Анатолий Землянский — поэт и прозаик, автор многих книг, написанных в разных жанрах. В основном это лирико-философские произведения, в которых писатель касается как явлений современности, так и важнейших событий прошлого. Одна из недавно вышедших его книг — сборник новелл, сказок, поэтических акварелей «Одушевленья» — с любовью и тревогой сказанное слово о природе.
Роман «Пульс памяти» построен на своеобразном временном сопоставлении, когда за двое суток пути к могиле, где похоронен погибший в войну солдат, память его сына, ищущего эту могилу, проходит нелегкими дорогами десятилетий, дорогой всей жизни, прослеживая многие и разные человеческие судьбы. Впервые роман был издан «Советским писателем» в 1973 году.
Люди… Будьте бдительны!
В памяти моей отец «начинается» таким: мы оба стоим — я у него на плечах, а он на покоробившейся доске, что была положена среди нашего небольшого двора еще в весеннюю распутицу да потом так и осталась, вросшая в затвердевшую грязь. Отец, подняв над головой руки, придерживает меня за колени.
Мы смотрим в поле, что из окантованной лесным гребешком дали подбегает прямо к нашим огородам.
Смотрим и ждем: из-за косогора вот-вот должен появиться трактор.
Отец уже видел его, все село вчера под вечер сбегалось к колхозному двору посмотреть на диковину, о которой перед тем немало было разговоров. А меня за что-то наказали тогда, и, лишенный права выйти на улицу, я с тоской смотрел через окно на бегущих.
Теперь неутоленное любопытство мое как бы вознаградилось неожиданной и счастливой для меня случайностью. До свету вышедший в поле «фордзон» потянул первую борозду как раз напротив нашего дома. Два или три круга его, на каждом из которых кургузый и тряский этот тракторишко вплотную подходил к нашей усадьбе, я проспал, а когда проснулся и, в чем был, выкатился во двор, «фордзон», отдаляясь, опять урчал где-то за косогором.
Я растерянно заметался между хатой и сараем, затем, обдирая себе кожу, взобрался на жиденькое, в две жердочки, прясельце, отделявшее нашу усадьбу от поля, но и оттуда смог увидеть лишь ровную и тоже пропадавшую за косогором узкую полоску свежевспаханной земли.
Где-то там, на едва видневшемся конце этой полоски, дразня и потрясая меня, висел такой странный, неровный, с фырканьем и потрескиванием рокот.
На лице моем, наверное, столько было нетерпеливого любопытства и огорчения, что отец сжалился надо мной и, сняв меня с прясельца, поднял на руках, поставил себе на плечи.
— Видишь?
— Вижу! Вижу! — закричал я во все горло.
Закричал так, будто увидел не только трактор, а и что-то гораздо большее, по-особому значительное.
Да оно, видно, так и было.
Как-то совсем по-иному, по-новому глянули на меня тогда и первые борозды тракторной пахоты, и развороченное непривычным гулом утро, и все, все, до последней былинки знакомое поле.
Что делало его иным?
Не знаю.
Может быть, медленно ползавший по полю большой рокочущий жук, нелепо увенчанный тощей, слегка дымившейся трубой?
А может, ошеломляюще непривычная для глаза длинная вспышка?
Или то и другое вместе, да еще и что-то скрытое, не имевшее полной определенности, но глубоко западавшее в детскую душу?
Что ж, возможно, и было в этом что-то необъяснимое, но одно я знал и знаю точно: иным мне увиделось тогда все знакомое потому, что в мою память навсегда вошел мой отец.
Да, это был его первый нестершийся шаг в меня, шаг через какой-то невидимый порожек, под приподнявшимся вдруг и тоже невидимым пологом. Первое вторжение в работу детской мысли, настойчивое, властное и закономерное вторжение, которое уже не растворилось во времени…
— Видишь?
— Вижу!..
Я касаюсь темных волнистых волос отца, ко мне запрокинуто его смеющееся лицо, под коленками у меня крепкие и чуткие руки…
Подробности приходили позднее, а это вошло тогда же, через тот же порожек, разорвав и рассеяв пелену раннедетской невосприимчивости.
Вошло и осталось навсегда.
И не просто как воспоминание об отце. Были те минуты в моей памяти подобны кремню в незримом кресале, что бы относящееся к нам обоим ни коснулось острых и словно бы наэлектризованных граней камня, из них сразу, как вспышка, возникал образ отца. Улыбающегося, крепкого, поднимавшего меня над землей…
Может быть, с той самой минуты во мне навсегда поселилось и ощущение «набора высоты»: мне кажется, что отец, пока жил и всем тем, что оставил в памяти, неутомимо, непрестанно поднимал и поднимал меня.
Со ступеньки на ступеньку.
С уступа на уступ.
Выше и выше.
Впрочем, почему — «пока жил»? И почему — всем тем, что оставил в памяти? Связанное с ним ощущение «набора высоты» живет во мне и по сей день.
Не старея и не стираясь.
А если вдруг обнаруживается незаконченность моих представлений об отце, то их, помимо моей воли, рисует воображение. Как бы назло смерти. Наперекор ей.
Но о смерти потом.
Сначала о жизни.
Хотя, в сущности, смерть — это ведь завершающая частица жизни. Разве можно законченно представить себе любую из человеческих жизней, если не знать, как человек умер?
Дело, разумеется, не в днях, часах или минутах агонии, когда последние затухающие бои между «быть» и «не быть» ведутся уже лишь на биологической половине. Речь идет о встрече еще живого сознания с надвигающейся неотвратимостью. Догорает, как говаривали в старину, свеча души, плавится воск сердца и воли, ясность поглощается затмением. Что же будет завершающей вспышкой — крик расслабленного отчаяния или мученическое, но мужественное приятие уже осознанной трагической неизбежности?
Так вот: этот итог итогов — разве смерть? А чему же тогда вершить, чему венчать годы и целые десятилетия жизни? Путь не пройден, если не сделан последний шаг. У прожитого и пережитого всегда будет недоставать последней страницы, если уход из жизни — пусть это будут всего лишь мгновенья! — считать смертью.
И даже более: смерть приходит лишь после того, когда сознание живых смиряется с утратой. Богу — богово, кесарю — кесарево. Пусть врачи оперируют своим понятием о наступлении смерти — у тех, кто скорбит о погибших, оно должно быть иным. От этого не пострадает истина, но живее и долговечнее будет наша память.
А вмещает благодарная человеческая память только живое. И все умершие — для нее живы. Если она тоскует о них.
А если не тоскует, то и до смерти они были для нее мертвы…
Я ударяю памятью о кремень того самого кресала, незримого кресала воспоминаний, и тотчас передо мной предстает он, мой отец. Живой, ясный, деятельный, составляющий частицу окружающего его и меня мира.
Не инертную, не замкнувшуюся в себе, не утонувшую в безвестности, а увлеченно-активную и яркую частицу!
По крайней мере, для меня.
А может, и не только для меня. И даже наверное не только для меня, но для каждого из всех тех людей, которые знали моего отца, видели его, понимали и любили как человека.
И конечно же для моих старших братьев.
И для матери нашей — тоже.
…Где-то, когда-то, возможно еще в отрочестве, встретились взглядами двое: улыбчивый, разбитной хлопец и русоволосая застенчивая девчонка. Он — с одного края села, она — с другого. Это расстояние «в полста» домов вмещало в себя все жадное и жаркое нетерпение их встреч, всю молодую и неизбывную силу родившегося взаимного чувства. Длинная, неуклюжая, с зигзагами, с хилостью хат, с весенними — вдоль и поперек — размывами, улица села стала вдруг незнакомой. Потому что они, заметив друг друга, открыли мир заново. Улицу тоже. И оказалось, что нет ничего более радостного, как вновь и вновь пройти ее всю, мечтая и надеясь, что нелегкий путь этот — путь под шпицрутенами въедливых глаз и злых языков сельских сплетниц — будет оплачен безотчетно влюбленным и понимающим взглядом. Да еще улыбкой — как бессловным обещанием новых и новых таких же радостей.
Было видно всему селу, что в двух его приоколичных хатах все складывается к помолвке. А там…
Словом, не в сей, так в следующий год, не в мясоед, так после покрова́, должна была зазвенеть на селе свадьба.
Но зазвенела не свадьба. Зазвенел почтовый колоколец, привезший известие о начале войны. Той, давней, ставшей вскорости первой мировой…
На селе отголосили бабы по первым рекрутам, а вскоре — и по вторым, да почти тут же — по третьим.
В канун четвертых или пятых проводов было расставание у Федора и Марии.
На миг боялись разлучиться руки, не отрывались друг от друга взгляды. И, наверное, поэтому забывалось о словах. Лишь изредка какое само собой, будто яблоко с ветки, срывалось нежданно, и тогда, следом за ним, вышептывалось ответное…
Над полем треснула темень, в щелочку между землей и небом просочилось утро.
Они не удивились, не испугались. Ночь прошла? А кто же в такую встречу считает минуты! К тому же апрель не больно тянет с рассветом: кажется, только-только кутало землю вечерним сумерком, а глядишь — все уже омыто ясностью, разве что над самой землей держится еще фиолетовая затененность…
По свежему, волглому первосвету и расходились.
От околицы до околицы гремел переклик петухов, хрустел под ногами ледок вялых в раннем холоде ручейков, кое-где тощенько дымили трубы — варился самогон.
Улица до обидного короткая, рассвет до боли тороплив. У разлуки теперь все козыри: и на счастье, и на беду.
Какой метнет? Когда?
Кто знает!..
В полдень тронулись подводы. За бабьим плачем не слышно было скрипа колес и хриплых пьяных песен. И оставалось Марии с Федором одно: издалека молча глядеть друг на друга. Пока подводы не свернули на шлях.
Так и расстались.
Веря и не веря, что встретятся.
Знали одно: разлучницей их могла стать только сама смерть…
И теперь — о смерти. Как понимают ее врачи.
Она долго и неутомимо ходила за моим отцом. Я совершенно точно знаю, сколько она за ним ходила: с апреля тысяча девятьсот шестнадцатого по март тысяча девятьсот сорок четвертого.
При любой возможности смерть норовила напасть на след отца, хитро и рассчитанно обкладывала его тропы жизни своими дьявольскими черными флажками.
Она охотилась на отца и в то утро, когда, вырвав его снарядной волной из развороченного окопа, метнула под опадавшую после нового взрыва землю. Смерть хотела не только убить, а — уже заодно! — и похоронить молодого солдата Федора. Да просчиталась: отделался контузией служивый…
И в тот день косая брала след отца на войне, когда в бою за Шепетовку сощурила для прицельного выстрела налитый злобою глаз петлюровца… Ударенный свинцом, двадцатидвухлетний красноармеец щорсовскои дивизии Федор, все еще не муж и не отец, упал с разбегу в полынную горклость летнего поля, на каменно выжженную солнцем землю. Метким был выстрел. Но не смертельным. Зажила рана, вернулся красноармеец в полк, в свой родной Таращанский…
И в ту ночь ходила смерть за отцом, когда столкнулись семеро пеших красных разведчиков с конным отрядом бродячей банды. Сабля уже вывела тогда над головой разведчика Федора свой «кривой запев», да смолкла, как говорят, на припеве: захлебнулась вороненой сталью ловко выброшенного над головою винтовочного ствола…
И не раз еще подкрадывалась смерть исподтишка: сдавленным посвистом шальной пули у самого уха, шрапнелиной, в щепу раздробившей приклад винтовки, тифозным горячечным беспамятством… Да все с конфузным для себя исходом.
Тогда переменила тактику косая. Решила не наскоком брать, а медленно, измором. И метнула в отца свой смертоносный дротик — «палочку Коха».
Зимой тысяча девятьсот тридцать пятого, под самую весну, открылась беда. Кашлянул как-то отец, плюнул — на снегу кровь… Поначалу не обратил внимания: кровь и кровь… Чего не бывает! Но скоро дошло до болей, усилился кашель, стало одолевать недомогание. Пришлось ехать к врачу. И пока по груди и бокам гулял докторский стетоскоп, отец без труда читал на непроницаемом с виду лице врача все, что вскоре подтвердилось анализом.
Да, метко метнула косая «дротик» свой. Тут уже не увернуться. И не бывает при этом счастливых рикошетов да легких контузий. В самую точку попадает.
Сколь же было все серьезно, отец понял по нечаянно оброненной врачом фразе:
— Открытая форма…
Да только и на этот раз обмишулилась смерть. Устоял отец. Затянулись каверны, окрепло дыхание, пропали хрипы в груди.
И опять каждый день, чуть свет, на бригадный двор. Затемно — домой. Беспокойна бригадирская должность.
От сельсовета до нашей хаты десять минут торопливого хода. И каждая минута, нет — каждый шаг нагнетает в мозг, в душу, в сердце тревогу.
Война…
Война…
Война…
Это короткое слово, только что услышанное там, в сельсовете, после телефонного звонка из города, тотчас было переплавлено сознанием в еще более короткое — «сыны».
«Сыны…
Сыны…
Сыны…»
Их трое, и все далеко от дома.
Отец невольно прошептал их имена, и это было для него как три крика о помощи.
Он вышел на крыльцо сельсовета и остановился, точно забыл, в какую сторону идти. Но остановило его другое: каким-то чудом уцепились за краешек памяти, будто занозив ее, странные, чужие, ненужные слова, только что сказанные кем-то из селян. И уцепились слова эти так, что заставили на миг забыть все другое.
Но сами слова пока какие-то трудноуловимые: есть они в памяти и в то же время нет их. Заволокло дымом, рассеяло внезапным взрывом тревоги. И слова, и того, кто произнес их.
Отец стал напрягать память, пока не вспомнил. Ну да, ну конечно же так и было сказано:
— Германца-то? Расколошматим. Ага…
Сразу вспомнился и говоривший: это же Захар Вовк.
Его хрипота, его ехидноватый, недобрый смешок и несуразный, бессмысленный довесок — «ага»…
Отец удивился: на селе не знали более молчаливого, замкнутого, более скрытного, ни к чему не расположенного человека, чем Захар, — и вдруг эта уверенность, даже категоричность.
И смешок…
Что бы это могло означать?
Держался Захар всегда в тени, в сторонке, и его неизменно насупленное мятое лицо с резко вывернутой нижней губой было словно бы слепком с его же нелюдимости. Отпечаток ее он носил во всем: во взгляде, всегда мутновато-застылом, и в хрипоте голоса, и в медлительности движений… Даже в привычке курить толстые, неумело свернутые самокрутки, огарки которых он, заплевав, клал в кисет. Завершало же все в нем это бессмысленное «ага», тоже хриплое и чем-то даже первобытное.
«Расколошматим… Ага…»
Странно: такое уверенное, почти залихватское слово, а в душе от него еще тревожней.
С чего бы это?
Не с того ли, что весть о новой войне сразу же — да как яростно, как настойчиво! — напомнила о прошлой?
И вот: перед глазами странная ухмылка Захара, а в памяти (как болезненно незабываемо это!) — островерхие, с шипами, вильгельмовские каски. Низенький, в полвершка от земли, частокольчик над темной линией вражьего окопа — это ведут прицельный залповый огонь пруссаки. Густо понатыкано их в окопах: что немецкий кайзер, что русский царь — оба не жадничали, подданных хватало. Было кому покорно встать под бездумные пули…
«Было кому, было…»
Частокольчик качнется, поредеет, но уцелевшие шипы-колышки будто вросли в землю. Стоек, злобен и слепо послушен приказу прусский солдат…
Как много тому лет, два с половиной десятка, гляди, — а память меняет «виды» прошлого удивительно легко.
Первый вид — самый незабываемый для отца…
Частокольчик над окопами внезапно пропадает — на смену ему клонится дымно чадящее небо и наплывающее на этот чад серое облако земли и гула. От резкого дрожания дна и стенок окопа подкосилось колено стоявшей на упоре ноги. Подкосилось на единый миг…
А следующего мгновения уже не было. Потому что в миг этот его, молодого солдата Федора, вдруг вырвало из окопа и понесло.
Той самой взрывной волной…
И куда-то кинуло — уже с померкшим сознанием…
Шипы в частокольчике были немецкие. И снаряды рвались тоже немецкие. Добротно сделанные. И рвались безотказно.
«А ты, Захар, — «расколошматим»…»
Это отец уже спорил мысленно с Вовком. Ему на миг захотелось даже вернуться с крыльца назад, в накуренную сельсоветскую хату, и сказать — да чтобы все остальные слышали, — что нельзя так думать. Что заново попер германец, надо думать, не с голой пятерней…
Отец уже и за ручку дверей взялся, но громыхнуло опять в груди, обдало знобящим холодком:
«Сыны…
Сыны…
Сыны…»
А еще надо подумать о том, как сказать про страшную новость жене. Ему, мужчине, и то тревожно до озноба. А она — мать! Для матерей военная завируха всегда оглушительнее… Как ей сказать? С чего начнешь тут?..
Пока думалось да прикидывалось — вот и дом. И все сказалось невольно, с ходу, как бы в упор. Потому что мать, едва отец ступил на подворье, внезапно вышла из сеней, прямо ему навстречу. Взгляды их встретились, и мать замерла, как под ударом.
Куда тут денешь себя?
И слова слетели с языка сами:
— Беда, Мань. Война…
— Война… — неопределенно, вроде бы даже с недоверием, повторила мать и невольно шагнула к нему ближе. Он видел, как удивление в ее взгляде сменилось испугом, а на лицо хлынула бледность.
— Только что из города… по телефону… — зачем-то сказал отец, хотя знал, что и для него это уже не имело смысла, и для матери — тоже…
Над селом по-полуденному светило солнце, а в горнице, куда они молча, не сговариваясь, вошли, было тенисто от фикусов, гераней, фуксий, да еще от молодых березок, посаженных под окнами старшими сыновьями — Федором и Василием.
Оба они дружно и словно бы недоуменно глянули сейчас со стола на вошедших: Федор (это мать пожелала, чтобы их первенец носил имя отца) смотрел с фотокарточки, прислоненной к стопке книг, а Василий — из незатейливой прямоугольной рамки, наскоро слепленной и столь же наскоро окрашенной.
У Федора округлое, добродушное, чуть курносое лицо. Строгость никак не идет к нему. Сквозь глянец снимка отчетливо видны петлицы без знаков различия, наутюженные стрелки по центру грудных карманов и на рукавах.
Василий — в форме военного курсанта. Открытый, но уже в чем-то и скованный взгляд… Глазастое светлобровое лицо…
Подпись на обороте снимка расшифровывала ровные, отчетливые буквы, видневшиеся на петлицах гимнастерки: «ССПУ — Смоленское стрелково-пулеметное училище…»
Всего две ровных строчки меленьких, кинутых в левый наклон букв.
Была на столе и третья фотокарточка, моя. Совсем еще мальчишечье, ничего не выражавшее лицо студента-техникумовца…
Стояли Мария и Федор, не отводили глаз.
Молчали.
О чем заговоришь в такую минуту?..
Любой дом, населенный родителями и детьми, думается мне теперь, — это крохотная планета. А все, что за ее пределами, — вселенная. Отец и мать — полюса планеты.
Они же — и ось ее.
И начальный источник всего разумного.
В них линиями любви и тревог пересекаются свои параллели и меридианы, которые, в отличие от земных, невозможно подчинить измерению…
А дети…
Если продолжить сравнение, то это вечно рвущиеся во вселенскую даль существа, для которых сила планетного притяжения всегда уступает силе их тоски по окружающему миру.
Так бывало во все времена.
Так в самые последние предвоенные годы вышло и с маленькой планетой Федора и Марии.
И теперь оба они стояли на этой планете, чувствуя, как закручивает ее вихрь нежданной беды, и зная, что беда эта уже вовсю гуляет на больших пространствах земли.
Они не знали только, что в это самое время Василий принимал уже боевое крещение.
Крещение, где купелью была сама война.
И Василия, совсем еще зеленого, пятинедельного лейтенанта, не окунули, не погрузили с медленной бережливостью в эту купель, а на полный размах швырнули в нее. Жестоко и рассерженно.
Швырнули, как в кипяток, в самую бурлящую его крутость.
Всего час или два отделяли Василия от последнего танца в Песковском сельском клубе. А с момента, когда он держал в своей руке теплые, нежданно доверчивые пальцы Поли, прошли и вовсе считанные минуты. В нем ничто еще не остыло, не улеглось… Да, наверное, и не могло остыть — так много принес он с собой совсем новой, только-только открытой им радости, непривычной и глубоко волновавшей его. Все было так близко!.. Как выдох после вдоха.
Но вместе с тем все было уже и далеко. Время менее чем за минуту оглушительно раскололось, одна его часть стала отделяться от другой. Настоящее уходило, отдалялось от прошлого.
И не просто отдалялось, а, подобно оползню, перекашивалось и коробилось — и его несло куда-то.
Несло из света в темень.
Из радости в тревогу.
Из ощущения счастья в жестокую крутоверть войны.
Позднее Василий вспоминал и не мог вспомнить точно: падал или не падал на пол повешенный им на спинку стула ремень с пистолетом?
Падал или не падал?..
Придя из клуба домой, Василий снял ремень и начал стягивать гимнастерку не для того, чтобы лечь спать, а чтобы пойти умыться. Спать ему не хотелось. Да и можно ли было уснуть, если уже все заметнее яснело небо за окнами… И яснел перед глазами застенчивый взгляд Поли. Взгляд, который, чудилось Василию, породил и первые блики утра над Песками, и дохнувшую от озера свежесть, и эту его счастливую бессонницу…
И почему-то хотелось не спать, а что-то делать, куда-то идти, с кем-то говорить, даже просто дурачиться… К тому же начинался выходной. А вечером — это так странно радовало — опять будут танцы…
Какой уж тут сон!..
И вот, когда Василий наполовину стянул с себя гимнастерку, намереваясь умыться, — раздался тот первый приглушенный звук. Сквозь натянутую на голову материю звук был похож на падение чего-то твердого, и Василий подумал, что упал пистолет. А в следующее мгновение Василий рванул гимнастерку обратно, потому что и она уже не заглушила дробно-жалостливого вызвона оконных стекол.
Поэтому Василий и не помнит, взял он ремень с пистолетом со спинки стула или поднял с пола.
А после нового перезвона стекол, сквозь который легко было различить уже и пулеметную стрельбу, Василий выбежал во двор.
И у самого крыльца встретился с посыльным.
— Товарищ лейтенант… тревога…
Остальное Василий не стал слушать.
Две короткие улочки оттолкнулись от его новеньких сапог и… тоже поплыли, понеслись в прошлое. Туда, за чернеющую пропасть времени, вверх от оползня, где неясно и погибельно оставалось теперь все, что так молниеносно превратилось в минувшее: музыка, танцы, встреча с Полей, их свидание, этот рассвет…
Все уплывало, таяло, словно бы проваливалось в небытие, а сам Василий оставался в странной пустоте, один на один с бессмысленностью происходящего.
Еще не верилось, что тревога пришла надолго, и потому было как-то непривычно получать боеприпасы на складе без ведомости.
Не расписываться за винтовки, пистолеты, патроны, снаряды, пулеметы?.. Как так?!
Удивление мелькнуло и тут же пропало. Ему на смену пришло совсем уже непонятное: кто-то, присмотревшись, вдруг увидел далекое, едва различимое зарево. Но не западнее Песков, не над Бугом, не в направлении Бреста, а как раз в обратной стороне.
Горит Береза Картузская?..
Так это же… бомбежки?..
Сознание противилось всерьез воспринимать догадки, но они тут же, тотчас, будто кому-то подвластные, облекались в истины. Внезапно вспомнилось, что совсем недавно, с час тому, не более, висел в небе непривычно широкий и густой гул… Да вот и опять он послышался. Нарастает. Оттуда же!
И теперь уже не только ширится — гул становится неприятно близким, противно вибрирующим.
Самолеты выходили на бреющий полет.
Ниже, ниже…
Уже нет ни тишины, ни командирских голосов, ни урчания машин у штаба — один этот вибрирующий, нацеленно падающий сверху рев. И под ним, поглотившим вместе со звуками все пространство, опасливо и прижмуренно затаилась рассветная земля.
Кто-то — испуганный или догадливый — первым метнулся с открытого места за ближайшее укрытие, и казалось, это по нему раскатисто татакнули сверху пулеметы. Пулями полоснуло, с хлопаньем, по распахнутой створке складских дверей, а вторая очередь пришлась уже по сельским хатам. На нее отозвался звон разбитых стекол, женские крики и детский плач.
Но все это опять растворилось в самолетном реве, как и сам этот рев — в холодном перестуке пулеметов.
И первый раз в жизни Василий воочию увидел, как падает убитый человек.
Очередь легла наискосок через улицу, по которой Василий повел свой взвод от склада, и одна из пуль ударила бежавшего проезжей частью красноармейца, тоже, видать, посыльного.
Василию показалось, что красноармеец, остановившись и вскинув руки, преграждал путь взводу, но руки его вдруг опустились, и, круто закинувшись головой назад, красноармеец с хриплым криком упал. И больше не шевельнулся. Словно каждая жилка в нем мгновенно окаменела.
От этого и все окружающее — ветвистая липа рядом, палисадник у хаты, ее окна, цветы под ними — тоже вмиг померкло и омертвело. Только сбитые пулей листья липы жили еще какую-то секунду, несмелым роем кружась над лицом упавшего красноармейца.
Василий обернулся к бежавшему за ним взводу, назвал две фамилии, приказал:
— Отнести в лазарет!
А сам почему-то был уверен, что лазарет уже ни к чему. И не удивился, когда, возвратясь, двое названных им бойцов доложили, что красноармеец мертв.
Но потом, позднее, Василий не раз задумывался над тем, почему он так сразу поверил смерти, а не жизни. Ведь было это только начало, и в сознании его жила, билась, пульсировала надежда, что тревога кратковременна, что каждая следующая минута может положить ей предел.
И вдруг первое ощущение при первом упавшем своем — убит!
Никогда позднее так не случалось, лишь в этот раз…
Не скоро придет к Василию разгадка. И придет не сама собой. Она откроется ему в коротких прояснениях сознания, рвущегося от болей и потери крови. Каждое затухание его — как уход из жизни, а возвращение — как обретение всего живого мира заново и в новых, безотчетно притягательных красках… Все тело искромсано, а жизнь держится, цепляется за него, не хочет покидать родное обиталище. И так упряма она в этом… Он никак не мог думать ранее, что жизнь так живуча. Потому-то и поверил поначалу больше в силу смерти…
Да, разгадка придет. Потом. Немного позднее.
Я сказал — «не скоро»? Нет, скоро. Даже очень скоро.
А пока, что бы Василий ни делал, перед глазами его, круто закинувшись головой, стоял убитый, но еще не упавший красноармеец.
Василий видел его и на фоне разъяснившегося неба, прямо перед занятой взводом позицией, которая седлала убегавшую на запад дорогу; и в рамке прицела, когда ложился то к одному, то ко второму пулемету, чтобы оценить особенности огневых секторов; и в облике каждого из своих пулеметчиков, молча и подавленно зарывавшихся в землю…
Василию казалось, что теперь любой из этих разноликих людей может в каждую минуту вдруг распрямиться, выбросить над головой руки, пьяно пройтись по сырому, холодному дну окопа и подкошенно, с хрипом, рухнуть в него, как в могилу.
Только здесь на упавшего посыплются не зеленые листья дерева, а быстро сохнущие на краю окопа комья земли, прошитые густо сплетенными в белую сеть корешками травы.
Но как ни ошеломляющ был для воображения миг воочию увиденной первой солдатской смерти, его скоро заслонило другое.
А к полудню, оказавшись на той знойной, самой памятной для своего первого боевого дня высотке, Василий был до боли наполнен новыми ощущениями жизни и смерти. Ощущения эти болезненно и сумбурно впитывались памятью, неожиданные и потому, казалось бы, непрочные, но тем не менее — неизгладимые.
Это было, наверное, в тот самый час, когда в небольшой сельской хате, далеко, далеко от Песков, подавленно стояли перед нашими портретами отец и мать. Текли в молчании две думы — два потока душевного беспокойства. Текли, не сливаясь воедино. Потому что сутью своей были разными, отца переполняла оглушительно пробудившаяся в нем тревога старого солдата, мать же просто безмолвно молилась.
Да, это происходило в тот самый час.
Вместе с батальоном, которому в середине дня было приказано прикрыть отход главных сил дивизии, Василий уже трижды побывал под бомбежкой, видел, как там и тут, будто по строгому расчету, занимались пожарами Пески и как наволакивало ветром на озеро плотно-тягучий, в смоляных пятнах дым.
Вселенская, что ли, сила так быстро сдвинула все с привычной точки и на глазах меняла, рушила, уродовала?..
В суматохе и смятении грузились в машины семьи командиров — серые лица женщин и недоуменные, неожиданно взрослые, словно бы даже постаревшие от страха глаза детей… А почти в конце той же улочки одна из таких машин уже горела, трое или четверо солдат что-то делали там — в дыму, в огне, в женском и детском плаче…
А потом — этот крик…
Василий навсегда, на всю жизнь — быть ей короткой или длинной! — запомнил, как из-за ближайшего палисадника рванулась к нему Поля. Он не сразу узнал ее, не сразу разглядел зовущие Полины глаза и рот.
Еще медленнее дошел до Василия смысл того, о чем просила Поля.
Может быть, потому, что Поля уткнулась лицом ему в грудь и голос ее глох и рвался от всхлипываний?
А может, Василию мешал внезапно усилившийся в словах девушки польский выговор?..
Всего же вернее, Василий был просто ошеломлен этой отчаянной, как бы раскрепостившейся в беде доверчивостью и ничего не слышал, не чувствовал, не видел, кроме плача Поли, ее дрожащих губ и легко давивших на его плечи рук.
Как через какую-то преграду — через его и ее волнение — доносились до Василия горячечные, умоляющие слова:
— Проше… Васиа… Я с тобой…
Он ответил ей с искренной уверенностью:
— Не надо. Успокойся. Мы скоро вернемся.
— Васиа…
— Полюшка…
Он сам удивился тому, как сказал это, не понимая, откуда взялось у него столько смелой и тоже отчаянной нежности.
