились на нижнюю палубу собирать вещи, но большинство осталось наверху, чтобы наблюдать заход в гавань. Прильнув к борту, люди жадно искали в толпе своих. Чувствовалось, как настроение меняется от эйфории к беспокойству. Все всматривались в лица на причале и переглядывались. Я спросила у Марты, в чем дело.
— Что-то не так. Не видно наших братьев, которые отправились сюда перед нами. Хоть кто-то должен был прийти встречать нас, но никого нет.
Она отошла к стоявшим неподалеку людям. Я не слышала, о чем они говорят, но голоса звучали тревожно.
На разгрузку корабля ушло довольно много времени. Старейшины и преподобный Корнуэлл первыми ступили на землю и теперь беседовали с городскими начальниками.
Наконец и мы сошли на причал. Затем настала очередь скота. Коровы и свиньи, овцы и исхудавшие лошади, спотыкаясь, выходили из трюма, моргая отвыкшими от света глазами. Их сгружали при помощи лебедки, и они беспомощно перебирали копытами в воздухе. Многие погибли за время пути, а те, что остались, стояли на суше неуверенно, будто только что родились, и испуганно кричали в общей неразберихе. Куры Марты — те, что выжили, — лежали в своей клетке неподвижной кучей.
Мне страшно хотелось вернуться на борт. Я чувствовала себя такой же потерянной, как несчастные животные. Земля под ногами казалась непривычной, свет — слишком ярким, воздух — слишком неподвижным. Даже на причале у воды было душно. Какие-то люди меня рассматривали. Больше всего мне хотелось вернуться, найти Джека — но пути назад не было. С корабля спустили последние пожитки, и матросы занялись грузом для нового плавания. Как только мы ступили на берег, мы тут же стали чужими «Аннабелле».
Семьи толпились вокруг своих бочек, коробок, ящиков и тюков в ожидании новостей. Беспокойство нарастало. Никто не знал, что делать дальше.
Старейшины куда-то ходили с сейлемскими начальниками и вернулись мрачными. Элаяс Корнуэлл забрался на бочку и протянул к нам руки. Его черный силуэт, очерченный лучами заходящего солнца, отбрасывал длинную тень.
Сначала он велел нам склонить головы и прочитал благодарственную молитву.
— Смиренно уповая на Господа, мы пересекли океан, дабы присоединиться к нашим братьям в Новом Свете и вместе начать чистую жизнь, не омраченную вмешательством извне. И вот мы прибыли, в целости и сохранности! Вознесем хвалу Господу нашему.
Люди пробормотали «аминь», но тут же посыпались вопросы:
— А где наши братья? Что-нибудь известно?
— Где они?
— Почему они не пришли?
Люди перебивали друг друга. Элаяс Корнуэлл поднял руки, чтобы все замолчали.
— Преподобного Джонсона и его паствы здесь нет.
Гомон превратился в нарастающий ропот. Корнуэлл был вынужден повысить голос, чтобы перекричать толпу:
— Слушайте, братья и сестры, слушайте! Преподобный увел паству в необжитые земли, как Моисей.
Ропот стал еще громче.
— А нам что теперь делать?
— Будем молить Господа направить наши стопы на путь истинный! А пока жители Сейлема как добрые христиане примут нас в своих домах, за что мы безмерно им благодарны. На завтра назначена встреча в доме собраний. До тех пор прошу всех провести время в посте.
Он опустил руки и наклонил голову, что означало призыв к молчаливой молитве. Тени вытягивались в последних лучах солнца, под ногами золотилась пыль. Я поймала себя на том, что раскачиваюсь: тело помнило ритм корабельной качки. Мы плыли так долго и приплыли в страну, где нас никто не ждет. Пыль на носках моих туфель хоть и была похожа на ту, что дома, но все равно она другая. И, хотя на борту я не страдала от морской болезни, сейчас я почувствовала тошноту.
Следующим вечером мы с Ребеккой и Тобиасом гуляли по городу, а мне все казалось, что это происходит не на самом деле, а во сне или в зачарованной стране: вроде бы все как в привычном мире, но если присмотреться, то мелочи выдают разницу.
Здесь жарче, чем летом в Англии, и воздух гораздо влажнее. Жара не уходит с закатом, а лишь нарастает, пока не становится трудно дышать. Сижу у окна и пишу в дневник: не могу заснуть. Столом мне служит полка, врезанная в стену. Ночь выдалась ясная, пишу при свете луны. Она огромная и висит низко, как серебряный фонарь, а над ней по необъятной дуге рассыпаны звезды. Я не смыслю в астрономии, но заметила, что созвездия здесь выглядят иначе, словно некий великан развернул небо под другим углом.
Светлячки отбрасывают на землю крохотные блики, где-то стрекочут сверчки и квакают лягушки. Повсюду запах свежей древесины. Здесь нет ничего старого и почти нет построек из кирпича или камня. Большинство домов — из деревянных каркасов и обшиты досками, а крутые вытянутые крыши выложены деревянной черепицей. Отовсюду веет новизной. Самые старые здания в городе не успели даже толком обветриться. Здесь нет ни слишком больших, ни слишком роскошных домов, в основном они маленькие или среднего размера. Судя по всему, тут нет ни очень богатых, ни очень бедных: я не видела нищеты или излишеств. Хотя по платью судить трудно, поскольку все одеваются похоже, в грустные невзрачные цвета: черный, коричневый, серый, бурый и темно-зеленый, и одежда не украшена лентами или шелком. То, что можно и нельзя носить, диктует закон. А закон здесь строгий — и не только насчет одежды. Уже есть и тюрьма, и позорный столб, и колодки на площади.
Глядя на жителей Сейлема, мы начинаем понимать, что нас ждет. Тут не текут молочные реки с кисельными берегами. Люди выстроили быт с нуля, используя только то, что может дать лес. Вещи, привезенные из дома, всегда выделяются среди самодельной мебели. Оловянной посудой не пользуются, а выставляют ее напоказ для красоты. Даже тарелки, чашки и ложки здесь делают из дерева.
Местные гостеприимны, но довольно замкнуты. Разговаривают тоже по-другому — чуть гнусавя. Они кормят нас кашей, а также мясом с овощами, которые варят вместе. Вся еда свежая и кажется манной небесной после сухарей, пораженных личинками, и полусгнившей солонины из бочки. В Англии мы готовили похожие блюда, только каша здесь ярко-желтого цвета: ее варят из кукурузы, которая растет в полях и в огородах вокруг Сейлема. Еще здесь собирают бобовые и странный плод, напоминающий по вкусу кабачок, только оранжевый, круглый и слегка сплюснутый сверху и снизу. Что ж, по крайней мере почва здесь плодородная. Первое, что сделала Марта, — встала на колени и взяла пригоршню земли.
— Хорошая, — произнесла она, кроша землю между пальцев и показывая Джонасу. Тот довольно улыбнулся и кивнул. Они собираются вместе выращивать овощи, а еще хотят разбить аптекарский огород с целебными травами, чтобы делать лекарства.
Мы живем в одном доме с Джонасом, Тобиасом, Ребеккой и ее семьей. Всех нас приютила вдова Хескет, она же нас и кормит. Это добрая, но неулыбчивая женщина. Как-то Джонас шепотом заметил, что природа ее обидела, и, надо сказать, она правда не красавица: худая, долговязая и угловатая, на лице отразились все тяготы жизни, а руки красные и крупные, как у мужчины. Она живет со своим сыном Эзрой, где-то в городе они держат постоялый двор.
Вдова рассказала нам свою историю сразу, как мы у нее поселились. Оказывается, ее муж умер вскоре после переезда.
Она кивнула за окно:
— Он там, на кладбище, с остальными. Мы добрались сюда слишком поздно, уже ничего нельзя было сажать…
Мы закончили ужинать и сидели у очага. Джон Риверс тяжело вздохнул: мы тоже не успели к посеву. Вдова Хескет продолжала:
— Тяжелое нам выдалось плавание. Постоянные бури, болезни… Когда мы прибыли, съестные запасы подошли к концу, а многие за время пути так ослабли, что их было уже не спасти. Пришла зима и Господь забрал болящих, вот и моего Айзека. — Она посмотрела на платок, который вертела в руках, и помолчала. — Мы голодали, но это было не самое страшное испытание… Впрочем, с тех пор все изменилось. Сейчас всем еды хватает. — Она привстала, чтобы поворошить угли. — А что ждет вас — даже не знаю. Там глушь. Не берите с собой лишнего. Мой совет — запаситесь едой, купите побольше, сколько сможете. Надо протянуть до будущего года, когда вы заведете огороды. Зимы здесь безжалостные. — Вдова Хескет потерла опухшие веки. — Слышите, Джон? Позаботьтесь о детях и о жене, им не перезимовать без припасов.
Мистер Риверс послушал совета вдовы и начал вместе с Тобиасом и Джонасом перебирать припасы из Англии. Все, что испортилось за время пути, следует заменить, а все, чего не хватает, купить до того, как мы отправимся в глушь.
Сегодня был базарный день, поэтому город кишел людьми: и местными, и теми, кто только приехал. Марта осталась помогать вдове Хескет по хозяйству, а мы с Ребеккой пошли на рынок. Кажется, там были все с нашего корабля. В воздухе стояло праздничное возбуждение: морские бури позади, под ногами твердая земля, и можно наконец-то помыться, постирать старую одежду, нарядиться в новую. Почти на каждом шагу кто-нибудь справлялся у Ребекки о здоровье младенца Ноя и миссис Риверс.
— Маме гораздо лучше, спасибо, — отвечала Ребекка, как всегда спокойно и серьезно. — И Ной тоже здоров.
Со мной почти никто не заговаривал. На меня смотрели мельком и тут же отводили глаза. Даже после долгих недель, проведенных вместе на корабле, я не стала своей. Но это неважно. У меня есть Марта, Джонас и Тобиас, и мне не нужна другая семья. А еще с рождения Ноя мы с Ребеккой стали близки как сестры. Когда-то она казалась мне недружелюбной, но с тех пор я поняла, что принимала за враждебность обычную застенчивость. Она и сейчас довольно сдержанна: говорит, только когда ей есть что сказать, а еще очень старается никого не обидеть, поэтому почти не задает вопросов. Ребекка не спрашивала о моем прошлом, и я тоже не стала расспрашивать ее.
Вообще-то здесь все так себя ведут. Люди пересекли океан, чтобы оставить былое позади.
Среди торговцев далеко не все пуритане. Здесь много коробейников и торгующих вразнос. У одного из их прилавков мы увидели Дебору Вейн с сестрой Ханной и подружками — Элизабет Деннинг и Леей Гарнер.
Я их помню: всю первую половину плавания они мучились от тошноты, а едва поправившись, стали кокетничать с матросами и шушукаться между собой о женихах да свадьбах. Сейчас они копались в поисках запретных безделушек, красуясь в своей лучшей одежде. Правда, платья после сундуков были мятые и не успели проветриться, поэтому от девушек веяло плесенью. Их матери не перекладывают вещи лавандой, как Марта.
Деборе, главной кокетке, очень идет ее звучное имя. Она почти ровесница Ребекки, пухленькая и миловидная. Перед выходом из дома она старательно щипала щеки, чтобы разрумяниться, и кусала губы, чтобы стали поярче. По краю воротника — немного кружева, темный лиф окаймлен шелком. Украшений ровно столько, чтобы не вызвать порицания. Рыжие волосы как бы нечаянно выбиваются из-под белого чепчика, обрамляя лицо поразительно аккуратными локонами.
Ханна младше сестры и ниже ростом на целую голову. Заостренные, хитрые черты лица делают ее похожей на хорька. Она тоже рыжая, но посветлее Деборы, и волосы точно так же выбиваются из-под чепца, но торчат в стороны непослушными спиральками. Глаза такие же карие и блестят, как угольки. Вся красота досталась Деборе.
Сестры неразлучны. Ханна смотрит на Дебору снизу вверх со щенячьим обожанием и жадно впитывает каждое ее слово, как и подружки — Элизабет и Лея. Они вечно ходят вчетвером, хихикая и перешептываясь. Я их недолюбливаю. На корабле они смотрели на меня с презрением и сплетничали за моей спиной, а сегодня и вовсе сделали вид, что меня не существует. Они подозвали Ребекку, но не спросили про здоровье ее матери и брата. Их интересовал Тобиас.
— Как там поживает мистер Морси? — спросила Дебора, стараясь держаться чинно, а ее подруги захихикали.
— Старший или младший? — уточнила Ребекка, хотя и так понимала, о ком речь.
— Конечно младший, дурочка! — воскликнула Ханна и тоже засмеялась.
Ребекка сжала кулаки.
— Он поживает хорошо.
— А отчего он не с вами?
— Он с нашими отцами заботится о будущем…
— О твоем с ним? — насмешливо перебила Дебора. Остальные теперь покатывались со смеху. Ребекка делала вид, что ей все равно, но залилась краской.
Мы никогда не говорили об этом, но и так ясно: они с Тобиасом друг другу нравятся. Никаких ухаживаний — дальше улыбок и взглядов дело не заходит, но с недавних пор они проводят вместе много времени, и это не ускользнуло от внимания Деборы. Тобиас — завидный жених, это всем понятно. Статный, сильный и к тому же умеет плотничать — незаменимый навык в мире, где все строится из дерева. Так что у Ребекки появилась соперница.
Ханна внезапно взвизгнула и попятилась, ухватившись за Дебору.
— Ты чего? — Дебора попыталась высвободиться, но сестра вцепилась в нее только сильнее. — Что случилось?
— Смотрите! Смотрите, вон там! — закричала она.
Девушки повернулись, куда она показывала, и их глаза распахнулись от ужаса, словно на них надвигался дикий зверь. В нашу сторону шли два туземца. Местные не обращали на них внимания, будто видели такое каждый день, но те, кто недавно сошел с корабля, не могли отвести от аборигенов удивленных и испуганных глаз.
— Дикари! — завопила Лея. — Они убьют нас!
Элизабет и Лея схватились друг за друга, окаменев от страха. Дебора заверещала, как поросенок.
— Они ничего вам не сделают! — воскликнула Ребекка, и ее карие глаза потемнели от презрения. — Не кричите, они же услышат.
Если туземцы и слышали, то не подавали виду. На обоих были лоскутные безрукавки, под которыми виднелась обнаженная грудь, на ногах — кожаные ноговицы с бахромой и обувь с ремешками. И никаких штанов, только небольшой кожаный фартук, свисающий с узкого бисерного пояса сзади и спереди, — возможно, именно это зрелище так взбудоражило Дебору. Безрукавка младшего была вышита узором: ярко-синие и красные перья, сложенные зигзагом. Я подумала, что это очень практичная одежда: туземцы не потели в ней на жаре, как англичане.
Оба — высокие, ладные, с лицами гладко выбритыми и выразительными. Они держались как друзья, хотя один гораздо старше — возможно, дед и внук. Их смуглая кожа оказалась ничуть не красной, вопреки тому, как говорят о них белые. Скорее это цвет благородного темного дерева. Ничего удивительного, ведь они живут под открытым небом и не прячут тело от солнца. Волосы у юноши были черные, с синеватым отливом, и с одной стороны они падали свободно ниже плеч, а с другой были сбриты наголо. У пожилого волосы были собраны в толстую косу с вплетенными бусинами и перьями, и у виска отчетливо белела одна седая прядь.
Люди настороженно молчали, а индейцы спокойно шли вперед. Джонас когда-то рассказывал мне про коллекцию диковинок мистера Традесканта[6], которую ему довелось увидеть: она состояла из необычных предметов со всего мира, собранных вместе, чтобы поражать людское воображение. Сейчас англичане глазели на аборигенов так, будто это были музейные экспонаты, ожившие среди белого дня.
Я не завопила, как Дебора, и не вцепилась в Ребекку, но тоже не могла оторвать от них глаз. Туземцы шли спокойно и гордо, и когда они проходили мимо, я уловила аромат свежей сосновой хвои и дыма, совсем не похожий на кислый запах пота и давно не мытого тела, присущий моим землякам.
Юноша держался прямо и не смотрел по сторонам. Старик оглядывался, но в его взгляде не было любопытства, словно толпа состояла не из людей, а из неодушевленных предметов, недостойных интереса. Его глубоко посаженные глаза были темные, как чернослив, а лицо исчерчено морщинами, особенно заметными у носа и губ. Внезапно взгляд его застыл на мне и сделался острым и внимательным. Это длилось долю секунды, а затем мужчины пошли дальше сквозь толпу, глядя куда-то перед собой.
Отец Ребекки теряет терпение. Мы уже неделю в Сейлеме, а до сих пор ничего не решено. Дальше тянуть нельзя, надо успеть хотя бы построить жилье до зимы. Сегодня вечером мистер Риверс отправится в дом собраний, чтобы поговорить со старейшинами и поделиться опасениями. Он говорит, что нужно либо выдвигаться прямо сейчас, либо обустраиваться здесь, хотя почти вся хорошая земля уже занята. Джонас считает, что местные предпочли бы, чтобы мы шли своей дорогой.
Вдова Хескет сказала Марте:
— Послушай, у тебя золотые руки и, не скрою, ты здорово мне помогаешь. Дело, конечно, твое, решай, как велят совесть и старейшины. Но ты можешь остаться у меня. Вместе с девчонкой. — Она кивнула в мою сторону, а затем вновь взглянула на Марту. Ее глаза с тяжелыми веками были непроницаемы, как у старого индейца. — Молодые руки всегда пригодятся в хозяйстве. Она умеет шить? — Марта кивнула. — Смотри, город растет, людям нужно во что-то одеваться. Кое у кого даже появляется вкус к модным нарядам, а корабли привозят слишком мало одежды… Мы бы открыли свою лавку.
— Это хорошая мысль, — произнесла Марта и посмотрела на лоскуты, которые обметывала. — Тут жизнь устроена, а в глуши начинать с нуля…
Я удивленно посмотрела на нее.
— Но это моя община, — продолжила она. — Считай, родня. Мы вместе пересекли океан, как нам указал Господь. Негоже будет мне оставлять их сейчас.
Вдова Хескет молча кивнула.
— Что ж, да хранит вас Бог. Дальний вам предстоит путь и тяжелый. — Она поежилась, хотя ночь была теплой, а рядом горел очаг. — Я бы на такое не решилась.
— Почему, миссис Хескет? — Я сидела поодаль от огня, но сейчас придвинулась поближе.
— Там, где заканчиваются дороги, начинаются глушь да тропы зверей и краснокожих. Лес не место для богобоязненных людей. Про него всякое говорят…
— Например, что? — спросила я.
— Что там обитает нечисть. Например, черный дух в человеческом обличье. Индейцы ему поклоняются… — Она вновь поежилась и закуталась в шаль. — Наверняка россказни, но кое-кто клянется, что видел его. В Сейлеме не любят ходить в лес. Не потому, что там можно встретить зверя или дикаря. Не их боятся люди, когда заходит солнце. Не от них несутся домой, загоняя лошадей… — Она наклонилась, чтобы помешать варево в котле над огнем. — Повторюсь, нелегкая предстоит дорога, а люди из Сейлема вам не помогут.
— Потому что боятся нечисти?
Она рассмеялась — как будто залаяла.
— Есть и другая причина. Преподобный Джонсон и его паства ушли от нас не по-доброму. Земли тогда на всех бы хватило.
— И как же они ушли? — спросила я.
— Их к этому подтолкнули. Джонсон — непростой человек. Едва приехал, тут же начал ссориться с местными пастырями. Он хороший проповедник, но человек надменный и упрямый, ярый спорщик. Вечно с ним были неприятности. Ставил свои убеждения превыше всего, а в Сейлеме так не принято. Он настолько уверен в собственной правоте, что это граничит с богохульством.
— И что произошло?
— Одно дело — проповедовать слова пророков. Совсем другое — считать пророком самого себя. Джонсон вел себя как пророк, а община это поддерживала. Тогда наши священники объявили его проповеди опасными, а ему сказали, что он сбился с пути и вверг в заблуждение паству. После этого он ушел в глушь и увел своих со всеми пожитками и скотом, словно Моисей.
— Значит, неизвестно, каким путем они пошли?
— Джонсон уповал на то, что Сам Господь укажет дорогу, и потому выбрал неторные тропы.
— Но хоть что-то от них слышно? Где-то же они остановились?
— Основали поселение на каком-то холме. Больше мы ничего не знаем — они редко здесь бывают. А теперь вы собираетесь за ними… Ей-богу, я бы не советовала.