Удивилась и Поля: она вдруг оторвала лицо от его гимнастерки и, резко откинув с глаз волосы, широко, проясненно посмотрела на Василия, с радостью повторила:
— Полиушка…
— Мы вернемся, — убежденно сказал Василий, ловя на плечах ее руки и радостно чувствуя, как послушны они ему.
— Полиушка, — снова произнесла Поля радостно, нехотя расслабляя ладони и пальцы.
Василий сделал шаг, второй… Руки их разомкнулись, и — сколько мог, отдаляясь, видеть Василий — маленький онемевший рот Поли оставался по-детски полуоткрытым.
Это тоже впиталось памятью.
Впиталось как неизгладимое.
На всю жизнь.
На всю жизнь!
А пока рядом — смерть.
Точнее, не рядом, а на подступах к этой знойной высотке, которая, казалось, бежала, бежала в зеленый и грустный городок Кобрин, да не рассчитала силенок, притомилась и, послушная судьбе, осталась здесь.
Потом на нее, на самый ее верх, сумела взгромоздиться крохотная церквушка.
С высотки широко чувствовалась синяя сухая даль. И там, в ее солнечной (кощунственно солнечной теперь) глуби, споря с шорохами ровного и широкого хлебного поля, уже слышался рык немецких танков.
Глянув туда, Василий в последний раз перед первым боем мысленно увидел Полю: ее полуоткрытый рот, полные, еще совсем девчоночьи губы… И ему показалось, что танки ползут прямо на нее. Что скоро исчезнут, скроются под гремучими траками эти губы, глаза, облако разметанных волос, белые руки, синеватое, в горошинку платье и горячее дрожащее тело.
Василию померещилось даже, что он услышал Полин голос. Что оттуда, из хлебной дали, которую все яростнее жевало, перемалывало и заглатывало рычание танков, донеслось — уже не просьбой, а криком о помощи — чуть усложненное польским выговором и словно бы надломленное в конце:
— Ва-си-а…
Звуковой мираж был короче мгновения, его тоже что-то сглотнуло на лету, и — задавленный — он не повторился. Вместо него откуда-то сверху скрипуче заскрежетало, и сквозь этот скрежет с необъяснимой ясностью донесся удар колокола.
Бом-м-м…
Всего один удар.
Василий поднял голову и не сразу узнал церквушку: весь передний бок ее подкупольного конуса чернел бесформенной рваной дырой, образовавшейся от касательного попадания танкового снаряда.
Не все слышали раздавшийся затем вдалеке взрыв, но многих привлек этот скрежет — Василий видел, как повернулись в сторону церкви лица почти по всей ближайшей траншее.
А скорее всего, люди повернулись на удар колокола, такой неожиданный и такой торжественно символический для той минуты.
Бом-м-м…
Казалось, это не просто вибрирующий голос металла, а тревожное дрожание всего окрестного пространства, дрожание самого неба. Оно словно бы настораживало людей, предупреждало их о нарастающей опасности.
И не зря.
Выстрел по церквушке явился как бы сигналом, из-за танков, растягиваясь по шоссе, стали выныривать бронетранспортеры с пехотой. Это были уже пулеметные цели, и по команде Василия три уцелевших после бомбежек взводных «максима» плеснули через ограду оранжевые струйки очередей.
Василий заметил, как стало растекаться по полю черное содержимое бронетранспортеров — группки немецких солдат. Юркие фигурки там и тут метались во ржи, все длиннее растягиваясь в цепи.
А танки тем временем шли, шли, шли.
И Василий с удивлением посмотрел в сторону артиллерийской батареи: почему молчат «сорокапятки»?
Пушки стояли так близко, что Василий мог разглядеть даже кнопку на планшете командира батареи — высокого, статного и спокойного капитана, медленно переходившего от расчета к расчету…
«Почему они не открывают огня?.. Два передних танка уже совсем близко… Так полно, так неприятно отчетливо видны на их башнях кресты. Еще минута-другая — и…»
Резко вздрогнувший воздух оборвал беспокойную мысль, пушки длинно клюнули впереди себя пустоту и как бы высекли из нее огонь. Из-за этого остановился передний немецкий танк.
Снова вздрогнул воздух, но на этот раз — от разрыва вражеского снаряда, угодившего в правый, по размещению взвода, бок ограды. А через мгновение опять торопливо перекинулись залпом «сорокапятки», и, неуклюже припав на правую гусеницу, остановился еще один танк.
«Подпускал поближе», — уже с одобрением и похвалой подумал о капитане-артиллеристе Василий. А посмотрев еще раз с высотки вниз, не поверил своим глазам: немцы, повернув, отходили. Таяли, поглощаемые далью, два уцелевших танка; ревели, обволакиваясь пылью, бронетранспортеры; там и тут бегали, суетились, вставали и падали паучьи-мелкие издали фигурки солдат, тоже стремительно отступавших.
Прошли недолгие минуты, и горизонт очистился. Пыль улеглась, лишь кое-где поле, как и на самой высоте, еще дымило.
Со всех сторон, оживая и торжествующе уплотняясь, наплывала тишина.
И Василий вдруг подумал, что этим все кончилось.
Все, все то, что началось с рассветом и длилось до этого немыслимо тяжелого послеполуденного часа.
Уверенный в своем предположении, Василий легко выпрыгнул из окопа и широко зашагал от церковной ограды вниз, к подбитым немецким танкам. Он и не предполагал, что удивит этим всех там, на высоте, и что по возвращении прочтет слова укоризны даже в глазах артиллерийского капитана.
И он шел в глубь поля все размашистее, пока не оказался наконец лицом к лицу с перечеркнутой черно-белым крестом приземистой башенкой ближнего танка.
Василий неторопливо, со всех сторон осмотрел неподвижную, еще не остывшую машину и направился ко второй. И не сразу понял, что металлический щелчок, тут же преобразившийся в слабый всплеск на гребешке развороченного гусеницами песка, был ударом пули о броню. Рикошетом она прошла у самых его ног.
Выстрел из-под танка?..
Или — из танка?..
Из первого или из второго?..
Судя по всплеску песка, ни то, ни другое. Скорее — боковой.
Требовалось мгновенное решение. Упредить следующий выстрел… Иначе…
Василий быстро обернулся и… увидел стрелявшего. Увидел на какое-то мгновение, в каких-то пятнадцати шагах от второго танка: в густом сплетении покореженной ржи — чумазое от копоти и крови лицо… Два крупных белых пятна злобно расширенных глаз.
Раненый фашистский солдат!..
Василий замер, подчинившись этой гипнотизирующей ненависти, но тут же, скорее инстинктивно, чем осознанно, сделал пружинистый шаг в сторону. Рука потянулась за пистолетом.
Теперь Василий видел немца всего: тот лежал во ржи животом вниз и, приподнявшись на левой руке, правой пытался снова взять автомат на изготовку. Но силы его, видимо, кончались, их едва хватало на эти судорожные попытки справиться с автоматом.
Василий поднял пистолет, но выстрелить не успел: рука немца подкосилась, и он, неуклюже подвернув голову, мертво ткнулся в землю.
Белые пятна пропали.
Словно бы вмиг потухли.
Так, подумалось Василию, пропадает в зарослях нацеленная застылость змеиного взгляда.
Но, возвращаясь на высотку, к пулеметным гнездам взвода, Василий все еще видел перед собой два не по-предсмертному свирепых зрачка. Ему казалось, что в такт его шагам зрачки качались и плыли впереди него. И были они подобны тем болезненным пятнам, которые остаются перед глазами после того, как в упор посмотришь на что-либо неприятно слепящее…
Зрачки качались и плавали, белесо-стылые и пустые (пустые именно своей заведомой злобностью), но Василий, к удивлению своему, ощущал не страх и даже не ответную ненависть, а недоумение. «Откуда и почему, — думал он, — у этого немца, рядового солдата, столько злобы к русскому человеку?.. Откуда? Почему?..»
Два этих слова, как те два зрачка, тоже вдруг приняли размерность его походки, колеблясь и повторяясь при каждом шаге:
«Откуда?.. Почему?..»
Пара шагов… Вторая пара шагов… Василий все дальше от подбитых танков и от убитого фашистского солдата, а мысли его — все о том же…
Заметив на высотке торопливо-тревожные взмахи, Василий ускорил шаг, а затем, почувствовав недоброе, побежал. И тотчас перешли на лихорадочную, суматошную пляску круглые пятна ненавидящих зрачков, чаще, настойчивее, навязчивее запульсировали непроизносимые, но мучительные слова:
«Откуда?.. Почему?..»
«Откуда?..»
«Откуда?..»
Эти недоуменные вопросы Василий принес с собой и на высотку, в окопы.
Принес как первый груз новых, столь быстро и столь незаметно ставших совсем взрослыми раздумий над жизнью. Над ее ценой и… бесценностью.
Над сложностями внутреннего мира человека, в котором, оказывается, могут на равных поселяться любовь и ненависть.
Вопрос, оказывается, лишь в том — что победит.
В немце вот победила ненависть…
А он, русский юноша Василий, с детства любил всех людей (за исключением, конечно, злых и жестоких), верил всему, что говорилось ему в школе, на рабфаке, на лекциях в военном училище, о чем писали газеты, что передавало радио…
Верил, верил и верил.
«Всюду на земле живут такие же, как мы, трудящиеся. Их большинство, и они не позволят буржуям задушить единственную в мире Страну Советов…»
Но первая же встреча с этим рядовым «трудящимся» обернулась с его стороны коварством и злобой. Будто не ты тут хозяин и труженик, а этот непрошено пришедший потомственный громила, начиненный необъяснимой ненавистью и столь же необъяснимым желанием убивать.
…«Откуда?.. Почему?..»
Василий с невольным равнодушием выслушал замечание командира батальона и лишь после этого уловил садняще знакомые, гулко-басовитые звуки. Он посмотрел в поле, за линию подбитых вражеских машин, туда, где только что стрелял по нему смертельно раненный немец, и много далее этой линии, — и увидел по обе стороны шоссе горбато-неуклюжие, медлительные силуэты тяжелых танков. Рев их, чудилось, достигал не только окопов на высоте, но простирался и далеко за колосящуюся хлебную ширь, уже тронутую в лощинах сероватой тенью.
А правее, со стороны леса, видневшегося за косогором, во всю ширину поля черно роились густеющие точки мотоциклистов. Они приближались, казалось, с той же стремительностью, с какой нарастали и усиливались впереди гул, лязг, скрежет…
Все, что происходило на той седловатой высотке близ Кобрина, врастало, вплавлялось в память Василия как что-то нереальное, граничащее с болезненной фантазией.
Ему было странно, было как-то удивительно, — почему этому грохоту, этому взматерелому реву не становится тесно в пространстве? Тогда он, возможно, захлебнулся бы сам собой. И, взорвавшись, растаял бы, исчез. А то ведь заполнено уже все — все до отказа! — но одуряющего этого грохота становится больше и больше.
И вот он уже зловеще, хотя еще и отдаленно, высвечен блескучим мельтешением траков…
Вот отчетливо вырисовываются контуры башен; погруженные в рев, они словно бы плывут по нему, как по воде…
А вот и жерла пушек…
Нет, сами жерла еще невидны — их обозначило мелькающими красно-грязными вспышками…
Танки открыли огонь!
Или это все же от звуковых перегрузок начал взрываться и багроветь воздух?..
Поле сразу во множестве мест задымило, по высотке потянуло гарью, и казалось, что это она, горкло-дурманная и тяжелая, стала там и там всплескиваться вместе с землей ввысь.
А из всплесков этих — предсмертные человеческие крики, стон и кровь…
«Зачем?.. Зачем такое зло?.. Какому из высоких назначений всего земного это нужно?..»
Василию казалось, что он заново открывает такие привычнейшие понятия, как человек и человечность, разум и разумное… Но открытия эти превращались в хаос и хаос. Старые представления разрушались, новые же, такие неожиданные и суровые, повисали где-то за пределами постижимого, — ни принятые, ни отвергнутые рассудком.
Жестокость всегда оставляет нравственные вопросы открытыми.
Что же до разрушенных именно в нем, в Василии, представлений, то здесь решали пока лишь самые начальные впечатления. И — могли ли они быть иными, если диктовал их сознанию первый в жизни бой?! Ведь он — кровавый и своенравный учитель. Его уроки — это всего только вопросы, а ответы на них надо искать в себе самом!..
И Василий скоро отыщет их.
Он найдет и примиряющие противоречивость его восприятий выводы, и точки логических соприкосновений меж кажущимися полярностями, и все другое «искомое»…
Найдет.
Позднее. А сейчас…
Сейчас — этот первый в жизни бой… на не первой для человечества войне…
Положение на высотке все усложнялось.
Пока два переброшенных на правый фланг «максима» заставляли спешиться и залечь мотоциклистов, слева, за шоссе, поднялись цепи автоматчиков. Но оставленный на этом направлении пулемет молчал.
Почему?..
Василий побежал по траншее, затем вдоль церковной ограды на левый фланг, спрыгнул в окоп и тут же увидел убитых пулеметчиков. Один во весь рост навзничь лежал на дне окопа, второй, никак не похожий на мертвого, сидел у его ног со склоненной набок головой…
Впервые за этот день Василий ощутил прилив крайней, нечеловечески переполнившей его ярости. Гневом, ненавистью, исступлением стало в нем все: мышцы, жилы, суставы, пальцы рук, которыми он обхватил рукоятки пулемета, глаза, прильнувшие к прицелу…
Даже, казалось, каплями пота по лицу стекала она, эта смертно клокотавшая во всем теле ярость. Вылавливая сквозь рамку прицела темные фигурки во ржи, Василий чувствовал, скорее, не удары сердца, не клекот перенапряженного дыхания, а единственно — злость свою. И, как ее эхо, — глуховатый, прибойный гром, нарастающий от груди к горлу и больно застревавший там…
Автоматчики залегли.
Но по центру поля, в лоб, ревя и обливая высотку огнем, ползли танки.
Василий приподнялся за пулеметом, глянул в сторону артиллерийской батареи и наткнулся взглядом на черный, бесшумно расползавшийся в стороны столб земли. Из-за него медленно выплыла закинутая колесом кверху «сорокапятка».
К орудию метнулись двое, оно послушно вернулось колесом на землю, и Василий увидел, как к прицелу припал сам командир батареи.
Василий посмотрел в поле — один танк был неподвижен, но передний продолжал ползти, и огонь его орудия и пулеметов становился все губительнее.
Землю била нараставшая дрожь, в которой сливались воедино выстрелы орудий и взрывы ложившихся на высотке вражеских снарядов. Один столб земли поднялся перед самым щитом пулемета, и, когда эта утробно шуршащая масса опадала, Василию показалось, что падала она, расстрелянная его очередью.
Странно: он успевал подумать об этом, ни на минуту не переставая ловить слухом полузадавленный в грохоте боя говор правофланговых пулеметов.
Действуют ли?..
Опять визгливо и лязгающе заскрежетало вверху, где-то под самым небом, и, кинув туда взгляд, Василий приметил сползавшее по церковному конусу золоченое, все в солнечных вспышках полушарие.
Достигнув края крыши, оно скатилось с нее, но не упало, а зависло на каких-то железных прутьях, покачиваясь как маятник.
Вторая половина купола оставалась на месте, и над ней продолжал возвышаться крест.
Следующий снаряд, угодивший в ограду, брызнул по окопу градом кирпича, а новый взрыв длинно и прицельно швырнул землю на убитых пулеметчиков. Несколько комьев достигли ног Василия, и он не только почувствовал, а услышал, как пробарабанили они по сапогам.
Потом взрывы вдруг отдалились вправо, и скоро один из двух пулеметов там умолк.
— Э, мат-терь его… Заколдован он, что ли? — внезапно раздался рядом с Василием охрипло злой, с заиканьем, голос.
Повернувшись, Василий увидел шагах в трех от себя красноармейца, который зубами стягивал ремешок на связанных гранатах.
Когда солдат выпрыгивал из окопа, Василий перехватил его серый, с нервной решимостью взгляд, полузатопленный ручьями пота, и все понял.
«Доползти бы ему…» — с затаенной надеждой подумал Василий и, заправляя новую ленту, оценивающе огляделся. Ему сразу же стало ясно, что хуже всего у батальона — на правом фланге, там пришлось, видимо, оставить переднюю линию окопов.
«А как на батарее?..»
Василий перевел взгляд в сторону артиллерийской позиции и не узнал ее: из трех пушек там оставалась только одна. И при ней находился единственный человек — капитан, которого Василий тоже едва узнал. На нем не было уже ни планшета, ни ремня, ни фуражки. Да и весь он как все еще живой воспринимался с трудом.
Но командир батареи не только был жив сам, его волей продолжала жить и действовать пушка, возле которой он несуетливо, в одиночку орудовал.
Вот капитан наклонился, припал к прицелу, отстранился — выстрел.
Стремительный поворот за снарядом…
Наклон…
Поворот…
Досыл…
А в следующий миг — это было похоже на галлюцинацию — что-то белое с красным, подобно маленькому облаку, прыгнуло со щита орудия на грудь командира батареи.
Прыжок в какую-то мизерную долю мгновенья. И…
Словно бы от близости к разгоряченному телу облако взорвалось.
Капитана обвили дымные, вмиг почерневшие ленты и, запеленав всего, куда-то девали.
Василий не сразу понял, что это было прямое попадание. Взрывом убило капитана и вывело из строя пушку.
Но, как бы заменяя командира батареи на его боевом месте, вверх поднялся покореженный лафет. Он встал почти вертикально и замер, глазея на окружающее полусогнутым сошником.
А фашистский танк уже выползал на самую макушку высотки. «И главная цель его теперь, — невесело подумал Василий, — подавить огневые точки. В первую очередь пулеметные…» Василий оглянулся, пытаясь облюбовать новое, менее уязвимое место, и вынужден был с горечью признать, что деваться ему с «максимом» некуда. Значит, остается одно: гранаты.
Тоже связкой.
Как тот солдат…
Танк был так близко, что в глазах начинало рябить от мелькающих траков. Вот он сделал небольшой доворот, затем еще один. Вот качнулся, тормознув правой гусеницей, и теперь пополз уже прямо на пулемет.
«Гранаты!..»
Василий откачнулся к задней стенке окопа, рванул одну застежку на ремне, вторую… Все решали уже секунды…
И тут танк, вздрогнув, остановился.
Потом еще несколько раз дернулся взад-вперед, но сдвинуться с места уже не мог.
Василий не слышал взрыва связки гранат, не видел солдата, метнувшего их. Но он заметил, как открылся на башне люк и как первый же из пытавшихся спрыгнуть на землю немцев грузно осел обратно.
Перенося огонь с танка на то и дело оживавших во ржи автоматчиков, Василий вдруг подумал о том, что пули (он это как бы ощутил в ту минуту) могут быть по-особому послушны человеку, его праведной злости.
И, может, не только пули. Может, даже сами вражеские цепи?..
Нелепо, но вот же пришло на ум…
Не потому ли пришло, что Василий отчетливо видел теперь, как те самые фигурки, по которым он вел огонь, уже не лезут оголтело вперед, а, прижавшись к шоссе, пятятся, откатываются обратно в рожь.
Откатываются, послушные его клокочущей ярости.
Как послушны ему и пули, все точнее настигающие отходящих автоматчиков…
…Батальон уходил с высоты, от разбитой церкви и почти начисто снесенной снарядами ограды в густую послезакатную тишь сумерек — на восток.
Уходил, до конца выполнив задачу, но недосчитавшись большей части людей.
Не было артиллеристов и их удивительного, даже смертью своей, капитана.
Не было солдата, метнувшего под прорвавшийся вражеский танк связку гранат.
Навсегда остались у церквушки его, Василия, пулеметчики…
И был батальон теперь к тому же почти безоружен. Не существовало больше батареи «сорокапяток». Кончились гранаты. А во взводе Василия оставался всего один действующий «максим».
Один-единственный.
И чудом уцелевшие три или четыре ленты к нему.
Оставался, правда, еще полностью снаряженный пистолет. Целых две обоймы…
Ничего не знали об этом Федор и Мария.
И еще не знали они, что через две или три недели прибегут к ним под самый полдень вездесущие сельские мальчишки и закричат, перебивая друг друга:
— Дядь Федь! Теть Мань!.. Ваш Василий на разъезде… С ишалоном. Может, поспеете…
— Да откуда вы взяли?
— Так, он же сам нас послал. Сказал: может, поспеют. Может, ишалон задержится…
Дом — или это всю землю? — качнуло, будто лодку крутой волной, и тотчас их, как водой, окатило невыразимым страхом: «Вдруг не успеют? Вдруг эшелон уйдет?»
Но не оставляло и сомнение: «Может, дети ошиблись? Ребятня все-таки».
— Да вы взаправду ли, хлопчики?
— Взаправду, взаправду, — выкрикивали обиженно.
— Не ошиблись?
— Не, не ошиблись…
Это мать, уже мечась по хате, опять и опять жаждала подтверждений, что не ослышалась, что не во сне это, что нежданно мелькнувшая радость встречи с сыном не рассеется, подобно туману.
А отец поверил детям сразу. Поверил по-солдатски. Что ж… Это вполне возможно. Война! Умеет и любит она играть с человеком. Пока кинет замертво в землю, может вдосталь покидать по земле. И тут только успевай, солдат, удивляться: и на чужбину, в плен может тебя зашвырнуть. Куда как горько и тошно!.. А не то — так из окопов да из госпиталей не выпустит. Если же и выпустит, то, глядишь, без руки или без ноги… Или вот так, будто щепку, прибьет к родной земле: глотни, родимый, из кувшина, в котором счастья только на донышке, и трогай, трогай опять. В дальнейшую неизвестность…
Все, что поспешил сделать отец, — это кинуть на голову (кинуть бессмысленно, механически) старую кепку.
— Торопись, мать.
Выбежав из хаты, отец только и спросил у ребят:
— Не ранен?
— Не, — загалдели наперебой. — Красивый…
— Лейтенант.
— В ремнях…
— С пистолетом…
«Ишь, нарисовали… Красивый, в ремнях…» Отцу было и тревожно, и радостно. Он легко, сразу представил себе сына в командирской форме. Давно это ему мерещилось, во сне виделось, а когда узнал из недавнего письма Василия, что их курс выпустили досрочно и что он, Василий, теперь лейтенант, — отец, одновременно с гордостью за сына, впервые ощутил в себе беспокойство: трудная дорога выбрана, никогда над ней не держится подолгу ясность — все норовят вычерниться грозы. И первый же град бьет аккурат по этой самой дороге.
Но над беспокойством верховодила все же гордость, которую отец, как и все заветное для души, прятал в себе, не разбавлял похвальбой. Спросят — скажет, а первым никогда не затеет самохвального разговора.
И жену, коли случится, удержит в тех же рамках:
— Не расписывай, слушай. К чему это?
Она заслонится шуткой:
— Уж и похвалиться нельзя.
Отец пожмет плечами и кончит разговор понимающей улыбкой.
И в который раз вернется памятью в прошлое: в девятнадцатый год, в затерянный на степных ветрах хуторок близ Коростеня, в белую, под тополями, мазанку.
За столом в мазанке — начдив Щорс, а он, боец Таращанского полка Федор, только что вернувшийся со взводом из разведки, — у порога.
— Вызывали, товарищ начдив?
— Вызывал.
Поднял Щорс голову, встал, идет через всю хату, протягивает Федору руку и, не выпуская крепко зажатую ладонь, ведет к столу.
— Садись.
И напрямик, без предисловий:
— Хочешь учиться на красного командира? В Москву пошлем.
— А воевать когда ж?
Начдив сдержанно улыбнулся бесхитростной простоте сельского парня, сказал, вставая:
— Поезжай, Федор. Добрый из тебя командир выйдет. А мы повоюем и за тебя. Ну как?
— Раз надо…
— Надо, друг, надо.
И, опять не отпуская руку, проводил Щорс молодого разведчика до двери, задержал у порога:
— Мост ты здорово взял вчера. И в разведку умеючи ходишь. Взвод у тебя добрый. Бойцы любят… Быть тебе красным командиром, Федор…
Ветер и зной нагрянувших тут же боев унесли из жизни Щорса, закружив где-то и решение начдива. Затерялось оно, не успевшее стать судьбой.
А теперь вот будто из пепла поднялось — вышел в красные командиры сын.
Но сбылась уже и прокравшаяся вместе с гордостью тревожливость: не погожая ясность — гроза над сыновней дорогой.
А сквозь грозу — вот этот проблеск нежданного счастья, эта детски разноголосая весть под окном.
Но до счастья еще три километра… А кто знает, на что теперь способно твое сердце?..
Три километра…
Полем, лугом, лесом и опять полем и лугом… Пока не откроются из-за склона Каменушской горы сначала уродливо вздутый на конце клюв семафора, а затем приземистый станционный домик. И голые, доступные глазу три парные нитки накатанных до блеска путей.
Времени не было ни на что, кроме бега. И вдруг мать — к отчаянной досаде отца — с криком «Федь, постой!» кинулась опять в хату. И тут же выбежала обратно, держа в руках схваченную со стола почти еще целую буханку хлеба — большой подовый круг, какие сажают в русскую печь с деревянной лопаты.
— Да ты что, Мань!..
Мать отмахнулась, побежала, опережая отца, на ходу снимая с головы платок, чтобы прикрыть буханку.
Отец догнал ее, на бегу взял из рук буханку, сунул под мышку. Неловко. Перехватил другой рукой, прижал к груди — трудно бежать. Была б его воля — бросил бы буханку на землю (хотя любил и ценил хлеб, как высшую святость), но уже понятый и разделенный сердцем материнский порыв мешал ему поступить так, как хотелось. Как было бы лучше для этой минуты. И отец бежал, перекидывая буханку с руки на руку…
Полем, лугом, лесом и опять полем и лугом…
Страха, что не успеть, все прибывало, а сил оставалось меньше и меньше. Устали даже глаза — так жадно и неутомимо вглядывались они в нехотя и тяжело двигавшуюся иди навстречу даль, переполненные жаждой скорее, скорее, скорее увидеть семафор, станционный домик и эти заветные, суженные расстоянием парные нитки масляно лоснящихся рельсов.
Но отцу и матери хотелось увидеть не три, а только две парные нитки. Только две. Потому что если откроются взгляду все три, — значит, разъезд пуст. Значит, нету эшелона на запасном пути. Значит, не успели.
Да только было еще далеко и до разъезда, и до парных стальных ниток рельсов. Счастливая и горькая мука их надежды и боязни лишь начиналась. Позади остались пока всего-навсего пересеченная наискосок улица да приречные огороды, а впереди — луг, лес, поле и опять луг…
Сразу за мостком дорога стала подниматься. На всем пути она не раз будет норовисто и безжалостно вздыбливаться то меньшими, то большими подъемами — знай, мол, человече, цену земной протяженности…
У самого мостка кто-то вынырнул навстречу из ольховых зарослей. Увидев бегущих, остановился как вкопанный. Десять… пять… два шага до него — не сдвинулся с места, не уступил тропу. Пришлось матери, а за ней и отцу шагнуть на бегу в сторону, в рослую и вязкую траву, под ветки кривой ольховины. Наклоняясь, отец повернул голову и — острием в острие — врезался взглядом в затаившуюся темень зрачков Захара Вовка. И — то ли померещилось, то ли в самом деле — разглядел, как шевельнулась на насупленном лице Захара злорадная усмешка. Она как бы выстрелила по бегущим вдогонку — хриплым голосом:
— Куда это вы обадва на рысях да с караваем? Ага…
Отец не ответил.
Да и мог ли он тратить в такую минуту время и силы хотя бы на единственное слово! В мыслях было одно: успеть бы! Пусть на несколько секунд, но застать сына. Пусть даже просто увидеть лицо и махнуть на прощанье рукой…
Все тяжелее, огрузлее покачивается над лесом небо. В ушах звенят голоса мальчишек: «Так он же сам нас послал. Сказал: может, поспеют. Может, ишалон задержится».
«Задержится… задержится… задержится…»
За мостком, спускаясь с насыпи, отец уронил хлеб, поспешно наклонился поднять его — и сам упал на колено. Истощались силы, таяли, не та уверенность в мышцах и суставах. Подводят. А еще нету и сорока пяти! Видно, не бесследной осталась встреча с «палочкой Коха». И со всем остальным, чем целилась и что швыряла в него искусная в своем деле смерть…
Полем, лугом, лесом…
Они бежали уже просекой, в сосновом полустолетнего выроста бору, который оба помнили молодым соснячком. И, словно в благодарность, в награду за эту память, бор ободрил их своей хвойной свежестью, прикрыл от солнца, помог приберечь силенок для того, последнего рывка, когда откроется из-за склона Каменушской горы семафор и они увидят не три, а две — только две, всего лишь две! — парные нитки стального пути. Ведь если парных ниток будет только две, тогда им станет не легче, а тяжелее, потому что боязнь опоздать только усилится; вдруг теперь вот, сию минуту, в это решающее мгновение, когда эшелон уже виден, паровоз кинет им, как издевку, длинный гудок и тронет состав?..
«…Только бы успеть!.. Пусть на секундочку… Только бы… Только бы…»
Это «только бы» стало частицей их боязни. Нет, не частицей, а той сильной и властной пружиной, которая, расправляясь, двигала теперь и телом, и мыслями, и сердцем…
Она же, эта пружина, казалось, вытолкнула их из просеки в узкую, как щель, ржаную тропу.
Еще не совсем налитые колоски, растревоженные и словно бы удивленные, перезваниваются, перешептываются. И — кланяются вслед бегущим.
Или это не шорох колосков, а больной звон уставшей крови, готовой взбунтоваться, выйти из подчинения и тем самым остановить все?
Все, все: надежду, нетерпение, страх, радость?.. Приговоры уставшей крови — самые страшные…
Но вот уже виднеется луг.
Теперь мешает только склон горы.
И столько у сердца, у сознания, у глаз желания скорее увидеть эшелон, глотнуть из воочию мелькнувшей надежды новых сил, что — будь переведено каким-то чудом это желание в физическую, в мускульную силу — можно было бы не только срезать или сломать мешающий взгляду склон, а попросту отодвинуть легким движением всю гору.
Хотя была это, конечно, не гора, а просто заметное возвышение, самое большое в ближайшей округе.
…Семафор показался, как показывался всегда: сначала вынырнул из-за склона короткий, уродливый клюв, а потом, на глазах вырастая из земли, обнажил себя решетчатый столб.
Вздрагивает небо, осадисто уходит из-под ног земля.
Еще и еще — слабые, затухающие шаги.
Под ногами мягкая луговая стежка, и кажется, что ноги ступают в вату.
Но вот отодвинулась в сторону крона дальнего высокого дерева, и выплыл из-за нее станционный домик. А вместе с ним и парные нити путей, ободряюще и призывно блестевшие под солнцем.
Две пары нитей. Всего две пары!
Да их уже можно было и не считать. На запасном пути, неподвижный, растянутый и беззвучный, стоял эшелон. Стоял как-то не по-обычному, успокоенно, расслабленно и беззаботно.
И в этот миг отец опять уронил хлеб.
От досады и боли сильней и круче качнулось все окружающее.
Но отец уже не стал наклоняться.
Не мог.
Видел, как почти еще совсем круглая буханка (за завтраком отрезал от нее единственный небольшой ломоть) колесом прокатилась по стежке, затем, вихляясь, отвернула в сторону и завалилась в густую траву.
Загнанно и умоляюще отец посмотрел на мать, и она ответила ему понимающим и сочувственным взглядом. Потому что и у нее уже не было сил наклониться.
Да и нельзя было теперь этого делать: ведь вот он уже виден, уже совсем рядом, военный эшелон!
Но встреча с сыном все еще висит на волоске. Паровозный гудок может в любую секунду, как бритвой, перерезать этот волосок, и самая горячая родительская надежда не сбудется. Вагоны протяжно лязгнут и этим лязгом хлестнут, как кнутом…
Да и не одна родительская надежда рухнет. Там, на разъезде, возле эшелона, таким же нетерпением живет еще одно сердце, сыновнее. Так что миг промедления может перерезать и второй волосок.
Тот волосок. Там. Волосок сыновней надежды.
Если бы остановка, пусть одна-единственная минута передышки решала их собственную жизнь — и только ее! — мать и отец остановились бы не задумываясь. Устало сердце, устала кровь, устало тело. Но сейчас…
Как можно остановиться сейчас!
Вот же, вот он — военный состав! Успеть к нему, успеть обязательно!..
И они продолжали бежать.
Последние метры пути и последние минуты, потраченные на этот путь, отец и мать никогда потом не могли вспомнить. Страх перед возможным паровозным гудком и боязнь, что не хватит сил на эти последние метры, вытеснили из сознания все остальное. А потом встреча с сыном… Она сразу и через край наполнила их той, до беспамятства праздничной радостью, которую не передать словом. И с которой могла соперничать разве что горечь ожидания поминутно близкой разлуки.
Матери и отцу всегда казалось, что, увидев эшелон, они тотчас увидели и Василия.
Они увидели его улыбающимся, торопливо бегущим вдоль эшелона навстречу, шутливо и звонко спрашивающим:
— Вы кого ищете?
И тут же голос его изменился, звонкость уступила место растерянности.
— Мама, что ты? Ну, мама…
Усилием воли отец остановил щекотно хлынувшую к глазам влагу, но она все же притуманила лицо сына.
Из всех вагонов высунулись головы, стихла страдавшая где-то в хвосте эшелона гармошка. Там же, а может, чуть ближе, оборвалась песня.
Странно: он сумел уловить это. Смотрел на трясущиеся плечи жены, с плачем целовавшей сына, на руки сына, обнимавшего мать, и внезапно — ясно и пристально — ощутил усилившуюся тишину.
Окутанный и оглушенный ею, отец покорно ждал своей очереди обнять Василия. И когда мать уступила наконец ему свое место, отец сначала поймал руку сына, пожал ее, потом, коснувшись второй рукой локтя Василия, легонько потянул его к себе.
Он обнял сына широко и бережно, будто принял наконец из рук судьбы свою сбывшуюся надежду.
Безмерно большую и, увы, безмерно хрупкую.
…Эшелон тронулся. Василий вскочил на висевшую из дверного проема лесенку, ему навстречу потянулись руки. И вот он уже стоит в проеме вместе с другими, улыбающийся, неожиданно по-новому близкий своей причастностью к таким же, как он, перехваченным ремнями людям.
Отец и мать с минуту идут бровкой насыпи рядом с эшелоном, но колеса постукивают все быстрее, все дальше улыбающееся лицо и вскинутая рука.
Отец останавливается и за плечо останавливает мать. Улыбки и лица Василия уже не видно, в проеме вагона теперь просто туман лиц, а вот и он тает, растворяется в сером движении, во все ускоряющемся мелькании и наконец исчезает.
Отец и мать долго не трогаются с места.
Уже и последний вагон пропал из глаз, и затих стук колес, и даже гудки паровоза едва слышны, а они все смотрят вслед ушедшему эшелону, который, кажется, не прошел по бегущим рядом с ними рельсам, а потянул за собой эту тонкую, непрестанно утончающуюся и потому такую ненадежную бесконечность.
Матери кажется, что не по стальным крепким рельсам, а по острию двух извилистых и ломких ножей пошел этот военный состав.
Долго ли тут до беды!
А отец думал о своем:
«На переформировку, значит… Значит, скоро опять быть Василию в бою».
И вспоминал короткий разговор с сыном:
— Силен германец, говоришь?
— Силен, ч-черт, — досадливо и чуточку нервно качнул головой Василий. И в голубых светлых глазах его мелькнула тень, точно что-то тяжелое и большое сдавило, уплотнило голубизну глаз, сделав ее темней и жестче.
«Зачерпнул, видать, не горсткой, а ведерком лиха», — подумал отец. Но не стал расспрашивать. Только напомнил:
— Как остановитесь — сразу напиши.
— От Феди нет писем? — спросил Василий.
— Нету.
— А от…
— Письма, видно, уже не доходят, — перебивая, уберег отец сына от еще одного болезненного прямого ответа. Хотя сам, не подавая вида жене, все с большим беспокойством думал о том, что больно уж затянулось молчание самого старшего и самого младшего из сыновей.
«Не по-доброму затянулось…»
О младшем, правда, тревоги было меньше. Все-таки не там он, не у самой границы. Хотя и далеко от дома. А вот Федор…
Где сын Федор сейчас?..
А был и Федор-младший в то самое время на волосок от вражьей пули.
Всего, как сказал бы отец, на полпосвиста.
И возможно, в тот именно день, когда отец и мать встречались с Василием. Федор не запомнил дату. Сколько ни вспоминал, не мог назвать точно. Но на всю жизнь сохранил в памяти — как это увиделось ему впервые — черный силуэт полувывороченной при падении дерева коряги, бесформенной и рвано-причудливой по очертаниям.
В широком всплеске лесной поляны, на которую сверху уже наплывал закатный багрянец, коряга походила на гигантского, прожорливо растопыренного и оттого чуждого, даже враждебного всему окружающему паука.
Враждебного и лесу, и небу, и солнцу.
А прежде всего им — двум или трем десяткам красноармейцев, поднятым перед рассветом по тревоге и брошенным через весь город в этот лес — на уничтожение невесть откуда взявшейся диверсионной банды.
Они не заметили, как прошло утро и чем оно кончилось, как переломился к угасанию день и когда подкрался к ним этот час…
Они шли цепью, фланги которой уже миновали линию коряги, а середина — пятеро вместе с Федором — только приближалась к «пауку». Каждый был настороже, продвигался медленно, и «паук» терпеливо подпускал всех пятерых ближе и ближе. Он был одиноко нем и мрачно уродлив на этой неживой поляне — и все подпускал, подпускал…
А потом вдруг взорвался винтовочными выстрелами.
Все пятеро мгновенно упали. И трое из них уже не смогли встать.
Трое — от трех выстрелов.
Их странно застывшие, навеки опечаленные лица, неправдоподобно пестрые от солнечных бликов, Федор увидел минутой позже. А перед этим он с непонятным для себя удивлением разглядывал бившегося под корягой в агонии немолодого, по-военному одетого мужчину.
Федор не знает, кто догадался метнуть под «паука» гранату, не знает, как сам уцелел от ее осколков, — одно только ощутил и понял он в ту минуту отчетливо: резкую перемену в себе.
Резкую и жесткую.
Выстрелы из-под коряги и желтоватый клубок огня в ее темном провале сломали в нем все его мирное и ясное прошлое. И пять патронов в обойме, которую он, готовясь идти дальше, вогнал в магазин карабина, были словно бы обломками этого прошлого, теми кусками его, какими он должен — и теперь непременно будет! — начинять патронник.
…Трое лежали на поляне рядом, непостижимо похожие и мертвенностью своей, и судьбой, и спокойствием. А в двадцати шагах от них торчала из-под коряги синяя, в рваных ранах рука, из которой, уже из мертвой, сержант с трудом вырвал обуглившуюся винтовку.
Он вырвал ее и тут же бросил туда, под корягу, в ее черный, и дымный провал, где виднелись еще два мертвых диверсанта.
Люди молча рыли на поляне могилу, молча смотрели в лица убитых красноармейцев и так же молча оглянулись на треск и жар полыхнувшего из-под коряги огня. И не сразу поняли, что это костер.
И что там, в нем, в его пламени, — трупы диверсантов.
И что разжег костер Костя (фамилию не сохранила память), близкий друг и тезка одного из погибших красноармейцев.
Костя не рыл могилу, не смотрел в лица убитых — он, бледный и почерневший, метался вокруг коряги, подбирая все, что могло гореть, и бросал, бросал в набиравшее силу пламя. И оно, крепчая, ярясь, хищно облизывая нависавшую над провалом сухую, с корнями, землю, выжигало и выедало предательский зев «паука».
Потом Костя, обессилевший, всем и всему чужой, неузнаваемый, сидел на пеньке у края поляны и плакал.
И эти слезы открыли Федору еще одно в нем самом: он понял, что приобщился к неразрушаемому братству людей, к которым смерть всегда более благосклонна, чем жизнь, и которые поэтому яростнее в гневе, но ровно настолько же нежнее в печали.
Глядя на плачущего Костю, на его сжатые, мелко дрожащие губы, Федор вдруг вспомнил отца.
Единственный раз, когда еще был школьником, видел он на глазах отца слезы, и вот теперь они так явственно выплыли из прошлого. А с ними — и все, до малейшей черточки, отцовское лицо: бледные скулы над впалыми щеками, жесткая печать губ, прямые морщины на лбу… Отец — скорбный, ссутулившийся — стоял тогда у самого края могилы, в которую только что опустили гроб с телом его фронтового друга…
Теперь вот плакал другой солдат.
И тоже плакал по другу.
Рядом лежали трое убитых, в двадцати шагах горели под корягой трое убийц, а между тем и другим, как между смертью и возмездием, безмолвно изливала себя солдатская горечь.
Сержант подошел к Косте, опустил ему на плечо руку, и тот медленно встал — будто было это исцеляющее прикосновение.
…Банду добивали на рассвете следующего дня, у непроходимого лесного болота. Пуля не настигла лишь одного из всей полусотни диверсантов: оставшись без патронов, он бросился по кочкам в глубь темно-зеленой топи, и по нему не стали стрелять. Только невольно вслушивались в жирное и жадное чмоканье тины, пока и над болотом и по всему лесу не метнулся затравленный и как-то враз пересохший крик.
Потому меняясь по четверо у самодельных носилок, красноармейцы несли тяжелораненых от болота к опушке.
«Так вот она какая — смерть, что приходит насильственно, — невольно думал Федор, придерживая пальцами на плече рукоятку носилок и глядя в бледное лицо лежавшего на них красноармейца. — Где-то она рядом, совсем недалеко от этого запавшего лица, от русых, ежиком, волос, от рук, одна из которых прибинтована к груди, а вторая, такая же бессильная, вытянулась вдоль тела».
Рукав гимнастерки на раненом был разорван, и рука красноармейца виднелась почти вся. От запястья до плеча. Федор хотел поправить рукав, но не смог дотянуться до него. А шаг сбил. Шедшие впереди обернулись, посмотрели на рукав, понимающе кивнули.
И шли они в молчании дальше, прислушиваясь к стонам раненых и думая, наверно, о том же:
«Вот она какая, оказывается, смерть, что приходит насильственно…»
Теперь о себе.
Хотя кто в мире, рассказывая о самом себе, может категорически утверждать, что это только его жизнь, его биография?! Ты сам, говорил кто-то из философов, только в себе самом. То есть перед своей совестью. Да еще в интимные минуты. А за пределами этих узких сфер ты капля в волне, песчинка в бархане, струйка в порыве ветра…
Так говорил кто-то из философов.
Наверное, очень умный.
Или, по крайней мере, умудренный прожитым и пережитым.
А я, вспомнив эти слова, увидел и волны, и барханы, и ветры — в смешении. Единая масса вихря-исполина, приведшего в движение все малости.
Ты — капля?..
Ты — песчинка?..
Ты — струйка?..
Нет.
Может быть, куда меньше.
Но зато во сто крат весомее.
Потому что тебе предстоит быть непросто частичкой вихря, а рассчитанно направленной силой в нем — против него.
Все смешалось — и стало одной-единой бедой. Причем каждый день — если не час! — начинал ее новой и новой злостью, она словно бы внутренне уплотнялась, становясь тяжелее и тяжелее. И тебе нельзя не то что согнуться, а хотя бы ссутулиться под этой тяжестью. Пускай ты — малость, но ты не песчинка, на твоих плечах груз, который нельзя — это было бы преступлением! — переложить на чужие плечи.
С таким грузом шел уже своим страдным путем Василий.
Принял эту тяжесть на плечи и Федор.
Оба — частицы закружившего их вихря, но и частицы противодействия ему…
И мне пришел черед брать на плечи свою долю груза. Пусть еще не солдатского, но с тою же рассчитанно направленной силой. И одновременно — взрослеть, многое открывая и постигая впервые или заново.
Теперь, пожалуй, и немыслимо и бессмысленно искать в тех далеких днях какие-то начала самого себя.
Что-то существенное было впервые постигнуто разумом?
Возможно.
Что-то — и тоже впервые — обожгло открытием душу?
Наверное.
Не исключено, что и сам человек — даже свой, единоземный — вдруг увиделся юношескому сознанию по-иному. Да не в одном, а во множестве своих проявлений, очерчиваемых, как правило, двумя противоположными гранями: благородством и низостью.
Не долог, говорят, день — долги его уроки; не длинен путь — длинно бездорожье. Но если все же искать в том времени какие-то начала самого себя, то был это, наверное, уход из мира иллюзий. Как листья с усыхающих веток, осыпались с «древа» моих юношеских представлений неподтвердившиеся ожидания и надежды. Каждое утро — разочаровывающая доза известий!.. Замедленный, полный сожаления и горечи голос диктора:
«С боями… оставили города… Противник подвергает жестоким бомбардировкам… Отошли на новые оборонительные рубежи…»
Болезненные уколы в самую глубь мозга!..
Ведь еще так недавно, почти вчера, думалось, верилось, чаялось совсем по-другому. А теперь…
Действительное жестоко, не на жизнь, а на смерть боролось с тем, что составляло прошлые представления. «Древо» роняло и роняло листья, и я перестал слушать сводки. Сдав, как горькую повинность, очередной экзамен или отсидев на длинной и казавшейся уже кощунственно ненужной консультации, я торопился в центр города, на его главные улицы, по которым то и дело строем проходили красноармейцы. Колонна за колонной — красиво, впечатляюще, чеканно — шли люди в гимнастерках и пилотках. Часто с винтовками, к которым были примкнуты штыки и, тогда весь колышущийся в движении строй был как бы прикрыт сверху роем сверкающих вспышек…
А то колонны шли без оружия, и я почему-то отчетливее всего другого видел взлетающие и опускающиеся руки красноармейцев.
Вверх-вниз… Вверх-вниз…
И — шуршаще гулкие шаги по асфальту.
Внушительная размеренность ритма, казавшаяся мне неостановимой.
В ней я черпал надежду.
Она манила меня, звала за собой, и в день, когда был сдан последний экзамен, я отправился в военкомат.
По пути, вспомнив, что там, наверное, потребуется письменное заявление, я на ходу выпрыгнул из трамвая и побежал в почтовое отделение. Там, не садясь, у конторки, написал несколько строк (много раньше обдуманные и выношенные слова) и через несколько минут, зажав эту бумажную полушку в руке, входил с нею в военкоматскую дверь.
Узкие коридоры военкомата глухо гудели, на лицах мужчин, явившихся сюда с повестками, так явственно уживалось разное: и суровость, и нежность, и беспокойство… Женщины, пришедшие проводить мужчин, всхлипывали, иные плакали навзрыд. А те, которым невмочь были уже ни всхлипы, ни рыдания, просто смотрели и смотрели заплаканными глазами в лица, прямо в лица мобилизованных — и было в этих взглядах муки, мне чудилось, больше, чем в самом горестном плаче.
У первого же, от входа, поворота коридора, по которому я протискивался в глубь помещения, как раз навстречу мне распахнулась дверь, и в ней показался военный. Я бросился к нему, протягивая заявление. Он глянул в бумагу, затем на меня, глубоко, утомленно и досадливо вздохнул, покачал головой, спросил:
— Ты знаешь, какой ты по счету?..
Тут его окликнули: «Товарищ капитан!..», он поднял, голову, отозвался: «Иду» — и снова ко мне:
— Не знаешь? С ума с вами сойдешь. — И неожиданно для меня почти выкрикнул: — Молод ты еще! Молод! Понял? Придет время — позовем. Ясно?
Он был раздражен, явно торопился (его окликнули вторично), но вернул мне мое заявление так, словно было это для него что-то очень дорогое, да он все же решил подарить мне свою драгоценность. Поймав мою руку, капитан широко раскрыл ее, положил на ладонь заявление и с нажимом накрыл бумагу моими пальцами. Так иногда дают ребенку конфету…
— Иди. Позовем, если надо, — повторил он и быстро скрылся за противоположной дверью.
Я побрел сквозь женские всхлипывания, плач и мужские уговоры обратно. И уже взялся за ручку выходной двери, но тут меня настойчиво потянули за локоть назад. Я обернулся — на меня сверху вниз, но вовсе не сердито, смотрел тот самый капитан.
Опять моя рука оказалась в его, немного потных, ладонях, он отогнул мои пальцы, взял заявление (я так и держал его зажатым в горсти) и сказал:
— Вот что, дружище: хочешь на фронт? Пожалуйста. Но пока — на трудовой. Иди в райком комсомола. Я позвоню туда.
Он ушел с моим заявлением, а я, не зная, радоваться мне или огорчаться, заторопился в райком.
И только вышел на улицу — опять мне навстречу строй красноармейцев. Строго ритмичный, рождающий чувство людской монолитности шаг и — шеренги, шеренги… Линии пилоток, лиц, наременных блях… Маятниковые движения рук…
А едва строй отдалился, как из ближайшего репродуктора, со стороны городской площади, словно бы на смену чеканной мелодии шага, хлынула песня:
Казалось, не на всю площадь, даже не на весь город — а на весь мир звучат эти державно повелевающие, с динамитно взрывным настроем слова.
Шел пятнадцатый день войны…
На семнадцатый день я увидел войну «в глаза». И «древо» моих прежних представлений стало оголяться еще быстрее. «Листья» уже не один за одним, а метельно слетали с «веток», их сбивало как градом. Иллюзии теперь не то что таяли — они рушились.
Рушились чуть ли не с физически ощутимым треском и болью.
Так падала, думается мне сейчас, стена дома на одной из небольших станций, через которую следовал наш трудфронтовский эшелон…
Высокая, из светлого кирпича, с двумя окнами, как с глазами, подсвеченными голубизной занавесок, стена эта первой из всего окружающего дохнула на меня зловеще, по-грозовому.
Нет, я не заметил бы ни этой стены, ни окон, ни даже всего дома, если бы минутой раньше все это не пропало в дыму и клубисто-черной пыли.
Был дом — и нет его!
Я никак не мог поверить в это могущество разрушения и, забыв, что бомбят не дом, а станцию, все смотрел на поглотившие стену и окна клубы дегтярно вязкого дыма и рыжей пыли.
Эшелон наш пытались куда-то отвести, но перед этим от него был отцеплен паровоз; теперь же, когда паровоз прицепили, нас какое-то время катали взад-вперед, и этого времени было достаточно, чтобы поглотившая дом черная завеса наконец поредела.
Вот сквозь нее открылась взгляду стена, вот обозначились окна…
Но чего-то дому все же недоставало: я не сразу сообразил, что он был уже без крыши.
«А стена-то все-таки стоит!.. Она цела!..»
Во мне все ликовало.
Значит, не всесильно могущество разрушения! Стоит дом, выдюжил. Пусть и зачернелся… Вот только окна… Что с ними?
Я не успел догадаться, что окна вышиблены, а занавески сорваны, — и думать об этом уже было поздно. Потому что стена, мгновение назад казавшаяся уцелевшей, вдруг словно бы вздрогнула, по ней — одна наперерез другой — потекли трещины…
Потом стена медленно падала: нехотя, вроде бы с печалью и сожалением.
А когда стена упала, то оказалось, что там, за нею, уже ничего не было.
Не было дома!
Стена, значит, пыталась стоять одна.
Или ей, прежде чем упасть, хотелось все-таки сбросить с себя черный саван пыли и дыма?
Сначала показать себя свету (смотрите, мол, выстояла, я, мол, сильнее взрыва!), а потом упасть?..
Так рушились и мои иллюзии.
Рушились теперь уже вместе со всем тем, что на глазах падало и гибло под вражескими бомбами…
Над тем местом, где стоял дом, снова клубилась пыль. Рыжая, с черными зачесами, она все отдалялась, потому что эшелон угоняли со станции. Говорили, что это он привлек внимание фашистских бомбардировщиков.
Но едва состав угнали, как воздушный налет повторился.
Самолеты круто, один за другим, заходили на пикирование, потом еще и повторили этот свой черный круг… Станцийку било и разбрасывало по кускам, там и там взлетала в воздух земля и все, что было на ней. Над путями, строениями, деревьями вздыбилось пляшущее зарево. И…
Сколько минуло времени после того, как на моих глазах рухнул дом?
Час?.. Полтора?..
Не более!
А я стал свидетелем уже новой отталкивающе бессмысленной картины войны…
Там, где эшелон остановили, на дальних тупиковых путях вдруг загорелась цистерна. Пламя быстро перекинулось на вагоны, в которых везли лошадей.
Вагонов было три или четыре, и огонь охватил их все сразу. Почуяв беду, лошади осатанело бились друг о друга и о стены запертых снаружи пульманов.
Не забашмаченные, вагоны чуть приметно смещались то в одну, то в другую сторону, дощатые стенки их трещали и проламывались под ударами копыт. Кое-где из таких проломов торчали застрявшие в них лошадиные ноги.
А когда кто-то (кажется, это был военный) сумел открыть один из вагонов, лошади давились в проемах, головы, ноги, крупы, хвосты мешались, путались, сбивались в одну массу, и на землю из вагонов падали клубки — по две, по три изувеченных лошади вместе.
Клубки эти катались по земле, как в судорогах, к ним подкрадывался огонь, загорались гривы. В гул и грохот бомбежки врезалось отрывистое и трудное, на пределах боли, ржанье. Оно заглушалось новым и новым высвистом бомб, их взрывами, треском и грохотом чего-то хрипящего, ломающегося, криками людей, ржавым скрежетом.
А затем опять ошалело-жалостливое ржанье, эта безответная лошадиная мука.
Вот она — война. Глаза в глаза…
А через сутки, на другой станции, такой же небольшой и уже наполовину разбитой, — еще одна встреча с жестокостью.
И не просто с жестокостью, — здесь мне увиделось, кажется, все ее исподнее, донное, увиделась та черта, у которой от одного безумия рождается другое…
…Всего две точки остановившихся глаз, два белесо-синих замутнения вместо осмысленности, а ты уже — и охвачен ужасом, и все еще не понимаешь сути происходящего.
Такой была та минута, когда, привлеченный тягостным и в чем-то очень странным молчанием стоявших по кругу людей, я заметил метавшуюся в этом круге молодую женщину. А едва женщина, обойдя весь круг, поравнялась со мной, я разглядел ее тускло безжизненные, отрешенно темневшие меж ресницами зрачки. И увидел поднесенный к полураскрытым, немного вытянутым губам указательный палец. И все ее лицо, белое и чистое: лоб, щеки, брови, рот… И строгую прическу: темные косы, забранные кверху и рисунчато уложенные короной; и уши, в мочках которых поблескивали серьги…
Ни одну черточку, из которых складывались тени и полутени этого лица, не искажало страдание, а приложенный к губам палец еще и подчеркивал все женственно милое и ясное в этом облике.
Даже шепот, ее непрестанно повторяющийся шепот был такой естественно живой частью ее красоты!
И только потерявшие осмысленность глаза, едва вы соприкасались с ними своим взглядом, в один миг все разрушали.
Люди молчали, а я смотрел на женщину, пытался расслышать, что она говорит, и ничего не понимал.
Вот женщина сделала новый круг, вот она совсем рядом со мной, губы ее под пальцем опять шевельнулись, но я услышал не то, что сказала она, а похожие на всхлип слова стоявшей рядом со мной старухи:
— Тронулась… Ой, тронулась она, бедная… Не вынесла. Дети-то ее… под кирпичом уже… Все трое…
А женщина снова поравнялась со мной и почти вплотную приблизилась (вся четкая рисованность лица — мне в глаза), и я успел разобрать ее шепот:
— Сейчас они выйдут… Не трогайте… Сейчас…
Женщина заспешила дальше, то отнимая палец от губ и словно бы грозя кому-то по-матерински, то опять поднося руку к лицу и вышептывая при этом одни и те же слова.
А старуха, ни к кому не обращаясь, говорила:
— В самый, самый дом кинуло… Так и взялось все прахом… Без огня, без полымя…
Я сразу же невольно подумал о вчерашних бомбардировках и о том разбитом доме, одна из стен которого так не хотела падать. Но видел уже чуть в стороне, за невысоким частокольчиком, совсем свежие развалины. Над всей их бесформенной красно-серой грудой еще вились пыльно-дымные облачка.
И я понял, что старуха говорила о них.
А там, где металась женщина, в самом центре образованного людьми круга, лежала большая гуттаперчевая кукла. Она была вся в гари и бурой пыли, — ее, видимо, забросило сюда той же взрывной волной.
Женщина кружила возле куклы, никого не подпуская к ней, и все повторяла, остерегая:
— Не трогайте… они выйдут… сейчас… сейчас…
Возле куклы, как и далеко вокруг, виднелись куски кирпича и штукатурки, щебень, пепел, сбитые с деревьев листья и ветви.
Над станцией (а думалось — и над всем миром) по-летнему светило солнце, и в эту дневную ясность там и здесь поднимались черные дымы.
Но чернее черного во всем окружающем были, чудилось мне, утратившие осмысленность зрачки женщины.
Лица людей, смотревших на нее, стали вдруг чем-то одним-единым: одной теменью в широко раскрытых глазах, одной тенью растерянности, ужаса и боли…
«Ты сам, — говорил философ, — только в себе самом…»
Не спорю.
Но в какие русла должна хлынуть такая вот сверхчеловеческая боль?! Какие берега ей нужно затопить и по каким пространствам растечься?..
— Сейчас они, сейчас… не трогайте…
А рядом, сама для себя, причитала старуха:
— Тронулась… Ой, тронулась она, бедная…
Все остальные не произносили ни слова.
И все вокруг — ни земля, ни небо — тоже, казалось мне, не содержало звуков.
Никто ни на что не решался, люди стояли оцепенев.
Но вот внезапно появившийся откуда-то пожилой, в штатском, мужчина отделился от толпы и, подождав, пока женщина развернется к нему лицом, двинулся ей навстречу.
Вот женщина уже близко, вот она в одном шаге… Мужчина протянул к ней руки, что-то мягко и просительно говоря. Я расслышал только:
— Милая… успокойтесь…
Женщина набежала на него, как на незамеченную преграду, и дико, пронзительно вскрикнула. А мужчина уже обнял ее за плечи, сдерживая и уговаривая, и пытался увести с собой… Но женщина с новым громким криком рванулась из его рук, тут же остановилась на миг, погрозила перед собой кому-то невидимому пальцем и опять заметалась у гуттаперчевой куклы.
И говорила, говорила…
Но слов я уже не слышал, длинные гудки паровоза сзывали нас, трудфронтовцев, покинувших (таким был приказ) свои вагоны с началом бомбардировки станции.
Я побежал к путям напрямик, узнавая и не узнавая окружающее. Повсюду блестело битое и обгоревшее стекло, валялись куски оконных рам, черепица, покореженные доски и балки… То там, то здесь, как свежие братские захоронения, возвышались нагромождения развалин.
А по другую сторону путей что-то догорало. Над крышами строений лениво стлался реденький дымок, едва прикрывая собой острый гребень верха водокачки, которую почти надвое раскололо при бомбежке.
…Едва починили путь — эшелон тронулся.
И — еще пять дней дороги.
Все на запад. В сторону Смоленска.
Был потерян счет бомбежкам, и было потеряно представление (совсем еще начальное, юношеское) о разумном.
Теперь я возвращаюсь в ту пору и (именно в тот день) как к некоей суровой грани, за которой, вернее, после которой начиналось что-то совсем новое для меня. Что-то идущее не просто от повзросления и возмужания, а как бы от резких — от непредвиденно резких — смещений в самом, представлении о жизни.
Жестокость и жестокость…
Эти ранние «душевные ожоги» — они были и ранним же (только скорее интуитивным, чем сознательным) приобщением к стихийно складывавшейся философии добра и зла. И к убеждению, что эти два начала не просто противоположны между собой, но что одно из них олицетворяет в человеке высшую суть его, а второе — лишь глубинно далекое прошлое, то есть первобытное. И что, следовательно, они, эти начала, не могут прививаться на одной и той же почве — вместе. Независимо от того, что́ служит этой «почвой»: душа одного человека или нравственность целого народа.