Нас пригласили в дом собраний — общину и примкнувших вроде меня, Джонаса и Тобиаса. Старейшины хотят знать, что мы выбрали: отправиться в путь или остаться в Сейлеме. Марта и Риверсы выбирают первое, но Джонасу нравится здесь. Он ходит по городу и гавани, обменивается новостями и слухами с моряками и местными жителями. Даже немного зарабатывает, продавая свои зелья и пилюли. Я слышала, как он делится сомнениями с сыном:
— Что ты понимаешь в земледелии? Или я? Ты плотник, я аптекарь. Здесь у нас дела пойдут на лад. Или можно попытать счастья в другом городе — в Бостоне, например. Я слышал, что там…
— Но в общине хорошие люди.
— Люди? Да-да. С Божьим страхом в глазах. Но что мы знаем о тех, к кому они идут? Ничего не знаем. Мы им чужие. Может статься, они не примут нас. Разумно ли рисковать?.. Что скажешь? Идти или остаться?
Тобиас не ответил, только вытянул свои длинные ноги и задумчиво сделал глоток эля.
Отец Деборы, Джеремая Вейн, и ее дядя, Сэмьюэль Деннинг, стояли в дверях и подсчитывали пришедших. Мы отметились и заняли свои места: в зале все сидели строго в соответствии с положением в общине. С кафедры взирал Элаяс Корнуэлл. Обсуждения не предполагалось. Преподобный даже не прочитал нам проповедь, а лишь потребовал, чтобы мы опустили головы и молча помолились о наставлении на путь истинный. Настало время определиться: остаться, идти в другой город или направиться в глушь, искать преподобного Джонсона. Старейшины уже приняли решение: в глушь. Они сидели в первом ряду вместе с Джоном Риверсом.
Главы семей по одному начали вставать — это значило, что они присоединяются к старейшинам. Затем Сара, мать Ребекки, взяла за руки детей, подошла к мужу и встала рядом. Ребекка держала младенца Ноя.
Я разделяю сомнения Джонаса, но когда Марта встала и пошла к Риверсам, я последовала за ней.
Семьи выстроились вдоль стен. Сидеть осталось всего несколько человек. Джонас еще ниже наклонил голову, что-то оживленно шепча Тобиасу. Тот мотал головой, будто отгоняя мух, а затем встал, расправил плечи и пошел к нам. Джонас побрел следом.
Ребекка наблюдала, как Тобиас идет в ее сторону. В другом конце зала Ханна многозначительно пихнула Дебору локтем. Та брезгливо поморщилась. А я улыбнулась. Куда пойдет Ребекка, туда и Тобиас.
Сегодня вдова Хескет попросила меня посидеть с ней после ужина.
— Мне надо починить кое-какую одежду. Поможешь? Заодно погляжу, какая из тебя портниха.
Она, как обычно, расположилась у камина, а я устроилась рядом на табуретке. На полу лежал мешок с чулками и рубашками, которые надо было залатать. Вдова наблюдала за моими стежками, уверенными и тонкими. Убедившись, что я справляюсь, она велела продолжать, а сама уставилась на огонь.
— Я буду рада, если ты останешься у меня, — сказала она, помолчав. — Здесь найдется дело для такой умелицы.
Я удивленно посмотрела на нее, но решила не торопиться с ответом и на какое-то время сосредоточилась на стежках. Затем поблагодарила вдову Хескет за предложение и вежливо отказалась. Джонас прав: неизвестно, что нас ждет впереди. Однако остаться здесь — значит стать служанкой, а мне это не нравится.
— Подумай еще, — в зрачках под припухшими веками отражался огонь. — Марта кое-что про тебя рассказывала, а какие-то вещи я чую нутром. Для тебя безопаснее остаться. Думаю, ты понимаешь почему.
— Как вы можете про меня что-то чуять? — спросила я, озираясь. Мы сидели одни в комнате, но говорить о таких вещах все равно опасно. Если вдова решила, что я ведьма, возможно, и другие так думают? Меня охватил страх.
— Свои узнают своих. Не скажу, дар это или проклятье, но мы не по своей воле такие. — Она по-прежнему смотрела на огонь. — Меня предупредили, что ты приедешь.
— Кто? И каким образом?
— Тебе лучше не знать. — Теперь она посмотрела на меня. В черных зрачках танцевали язычки пламени. — Будь осторожна, куда бы ты ни шла. Особенно в Новом Свете.
— Но почему? Я думала, мы приехали, чтобы оставить позади не только прежнюю жизнь, но и предрассудки…
Она засмеялась, и на этот раз ее смех был похож на кудахтанье.
— Бог с тобой, дорогая, да здесь еще хуже! Люди тащат за собой свои предрассудки повсюду, даже через океан. А здесь они попадают в дремучий лес! И ни одна живая душа не знает, насколько он велик, этот лес, и какие твари в нем обитают помимо дикарей. Их вера — бледная искра в бесконечной тьме. Здесь страх разрастается, как сорная трава, которая душит все живое вокруг.
— Я умею быть незаметной и смогу о себе позаботиться.
Она опять засмеялась.
— Ох, сомневаюсь. Но речь не только о тебе. — Она наклонилась, чтобы повесить чайник над рассыпающимися дровами. — Марта добрая женщина и хорошо к тебе относится…
Мне было нечего возразить.
— Твой язык как острый шип, девочка, и ты слишком себе на уме. Говори поменьше, иначе навлечешь беду не только на свою голову. Следи за собой и ни к кому не поворачивайся спиной.
Путешествие в глушь откладывается снова и снова. Идут дни за днями, но до сих пор не известно, когда мы отправимся. Местные советуют нанять в проводники аборигенов, но преподобный Корнуэлл и большинство старейшин не желают об этом слышать. Дескать, индейцы — язычники, дети Сатаны, и мы должны молить Господа, чтобы он Сам провел нас сквозь лес, как Моисей провел людей через пустыню. Не все разделяют это мнение, и даже старейшины спорят между собой. С последнего собрания Джон Риверс вернулся в ярости. Он сказал:
— Корнуэлл ссылается на Моисея, но тот водил евреев по пустыне сорок лет! Это долгий срок, особенно если предстоит быть бездомными и в пути. Господь не спешил привести свой народ в землю обетованную!..
Местные, в свою очередь, отказываются идти с нами без туземцев. Говорят, что белые люди этой земли не знают, и без помощи индейцев мы точно заблудимся. Мистер Риверс считает, что без помощи местных идти нельзя, что бы ни говорили старейшины. У нас самих не хватит повозок и скота, чтобы переправить всех людей с их скарбом. Жители Сейлема практичны и прижимисты: они не отдадут нам повозки, лошадей и волов, потому что не уверены, что получат их обратно.
После долгих споров Риверс и его сторонники наконец уговорили остальных. Мы пойдем с индейцами. Это вызвало новую волну возмущения. Повозки и волы стоят недешево, а лошадей никто не хочет давать нам взаймы, никто не хочет ими рисковать.
Мы попрощались с Сейлемом ранним июльским утром. Оно выдалось свежим и ясным, как в Англии. Я вспомнила сад бабушки, наполненный густыми запахами левкоя и роз. Вспомнила мальву, дельфиниум и кентерберийские колокольчики, сияющие на солнце, как драгоценные камни. Потом я представила, что наш дом стоит сейчас запущенный и темный, а сад зарос сорняками, и мне стало грустно.
Кто-то ехал верхом, кто-то шел пешком, кто-то сидел на повозках поверх вещей. Когда мы шли через город, весь Сейлем высыпал на нас посмотреть. Это было похоже на Ламмас в Англии — праздник урожая, когда везде, даже в маленьких деревушках, устраивалось шествие. При мне такого уже не было, но я помню рассказы бабушки. Жаль, что я не застала те времена и не видела, как люди откладывают работу и целый день веселятся и радуются все вместе.
За городом перед нами раскинулись зеленые поля под безоблачным небом. Дорога была широкой и стелилась между высокими буками, ясенями и дубами, растущими одиноко или рощицами — совсем как дома. Не мне одной вспоминался дом. Я видела на многих лицах радость, переходящую в горечь. Должно быть, то же самое чувствуешь, приняв незнакомца за былого возлюбленного — того, кто будет вечно в твоей памяти, но в твоей жизни — уже никогда.
Мы продвигались медленно, потому что нас было много, и наша процессия издалека, должно быть, напоминала племена Израилевы во время побега из Египта — мы шли и шли, погоняя своих овец и коз, такие разные люди, бредущие общей дорогой следом за громыхающими телегами.
Однако нас не преследовала армия фараона, и мы не спешили. У нас даже было время собирать землянику. Она растет здесь повсюду, крупная и очень сладкая. Мы собирали ягоды в фартуки и ели, пока наши губы не краснели от сока, а пальцы не становились липкими.
Так начался наш путь, и день становился все пронзительнее и ярче, как праздник, и в конце концов даже те из нас, кто сомневался, повеселели. Марта ехала на повозке со своим галдящим курятником. Птицы отъелись кукурузой и отбросами с кухни вдовы Хескет, и теперь их перья блестят. Джонас подгонял волов, перешучиваясь с Мартой. Я шла с Ребеккой и Тобиасом, который нес на плечах ее младшего брата. Следом семенили остальные дети, довольные, что больше никто не заставляет их смирно сидеть на месте.
В полдень мы устроили недолгий привал: люди расположились на покрывалах, чтобы перекусить, а животные щипали траву. Затем мы продолжили путь и шли до самого заката, пока не настало время разбить лагерь. Элаяс Корнуэлл прочитал благодарственную — не знаю зачем, мы ведь еще не дошли до леса, — а потом мы разожгли костры и, как бродяги, стали на них готовить еду. Некоторые соорудили палатки из покрывал, другие устроились под телегами, а кто-то остался спать под открытым небом, поскольку ночь была теплая. Сейчас я пишу при свете звезд.
Сегодня дорога, которая постепенно сужалась, окончательно превратилась в тропинку. Люди чаще переправляются по морю или по реке, поэтому дорог здесь мало. Вокруг по-прежнему поля, так что идти сравнительно легко, но на горизонте уже виднелась темно-зеленая полоса. Мы и так шли медленно, а теперь и вовсе едва тащимся — со скоростью неповоротливых телег и неуклюжего скота.
…Какое-то время лес все еще оставался вдалеке и как будто ничуть не приближался, однако деревьев по сторонам становилось все больше, а их стволы стояли все ближе друг к другу. Но это едва ли подготовило нас ко встрече с настоящей чащобой.
Тропинка, по которой мы шли, привела нас в тенистые недра, куда просачивалась лишь малая часть солнечного света. Кедры раскинули ветви могучим пологом, а вершины сосен, казалось, упирались в самое небо. Иные шершавые стволы было не обхватить и вчетвером. Лесную землю укутывал древний ковер из листьев и сора. И меж деревьев в глубине не было видно ничего, кроме мрака. Тропинка закончилась.
Лошади и волы уперлись копытами и нервно фыркали. Дети прекратили беготню и вцепились в юбки матерей, а те смотрели на мужчин, но они выглядели такими же напуганными, как и дети. Эти дремучие заросли оказались больше, чем все леса, про которые мы слышали в сказках. Ступить в них означало отдаться неизвестности. Кто знает, что за силы царят в этой зеленой мгле?
И тогда от деревьев отделились две фигуры — бесшумно, словно призраки: еще секунду назад никого не было, а потом они явились из ниоткуда быстрее, чем глаз успел моргнуть. Индейцы. Некоторые видели туземцев впервые, и женщины заохали, а мужчины схватились за оружие. Людям из Сейлема пришлось вмешаться и объяснить, что краснокожие не собираются нападать. Они действительно стояли на виду, молча и не здороваясь, но луки спокойно висели за их спинами. Оказалось, что это наши проводники, и они шли рядом всю дорогу, просто мы их не замечали. Они помогут нам не заблудиться и найти поселение преподобного Джонсона.
Это были индейцы, которых я видела на рынке, — юноша и старик. Юноша подошел к людям из Сейлема, наши старейшины их обступили, и все стали о чем-то договариваться. К удивлению многих, молодой туземец прекрасно говорил по-английски. Старик стоял поодаль, не участвуя в переговорах и не обращая никакого внимания на любопытные взгляды, однако я чувствовала, что он смотрит в мою сторону. Я встретилась с ним глазами, и он как будто заглянул мне в душу. Как и в прошлый раз, это длилось одно мгновение, и я почувствовала себя кроликом перед хищником, но затем старик отвел взгляд, и оцепенение сразу же исчезло.
Когда переговоры закончились, солнце уже опускалось за лес, и продолжать путь было нельзя. Мы встали на ночлег.
Пишу в пятачке света у костра. Вокруг — черным-черно. Не знаю, где спят индейцы.
Перед ужином преподобный Корнуэлл произнес молитву и процитировал Евангелие от Матфея: «Входите тесными вратами, ибо широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими… ибо тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их».
Вокруг нас дремучий лес. Иногда он расступается просторной дорогой, а иногда превращается в непролазные дебри. Нужно все время расчищать мелкую поросль под ногами, а иногда, чтобы могли проехать телеги, приходится рубить целые деревья. Тогда Тобиас и другие мужчины работают топорами, и вокруг стоит оглушительный звон.
Мы едва продвигаемся. Под лиственным куполом жарко, ветер сюда не проникает, и нам ужасно докучают насекомые.
Я потеряла счет дням.
У нас достаточно провизии, и, кроме того, в лесу полно еды, однако если бы не индейцы, мы бы погибли от жажды. Мы сами не нашли бы воду, а они знают здесь каждый родник и ручеек. Они также водят мужчин на охоту, и так у нас на обед появляются индюшатина и оленина. Помимо прочего, индейцы приносят из чащи орехи, фрукты и травы.
Мы идем, пока длится световой день. Зеленые своды леса прячут солнце, но на закате стволы окрашиваются в желтый, рыжий и красноватый, а тени становятся длинными и густыми. Так мы понимаем, что пора разбивать ночлег.
Когда свет уходит, наступает абсолютная темнота: не видно ни луны, ни звезд. И вместе с ночью приходит страх. Страх неизвестности. Страх того, что может прятаться во тьме. Он способен расшатать самую крепкую веру. Преподобный Корнуэлл молится о нашем спасении и защите от вреда:
—
Но даже его голос дрожит.
Это называется словом «глушь», но здесь совсем не тихо. Ночью раздаются скрежет и вой, крики существ, о которых в Англии забыли много веков назад. В этих лесах водятся волки, медведи и огромные дикие кошки. Мужчины по очереди несут вахту с мушкетами наготове.
Но лес — также царство Сатаны, а против него оружие бессильно. Преподобный твердит, что уберечь от зла может только молитва, но, вопреки его наставлениям, люди начали вспоминать истории о черном духе, про которого говорили в Сейлеме. И об эльфах, гоблинах и прочей английской нечисти: теперь кажется, будто они рыщут во мраке вокруг спасительного света костра.
Мы сидим плотным кольцом, повернувшись к лесу спиной, а лицом к огню. У индейцев отдельный костер поодаль. В бескрайней мгле его пламя кажется искоркой. Но они чувствуют себя в лесу как дома, а если и ощущают в темноте угрозу, то не подают вида. Они готовят себе место для ночлега из того, что под рукой: нагибают молодые деревца, делают навесы из листвы, а постель — из папоротника и сухих листьев. Наутро все выглядит так, словно людей здесь и не было.
Я выросла в окружении леса и потому не боюсь его. Джонаса тоже ничто не пугает: говорит, что в России и Богемии леса такие же огромные. Ночью он ходит к индейцам, чтобы они рассказали про незнакомые местные растения — как они называются и какие у них свойства. Он проводит долгие часы за этими разговорами, а потом возвращается и записывает все в тетрадь. Заодно он нарисовал там одежду туземцев и схему укрытий, которые они сооружают на ночь из веток и листьев.
Многие считают, что все индейцы на одно лицо, и видят в них лишь дикарей. Но Джонас говорит, что они принадлежат к разным народам и разговаривают на разных наречиях. Эти двое — пеннакуки, их племя живет к северу отсюда. Юношу обучали белые люди, поэтому он так хорошо владеет английским. Он переводит беседы Джонаса с дедом, который плохо говорит по-нашему, но знает все о растениях.
Бывают дни, когда даже неутомимый Джонас падает от усталости. Мы преодолеваем все новые препятствия: реки и болота, через которые надо переправляться, холмы, на которые приходится карабкаться, и все те же густые заросли, сквозь которые мы продолжаем прорубать дорогу.
Некоторые уже еле волочат ноги, но если сильнее нагрузить телеги, то лошади и волы могут выбиться из сил, поэтому на телегах едут немногие.
Но, несмотря ни на что, мы продвигаемся вперед — метр за метром, продираясь сквозь чащобу с решимостью, которая впечатляет даже индейцев.
Прошлым вечером на закате мы поднялись на возвышение — хорошее место для ночевки. Лес обступал нас со всех сторон, насколько хватало глаз, и зеленые кроны напомнили воды океана, который мы пересекли. А потом солнце, прощаясь, высветило холм вдалеке.
— Смотрите! Смотрите! — раздались голоса.
С холма поднимались тоненькие струйки дыма — первые признаки человеческого жилья за всю дорогу. Туземцы? Проводники покачали головами.
— Это огонь белых людей, — сказал молодой индеец и отвернулся. — Место называется Бьюла. Вы ее и искали.
Все стали благодарить Господа, многие прослезились. Некоторые даже упали на колени, сложив руки. Такой способ молитвы не приветствуется, но преподобный Корнуэлл не стал никого отчитывать. Он ликовал больше всех — лицо его разрумянилось, а по щекам текли слезы.
— Мы нашли нашу землю обетованную! Вот он перед нами — Город на Холме. Бьюла, Невеста Господня!
Холм оказался дальше, чем мы думали. Сперва мерещилось, что он близко, рукой подать, но нас ввели в заблуждение обманчивый вечерний свет, а также надежда и радость. Между нами и Бьюлой пролегают другие холмы — еще много миль холмов и леса, которые придется преодолеть, чтобы дойти.
Как только мы спустились с холма, бескрайняя чаща поглотила Бьюлу.
Я даже испугалась, что поселение нам привиделось, словно мираж, но постепенно деревья начали расступаться. Кто-то вырубал здесь лес и пытался проложить дорогу: все ямы были засыпаны. Но ей почти не пользовались, земля заросла травой и сорняками.
Деревья вокруг сухие или полузасохшие. Я удивилась: что за напасть? Джонас показал на стволы: с них были кольцами срезаны большие куски коры. Деревья от этого умирают, и тогда их проще срубить. Белые люди научились этому у индейцев. Так расчищают землю для посадок. Мы явно приближались к поселению.
Наш путь продолжался без привычных звуков: без птичьего щебета, без шуршания животных в зарослях. Стояла тишина. Лишь скрипели стволы и разносился стук дятлов. Звук был странный и какой-то зловещий, словно мы шли дорогой призраков.
Наконец мы подошли к долгожданному холму. У подножья извивалась река, а склон был усеян маленькими домиками. Из труб шел дым. Лес вокруг полностью вырубили, а землю превратили в посевные поля. Мужчины и женщины суетились по хозяйству: кто-то чинил крышу, кто-то развешивал белье, кто-то выпалывал сорняки, рыхлил землю и окучивал грядки. Мы шли много недель, невзирая на препятствия, а сейчас почему-то не решались сделать и шага, просто стояли и смотрели на них.
И тут один человек на холме поднял голову и вскрикнул. Крик подхватил другой голос, затем следующий. Кто-то побежал вверх по склону, разнося новость, и вскоре уже вся Бьюла спешила вниз. Тогда и наш караван, стоявший до сих пор неподвижно, оживился. Подхватив детей на руки, все вдруг разом побежали, в усталых ногах внезапно проснулась новая сила.
Они встретились между городом и лесом — старые друзья, соседи, родственники. Бросились друг другу на шею и вознесли хвалу Господу.
Мы с Тобиасом и Джонасом наблюдали воссоединение со стороны. Никто нас не ждал, никто не бежал к нам навстречу. Индейцы тоже стояли поодаль. Старик пробормотал что-то на своем языке. Это прозвучало как молитва, хотя могло быть и проклятьем, откуда мне знать? Затем они повернулись и ушли в лес так же тихо, как появились.
Нас поджидала не только радость. Марта выяснила, что одна из ее сестер умерла, а другая изменилась до неузнаваемости. Малютка Энни стала миссис Энн Фрэнсис — супругой Эзикиела Фрэнсиса, уважаемого члена совета общины. Марта рассказывала, что в Англии Эзикиел был простым рабочим, но здесь он крупный землевладелец, один из главных людей в поселении. И миссис Фрэнсис изъявила желание, чтобы сестра была при ней служанкой, а я — на побегушках.
— Я не за этим пересекла океан. И ты, Мэри, не за этим. Мы приехали быть свободными людьми, — сказала Марта.
Джонас и Тобиас предлагают нам четверым объединиться. Они будут строить дом, а мы — вести хозяйство. Собственность мы поделим поровну. Никто из нас не хочет никому прислуживать. Миссис Фрэнсис не в восторге от этой новости, но ничего не может поделать.
Марта не единственная, кто разочарован. Джон Риверс надеялся найти здесь братьев, а узнал, что они ушли. Когда он спросил куда, поселенцы пожали плечами. Когда он спросил почему, то ответили, что это место не для всех. Зато миссис Риверс встретила родню: сестру и зятя. Они здесь влиятельные люди. И Сара стала уговаривать мужа остаться, объясняя, что слишком устала от дороги, чтобы искать его братьев, да и детям нужен дом. К тому же земли здесь в достатке для каждого, кто готов ее возделывать.
Ребекка призналась мне, что отец недоволен. Мистер Риверс здравомыслящий человек, его опасения понятны: братья знали, что он приедет, так что заставило их уйти, даже не оставив записки? Но лето заканчивается, а куда они держали путь — никто не знает. В итоге он поддался на уговоры жены и Ребекки. Риверсы остаются.
Я этому рада. Ребекка — моя единственная подруга за целую жизнь, и я бы по ней ужасно скучала. Тобиас молчит, но я знаю, что он тоже рад.
Вейны — большая семья, поэтому строят они быстро. У них практически отдельная деревня, где правит Джетро Вейн — жадный и вздорный мужчина, который уже пытался оспорить часть выделенной нам земли. У него нет никаких бумаг, поэтому он ничего не может доказать, но это не мешает ему постоянно возмущаться. Еще он держит стадо вредных свиней, которые бродят повсюду, — мне кажется, он нарочно выпускает их на волю, чтобы они вытаптывали наш надел. Тобиас обещал построить забор, но пока их вынуждена гонять я.
У нас нет родственников, и мы должны справляться сами, а дел невпроворот. На постройку остается мало времени: до холодов всего два месяца, максимум три. Нам выделили много земли, но ее предстоит еще расчистить от леса и возделать.
Работы бесконечно много, но по воскресеньям никто не работает, потому что сказано: «…шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему. Не делай в оный никакого дела…»
День воскресный здесь строго соблюдается. Не зажигают огня, не готовят еду, не кормят скот. Большую часть времени люди проводят в доме собраний на вершине холма. Туда ведут все дороги в поселении, словно спицы в центр колеса, и это самое заметное здание в Бьюле: с фасадом на юг, с четырехугольной крышей и башенкой посередине. Фундамент сложен из крупных, видавших виды камней, которые возвышают дом над землей. К дверям ведет каменная лестница. Стены — из грубых некрашеных досок, и с одной из них неровным рядом свисают волчьи головы. Доски испачканы кровью и ржавчиной. Это напоминание людям об опасностях, таящихся в лесу, и предостережение волкам: здесь появился новый хозяин.
Не знаю почему, но волки вызвали у меня восхищение. Раньше я никогда их не видела — ни живых, ни мертвых. Эти — мертвее некуда. Одни головы совсем разложились, на черепах висят клочья гнили, а другие относительно свежие, и на мордах застыла ярость. Шерсть пересохла, а смерть подернула глаза мутно-синим, но окровавленные клыки все еще скалятся, сопротивляясь судьбе.
— Этого я сам пристрелил.
Я вздрогнула. Рядом со мной стоял старик и тыкал узловатым пальцем в одну из голов.
— Я сам, Том Картер! А вон та тварюга мне в капкан попалась…
Я уже видела этого чудака и знаю, что он живет у самой опушки леса. Когда я впервые набрела на его шалаш, сляпанный из грязи и соломы, то приняла его за стог сена. У Тома нет зубов, и от него разит дешевой выпивкой.
— Ты тут недавно, да?
Я кивнула.
— Это, часом, не ты по лесу шляешься?
Я снова кивнула. Несколько раз я ходила в лес, чтобы получше узнать окрестности.
— Остерегайся их, деточка, — он кивнул в сторону волчьих голов. — Они не больше собаки, но в каждом столько ярости, что растерзает мигом — пикнуть не успеешь.
Дверь дома собраний завешана объявлениями — некоторые новые, другие пожелтели и текст на них не различить. Здесь в основном сообщения о свадьбах, а также разнообразные приказы и запреты:
«Сим строжайше воспрещается…»
Бьюла живет по строгим законам в соответствии с Господними заповедями. Любого, кто пойдет против правил, могут заковать в колодки, высечь или вовсе выгнать из поселения.
На воскресную службу приходят все как один. За пропуск строго наказывают. Проповеди длятся часами. Теперь преподобный Корнуэлл у нас в роли Авраама, а преподобный Джонсон — в роли Моисея, они часто вещают по очереди.
Мы сидим на деревянных скамьях — на одной половине дети и женщины, на другой мужчины. Спину нужно непременно держать прямо. Если кто начнет сутулиться или клевать носом, получит толчок от блюстителя, а то и хорошую затрещину.
Преподобного Джонсона действительно держат за пророка. Паства буквально поклоняется ему: люди жадно впитывают его слова, считая их посланиями Господа, и, следовательно, беспрекословно верят во все сказанное. Многие записывают его проповеди, чтобы затем перечитывать. Я сижу, склонив голову, и тоже пишу. На кафедре нарисован огромный глаз, чтобы мы помнили: Бог без устали наблюдает за нами. Под Его взором я веду свой дневник.
Как и положено пророку, у преподобного Джонсона длинные волосы, ниспадающие на плечи, и густая борода торчком. При этом он коренастый, широкогрудый и довольно упитанный. Честно говоря, на кузнеца он смахивает больше, чем на проповедника. Рука, которой он лупит по кафедре, размером с хороший окорок и густо покрыта волосами.
Он мне не нравится. У него неприятные глаза: слишком темные, похожие на дыры. Пустые и бездушные, как дула мушкета. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом. Не хочу, чтобы он вообще меня замечал.
Я сижу рядом с Мартой. Нас как новых членов общины посадили в задних рядах правой половины, прямо у тяжелых двойных дверей. Зимой здесь будут сквозняки, но все равно я довольна. Сидеть ближе мне бы не хотелось.
Первый ряд занимают супруга преподобного Джонсона и его дети. Миссис Джонсон настолько же худа, насколько ее муж упитан. Лицо у нее сероватое, губы поджаты, и она все время держится за поясницу. Марта прошептала, что она, похоже, ждет ребенка, и плохо дело, если так. Рядом сидит около десятка ее детей — старшей девочке лет четырнадцать, а младший едва научился ходить.
— У нее и так хлопот полон рот… да еще двух бедолажек похоронить успела.
Шепот Марты едва различим, но один из блюстителей поворачивается к нам и хмурится. Сестра Марты, миссис Фрэнсис, сидит во втором ряду с женами других членов совета общины. Она очень гордится этой привилегией и, когда мы заходим в зал, снисходительно хмыкает в нашу сторону вместо приветствия.
Сара и Ребекка Риверс вместе с детьми сидят перед нами. Джон — на другой половине, но ближе к кафедре. Хоть он и новый человек в общине, но пользуется большим уважением.
Преподобный Корнуэлл спускается с кафедры, уступая место преподобному Джонсону, и тот начинает очередную проповедь:
—
В конце концов нас выпускают, и мы расходимся по домам. Работать сегодня возбраняется, и мужчины маются. Тобиасу не терпится взяться за пилу, как и мистеру Риверсу. Джонас предпочел бы трудиться в своем огороде, но это тоже запрещено, так что все просто стоят, засунув руки в карманы, и рассматривают наполовину готовый каркас и наполовину вскопанный надел земли.
Наши дома будут стоять рядом. Нам дали участки на окраине, рядом с лесом. Ближайший сосед — старик Том Картер. Но наши жилища будут получше, чем у него: из дерева, чтобы простояли многие годы.
Вся тяжелая работа легла на плечи Тобиаса и мистера Риверса — они рубят, таскают и пилят бревна. Джозефу, старшему сыну Риверсов, уже тринадцать, и он работает наравне с отцом. Время от времени им помогают другие. Все дома должны быть готовы до зимы. Джонас знает все о строительстве: он рассказал, что нужно строить из цельных брусьев, подогнанных друг к другу, и перекладывать их мхом, чтобы не было щелей, как делают в Богемии. В таких домах никакая стужа не страшна.
Лето уступает место осени, и мы уже вовсю готовимся к холодам. Важно скорее закончить работы, иначе мы замерзнем насмерть, и наши животные вместе с нами. Мистер Риверс решил построить хлев поближе к дому. Если животных оставить на пастбище или в лесу, они наверняка погибнут. К тому же так будет удобнее ходить в хлев, когда выпадет снег.
Помимо кур, которые пышут здоровьем и несутся, мы обзавелись еще коровой и свиньями. Тобиас обменял кое-какие ненужные инструменты на деньги, а Джонас начал зарабатывать своим мастерством. Поскольку в поселке нет врача, люди стали ходить к нему и щедро платят за помощь.
Все трудятся не покладая рук, а работы не убывает, но дом Риверсов уже построен. Мы живем в нем все вместе — пока не закончили свой.
Я хожу в лес, собираю мох для строительства и травы для Джонаса. Они с Мартой наконец разбивают аптекарский огород. Тобиас сейчас обносит его забором от свиней, а Джонас делает грядки для семян и саженцев, привезенных из Англии. Шалфей, чабрец и розмарин сажают в горшочки, чтобы их на зиму забрать в дом. Девичья трава, черноголовка, щавель, пижма, пионы и маки взойдут только к весне. Джонас прекрасно разбирается в растениях, но часто расспрашивает Марту и записывает ее слова, когда слышит что-то новое.
— Да что я знаю, я же простая женщина! — отмахивается Марта.
— Вы знаете очень много, — возражает Джонас. — Побольше, чем иные ученые-натуралисты.
Марта краснеет и снова машет руками, но я вижу, что ей приятно. Она помогает Джонасу с удовольствием, и ей действительно есть что рассказать: знания о травах она получила от своей матери, а та — от своей, но раньше их передавали устно, а Джонас все записывает. Он собирается издать книгу и назвать ее «Полный и исчерпывающий перечень растений и трав Старого и Нового Света авторства Джонаса Морси». Всю жизнь, куда бы он ни приезжал, он зарисовывал и описывал различные растения и их свойства. И здесь он продолжает свою работу. Но пока это беспорядочное собрание заметок.
Когда он отправляется в лес, я иду с ним. Мы бредем наугад и собираем местные травы. Многие нам уже знакомы или похожи на те, что росли дома. О других Джонасу рассказали индейцы за время нашего путешествия в Бьюлу, а что-то он знает от мистера Традесканта, ученого-натуралиста, который привозил в Англию растения из Вирджинии. О некоторых мы не знаем ровным счетом ничего — ни как их использовать, ни как они называются. Такие Джонаса интересуют больше всего. Он хочет первым описать их свойства в своей книге.
— Это одна из причин, по которым я отправился сюда, Мэри. Понимаешь? Это дело всей моей жизни.
Иногда я выбираюсь в лес одна. Тем более что Джонас часто занят на стройке.
Чувствуется, что скоро осень. Днем все еще жарко, но к ночи спускается прохлада. В лесу много ягод, орехов и грибов, и я собираю все, что можно добавить к нашим запасам.
Тут мне надо кое в чем признаться. У меня появился ужасный секрет. Если кто-нибудь узнает, меня накажут.
Я надеваю мужское платье, когда хожу в лес без компании.
Дело в том, что тропинки здесь узкие. Колючки и кустарники цепляются за юбку, а ветки срывают с головы чепец и портят одежду, так что я стащила пару штанов Джозефа, которые лежали у Сары в ожидании починки, а заодно выкрала шляпу у Тобиаса и кожаный жилет у его отца. Я храню все это в промасленной ткани, чтобы не промокло, и прячу в дупле.
Сегодня было так тепло и ясно, что я забрела дальше, чем когда-либо раньше. Когда спохватилась, было за полдень. В лесу стояла духота, ни ветерка, мне стало тяжело нести котомку и захотелось отдохнуть. Я как раз вышла к большому пруду, от которого веяло прохладой, и спустилась к большому гладкому камню, который выступал у берега, а там наклонилась зачерпнуть воды. Она оказалась холодной, но не ледяной, и очень мягкой. Под одеждой я вся взмокла. Мне, конечно, не привыкать: мы каждый день ходим мокрыми от пота, ведь днем жарко, а мы работаем не покладая рук. Но сколько раз я мечтала окунуться в воду всем телом! Только в поселении всюду люди, и помыть что-нибудь, кроме рук и лица, почти невозможно.
Я огляделась. За целое утро мне не встретилось ни души, а Бьюла осталась далеко, так что я быстро сняла одежду и вошла в пруд. Вода приятно ласкала тело, словно темно-зеленый шелк. Я оттерла себя, насколько смогла, а затем сполоснула и выжала волосы. Потом доплыла до середины пруда, легла на спину и стала смотреть на небо. Я лежала так, пока по коже не побежали мурашки, тогда я выбралась на камень, чтобы согреться на солнце.
Должно быть, я задремала, потому что, когда открыла глаза, солнце уже спряталось за кроны деревьев. Я вспомнила, где нахожусь, и схватила лежавшую рядом одежду. Из нее что-то выпало. Небольшой пучок какой-то незнакомой травы, на ощупь немного мыльной. Когда я раздевалась, здесь ничего подобного не было. Откуда же она взялась? Я сжала находку в руке и осмотрелась.
Вокруг — никого: тихо и безветренно, а пруд был гладкий как зеркало. Внезапно раздался птичий крик.
Сойка! Здешние сойки — ярко-синие и кричат не так пронзительно, как наши, в Англии. Я попыталась разглядеть синее пятно в листве, но ничего не увидела. Тогда птица закричала вновь, уже из другого места. Эхо подхватило крик, и в лесной тишине он напомнил человеческий смех.
Я убрала пучок травы в котомку.
По коже у меня забегали мурашки — и всю дорогу домой мне казалось, что кто-то за мной наблюдает. Я никого не заметила, но на всякий случай заторопилась к дереву с тайником, опасаясь, что меня увидит кто-то из поселенцев. Но когда люди заходят в лес, чтобы охотиться, рубить деревья или собирать хворост, от них всегда много шума, который слышно издалека. А тут — тишина. Неужели призраки существуют?
Джонас с большим интересом рассматривал траву сквозь лупу, крутил ее и вертел и наконец заявил, что это какая-то разновидность мыльного корня и что она очень полезна, когда нет настоящего мыла.
— Где ты это нашла?
— Возле пруда, — призналась я.
— Хм-м. Прекрасно.
Джонас не заметил, что я залилась краской. Он высвободил из пучка стебелек и начал его аккуратно зарисовывать для своей книжки, бормоча, что я должна показать ему тот пруд. Я кивнула, хотя не представляю, где эта трава растет на самом деле.
Когда я в следующий раз очутилась в лесу, то снова почувствовала, что на меня смотрят. Я огляделась, однако опять не заметила ничего необычного. Тогда я продолжила путь, оставаясь настороже, но по-прежнему никого не замечала.
Он появился так внезапно, что я приняла его за призрака и отшатнулась. Молодой индеец — тот самый, что провожал нас до Бьюлы. В одной руке у него был короткий лук, а через плечо висел колчан со стрелами. Другую руку он поднял, обернув ко мне ладонью в знак добрых намерений — вероятно, решив, что я брошусь наутек, как сделала бы Дебора, Лея или любая другая девушка из поселка. Они ходят только по опушке и смотрят на лес с опаской. Но я не трусиха и быстро собралась с духом.
— Я не боюсь тебя. Что тебе нужно?
Он пожал плечами и опустил взгляд. У него оказались длинные густые ресницы, а на щеках были нарисованы черные полосы. Когда он снова на меня посмотрел, взгляд у него был лукавый.
— Часто тебя здесь вижу. Сперва думал, что ты мальчишка, но потом…
Если это он оставил мыльный корень у пруда, значит, он видел, как я моюсь.
Эта мысль напугала меня сильнее, чем могли бы напугать нож, лук или его грозная раскраска. Он звонко рассмеялся, и откуда-то из леса на смех откликнулась сойка, сперва одна, затем другая. Он засмеялся еще громче, когда увидел по моему лицу, что я узнала этот звук. Я повернулась, чтобы убежать, но индеец схватил меня за руку.
— Останься. Наши женщины часто ходят нагишом. В этом ничего такого нет.
— Для меня — есть. — Я вырвала руку и помчалась прочь со всех ног.
— Постой! — закричал он вслед. — Подожди! Вы с этим стариком, с Джонасом…
Больше я ничего не расслышала и бежала, не оборачиваясь, пока не очутилась возле своего тайника.
С Джонасом приключилось несчастье. Он помогал Тобиасу и мистеру Риверсу на стройке, и когда они поднимали бревно, оно выскользнуло и упало ему на ногу. Теперь лодыжка нехорошо вывернута, и Марта считает, что там может быть перелом, но наверняка не поймешь, поскольку все распухло. Она дает ему маковый настой, чтобы снять боль, и говорит, что для лечебного компресса нужны зверобой, бриония, окопник, укроп и скабиоза. Но ничего из этого здесь не растет. Не знаю, как быть.
Марта сделала все, что могла, но лодыжка Джонаса стала чернеть, и у него не спадает жар. Врача в поселении как не было, так и нет. Во всей Новой Англии докторов не больше десятка, и вряд ли удастся кого-нибудь из них быстро найти и уговорить приехать в Бьюлу. К тому же, несмотря на положение Джонаса, многие вообще считают, что врач не нужен. Преподобный Джонсон говорит, что все в руках Господа.
Тобиас собирается ехать за помощью. У нас нет лошади, и мистер Риверс обещал одолжить свою. Только сейчас уже далеко за полдень, он советует ехать завтра с утра. Ясно одно: если Джонасу не помочь, он останется без ноги, а то и умрет. Марта кусает губы. Ей кажется, что уже слишком поздно. Я вижу это по ее глазам.
Не могу больше сидеть без дела.
Возьму котомку и пойду в лес. Это уже не погоня за научными открытиями, а вопрос жизни и смерти.
Заблудиться я не боюсь, даже на незнакомых тропах. Мое детство прошло среди детей лесорубов и угольщиков. Я умею помечать путь.
Индейца я разглядела не сразу, но почувствовала его, как только он появился. Все те же мурашки. На этот раз я первая положила конец игре в кошки-мышки и окликнула его.
— Ты меня искала? — спросил он.
— Нам нужна помощь. — И я рассказала о нашей беде.
Он внимательно выслушал меня.
— Дедушка помнит Джонаса. Говорит, это хороший человек. Не то что другие. Настоящий целитель. Мой дедушка сам — паувау, — индеец задумался, подбирая слова. — Это значит, что он лечит не только тело, но и дух.
— Вроде священника?
— Нет. Не как ваш Джон-Сон, — он произнес имя по слогам. — Знаешь, дедушка сразу понял, чем Джонас занимается в лесу, и велел ему помогать. Это я оставил тебе мыльный корень. Хотел признаться, но ты убежала.
— Ты нам поможешь?
— Поговорю с дедушкой. Он скажет, как поступить.
— Можно с тобой?
— Нет. Но я вернусь и позову тебя.
— Когда?
— Скоро.
У меня были и другие вопросы, но он исчез раньше, чем я успела опомниться.
Бедному Джонасу не лучше. Жар усиливается, нога чернее прежнего. Его перенесли в дом, который он строил с Тобиасом. Там пока одни стены, зато тихо и не слышно гвалта детишек Риверсов. Марта ухаживает за ним, а он только ворочается и стонет. Весь вечер его лихорадило, а ночью начался бред.
Я собиралась помогать Марте до утра, но меня все-таки сморило. Когда я проснулась, уже рассвело и на улице разливалось пение птиц.
— Да что ж она так раскричалась! — Марта потерла виски. Только тут я поняла, что из общего хора голосов выделяется крик сойки. Настойчивый, он повторялся снова и снова.
Я вскочила и распахнула дверь. На пороге стояла большая корзина с травами. Мясистые стебли и крупные листья блестели от росы — такие свежие, что даже не подвяли. Рядом — корзинка поменьше, накрытая тканью. В ней были маленький сосуд из тыквы, глиняный горшочек и берестяной сверток. Я огляделась. Сойка кричала где-то близко, очень близко. Я отправилась в лес.