Так — и именно от той грани, от того пожизненно памятного дня — начиналось (пускай, повторяю, лишь интуитивно) мое приобщение к поискам истины.
А значит — и к умственным переоценкам.
От книжного толкования таких понятий, как цивилизация, гуманизм, прогресс, оставалось во мне все меньше и меньше, я как бы переходил в новое качество своих взаимоотношений с прошлым и настоящим.
Что же касается будущего…
С ним обстояло иначе.
С грядущим никто не может быть один на один.
Даже великие мира!
Тем более в войну, когда все формулы бытия сводятся, в сущности, к одному: сегодня ты есть, а завтра тебя уже нет.
С грядущим диалоги и споры ведут народы…
Нашим будущим, если забегать вперед, была, как известно, Победа.
Смертно трудным будущим была она.
Но — была!
Летние ночи короткие, но отцу они казались безрассудно и тягостно длинными. И он часто вставал по ночам, выходил во двор, притулялся к крыльцу плечом и подолгу стоял в таком положении молча, отрешенный от всего, кроме своих дум.
А они роились, роились…
Отцу казалось странным и несправедливым, что на земле, одинаково дорогой для каждого, кто ее любит, да как раз в лихую-то пору, все поставлено так нерачительно. Отчего это одни, любящие свою землю, сразу же захватываются круговоротной силой войны, а другие невольно, даже против своего желания, остаются в стороне? И ждут да ждут (слово-то какое вялое, не ратное!) своего часа…
А надо бы, казалось отцу, чтобы все разом, все до единого, наваливались, коли уж сызнова сунулась чужая морда, и без сна да без роздыху били и били.
Да так, чтобы и мышиная норка в настывшем поле не была безопасна для ворога.
Чтобы каждый кустик и каждый пень лесной, и мшаник болотный, и заборная щель, и окно — чтоб все это целилось и стреляло, поджидало, выискивало и обрушивалось карающей ненавистью.
И неостановимой яростью.
Яростью огня — так огня, ножа — так ножа, гранаты — так гранаты…
Захваченный и растревоженный этими думами, отец не замечал времени, не чувствовал, как ныло плечо, которым он прислонился к острому ребру косяка, не сразу спохватывался, когда во двор и в сад по-летнему проворно прокрадывался рассвет.
Отец отчетливо видел в воображении все таким, каким оно мерещилось ему. Видел потому, что почти с отчаянной жаждой желал, чтобы все было именно так. И когда, распалив себя силой воображения, отец утрачивал на миг ощущение действительности, у него сами собой сжимались кулаки и он готов был немедленно идти, бежать, ехать… Только бы вырваться из этой несправедливой теперь тишины туда, где все — от мышиной норки до заборной щели — уже выслеживает, настигает, прицеливается, стреляет, бьет.
И тут ему отчетливо — в который уже раз — вспомнилось лицо райвоенкома: затопленные усталостью глаза, капли пота на рыжих залысинах и тяжело, переутомленно шевелящиеся губы:
— Хлеб уберите, потом суйтесь с заявлением.
Военком зло, через весь стол кидал какие-то квадратные бумаги и добавлял:
— Читай, коли такой грамотный: хлеб и хлеб! Понятно? Таково требование. Или там, — он поднимал вверх брови, — меньше нас с тобой знают?
Только это и отрезвляло, возвращало на землю и преображало картины, которые только что рисовались воображению.
«Хлеб и хлеб…»
Отец замечал наконец, что проклюнулось утро, что уже совсем светла и явственна на фоне синего неба верхушка огромного тополя по ту сторону улицы и что все чаще мелькает в окне озабоченно-тихое, бледное от бессонницы лицо жены…
«Хлеб и хлеб…»
С этим и отрывал он свое онемевшее плечо от косяка, входил в хату. Наскоро умывался, так же торопливо завтракал и отправлялся на бригадный двор, а оттуда, после «наряда», — в поле. К этому самому хлебу, который конечно же нужен войне не менее, чем солдаты.
Так заканчивались ночные бдения отца, когда, неизменно возвращаясь к одному и тому же, плыли по кругу его тревожные думы.
И ту ночь, после встречи на железнодорожном разъезде с Василием, отец тоже наполовину провел во дворе. Но теперь он уже не рисовал картины мысленно, теперь война — близкая, уже кровно осязаемая, настоящая — была заново открыта и заново понята отцом. И он не мог не верить своему открытию и тому, как уразумел его, — потому что открыл и понял эту, нынешнюю войну по взгляду родного сына.
В девятнадцать лет глазам, совсем еще юношеским, не под силу вмещать в себя столько душевного смятения, перемешанного, как это ни странно, с грустью, если они не вкусили безрассудства и жестокости, не запечатлели всесилия злости и бессилия жалости, не видели безвременно умирающих друзей. Умирающих насильственно, казненных вероломством и дикостью и, как ни трудно в это верить, по воле одного лишь человеческого безумия.
Это понимал отец как солдат.
И понимал скорее не рассудком, а сердцем.
Он, знавший войну, как знают давнюю застаревшую боль, вдруг обнаружил, что войны всегда начинают свое моровое шествие с распятия молодости. Они готовы — дай только волю злым силам! — устилать и устилать свои дороги трупами почти еще безусых юнцов.
Отец вспомнил тысяча девятьсот шестнадцатый год: ему было девятнадцать. Теперь вот тысяча девятьсот сорок первый: Василию девятнадцать…
Отцу хотелось на весь мир, громко и зло спросить у кого-то невидимого, но власть и мудрость имущего, знающего суть всего и вся: зачем людям такая дикость и такое безрассудство? Земля на сносях: вот-вот падать на зубья жнейки первому колосу… День ото дня веселей золотая тяжесть плодов в садах… Обливаясь сладкой и благостной свежестью рос, радостно мучаясь под зноем и грозами, трудно, но прекрасно рожает земля. И вдруг в эту ее предурожайную, родовую спеленатость, в солнечную желтизну ее материнской постели врывается холод воющего металла, танцующие коршуны взрывов — и падают, падают, падают люди. Уже мертвые или уже калеки…
Зачем это? Зачем?..
Почему дано жить на земле тем, кто вынашивает и начинает эти всей сутью своей преступные войны?..
Затем мысль возвращалась к прежнему:
«Хлеб и хлеб…»
И Василий говорил о том же:
«Жалко урожая. Прямо по ниве — танки. По выколосившейся пшенице. А за ними автоматчики, которых не сразу и разглядишь в густых и высоких хлебах».
«Так вон оно что. Гибнут хлеба. Топчет и палит их проклятый германец».
Отец поначалу сам не понял, чего искали его руки в карманах брюк, потом — в накинутом на плечи пиджаке. Пять лет они не делали этого, благоразумно послушные докторскому запрету. А теперь вот вышли из подчинения, ищут и ищут. Да не просто ищут, а жадно обшаривают каждый карман, прощупывают швы, уголки.
Только пусты карманы, там теперь и в дебрях старых заплат не найти табачину. И тогда включается в действие мозг: найдены спички, приставлена к дыре, ведущей на чердак, лестница. Там, где-то за печной трубой, среди всяческого хлама, помнится, есть пучок пыльного, почерневшего от времени самосада.
Пучок найти нелегко. Куда-то он запропал. Уже кончаются в коробке спички… Да где же он, шут его… Жажда закурить становится невыносимой… Вот… Наконец-то!..
Держать в руках горящую спичку и одновременно свертывать самокрутку трудно, поэтому отец лепит цигарку в темноте. На ощупь отрывает бумагу, на ощупь сминает в пальцах кусок вялого и липкого табачного листа. «Пусть будет покрепче!» И заходится удушливым сиплым кашлем от первой же затяжки.
— Зря ты это, — сказала ему утром мать. — Ой зря…
Но все же выполнила просьбу — поставила в истопленную печь противень с найденным на чердаке самосадом. А вечером с молчаливой болью смотрела, как толок отец в старой медной ступке сухие коренья, как тер в руках ломкий, податливый лист, как потом смешивал одно с другим и тут же закуривал, пробуя готовое самодельное курево на крепость.
По хате плыло въедливое желтоватое облако, и сквозь эту желтизну лицо отца казалось матери далеким и колеблющимся.
— Не отчинишь ты двери тигру? — спрашивала мать.
Отец молчал.
Да она и наперед знала, что отец ничего не ответит, только отрешенно посмотрит и слабо, с усталым безразличием махнет рукой.
«Хлеб и хлеб…»
Квадратные листы бумаги на столе, каменно тяжелые губы и медленные брови райвоенкома.
«Или там меньше нас с тобой знают?..»
Меньше ли, больше ли — кому это ведомо и для какого черта? Все знает один германец: прет и прет…
Половина города уже в развалинах. Непрестанно под бомбежками станция. Даже на селе в каждом огороде вырыты щели. От тех же проклятых «хейнкелей».
И — слухи, слухи, слухи. Знобящие, один другого туманнее и страшнее. То про чью-то большую измену, то про «японский фронт». А скоро растеклось и самое зловещее: у Москвы, мол, германец, вот-вот подомнет столицу…
Потом — первый ночной гул канонады, басовитый и прерывающийся. Будто фронт, приближаясь, пробовал горло.
А хлеба все еще стояли на корню. Их так и не успели убрать.
Нет, не по чьей-то вине. Не по халатности и не по злой воле. Просто немцы продвигались быстрее, чем созревала пшеница.
Коротенький обшарпанный военный эшелон, последним ушедший ночью с наскоро починенных путей станции, постукивал и дребезжал среди сплошного массива хлебов. Астматически дышавший старенький паровозик суетливо расплетал над полями взлохмаченную, сажно-черную косу, которая тут же рыхлела, блекла и, как вода в песок, уходила в ворсистые расчесы овсов, ячменей, пшениц.
В переполненных вагонах эшелона было сумрачно и тихо. Так тихо, что тишина эта как бы заглушала лязг и стук всего эшелона.
Люди не смотрели друг на друга, все взгляды были прикованы к убегавшим вспять полям и к этой черной косе дыма, которая, чудилось, изуверившись в человеческой силе, решила хотя бы собой, своим летучим и непрочным крылом заслонить покидаемую землю от беды.
Отец, опершись на котомку, сидел у самых дверей маленького четырехосного вагона, глубоко и часто затягиваясь тем же самосадным дымом. Теперь он был совсем один и, вслед за сыновьями, сам неумолимо отдалялся от своей маленькой планеты — родимого дома.
Он оставлял ее, уже утратившую связь с теми, кто покинул ее раньше.
А скоро и сам утратит эту связь.
И что случится дальше, какие кого ждут судьбы-пересудьбицы, — никому не известно.
Быть ли возвращению и встречам?..
Зайтись ли еще раз сердцу, когда разглядит глаз знакомую крышу, знакомые, с оранжевыми ставенками окна, которые всегда мерещились ему живыми и все понимающими глазами дома?..
Всходить ли на родное крыльцо и видеть ли лоно крестьянской радости — землю, по которой ходил за плугом?..
Он еще ощущал на плечах и шее прикосновение рук жены, обнявшей его на прощанье, и не мог не признаться себе, что в ее взгляде читал ту же думу и ту же тревогу.
Но так думал отец лишь о доме, невольно подчиняясь предчувствию, что больше не увидит его: что, какими путями ни пойдет он теперь по земле, они будут или слишком короткими и не приведут обратно, или чересчур длинными и оборвутся далеко от дома.
Отец никому не говорил об этих своих предчувствиях, и лишь один-единственный раз они обнаружили себя. Как-то нечаянно промелькнули в словах, сказанных на прощанье жене:
— Прости, мать. Жди сынов наших. Дай бог им вернуться в целости!
А о войне отец думал по-другому.
Он сам удивлялся своему упорству, сам себе не мог объяснить его и не понимал, почему думает так, а не иначе, но это было истиной: червь сомнения насчет исхода войны ни разу не заговаривал в нем. Может быть, это объяснялось тем, что каждый день, под разными предлогами, к нему заходили селяне и, тут же забыв о том, за чем пришли, спрашивали об одном и том же:
— Как глядишь, эт-т самое… чем пахнет? Чего ждать — пирогов аль заупокойного ладану?..
Как тут было не понять, что шли люди с надеждой услышать лучшее и, если бы знали, что обманутся, не шли бы?
И отец не тянул с ответом, говорил, глядя прямо в глаза собеседнику:
— Заупокойный ладан — это когда упокойник на столе. А разве ж Россия похожа на упокойника? Под бомбами, а живет. Поезда вон ходят, войска есть…
После встречи с Василием он, когда вновь заходило о том же, добавлял неизменно:
— Силен, само собой, германец. Как черт силен. Да только ж углы у нас наши, а у него чужие.
И спрашивал, теперь уже сам себя проверяя и успокаивая:
— Аль не так?
У собеседника смягчалось и разглаживалось лицо, по-иному, с надеждой, даже с уверенностью звучало в ответ:
— А и верно, гляди ты…
И сейчас, в лязгающем и скрипучем вагоне, свои, сельские, опять рядом. Котомка к котомке. Тоже мрачны и задумчивы лицами. Откуда взяться веселым мыслям? А заговорит отец — прислушиваются. Да еще переспросят. И удовлетворенно поддакнут…
Один Захар Вовк отчужденно торчит в углу. По вывернутой губе медленно передвигается слизкий потухший окурок, брови насуплены так, что не видно глаз, а дряхлая, заляпанная жирными пятнами кепчонка съехала к затылку, обнажив низкий лоб и неожиданно красивые курчавые волосы.
Захар не зря отдалился. Вышел у них с отцом на станции, перед погрузкой, непредвиденно косой разговор.
Перед тем как забраться в вагон, Захар тронул за плечо отца:
— Не зря мы это? Ага…
— Что?
— Да в невесть куда трогаемся?
— Ты об чем, Захар?
— Немцы-то Новозыбков взяли, сказывают.
— Ну?
— Успеем ли выскочить? Может, остаться?
— А совесть тебе ничего не шепчет, Захар?
У Вовка дернулось лицо, скривилось.
— Совесть? Шепчет. Ага… Жену и детей, мол, пошто одних кидаешь?
— Есть еще другая совесть.
— Это какая же такая?
— Будто не знаешь. На какой Россия держится.
— А и не знаю.
— Скажи — забыл на всякий случай.
— Может, и забыл. Ага…
— Во-во… Со страху.
— Э, не-е… — уже с плохо сдерживаемой злостью протянул Захар. — Это у тебя страх: сыны один под одного в большевиках да в комсомолии. И сам ты хоть и не партейный, а нутро такое же. И всякий о том знает.
Отец удивился злости, с какой говорил Захар, и спросил, в упор приблизив к нему лицо:
— А помнишь, Захар, первый день?.. В сельсовете?.. Когда про войну из города позвонили?.. Помнишь, как ядрено ты тогда высказался?
— Штой-та не припоминаю.
— Так я напомню. «Расколошматим», — сказал ты про германца. Бедово так, со смешком выговорил…
— Может, и выговорил. Ага… Только не сам я то придумал. На газеты опирался. Опять же и песню такую слыхал — по громкоговорителю в городе, у Дома Советов, крутили. Мол, если завтра война… и прочее такое… Или ты хотел, чтоб я не верил газетам? Нашим, советским? И громкоговорителю заодно?..
Бессильная и почему-то вялая злость толкнулась отцу в горло, готовая выдавить ругательство. Но он сдержался. Медленно отодвинулся от Захара, сказал, осуждающе покачивая головой:
— В дезертирскую, значит, судьбину уверовал. Ну, ну. Что ж. Бывай. До встречи.
— А ну-к не свидимся? — перешел на язвительный тон Захар. — Вдруг я, скажем, не уцелею?
— Любой из нас может не уцелеть.
— Эт-т верно. Все под богом ходим.
— Все-то все, да разной походкой, — кинул уже с пол-оборота отец, первым поднимаясь в пустой и темный вагон.
А под утро в самом дальнем углу увидел знакомо мрачное лицо, оголенный сплюснутый лоб под курчавой шевелюрой и этот мокрый, передвигаемый языком по вывернутой губе окурок.
Но после первой же остановки пустым стал угол. Сошел Захар, как бы за водой, и не вернулся в вагон. Ночь напролет боролся, видать, сам с собой и не победил.
И опять пришла к отцу думка тех муторных бессонных ночей, которые провел он у крылечного косяка, во дворе. Только теперь она словно бы вспять разматывалась. И, разматываясь, открывала ему уже не воображаемое, а истинное: не могут быть крепостями и даже просто боевыми окопами мышиные норки да заборные щели. Потому как норы оттого и норы, что живут там мыши, а щели оттого и щели, что сквозь них не ходят, а ползают да протискиваются. Захар Вовк и сидящим в углу был кровной родней мыши, сидящей в норе. И сейчас опять же: идет ли он, едет ли, пугливо ли затаился, дожидаясь ночи, — все равно подобен он уже тому захлопнутому в загоне зверю, который в поисках выхода бежит и бежит по кругу вдоль одного и того же забора.
Долго ли пробежишь по этому кругу?..
…«Хлеб и хлеб…»
Опять по ту и другую сторону состава — выколосившиеся нивы. Уже в струнной, с вызвоном, зрелости, плавно-клонливые, жаждущие заботливо неутомимых рук.
И сколько ни видно в тряском полутемном вагоне глаз — все они переполнены одной и той же тоской. Извечно украшающей этих людей тоской по хлеборобскому труду.
Добрый, громкий, властно призывный голос у такого вот поля. Зеленоватые свои тона сменила незаметно нива на янтарные, с некой даже легкой розовостью. А там, где, вдруг круто упав под ветром, сгустится вся, — темно-золотой делается. И, налитая, поднимается медленно.
Отяжелела.
Приблизилась бы к бронзовеющему колосу шершавая, но чуткая ладонь, и он щедро, доверчиво, обрадованно высыпал бы свое сокровище — тугое, весомое, выпукло боковистое, с загарцем; гляди, хлебороб. Чувствуешь? Теплее твоей руки зерно. Звони же в страдный колокол. Пора! Урожай в закрома стучится. Полям — отдых, жерновам — работа…
И каждый колосок, ударяясь о руку, о лицо, о плечи заспешившего с поля человека, объятого радостно-тревожным нетерпением, заученно вызвонил бы усиками, как струнами, одно и то же:
Пора!..
Пора!..
Пора!..
Но хлеборобы ехали на войну.
…Бумага желтоватая, лощеная и как бы промасленная. Похожа на кальку.
Даже для «похоронных» не хватало хорошей бумаги.
Прямоугольная осьмушка, на которой в пропусках между текстом синеют чернила, неприятно шелестит.
Но убивает не шелест бумаги, а что-то другое. Мне кажется, что этот желтоватый листок обжигает руки. Или нет — он обжигает само сознание. Обжигает так, что оно пытается, но никак не может постигнуть написанное чернилами в пропусках.
«Умер от ран… похоронен… станция Кукотино…»
Вновь и вновь увязаю в написанном, в типографских и рукописных строчках, беспомощно складываю слово со словом…
Не складываются…
Бумага жжет все нестерпимее, и этот жар достигает, кажется, самых клеток мозга…
Мне уже двадцать и минуло три тягчайших года войны, но я впервые один на один с такой черной вестью. А главное, я никогда не думал, что могу вот так нежданно потерять отца. Хотя все еще шла война.
Я боялся, очень боялся его потерять, но все же не думал, что потеряю.
И вот — эта прямоугольная осьмушка лощеной бумаги, на которой, вперемешку с типографским текстом, синие чернила.
А в память, черточка за черточкой, живое лицо отца, минута за минутой — вся наша последняя встреча с ним…
…— Замполитрука второй роты — к комиссару батальона!
Команда эта перекатилась по линейке, от землянки к землянке дважды или трижды, пока дневальные не заметили, как я выбежал на тропку, что вела к штабу.
Мне еще нет восемнадцати, но колеса и моего времени уже вертятся по-военному. Уже более двух месяцев я курсант учебного батальона, звание мое — замполитрук, а место жительства — длинная, похожая на овощехранилище землянка. Только вместо отсеков в этой землянке двухъярусные нары по обеим сторонам, а с торцов — канцелярия и каптерка, ружейная пирамида и красный уголок. На нарах все еще (это значит те же два с лишним месяца) не матрацы, а хворост. В ружейной пирамиде не винтовки, а деревяшки.
Все фронту! Запасным полкам — потом.
В восемнадцать неполных лет я, кажется, могу (дайте только умение!) написать трактат о бренности людского бытия. Военная невзгода уже проехалась по мне и так и эдак: я не знаю, где мои отец, мать, два старших брата.
Они, разумеется, не знают, где я…
Брошена учеба… Дни и ночи — это строевая, тактическая, огневая и… землянка. Все, о чем мечталось, стало далеким и даже немного смешным.
Словом, за плечами восемнадцать лет, а на плечах… война. И угнетающая неизвестность.
А то, что известно и становится известным ежедневно, тоже угнетает. Сводки Совинформбюро напоминают непрекращающуюся жестокую игру в разочарование: какое направление, какой участок фронта разочарует больше…
А войска туда все идут и идут.
Отовсюду!
Из нашего полка, Н-ского запасного, — тоже.
Каждые три месяца несколько полнокровных маршевых рот спускаются от места нашего расположения к реке, идут по мосту в город, далее, окраинными улицами, — к вокзалу, а оттуда, эшелонами, — на фронт.
На передовую…
На передовую…
На передовую…
Рота за ротой… Эшелон за эшелоном…
— Замполитрука второй роты — к комиссару!.. — крикнул еще раз, уже за моей спиной, зазевавшийся дневальный.
«Зачем бы это?» — пытался я представить себе причину вызова, но ничто убедительное не приходило в голову. Да и времени на раздумье было не так уж много.
Штаб батальона, не столько срубленный, сколько наскоро сбитый домик, ютился на краю поляны. От землянок до него ходу пять минут. Я уложился, наверное, в три — что-то подгоняло меня, и я почти бежал.
Дверь к комиссару прямо с улицы, а там, за нею, я знаю, всего два шага до стола.
— Товарищ комиссар, замполитрука второй роты прибыл по вашему при…
Комиссар оборвал мой рапорт:
— Ваш отец здесь…
Из «титулованного» военного меньше чем за мгновение вынырнул восемнадцатилетний мальчишка. Слово «отец» сшибло с него все, во что он только что был «завернут», — от ранней «титулованности» (замполитрука, четыре треугольника на петлицах!) до той смешной и наивной рисовки, которая бывает свойственна юности. Вместо всего этого — почти детский вскрик, вызвавший улыбку даже на лице комиссара. Крик из двух переполненных волнением слов:
— Где он?!
Отец сидел на котомке у самой двери. Войдя, я не заметил его, а потом, подняв при докладе руку, заслонил его собственным локтем.
Комиссар кивком показал в сторону отца и снова (или мне только показалось?) улыбнулся.
Отец встал…
На меня смотрели сильно запавшие глаза, и я прочел в них не только радость, — во взгляде отца, сгустившись до немого крика, трудно скрываемое, угадывалось страдание. Это были и боли пережитого, и недуг, и крайняя человеческая усталость.
Мы обнялись, но отец уклонился от поцелуя в губы, и я понял: ожила «палочка Коха». Тот самый «дротик», что когда-то, движимая злобой бессилия, метнула в него смерть.
Отец догадался, что я подумал об этом, и, когда мы вышли из штаба, сказал:
— Да, сын, списали меня. По чистой. Как говорится, ни в седло уже, ни пёхом… Легкое подкачало.
Я растерялся, не зная, как быть дальше.
— А теперь… что же?.. Куда?.. Места наши когда освободят?
— А ты веришь — освободят?
Мне показалось странным, как отец произнес эти слова: в голосе ни сомнения, ни отчаяния и — пристальный, напористо спрашивающий взгляд:
«Ты веришь?..»
Я не понял его и удивился:
— А ты… не веришь?
— Нет, ты, сын, ты скажи, — торопливо и горячо настаивал отец.
— Конечно, верю. А как же?!
С лица его, как тень, сошло напряжение, отец облегченно улыбнулся и сильно, глубоко, будто дыхание его перед этим было долго и выжидательно выключено, вдохнул в себя весенний воздух.
— Хорошо это, — удовлетворенно сказал отец.
— Что — хорошо? — опять не понял я и вопросительно посмотрел на него.
— Что веришь, говорю, хорошо, — пояснил отец. — Я, признаться, пуще всего боялся услышать другое.
Отец на глазах моих заметно ожил, повеселел и даже добродушно пошутил над моей полувоенной формой (обмундирования не хватало, и потому был я пока в своих собственных штатских брюках, но уже в форменной армейской гимнастерке, правда, «бэу» — бывшей в употреблении). И отец, окинув меня с ног до головы взглядом, сказал:
— Тебя будто кто вытаскивает из штатской одежды, а силенок для того не набрался. По штаны вытянул, да так и оставил.
— Не хватает на всех.
— Оно верно. Вон сколько под ружье рядом поставили. Поди-ка нашей да натачай для всех. От сапог до шинели-то.
И помолчав:
— А небось хочется-то, чтоб во все военное. А? И чтоб новенькое, как с иголочки.
— Да как тебе сказать…
— Да так и скажи, что хочется, — улыбнулся он. — Это я по себе знаю. Молодо-зелено — без перины стелено. В седле передремлешь, на прикладе переспишь, а ради амуниции, — чтоб там портупея, сабля — на штыки полезешь. А? Тем более что не рядовой уже. Гляди сколько угольничков на петличках. Аж по целых четыре… А? Тут бы все навострить да начистить-нагладить… чтоб блестело!
Я промолчал, только пожал плечами: мол, что же поделаешь, коли так вот пока выходит?
— Ну, да ты не расстраивайся, — продолжал отец. — Ремешки и все такое прочее — не самое главное. Это ты сам понимаешь. А самое главное… Вон каким лютым лихом все враз повернулось. Так что…
Он не договорил. Умолк. Задумался. Будто решал на ходу что-то неотложно важное для себя. Молчал и я. И вдруг, не дожидаясь моих расспросов, медленно, глуховато, с передышками отец стал рассказывать обо всем, чего я не знал: о военных днях жизни наших Торусенок, о матери, о встрече на разъезде с Василием и о том, что довелось повидать отцу с того часа, как со станции тронулся ночью «в невесть куда» последний воинский эшелон.
Мы шли вытаявшим майским лесом, спускаясь к небольшому старому поселку, что скученно, по-сиротски ютился у речной излуки. Только там, думалось мне, можно было найти самый близкий от военного городка ночлег.
Отец поначалу рассказывал с подробностями, затем перешел почему-то на скороговорку, а еще через десяток минут умолк совсем. Я решил, что его утомили невеселые воспоминания, но он замолчал, оказывается, совсем по другой причине.
Коротко, порою невпопад отвечая на мои вопросы, отец внутренне готовился к тяжелому разговору. Он понимал, что об этом надо или сразу сказать, или вовсе не говорить.
Отец решил сказать.
И это стоило ему немалых душевных усилий.
После долгого его молчания я услышал совсем, сдавалось мне, незнакомый голос, временами непонятно надтреснутый, с неестественными паузами:
— Васи-то… нашего, сынок, нету, кажись, больше… в живых.
Отец повернулся ко мне на узкой лесной тропке, и я увидел, как мученически напряглось его бескровное лицо. Окаменевшее, со сжатыми челюстями и вздувшимися желваками, оно испугало меня своей мертвенностью.
— Кто сказал тебе?
Видимо, я не спросил, а крикнул, и мой крик, заключенная в нем боль только усилили в отце ту невысказанную горечь, которую он так отчаянно пытался смирить в себе.
Отец отвернулся, а я, дожидаясь ответа, не понимая его молчания, бессмысленно смотрел, как дергается в нервном тике его веко.
Лес был полон птичьего щебета, был насквозь просолен и пропитан солнцем, а мне чудилось, что мы, едва отец произнес свои страшные слова, провалились в глухую, лишенную света пещеру.
— Было разве письмо? Или кто передал? — не щадил я отца новыми и новыми вопросами. А потом опять почти крикнул:
— Не может быть!..
Я не замечал, что кричу. И что утверждаю, в сущности, бессмысленное. Не может быть? Почему? Война ведь!
Но у отца были другие доводы.
— Я слышал, сынок, — сказал он.
— От кого?
— Сам слышал, — глухо сказал отец.
— Что ты слышал?
— Это… самое, сын…
И может, потому, что я уже не кричал, а еле выдавливал из перехваченного испугом горла хриплые слова, отец усмирил наконец в себе боль.
Усмирил, чтобы облегчить мою.
— Не знаю, — сказал он, глядя куда-то мимо меня. — Может, то был другой… Однофамилец… Только слышал я… в больнице тогда, в Козлове, лежал… По радио передавали… Понимаешь? Фамилия наша. И назвали Василием. И, опять же, пулеметчик…
— А что… что передавали?
— Дрался до последнего. Окружен был. Раненый. Ну и… Погиб, словом. Геройски погиб, сказали, но не отступил.
— А где?.. Где это было?
— Не знаю. На какой-то Ловати. Река, видать.
Пещера стала теснее и глубже, и я скорее механически, чем по рассудку, пытался вырваться из нее:
— Может, ты ослышался?
— Если б только я слушал! А то и сосед по койке. Он даже приподнялся на локте в мою сторону. Не твой, говорит, это сын? И кивнул на стену, на радио то есть.
Левая рука отца была поднята к груди: зацепив одним пальцем тонкую бечевочку, он придерживал кинутую через плечо полупустую котомку. Придавленный посредине бечевочкой палец у него посинел. Таким же синим было дергавшееся веко. И жилы на худой шее. И вены тыльной стороны руки — сложный рисунок выпуклых линий, о которых когда-то (об этом часто в шутку вспоминал раньше отец), на давних перепутьях гражданской войны, сказала молодому, с челкой из-под козырька красноармейцу цыганка-гадалка:
— Хитрая вязь у тебя по руке, чубатый, а сам ты прост и открыт сердцем. Невеста есть у тебя, но женой другая станет. Дом у тебя будет, дети будут и многие лета жизни…
Я смотрел на «хитрую вязь» отцовских вен, но думал конечно же не о цыганской помеси правды с неправдой, а о Василии. «Значит, слышал сам отец… и его сосед по койке… И где-то течет неизвестная нам речка Ловать!..»