Он ждал среди деревьев. И сразу начал рассказывать, как лечить Джонаса. Листья из большой корзины надо было отварить, а остывшей массой обложить ногу и обвязать. Порошки в берестяном свертке — смешать с водой и пить, чтобы снять жар. Жидкость в глиняном горшочке — пить для очистки крови от ядов. Наконец, содержимым тыквы надо было растирать ногу, пока не спадет опухоль — и только тогда можно ставить на место кость.
Я не знала, как его благодарить.
— Благодарить рано. Посмотрим, что будет дальше. Встретимся завтра.
— Постой! Как тебя зовут?
— Ты разве не догадалась? Я — Сойка!
Он рассмеялся, и птицы всего леса отозвались на его смех.
Когда я вернулась в дом, Марта уже занесла корзины внутрь. Она сразу поняла, что делать с листьями, и уже кипятила их в чайнике. Они источали чистый и свежий запах, вытесняя зловоние болезни, исцеляя самый воздух в комнате.
Я призналась, откуда взялись лекарства. Марта недовольна, что я хожу так далеко в лес, общаюсь с туземцами и принимаю от них языческие снадобья. Но понимает, что выбора у нас нет. Посмотрим, что будет дальше.
…Тобиасу не пришлось ехать за доктором. Лекарства сняли опухоль, а порошки — жар. Нога выглядит гораздо лучше, чернота сошла.
— Настоящее чудо, вот что это такое, — сказала Марта, разбинтовывая ногу Джонаса. — Что ж, видать, все мы одного Господа дети. Может, индейцы и язычники, но кое в чем они получше иных христиан. — Она повернулась ко мне. — Только это не значит, что я тебя простила! Твои прогулки могут привлечь внимание. А уж если бы тебя кто увидел… да еще в его компании…
— Я следила, чтобы этого не случилось.
— А если бы не уследила?!
Она смотрит на меня с искренним беспокойством, и я вижу, что ей еще есть что сказать, но Джонас пока не выздоровел и нуждается в ее внимании.
Мы готовимся ставить кость на место. Нужно позвать Тобиаса, чтобы он при этом держал отца.
Пришлось послушаться Марту. Правда, я не перестала ходить в лес, а просто реже туда выбираюсь. Хотя у нас из соседей — одни Риверсы, а старый Том Картер не в счет, потому что вечно либо пьян, либо дрыхнет с похмелья. Никого другого я даже издалека не видела, так кто же может за мной подсмотреть?
Джонас тоже говорит, что Марта зря тревожится. Напротив, он считает, что мне надо разузнать побольше. Сумах, сассафрас, змеиный горец, пурпурный посконник, зимолюбка, змеевидный кирказон, шлемник — список новых для нас растений становится все больше. Сойка показывает мне, где искать целебные травы и коренья. Одни он называет индейскими именами, другие — теми, что придумали поселенцы. Я узнаю от него про свойства каждого растения, учусь различать ядовитые и съедобные, запоминаю, какие болезни чем лечить. А потом пересказываю Джонасу.
— Как его здоровье?
— Намного лучше. Скоро сможет ходить с палочкой. А пока сидит с поднятой ногой и пишет свою книгу.
— Дедушка говорит, что это очень интересно. Он хочет с тобой встретиться.
— Наверное, не со мной, а с Джонасом? Но я же говорю, он пока не ходит.
— Не с ним. С тобой.
— Зачем?
— Он сам расскажет.
— Когда?
— Не сегодня. Уже поздно. Я тебя найду вскоре.
С этими словами он исчез за деревьями. Я понимаю, что следовать за ним нельзя. Впрочем, я бы и не смогла: как только он скрывается в тени, его не разглядеть, и шагает он неслышно — ни шуршания листьев, ни треска веток. Не угадаешь, в какую сторону он идет.
Я никогда заранее не знаю, встречу Сойку или нет. Он появляется из ниоткуда. Иногда оказывается на расстоянии вытянутой руки, а я не подозреваю, что он так близко. Он учит меня не шуметь в лесу и двигаться так тихо, чтобы подойти к животному и не напугать его. Еще я научилась у него кричать по-птичьи. Из меня почти такая же хорошая сойка, как из него. Так что теперь, когда мне нужно, я его зову. Кричу как сойка — а он откликается.
Иногда он оставляет на нашем пороге подарки: корзиночки из тростника или ивы, полные орехов и яблок, слив и голубики. Он знает, что Марта любит голубику — она напоминает чернику, но крупнее и слаще.
Дальше нашего дома Сойка в поселение не заходит. Другие индейцы, кажется, вообще у нас не появляются. С тех пор как мы здесь, он единственный туземец, которого я видела.
— Хочешь знать, почему мой народ не ходит в этот лес?
В лесу есть место, где земляника растет до первого снега. Мы сидим здесь друг напротив друга и едим ягоды. Нам легко общаться оттого, что я одеваюсь по-мальчишески: Сойка относится ко мне как к брату.
— Первые поселенцы без нас бы погибли. Мы научили их выживать, показали, что можно выращивать, объяснили, когда возделывать землю, когда собирать урожай. Когда они пришли, мы думали, что земли хватит всем и мы сможем жить вместе. Но белых людей становилось все больше, и они забирали все больше земли. А потом стали присваивать земли, которые мы расчистили для себя, потому что там удобнее строить дома. Но мое племя погибло не поэтому.
— Погибло?! На вас напали?
Он покачал головой.
— Никто не приходил к нам с оружием. Но белые люди привезли болезни. Это началось много лет назад, задолго до того, как основали Плимут. Из Европы приплывали рыбацкие шхуны. Каждую зиму они возвращались к себе, но их болезни оставались с нами. Потом появились торговцы, которые скупали меха — они тоже приносили болезни. С англичанами пришла страшная пятнистая хворь. Наши знахари не справились с напастями из чужих земель — никто не знал, чем их лечить. Многие заболели и умерли. А те, кто остался, настолько ослабли, что не могли ни охотиться, ни рыбачить, ни заниматься земледелием, ни собирать урожай. Мы назывались пентукет — племя народа пеннакук. Наше главное поселение было на севере, у реки Мерримак. Из-за болезней там почти никого не осталось, и земля досталась англичанам. А мой отец был сахем — вождь небольшой деревни у притока реки. Он надеялся, что нас минует напасть, убившая людей на Мерримаке, но увы. Однажды белые люди пришли к нам за помощью — и принесли болезнь с собой. Отец умер, а следом моя мать, сестра, братья и многие-многие другие. Один добрый белый человек сделал для больных все что мог, но этого было мало. Тогда он забрал меня и еще нескольких сирот. Он воспитал нас, выучил и относился как к родным.
— И ты от него ушел?
— Это было нелегко. Но чтобы жить среди белых, мало говорить и одеваться как они. Человеку лучше быть среди своих, и я решил вернуться в племя. Но вернулся — и узнал, что моя деревня превратилась в поселение белых людей и теперь называется Бьюла.
— Но кто-то же остался? Где они?
— Мы не живем на одном месте круглый год. Тот холм, где вы поселились, был нашей летней стоянкой. Зимой мы уходили в лес, чтобы охотиться, а весной возвращались заниматься земледелием и рыбачить. Так было всегда. И однажды весной люди — те немногие, кто выжил, — вернулись и увидели, что наши святилища разрушены, могилы предков осквернены, а на их месте стоят дома. Наши запасы еды расхитили. Ничего не оставалось — только уйти.
— Значит, ты никого не встретил из своих?
— Только дедушку. Он остался присматривать за камнями. Хорошо хоть они сохранились…
— Ты о чем?
— На вершине холма раньше стояли камни. Они были там с начала времен, и мои люди почитали это место. А теперь…
— …на них стоит наш дом собраний.
Я давно обратила внимание на необычные камни его фундамента — не обточенные и с виду очень древние.
— У нас в Англии тоже есть такие камни, — сказала я и рассказала Сойке про камни Мерлина.
— Но твои люди их не разрушили.
Я покачала головой.
— Они считаются языческими.
— Это же ваши древние святыни!
— Теперь это ничего не значит… А ты бывал в Бьюле?
— Да уж, бывал.
Он замолчал, а я поняла, что больше он в Бьюлу не придет.
— Вот и слухи поползли. А я предупреждала! — ворчала Марта.
Наш дом достроен. После ужина, когда за окном темнеет, мы сидим у очага. Сегодня Марту навещала сестра, а это всегда портит ей настроение.
— Что за слухи? — я оторвала взгляд от вышивки. — О чем?
— О том, что ты шатаешься по лесу. И если бы только это!
— Что-то случилось? — спросил Джонас, которого встревожило беспокойство в ее голосе.
— Джетро Вейн жалуется, что его поросята хворают. Говорит, на них порчу навели. А кто-то видел, как Мэри ходит, где они пасутся. Якобы посмотрит на них, а потом как закричит, будто проклятьями сыплет…
— Ты же сама велела мне гонять их с наших грядок! Конечно, я кричала, их так просто не прогонишь — это же наглые, полудикие твари…
— Это кто же принес такие слухи? — спросил Джонас.
— Сестра моя, миссис Фрэнсис. Видите ли, хотела предупредить, что «люди поговаривают».
— Она просто хотела вас позлить, — сказал Джонас, но сам помрачнел. — По-моему, она любительница сплетничать и пакостить людям.
— Она, конечно, сплетница. — Марта покачала головой. — Но это как раз значит, что на ее слова нужно обращать внимание. Мимо сестрицы Энни и муха не пролетит незамеченной. Поверьте, Джонас, вы плохо знаете этих людей, а я их знаю.
— Пусть даже так, но ведь всему есть разумное объяснение! Ну что значит «навели порчу»? — Джонас человек ученый, и суеверия ему чужды. — Скорее всего, свиньи подхватили хворь от поросят, которых привез его брат. — Он вернулся к своей книге. — Я сразу подумал, что они какие-то чахлые.
— Может, они от самого Джеремаи заразились? — предположила я.
Тобиас засмеялся. Джеремая Вейн, как и его дочь Дебора, действительно напоминает свинью английской породы темворс: рыжий, бородатый, с маленькими глазками, узким подбородком и вытянутым носом.
— Ничего смешного! — воскликнула Марта, и глаза ее позеленели от возмущения. — Это все опасные разговоры. Знаете, к чему они приводят? Нам не нужно, чтобы против нас тут все ополчились. — Она повернулась к Тобиасу: — Ты, юноша, шел бы да починил забор. Не хочу, чтобы эти мерзкие свиньи совали к нам свои рыла. А что касается тебя, — тут Марта повернулась ко мне, — брось свои чудачества! Никаких больше походов в лес. Не давай лишнего повода злым языкам.
— Эти люди живут в лесу, как звери, ходят голыми, предаются разврату и другим грехам. Они даже не возделывают землю! Они хуже, чем опустившиеся попрошайки…
Миссис Фрэнсис снова у нас в гостях: на этот раз нагрянула вечером, чтобы всех застать. Тема ее проповеди — туземцы.
Марта сидит с непроницаемым лицом. Если бы не туземцы, которых ее сестра так презирает, Джонас лежал бы сейчас в могиле. Но она бросает в нашу сторону строгий взгляд, чтобы мы не вздумали возражать. Джонас зарисовывает какую-то веточку, лежащую перед ним на столе. Тобиас сидит в углу и мастерит куклу для одной из сестренок Ребекки. Мне хочется спорить, кричать, что миссис Фрэнсис ничего не понимает. Индейцы просто живут в ладу с этим миром. Они строят себе укрытия между живых деревьев и берут от земли только то, что им нужно, чтобы не опустошать ее. Но я молчу. Сестра Марты — глупая, узколобая и необразованная. Надувает пухлые щечки, вынося непрошеные суждения, а потом еще поджимает губки веревочкой. И везде ей надо сунуть свой нос!
— Что ты там пишешь, девочка? Покажи мне.
Я вздрогнула. Острие пера сломалось, превращая аккуратный восклицательный знак в уродливую кляксу.
— Мэри помогает мне. — Джонас протянул мне нож, чтобы я заточила перо. — Мы работаем над заметками для моей книги.
— Покажите, покажите!
Миссис Фрэнсис требовательно протянула руку.
Джонас деловито покопался в бумагах, заботливо и как бы невзначай накрыв листами мой дневник. Наша гостья определенно хотела взглянуть именно на то, что писала я, но Джонас протянул ей свои наброски. Она взяла папку, открыла, и страницы зашуршали под ее пальцами. Она изучала заметки с подчеркнутым вниманием, нахмурившись с видом знатока, но губы ее неуверенно шептали слова, и она водила по строчкам пальцем, что выдавало в ней человека малограмотного.
— Что это такое?
Ее заинтересовала страница про мандрагору. Корень на рисунке выглядел как маленький человечек, гомункул. Ближе к стеблю растения корень делится на три части. Изображение возмутило миссис Фрэнсис до глубины души.
— Это похоже на восковую куклу для колдовства! — воскликнула она и брезгливо поежилась. — Нечисть!
Джонас моргнул.
— Такая же нечисть, как морковка или пастернак.
Она поджала тонкие губки и хмыкнула, а затем принялась по слогам читать описание. Ее пухлая физиономия побледнела.
— Я слышала про этот корень! Он растет под виселицами, а когда его выдирают из земли, то кричит человеческим голосом!
— Неправда. Эти сказки рассказывают бродячие лекари-самозванцы. На самом деле мандрагора весьма полезна. Помогает от бессонницы, снимает боль… Вам следует повнимательнее выбирать, кому верить, миссис Фрэнсис.
— А вам следует повнимательнее выбирать, о чем писать в своей книге! — она захлопнула папку. — Такими вещами занимаются приспешники Дьявола!
— Я аптекарь, — спокойно сказал Джонас, забирая папку. — Моя работа — изучать свойства растений и исследовать, какие болезни ими можно лечить.
Миссис Фрэнсис упрямо сложила руки на груди.
— От вашей работы разит колдовством!
Джонас вздохнул.
— Миссис Фрэнсис, подумайте сами. Вы, помнится, не жаловались, когда я вылечил вашего мужа? Он порезался косой, а я подобрал травы которые заживили рану и уняли боль. В общине я — единственный, кто смыслит в медицине. Я пишу книгу про свои открытия, пишу ее уже много лет, и буду продолжать свои исследования.
Миссис Фрэнсис не собиралась уступать, но, видимо, поняла, что ей не удастся переспорить Джонаса. Тогда она переключилась на меня.
— Говорите что хотите, мистер Морси, но чтобы у девушки пальцы были в чернилах — это неслыханно. Вы тут, как я посмотрю, все много себе позволяете! — Она бросила взгляд на сестру, которая не отрывалась от шитья. — Лучше бы тебе, Мэри, оставить это занятие и помогать Марте.
Она помолчала, приосанилась, набрала воздуха в легкие и выпятила грудь, а затем выдохнула. Было понятно, что сейчас она что-то провозгласит. Даже Тобиас замер и поднял взгляд.
— Должна сказать тебе, сестрица, — она повернулась к Марте, — что вообще вот этот ваш… союз… — она обвела комнату рукой, чтобы показать, что имеет в виду наш дом, — видится многим сомнительным.
— Сомнительным? — Джонас нахмурился. — Как это понимать?
— Негоже девушке жить под одной крышей с мужчинами, которые не приходятся ей родственниками.
Она многозначительно посмотрела на Джонаса и на его бумаги, как бы подчеркивая, что к нему особенно много претензий.
— И кто же так считает? — спросила Марта. — Мы живем как одна семья.
— Вот именно! — фыркнула миссис Фрэнсис. — Вы живете неправильно. Было бы куда уместнее, чтобы девочка, — она махнула рукой в мою сторону, — жила с Риверсами. Они — правильная семья. Это соображение уже донесли до преподобного Джонсона.
— И кто же это донес? — от гнева у Марты так дрожали руки, что она отложила шитье.
— Преподобный обсудит ваше дело со старейшинами. Решение вам сообщат.
С этими словами она встала, чтобы уйти.
— Постойте, миссис Фрэнсис, — всполошился Джонас. — Разве у нас нет права голоса в собственном деле?
— Вы вообще не из нашей общины, у вас нет никакого права голоса.
— А как же Риверсы, неужели их даже не спросят? Вы же хотите поселить девочку в их дом!
— Они сделают так, как велит совет. Джон Риверс — человек богобоязненный и не посмеет ослушаться, — миссис Фрэнсис отвечала терпеливо, словно обращаясь к глупым детям. — Благодаря преподобному Джонсону совет всегда принимает верное решение. Через него Господь говорит нам о Своих намерениях. Воля совета будет всеобщей волей.
Как только миссис Фрэнсис ушла, Марта бросилась распекать нас с Джонасом за нашу писанину. Я пыталась объяснить, что ничего страшного не произошло: ее сестра явно безграмотна и не может разобрать, о чем речь в записях. Но Марта покачала головой и напомнила нам, что в городе нет недостатка в грамотных людях, и не исключено, что вскоре они придут поинтересоваться, что такое мы пишем.
Любительница скверных новостей, миссис Фрэнсис лично явилась сообщить, что мне пора собирать вещи и переезжать к соседям. Она даже не пыталась скрыть злорадство. Марта расстроена, и это еще мягко сказано, но говорит, что, возможно, все к лучшему: раз она не может уберечь меня от сплетен, то хоть у Риверсов я буду в безопасности.
Для меня переезд не трагедия. Ребекка мне как сестра, и если Марта для меня как мать, то Сара — все равно что любимая тетка. Джон Риверс — хороший человек, благоразумный и справедливый. Жизнь с ними не будет для меня наказанием.
И все-таки я бы предпочла самостоятельно решать, где жить.
Осень на исходе, но дни стоят погожие. Кроны деревьев играют красками, листья словно пылают. Мне так хочется в лес, но я обещала Марте, что не буду уходить из Бьюлы.
Дома достроены, теперь их предстоит обживать. Они получились маленькими: две комнатки внизу и одна побольше наверху. Впрочем, при необходимости можно сделать пристройки. Дом Риверсов просторнее нашего, и это очень кстати, учитывая, что мне пришлось их потеснить.
По-прежнему много дел. Когда мы не заняты по дому, то помогаем соседям со сбором урожая, да еще предстоит запастись дровами на зиму.
Дни становятся все короче. Птицы улетают на юг. Огромные косяки уток и гусей проносятся в небе, издавая протяжные крики, похожие на грустные вздохи.
Я слушаю их и думаю о Сойке. Мы не виделись много недель. Может быть, они с дедом уже покинули эти места. Может, они тоже зимой перебираются на юг.
По утрам небо все еще ясное, но вода в бочке подернулась льдом, а на земле лежит иней. Зима приближается, и мы к ней готовы. Урожай собран, дома достроены, а поленницы — до скатов кровли.
Погода в ноябре непредсказуема. Джон Риверс слышал, что со дня на день может пойти снег, так что после завтрака я взяла котомку и отправилась в лес. Может быть, это последний шанс, пока все не занесло снегом. Я нарушаю слово, но ведь я больше не живу с Мартой и, значит, не подвожу ее.
Из оврагов поднимался туман, и мои ноги тонули в нем по колено, словно я шла сквозь остриженную овечью шерсть. Солнце едва поднялось над горизонтом, и в его причудливом свете красные листья казались кровавыми.
Я помечала путь, как меня учили лесорубы и угольщики, — делала зарубки на стволах и загибала ветки. В лесу было удивительно, даже неестественно тихо. И вдруг по моей спине забегали мурашки. Я замерла и стояла неподвижно довольно долго, изучая все вокруг, всматриваясь в каждую мелочь, пытаясь, как учил меня Сойка, подметить малейшую перемену в пейзаже, но когда из кустов под моим носом раздался знакомый громкий крик, я все равно подпрыгнула от неожиданности.
Сойка вышел, смеясь.
— Вблизи тоже надо искать, не только вдалеке. Дедушка хочет тебя видеть. Идем.
Мы шли довольно долго. В полдень устроили привал и поели. У меня были хлеб и сыр, у него — орехи и вяленая оленина.
Потом мы поднялись вверх по длинной и узкой лощине, заваленной упавшими деревьями. У ног, пенясь и струясь по камням, журчал ручей. Мы пробирались к расщелине в холмах, где он превращался в водопад и поток каскадом падал на ярусы гладких камней. Я вопросительно посмотрела на Сойку, не понимая, куда мы идем. Он улыбнулся и показал наверх. Я подумала, что он шутит: подъем казался очень уж крутым. Но мы его осилили, и я в очередной раз порадовалась, что на мне штаны, а не юбка.
Ярусы водопада напоминали узкие ступени и были довольно скользкими. Сойка помогал мне преодолевать трудные места, объяснял, что надо идти осторожно, не торопясь и не смотреть вниз, пока не поднимемся до самого верха. Один раз я все-таки опустила взгляд: огромные камни казались крохотными, а потоки воды сходились в узкую струйку.