Все в мыслях путалось, и я уже видел Василия окруженным фашистами: бьющийся в огневой скороговорке пулемет, стиснутые зубы, белые пряди волос и посиневший, точно как в ту минуту у отца, палец на гашетке.
Отцу, наверное, виделось то же самое, только ярче, а значит, и больнее, чем мне.
— Как думаешь, — спросил он после долгого молчания, — может быть такое совпадение? Чтобы и фамилия и, опять же, имя?
Отцу так нужна была в ту минуту эта мизерная капля веры, эта крохотная и неяркая искра надежды, а я, не поняв по молодости отцовскую тревогу, безжалостно, хотя и со всей искренностью, пожал плечами. И пожал, видно, так, что было в этом больше горького согласия, чем сомнения.
— Вот и я думаю, — упавшим голосом произнес отец. — Не может быть такого совпадения. — Он снова отвернулся от меня и вдруг закашлялся, резко содрогаясь ссутулившимися плечами. И сквозь грудные удары кашля, не щадя уже ни себя, ни меня, произносил: — Он это был. Он. Кто же еще мог быть?.. Пулеметчик, опять же…
Мы нашли ночлег у суетливой, но душевно доброй старушки, которая только и пожелала в награду за кров:
— А вот будешь к отцу идти опять — прихвати хворостишка охапку. Лежаночку лишний раз истопить. А то мне вона как в тягость на гору волочиться.
И я таскал старушке хворост. Таскал, не чувствуя тяжести и не щадя сил.
И хворост этот был каждый раз кстати: лежанка накалялась быстро, и на ней тут же подогревались в котелке суп или каша, которые я приносил отцу, деля с ним свою солдатскую порцию.
Так шли дни.
Но их не набралось и на неделю.
Солнца прибывало, тепло устанавливалось широко и прочно, оно манило в поле. И ему, как оказалось, уже отозвалась душа землепашца.
Однажды, придя к дому бабушки Пелагеи — так звали нашу старушку, — я нашел отца во дворе. Он стоял у полузавалившегося плетня, которым когда-то была огорожена эта, видать, старая-престарая усадьба, и потемневшими от тоски глазами смотрел вдаль. Там, за садами и огородами, уже вовсю, по-весеннему разливала себя речка.
Блестя под солнцем, вода спорила своим блеском и с прозрачностью неба, и с влажной ясностью дня, и был этот спор, это плескливо мерцающее серебро разлившейся речки как праздник.
Отец повернулся на мои шаги, что-то быстро подавил в горле горячечным движением кадыка, отошел от плетня, сел на стоявшие рядом козлы. С минуту он молча смотрел на мою возню с хворостом и вдруг сказал:
— Что ж, сын… Это не жизнь. Пора, кажись, мне по-хлеборобски устраиваться. Покудова наши места не освободят. Где-либо тут, поблизости от тебя, спробую. В колхозах ныне и слабые руки до плечей оторвут. Думаю, не побрезгуют хворым.
Я понял: это был голос той тоски, с которой отец глядел на разлившуюся речку, чуя вешнее пробуждение земли и страстно отзываясь крестьянским нутром своим на ее зов.
Последний раз мы подогрели суп в котелке, последний раз отец достал из котомки ложку, съел суп (и я заметил, что он не откусывал от того кусочка хлеба, что я принес ему, а отщипывал пальцами, считая, видимо, что так экономнее), потом сам помыл котелок, отдал его мне.
— Спасибо, сын.
И подошел к сидевшей на табуретке у печи бабушке Пелагее:
— Не серчай, мать, что не можем за доброту твою сполна отблагодарить. Возьми хоть на спички. Или там на что другое.
Отец протянул бабушке сколько-то денег. Но она вяло махнула рукой и даже слегка отвернулась:
— И-и… деньги, гляди-к ты, вздумал. Самому вона до чего сгодятся. И не раз. Ин не к готовым харчам да не к материным рукам отправляешься. Кой порог ждет-та?.. Кое окошко светит?..
— Тогда прощевай, мать. Помнить тебя всегда буду. По-родному. И сына вот, пока с хаты твоей не вышли, прошу наведываться к тебе почаще и помогать, в чем можно.
— Бог тебе в сотоварищи, — моргала голыми веками бабушка Пелагея, сгоняя туман слезы с выцветших, но по-молодому ясных и добрых глаз. — Окрыляйся, родимый. Пошли тебе Христос здоровья.
Она вышла за нами во двор. У калитки я пропустил отца вперед и тут услышал торопливый шепот бабушки Пелагеи:
— Возьми это… сунь батьке в мешок-то… Пригодится. А я перебьюсь… Хвор он, слаб дюже…
В белой тряпочке была завернута краюха хлеба и еще что-то в бумажке. Мне показалось на ощупь — кусочек сала…
— Спасибо, бабушка.
— Да што там! Бог вам в сотоварищи, родимые. Призри Христос вас.
Отец обернулся, поклонился старушке, она ответила кивком головы и долго еще стояла у калитки. А мы пошли опять в гору, чтобы потом снова спуститься к воде у лодочной переправы.
Мы ждали лодку молча, а когда она показалась на середине половодно быстрой реки, отец, положив мне на плечо руку, сказал:
— Что ж, сын… Счастливые мы с тобой. Такой по земле ураганище, а мы все ж повидались. Так что… будем и дальше в надежде. Ну, а коль что…
Отец вдруг умолк, сильнее сжав мне пальцами плечо, и я понял, что он ищет сейчас в себе самые трудные и самые важные для него слова.
— Коль что, сын… — повторил он, — что б ни случилось, — будь самим собой. Что б ни случилось. Слышишь? — И, словно боясь, что я не до конца пойму его, добавил: — Не двои душу. Хоть там что. Хоть самое худшее. Не двои. Потому как из половинок она уже целой не делается.
И сразу же, без паузы, торопливо, будто спешил оставить меня наедине с этими его словами:
— Ну…
Мы молча обнялись, и он шагнул на причальные мостки.
…Лодка уплывала, люди в ней становились все меньше… А отец мой, мне казалось, не уменьшался…
Вокруг него мерцала и плескалась вешняя вода, под ним голубело майское небо, отца звали пробудившиеся к жизни поля, переполнявшая их простор волглая плотность воздуха, пропитанная корневыми запахами озимых…
И я думал, что он уезжает как хлебороб.
А он все еще оставался солдатом.
Скоро пришло мне письмо:
«…обосновался в колхозе «Борьба». Приняли по-доброму. Селянин селянину завсегда земляк, пускай и с разных краев приходятся… Теперь весну б только выдюжить, а там легче станет. В лете не такая сильная пагубность при моей хворобе…»
Но скоро за строчками писем — где в слове, где в недомолвке — начала вновь оживать его давняя бедовая неуспокоенность. А однажды промелькнул и вовсе прозрачный намек на то, что стало его новой думкой.
«…Я, сын, довольно окреп, встал на ноги. Можно вроде б и за винтовку…»
«Можно вроде б…»
А сам-то решил твердо. И следующее письмо свое написал уже из военкомата.
«…Хоть и долго вертели в руках мои бумаги, а врач все барабанил пальцами по какому-то месту в листке, да все ж, спасибо, уважили, согласились.
…Оно и сам подумай: коли я сызнова мог за плугом ступать да косить, опять же, — так отчего ж тогда с прикладом, к примеру, не совладать мне?
…Зачислен, значит, я уже в команду, и, говорят, через час-другой отправление. Так что напишу теперь с дороги. А станется, путь коротким выйдет, тогда с места прибытия черкану…»
Путь вышел, видно, очень коротким, уже через две недели отцово письмо пришло ко мне из действующей армии.
С фронта.
Последние мысли, последние слова:
«…Житье солдатское, окопное, без подробностей известное. Так что распространяться не стану. Бьем германца, да день по дню — крепче. Дай-то бог и дальше так. А оно, подобно, и должно быть не иначей. И верится тут нам всем, что так и будет. Сменялись мы вроде б с немчурой везением. Теперь у нашей доли глаза-то с ясностью, а у ихней — бельмы да синяки одни…
А у тебя, сын, нет ли чего нового? Весточек никаких?..»
Мне показалось, что слова эти были не карандашом написаны на бумаге, а чем-то кремнево-крепким выбиты на моей памяти.
Как на бронзе…
Теперь вот рядом со строчками письма — строчки «похоронной».
Свинцово отливаются и застывают перед глазами буквы, слова…
Читаешь — и как бы опустошаешь самого себя, в каждой из этих букв и строчек — жестокая, убивающая сила, какой ты еще не знал.
Мать отошла к окну, закусила дрожащие губы. Она уже выплакалась по мужу, а теперь…
Как сдержать эти слезы?
Слезы, разделяющие сыновью беду?
Такова, видно, испокон судьбина матери: выплакивать свое, а потом и дитячье, как она говорила, горе. Все несладкое — пополам.
Какие ни случаются житейские смерчи и бури, они первым делом — на ее ветви, в ее паруса.
А тут такой град!
Незнамо, неведомо, кого ударило вчера, кого в сию вот минуту, а чья очередь завтра…
Великой радостью (такой великой, что нет еще тому назначенного слова) было освобождение от оккупации. Восемьсот суток тревоги и тревоги. Тысяча шестьсот кошмарных ночей… Да, тысяча шестьсот ночей, потому что день в оккупационную пору ничем не был лучше ночи…
Наконец загромыхали дали.
Долгожданно, яростно, по-праздничному.
Был это орудийный гул или ветры приносили торжественную музыку?..
Шел свет.
Шел гнев.
Шла (о, это тоже бывает опьяняющей музыкой!) праведная месть.
Упала завеса.
Потекли селом и всегда хорошо видимым шляхом у леса — солдаты, солдаты, солдаты.
Свои!
Лица — свои. Улыбки — свои. Шутки — свои. Песни — свои. Крепкое словцо — свое.
Наводнение радости!
А по ее волнам — хрупкая лодчонка надежды: сейчас, сейчас, сию вот минуту отделится один из идущих от строя…
Или торопливо, ликующе (все лицо — одна улыбка!) вынырнет из остановившегося танка…
Или выпрыгнет на ходу из кузова той вон машины: «А вот и я!..»
Хотя бы один из четверых!
Небо и земля высекут в глазах матери молнию…
Молнию?
Да нет, будет это самое простое на свете слово:
— Мама!..
Или:
— Мань!..
Не сверкнула молния.
И захолонуло в груди: какими будут вести?
Восемьсот суток не видели глаза почтальона — должен же он наконец прийти!
Что он принесет?..
Почтальон принес письма. Не помнит уже мать, от которого вначале. Ах да. Было сразу два. А потом, день по дню, еще два.
Живы!
А через пять месяцев эта «похоронная»…
Ни одна слезинка матери не попала в письма к сыновьям. Неровно и трудно написанные строчки звучали почти по-прежнему. Может, чуть сдержаннее стали в ласковости.
Это мать щадила нас: боясь проговориться, недоговаривала.
А теперь вот, снегом на голову, я — дома.
Нежданная оказия кинула меня на пути-дороги, близкие к родным местам, и я, первым из всех, кого ждали в селе, снова увидел знакомые дома, сады, увидел всю военную потрепанность и обветшалость крыш, окон, стен, изгородей…
От станции я почти бежал.
Все три космически длинных километра.
Лугом, полем, лесом… И опять лугом, и опять полем… Обратное направление того пути, по которому три года тому назад, объятые страхом, что не успеют, бежали на встречу с Василием отец и мать…
Они успели.
А я прибежал к пустому запертому дому да к неосторожному сочувственному слову тетки Дуни, нашей соседки:
— Вырос-то да обмужал — ой-ей-ей. От бы отцу твоему — царствие ему небесное — на сынка поглядеть…
— А он… Что?.. Что случилось, теть Дусь?! — Голос у меня перехватило, я хрипел.
— Так была ж «похорон…», — она не договорила, помолчала. — Или мать не отписала вам?..
Старый, обшарпанный, перебинтованный брезентовым ремешком чемодан мой остался у крыльца, а я побежал к торфяным карьерам: все село в тот день было на заготовке торфа. И мать тоже.
Стежка по торфяному болоту мягкая, осадистая, словно земля раскачивает бегущего.
И мне кажется, что, раскачав, стежка швырнет меня в сторону, в топь, в застывшие под ряской непроглядные воды. И тогда то, что я услышал от тетки Дуни, подтвердится…
Люди бросили работу — смотрят на бегущего военного. И кто-то уже узнал меня. И кто-то удивленно, громко, так, что услышал и я, бросил:
— Дак это ж Федоров сын…
И я не догнал уже полетевшую вдоль карьера новость. До слуха моего донесся только самый последний возглас — там, впереди меня, обогнавший меня возглас, обращенный к матери:
— Марья Стефановна! К тебе, кажись…
Ее слезы и онемевшая радость опять отодвинули от меня ту, самую тяжелую минуту. Лишь когда мы вернулись домой и вошли в хату, я, наверное, больше взглядом, чем словом, попросил и заставил мать перво-наперво показать «похоронную».
И вот лощеная бумага жжет мне пальцы, жжет сознание, плавит клетки мозга.
«Умер от ран… Похоронен… Станция Кукотино…»
Выцветшие глаза матери сухи, в них уже теперь не только ее собственная боль, а и боль сына.
И мудрое нежелание утешать.
И столь же мудрая человеческая растерянность, которая, наверное, и есть само утешение.
Боль бессловесна и потому беззащитна. Но когда это боль матери и сына, она уже не одинока и, значит, не так беспросветно черна.
Она не меньше, не слабее, но ей как бы легче…
Я мог быть дома три дня. Я уехал через день.
В Кукотино.
Живым и мертвым поровну: день — матери, день — отцу. Остальное — на дорогу.
Мать слабо отговаривала, но, чувствовал я, и понимала меня. Даже, наверное, в мыслях одобряла. Только все же тяжек ей был мой скорый отъезд. И она пыталась остановить меня лишь словами сомнения:
— «Похоронных»-то на Россию как снегу выпало. Убитый на убитого, поди, лег. Как тут сыщешь родимую могилу!..
А я верил написанному. Сказано же: — «похоронен»… И названо место. Разве может «похоронная» обманывать?..
И я уехал.
Но комендант пересадочной станции — квадратное лицо в полуовале окошечка — сказал:
— Отыскать могилу отца? А в дезертиры тебе не хочется? — И постучал желтым пальцем по моим документам: — Послезавтра тебе надлежит быть в части, курсант.
— Да мне бы всего денек…
— Ничем помочь не могу. Да и… — Он сделал паузу и скороговоркой, будто не желая, чтобы слова его запомнились, закончил: — Война, курсант. Не до чувств.
Я все не отходил от окошка: какие-то, думалось мне, есть еще слова, которые убедят, уговорят коменданта… Один день. Всего один день… Где эти слова? Почему я их не знаю?..
А коменданту показалось, что я не расслышал, и он сухо повторил:
— Война, говорю вам, курсант. Не до чувств. Слышите?
Никакие новые слова так и не пришли ко мне, и с той же самой пересадочной станции поезд увозил меня тогда совсем в другую сторону.
Он увез меня от могилы отца на две тысячи километров и на две тысячи дней.
«…«Похоронных»-то на Россию как снегу выпало».
Эти слова моей матери, оказывается, непрестанно жили во мне. Полузатерянно, полузабыто, но — жили. И теперь, едва я вошел в вокзал пересадочной станции, они внезапно, как-то сами собой, всплыли в памяти.
«…Убитый на убитого, поди, лег…»
Тихий, убеждающий голос, полный сомнения и сочувствия — и доносящийся тоже словно бы из метели:
«…Как снегу… Как снегу…»
И мне почудилось, что я вошел в вокзал не с перегретой июньским солнцем асфальтированной площади, оглушенной движением и шумом, а из-под густой слепящей замети, застлавшей и даль и небо белым шелестящим дымом.
И я — опять же мысленно — увидел вдруг земляной холмик, к которому лежал теперь мой путь.
Холмик тоже был под снегом, под тонким, сахарно-белым слоем искрящихся снежинок, которые выбелили и высвежили собой все, все вокруг. Только цветы (мне думалось в ту минуту, что на могиле отца обязательно должны расти цветы) не были ни засыпаны, ни даже припорошены снегом. Они, чудилось мне, пестро и лучисто горели, и было удивительно, что цветы не засыпаны снегом, а снег не тает под пламенеющими бутонами.
Сквозь белый рой метелицы, казалось мне, я подошел и к комендантскому окошечку… Да, да, к тому самому, я не мог его забыть…
И сквозь роившиеся снежинки, сдавалось, глянуло на меня из окошечка лицо.
И то, что оно тоже оказалось тем самым — бровастый квадрат лица в полуовале окошка, — лишь усилило во мне это ощущение невидимой шелестящей метелицы, белой, как дым, и непрозрачной.
Мне показалось, что все эти годы дымная метелица так же постоянно жила во мне, как жила в этом полуовале, словно в рамке, жесткая угластость одного и того же комендантского лица. Будто и не кончалась война, будто и не переставали говорить люди людям короткое, как замах, и нестерпимо болезненное:
«Не до чувств».
Вот сейчас, мерещилось мне, квадрат насупленно повернется на мой стук, метнет из-под нависших бровей две вороненых иголки и выколет, вышьет мертвым по живому:
«Найти могилу отца?.. А в дезертиры тебе не хочется?»
И желтый палец каблучком ногтя потопчется по моему отпускному билету:
«Тебе надлежит быть…»
И я медлил со стуком.
Нет, я знал, что ничего подобного не произойдет, мне ведь нужна была теперь не отметка, оправдывавшая суточное опоздание к месту службы, а просто разрешение на получение билета в воинской кассе. Я медлил со стуком в заляпанную пальцами фанерку потому, что был до глубины взволнован. Меня растревожили и внезапно пришедшие на память слова матери, и то, что я снова оказался у памятного окошечка, и — наверное, больше всего, — что передо мной опять появилось это знакомое, не по-доброму запомнившееся мне лицо.
Я пристально разглядывал его, воткнутое в какие-то бумаги, и не сразу обратил внимание на погоны. А бывший старший лейтенант уже, оказывается, стал майором. Вроде бы ничего удивительного, а я удивился. И не сразу понял, что удивление мое объясняется душевным состоянием: мыслями и сердцем я все больше отдавался давнему, возвращаясь в тот, самый горький для меня сорок четвертый: и время тогда тоже было летнее; и с той же площади, через те же двери и залы я проходил к воинским кассам; и так же переплетались во мне надежды, взволнованность и сомнения.
И, наконец, это лицо…
Незаметно для самого себя я, как с улицы на улицу, перешел из настоящего в прошлое, в очень знакомое, словно бы уже обжитое прошлое, и вдруг — на тебе: здесь не все так, как, было. Старший лейтенант стал майором. Перемена!
Ну, а человек?.. Изменился ли он? Тронута ли временем не форма, а суть? Если же тронута, то в какой степени? В какой степени, вспомнилось мне чье-то выражение, орошена — если она была — пустынная засушь в человеке? Или — напротив: насколько осушены заболоти?
Я постучал пальцем по фанере — майор поднял голову, а потом поднялись и его веки. Получилось так, словно глаза у этого человека открывались лишь при определенном положении головы.
Майор протянул руку — я подал ему отпускной билет. Он взял его, скользнув взглядом по мне, а затем по бумаге, наклонился над столом. Но внезапно опять поднял голову и уже более пристально посмотрел на меня. Глаза спокойные, совсем не колючие. И очерченность лица как бы иная, более мягкая…
«Откуда пришла смягченность? Новый, изнутри, свет родил ее или это работа времени?»
Вопрос возник в уме не сам по себе, а, видимо, оттого, что мой взгляд успел уже заметить и чуть удлиненный висок майора. Ровно и резко подбритый, висок был снизу матово-бел.
Майор тем временем что-то черкнул на обороте моего отпускного билета и протянул его мне. И опять, еле приметно щурясь, задержал на мне взгляд.
Он, видимо, о чем-то спросил бы меня, но я, движимый не то смущением, не то растерянностью, поспешил отойти от комендантского окошка.
И все же я услышал долетевшее до меня из полуовала:
— Касса напротив, товарищ старший лейтенант.
«Напротив» означало в противоположном конце зала, и я не торопясь пошел к такому же окошечку, одиноко и пусто глазевшему на меня с самой середины невысокой глухой стены.
Взяв билет, я направился к выходу и тут снова увидел майора. Он тоже шел к выходу из зала, только от «своей» стены.
Перехватив его взгляд, я понял, что он заговорит со мной. И почти тотчас услышал глуховатый «гхающий» голос, мгновенно выдававший в коменданте украинца:
— Я гхде-то вас видел, товарищ старший лейтенант. Не припомню, гхде и што, а лицо, хоть убей, знакомое. И даже вроде фамилию такую слыхал. Но то ли память отшибло, то ли какое совпадение?..
В окошечке, за столом майор представлялся мне низкорослым и коренастым, а сейчас передо мной стоял подтянутый, выше среднего роста мужчина неширокой кости, но — чувствовалось — крепкой кладки. Сапоги, галифе, гимнастерка — все как-то тянулось на нем вверх, ладилось одно с другим, делая майора по-военному красивым, даже чуть щеголеватым. Левую руку майор держал на ремне, подвернув большой палец под начищенную бляху, а правую протянул мне и назвал себя:
— Майор Кривеня.
И добавил:
— А то неравноправно получается: я вашу фамилию из документа знаю, а вы должны с иксом-игреком разговаривать.
В уголках его рта мелькнула тень смущенной улыбки, но смотрел он на меня чуть грустно и настороженно. И вдруг спросил:
— Вы в сорок первом под Белостоком, точнее, в Супрасле не были?
— Нет.
— А в Пензе, в госпитале, не лежали?
— Нет.
— В сорок втором, — не обратив внимания на отрицательный ответ, уточнил Кривеня.
— Нет, в Пензе вообще не довелось бывать. Проезжал, правда, а останавливаться не случалось.
— А в сорок третьем… Орел — Курск — Белгород… — Названия городов майор перечислил так, словно читал военную сводку. Он даже приостановился, нетерпеливо и почти умоляюще глядя на меня: мол, имей в виду, старший лейтенант, это последняя надежда, не обмани ее.
Но я опять мог лишь пожать плечами.
— Ч-черт, — с искренней досадой мотнул головой Кривеня. — И на память вроде не жалуюсь. Не сказать бы, что конфузила меня. Наоборот. Давала нередко и похвастаться.
Я верил и не верил, что он мог запомнить меня тогда. Какая-то минута разговора через окошко… Просительного с одной стороны и недружелюбного — с другой. Да еще за мной стояла очередь, которой не было конца. Стояла и в тот день, и в предыдущий, и в последующие… Бумаги, просьбы, жалобы, требования… Самой феноменальной памяти не под силу вырвать из такой поистине бесконечной вереницы лиц одно и спрятать его в какую-то особую схоронку.
Конечно, если бы девичье лицо… Тут действуют иные законы. Одно из тысяч мелькнет однажды, как солнечный зайчик, — и ты понесешь и понесешь его с упрямой, неподвластной тебе самому бережливостью. Понесешь сквозь время и сквозь мелькание сотен и сотен других лиц. Не задумываясь, куда и зачем несешь, для чего и во имя чего бережешь. И когда-то — не скоро, не скоро! — откроешь неожиданно для самого себя, что несешь его не как ношу, а как крылья. И тут только поймешь с удивлением, что в чем-то, значит, не ты нес его, а оно несло тебя…
Но так благосклонна наша память к девичьему лицу. А какое-то курсантское… Пилотка с потной каймой до звездочки, ворот, застегнутый под кадык, документы — вот и все, что могло тогда «броситься в глаза» коменданту через окошко.
А впрочем…
Что, если у майора Кривени действительно феноменальная память?
Но мне все же не хотелось напоминать своему собеседнику о нашей давней встрече. Потому что сейчас он был уже как бы и не он. Тот, кричавший на меня, топтавший каблучком ногтя мои бумаги, Кривеня оставался во мне сам по себе и где-то далеко-далеко, а этот, спокойный, искренне досадующий на свою память, доброжелательный, шел рядом, опять и опять присматривался ко мне, окидывал взглядом, в котором не было и в помине прежних вороненых иголок… Так зачем же припоминать человеку прошлое? Чтобы не упустить случая и выплеснуть застоявшийся жбан обиды? Насладиться минутой замешательства этого человека, а потом слушать сбивчивые и жалкие оправдания, которые к тому же наперед известны тебе?..
А в другом уголке души сгущалась и сгущалась горечь прошлого.
«А в дезертиры тебе не хочется?.. Война, курсант, война… Не до чувств…»
Говорящий квадрат лица в полуовале окошка:
«Ничем помочь не могу…»
И — стук колес переполненного вагона, увозящего опечаленного, до слез обескураженного курсанта за две тысячи верст. К месту службы…
И я наклонил уже в себе тот самый жбан.
И вот-вот из него должно было политься.
Но в это время мы вышли на перрон, да как раз навстречу прибывшему поезду. Только я увидел сначала не поезд, а мужчину с цветами. И вспомнил, о чем думал всю первую половину пути: надо купить цветов.
«Жбан» мой вернулся в прежнее положение, я переждал сопенье и чмыханье паровоза и спросил у майора Кривени, где неподалеку от вокзала можно купить цветы.
— Цветы? — переспросил он. — Это смотря какие. Если простенькие… А, собственно, зачем вам, коли не секрет?
Я коротко объяснил.
И не мог не заметить, как резко менялось у моего собеседника лицо. Искорки оживления быстро нырнули куда-то вглубь и погасли там, глаза набрали задумчивости, притенились.
— Все ищут могилы родных, — вздохнул майор Кривеня и, положив мне руку на плечо, молча заставил меня сделать несколько шагов в сторону, чтобы не мешать выходившим из вагона пассажирам. Потом заговорил снова: — Помню, в сорок четвертом… Я уже здесь работал… Летом как-то сует мне в окошко бумаги безусый такой, желторотый курсантик. На пушке молочко. Мол, хочу найти могилу отца. Сделайте пометку о задержке. На один день… Глаза такие просящие, голос тоже… А меня, знаете, взорвало. Ну и…
Кривеня замолк, полез в карман, пошарил там пальцами, вытащил папиросу и ловко бросил ее в губы. Потом, спохватившись, вытащил из кармана всю пачку, предлагая закурить и мне. Я отказался, и он торопливо зашуршал спичками. И продолжал, раскуривая папиросу:
— Словом, отругал я курсантика. Наворотил ему страхов всяческих, кучу упреков. Не подходящее-де время. Война… То да се, пятое, десятое… Чуть не со слезами ушел, бедняга… А через день или два — бац! Мне самому письмо из дому: брат погиб. «Похоронка» пришла. А через полторы недели опять письмо: еще одного брата убило. Последнего. Мать слегла… Понимаете?.. И вот стоит у меня перед глазами тот желторотый курсантик. Такое чувство до сих пор, что это за отказ ему наказан я. Ношу и ношу в себе какую-то вину… Впору суеверным сделаться…
Затяжки следовали одна за другой, дым то густо окутывал лицо Кривени, то, улетучиваясь, снова открывал его мне, и это было чем-то похоже на ход моих мыслей в ту минуту. В памяти моей, тоже как из дыма, возникал то прежний Кривеня — квадратное лицо в полуовале комендантского окошка, то новый, стоявший теперь со мною рядом и чем-то удивлявший меня.
И этот новый, чувствовал я, постепенно заслоняет и подавляет во мне прежнего.
Меня все глубже трогали слова Кривени, а вместе с этим по-иному воспринимались и черты лица: его человечная, чуть грустная расслабленность линий, задумчивость во взгляде, матово-белые карнизики висков на уровне крупных скул…
Свою перемену в отношении к Кривене я вдруг воспринял как еще одно доказательство того, что добро и зло не могут проявляться одновременно. Они, мне думалось, могут предшествовать одно другому, могут с одинаковыми шансами или отвоевывать человека у человека, или, напротив, проигрывать его друг другу; могут, наконец, исчезать вместе, как две стороны равносильного поединка, оставляя там, где им надлежит быть, просто душевный вакуум, пустыню, инертность, но они никогда не могут соседствовать под одной крышей.
Или — или…
Как биологическая несовместимость.
Подчас равные в единоборстве, равноправные в доступе к человеческой душе, добро и зло не могут быть соединены узами и не могут быть управляемы.
Впрочем, и равноправие-то их, пожалуй, спорное. В конце концов, зло — какое бы оно ни было! — уходит своими корнями к меньшинству людей. Добро, напротив, — религия (или, по крайней мере, почти религия) большинства. Откуда же тут может проистекать равенство?
«Нет, — приходил я к заключению, — ни уз, ни управляемости, ни тем более равенства!»
И тут как бы издалека, но свежо, внятно донеслось до меня:
«А благостный урок страдания?..»
Такой, до последнего оттенка, знакомый голос!
Знакомый странной своей впечатляемостью, но не столько, правда, сам по себе, сколько теми словами и мыслями, которые были как бы облачены в этот голос.
И я понял, что, глядя на взволнованного майора Кривеню, слушая его рассказ о просьбе «желторотого курсантика» и о полученных им, Кривеней, скорбных письмах, я, не отдавая себе в том отчета, продолжал вчерашний вагонный спор, затеянный, как это ни странно, попом и учителем.
Спор, о котором я, помимо своей воли, никак не мог забыть и напоминанием о котором (непрошеным, правда, напоминанием) лежала в моем кармане записка священника.
…Они сели в поезд на какой-то маленькой станции. Оба рослые, оба черные, как два брата, только одеты были по-разному: один по-служебному — в обычную, смешную для непривычного глаза поповскую сутану, второй — в сильно расклешенные зеленоватые брюки и легкий, спортивного покроя пиджак, накинутый на клетчатую футболку с молнией.