То, что ждало наверху, волновало меня гораздо больше.
Камни громоздились над нашими головами, как небрежно сложенная кипа книг, которая вот-вот развалится. За те, что снизу, можно было ухватиться, но верхние торчали отвесно, а с широкого выступа на вершине срывалась вода. Я не понимала, как мы туда заберемся.
И тогда Сойка шагнул куда-то вглубь скалы и жестом пригласил меня следовать за ним по каменному уступу — по ту сторону водопада. Отсюда поток был похож на хрустальный занавес. Воздух пах влагой, а уступ под нашими ногами был мокрым и скользким, но достаточно широким, чтобы спокойно по нему идти. Стену покрывали мхи и папоротники. Мы шли вдоль нее, пока не добрались до глубокой расщелины. Сойка уверенно ступил в темноту. Я отправилась следом.
В пещеру проникал тусклый свет, который просачивался сквозь водопад, бросая на стены блики и причудливые тени. Мы словно очутились в подводном царстве. Сойка потянулся к нише в стене и достал сосновую ветку, обмазанную с одного конца смолой. Затем высек огонь при помощи кремня, и я смогла оглядеться. Пещера перед нами сужалась, разделяясь на несколько тоннелей. Сойка взял меня за руку и повел, дымя факелом, в тот, что справа. Тоннели постоянно ветвились — настоящий лабиринт. Было ясно, что самой мне никогда отсюда не выбраться.
Мы шли так долго, что факел почти догорел, но тогда же темнота начала расступаться, а тоннель расширился. Сойка вывел нас к большой пещере, посередине которой горел костер.
Видимо, мы прошли гору насквозь. В тоннелях царила темнота, как ночью, но это место заливало послеполуденное солнце. Мы были невероятно высоко. Под горой зияла пропасть, а вдалеке золотился бескрайний лес, истончаясь в сиреневую дымку на изогнутом горизонте.
— Мой народ считает это место священным.
Пещера действительно напоминала храм. Но бледно-серые своды в ребристых складках и тонкие колонны были творением природы, а не человека.
— Здесь хорошо и зимой и летом. — Сойка поворошил угли. — Мы защищены от ветра и снега. Пещера выходит на юг, поэтому, если на небе есть солнце, его лучи сюда попадают. А снизу нашего огня не разглядеть. Бывает, сюда заглядывают медведи, но увидят, что место занято, и уходят. У нас тут есть все, чтобы пережить зиму.
Я посмотрела вокруг. В пещере были две постели, сделанные из упругой хвои и мягких мхов, с покрывалами из звериных шкур. Вдоль стен стояли корзины и глиняные горшки. Старика нигде не было видно.
Он словно услышал мои мысли и вышел из тени.
Он что-то сказал на своем языке, и Сойка перевел:
— Он рад, что ты пришла.
Старик вновь что-то произнес. По звучанию мне показалось, что это имя, но я не смогла бы его повторить.
— Что он говорит?
— Он дал тебе имя: Махиган Шки-ижиг. Волчий Глаз.
— Почему он меня так назвал?
— Как почему? Меня зовут Сойка, потому что мой смех похож на крик сойки и потому что я люблю яркую одежду. Дедушка — Белый Орел, потому что у него белоснежная прядь и потому что он носит орлиные перья. А у тебя глаза волчицы.
Я удивилась. Ведь я никогда не видела волков, если не считать мертвых голов на стене дома собраний, но их глаза были подернуты смертью или выедены червями.
— В твоей стране не водятся волки?
— Разве что к северу, в Шотландии. В Англии их истребили.
Сойка перевел мой ответ старику, тот покачал головой и что-то произнес.
— Он говорит, что это плохо.
— Почему? — удивилась я. — Они убивают овец и ягнят, иногда и детей, да и на взрослых нападают.
Старик снова заговорил, а Сойка стал переводить:
— У всякого существа в этом мире должно быть место — и у волка, и у человека. Дедушка говорит, ты ему напоминаешь молодую волчицу, которую он когда-то знал. Она была яростной, гордой и смелой и жила особняком от стаи: другие волки отгоняли ее, но она не могла совсем уйти, потому что еще не вошла в полную силу и одна бы не выжила. Дедушка видит ту же ярость и гордость в тебе. Ты не хочешь жить по чужим законам, но еще слишком юна, чтобы жить по своим и не погибнуть.
— И что случилось с той волчицей?
Старик ответил, но Сойке как будто не хотелось переводить.
— Что он говорит?
— Он просит рассказать про зайчиху.
— Какую зайчиху?
«Поселенцы поговаривают, что индейцы безумны. Быть может, это правда?» — подумала я.
— Он видел зайчиху в лесу у Бьюлы. Раньше ее здесь не было. Она появилась сразу после того, как твои люди сюда пришли.
— В твоей стране не водятся зайцы? — спросила я, передразнивая его вопрос про волков.
— Конечно, водятся. История о Великом Зайце — важное сказание нашего народа, поэтому деду важно понять, кого он видел. Он думает, что это может быть каким-то знаком от Великого Зайца.
Старик кивнул. Он прислушивался к нашему разговору и явно понимал английский, хотя не говорил на нем.
— Эта зайчиха, — продолжал Сойка, — отличается от наших. Она меньше и другого цвета.
Глаза старика поймали мой взгляд. В его зрачках сверкнули красноватые искры — отблески костра. Я внезапно подумала о бабушке и вспомнила ее так явственно, словно она сидела тут же, рядом со мной, в пещере. Вспомнила, что о ней говорили, будто она могла превращаться в зайчиху. Сама она никогда об этом не упоминала, и я не знала, правда это или нет. Она о многом не говорила. Возможно, ждала, когда я подрасту, но так и не дождалась.
И тут же вспомнилось, что Джек рассказывал, будто на борту видели зайца. То ли зайца, то ли кролика. Я тогда только посмеялась.
Старик что-то произнес.
— Он говорит, что ты поняла, о ком речь.
— Но если это бабушка, то зачем она здесь? И зачем превращается именно в зайца?
— Душа твоей бабушки принимает облик зайца, потому что у нее связь с этим зверем. Точно так же, как твой зверь — волк, его — орел, а мой — синяя сойка.
— Разве это возможно?
Старик посмотрел на меня так, словно я усомнилась в существовании луны или солнца. Он взмахнул руками, огонь взметнулся вверх, и я увидела, что стены пещеры покрыты изображениями. Некоторые рисунки напоминали простые квадраты или треугольники, но в других угадывались олени с огромными ветвистыми рогами, медведи, волки, львы; там были также горбатые и рогатые твари, которых я не знала. Вокруг были нарисованы люди — кто-то охотился, кто-то танцевал, одни были обнажены, другие одеты в шкуры.
Некоторые изображения были сделаны углем, а другие — яркими красками. Кое-что было просто вырезано в камне. Старик взмахивал руками, и эти движения словно оживляли рисунки. Силуэты танцевали в такт его взмахам в свете костра. Они двигались по стенам — то звери и люди по очереди, то все вместе.
— Это дом наших предков, — объяснил Сойка. — Мы здесь окружены их присутствием.
Меня снова посетило чувство, что я в великом храме, живом, как Храм Ветров, населенный духами тех, кто жил в прежние времена.
Я рассказала индейцам про бабушку и то, что с ней сделали.
Старик вновь заговорил.
— Ее душа не может успокоиться из-за великого зла, которое с ней сотворили. Вот почему она последовала за тобой через океан, — перевел Сойка.
— Что ей нужно?
Старик уставился на огонь. Прошло немалое время, прежде чем он вновь заговорил.
— Возможно, она хочет предупредить о чем-то, или защитить тебя, или же просит о возмездии. Дед не может сказать наверняка: зайчиха отличается от местных, и дух тоже чужестранный — он не очень хорошо его понимает. Но говорит, что она пустилась в такое путешествие от большой любви или большого страха, а может, от того и другого сразу. Ему кажется, что она здесь, потому что боится за тебя. Боится, что тебе грозит то же, что сделали с ней.
На этом разговор был окончен. Старик быстро и легко поднялся, зажег от костра лучину и ушел к дальней стене. Там он взял покрывало, вышитое полосками и витиеватыми узорами, и скрылся в углублении в стене.
Сойка повел меня обратно по тоннелям, но возвращались мы другим путем.
— Что он ответил про волчицу? Что с ней случилось? — спросила я, как только мы вышли на вечерний воздух.
— Он не знает. Однажды она просто исчезла. Может быть, стая прогнала ее, а может…
— Что?
— Может, ее растерзали.
Неудивительно, что он не хотел это переводить. Но вдруг старик ошибался? Вдруг все это — плод его фантазии, порождение местных суеверий?..
— Как твой дедушка получил свое имя?
— Эту историю я расскажу в другой раз.
Мы были еще довольно далеко от Бьюлы, когда раздался лай собак и шум пробирающихся сквозь лес людей.
— Это ваши охотники.
— Откуда ты знаешь?
— Здесь на много миль вокруг нет других белых. Мои люди двигаются бесшумно. Мне придется тебя здесь покинуть. Постарайся, чтобы тебя не увидели в такой одежде.
Я успела забыть, что одета в мужское.
— Когда мы снова увидимся?
— Наверное, весной. А может, летом.
— Так нескоро?
— Мы на пороге зимы. На запад и на север наступают могавки. Идет война, наши племена разобщены. Дед собирается разыскать своих братьев, узнать, что можно сделать.
— У нас ничего не слышали о войне.
— Конечно. Индейцы убивают индейцев. Белым людям это не интересно.
Иногда Тобиас ходит в лес охотиться и берет с собой двух приятелей: Джосайю Кромптона, сына одного из первых поселенцев, и Неда Кардвелла, который работает на Джетро Вейна. Возможно, их мы и слышали в лесу, но те люди так шумели, что вряд ли что-то поймали, а Тобиас с друзьями никогда не возвращаются с пустыми руками.
Сегодня я их встретила у лесной опушки — они несли домой индюков и диких гусей. Рядом бежали, тяжело дыша, пятнистая гончая и два спаниеля в колтунах. Собаки были почти целиком перемазаны грязью, чистыми оставались только спины.
— Смотрю, вы удачно поохотились.
Мы вместе пошли домой, ускоряя шаг. Час был не поздний, но темнеет сейчас рано. Над крышами струился дым из труб, в тяжелом сером небе слегка золотились края закатных облаков. Раздался вечерний звон — это значило, что все должны разойтись по домам. Еще один закон, обязательный к исполнению. Оказаться на улице позже звона — преступление.
— Охота удалась, — кивнул Тобиас и показал свою добычу. — Индюк для Марты, гусь для Сары.
— Подарить женщине гуся — значит напроситься на ужин, — подмигнул ему Нед. Тобиас улыбнулся. Про них с Ребеккой уже всем все понятно.
— Вообще-то нам могло повезти и больше. К югу отсюда видели зайца! Раньше они здесь не попадались. Этот, правда, старый, видать: держался как-то странно, но скакал шустро.
— То есть вы его не поймали?
— Нет, — вздохнул Джосайя. — Удрал от старины Мерита. — Он показал на трусившего рядом пса. — Сбежал куда-то в лес.
Я наклонилась, собираясь почесать чистый островок шерсти на длинной испачканной морде.
— Осторожно, он чужих не признает, — предупредил Джосайя, но то, что случилось в следующий момент, удивило даже меня.
Встретившись со мной взглядом, пес наморщил лоб и заскулил. Затем сел, положил морду на лапы, прижал уши к голове, виляя задом и размахивая хвостом, и наконец перевернулся на спину и предъявил нам грязное брюхо со слипшейся шерстью.
— Ну ничего себе! — воскликнул Джосайя, почесывая затылок. — Впервые такое вижу.
— Кто ж не расстелится перед такой красоткой, — усмехнулся Нед, окинув меня плотоядным взглядом.
— Но-но, — Тобиас по-братски приобнял меня за плечи и увел прочь от друзей. — Пойдем, Мэри. А то Марта опять будет ворчать, и Сара небось уже беспокоится.
Волки вернулись. Прошлой ночью я слышала вой, и до этого тоже.
Дует северный ветер.
— Он принесет снег, — утверждает Джонас.
Они с Тобиасом и Джоном Риверсом отправились на луга, чтобы пригнать скотину. В доме Риверсов стоит детский гвалт, а я люблю писать в тишине, поэтому сижу сейчас у Марты, возле очага, а Марта что-то печет. Невозможно понять, который час: окна затянуты промасленной бумагой, и свет с улицы тусклый. Но, пожалуй, сейчас — слишком тусклый. Вроде день, а кажется, будто сумерки. Пойду погляжу, что там снаружи…
Открыв дверь, я увидела, что с неба падают хлопья — крупные и изящные, похожие на перья. Поначалу они падали редко — медленно и красиво. Я позвала Марту. Она поспешила ко мне, вытирая руки о фартук, не понимая, что меня так всполошило.
Мы вместе смотрели на кружение снежинок, которые падали все быстрее.
— Старушка перины перетряхивает, — улыбнулась Марта, но тут же с опаской огляделась. Языческие присказки здесь порицают, и если кто услышит, то беда.
… Вечер, снег уже валит стеной: из-за густой белой ряби на сером фоне даже в двух шагах ничего не видно. Мужчин все нет. Ребекка заглядывала узнать, не вернулись ли они. Марта то и дело выходит их высматривать, и каждый раз через порог задувает снежинки. Она ворчит, что не хватало только мужчинам заблудиться или увязнуть в снегу. Я напоминаю ей, что снега выпало еще слишком мало, но она, конечно, не успокоится, пока все не вернутся домой в целости.
… В конце концов Тобиас и Джонас появились на дороге. Шагая вразброд, заснеженные, они придерживали шляпы и щурились от летящих в лицо хлопьев. Коровы тоже были укутаны в белое, словно отрастили вторые шкуры. Ребекка спросила, где отец. Оказалось, он пытается собрать овец, чтобы привести в хлев всех месте, пока они не растерялись.
Мы стали заводить коров в хлев, а мужчины ушли помогать Джону.
Овцы — глупые создания. Если их не пасут собаки, они разбредаются, и тогда собрать их в стадо — нелегкая задача. Большинство все же удалось вернуть домой, но двоих наутро нашли наполовину сожранными. Снег вокруг был пропитан кровью.
Дом собраний не отапливается. Из ртов и ноздрей клубится пар и покрывает стены влагой, а морозный воздух наполняет туманом.
Сегодня преподобный Джонсон избрал темой для проповеди овец. Все говорил, говорил, а у нас руки и ноги дубели от холода, носы и щеки коченели.
— Все мы, подобно овцам, порой сбиваемся с пути…
Пожалуй, если выбирать из всех Божьих тварей, сравнение с овцой мне наиболее неприятно.
—
Он посмотрел на переднюю скамью, где сидели мужчины в черном, неподвижные, словно высеченные из угля.
— Подавайте пример стаду!
Он обвел взглядом задние ряды и детей: мальчиков, сидевших с отцами, и девочек, сидевших с матерями. Они, конечно, и так следуют этому наставлению. Упрямых и непослушных здесь наказывают.
—
Его пронизывающий взгляд застыл, казалось, он смотрел одновременно на каждого из нас.
—
В его глазах такая же ярость, как в оке, изображенном на кафедре.
Зима наступает со всех сторон. Сугробы уже доходят до самых крыш, и каждый день дается нам труднее, чем предыдущий. В мире остались только серый, черный и белый цвета. Большую часть времени мы проводим в доме, я выхожу лишь изредка, чтобы забежать к Марте.
Чем ближе к Рождеству, тем дни короче. Только Рождество здесь не отмечают[7]. Это обычный рабочий день, как все другие, если не выпадет на воскресенье.
Мы с Ребеккой почти неразлучны. Когда я иду к Марте, она тоже приходит, чтобы повидать Тобиаса. Они садятся в уголке и о чем-то разговаривают. Чем дальше от очага, тем в комнате холоднее, но они предпочитают мерзнуть, лишь бы оказаться поближе друг к другу. Марта обязана следить за приличиями, но она с пониманием относится к их желанию побыть наедине.
Ребекка часто ходит с Тобиасом проведать животных в хлеву рядом с их домом. Мы с Мартой складываем лоскутки ткани из ее запасов и шьем одеяло для их брачного ложа. Тобиас соорудил специальный каркас, а Марта попросила шерсти у всех, кто держит овец, и добавила ее к той, что собрала сама. Я помогла ей все это вымыть и разровнять, чтобы было чем набить одеяло. На все материала не хватит, но мы восполним недостающее кусками старых покрывал, ковриков, рубашек и чулок, которые уже не починить.
Изнанка прикреплена к каркасу прищепками, по ней разложена шерсть, а поверх лежит лицевое полотно. Марта размечает его перед вышивкой, рисуя узоры кусочком мела: розы — в честь тех, что растут в ее саду, желуди и дубовые листья — в честь леса, окружающего Бьюлу, поцелуи — символ подлинной любви, сердечки — символ свадьбы, улитки и спирали повсюду — символ бесконечности. Мы начинаем вышивать с середины и движемся к краям, где нарисована непрерывная лоза — символ долгой жизни.
Ребекке не разрешено помогать нам. Она смеется и говорит, что тоже вышьет мне одеяло, когда будет престарелой замужней дамой. Это она меня так дразнит. В последнее время Ребекка изменилась — перестала стесняться, все время улыбается и хохочет, щеки горят, глаза сияют, словно ее подменили.
Наступил январь, а с ним и лютые холода, которые приносят все новые напасти. В Англии я несколько раз обмораживала ноги и руки, но здесь морозы такие страшные, что тело начинает гнить. Помимо ревматизма и кашля появилась легочная хворь с кровохарканьем. Джонас столько времени проводил с больными, что заразился сам.
Болезнь отразилась и на воскресных собраниях: в это воскресенье на лавках много мест пустует. Даже Элаяс Корнуэлл не смог прийти, и преподобный Джонсон читает проповедь один. Его супруга тоже отсутствует, как и почти все дети.
После проповеди преподобный подозвал к себе Марту.
— Помоги моей жене.
— Она болеет? — забеспокоилась Марта. Миссис Джонсон вот-вот должна родить.
— Нет. Дети.
— Что с ними?
Преподобный растерянно посмотрел на нее, как человек, которого меньше всего волнуют подробности о здоровье его собственных детей.
— Вот ты и разберешься.
— Я спрашиваю о симптомах. У них жар? Они кашляют?
— Кашляют. Да так, что не заснуть. Я едва могу сосредоточиться. Нужно, чтобы ты это прекратила.
— Я сделаю, что смогу. Мэри… — Марта повернулась ко мне, собираясь попросить принести ее корзинку со снадобьями.
— Ты — Мэри? — преподобный уставился на меня пустыми дулами глаз.
— Да, сэр.
— Мэри, сирота, которую приютили Риверсы?
Я кивнула.
— Слышал о тебе.
— Надеюсь, хорошее, сэр.
— Не вполне, — он погладил бороду. — Говорят, ты ходишь в лес.
— Я собираю там травы и коренья для Джонаса и Марты.
— Еще говорят, что ты себе на уме. Скажи, Мэри: отвергаешь ли ты Сатану и все дела его?
— Да, сэр.
— Веруешь ли в Господа? Блюдешь ли заповеди?
— Да. Да, конечно!
К чему он клонит?
— Надеюсь, это правда. Ибо я — Его наместник в общине. Не забывай об этом. Здесь нет ничего — ничего! — о чем я бы не знал. — Он помолчал, затем спросил: — Ты бы назвала себя смиренной?
— Да, сэр, — ответила я, опустив глаза и стараясь выглядеть кротко.
— Следи за собой. И запомни:
Он резко развернулся и ушел.
Дом преподобного Джонсона — самый большой в поселении. В последний раз я видела такие в Сейлеме: он двухэтажный, с пристройками по бокам и с фронтоном. Миссис Джонсон попросила нас приходить каждый день, пока дети не поправятся.
Марта лечит их мать-и-мачехой и солодкой, сваренными в меду с каплей уксуса. Она растирает им грудь гусиным жиром, затем укутывает и заставляет дышать над паром из чайника, в котором заварены лесные травы: зимолюбка, бергамот и местная мята.
Дети пошли на поправку, но Марта беспокоится о миссис Джонсон: очень уж она худа, если не считать огромного живота. Марта опасается, что супруга преподобного так истощена, что не вынесет родов.
Зима все суровее. Мы еле выживаем в жестоких холодах, а теперь еще запасы еды иссякают. Свежих продуктов достать негде, и Джонас боится, что в общине начнется цинга, как было на корабле. У него почти закончился лимонный сок, и он никому не сможет помочь.