Мне запомнилось, как они вошли в купе: со стуком открылась дверь, в проеме выросла фигура в спортивном пиджаке, но она тотчас скрылась, и я услышал зычное, с ироническим оттенком приглашение:
— Прошу, святой отец.
И в купе, снисходительно улыбаясь, протиснулся священник. За ним вошел тот, кто приглашал. Он тоже улыбался, только по-своему — лукаво и вызывающе. Глянув на меня, вошедший за священником мужчина тем же зычным голосом пробасил:
— О-о! Смотрите, отец Валентин: тут у меня может оказаться и военная поддержка. Не сдрейфите?
— Прибегая к мечу, увещевающий словом рубит свои же глаголы, — отпарировал священник.
Было видно, перчатка кем-то из них уже брошена и кем-то поднята, шпаги скрещены, и посадка в вагон была лишь короткой вынужденной передышкой в дуэли.
— Давайте ваш чемоданчик, — гремел и переполнял собой купе пассажир в спортивном пиджаке.
Он был с ног до головы здоровяк: и подрозовленной смуглостью лица, и густым смехом, и хваткой подвижностью рук, и всей своей спортивно-тренированной собранностью… Стремительно отправился наверх, в нишу, чемоданчик отца Валентина, за ним — раздувшийся баул самого здоровяка; следующим движением был снят и ловко кинут на вешалку пиджак. Потом несколько ищущих поворотов головы — нет ли еще чего, что можно поднять, закинуть, переместить, — и лишь после этого здоровяк угомонился.
— Можно рядышком с вами? — обратился он ко мне, шутливо-заговорщически подмигнув при этом и сказав: — Столкнулись на стезе спора священник и учитель. Каково?
Он сел, ладонью, как веером, помахал у себя перед лицом, затем оттянул пальцами от тела футболку, потряс:
— Уф! Жарко.
А глазами уже сверлил сидевшего напротив отца Валентина, словно спрашивая:
«Что ж, продолжим?»
И тот молча, сквозь ту же снисходительную улыбку, отвечал слегка сощуренно и хитровато:
«А как же? Продолжим».
— Так вот, о добре и зле. — Учитель кинул ногу на ногу и обхватил коленку переплетенными в пальцах руками. — Значит, говорите, нет над ними власти, кроме власти всевышнего?
— Никакой другой, кроме божьей, — подтвердил священник.
— Ни над добром, ни над злом?
— Святая истина.
— Но ведь тогда все злодеяния людские нужно отнести за счет господа!
— А ратоборцы, сподвижники?.. Кто они у добра и кто — у зла?
— Ратоборцы, сподвижники, — поморщился учитель. — Слова-то какие! Стариной за километр от них…
— Слова не стареют, — прервал учителя отец Валентин. — Стареем мы, люди, в тщании своем докопаться до истины, отворачиваясь от нее.
— Опять свое, — нетерпеливо отмахнулся учитель.
А отец Валентин продолжал:
— Всевышний властен над всем, но понятие о сотворяемом он отдал людям. Разве не каждому, кроме младенца и тронутого разумом, вы можете сказать: «Ведаешь, что творишь?» И разве понятие это служит не добру? Не за него ратоборствует? — Последнее слово отец Валентин произнес с намеренным, откровенно вызывающим усилением.
— Понятие о сотворяемом не дается, оно приобретается…
— А совесть? — опять оставив без внимания слова учителя, наступал отец Валентин. — Совесть, которая также дана человеку богом?.. Она служит только добру. Из ее чаши утоляют себя жажда любви к ближнему и жажда доброго деяния. Все подвиги и высокие самопожертвования совершены совестью.
— Да, но понимают люди совесть по-разному. И кроме того…
Но отец Валентин и на этот раз «не услышал» учителя, продолжая:
— А отрезвляющее нас чувство стыда? А возвышенный пример доброты? Порыв признательности? Протесты вашего же собственного сердца, когда что-то мелочно-личное толкнуло вас в объятия порока? А благостный урок страдания?..
«Благостный урок страдания…»
Эти слова и пришли мне на память, когда я слушал грустные откровения майора Кривени и чувствовал, как «новый» Кривеня заслоняет и подавляет во мне Кривеню «старого».
Тот, давний, — это Кривеня до «урока страдания»; этот, новый, — после…
Вот он протягивает мне руку, сильно жмет мою, с прежней пристальностью вглядываясь в меня. Не отпуская руку, объясняет, где можно купить цветы. А сам все смотрит мне прямо в зрачки и вдруг, спохватившись, говорит:
— Извините меня, что так разглядываю вас. Но сейчас мне взбрело в голову… знаете что?
— Не знаю, товарищ майор.
— Мне кажется, что вы… — он виновато усмехается, делает паузу и, точно набравшись решимости, заканчивает, — похожи на того курсанта.
Теперь уже обе его руки на ремне, пальцы нервно теребят бляху. А глаза грустно и беспокойно ждут ответа.
И я не мог не признаться:
— Да, это был я.
Он отвел глаза, наклонил голову, стал разглядывать свои сапоги. Глухо сказал:
— Вот видите, как бывает. Не серчайте.
— Что вы!
Кривеня поднял глаза, они были темными и неживыми. Но тут же прояснились виноватой усмешкой.
— И за картинку, что я нарисовал, не обижайтесь, ради бога.
— За какую картинку?
— Ну как же… «Безусый… желторотый… на пушке молочко…» — Кривеня пристыженно и досадливо махнул рукой и, снова протянув мне руку, сказал просительно: — На обратном пути подверните к окошку. Ладно?
Я согласно кивнул.
А Кривеня добавил:
— На меня, правда, эскулапы что-то сейчас зарятся. В госпиталь сватают… Ну да все равно: подверните, если не в труд.
— Что-либо серьезное? — спросил я, обрадовавшись перемене разговора и думая, что ухожу от неприятной для моего собеседника темы.
Но то, о чем я спросил, было, наверное, еще больнее для него.
— Серьезное? — переспросил Кривеня и нервно помял зубами верхнюю губу. — Как вам сказать?.. Во всяком случае, не шутейное.
Наступила неловкая минута, но Кривеня тут же нарушил молчание:
— Так до встречи, значит?
— До встречи.
Он с силой тряхнул мне руку, коснувшись одновременно второй своей рукой моего плеча, и торопливо зашагал по перрону обратно, к воинскому залу.
Идя от вокзала через площадь, в сторону моста, где, по словам майора Кривени, «какие-никакие, но можно найти цветы», я с удивлением думал о том, что слова отца Валентина, священника, уже, оказывается, «работали» во мне. За что-то зацепились, во что-то проникли и — вот, как чуткий, все с полуслова понимающий прислужник, явились по самому первому зову житейского размышления.
«…А возвышенный пример доброты? Порыв признательности? Протесты вашего же собственного сердца?..»
В самом деле: как свободно — и «к месту» — пришлись эти слова при первом же «удобном» случае!
И были они подобны цепочке: за первое звеньице цеплялось второе, за второе — третье… Цепочка тянулась и тянулась. Красивая, а вместе с тем и довольно сама по себе прочная…
«…А чувство родства по крови и по зову земли отчей? — продолжали появляться новые и новые звеньица. — А бескорыстие — как глаза общественного деяния нашего?.. Большого ли, малого ли — все равно…»
«Бескорыстие как глаза деяния…»
Перед глазами тотчас возникло лицо отца Валентина: неделанно участливый, с проницательностью умеющего слушать взгляд, ровная сдержанная улыбка, курчаво-черная, клином, бородка, слегка покатый лоб под густым и высоким зачесом длинных волос.
Сколько мне помнится, выражение лица священника не менялось. Он терпеливо выслушивал возражения, ни разу не повысил голос, хотя нельзя было не заметить, что там, за этим спокойствием, под покровом пристального взгляда и мягкой улыбки, все натянуто, напряжено, сжато. И, говоря, споря, отец Валентин как бы вкладывал в каждое свое слово эту пружинистую сжатость. Она, уже на лету, распрямлялась, и слово мгновенно набирало той звуковой яркости и логической упругости, которые делали речь отца Валентина столь впечатляющей.
— С добром заодно все человеческое, со злом же — лишь противное неиспорченному сердцу, — почти дословно вспомнилось мне. — И нет ума, который бы доказательно утвердил иного создателя этой гармонии, кроме бога.
Учитель возражал с непререкаемой убежденностью:
— Послушать вас, так получится, что господь бог и диалектику Маркса открыл.
Отец Валентин улыбнулся:
— Вы мешаете понятия «создал» и «открыл». Первое принадлежало и принадлежит богу, второе доступно и человеку. Маркс открыл то, что уже было и проявлялось, а не то, что началось с момента открытия. Если же мысленно повести себя к истокам создания, пелена таинственного делается непроницаемой. И это тоже есть добро.
— А почему — добро, позвольте вас спросить?
— Ибо постижение извечного, проникновение в оное родило бы хаос бессильного подражания сотворенного — творцу. Яйцо, простите, не может снести яйца.
— Но проходит время, и…
— Да, — прервал учителя отец Валентин. — И это тоже установление господнее. Только по прошествии времени! И притом строго определенного. Ведь марксисты признают время материей, а не абстракцией. Как же можно тогда не считаться с ним?
— А тысячи величайших научных достижений? Бессмертный пульс человеческой мысли, проникающий в тайны тайн! Человек был ничем и стал титаном! — горячо воскликнул учитель.
— Человек всегда был че-ло-ве-ком, — с расстановкой отвечал отец Валентин. — И именно как че-ло-век он проявлял силы тела и духа своего по предначертанному. А что касается его достижений, так это же те самые открытия уже созданного и уже существовавшего, а не постиженье сути сотворения.
— Но церковь утверждала, что человеку запретно познание, она преследовала…
— Сжигала на кострах, отлучала, подвергала карам за покушения на тайны тайн природы, — снова перебил учителя отец Валентин. — Так?
— Именно! — почти выкрикнул учитель.
— Правильно. Но это была лишь неумелая и жестокая по рвению своему защита догм, которые считались истиной. Люди научились на этой жестокости иному. И не отдельные личности. Научилось человечество.
— Тоже урок страдания?
— Нечто большее.
— Что же именно?
— Проверка духа перед странствиями ума.
Учитель начинал нервничать:
— Темните, святой отец.
Отец Валентин слегка качнулся назад, точно уклоняясь от пощечины, обиженно смежил густые ресницы, но тут же овладел собой, сказал:
— Чего же тут темного? Уму человеческому действительно предстояли дальние и трудные пути. К тем самым научным достижениям, о которых вы только что упомянули. И, волею бога, дерзновенный странник проходил через горнило страдания. Если хотите, это та же борьба со злом, где, властью господнею, победило добро. Инквизиция сейчас, как вы знаете, сама пребывает на незатухающем духовном костре осуждения и правосудия. На суде истории. А жертвы ее провозглашены мучениками, и имена их украшают историю человеческую. Джордано Бруно и Лючилио Ванини, Жанна д’Арк, Галилео Галилей, который хотя и не был сожжен…
— Что же, по-вашему, выходит… — теперь учитель прервал своего собеседника. — Выходит, все, что ни делается, — это чуть ли не общелюдское благо?!
— Благо есть благо, а мука есть мука, — не меняя тона, отвечал отец Валентин. — Тяжки приносимые ею телесные и душевные жертвы, но и неизмерима притягательная сила ее примера. В муках рождается человек, муками проверяется его полноценность. И это великое общелюдское, как вы говорите, благо — когда он проходит испытание с достоинством. Но сама мука не есть благо. Она — страдание. Одно другим не становится, а кажущаяся одинаковость есть обман.
— И пройти через какую бы то ни было муку — тоже благо? — спросил учитель.
— Да.
— А если это угрызения совести? Той самой, что, по вашим словам, совершила все высокие подвиги… Вы виноваты перед ней, она мучает вас, но вы стойко проходите через эти муки, с достоинством проходите и…
— Продолжайте, — настойчиво сказал отец Валентин.
— И остаетесь тем, чем были, — поспешно, не без ехидства выдохнул учитель.
— Значит, вы прошли не через муки.
— Через что же?
— Вы просто пролезли в дыру, которая образовалась там, где до́лжно быть совести, и немного оцарапались о неровные края.
— В дыру… — неопределенно повторил учитель. Он резко откинулся на сиденье, задумался. В купе установилась тишина. Она длилась недолго, но мне казалось, что пауза эта тоже была участницей спора. Она как бы определяла, по ходу дела, весомость доводов той и другой стороны и немо свидетельствовала итоги.
Пока они были, как мне представлялось, не в пользу учителя. Может, потому он и прервал паузу первым.
— Мы ушли в сторону от главного, — сказал учитель. — Давайте вернемся к нему.
— Давайте вернемся, — согласился отец Валентин.
— Мука есть благо, вы говорите. Допустим. Но как быть с той мукой, которую причинил народам фашизм? Что вы скажете о фашизме? Я ведь знаю: в войну вы сами снимали сутану и партизанили. И, кажется, награждены советским орденом.
Отец Валентин, мне показалось, обрадовался новому вопросу.
— Это так, — торопливо произнес он. — Я партизанил. И награжден орденом. И тем удивительнее для меня, почему же вы тогда спрашиваете о моем отношении к фашизму.
— Как почему? Мне интересно знать, зачем потребовалась богу такая страшная война.
— Богу не нужна была ни вся война, ни даже единый ее выстрел, — с приметной, чем-то вдруг вызванной болью ответил отец Валентин. — Люди слишком глубоко погрязли в грехе обладания и дележа… И в этой клоаке блуда легко, как смерчи в океане, вспыхивают кровавые междоусобицы страстей.
— А боженька в сторонке?
— Вы забываете, что существует еще и противоположная сила.
— Козни дьявола!
— Примерно. Но не в догматическом смысле. Речь идет о плодовитости порока.
— Не убедительно, но удобно, — с ехидцей отозвался учитель.
— Что — удобно? — не понял отец Валентин.
— Оправдывать бессилие бога этой самой плодовитостью.
— Но человек — мыслящее существо, и, чтобы в нем не иссякла способность мыслить и не иссякла вера в эту свою исключительную способность, его нужно не водить за руку, а научать жизнью.
— Ах, научать жизнью, — тем же насмешливым тоном повторил учитель. — Вы, наверное, точно так же объяснили бы и любое другое всемирное бедствие? Скажем, возможную ядерную войну?
— Я не дерзаю судить о том, чего не было. — Отец Валентин устало и укоризненно смотрел в глаза своему соседу. — Грядущее — это ведь тайна тайн, невозделанное поле вышнего духа. Один он там хозяин. И не смертному дано делать установления божественному колосу, который еще не посеян.
— Не посеян? А Хиросима?! — запальчиво воскликнул учитель. И довольно зло усмехнулся: — Хорош получится колос, когда будет посеян! А? — Он окинул отца Валентина колючим взглядом.
Тот не оставил реплику без ответа, только смотрел теперь почему-то на меня:
— Зерно военной беды никогда не давало бы ростков, если бы люди следовали наставлениям господним. Не правда ли, товарищ старший лейтенант? — Официальности последних слов отец Валентин придал намеренно шутливую окраску. И чтобы как-то сгладить ее, иными словами повторил вопрос: — Как вы думаете, молодой человек?
Я сказал, видимо, самое банальное из всего, что могло прийти в голову. Я спросил:
— А почему бы господу не сделать это самое зерно военной беды бесплодным?
— И вы туда же? — деланно огорчился отец Валентин и вроде бы с некоей усталостью развел руками: — Я же только что сказал: есть еще…
— Противоположная сила, то бишь нечистая, толкающая к пороку, — продолжил учитель. Насмешливости в его тоне и голосе прибавлялось.
— Не она одна. — Отец Валентин, чувствовалось, не испытывал ни растерянности, ни смущения. — Есть еще сила веры и есть сила неверия, — проговорил он. — Первая объединяет, вторая плодит душевную, а затем и физическую смуту. И если теперь мы вернемся к предмету нашего спора: что есть добро и что есть зло, то без труда увидим, — отец Валентин при этих словах сделал легкий кивок в сторону учителя, затем в мою сторону и закончил, — что добро есть вера.
— «И умер сын божий, что вполне достойно веры, так как невероятно. И погребен он, и воскрес, что верно, так как невозможно», — с нарочитой распевностью произнес учитель, спросив в заключение: — Узнаете?
— Тертуллиан, «О теле Христовом», — поспешно, с мелькнувшим в глазах любопытством ответил отец Валентин.
— Он самый, — согласно кивнул учитель. — Credo quia absurdum[1]. Схоластический бред.
— Разве это имеет отношение к нашему спору?
— Это я к вопросу о вере.
— Но мы говорим о добре и зле.
— Которые, как вы утверждаете, есть вера и неверие.
— О, вы страшно узко поняли меня, давайте разберемся…
— В чем?
— В споре о вере.
— Чьей? И во что?
— В этом и суть, — многозначительно качнул головой отец Валентин. — Если я говорю: «Добро есть вера», то я имею в виду свою веру. А вот что вы скажете, исходя из своей, я не знаю. Вы знаете? — спросил он вдруг у меня. И тут же перевел вопрошающий взгляд на учителя.
С минуту длилось молчание.
— Или ваша вера не есть добро? — Теперь уже ехидство звучало в голосе отца Валентина. — А может, у вас вообще нет никакой веры? Ни во что?
В глазах учителя как-то не по-доброму притемнилось, но ответил он без раздражения, вопросом на вопрос:
— Вы, кажется, занялись намеренными противопоставлениями?
— О нет, — протестующе откачнулся от собеседника отец Валентин. — Я просто знаю разницу между моей и вашей верой.
— Просветите же нас, темных.
— Охотно, — согласился отец Валентин. — Все очень просто. Мою веру во мне никто не разрушит, кроме меня. А вашу… — Он подумал немного, собираясь с решимостью, и продолжал: — А вашу может поколебать несправедливость любого судьи, вашего же начальника, милиционера… Наконец, просто дурного человека, сделавшего, скажем, на вас клеветнический донос. И уж тем более, если последний возымел действие.
— А доброта? — спросил учитель.
— А доброта в человеке то же, что в мироздании солнце. Из нее, как говорят, — ростки, от нее — побеги, на ней — цветы и плоды. Не так ли?
Учитель что-то хотел сказать на это, но отец Валентин, не дав ему заговорить, продолжал:
— И если бывает доброта оправданной жестокостью, то единственно в наставнике, — при этом палец отца Валентина дружелюбно коснулся руки учителя.
А тот упорствовал:
— Доброта неподкупна? Хорошо. А каковы, по-вашему, ее истоки?
— Власть бога, — не задумываясь сказал отец Валентин.
Учитель протестующе передернул плечами:
— Утопия, святой отец. Вас засмеяли бы даже мои ученики. Уверяю вас.
Отец Валентин заметно оживился, в упор, с вызовом посмотрел на учителя и, подумав немного, спросил:
— Вы давно учите своих учеников?
— Семь лет.
— Дайте мне их на один год!
Эти слова отец Валентин произнес поспешно и задорно, не скрывая откровенно торжествующей улыбки. Он знал и чувствовал, что в споре оказался сильнее и что еще не побежден.
И опять отец Валентин посмотрел на меня, видимо удивляясь моему молчанию. Вдруг он сказал:
— Вы молоды, а грустны, и я не могу понять, отдаляетесь ли вы сейчас от печали, или она у вас впереди? Далек ли путь ваш?
Услышав мой ответ, он, мгновенно переменившись (все в нем выражало теперь сочувствие), произнес:
— Вот почему вы грустны и молчаливы!..
Отец Валентин был и прав и не прав.
Цель моей поездки конечно же не располагала к веселью, но молчаливость моя объяснялась не только этим, тут прибавлялась уже и другая причина. И если бы отец Валентин знал о ней, он испытал бы еще большую гордость собой. Потому что молчал я, временами как бы отрешаясь от окружающего и «уходя в себя», — по его воле. Я был захвачен, увлечен и покорен его речью: заложенным в ней вдохновением, образным складом и витиеватым, но не утомляющим рисунком слова, выпуклой и такой доступной картинностью того, о чем он говорил.
Конечно, я не мог не чувствовать правоты учителя, но в его словах все было так знакомо, обыденно, прозаично. А у отца Валентина…
Сам того не желая, я отчетливо представил себе «дорогу странствий ума», побывал у «незатухающего духовного костра осуждения инквизиции», увидел «невозделанное поле вышнего духа»…
Будучи только слушателем, я сам стал странником на той великой и трудной дороге.
Передо мной, в воображении моем, плясали языки пламени, сквозь которые гримасничали и корчились какие-то тупые и страшные физиономии; и видел я именно поле. Пустое и неохватное. Видел одиноко стоящего на нем хозяина, могущественного и непостижимого сеятеля судеб человеческих. Далекое, далекое пространство, какие-то своды, арки, какие-то странные краски, лучи и тени, а в центре — феерически туманная фигура того, о ком говорил отец Валентин.
Фигура эта не то коренилась во всем и вся, не то возносилась и парила надо всем…
Отец Валентин говорил, а я уносился мыслью за сказанным, и, пока растревоженное образным словом воображение переносило все на свои «полотна», суть услышанного ускользала, на осмысление ее не оставалось времени. Перед глазами витала одна эта пестрая мозаика вымысла, цвета которой усиливались ее же таинственностью и необычностью. Где там до размышлений! Ведь все так красочно, складно, убежденно. Что ни слово, то откровение. Пусть оно лишь кажущееся, но картина-то — вот она. И не просто перед тобой, а ты сам уже — неотъемлемый штрих ее, частица отображенного ею мира.
Принятые на веру, без проникновения под их рисунчатую оболочку, слова отца Валентина легко и властно затмевали все остальное.
Такими пришли они мне на память и во время невеселого рассказа майора Кривени о «желторотом курсантике», о полученных Кривеней скорбных вестях и о его переживаниях.
Но было что-то еще, делавшее в моем представлении слова отца Валентина столь впечатляющими. Что-то по-особому значительное, только не бросавшееся в глаза.
Я не сразу понял, что это — оброненная учителем фраза об участии отца Валентина в войне и о награждении его советским орденом.
Любопытство мое было растревожено, я не знал, как утолить его, но скоро нашелся для этого неожиданный повод.
Уже поздним вечером, перед тем как собраться ко сну, я, тоже захваченный в конце концов круговоротом спора, утомленный им, вышел из купе в длинный вагонный коридор и прильнул к окну.
Колеса ритмично ударяли по стыкам, словно выстукивали и выверяли путь. Поезд шел как бы в двойной тесноте — в ночи и в узком, с крутыми боками ущелье (полотно здесь врезалось в большое лесистое возвышение), поэтому стук и шум были оглушительно громкими.
Сгустилась и темень, она, казалось, давила на стекла, липла к ним, с недружелюбной пристальностью разглядывая бегущий мимо нее глазастый ящик, наполненный светом.
Поезд набирал скорость, и чудилось, что соответственно уплотнялась давившая на него темнота.
И потому, наверное, так ярко вспыхнуло там, за стеклом, в сгущавшемся мраке, маленькое красное отражение папиросы. Оно вспыхнуло прямо передо мной, будто из-за моего плеча в темноту, туда, где она уплотнялась, выкатилась звездочка.
Я оглянулся — позади меня стоял учитель. Он тут же подошел к окну и, даже не повернув ко мне лица, заговорил:
— Забавный попик, правда?
Я неопределенно пожал плечами. Мне казалось, что слово «попик» не для этого случая. И учитель, видимо, это понял, потому что сказал вдруг совсем по-другому:
— Голова, я вам скажу.
И пояснил:
— Мы одних мест с ним, и я его жизнь знаю. Интересная, между прочим.
Учитель поднял руки, дернул за брезентовые накладки раму, она гулко опала, и в нас цокающе пальнуло обнаженным колесным перестуком.
И под этот перестук учитель рассказывал об отце Валентине.
…В селе, где жили Рогатневы, не было десятилетки, и после седьмого класса Володя, единственный из всех однокашников его выпуска, согласился посещать десятилетку в районном центре. Шесть километров в один конец. Во вторую смену.
В пору длинных ночей Володю уже на первом конце пути встречали сумерки, а обратно он отправлялся по совсем загустевшему позднему вечеру. Домой же приходил почти к полуночи.
Осенью дорога густо и вязко закисала на щедрой дождевой воде, весной — на паводковой, а в зиму — поземка, переметы, густой туман снежных завирух с ветром, ко́лоть в лицо. Лесом, правда, лучше в любую пору: что осенью, что зимой, что в распутицу. А вот полем — тяжко. Хоть какой месяц возьми. Кроме, конечно, мая.
Володя считал про себя дни, недели, месяцы. А доходило до зеленой весны — терял счет, забывал о двух концах по шести километров. Ходил, как на прогулку. Выйдя из леса, не искал беспокойными глазами огоньков первого хутора, а, пройдя хутор, мог совсем не заметить такой желанный при зимней ходьбе силуэт одинокой и заброшенной ветряной мельницы. Май не был ни грязником, как октябрь (куда ни глянешь — развезло, размокло, одни осклизлости), ни подгонялой, как январь с февралем (все норовишь на рысцу перейти, будто невидимый прутик тебя подстегивает)… Май был скорее горнистом: все в нем звало куда-то, дышало этим зовом, а позвав, не обманывало доверчивую юношескую душу, день по дню прибавляло в ней чего-то нового. Синее небо раскрывалось каждый раз по-иному, точь-в-точь как и улыбчивое, спокойно-ясное лицо Вари Сторожневой.
А может, это оно, небо зеленого мая, и виновато во всем?..
Шесть километров весеннего нетерпения скорее увидеть Варю, ее лицо, ее улыбку, делались ни утомительными, ни длинными. На всем окружающем, куда ни глянешь, прочитывались одни и те же задумчивые буквы:
В а р я.
Прислушаешься — и опять они, опять это имя: Варя… Варя… Варя…
Майское время… Не бывает лучше!..
Как не бывает и ничего лучше юности.
Но оказалось, что и эту романтическую безоблачность мая, и самоотречение верящую во все лучшее юность могут омрачать безжалостно злые беды…
Так вышло и у Володи Рогатнева.
По голубой тропе — черное лихо, в разлив полуночного вешнего молчания — жуткая ломкость крика, хрипы. Потом тишина и — стоны. Под такой, казалось бы, нежнейшей лунной снежностью…
Что-то в этих стонах сразу показалось Володе знакомым. И он, шедший так поздно с репетиции к выпускному концерту, метнулся с тропы в лозняк.
Прислушался — стоны в глубине оврага, у ключей.
Хватаясь за кусты, царапаясь о ветки и оголенные на крутости корневища, бросился вниз.
И там, на родниковой прогалинке, в мокром песке, в полуметре от протоки, увидел человека. Одна рука вытянута вперед, вторая, комканно и неуклюже, — под грудью…
Полз.
Видно, тянулся к воде, да так и не дотянулся.
Поворачивая лежавшего на спину, Володя уже знал, кто этот человек, но короткий гортанный крик вырвался у него лишь через мгновение, когда знакомо и неузнаваемо открылось лицо.
— Отец!..
Подкомканная рука бессильно откинулась вместе с полой пиджака, и на белой рубахе неярко проступило темное пятно.
Домой, вместе со страшной вестью, Володя принес одну-единственную отцову фразу:
— Жбанковы… Двое…
Давняя браконьерская злоба.
После похорон семь месяцев судебной карусели. Многочасовые ожидания в милиции, в приемной следователя. Наконец суд. Неправый и безрезультатный. Требование о пересмотре дела, жалобы, письма — все без последствий… Жбанковы оказались неуязвимыми.
И что-то надломилось в Володе, в его еще не окрепшем сознании. Он бросил школу, редко появлялся на улице, а временами пропадал из села на целые дни. Однажды он не пришел и на ночь. Явился только поздним утром и, позавтракав, исчез снова.
И уже не вернулся в село совсем.
Не вернулись тогда с браконьерской охоты и братья Жбанковы. Обугленные кости их нашли на свежем пепелище лесного охотничьего домика, в тридцати километрах от села.
Володю разыскали быстро (прислуживал по церкви у попа в каком-то городе), но виновность его в убийстве никто доказать не мог. Варя Сторожнева заявила на суде, что Володя в ту ночь был с ней. Опровергнуть алиби никто не смог, и дело на том кончилось.
Но и после этого Володя домой не вернулся, остался «в служках» у попа. А через год или полтора стали приходить от него письма из другого города. И скоро по селу пополз слух: Володька Рогатнев учится на священника…
— Не знаю, — говорил учитель, глядя за вагонное окно, в ночь, — с тоски ли по отчему дому или что другое сыграло тут, но избрал для себя свежеиспеченный священник «отец Владимир» небольшой приход поблизости от родных мест. Только в еще большей глуши, в лесных чащобах, за знаменитыми у нас Лихими Гарями. Женился (между прочим, на той же Варе Сторожневой), стал править службу. Да тут война. И он первый, говорят, из попов, без соизволения свыше, отслужил молебен — или как там у них называется — за непобедимость России. После этого церковь с неделю была закрыта — отец Владимир ездил к начальству за разрешением сложить духовный сан «ради ратного деяния». Начальство отказало, он вернулся и правил службу до самой оккупации наших мест немцами. И при фашистах еще с неделю служил. А после того как немцы расстреляли у церковной паперти двух коммунистов и семью еврея, торговавшего в сельском магазине, отец Владимир исчез. Под предлогом отвезти беременную жену к ее матери. Отвез, а сам не вернулся. Остальное стало известно позднее. Оказалось, что пребывал отец Владимир в партизанах. И партизанил неплохо. Заметили небось — прихрамывает?.. Ранение. Притом тяжелое… Орден Отечественной войны второй степени получил. А самое интересное — имя себе сменил, стал Валентином. В память о молодом партизане, сослуживце своем, который погиб, прикрывая выход отряда из неравного боя…
Поезд вырвался из лесного коридора в поле, шум его смягчился, и поредела темень за окном.
— Чем не житие святого человека? — продолжал с улыбкой учитель. — А? Хорош попик! — подтрунил он теперь уже над самим собой. — И хваток, и умен, и словом играет — что твой силач гирями. Один против двух и — гляди — держится. Хор-рош попик!
— А куда он едет?
— Говорит, большое лицо на беседу вызвало. А зачем — не знает. А может, и знает, да не признается. Небось на выдвижение. Я так думаю. А вообще… Кто их, попов, разберет?..
В окно било полевой свежестью, смешанной с паровозной гарью. Вдали поодиночке мелькали спозднившиеся огоньки заслоненных теменью сельских хат, и там, над этими огнями жилищ, звезды небосклона казались безжизненными и пустыми. И мы с учителем смотрели на них, как на невидимо разбрызганные нашим полемическим азартом искры, от которых ничто не загорится.
Я не знал — и не мог знать, — что спор этот еще вернется ко мне, только, правда, в иных обстоятельствах и в непредвиденно усложненных поворотах, и я освобожусь-таки от обволакивающей мозг и душу магии красноречия отца Валентина.
Это было уже совсем близко, а мы с учителем, наэлектризованные долгой словесной дуэлью, — и там, у вагонного окна, оставались все еще ее участниками. И думали, оказывается, об одном и том же.
— Как вы полагаете, — после долгого молчания спросил у меня мой собеседник, — поджигал он, — учитель кивком головы показал на дверь купе, — охотничий домик? Убивал этих самых… Жбанковых?
И у меня в мыслях было то же, только не вопросом и сомнением, а живой картиной поджога. Мне прозрачно и недвусмысленно виделось: дальняя лесная глухомань, в ней — крохотный, одинокий домик и — чиркающий спичкой человек… Конечно же Рогатнев-младший… В лесном безветрии огонь плотен и, нетороплив, лишь чуть-чуть, по краям и сверху, колеблется его оранжевая, с белесостью, грива.
И я сказал:
— Конечно, убивал и поджигал.
Я сам не заметил, как в уме переставил местами эти слова. Переставил так, в той очередности, как это рисовалось моему воображению.
Но я помню также, что коснулось тогда моего сознания и сомнение:
«Убивал или не убивал?»
Только убежденность была сильнее, и я сомнения не высказал.
Учитель отозвался с неопределенностью:
— Все так считают. А вот не доказано.
— Пожар съел доказательства, — настаивал я. — А у поджигателя нашелся к тому же прекрасный сообщник, ставший свидетелем.
— Ложь под присягой?
— Конечно.
— А не доказано, — повторил учитель с нажимом. И вдруг спросил: — А вы пошли бы на такое?
— Пошел бы.
— Как же сильно для этого надо любить отца! За что вы любили своего?
— Любил и люблю, — уточнил я.
— Да, да… За что?
В эту минуту учитель уже не казался мне здоровяком, и я с трудом верил, что он действительно учитель. Он спрашивал и ждал ответов так, как это делает школьник, которому предстоит заново переучивать какой-то трудный урок.
— За что я люблю своего отца?
— Да, за что? — нетерпеливо подтвердил учитель.
— За все, что знаю о нем, каким видел и каким помню его.
— А если бы узнали что-либо плохое?
— Это исключается всем тем, что я знаю.
— А все-таки?
Я беспомощно пожал плечами. Учитель виновато улыбнулся:
— Я, кажется, превышаю полномочия рядового попутчика. Лезу в душу. Но тут, знаете… — Он запнулся, помолчал, как бы в последний раз взвешивая, говорить или не говорить, и сказал:
— А нас… семью нашу… милый папаша бросил. До войны еще.
Учитель долго молчал, учащенно затягиваясь дымом, затем нервно хлопнул ладонью по раме окна и резко повернул ко мне лицо:
— Вот так, старшой.
Он порывисто швырнул за окно, в темноту, окурок и тут же проворно высунулся в окно сам, подставив встречной воздушной струе свою курчавую голову. И повторил оттуда, смешав слова с ветром:
— Вот так, брат.
— Другая женщина? — спросил я.
Он там, за рамой, утвердительно кивнул.
— Где же он сейчас?
— Погиб на войне. Во время штурма Кенигсберга… Между прочим, три ордена Славы, не считая медалей…
— Три ордена Славы?
— Все три!
Голос учителя смешивался с ветром и оттого становился как бы звонче, даже напевней:
— Последней Славой награжден посмертно.
— Человек!..
— А вот гляди ж ты… Хотя…
Учитель вернулся в прежнее положение, заговорил глуше и с сожалением:
— Хотя, сказать по правде, так и винить его трудно. Ну скрутило его, как говорят, по части чувства, увлекло… Но тому виной было, скорее, не легкомыслие. Мамаша у нас больно… как бы вам сказать… с характером… Как-то услышал я во время их размолвки — отец говорил: «За девять лет — ни одной улыбки… Чем сердцу жить прикажешь?» Ну да не будем об этом — внезапно оборвал он свои мысли и досадливо махнул рукой. Прошлое дело. Что ворошить! А вот о священнике еще кое-что примечательное могу сообщить. Хотите?..
И рассказал:
— В селе нашем видели его. В сорок втором, что ли. Зимой. Немцы схватили кого-то из их отряда, собирались повесить публично. Помост небольшой сделали, виселицу, все такое. А как раз в полдень — понимаете, не ночью, а средь бела дня! — партизаны… Отбили они своего, в холодном сарае почти замерзшего нашли… Говорили, умер он к вечеру… Так вот: признала вдруг одна старуха отца Валентина. Тогда еще — Владимира. Нес он на себе того, полузамученного, из сарая к саням… Ну, а бабье удивление сами знаете какое. Вскинулась старая — и к ногам святого отца с причитаниями: «Ты ль это, батюшка?.. Как истен бог — ты. Молви же слово свое, тебя ить нам богородица послала…»
Он — поднимать ее, а она ни в какую. Молви слово — и все тут… Что было делать? Тем более что вокруг стояли уже и старые и малые. Все село. Дал он знак вознице — сани уехали. А он — к тому помосту, что немцы соорудили. Поднялся на него и так, рассказывают, говорил… Под виселицей стоя… У людей мурашки по спинам. Женщины в слезы, старики, какие там еще оставались, за топоры. Кто-то уже рубил виселицу, запылала комендантская хата…
Учитель умолк, словно бы устал, а после длинной паузы добавил:
— Каратели, правда, отыгрались потом зверски. Село сожгли, людей пороли, некоторых расстреляли. И до батюшкиной жены добрались. Вместе с ребенком ее… — учитель сделал какой-то неопределенный рывок рукой и, быстро раскурив новую папиросу, снова высунулся в окно.
Я не решился расспрашивать его о подробностях расправы с семьей отца Валентина, и мы долго молчали.
И ушел учитель молча. Повернулся, открыл купе, нырнул в него, и вскоре там вновь послышались его и отца Валентина голоса.
Теперь я вслушивался в возобновившийся между ними спор (и прежде всего в слова отца Валентина) как-то совсем по-иному. Рассказанное учителем поразило меня. «Искусство проповеди? — думалось мне. — Да. Но и страницы жизни редкостные… Из мага красноречия этот человек, в моем представлении, вдруг превратился в обладателя по-военному незаурядной биографии. Впрочем, оставшись одновременно и тем же самым магом… «Что здесь над чем?» — невольно задавал я себе вопрос и, веря и не веря, убеждаясь и сомневаясь, повинуясь власти слова и сопротивляясь ей, пытался найти в отце Валентине какое-то «среднее арифметическое».
И не находил.
Но — слушал.
Поезд тем временем начал постепенно замедлять ход и скоро остановился.
И голоса споривших стали еще слышнее.
— …Моральные уроны, говорите?
— Да. Есть в человеческой жизни духовные категории, которые нельзя разрушать, ничем не заменяя.
— Что же это за категории?..
Вслушиваясь, я не сразу заметил нового пассажира. От дальнего тамбура шел, всматриваясь в таблички на дверях, мужчина.
В неярком вагонном свете трудно было разглядеть его лицо, а чем-либо особым в своей фигуре он в глаза не бросался. Человек как человек. Чуть выше среднего роста, не обделен и в плечах, плотной кости. Одет по-дорожному, без галстука. Рукава сорочки до локтей закатаны, на левой руке — пиджак, в правой — небольшой баул.
— …Потому-то, — доносилось из купе, — будь моя воля, я — и именем бога (для тех, кто верит в него), и властью разума — приказывал бы людям одно: думай, на что идешь. Думай, что творишь. Думай! Жизнь человеческую украшает не слепая заданность поступков и дел, когда движущей силой становится догма или вера в идола, а сознательная, умственная и мускульная работа на общее благо…
Эта длинная тирада, почудилось мне, и остановила нового пассажира именно перед нашим купе. Он поздоровался, спросил, не входя, какая полка свободна, поставил на нее, опять же не входя, свой баул, кинул на него пиджак и отошел к соседнему с моим окну.
А из купе — опять (неспешно, с расстановкой: отец Валентин говорил теперь, видимо, о самом главном в своих убеждениях):
— Чем поклоняться реальному, земному, но всего лишь божку, не лучше ли отдать свои симпатии пусть выдуманному, но богу?..
Новый пассажир, казалось, ничего не слушал (мне подумалось, что он чем-то расстроен или взволнован), но время от времени поворачивал голову и с любопытством заглядывал в купе.
Мы улеглись только к полуночи. Я и новый пассажир обосновались на верхних полках, отец Валентин и учитель — на нижних. Они быстро уснули, и я видел, что лежали они оба лицом кверху, подложив под головы руки. Эта похожесть поз неожиданно сближала их, мешала верить, что они действительно и мыслят и строят свои взаимоотношения с окружающим по-разному.
Спал и новый мой попутчик.
А ко мне сон не шел, я все еще слышал, только уже мысленно, голоса споривших, и они меня странным образом раздваивали.
Признавая правоту учителя, я в то же время не мог не отзываться внутренне и на проповедно-складные речения отца Валентина. При всей отвлеченности своих рассуждений он легче и проще, чем другие, находил меня, вновь и вновь обволакивая воображение гибкой и мягко-пестрой ладностью слов.
Но теперь сквозь слова мне невольно мерещилось то одно, то другое из рассказанного учителем: я видел отца Валентина подростком; видел идущим по вьюжному полю в школу; видел юношей, уже заметившим девичью красоту; видел его кричащим в ночи над умирающим отцом…
Остальное стушевывалось, переплеталось одно с другим, все время выталкивая на поверхность затерявшийся в мыслях вопрос:
«Поджигал или не поджигал?.. Убивал или не убивал?..»
И во сне, помнится, я с необъяснимой отчетливостью увидел лесной охотничий домик, полузатянутый сверху ярко-красной колеблющейся ризой, которая все увеличивалась, опускалась, пока не закрыла домик совсем.
И опять откуда-то выплыло, только еще прямее, напористее:
«Убивал или не убивал?..»
Я проснулся уже далеко не ранним утром. Проснулся от ощущения пустоты. В купе никого не было. Поезд замедлял ход, приближаясь к какой-то станции. Наконец он остановился, я приподнялся посмотреть в окно, механически окинул взглядом вагонный столик и увидел затиснутую в мой полураскрытый портсигар записку. Обычный вдвое сложенный блокнотный листок с пилообразным краем отрыва.
Едва начав читать, я понял, что записка адресована мне.
«Друг мой,
я завидую Вашей миссии. Даже если Вам не предназначено найти родную могилу, намерением своим Вы исполните долг сыновний.
На кладбище, к которому лежит Ваш путь, Вы будете божьим гонцом непреходящей памяти по усопшим. Я вообразил себе всех, понесших утраты, в пути, подобном Вашему, и увидел Россию, от мала до велика, ищущею могилы.
Но это — в воображении. А на самом деле в таком поиске пребывают сейчас лишь одиночки, подобные Вам.
Благодарю Вас, Вы дали мне новые мысли для моего общения с верующими, которое продолжится теперь в Энске, в соборе Богоявления.
Да исполнится Ваше печальное свидание.
Мелкие, словно пришибленные буковки в неровных строчках жались друг к дружке, иногда вытягиваясь кверху. Почему-то они показались мне похожими на его, отца Валентина, верующих. Рядок к рядку… А все вместе — как дружно пришедшая на богомолье паства…
«…я завидую Вашей миссии… Вы будете божьим гонцом… Да исполнится…»
Неподвижность поезда подчеркивала и усиливала тишину в купе, отчего буквы и слова записки, мне показалось, я не прочел, а услышал. И мысленно увидел при этом, как шевелились пухлые губы отца Валентина, как подергивались его густые брови и поблескивали глаза. Будто вчерашний спор все еще продолжался, только очень тихо, как бы шепотом.
Скорее механически, чем сознательно, я перечитал записку второй и третий раз, затем почему-то вернулся к одной ее фразе. Точнее — к части этой фразы:
«Благодарю Вас, Вы дали мне новые мысли…»
Для меня эти слова звучали в ту минуту совсем не так, как должны были звучать. Я воспринял их в каком-то резко видоизмененном, даже до глупого искаженном значении, уловив лишь буквальный, начисто прямолинейный смысл слова «дали»: я подумал при этом, что и впрямь словно бы отдал отцу Валентину не только мысли, а и всю свою способность соображать, — так путанно и так много всего напреломлялось у меня тогда в голове.
А впереди ждали меня новые знакомства.
И одно из них — с человеком, которого я уже видел.
…Думая, что все мои попутчики сошли ночью, я ошибался. Вместе со мной, оказывается, продолжал свой путь пассажир, вошедший в вагон вчера вечером.
Когда я проснулся, его просто не было в купе, но вскоре он появился — успевший уже умыться, тщательно выбритый, с полотенцем на плече.
Заметив, что я не сплю, он поздоровался, в шутку спросил:
— Живы?.. А то ведь шапка Мономаха, говорят, тяжела, да некие философии, наверно, потяжелее будут…
Он приветливо и тепло смотрел на меня, и я видел открытое, энергического склада, хотя и с болезненной бледностью, лицо. Все оно было вроде еще и моложавым — с искоркой взгляд, упругость улыбки, соразмерность черт, — но где-то за этим угадывалось и нечто другое: не то суровость, не то как бы невидимо затвердевшая во всем его облике грусть.
Запоминался и уверенный, с твердостью, голос моего нового попутчика, а всего более — выговор его: временами чуть напряженный и с еле заметным ослаблением звука «л». Слово «тяжела» прозвучало у него как «тяжевва» или «тяжеа», и это тоже, подумалось мне, как-то причастно к его облику…
— Величаемся-то как? (Опять не то «вейичаемся», не то «веввичаемся»…)
Я назвал себя. Он представился в ответ:
— Кордамонов, Алексей Николаевич.
Слово за слово — и мы невольно затронули вчерашний спор. Я отозвался о нем неопределенно, а Кордамонов, как-то вдруг посуровев, сказал:
— Не люблю я, признаться, дорожных проповедников. Разглагольствуют, дабы убить время… Хотя, конечно, не сужу сам спор. Слышать довелось немногое, да и то краем уха… А вы что, знакомы с этим священником? — вдруг спросил Кордамонов. — Записку он вам оставил. Видели?..
Мне пришлось рассказать о вчерашнем с подробностями.
Кордамонов слушал внимательно, все более оживляясь, то и дело вставляя словечко-другое от себя, чаще всего — не без иронии. Но когда я заговорил о прошлом отца Валентина, пересказывая услышанное от учителя, Кордамонов заметно переменился, даже как-то внутренне напрягся и, пока я рассказывал, не произнес больше ни слова.
И после того как я закончил, он все еще долго молчал. Сидел, опершись локтями о столик, крепко сцепив прямо перед своим лицом пальцы рук, и бесцельно, невидяще смотрел за окно.
Наверное, он так ничего и не сказал бы, не поделись я с ним своим мнением. Мол, с одной стороны, поповщина, «блаженность верующего», а с другой… Какая цепкая власть слова и — хочешь ты этого или не хочешь! — впечатляемость суждений. Логика их вроде бы сугубо внутренняя, но в то же время…
И тут Кордамонов, по-прежнему еще задумчивый, решающий что-то для себя в самом себе, проговорил:
— Суждения этого священника… Пусть они будут на его совести. Как, скажем, наши с вами — на нашей. Что же касается биографии и… — Кордамонов некоторое время подыскивал слова, — и вообще человеческого предназначения, то… — опять следовала пауза, — как вам сказать?.. Бывает трагической жизнь человека. Как бы сама по себе. А возможна еще и трагедия судьбы… Что это значит? — перехватил он мой вопросительный взгляд. — Все весьма просто. Это когда над незаурядной жизнью — бесцветный флаг… Можете вы представить себе Прометея со знаменем не огненного цвета? Или еще хуже: чтобы в одной, в воздетой руке его пылал факел, а второю он… опирался на посох?.. Представьте это себе, и вы увидите трагедию именно судьбы.
— Так вам представляется и этот отец Валентин?
Кордамонов как-то двусмысленно пожал плечами. И сказал:
— Видите ли… Борясь со злом, нельзя, мне думается, избирать пассивные формы.
Потом мы с ним выходили на какой-то станции вдохнуть, как он выразился, покоя. Кордамонов тут же, с ходу купил у маленькой девочки десяток красивых спелых груш и рассовал их по своим и моим карманам. Самую большую грушу он слегка протер платком, затем — ладонями, смачно, с хрустом надкусил ее. И в этой позе — держа грушу в руке и во рту — внезапно застыл. И не стал откусывать от груши, опустил руку, говоря:
— До сих пор заметен проклятый след.
— О чем вы?
— Видите, над дверями вокзала — дощечка с названием станции? А из-под нее во все стороны затемнение? Правильной прямоугольной формы. Видите?.. Это след от дощечки с немецким названием… Я хорошо ее помню… И как только уцелело это здание?!
Он еще из тамбура вагона, когда мы поднялись туда, долго смотрел на потускневшую табличку.
Вернувшись в купе, мы решили позавтракать. Кордамонов потянулся за своим баульчиком, присел к столику, водрузил баульчик себе на колени и, одно за другим, достал из него два яйца, соль, завернутую, как аптечный порошок, хлеб и еще что-то в пергаментной бумаге.
Я полез за своими припасами. И пока доставал их, в купе вошел новый пассажир.
Первый взгляд на него ничего не сказал мне. Человек как человек, лет сорока, может чуть больше, невысокий ростом. С усилием, будто после долгого бега, дышит. Все купе, пока новичок устраивал свои вещи, вдруг наполнилось одним этим сипло тяжелым дыханием. Да еще тусклым поблескиванием обильно выступившего на его скошенно низком лбу пота.
Но вот пассажир кончил возиться с вещами, достал платок, вытер лоб, шею и, пошарив глазами (куда бы удобнее?), сел напротив меня.
И я увидел, насколько он не по летам стар.
Кожа его запавших щек была блеклой, местами словно бы оплывшей, лоб и подбородок отдавали синевой.
А вот глаза незнакомца, даже когда он, устало откинувшись к стенке, полусмежил их, выглядели по-иному. Острые и беспокойно переменчивые, они вызывающе блестели. Только было в этой переменчивости что-то колючее, недружелюбно настороженное. «Или это так трудно и неопределенно менялось в глазах — их настроение?» — размышлял я позднее.
Но именно — позднее.
А в ту минуту, с невольным чувством неловкости, словно была в том и моя вина, думал, что жизнь у этого человека сложилась, видимо, не масляно, что в ее окнах, померещившихся мне узкими и решетчатыми, больше бывало сумеречности, чем света…
Мысли мои прервал Кордамонов. Но обратился он не ко мне, а к третьему теперь обитателю нашего купе:
— Не хотите присоединиться?.. Не знаю, как вас…
Полусмеженные веки у нового пассажира расширились, взгляд его нехотя и тяжело скосился в сторону Кордамонова, от него переплыл на меня, прошелся сверху вниз, а потом — накрест, как раз по линии погон, — после этого шевельнулись губы. Они выдавили медленные, резко раздельные слова, набиравшие в конце фразы ускорения:
— Что ж, как говорится, с утра не сторонись добра, а то к темну вечеру с ним уж делать нечего.
Ускорения в говоре пассажира были так заметны, что мне вдруг показалось, что говорящий не произносит, а штампует слова: губы неторопливо вытаскивают откуда-то заготовку, подают ее зубам, те — клац! — и слово выскакивает. То, которое выскакивает последним, оказывается почему-то обрубленным…
— Позволено, так воспользуюсь, — добавил к сказанному новичок. И получилось у него не «воспользуюсь», а «воспользуу». Этому забавно торопливому «уу», я заметил, невольно улыбнулся Кордамонов. И напомнил:
— Вы так и не назвали себя…
Новичок, успевший уже придвинуть к себе какую-то сумку и копаясь в ней, отвечал, не повернув головы:
— Если про весь отцовский род говорить, то Гужилиным величаюсь, а лично мою персону нарекли Касьяном.
— Ну, а за Касьяном что следует? — подлаживаясь под тон собеседника, развивал знакомство Кордамонов.
— А в третьем измерении я — Авксентьевич, — отвечал Гужилин, не меняя позы. — Да только сие вовсе не обязательно, со школьной скамьи и по эти вот времена меня все знакомые человеки предпочитали называть по фамилии, Гужилиным.
Он поднял голову и, глядя на Кордамонова, покачал ею как бы для убедительности, затем опять обратился к пожиткам.
Достав наконец со дна старенького чемодана газетный сверток, Гужилин начал неторопливо развертывать его на своей широченной ладони. В свертке было что-то из мясного, два или три свежих огурца, яблоко и плоская, вернее всего из-под одеколона, бутылочка. Неуловимо ловким движением Гужилин переместил все с ладони на стол, но бутылочку тут же взял обратно и, взболтнув ее содержимое на уровне своих глаз, сказал:
— По многу, к досаде преглубокой, не достанется, но не беда, ведь и бесконечно малые величины называются все же величинами… А? — нетерпеливо перевел он взгляд с бутылочки на Кордамонова и на меня.
В бутылочке было так мало, что мы отказались. Гужилин осуждающе передернул бровями, вылил водку в стакан и выпил.
Выпил не жадно, задумчиво и вроде бы даже трудно, — как пьют лекарство. И долго в молчании хрустел огурцом, снова измеряя меня вдоль и накрест тяжелым взглядом.
Накрест, по плечам моим, вернее, по погонам, глаза Гужилина скользили даже как-то пронзительней и строже, и, перемешанная с огуречным хрустом, строгость эта была неприятна.
Кордамонов, видимо, понял мое состояние и пришел на помощь. Решив сохранить тот же полуиронический тон, он спросил у Гужилина:
— Далече, мил человече?
Гужилин с прежней неспешностью прожевал огурец и только после этого повернул лицо к Кордамонову. И — клац, клац — сначала медленно, а затем все быстрее отштамповал слова:
— Был человече, да весь вышел. Из люльки встал, за порог вытопал, во чужбину улетел и — па́ром взялся. Теперь таскает судьба по свету одну оболочку.
— Не чересчур ли загадочно? — с усмешкой отозвался Кордамонов.
— Загадочно?.. Ой ли! — с лукавой игривостью склонил набок голову Гужилин. И снова прогулялся взглядом по мне. — Все куда как просто…
И тут я уже совсем по-новому увидел его глаза. Они были странно неодинаковы, скорее всего разноразмерны. Один глаз меньше, другой больше, и поэтому чудилось, что Гужилин все время во что-то прицеливается… Вот опять: голова его наклонилась в другую сторону, он начал в упор смотреть на меня… Да, таким бывает взгляд, когда совмещают мушку с прорезью прицела…
Сравнение родилось у меня в мыслях чисто армейское, и это не было удивительно, но мне все же стало неловко перед самим собой: что-то мелькнуло в облике совсем незнакомого человека, наплыли какие-то похожести — и уже готова убийственная аллегория… Можно ли так!..
А Гужилин не переставал «прицеливаться». Упрек, который я адресовал самому себе, не возымел действия, я продолжал все явственнее ощущать, как, выжидающе, колеблясь и — то утопая, то излишне высовываясь, ищет мушка твердого положения в прорези…
«Мушка», видимо, нашла-таки свое положение, потому что прямо в меня, как два выстрела, пальнули слова — клац, клац:
— Погон-н-чики… погон-н-чики…
— Хмелеем, Касьян Авксентьевич? — опять поспешил мне на выручку Кордамонов. — От бесконечно малой-то?
Гужилин порывисто отклонился к самой стенке и оттуда, из-под нависавшей теперь над ним верхней полки, возразил:
— Не с чего хмелеть-то. А что погончики вспомнил, так тут… знаете… иного настоя хмель. Извини меня, старшой, — сухо и натужно глянул он на меня. — Просто довелось в свое время намозолиться…
Гужилин не договорил, потянулся к столику за вторым огурцом и долго в молчании хрустел им, ни на кого не глядя.
Нарушил молчание Кордамонов. Ему, наверное, интересно было до чего-то докопаться, и он спросил:
— Обида, что ли, какая у вас?
— Это на кого же? — хитро сощурился Гужилин.
— Да, видимо, на человеков, как вы говорите.
— А-а-а… Х-хе!.. А что такое человек?
— Что же он, по-вашему?
— По-моему? — вызывающе и с ехидцей вскинулся Гужилин.
— Да. Именно по-вашему?
Гужилин весь как-то съежился внутренне, в нем на миг мелькнуло что-то болезненно беспомощное и жалкое.
— Вы спрашиваете у меня, — он ткнул себя пальцем в грудь, — что такое человек? — В его голосе звучало уже не ехидство, а удивление и чуть ли не детское недоверие.
— А почему бы? — спокойно сказал Кордамонов. — Каждый человек, я думаю, вправе, и даже обязан, иметь свое собственное мнение о том, что же он такое есть как существо.
Гужилин с минуту в упор смотрел на Кордамонова, потом встал, тем же взглядом еще раз перекрестил меня и, слабо махнув рукой, вышел из купе.
И вернулся часа через два заметно пьяным. Сел на то же самое место, откинулся под полку, пошарил руками в карманах брюк, достал бумагу, портсигар и начал мастерить самокрутку. Но она все не получалась, расклеивалась, и Гужилин, высовывая зеленоватый язык, терпеливо ремонтировал свое изделие. И все время постреливал мутным взглядом исподлобья то в Кордамонова, то в меня.
Самокрутка так и не получилась, и Гужилин со злостью скомкал ее в ладони, но не бросил на пол, а бережно опустил в карман.
Я протянул ему свой портсигар, он охотно взял папиросу, раскурил ее, глубоко, жадно затянулся и, выпуская дым, проговорил:
— У меня спрашивают о человеке… Гм… А того не знают, что я себя сжег… Да, сжег. Натурально. Хоть и без огня. И что в коже этой моей фактически один пепел.
Кордамонов, потерявший было интерес к Гужилину, при этих словах снова с любопытством взглянул на него. И наверное, что-то сказал бы, но тут Гужилин стал негромко, почти шепотом читать стихи. Голос его от водки сильно сел, но то, что он читал, требовало, мне казалось, именно хриплости, почти сипоты…
Голова у Гужилина была резко закинута, на напрягшемся горле мерно шевелился кадык, и эти шевеления (или так все виделось только со стороны?) отягчающе совпадали с ритмом произносимых слов и строк…
В щелочках между веками Гужилина блестели неподвижные зрачки, и он весь был застыло-неподвижен, шевелились только губы. Но шевелились они с таким смыслом и чувством, что вполне заменяли все остальное:
Гужилин ни разу не запнулся, не сфальшивил на интонационных сложностях, — видно, стихи эти были им уже читаны и перечитаны.
Закончил он свою негромкую декламацию повторением первых четырех строк, и это навело меня на мысль, что прочитанные Гужилиным стихи исполнялись, скорее всего, — и не без его участия — как песня. Она мне даже как-то вдруг послышалась: в чьих-то умелых руках гитара или гармонь — и такой вот сиплый, в надрыве, голос.
И увиделась мысленно картина: остров в море, печурка, зола, очень схожее с гужилинским лицо… А сквозь все это — какое-то пепелище, явно сельское, неисходная тоска по нему…
Кордамонов, видимо, размышлял над тем же. Сидя напротив меня, рядом с Гужилиным, он, пока тот читал стихи, не сводил с него глаз. В них, как мне показалось, круче и круче затвердевал холодок, но его, где-то по самым краешкам, все же растопляли прерывисто нервные мерцания.
Дослушав стихи до конца, Кордамонов принял свою прежнюю позу, только был теперь более задумчив, чем перед этим. А после некоторого молчания задал Гужилину неожиданный для меня вопрос:
— Учились где, Касьян Авксентьевич?
— Учился ли? — встрепенулся Гужилин. — О-о-о! Премного и предавно.
— Что же это было?
— Рабфак без двух месяцев плюс бессистемное пожирание классиков. Питался в основном шедеврами. Ни на что другое не тянуло.
— Ну а затем? После рабфака то есть?
— А за-чем э-то вам? — с расстановкой спросил Гужилин.
— Жизнь у вас, я вижу, интересная.
— Ин-те-ресная, — протянул Гужилин и замолчал. Но скоро опять встрепенулся и, почти вплотную приблизив лицо к Кордамонову, сказал: — Жизнь есть перечень смертей и воскресений.
— Прочитали у кого?
— Хотя бы. А что, плохо сказано?
— Хорошо сказано. Но сами-то вы как думаете?
— О жизни?
— Да.
— Вам интересно?
— Иначе не спрашивал бы.
Но Гужилин и на этот раз не стал продолжать разговор. Опершись своими толстопалыми руками о колени, он долго и пристально глядел в окно, в какую-то одну, только ему видимую там точку, затем встал и начал, кряхтя, забираться на верхнюю полку.
На полке не было постелено, Гужилин лег в чем был, закинул руки под голову и тем же голосом, каким читал стихи, заговорил как бы сам с собой:
— У тебя, Гужилин, спрашивают о человеке… Что он есть?.. И о жизни… Каково?! Можно подумать, что ты в этой алгебре чего-то смыслишь… А если и смыслишь, то — кому от того польза?.. Да и о какой жизни говорить? О гладенькой? Или о шершавой? Я очень даже разные жизни знаю… Очень даже разные… И человеки… они тоже разные. И кончаются они там, где начинается их пепел…
Наверное, Гужилин распалял себя своими же рассуждениями, дыхание его вновь стало тяжелым и свистящим, и все заметнее обрубались в конце слова.