Мужчины по возможности выбираются на охоту, но дичь покинула эти леса, а если и удается подстрелить животное, то обычно очень тощее, кожа да кости. Однако мы пока держимся и помогаем друг другу всем, чем можем.
Сегодня миссис Джонсон послала за мной. Марта хотела пойти сама, но миссис Джонсон сказала, что нужна именно я, Марта ей не поможет. Наверное, хочет просить о чем-то.
Миссис Джонсон пригласила меня в дом. Глаза на ее исхудавшем лице кажутся огромными, а когда она улыбается, кожа натягивается и подчеркивает костлявые скулы. Я принесла ей какое-то снадобье от Марты, но, похоже, от него не будет проку. Ребенок будто пожирает ее изнутри, оставляя от матери один скелет.
Она добрая женщина и понимает, что нам живется голодно. Ее дети поправились, и она хочет нас с Мартой отблагодарить. Поэтому она дала мне еды: кукурузу, фасоль, горох, овсянку, хлеб, который сама испекла, и даже яблоки — неслыханная роскошь в такое время года; их кожица сморщилась, но все равно нет лакомства слаще. Все это мы разделим с Риверсами, Джонасом и Тобиасом.
— А теперь поговорим о деле. — Она взяла меня за руку. Кожа на ее холодных пальцах была полупрозрачной. — Племянник преподобного Джонсона, Элаяс, работает над своей «Книгой чудес», но от холода у него ломит суставы, и писать стало трудно. Я вела записи под его диктовку, но теперь обессилела. Он сказал, что ты владеешь грамотой и можешь меня заменить. Согласишься? Если да, будешь обедать с нами, а я каждый раз буду заворачивать тебе гостинцы.
Разве я могла отказаться? Она дала мне с собой столько еды, что нам хватит на неделю.
Когда я прихожу к Джонсонам, самого пастыря обычно не видно, и я этому рада. Мне не понравился его допрос. Он никогда не обедает с семьей и живет на своей половине дома, подальше от галдящих детей. Когда мы все-таки сталкиваемся, он молча проходит мимо, будто я пустое место.
Элаяс Корнуэлл проводит все время у себя в кабинете над витой лестницей. Там тесно и темно, а стены обиты досками. Но в камине горит огонь, а на заваленном бумагами столе стоят толстые свечи. Здесь преподобный трудится над своей книгой, которую он решил озаглавить «Книга провиденциальных чудес и удивительных явлений, которым было или же будет суждено случиться, в изложении Элаяса Корнуэлла».
Мне кажется, что название невозможно длинное, но кто я такая, чтобы высказывать мнение?
Весной, как стает снег и появятся дороги, преподобный собирается съездить в Бостон и отдать книгу издателю, но до той поры предстоит немало работы. Сейчас у него кипа разрозненных историй: некоторые — из его жизни, некоторые — про чудеса и перипетии нашего мореплавания, а некоторые — о пути в Бьюлу. Есть и вдохновенный рассказ об основании поселения, записанный со слов преподобного Джонсона и его паствы. Остальное — бессистемные описания каких-то знамений и снов. Что-то о загадочных огнях, рассекающих небеса кометах, домах с привидениями, о каком-то невидимом барабанщике, о том, как женщины рожали чудищ от зверей, о книгах заклинаний, которые не горят в огне. Не знаю, откуда он это все берет, но суеверий и слухов у него больше, чем у любой деревенской бабки.
Я записываю, а преподобный страстно диктует, меряя шагами кабинет и хрустя длинными пальцами, чтобы размять больные суставы. Он сочиняет на ходу, и его бледные глаза горят одержимостью, от которой продирает такой же мороз по коже, как от холода за окном.
— Зима все набирает силу. В бостонской гавани овцы замерзают насмерть. Волки наглеют день ото дня. Дети маются болезнями. Скотина мрет.
— Но ведь такое происходит каждую зиму?
— В этом году хуже, чем раньше, а в следующем будет еще хуже и так далее, пока снег не будет идти круглый год. Сейчас тысяча шестьсот шестидесятый, и нас настигли Последние Времена. До тысяча шестьсот шестьдесят шестого, Года Зверя, осталось недолго. Дьявол уже повсюду. Мы должны быть бдительными, чтобы не поддаться искушению. Только чистые душой, устоявшие против сатанинских соблазнов, будут достойны встретить возвращение Мессии.
Иногда он подходит ко мне, чтобы разглядеть, что я записываю. Его зловонное дыхание касается моей щеки и шеи, и я всякий раз борюсь с отвращением.
Он искренне верит во Второе пришествие и в то, что Царство Христово выстроится вокруг Бьюлы. Единственное, что его тревожит, — это что пришествие может случиться раньше, чем он успеет издать свою книгу. Мне кажется, он совсем сошел с ума.
К поселку подкрался голод, и волки действительно наглеют, на этот счет Элиас Корнуэлл не ошибается. Ночью выпал свежий снег, а утром Тобиас показал мне следы на главной улице. Отпечатки передних лап — широкие, задних — узкие.
— Собачьи?
— Нет.
Стоявший рядом Нед брезгливо сплюнул, и плевок замерз на лету. Следы вели к дому собраний. Зверь явно задержался под рядом прибитых голов, а затем пошел дальше. У входа снег был окрашен желтым.
— Выразил свое отношение к нам, — усмехнулся Нед, обнажив тусклые зубы, измазанные кровью из воспаленных десен.
Старшие дочери миссис Джонсон заболели, так что я часто провожу время у нее, помогая с младшими детьми. Но я не чувствую себя служанкой. Миссис Джонсон вот-вот рожать, и она попросту не может обойтись без меня. Кроме того, она к нам по-прежнему очень добра. Если бы не она, мы бы ели посевное зерно или голодали. Когда моя работа закончена и дети затихают, миссис Джонсон поит меня на кухне теплым элем со специями, угощает куском пирога и расспрашивает о моей жизни. Я рассказала ей, что могла, но она чувствует, что я недоговариваю.
Неловкое молчание повисало за столом каждый вечер, пока однажды она не спросила прямо:
— Ты говоришь о себе не всю правду, не так ли, Мэри?
Я не могу ей врать. Она такая добрая, такая заботливая, солгать ей было бы грехом.
— Лучше не спрашивайте.
Как об этом говорить? Да еще здесь.
Я вспоминаю слова преподобного: «Ибо я — Его наместник в общине».
«Ворожеи не оставляй в живых», — гремел он со своей кафедры.
— Кажется, я знаю твою тайну. Я тоже не всегда была такой, как сейчас. — Она глянула на меня, и к ее выцветшим глазам, казалось, вернулся цвет, синий, с фиолетовой искоркой. — В твоем возрасте со мною не было сладу. Как и ты, я росла с бабушкой. Отца не знала — он был солдатом. Мать поехала его искать, и больше никто ее не видел. Когда я повзрослела, страна была разорена войной. Вокруг творились беззакония, мы были растеряны и разобщены, и в город пришли злые люди, которые хотели на этом нажиться. Они якобы радели о борьбе с колдовством, а на самом деле лишь о награде. Затребовали двадцать шиллингов, чтобы истребить всех ведьм в городе, и объявили охоту, а я попала под подозрение. Бабушка к тому времени умерла, и слава Богу, что она этого не застала…
Она говорила, а меня охватили воспоминания, и кровь моя то закипала от ненависти, то стыла от страха.
— …Меня выслеживали, как дикого зверя, а когда поймали, то бросили в пруд, чтобы проверить, всплыву или нет. Но я была связана по рукам и ногам и не могла удержаться на воде, а если бы удержалась, меня бы вздернули как ведьму. И я утонула. Лежала на дне и смотрела на них снизу, сквозь мутную воду. До сих пор вижу их лица: они стоят полукругом и ждут, что будет. Но внезапно раздался всплеск — кто-то нырнул за мной. Меня обхватили сильные руки, и вскоре я очутилась на берегу. Это был молодой проповедник, который ехал в свой первый приход. Он пришел на шум и крики, а когда увидел, что произошло, то бросился спасать меня во имя Господа. Он объявил охотников на ведьм шарлатанами, которые ищут наживы, а не спасения душ. И он изгнал всех моих демонов прямо там, они вышли вместе с водой, которой я наглоталась. — Миссис Джонсон улыбнулась, но потом улыбка стала горькой, словно жизнь так и не сдержала обещания счастья, данного в тот день. — Он крестил меня в том же пруду, а заодно и еще нескольких человек. И когда он ушел из города, я последовала за ним.
— Стало быть, он спас вам жизнь?
— Да. Я поклялась, что стану ему хорошей женой, и сдержала клятву. Молилась, была покорной и благочестивой, родила ему детей. — Внезапно она схватила меня за руки. — Я изменилась, слышишь? И ты можешь измениться!
— А если не смогу? — прошептала я.
Она отвернулась и отпустила мои руки.
— Тогда пусть Господь тебя помилует.
— Я постараюсь измениться, миссис Джонсон. Очень постараюсь.
Я ответила то, что она хотела слышать, поскольку она была ко мне добра и мне хотелось ее порадовать. Я не могла сказать, что думаю на самом деле: если бы мне пришлось выбирать между такой жизнью, какой жила она, и смертью, я бы выбрала смерть.
Сегодня я видела волчицу.
Я искала орехи на опушке: разгребала снег, осматривала кусты. Пусть они и испортились и стали безвкусными, но их можно перемолоть с желудями и сделать муку. И вдруг — мурашки по спине. Я удивленно огляделась в поисках Сойки, но увидела волчицу, буквально в нескольких шагах от меня. Она была чуть крупнее собаки, шерсть — серая с подпалинами, ближе к загривку гуще и жестче, а оттуда к спине шла черная полоса. Крупные лапы, широкие плечи и грудь. Брюхо было впалым, а бока худыми и ходили ходуном при вдохе и выдохе. Сзади тело сужалось. Между длинными белыми клыками свисал язык, а из пасти шел пар. Глаза у нее были золотистыми.
Я не испугалась, но мысленно попросила ее уйти — на окраине леса расставлены капканы.
Еще несколько секунд мы стояли неподвижно и смотрели друг на друга, замерев, а затем она развернулась и побрела прочь, словно услышав мою просьбу. Вскоре серый силуэт затерялся в темноте среди деревьев.
На второй неделе февраля миссис Джонсон не стало. Она умерла при родах.
— И зачем ей было снова беременеть? Это ее погубит! — причитала Марта, выходя из комнаты, где мучилась роженица. Спохватившись, она обернулась: вдруг кто-нибудь слышит? Решат еще, что это сглаз. Повитухе надо быть осторожной.
Мы вместе принимали роды. Миссис Джонсон рожала много раз, но сейчас разрешалась от бремени изнуряюще долго — закончился один день, начался следующий. У нее был узкий таз, а силы, нужные для потуг, истощились. Младенец был крупный; когда он показался на свет, вокруг его шеи была обмотана пуповина. Мне буквально пришлось тащить его наружу. Когда я перерезала пуповину и передала ребенка Марте, она на него лишь раз взглянула и тут же накрыла простыней.
Затем она посмотрела на неподвижную миссис Джонсон и побледнела.
— Боюсь, их похоронят вместе.
Марта испробовала все, но миссис Джонсон медленно угасала. Лишь один раз пришла в себя и спросила про ребенка. Марта покачала головой. Тогда она отвернулась к стене, опустила тяжелые покрасневшие веки и больше их не открывала.
Марта позвала преподобного Джонсона. Он верил, что женщина после родов нечиста, и сомневался, входить ли в комнату, пропахшую кровью и потом.
— Если хотите попрощаться с ней, вам лучше войти, — сказала Марта. — И детей приведите.
Казалось, миссис Джонсон уже отправилась в свое последнее и самое тяжелое путешествие, но голоса и плач детей ненадолго привели ее в чувства. Ее веки чуть вздрогнули, и она пошарила рукой по покрывалу. Преподобный начал звучным голосом читать молитву.
Мы с Мартой вышли, чтобы не мешать.
На улице валил снег. Мы пробирались через заносы.
— Еще одной доброй женщиной стало меньше, — вздохнула Марта. Она выглядела подавленной, а от усталости казалась по-настоящему старой. — Нелегкая это работа. Новая жизнь и смерть слишком часто идут рука об руку. Будем надеяться, что нас не обвинят в гибели миссис Джонсон и мальчика.
Она замолчала, однако я понимала, о чем она думает. Быть повитухой, лечить людей — опасно: пока все идет хорошо, тебе благодарны, но случись что плохое, а это бывает нередко, — и люди вспоминают поговорку: «Кто лечит, тот и калечит». Раз умеешь спасти жизнь — значит, умеешь и отнять ее.
Мы шли мимо дома собраний. Жители поймали очередного волка: с отрубленной головы капала кровь, на морде застыл непокорный оскал, а глаза, помутневшие от смерти, еще светились желтым.
Надеюсь, это не та волчица, которую я видела на опушке.
Земля стала твердой, как металл. На дворе март, но зима никак не ослабит хватку. Миссис Джонсон и младенца не могут похоронить уже две недели, потому что невозможно выкопать могилу.
Они лежат в сарае, завернутые в один саван, и тела не разлагаются благодаря холоду. Приходится ждать, когда земля оттает и поддастся лопатам.
Сегодня наконец были похороны. Службу провел преподобный Корнуэлл, а преподобный Джонсон стоял, опустив голову, в окружении ревущих детей.
—
Промозглый ветер разносил слова над укутанным снегом холмом. Миссис Джонсон с мальчиком опустили в яму. Преподобный Джонсон вытирал нос и усиленно моргал, но скорбь была тому причиной или ветер — неизвестно.
В это воскресенье преподобный Джонсон цитировал апостола Павла:
—
Все знают, о чем он. Преподобный ищет новую жену, хотя на могиле прежней не успела вырасти трава. Он хочет, чтобы кто-то ухаживал за выводком его детей и грел ему постель, и он этого не скрывает.
Желающих хоть отбавляй. Девушки и их матери выскребают остатки припасов из кладовых и пекут ему хлеб и пироги. Каждый вечер его приглашают в очередной дом на ужин.
Среди прочих на него имеет виды Дебора Вейн. Она больше не ерзает и не зевает на проповедях. Блюстителям не приходится, как раньше, трясти ее за плечо, чтобы разбудить. Теперь она сидит, вытянувшись в струнку, и жадно ловит каждое слово, несущееся с кафедры, не спуская с преподобного Джонсона глаз, и отводит взгляд, только чтобы сделать пометки в блокноте, который держит на коленях. Впрочем, когда проповедует Корнуэлл, она, как и прежде, хихикает и перешептывается с сестрицей.
Поодаль сидит Нед Кардвелл и, покраснев до ушей, изучает свои сапоги. Сейчас он простой наемный работник, но у него большие планы на будущее, и он неровно дышит к Деборе. В том же ряду сидит мрачный Джосайя Кромптон, который, по словам Тобиаса, к ней также неравнодушен. Но Дебору интересует только преподобный Джонсон.
Зато Дебора нисколько не интересует преподобного Джонсона. Мне бы злорадствовать, но неприятно видеть ее унижение. Лучше бы преподобный женился на ней, да поскорее. Это было бы гораздо, гораздо лучше для всех.
Но преподобному приглянулась Ребекка. Он знает, что она помолвлена с Тобиасом, но все равно пришел к мистеру Риверсу просить ее руки.
Сегодня Ребекка плакала. Я бы на ее месте тоже рыдала — самыми горючими слезами.
— Что сказала мама?
— Она на моей стороне.
— А отец принял решение?
— Еще нет.
— Тогда иди к нему, уговори. Он же не хочет испортить тебе жизнь.
Я потянула ее за локоть, но она отдернула руку.
— Ну будет тебе, Ребекка. Все не так плохо.
— Все хуже, чем ты думаешь.
— Хуже?
Я не понимала: что может быть хуже, чем стать женой преподобного Джонсона против воли?
Она раздраженно посмотрела на меня. Ее обычно бледное личико раскраснелось и опухло от слез.
— Ты сама не догадываешься? Надо непременно сказать вслух? Я жду ребенка!
Я опустилась на скамью рядом с ней.
— Ты беременна?..
— Да! И прекрати говорить так громко! — прошипела она.
— Как же так вышло?
— А как ты думаешь? — она скрутила в руках носовой платок. — Мы с Тобиасом должны были пожениться весной. А теперь… — ее губы опять задрожали.
— Поговори с Мартой. Она знает, как это исправить…
Она схватила мою руку и больно вцепилась в нее ногтями:
— Не вздумай ей ничего говорить! Это смертный грех, и потом, это же ребенок Тобиаса!
— А он знает?
— Еще нет.
— Так скажи ему прямо сейчас! Пусть немедленно идет к твоему отцу и просит благословения.
— А если отец не согласится?
— Признаешься, что ждешь ребенка.
— Я не могу!
— Выбора нет! Он разрешит вам пожениться, иначе будет слишком большой позор. Если люди узнают, мистер Риверс этого не переживет.
— Я сама не переживу! — Она покраснела еще сильнее. — Не хочу, чтобы отец узнал.
— Тогда иди к матери, скажи ей. Но поторопись, пока отец не решил в пользу преподобного.
Снег почти сошел, началась пахота. Джон Риверс работает с утра до ночи: набрасывается на землю, как на врага, и гонит воловью упряжку с таким рвением, словно собирается вспахать весь поселок. Выходит в поле на рассвете, возвращается с закатом и ни с кем не разговаривает. Черные брови нахмурены, зубы стиснуты.
Марта быстро смекнула, в чем дело, когда Сара осторожно поинтересовалась, не приходила ли Ребекка за советом. Она предложила помощь, но Сара тоже отказалась.
Теперь они вечерами сидят у огня и разговаривают вполголоса. Меня не приглашают. Я ухожу к Ребекке, которая теперь почти не выходит из комнаты, все только плачет и вздыхает в ожидании решения отца.
Тобиас как в воду опущенный, старается никому не попадаться на глаза, а когда все-таки появляется, Джонас и Марта смотрят на него с упреком. Большую часть времени он проводит в хлеву, с животными, или в лесу.
Все ждали, что скажет мистер Риверс. И он наконец принял решение — отчасти поддавшись уговорам Сары. Сказал, что любит дочь и всегда хорошо относился к Тобиасу, во всяком случае, до недавнего времени. Молодым разрешили пожениться.
К воскресенью на дверях дома собраний будет висеть объявление о свадьбе, а к концу месяца ее сыграют.
Преподобный Джонсон поймал меня после воскресной проповеди, когда я читала объявление.
— Хочу с тобой поговорить, — сказал он.
— Со мной, сэр? О чем?
Он не ответил. Возможно, мой вопрос показался ему дерзким. Он впился в меня своими черными глазами и схватил за подбородок, чтобы я не отводила взгляд.
— За красивой внешностью нередко скрывается дьявол, не так ли, Мэри?
Меня тут же бросило в дрожь. Я хотела помотать головой, но он по-прежнему держал меня за подбородок.
Похоже, он и не ждал ответа.
— Я теперь не понаслышке знаю: ты вмешиваешься в дела, которые тебя не касаются. — Он наконец отпустил меня.
— Во что я вмешиваюсь? Не понимаю.
— А я думаю, понимаешь.
Он замолчал, сложил руки за спиной и многозначительно посмотрел на объявление о свадьбе.
«Мистер Тобиас Морси берет в жены мисс Ребекку Риверс…»
Я поспешно отвела взгляд.
— Если я вас чем-то обидела, сэр…
— Ты не обманешь меня своей фальшивой учтивостью! — Он говорил тихо, но в голосе рокотала угроза, подобная грому перед бурей. — В тебе есть что-то такое… я тебе не доверяю. Элаяс считает тебя безобидной, но меня одурачить непросто. Он руководствуется не разумом, а кое-чем другим. Может, ты его околдовала?
— Что вы, сэр, я…
— Стоило тебе появиться в моем доме, — перебил он, — как у меня умерли жена и сын. Может, и это твое колдовство?
— Да нет же, сэр…
У меня пересохло во рту. Кровь отхлынула от лица, дыхание перехватило. Казалось, я вот-вот потеряю сознание. Он говорил с такой убежденностью, что я окончательно растерялась.
— Я надеялся жениться снова, и вот — мои планы расстроены! Когда неудачи идут таким чередом, причина очевидна.
— Какова же причина, сэр?
— Ворожба! — Он наклонился и прошептал это так тихо, что я даже подумала, что ослышалась. Он сверлил меня взглядом. Неизвестно, что бы случилось дальше, если бы один из старейшин не подошел к нему в этот момент с вопросом.
— Ступай, Мэри, — сказал преподобный. — Но учти: если я услышу о тебе еще хоть что-нибудь неподобающее, твои дни здесь сочтены.
Я пошла прочь, а в голове звенели его слова. Преподобный — человек проницательный и верно угадал, что это я встала между ним и Ребеккой, но вера в порчу и колдовство заставляет его искать всему объяснения, далекие от здравого смысла.
Наш разговор длился не дольше минуты. Иногда мне хочется верить, что он мне померещился, но увы. Как вспоминаю — не могу заснуть и дрожу от страха.
Марте ничего не скажу. Она бы сделалась сама не своя от беспокойства. Постараюсь как можно меньше попадаться на глаза преподобному и больше ничем, ничем не привлекать к себе внимания.
Зима, к счастью, закончилась. Сильный дождь растопил остатки снега. Солнце греет землю, и повсюду журчат ручьи. Мудрый ритм природы царит даже в Новом Свете с его дикими зверями и необъятными лесами, страшной жарой и невыносимым холодом.
Каждый день над нами пролетают огромные косяки гусей и уток. Они возвращаются с юга. Я думаю про Сойку и Белого Орла и волнуюсь, вспоминая, что Сойка говорил о войне. Вот бы узнать, где они, вернутся ли сюда и увидимся ли мы еще когда-нибудь.
Некоторые травы, которые индейцы показали Джонасу, дали ростки, и он возлагает большие надежды на семена, которые я для него собрала. Я гляжу на ровные геометрические грядки аптекарского огорода и вспоминаю дом. Шалфей и чабрец так по-родному пахнут, что я снова всей душой скучаю по бабушке.
О зайчихе я почти забыла — целую зиму она не появлялась. Но вчера я ее увидела.
Я шла по нижнему пастбищу, что недалеко от опушки леса. Вечерело, пора было доить коров, и я повела их домой. И вдруг зайчиха выскочила передо мной неизвестно откуда. Обычные зайцы боятся людей, а эта и не думала бежать. Она смотрела на меня круглыми карими глазами, и взгляд был человечий. Широкий носик зашевелился, раздвоенная губа приподнялась.
Конечно, я ее узнала, но зачем она пришла? Предостеречь? Просить отмщения? На миг мне показалось, что она вот-вот заговорит, но где-то залаяла собака, и зайчиха, петляя, умчалась в заросли.
Я снова живу с Мартой, а Тобиас переехал в комнату, где раньше жили мы с Ребеккой. Они поженились. У него есть свой надел земли, и он со временем построит там дом, но пока молодые будут жить с Риверсами. Мы с Мартой помогали Саре готовить комнату для молодоженов. Наше одеяло отлично смотрится на новом брачном ложе.
Более того, гости на свадьбе так восхищались вышивкой, что некоторые захотели такое же одеяло. Марта считает, что на этом можно заработать, особенно если я буду ей помогать, но у нее почти не осталось ткани, а новую взять неоткуда. Если только из Сейлема.
Бьюла и так находится далеко от других поселений, да еще и дороги по весне развезло, но Тобиас собирается при первой же возможности съездить в Сейлем с телегой товаров. Он всю зиму мастерил столы, стулья и бочки. Их можно будет обменять на ткань, гвозди, семена, замки, петли и прочие вещи, которые нам нужны и которых не сделать самим. Он привезет их и будет здесь продавать. Тобиас всегда много работал, а теперь и вовсе трудится не покладая рук. У него множество идей, как заработать денег. Он хочет обеспечить Ребекке с младенцем достойную жизнь.
Не всем нравится, что Ребекка и Тобиас поженились. В это воскресенье преподобный Джонсон ворчал на них с кафедры, а его проповедь была пропитана ядом. Дебора Вейн, ее сестра Ханна и подружки Лея Гарнер и Элизабет Деннинг тоже злятся. Они косо смотрят на нас в доме собраний и о чем-то перешептываются каждый раз, как видят меня с Ребеккой. Прежде я думала, что они вздорные, но безобидные, как комары, но недавно мы столкнулись с ними на лесной опушке. У них были корзины с цветами. Лесная земля сейчас покрыта ими как ковром. Из корзин выглядывали лобелии, нежные розы, орхидеи и лилии, но под ними я разглядела и другое: фиолетовые головки аконита, что-то похожее на болиголов, пахучие сорняки с мясистыми листьями и аронник, который вовсе не похож на цветок.
— Куда ты все время отлучаешься из Бьюлы? В лесу гуляешь? — спросила Дебора с невинным видом, а остальные захихикали. Я поправила садовый совок в своей корзине.
— Сейчас иду встречаться с Джонасом. Собираем растения, чтобы пересадить их у дома.
Хихиканье превратилось в издевательский смех.
— Брось, ты вовсе не за этим ходишь в лес, — сказала Лея.
— И не с мистером Морси там встречаешься, — добавила Элизабет.
— Неужели? А чем же я там занимаюсь?
— Мы все про тебя знаем, — сказала Дебора и хитро посмотрела на подружек.
— Мы все про тебя знаем, — повторили те хором.
— Вот как? И что же вы знаете?
— Знаем, что ты вытворяешь, — ответила Дебора и, наклонившись ко мне с нарочито заговорщическим видом, прошептала: — Мы все-все про тебя знаем!
— Так что же именно?
— Ты говоришь со зверями! Силою мысли заставляешь деревья гнуться! Заклинаешь духов, знаешься с краснокожими, и еще танцуешь голая! — Последние слова она процедила сквозь зубы и рассмеялась: — Вот видите? Она покраснела!
Я действительно почувствовала, что вся горю. Подружки прыснули со смеху, наслаждаясь моим смущением.
— Как тут не покраснеть! — воскликнула я. — Такие бесстыжие слова!
— Ты покраснела, потому что виновна. Нам твой промысел известен. — Дебора ткнула в меня пальцем. — Ты наводишь на людей морок. Но не волнуйся, — она переглянулась с подругами, — мы никому не скажем. Если пообещаешь кое в чем нам помочь.
— О чем ты? — я пыталась держаться спокойно, но вся взмокла.
— Не прикидывайся дурочкой. Нас не проведешь. Сегодня канун Майского праздника, а насколько я знаю, ведьмы очень его почитают[8]! — она многозначительно улыбнулась. — Нынче ночью можно увидеть будущее.
— Да, и узнать, кто твой суженый! — подхватила Ханна. — А еще можно приворожить кого-нибудь! — Она даже взвизгнула от возбуждения, и ее лицо еще больше вытянулось. — Вот для этого ты нам и нужна.
— Я ничего такого не умею.
— Умеешь-умеешь, — улыбнулась Дебора. — Ты наколдовала счастье Ребекке, значит, наколдуешь и нам.
— Я наколдовала счастье Ребекке?!
— Ты приворожила к ней Тобиаса!
— У них, конечно, волшебная любовь, — усмехнулась я, пытаясь свести все к шутке, — но я тут ни при чем.
— Брось, всем ясно, что без приворота не обошлось. Иначе зачем Тобиасу Ребекка? Она же страшненькая. Хуже того, ты приворожила к ней еще и преподобного Джонсона, чтобы он мне не достался! — Дебора прищурилась. — Может, ты сама за него хочешь?
— Я? За преподобного Джонсона? — На этот раз мой смех был искренним. — Ну ты и выдумщица.
— Значит, за Элаяса Корнуэлла! — выпалила Лея. — Слепому видно, что он к тебе неравнодушен, вечно тебя расхваливает!
— Даже если так, я ничего для этого не делала.
— Нет, делала! — прошипела Дебора.
— Вы все с ума сошли!
Простоватая, рослая Лея давно мечтала понравиться Корнуэллу. И, наверное, она могла бы стать ему хорошей женой. Девушки между тем составили целый план. Дебора хотела приворожить преподобного Джонсона, Элизабет — Джосайю Кромптона, Лея — Корнуэлла, а я должна была обеспечить, чтобы все пошло как надо.
— А ты за кого собралась? — Я взяла за подбородок маленькую Ханну. — Или ты еще мала думать о женихах?
Я улыбнулась, еще все надеясь обернуть разговор в шутку. Девчонке на вид — не больше десяти. Она улыбнулась мне в ответ, обнажив остренькие зубки.
— Нет, я уже большая. И я хочу за Тобиаша, — заявила она. — Ты наведешь порчу на Ребекку, и он мой. Шделаешь куклу и потыкаешь в нее булавками.
— Ребекка — моя подруга! — Я сжала ее подбородок. — Если ты хоть как навредишь ей или ее малышу…
— Пусти! — крикнула она, вырываясь. — Дебора, она в меня вцепилась!..
— Еще не так вцеплюсь, если что узнаю! — Я окинула взглядом остальных. — От меня вы помощи не дождетесь. И по-хорошему советую: оставьте вашу затею.
Я развернулась и пошла домой, уговаривая себя, что девицами движут обычные зависть и вредность. Они отправились своим путем с корзинами, полными цветов для гирлянд на Майский праздник, хотя такие обряды здесь запрещены. На дне корзин лежал сбор для колдовского зелья. От одной мысли об этом кровь моя холодеет, а на сердце опускается тяжелый камень.
— В нашем лесу обнаружены следы ворожбы, дьявольского промысла!
Голос преподобного Джонсона гремит с кафедры. Разговаривать во время проповеди запрещено, но в зале разносится тревожный шепот, похожий на шелест листьев. Я рассматриваю прихожан. Дебора заметно побледнела, как и ее сестра. Лея и Элизабет старательно изучают носки своих туфель. Слухи всю неделю будоражили поселение. На лесной поляне нашли кострище, пепел, капли воска и остатки подозрительного зелья: зловонные травы, отваренные до белизны лягушки.
— Происки Сатаны настигли нас здесь, в Бьюле! Это неслыханное святотатство! Будьте бдительны как никогда. Слуги лукавого всюду, рыщут, резвятся и бормочут богомерзкие заклятья, исполняя нечистые обряды в богохульной близи от Дома Господа!
Преподобный имеет в виду индейцев. Он продолжает развивать тему, остерегая нас, что «они» повсюду и в нашем лесу их как блох на бродячей собаке. А то, что мы их обычно не видим, делает их опасными вдвойне. Они в сговоре с Сатаной и хотят выселить нас с нашей законной земли, а посему отныне назначается патруль, чтобы прочесывать лес с мушкетами.
Я вижу, как девушки с облегчением откидываются на лавках, прикрыв глаза и беззвучно радуясь своей удаче. Ханна даже издает смешок, переглядывается с сестрой и начинает играть с куклой, которую держит на коленях.
Я все время надеюсь, что Сойка вот-вот вернется: вслушиваюсь в лесные звуки, вдруг его голос прозвучит среди пустой птичьей болтовни. И сегодня вечером мне показалось, что я слышала его — размеренный, настойчивый зов где-то недалеко от дома.
Марта строго-настрого запретила мне гулять, так что я с трудом дождалась, когда она уйдет к Саре Риверс, и только тогда бросилась в лес. Мне надо предупредить Сойку об опасности. Патруль не дремлет. Если его или Белого Орла поймают, их застрелят.
Он стоял на опушке, недалеко от нашего дома. Я страшно обрадовалась встрече, а он принес мне подарок: пару вышитых бусинами мокасин, какие сам носит в лесу. Но едва я успела его поблагодарить и рассказать об угрозе, как услышала голос Марты. Я спрятала мокасины в шаль и надеялась вернуться незаметно, но Марта увидела, откуда я иду. Она ужасно разволновалась, и ее лицо, обычно румяное, побелело. Джонас ушел помогать Тобиасу на стройке, так что мы были дома одни.
— Зачем тебя понесло в лес?
— Просто прогуливалась.
— Я же тебе запретила! Забыла, какие ходят слухи? Особенно теперь…
— Да, и я тебя слушалась! Но сегодня у меня было важное дело.
— Это же не ты вызываешь духов?..
Марта задала вопрос так тихо, словно стены могли услышать и предать нас. Она тоже понимала, что улики в лесу оставили отнюдь не индейцы.
— Марта! Ты же знаешь, я бы не стала заниматься такими глупостями!
— Думала, что знаю. Но посмотри, разве это — не глупость?
В руках у нее был мой дневник.
— Где ты его нашла?!
— В твоем сундуке.
Я схватила его и потянула на себя, но она держала крепко. Первая страница порвалась.
В моей руке осталась строчка:
«Я — Мэри. Я…»
— …ведьма! — прошипела Марта побелевшими губами. — Ты с ума сошла — писать такое!
— Я не скрывала от тебя, что веду дневник!
— Но я понятия не имела, что в нем, потому что никогда не совала свой нос в чужие дела! У меня нет такой привычки. Думала, ты пишешь, как остальные девчонки, — о повседневных вещах, о мальчишках и о мечтах. Надо было мне раньше догадаться. — Она смяла страницу в руке. — Ты, конечно, не такая, как остальные.
Она замахнулась, чтобы бросить бумаги в огонь, но я ее опередила и встала перед очагом.
— Марта, нет. Не делай этого.
— Тогда сделай это сама.
— Хорошо. Я обещаю.
— Медлить нельзя. Еще чуть-чуть — и перестанут подозревать индейцев. Начнутся обыски, придут искать улики: кукол, заклинания, записи. И если я нашла твой дневник, значит, они тем более смогут! Если его найдут, тебя ничто не спасет. — Она бросила бумаги на стол. — Уничтожь его, пока он не уничтожил тебя!
С этими словами она ушла. Я отправилась в свою комнатку в задней части дома и вытащила из-под кровати сундук. Сверху лежало новое одеяло, которое мы с Мартой начали вышивать. Под ним — мешочек, в котором небольшой запас денег, бабушкин оберег, кольцо моей матери и половинка шиллинга, подаренная Джеком. Я в несколько раз сложила оторванный кусок страницы и положила к остальному. Затем спрятала мокасины на самое дно сундука и вернулась в гостиную, чтобы сделать то, что обещала Марте.
Я долго собиралась с духом: сидела в кресле и смотрела, как огонь превращает дрова в золу.
Шум наверху привел меня в чувство. Я вскочила, испугавшись, что Марта решила спуститься и вот-вот обнаружит, что я так и не сдержала слова. Но шум тут же затих: ни шагов на лестнице, ни других звуков. Должно быть, она ворочалась в постели. Я вздохнула с облегчением, но продолжала смотреть наверх.
Я поняла, как мне поступить.
В ту же ночь я принялась за дело. Плотно сворачивала каждую страницу в узенькую трубочку и аккуратно прятала в набивку между изнанкой и лицевым полотном одеяла. Пусть теперь ищут сколько хотят.
Скоро солнцестояние, и на улице светло допоздна. Закончив дневные дела, Джонас и Тобиас заворачивают с собой ужин и, пользуясь светлыми вечерами, продолжают строить новый дом. Иногда им помогает мистер Риверс. Сара и Ребекка сидят у нас с Мартой и помогают вышивать одеяло. Оно будет плотное, из отличной полушерстяной ткани, которую Тобиас привез из Сейлема. Ткань глубокого синего цвета, оттенка полночного неба, и я намечаю орнамент: цветы — в честь бабушкиного сада, паруса — в память об «Аннабелле», сосны и дубовые листья — в честь нашего леса, перья — в честь тех, кто в нем живет, и маленькие домики — в память о нас.
Марта ворчит: это не традиционные узоры. Но это мое одеяло, и мне все равно, что она думает. Пусть добавит свои привычные завитушки по углам и окаймит все лозой. Я хочу, чтобы остальные рисунки были моими, и делаю их крупными, чтобы из некоторых получились карманы. А когда все уходят, я, как Пенелопа, аккуратно распускаю сделанные днем швы и прячу внутрь свои страницы.
Сегодня был праздник середины лета. День выдался невероятно душный, а солнце пряталось за облаками, затянувшими небо. От этого покрова неуютно, словно сидишь под горячим и мокрым матрасом. Сумерки обрушились хором сверчков и лягушек, а когда хор замолчал, наступила ночь, такая черная, будто на дворе зима.
Стало слишком темно, чтобы заниматься вышивкой, да к тому же одеяло было влажным на ощупь. Марта предложила переместиться в дом и зажечь свечи. Ей казалось, что надвигается буря, и, словно в подтверждение, на горизонте в южной части неба появились всполохи. Они были еще далеко, но мы поторопились убрать рукоделие.
Ребекка на пятом месяце беременности. Тобиаса вечером не было — он расчищал надел и строил дом. Джонас ему помогал, как и Джон Риверс со старшим сыном Джозефом. А мы с женщинами отправились шить в дом к Риверсам. Ребекка попросила меня составить ей компанию, а я была и рада. Марта пошла с нами: она не любит грозу и не хотела оставаться одна.
Мы легли спать, ожидая непогоды, но проснулись среди ночи с чувством, что наступил конец света. Я не боюсь грозы, как Марта, но эта была самой яростной на моей памяти. Мы с Ребеккой вцепились друг в друга и смотрели, как комнату озаряют бело-голубые вспышки, сопровождаемые громом, и каждый раскат был оглушительнее и страшнее предыдущего. Дождь лил с бешеным напором, грохоча по крыше и стенам. Наверху заплакали дети. Сара, скрипя ступенями, поднялась к ним, и вскоре плач превратился в жалобные всхлипы.
Внезапно сквозь рычание бури, сквозь хаос адских звуков раздался человеческий голос. Это был вопль ужаса, но ни у кого из нас не хватило смелости выйти и узнать, кто кричит, продраться сквозь стену дождя и прийти на помощь.
К утру дождь закончился и небо стало ясным, но буря за ночь натворила бед. Дороги и тропинки размыло, колосья на полях прибило к земле, с цветов Марты посбивало лепестки.
Вскоре мы узнали, кто кричал в ночи. Это был Том Картер — старик, который живет у леса. По его словам, во время бури он вышел на опушку облегчиться. Внезапно вспышка молнии озарила все вокруг, и он увидел бледных призраков, которые метались меж деревьев.
Он бросился звать на помощь, на ходу натягивая штаны и даже не заправив рубаху, и орал так, словно все демоны ада гнались за ним.
Некоторые над ним потешались, особенно те, кто его в это время увидел, и винили во всем пьянство. Но кое-кто отнесся к его истории всерьез.
Призраки и яростные бури — не шутки. Тома доставили к преподобным Джонсону и Корнуэллу, и он все им рассказал. Они проследовали за все еще дрожащим стариком на то место в лесу. С ними были Джетро Вейн, Натаниэль Кленч и Эзикиел Фрэнсис — старейшины и блюстители, — а также те, кто ходит в патруль.
Они что-то нашли. Слух разнесся по поселку быстрее, чем огонь ползет по жнивью, но подробностей никто не знает.
Они не заставили себя долго ждать. В дверь громко постучали. Марта открыла. На пороге стояли Джетро Вейн и Эзикиел Фрэнсис, с ними был один из блюстителей.
— Вы обе пойдете с нами.
— В чем дело? — спросила Марта, глядя на зятя. — Что случилось?
— Приказ преподобного, — ответил он и покраснел как свекла.
— Мы что, арестованы?
— Нет, но…
«… этого не миновать», — ответили его глаза.
— Тогда ступайте себе. У меня дел невпроворот. Не у всех есть время шататься по поселку и пугать народ. Наши мужчины вот-вот вернутся с поля, и мне надо их накормить.
— Это приказ преподобного, — повторил он.
— Если преподобный хочет со мной поговорить, он может прийти сюда сам.
Джетро Вейн шагнул в ее сторону, но остальные мялись в нерешительности. Они переглядывались, явно не зная, как поступить. Такого отпора они не ожидали.
Наконец Эзикиел произнес:
— Мы еще вернемся.
И они ушли, а Марта так и стояла, застыв на месте. Потом пришла в себя и сказала:
— Иди позови Сару. Когда они вернутся, мы должны быть здесь все вместе. На мужчин не стоит рассчитывать, они будут только поздно вечером, я солгала.
Они действительно вернулись, на этот раз большой компанией. Буквально ворвались в дом. С ними были преподобный Джонсон и Натаниэль Кленч, судья. Последний явился, якобы чтобы проследить, что все делается по закону, но все понимали, что он марионетка пастыря.
— Где вы были ночью, во время бури? — начал допрос преподобный.
— Спали в своих постелях, — ответила Марта.
— Меня не ты интересуешь, Марта, — сказал он и повернулся ко мне: — А ты.
— Я тоже спала в своей постели.
— И не выходила из дома?
— Нет.
Он поднял брови. Казалось, он хотел возразить, но заговорила Сара:
— Она была с нами. Мужчин не было дома, так что мы держались вместе. Мэри спала рядом с Ребеккой.
Преподобный не ожидал такого вмешательства и раздраженно посмотрел на Сару, тяжело дыша, как хищник, от которого ушла добыча.
— Мы были вместе, — повторила она спокойно, а Ребекка и Марта кивнули в подтверждение.
Тогда он повернулся к Ребекке.
— И вы действительно никуда не выходили? Ни по отдельности, — он сделал паузу и вдруг улыбнулся, и голос его сделался вкрадчивым, — ни вместе?
Мы покачали головой.
— Зачем вы нас допрашиваете? — сердито спросила Сара. Натаниэль Кленч — ее родственник. Он уставился в пол.
— Тебя никто не допрашивает, — ответил преподобный Джонсон. — Я допрашиваю их. В лесу был шабаш. У нас есть доказательства.
— Что еще за шабаш?
— Там вызывали духов, глупая ты женщина! — воскликнул Эзикиел. — Том Картер свидетель.
— Свидетель чего? — спросила Сара и усмехнулась. — Белой горячки?
— Улики указывают, что в лесу было несколько женщин, — преподобный бросил взгляд на нас с Ребеккой.
— Моя дочь ждет ребенка! — воскликнула Сара и сделала шаг вперед. Теперь ее трясло от возмущения. — Неужели вы думаете, что она стала бы рисковать его жизнью, чтобы скакать по лесу во время бури?! Вы пришли не туда.
— Возможно, вы просто не заметили их отсутствия, — предположил Эзикиел, сощурившись.
— В нашем доме только одна входная дверь. Чтобы до нее добраться, им бы пришлось через меня перелезть. Или вы считаете, что я тоже ходила на шабаш? — спросила она ледяным тоном. — Вы к этому клоните?
Она вызывающе смотрела на мужчин. Натаниэль Кленч совсем стушевался. Мы с Мартой были легкой добычей, но Сара — другое дело. У них с Джоном благочестивые родственники и знакомые, и сами они уважаемые люди.
— Ни к чему такому мы не клоним, — сказал Джонсон. — Но факт остается фактом: мы нашли улики. Девичью одежду. Вам знакомы эти вещи?..
Он показал нам чепчик и подъюбник. Они были до сих пор влажные от дождя, помятые и грязные. Чепчик был таким маленьким, что мог бы принадлежать ребенку. Подъюбник был с вышивкой.
— И зачем вы пришли к нам? — спросила я. — Юбка мне велика, а Ребекке мала. Чепчик же мал нам обеим. Ищите миниатюрную девушку или девочку, а также ту, которая любит украшать даже исподнее.
Я перевела взгляд на Джетро Вейна. Описание подходило его племянницам, и он это понимал.
Сара негодует, что нас посмели заподозрить, но мы с Мартой молчим. Нам известно, как строятся такие обвинения. Джон Риверс говорит, что нам всем надо быть осторожными, но при этом считает, что у этой истории должно быть какое-то простое объяснение, а о деле пошумят и забудут, как о летней буре.
Вне всяких сомнений, Дебору и Ханну тоже допросили, и, конечно, они успели договориться о показаниях. У них было предостаточно времени.
Версия у них такая: они гуляли по лесу за несколько дней до бури, и внезапно их так одолела жара, что Ханна решила снять чепчик, а Дебора — подъюбник. Затем сестры продолжили путь как ни в чем не бывало, от духоты забыв вещи там, где разделись.
Им верят. Конечно, верят. Это же племянницы Джетро Вейна, а он в поселке влиятельный человек.
Пишу второпях, а как допишу, зашью страницу в одеяло. Пишу и зашиваю, пишу и зашиваю. Уже глубоко за полночь.
Девушки в ту ночь действительно вызывали духов. Я уверена в этом так твердо, будто была с ними в лесу. Буря застигла их врасплох, и они были вынуждены бежать домой. Тогда-то их и увидел Том Картер.
Я надеялась, что этот случай послужит им уроком. Но увы.
Их чуть не застигли за преступлением, и это бы многих на их месте напугало, отвадило бы от безумных выходок. Но сестры, напротив, вдохновились: возомнили, что теперь умеют вызвать бурю. Они худеют, а глаза их горят нехорошим огнем. Ханну дважды выдворяли с воскресной проповеди за то, что она разговаривала в полный голос, а потом с ней случались приступы неуправляемого хохота. То, что с ними происходит, похоже на тяжелую лихорадку. Они теперь колдуют не только в лесу, но также в хлевах и дома. Я видела, как они жгут свечи и танцуют по ночам.
Лес постепенно облекается в осенний наряд. Год выдался урожайный, но также принес с собой напасти: скотина дохла без видимой причины, коровы давали молоко густое и желтое, с кровью, и, наконец, чудовищная буря побила поля. Над Бьюлой словно нависла черная туча, а в воздухе носятся дурные предчувствия.
Преподобный Джонсон объявил день покаяния, чтобы вымолить у Господа прощение за то, что навлекли на себя Его гнев.
День покаяния настал.
Едва преподобный начал проповедь, как случилось непредвиденное. Ханна Вейн упала ничком со скамьи и застыла на полу как мертвая. Следом за ней упали Дебора и ее кузина, а за ними еще несколько девушек. Они падали и замирали, будто коченели. Преподобный остановил проповедь и приказал вынести их из дома собраний. Их потащили прочь — одни тела были застывшими и несгибающимися, словно дерево, а другие оседали в руках, словно тяжелые мешки, так что в одиночку их было не унести.
— Напасть поразила теперь и нас, и наших детей. Непонятно… — шептал преподобный Джонсон, помрачнев. В его глазах был страх.
Девушки все еще плохи. Одни лежат, словно мертвые, другие бредят и беснуются, рвут на себе одежду и осыпают любого, кто приблизится, проклятьями и руганью. Поддавшись на уговоры Джетро Вейна и остальных, преподобный Джонсон послал Элаяса Корнуэлла в Сейлем за доктором.
Тем временем не умолкают слухи. Крупицы историй передаются из уст в уста, и, если сложить их воедино, картина получается правдоподобной.
Вот что рассказала Марта со слов миссис Фрэнсис.
Некто обнаружил в своем хлеву Дебору и Ханну Вейн, а также Лею Гарнер, Элизабет Деннинг и некоторых других девушек. Они танцевали нагишом. Хозяин хлева услышал, как шумят животные, и пошел посмотреть, что их растревожило. Он взял с собой мушкет, поскольку решил, что это воры-индейцы. А когда открыл двери, увидел девушек. Они суетливо прикрывали наготу и пытались спрятаться в сене.
А вот что рассказал Джонас со слов Тома Картера.
Девушек обнаружил не кто иной, как сам Джеремая Вейн. Он увидел дочерей и одну из племянниц, пришел в ужас, заставил их одеться и поклясться, что они никому не расскажут о произошедшем и никогда больше этого не повторят. Возможно, никто бы и не узнал. Но…
Остальное рассказала Ребекка со слов Тобиаса, которому, в свою очередь, рассказал Нед Кардвелл.
Нед подсматривал с чердака. Он сказал, что девушки не первый раз вот так собирались и танцевали. Нед работает на Вейна, а Вейн — плохой хозяин и известный скупердяй. Так что парень решил использовать свое знание с выгодой: пришел к Вейну и потребовал деньги, чтобы построить собственный дом, а заодно Дебору в жены. В случае отказа Нед грозился пойти к преподобному и рассказать, что дочери и племянница такого уважаемого человека водят шашни с Дьяволом. Вейн обещал подумать. Нед сказал Деборе, что лучше бы ее дяде не тянуть с ответом, иначе он не станет молчать.
Дебора все рассказала Ханне, которая и так-то была дурочкой, а теперь стала придуриваться еще сильнее ради спасения. Другие взяли с нее пример. Теперь все изображают помешательство.
Я попыталась все это объяснить Ребекке, которая не может понять, что происходит. Зачем притворяться сумасшедшими? Ей это кажется бессмысленным, ведь это не снимает с них вины.
— Снимает, — возразила я. — Если решат, что они одержимы Дьяволом или еще каким злым духом, значит, они не в ответе за то, что вытворяют.
Ребекка взглянула на меня с любопытством:
— Откуда тебе столько известно?
Я задумчиво посмотрела на нее. Она старше меня, но еще такой ребенок, даже невзирая на то, что теперь она замужем и скоро станет матерью. Она располнела и порозовела лицом. Ей хорошо с Тобиасом, а скоро будет готов их новый дом. Я очень надеюсь, что они всегда будут счастливы.
— Лучше тебе не знать.
Я отвернулась, стараясь совладать со страхом. Девушек, разумеется, сочтут невиновными. Начнут искать виноватых вокруг и, боюсь, остановятся на мне. Сестры Вейн всегда меня недолюбливали, особенно Дебора. Она до сих пор ревнует Тобиаса к Ребекке и считает, что это я устроила их брак.
Преподобный Корнуэлл привез из Сейлема доктора. Он только взглянул на девушек и тут же объявил, что медицина бессильна, поскольку их безумие — следствие порчи. Тем самым он подтвердил предположения преподобного Джонсона. Доктора отпустили, а Корнуэлл отправился на поиски кого-нибудь, кто докажет наверняка, что дело в колдовстве. Как раз ходят разговоры, что в Новую Англию прибыл человек, который в этом понимает.
Вслед за ним придут судьи. Их приговор предсказуем. Обвиненного в колдовстве казнят.
Как завещает Книга Исход, «ворожеи не оставляй в живых».
Как завещает Книга Левит, «мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мертвых или волхвовать, да будут преданы смерти».
Священное писание здесь закон.
Возможно, я пишу в последний раз. Трачу на это драгоценное время и рискую жизнью, но чувствую, что должна засвидетельствовать правду.
Человек, которого все так ждали, приехал.
Сегодня опять день покаяния. Всем без исключения велели прийти в дом собраний. Отказ приравняли к признанию вины.
В зале яблоку негде было упасть. Одержимых девиц усадили в первом ряду. Одни сидели ссутулившись, другие лежали на носилках. Все началось с пятерых: Деборы, Ханны, их кузины Джудит Вейн, а также Леи Гарнер и Элизабет Деннинг. Но теперь одержимых стало больше, они занимают целую скамью. Ханна сидит с краю и бормочет себе под нос, теребя куклу. Ей прощают такое поведение, считая ее невинным ребенком. Как же они заблуждаются! Она изо всех сил сжала куклу в руке. Тут же рядом со мной Ребекку скрутило от боли, и она схватилась за живот, прошептав, что пошли схватки, роды начались раньше времени. Я посмотрела на Ханну. На миг в ее глазах блеснула злоба, и она оскалила на меня свои острые мелкие зубки, а затем продолжила изображать помешательство.
Сара и Марта помогли Ребекке подняться. Я встала с ними, чтобы вывести ее на улицу. Но двое блюстителей у дверей преградили нам путь.
— Никому не выходить. Приказ преподобного Джонсона.
— Вы хотите, чтобы она родила прямо в доме собраний?! — Сара возмутилась так громко, что ее услышали мужчины. Тобиас, Джонас и мистер Риверс встали со своих мест.
Блюстители переглянулись. Они не могли ослушаться приказа.
Вдруг откуда-то появился Элаяс Корнуэлл.
— Пусть идут, — сказал он с выражением притворного милосердия на лице. — А ты, Мэри, останься, — он наклонился ко мне и сказал это шепотом. Зловонное дыхание коснулось моего лица. Худая рука подтолкнула меня к лавке. Он кивнул блюстителям за моей спиной и направился к кафедре.
Внезапно стало тихо. Даже одержимые прекратили бредить. В зале появился преподобный Джонсон.
Он пришел не один. Его спутника здесь раньше никто не видел. Кроме меня.
Замерев, я смотрела, как на кафедру поднимается Обадия Уилсон. Он двигался медленно, держась за перила лестницы. Костяшки его пальцев белели на скругленной балюстраде. Я узнала его сразу, хотя он заметно полысел, а бледное лицо осунулось и покрылось сыпью. Он тоже меня узнал. Его взгляд скользил по лицам собравшихся и остановился на мне. И тогда Обадия Уилсон собрался заговорить, но его тут же сотряс приступ кашля. Он прикрыл рот платком, а когда опустил его, на белоснежной ткани была кровь.
— Есть среди вас та… — его голос был низким и хриплым и больше напоминал громкий шепот или шуршанье листьев, но слова отчетливо разносились по залу. — Есть среди вас та, что явилась к вам волком в овечьей шкуре. Та, что отмечена печатью Дьявола!
Уилсон стоял, протянув руку в черном и выставив костлявый палец. Он указывал прямо на меня.
Его впалая грудь поднялась, и он собирался сказать что-то еще, но тут Ханна встала со своего места. В своем помешательстве она якобы утратила способность говорить членораздельно, но тут вдруг четко произнесла:
— Мэри! Это Мэри! Она является ко мне в виде призрака!
В зале раздались голоса:
— Она заговорила! Заговорила!
— Проклятье отступило!
— Слава Господу!
И тогда остальные девушки тоже поднялись и стали хором повторять:
— Мэри! Мэри! Мэри! — Они повернулись и протянули руки туда же, куда продолжал указывать палец Обадии Уилсона. — Мэри! Мэри! Мэри!
— Она является тебе одна? — спросил он у девочки, выжидающе глядя на нее с кафедры.
— С ней приходит сам Дьявол! Она требует, чтобы я служила ему! — ответила Ханна и тут же вскрикнула, словно ее ущипнули. Ее лицо исказила гримаса боли, а руки принялись цепляться за одежду и растягивать ее, будто желая разорвать ткань. — Она колдует! Она мучает меня! Мэри, перестань! Мэри, не надо!
— Мэри, не надо! Мэри, не надо! — закричали все девушки разом, трясясь и дрожа, словно марионетки, которых кукловод дергает за ниточки. — Это ее проклятье! Я замерзаю! Замерзаю!
Преподобный Корнуэлл подбежал к ним и стал трогать их лбы.
— Они холодные! — удивленно произнес он. — Это правда!
— Теперь она в образе птицы! — Ханна махнула рукой в сторону стропил. — Вон она летает! Летает!
Девушки все как одна подняли головы, вытянули шеи и стали оглядываться, словно бы наблюдая за чем-то, невидимым остальным.
Обадию Уилсона это убедило.
— Схватить ее и привести ко мне!
Повинуясь хриплому приказу, преподобный Джонсон подал знак блюстителям у двери. Они двинулись было в мою сторону, но в зале началась суматоха. Люди вставали с мест и толкались в попытках разглядеть, что происходит. Девушки по всему залу кричали, метались и падали в обморок. Я перелезла через скамейку и стала пробираться к двери. Тобиас заметил меня. Он встал со своего места и приподнял засов. Я проскользнула под его локтем, и дверь за мной закрылась. Я лишь успела услышать, как он кладет засов на место, и увидеть, как дверь выгибается от напора изнутри.
Сейчас я прячусь в комнате, где Ребекка готовится к родам. Они вот-вот начнутся. Марта говорит, что никто не посмеет сюда войти. Сара принесла мне то, что я просила: еду, мужскую одежду и покрывало. Я надела мокасины и повесила на шею оберег. Вот все, что я успела нажить. Я ухожу в лес. Если я останусь здесь, меня повесят. Мне бы так хотелось увидеть младенца Ребекки. Схватки уже начались, но я не могу больше ждать. Марта мечется по комнате, как испуганная птица, а
Следующие страницы были зашиты в углах одеяла.
Я женщина малограмотная, но из любви к Мэри хочу дописать ее историю (ту часть, что известна мне).
Она предпочла бы остаться с нами, но ей пришлось бежать. За ней пришли почти сразу. Угадали, что она примчится домой. Мы сделали все, что смогли: собрали еды и теплую одежду. Ночами уже холодно, а спать ей предстоит в лесу.
Они пришли толпой: преподобный Джонсон, Элаяс Корнуэлл, Натаниэль Кленч, блюститель и с ними целая толпа. Джон Риверс и Тобиас схватились за ружья, но Сара запретила им ввязываться в драку.
Пришедшим сообщили, что Мэри была здесь и ушла.
Джона и Сару в общине все уважают. Сара связана кровными узами с почтенными семьями, да и репутация у нее безупречная, как и у Джона. Приставы растерялись: их возглавлял Натаниэль Кленч, а они с Сарой родственники. Они хотели оставить нас в покое, но преподобный Джонсон приказал им обыскать дом.
— Ищите сколько угодно, — сказала Сара. — Ее здесь нет.
Они обыскали наши дома от стропил до погребов, но ничего не нашли и вернулись, требуя впустить их туда, где мужчинам не место.
И тут я вышла вперед.
— Вы не войдете, — заявила я. — Во всяком случае, он не войдет.
С ними был иссохший чужак, отмеченный смертью. Недолго ему осталось жить в этом мире. Я сказала:
— Он же кашляет кровью, не дай Бог чахотка! Неужели вы впустите к новорожденному заразу? Ступайте своей дорогой, здесь женские дела. Ребенок родится — тогда устраивайте обыск.
Так я и стояла перед ними. Руки у меня были в крови. Ребекка кричала от схваток. Мужчины смутились, но не уходили. Тогда Тобиас и Джон плечом к плечу встали в дверях. Теперь, чтобы войти в комнату, пришлось бы иметь дело с ними.
И мужчины ушли, но грозились вернуться.
Тобиас стоял на страже до самого утра. К тому времени ребенок родился, а Мэри скрылась в лесу. Джон Риверс предложил отдать ей свою лошадь, но она отказалась, потому что там, куда она собралась, лошадь не пройдет. Он проводил ее до опушки, дальше она отправилась сама.
Ребекка родила девочку и назвала ее Мэри-Сара, но крестить ее будут не здесь.
Мы покидаем поселение. Началась охота, и так просто она не закончится. Упустив одну жертву, они не успокоятся, пока не найдут другую. Наверняка это буду я или Джонас — я знахарствую, а он здесь чужак. Он со мной согласен. Риверсов, возможно, оставили бы в покое благодаря их репутации, но стоит ли рисковать? На виселицу не раз попадали даже знатные и богатые.
Джонас сейчас грузит телегу. Как только он закончит, мы двинемся в путь.
Сара и Джон уедут вместе с Ребеккой и Тобиасом, как только Ребекка поправится. Я советую им не тянуть.
Мэри показала мне, где спрятала свои записи. Когда я закончу писать, я зашью в одеяло и эти страницы. Мы заберем ее сундук и одеяло с собой. Возможно, когда-нибудь судьба сведет нас снова, и я отдам ей дневник. Я сберегу его до тех пор. Пусть она знает, что я всегда помнила о ней.
Мы держим путь в Сейлем. Нас не пытаются остановить. Вероятно, отправимся дальше, на юг. Джонас слышал о местах, где люди живут по законам совести, а разве не за этим мы пересекли океан?
В каждом месте, где мы побываем, мы будем оставлять весточки для Мэри.
Селия Рис
Ведьмина кровь
Быть свободным или просто не таким, как все, трудно в любом веке. Но во времена «охоты на ведьм» за это могут и убить. Так и случилось с бабушкой девочки Мэри: односельчане обвинили ее в колдовстве и казнили. Вместе с несколькими семьями пуритан Мэри покидает родные края и отправляется в Новый Свет. Какая жизнь ждет ее среди этих незнакомых людей? Научится ли она противостоять ненависти и глупости? Сумеет ли найти применение своему дару целительницы?
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Имеется в виду сын казненного Кромвелем короля, Карл II. —
Есть легенда, что именно волшебник Мерлин построил Стоунхендж — таинственное каменное сооружение, которое до сих пор можно увидеть в Англии.
Речь идет о Генрихе VIII (1491–1547), жестоком правителе. В числе прочего он известен разорением и закрытием католических монастырей.
Квакеры — адепты христианского движения, возникшего в середине XVII в. в Англии и Уэльсе. Первоначально слово «квакеры» (от англ. to quake — трястись, содрогаться) было презрительной кличкой, впоследствии стало самоназванием. По одной из версий, во время совместных молений квакеры тряслись из-за нисхождении на них Святого Духа.
Корнуолл — графство на юго-западе Англии. Считалось, что там очень много ведьм и что местные жители обладают особым умением их распознавать.
Джон Традескант-старший (1570–1638) — английский натуралист и путешественник, коллекционер редкостей. Его коллекции стали основой первого публичного музея в Англии.
Пуритане не отмечают Рождество, Пасху и другие традиционные христианские праздники.
Канун Майского праздника, или Вальпургиева ночь — ночь с 30 апреля на 1 мая. У многих европейских народов считалась временем разгула нечистых сил, шабаша ведьм на Лысой горе.