Говорил он по-прежнему отвлеченно, словно рассказывал самому себе о ком-то третьем…
— Пылает ночью усадьба… Отцовскими, да материнскими, да его собственными руками ухоженная… Жарко горит дом, раздольно огню и на всем подворье, и в глубине сада, где быстро захрустел сухими стенами амбар… А тот, кто кинул под стрехи красного петуха, уходит речными зарослями в ночь. И рад он сделанному до смерти: никто, мол, теперь не попользуется тем, что было отнято у его отца. А значит, и у него самого… Никто не попользуется! И сам он скоро будет далеко-далеко… Вот она уже — станция, рукой подать, и он с первым поездом уедет куда глаза глядят… Нету усадьбы! Ни нашим, ни вашим она… И вот тут нежданно подкралось к нему сомнение: а вправду ль все сгорело как надо? Не потушен ли был пожар?.. Усадьбу, помнит он, забирали у них дружно, все село таило злость на их род… Так, может, всем миром и огонь уняли?.. И он, тайно просидев до вечера в заброшенном на тупиках вагоне, вернулся следующей ночью в село. Три часа шел заболоченной речной поймой, до нитки промок и до костей прозяб от злюче знобкой воды в сапогах. Да все ж не холод прожег его до стону ознобом, когда прокрался он из ивняка к краю своей усадьбы, — оледенило душу видом зияющего пустыря. Даже в ночи пепелище было таким чадно черным… До ужасти… А село, сонное и мирное, оставалось все же целым и живым. Ни огонька повсюду, ни звука, если не брать в расчет собачьего лая. Но хаты, чувствовал и знал он, всем по-людскому добрым переполнены. И счастливым… По-особому счастливым в сравнении с таким свежим, кой-где еще чадящим пепелищем. «Счастливым?.. Пускай, — стервенея, думал он. — Пускай… Только я вот свое дело сделал. И тоже счастлив…» Хх-е! — почти выкрикнул тут Гужилин. И продолжал: — Не предполагал он последствий обратного своего путешествия. От злости даже не подумал, как все может скочевыриться. Иначе б не возвращался, само собой. А то ведь глаза видом пепелища ублажил, да на том и примерз… Крепенько примерз, — повторил зачем-то Гужилин… Клац, клац…
Он умолк, мы же с Кордамоновым думали, что рассказ, так явно похожий на исповедь, продолжится, поэтому не нарушали молчания, и в купе некоторое время слышалось лишь воспаленное дыхание Гужилина.
Паузу прервал он сам. Неуклюже повернувшись на полке и полусвесившись с нее к Кордамонову, Гужилин спросил:
— Вы поняли?
— Что именно? — немного слукавил Кордамонов.
— Так это же я к вопросу о жизни. А заодно — и о человеках.
У Кордамонова опять заледенилось в глазах, лицо его напряглось и побагровело, но он все же смирил нараставшее в нем раздражение, только с ощутимой нервностью сцепил над столом руки. До хруста сжатые пальцы путано и суматошно закопошились, как от боли. Подняв на Гужилина глаза, Кордамонов спросил:
— Исповедь-то искренняя?
Взгляды их встретились, и Гужилин резко откинулся в прежнее положение. Помолчав, сказал раздумчиво:
— Искренняя-то искренняя, да проку в ней… шиш с маслом. Мертво все за давностью. И потому-то я считаю: жизнь — она как пепелище в ночи. А человек, знать, — пепел на том самом пепелище.
— Это какой же человек — пепел? — спросил Кордамонов. — Тот, что спалил усадьбу? Или — все люди начисто? Род то есть людской?
— Да, тот… тот! — почти закричал Гужилин, рывком поднимаясь на полке. — Тот, что спалил… И еще — иже с ним, коли хотите: те, что продали себя Гитлеру… Из злобы такой вот продали. Всякие там бандеры да другие разные… Или не из злобы? — опять круто наклонился Гужилин с полки к Кордамонову. — А?..
— Так что ж вы его… в один ряд с теми?..
— Э, нет! — закричал, искренно протестуя, Гужилин. — Я только о причине… о злобе то есть… что сжигает…
— Успокойтесь, — вдруг совсем другим голосом и тоном сказал Кордамонов. В словах его уже не было язвительности, они звучали теперь едва ли не с сочувствием. И это тронуло Гужилина до слез. Я видел, как поспешно закусил он вдруг задрожавшую нижнюю губу и с усилием заморгал глазами, противясь наплывавшей на них влаге. Он опять порывисто откинулся навзничь на полке и долго лежал молча.
Молчали и мы с Кордамоновым. И так задумались (оба, я уверен, — об одном и том же), что не заметили, как, уже казавшийся спящим, Гужилин заговорил снова:
— …И вот еду в свое село. Еду — и все. Потому как вольный. Разор там, родственники писали… С войны, знать… Рук не хватает… Так что… примут не примут — еду…
— Примут, — с неожиданной для меня определенностью сказал Кордамонов. — Увидят, что с чистым сердцем…
— Какое же оно чистое теперь-то? — тем же раздумчивым тоном проговорил Гужилин. — Повалялось на помойках да на свалках… И, бывает, такое оттуда, с дна самого подымается — голове не совладать.
— Люди голове помогут, — уверенно отозвался Кордамонов, все более оживляясь и яснея лицом. — Свои, сельские…
— Свои-и-и… — неопределенно протянул Гужилин, но продолжать не стал, вернулся к самому, видно, больному для себя: — Пойду от станции теми же заболотями… Каким путем уходил, тем и вернуться надобно. След затоптать. Да на том и крест. Чтоб, знать, не жгло более…
— Сильно жжет? — спросил Кордамонов.
— С дна того самого шибает подчас, хоть кричи… Но так себе мыслю, что это уже более от тоски. По кровлям, как сказал поэт, знакомым. Ой и гибельна ж она, нещадная…
— Гибельна? — протестующе воскликнул Кордамонов. — А может, напротив, спасительна?
Гужилин не ответил. И долго еще лежал на полке, временами что-то вышептывая и заглушая свои же слова приступами громкого, свистяще тяжелого дыхания.
Потом он вдруг с заметной поспешностью спустился вниз, собрал вещи, какое-то время пристально смотрел в окно из купе, затем, с силой отодвинув дверь, метнулся в коридорчик, тоже к окну, оттуда опять в купе, наклонился над столиком, почти вплотную приник к стеклу, затих, выискивая, видимо, что-то знакомое…
— Родные места? — спросил Кордамонов.
— Они самые, — нехотя отозвался Гужилин и, едва поезд начал притормаживать, вышел из купе.
Вышел, не попрощавшись. Только, глянув в мою сторону, дважды произнес все то же свое:
— Погон-н-чики… погон-н-чики…
А в остальные три или четыре часа пути я узнавал жизнь Кордамонова.
Мог ли я хотя бы предположить тогда, что и вчерашний вагонный спор и эти мои новые знакомства совсем нежданно вспомнятся мне через сутки там, у конечного пункта моей поездки. Вспомнятся по-разному — и о разном заставят думать.
Я нашел цветочниц у моста и пошел вдоль длинного ряда настороженных лиц, искусственных улыбок и предупредительных рук, протягивающих сонные букеты.
Я прошел уже почти весь ряд, когда навстречу мне вдруг потянулась обнаженная девичья рука, пухлая, матовая от загара.
— Гвоздики… Хотите гвоздики? Товарищ военный, пожалуйста, гвоздики.
Почти к самому моему лицу подплыл и замер букетик. Испуганно съежившиеся пунцовые гвоздики, завернутые в листок из школьной тетради, были густо спеленаты снизу доверху белой катушечной ниткой. Но и в этом затрапезном своем наряде букетик выглядел приятно.
Вместе же с загорелой, строгих и мягких контуров рукой девушки букетик напоминал что-то скульптурное: бросались в глаза красивая плавность локтевого изгиба, просто и легко приподнятая кисть — заостренный пучок розовых пальцев — и, наконец, будто проросшие из ладони цветы.
Цветочнице было лет шестнадцать, и я невольно подумал, что все эти годы она занималась только одним: отращивала и лелеяла свои тяжелые темные волосы и такие же густые брови, широкие во всю свою длину. Под высокой прической брови выделялись с особенной яркостью — и под стать всему лицу: плотной синеве глаз, приятной обветренности щек, насмешливости слабой, словно бы немного ленивой улыбки…
— Хотите гвоздики?..
Девушка сделала неуловимое движение другой рукой, и в пучке ее тонких пальцев появился второй букетик. К пунцовым цветам добавились пестрые: по темно-бордовым лепесткам мелкие белые крапинки.
А в следующее мгновение букетиков стало три: та же рука тем же движением факира извлекла откуда-то красные гвоздики. Тоже усталые и тихие. Но в ярком полуденном свете красные цветы были живее, я бы сказал, живучее своих собратьев, и от этого заметно посвежели остальные цветы.
Синие глаза девушки не моргая смотрели на меня, точно спрашивая: «Неужели не нравится ни один букетик?» На лице цветочницы не изменилась ни одна черточка, и вся она в эту минуту тоже была скульптурно выразительна и неподвижна.
Но как только я взял цветы и расплатился, девушка с непонятной для меня торопливостью юркнула за спины других цветочниц, и скоро высокая корона ее волос заколыхалась в потоке людей, переходивших площадь.
Я удивился: корзинка, которая висела у цветочницы через плечо и из которой, как можно было теперь догадаться, она доставала букетики гвоздик, еще не была пуста, а девушка поспешно уходила.
Но удивление мелькнуло и пропало, я был рад, что купил именно гвоздики и что купил их у девушки, лицо которой было приятно и легко запомнить. Цветы от этого становились как бы уже не только твоими, а и того человека, которого они напоминали.
Взгляд мой опять невольно скользнул к середине площади, вдоль суматошного людского потока, и я снова без труда нашел там высокую, пучком, прическу, которая, казалось, плыла по воздуху.
Можно ли было тогда знать, какое тягостное огорчение ждало меня по воле этой красивой девушки!..
Я никогда не думал, что на меня может так подействовать одно-единственное слово, написанное на фронтоне станционного домика. Ровные, черные на белом, буквы, составляющие то же самое слово, которое я прочитал тогда в «похоронной»…
Я увидел это слово еще через окно вагона, и оно больно стегнуло меня по глазам. Так больно и так остро, что я чуть не вскрикнул. В этот миг я словно бы расстался с какой-то затаенной своей надеждой.
Да оно, видно, так и было. Видно, и прочитав «похоронную», я все еще не верил, что где-то на земле уже есть, уже появилось место с могилой моего отца.
Впрочем, суть заключалась, конечно, не в неверии, а в надежде. Вдруг «похоронная» — это ошибка. Плод чьей-то поспешности… результат заблуждения… неточность… обман зрения… искажение памяти… Поэтому и не хочется верить, что где-то далеко от дома, в незнакомых местах, все-таки уже есть отцова могила.
Слово, крупно начертанное на фронтоне станционного домика, теперь подтверждало это воочию, и потому-то я ощутил в себе вспышку боли.
Буквы плотно лепились одна к другой, черные, пугающие, холодные.
Я вышел в тамбур, открыл дверь вагона — слово на фронтоне отозвалось во мне еще больнее. А когда, соскочив на перрон, я пошел к станционному домику, буквы в этом холодном для меня слове вдруг как бы ожили, стали увеличиваться и надвигаться на меня, точно желая заслонить вход в домик.
И я не пошел туда. Оглянувшись, я заметил, что никто, кроме меня, не сошел с поезда. Перрон и вся эта крохотная станция были безлюдны. Через рельсы и шпалы, через дощатую платформу и цветочную клумбу, пестревшую под окном станционного домика, тянулись длинные тени столбов, тонких решетчатых опор и редких деревьев.
От теней, цветов, деревьев, от черно-белой дощечки на фронтоне, острый верх которого уже был залит ранним солнцем, все делалось пестрым, выглядело бесплотно неуловимым, словно бы невесомым. И я не сразу увидел в нескольких шагах от себя женщину в красной фуражке и с жезлом в руке. Это была дежурная по станции. Она проводила поезд и теперь возвращалась к домику.
У клумбы, высоко-выпуклой, ровно и густо облитой разноцветным дымом, женщина остановилась, зачем-то тронула жезлом ажурный, взметнувшийся выше других стебель. И задумчиво улыбнулась на его покачивания. А потом, будто почувствовав, что я должен заговорить с ней, направилась в мою сторону.
Женщине было, пожалуй, за сорок, но красная форменная фуражка немного молодила ее. Или просто тенью козырька скрадывала и морщины на некрупном круглом лице, и какую-то слишком уж явную житейскую успокоенность взгляда.
А может, не успокоенность, может, усталость, ставшую с течением лет словно бы вторым цветом ее широко и крупно посаженных глаз?..
Женщина опередила меня:
— Здравствуй, сынок!
Голос хриплый, будто простуженный. Когда она слегка подняла голову, козырек фуражки уже не затенял ее лица, и я увидел, что ей конечно же не за сорок, а скорее все пятьдесят. И что только одни глаза ее еще хранили былую живость, слегка, правда, перечеркнутую теперь тенью усталости, но все же не растраченную до конца.
— К кому ж это радость в дом? Ты ить небось в отпуск?
Женщина жезлом, точно так, как только что дотрагивалась до стебля на клумбе, коснулась козырька фуражки, откинув ее к затылку, и с откровенным любопытством посмотрела на меня.
— Али не здешний?
Я сказал о цели приезда, и женщина, посуровев, кивнула понимающе и с сочувствием. Она, уже рукой, поправила фуражку и, совсем по-матерински глядя на меня, молчала. Может, вспомнила она в эту минуту что-то свое, да к тому же не менее печальное, чем разыскивание сыном отцовой могилы?..
Теперь и голос женщины, и выражение ее лица, и цвет глаз были совсем иными, задумчиво-отрешенными, и говорила она так, словно силой проталкивала слова через эту отрешенность.
— До кладбища, сынок, отсюда далече… Да и не так уж, правда… Но километра, гляди ты, с два… Вот я тебе путь-то расскажу.
Она движением того же проволочного жезла позвала меня за собой. Мы обогнули станционный домик и оказались у начала узкой улочки с остатками давней булыжной кладки.
— Вот так и ступай. В низке через мостик и — налево… А дальше — поспрошаешь еще кого…
Я пошел, а женщина осталась. И я чувствовал, что она долго провожала меня взглядом.
А еще через минуту я услышал ее крик:
— Сынок, эй… погоди маленько… Сынок!
Я обернулся. Она повторила:
— Погоди минутку. Я сейчас… Погоди… Постой там… — махнула она в мою сторону жезлом и тут же скрылась за станционным домиком.
Недоумевая, я пошел назад, но вот женщина снова вынырнула на улочку и, суетясь, торопливо, будто боялась, что я не стану ее дожидаться, заспешила ко мне. Вот она уже в каком-то десятке шагов, и тут меня наконец осенило, я догадался, в чем дело: женщина, оказывается, возвращалась к клумбе. Сейчас она подходила ко мне с большим букетом цветов, которые держала в вытянутых руках перед собой.
— Возьми-ка… Цветы вот… Ну-к найдется… могила-то…
Я понял, что, как и все домашние мои и знакомые, женщина тоже не верила в возможность найти через столько лет могилу солдата. Это «Ну-к найдется» уже как-то по-новому, больнее и безжалостней, кольнуло меня той же тревогой: а вдруг и в самом деле я буду возвращаться отсюда, так и не коснувшись коленями земли, не положив на холмик цветы, не прочитав над этим холмиком родного имени?
И все же я не переставал надеяться. А в ту минуту, пожалуй, надеялся еще больше. Я знал, что теперь не сотни и сотни верст, а всего лишь минуты ходьбы отделяют меня от места, где были произнесены отцом его последние слова.
Самые последние.
Или это было всего лишь одно-единственное слово? А может, и не слово даже? Последним мог быть просто бессильный вздох, вместивший в себя целый мир невысказанной и непередаваемой в слове тоски по всему, что горько и невозвратно уходило от него.
Вернее, от чего и из чего он уходил сам. Только не по своей воле…
Так вот: я знал, что нахожусь теперь не далеко-далеко от этого места, а совсем рядом. Что именно это небо и такие вот утра под этим небом глядели тогда в окна палаты тяжелораненых. И что, наверное, есть деревья, которые росли и растут под этими окнами. И что есть…
О, эта мысль меня совсем обожгла, до сих пор она почему-то ни разу не пришла мне в голову: да, да, видимо, здесь есть люди, работавшие тогда в госпитале, а значит, входившие в ту палату, к «тяжелым». И, значит, видевшие, а возможно, и слышавшие моего отца в его последнюю минуту. Ведь были же в госпитале и врачи, и сестры, и няни. И хотя госпиталя уже нет, разве не мог кто-либо из них остаться здесь, в Кукотине?!
Нет, я все-таки продолжал надеяться. Сомнения мои таяли, и я взял из рук женщины цветы почти с уверенностью, что положу их на могилу отца еще не увядшими.
Я не сказал женщине, что у меня в чемодане лежал маленький, завернутый в целлофан букетик, купленный мной на пересадочной станции. И что вез я с собой еще и горсть земли, которую взял с нашей сельской усадьбы, чтобы смешать ее с той, которая навеки приняла в себя останки бесконечно дорогого для меня человека.
Я не сказал об этом женщине потому, что видел, как наполнена она и сочувствием и волнением, как искренне захвачена желанием исправить мою ошибку. «Разве можно ехать разыскивать родную могилу без цветов! Ох уж эта молодость, эта неопытность!» — читал я в ее глазах. И что-то удержало меня от самооправдания.
— Спасибо, мать…
— Да что там!..
— Как зовут вас?
— Марья Феоктистовна.
— Спасибо, Мария Феоктистовна, — еще раз поблагодарил я женщину.
Она ответила мне одними глазами: блеклые веки ее медленно, опечаленно закрылись и так же медленно, так же опечаленно поднялись. Мария Феоктистовна знала, что в такую минуту не говорят ни «час добрый», ни какие бы то ни было другие слова. Что тут скажешь!, Только взглядом да еще горько сочувственным кивком и передать ответную боль…
Я поклонился Марии Феоктистовне и пошел вниз, к мостку. А обернувшись через некоторое время, увидел ее на том же самом месте. Мария Феоктистовна стояла, скрестив на груди руки и слегка склонив набок голову.
И опять я невольно подумал о том, что все это время она была и с моей и с какой-то невысказанной своей бедой, тенью лежавшей на поблекшем лице. Сочувствие и сострадание к другим — это ведь всегда дети наших собственных драм и тревог. Никто, как говорили древние мудрецы, не становится добрым случайно…
Дорога, по которой я шел, сбежала в низину, к мостику через неширокую протоку между двумя прудами, а потом, точно испугавшись слишком уж допотопного вида стоявшей справа крохотной фабрики, вильнула в сторону от нее и повела меня обычной сельской улицей.
Скоро, упершись в песчаный, поросший вековыми соснами холм, дорога раздвоилась: одна ее ветвь отвернула вправо и почти тут же пропала за двухэтажным, похожим на школу домом, а вторая, полуобогнув холм, заскользила по песчаному спуску вниз.
Я подумал, что неплохо бы, как и советовала Мария Феоктистовна, спросить у кого-либо, как идти дальше, и глянул по сторонам. Поселок был по-раннему безлюдным, нигде ни души. Хотя во дворах уже там и там хлопали и скрипели двери, лаяли собаки, кричали петухи.
Увидев в отдалении колодец, я стал ждать: должен же кто-либо пойти за водой.
Ждать пришлось недолго. В самом ближнем от меня доме протяжно заскрипела калитка, в ней тут же показались ведра, а следом за ними, одновременно, взлохмаченная голова и длинная, странно прямая нога. Мне показалось, что человек с трудом протискивается через калитку. Но вот он протиснулся, и я увидел высокого мужчину, одетого в заношенные армейские брюки-галифе и видавшую виды гимнастерку. Мужчина был простоволос, с заспанным и небритым лицом. Подойдя, я понял, почему он с таким трудом протискивался в калитку: из левой его штанины виднелся коричневый, с металлическим кольцом внизу протез. На вторую ногу была надета истоптанная спортивная тапочка.
Заспанный и небритый, мужчина тем не менее выглядел молодо, лет на тридцать, не больше. На меня вопросительно вскинулись и быстро смерили с ног до головы подвижные серые глаза.
— На кладбище? — Глаза мужчины опять с любопытством прогулялись по мне, будто ему никогда раньше не доводилось видеть военного человека. — Сюда-ыт, а оттудова прямо по дороге, — нехотя и скупо кивнул мужчина головой. — А там… справа. Сам увидишь… За оградой…
И он пошел через улицу к колодцу, широко и натужно откидывая в сторону протез, будто подвертывая под себя дорогу.
Сухой и, как показалось мне, черствый ответ мужчины невольно заставил меня вспомнить и моих вчерашних соседей по купе, и майора Кривеню, и молоденькую продавщицу цветов у вокзала, и — особенно — Марию Феоктистовну…
«Разные люди. Един и вечно неизменен путь у Земли. И формою своею от века она едина. И все живое на ней подчинено извечным и незыблемым постоянствам. Кроме людей. Только они во всем меж собою разнятся. И потому естественно, что силою, состоящей в противоборстве с добром, дано вкусить им от яблока выгоды и обладания…»
Мне показалось, я вздрогнул, это было уже как наваждение: опять, как и при разговоре с майором Кривеней, сами собой всплыли в моей памяти слова отца Валентина. Да так отчетливо, что я повторил их едва ли не буква в букву.
Дорога резко сбегала вниз, я невольно ускорял шаги, а сам все думал о словах священника. И не столько о сути их, сколько о том, почему они, эти упруго плавные, туманно обволакивающие слова, так привязчивы.
А они и в самом деле не оставляли меня. «Если это не так, сын мой, — продолжал вспоминать я, — то сможешь ты дать мне другое объяснение? Сможешь?..»
Смогу ли?
Тогда, во время спора, я не нашел что ответить отцу Валентину, а тут вдруг понял, что вопрос-то, в сущности, прост. Извечные и незыблемые постоянства? Да. Но они относительны и спорны. Как относительно и спорно любое утверждение, если оно подчинено догматическому началу. Косность извечно враждебна аналитически ищущей мысли!..
И еще я понял, что сила умно рассчитанной церковной проповеди заключается в ее дерзкой масштабности, в том, что она не боится ни научной, ни житейской сложности вопроса, она на все тотчас готова дать ответ, но обязательно в свою пользу.
Люди разные? Одни хорошие, другие плохие? Конечно же это потому, что они вкусили от какого-то «яблока». И нет такому проповеднику дела до того, что кроме плохих людей есть хорошие, которые не кусали ни от какого «яблока».
А если уж кусали все, то, значит, было еще и хорошее «яблоко»?
Я жалел, что не мог сказать этого отцу Валентину вчера. Тем самым я ответил бы на многие затронутые им вопросы и лишил бы его того демонстративного торжества надо мной, которое он (правда, в споре не со мной, а с учителем) назвал торжеством логики духа, всему знающего цену.
Логика духа?
А не «логика» ли малодушия?..
Взволнованный близостью минуты, сулившей мне или печальную, но желанную встречу с могилой отца, или горестное разочарование, я все настойчивее стал возражать отцу Валентину.
Добро и зло… Известны ли нам все зерна, из которых произрастает и то и другое? Из тысяч зерен мы знаем наверняка лишь несколько, о некоторых из них наши знания неглубоки и относительны, а остальные зерна, как песчинки камнем, придавлены красиво выдуманной легендой или просто абстрактным измышлением.
Встреча со злом, которому не было оправдания и которое осталось безнаказанным, толкнула сельского юношу Владимира Рогатнева сначала на кровную месть, затем… на духовную стезю. А расстрел фашистами ни в чем не повинных односельчан заставил его снять поповскую рясу и уйти в партизаны. После гибели боевого друга тот же служитель культа дает себе слово, возвратясь в лоно церкви, взять, как духовное, священное, имя погибшего товарища. С тех пор он не Владимир, а Валентин. «Как быть с этим весьма негармоничным переплетением добра и зла? — мысленно спрашивал я своего бывшего попутчика. — Вера в добро и решимость мщения, ненависть к фашизму и возвращение в попы после победной борьбы с ним, трогательная память о погибшем друге и преданность религии, которую тот, бесспорно, отрицал… Нет, люди бывают разными не от «яблока» выгоды и обладания. Их делает разными жизнь, одинаково желанная и неласковая, неутомимая в своих то дерзких, то нелепых причудах, которые нередко оборачиваются и жестокостью. Как, скажем, месть. Пусть даже и священная».
Я невольно вспомнил все, что знал по воспоминаниям близких об отрочестве и юности своего отца. В ту минуту мне пришел на память рассказ о его столкновении с сельским священником.
…Село наше длинное, пока пройдешь — многих встретишь. И хотя поп один на все село, с ним тоже не всегда разминешься. Не разминулся с ним в одно летнее утро и подпасок Федя, кряжистый, приземистый подросток, с пышно волнистой прядью волос над правой бровью.
Феде остановиться бы, как было принято, и поклониться отцу Акиму, а он, тряхнув шевелюрой, отвернулся, будто не заметил попа. Не прошел бесследно для подпаска Феди недавний приезд домой старшего брата Кирилла, работавшего в городе, на фабрике. Тогда они, идя по селу, встретили старого Гацанка, сельского богача, и Федя снял по привычке кепку, поклонился. Кирилл усмехнулся:
— Шею, Федяй, не бережешь.
Федя не понял, уставился карими глазами на брата:
— Какую шею?
— Да свою же, — снова усмехнулся Кирилл. — Каждой дряни станешь кланяться — шея головы держать не будет. А без головы что за человек? — Кирилл вроде бы и по-доброму улыбался, но Феде было от этой улыбки не по себе. И может быть, поэтому слова Кирилла так глубоко западали в душу.
Тогда, после встречи с Гацанком, Кирилл ничего больше не сказал Феде. А в день своего отъезда, когда Федя, намотав через плечо кнут, направился к калитке, Кирилл вдруг окликнул его:
— Давай, Федя, твою руку. — Обнял за плечи, заглянул в глаза, сильно сжал пальцы в шершавой ладони. — Одного тебе пока желаю: не приучай себя кланяться. Много ли ума и труда надо, чтобы сделаться лакеем? А вот человеком стать потруднее. Но надо. Непременно надо. Понял?
— Понял. Никому больше не буду кланяться, — выпалил Федя. — Вот увидишь.
— Верю, Федя. Я давно к тебе присматриваюсь и могу похвалить: не пустяшный ты парень, с характером. Так и держись.
…Слова у Феди оказались твердыми. Но и отец Аким был чувствителен к непочтению священного сана. Путаные клочья его бровей насупились, из-под них зло сверкнули мазутно-черные зрачки.
— Шапку, свинячий сын, шапку! — со сдавленным хрипом надвинулся он на Федю.
Рука попа потянулась к Фединому уху, но тот отклонил голову, и поповские пальцы скользнули мимо, отчего поп неуклюже и смешно покачнулся. Это привело отца Акима в ярость, и он снова двинулся на Федю. Но тучен и неповоротлив был поп, Федя резко пригнул голову, метнулся в сторону, к прясельцу, нырнул между нетесаными суковатыми жердями и побежал вниз, к речке.
А вечером, злясь на отца Акима за «свинячьего сына», Федя пальнул рублеными гвоздями из самопала по поповскому пчелиному улью.
Скандал на селе не утихал неделю. Побитый отцом, Федя был весь в синяках, но так и не пошел с повинной.
«…Вот и вы, попы, оказывается, разные, — продолжал я мысленно спорить с отцом Валентином. — Видать, и вы от разных «яблок» кусали…»
Сам того не замечая, я и возражал отцу Валентину, и вместе с тем выделял его из того круга, о котором привык судить как о круге порочном.
После того как я услышал историю Володи Рогатнева, отец Валентин необратимо раздвоился в моем воображении, и я, как ни старался, меньше воспринимал его попом, нежели мстителем за отца, а потом партизаном. И наверное, поэтому он так неотступно следовал за мной на моем пути к тому месту, где я надеялся найти отцову могилу. «Он мстил за отца… Я ищу могилу отца…» Это не могло не переплетаться в моем сознании, не могло не будить сочувственные мысли, не давить на психику и, значит, не могло не обострять моего восприятия столь тонко обдуманных и, как это ни странно, эмоционально выразительных, даже порой захватывающих слов отца Валентина.
Но я все же чувствовал, что ткань его узорчатых софизмов, так тщательно окаймленных видимостью логического размышления, временами похожего на доказательство, начинает для меня как бы ветшать, редеть, а то и вовсе расползаться.
Добро и зло?.. Неограниченная власть над ними всевышнего?.. Щедрость, с какою он отдал людям «понятие о сотворяемом»? Ну, а как же возникло, как сотворилось то, что называется жестокостью? Откуда, из чего оно, как таковое, появилось в человеке? Проявилось и, следовательно, было открыто оно человеком позднее. Как, скажем, закон всемирного тяготения или принцип строения материи. Допустим. А вот кем оно было именно сотворено? Зачато? Заложено в человеке? Всевышним или нет? И если не всевышним, то кем?.. Как?..
Вопрос за вопросом адресовал я мысленно отцу Валентину и постепенно, как по ариадниной нити, подвигался к выходу из лабиринта его проповедей.
Власть всевышнего? Да нет же. Жизнь — вот диктующее начало как человеческому мироощущению, так и человеческому поступку, думал я. Потому что она — высшая жажда и духа и тела.
«Жить!»
За это борется человек.
А так как короткая эта формула нередко принимает и крайне жесткую, бескомпромиссную форму — «Выжить!», то человеку ничего другого не остается, как принять на вооружение и жестокость. Борьба за существование — серьезная вещь. Особенно если это схватка не с природой и не со зверем, а… с человеком.
С тем человеком, который вознамерился поработить себе подобного…
Истина прописная, но вот же заволокло ее для меня тогда, во время вагонного спора, туманом поповского красноречия. И теперь я все дальше теснил из себя отца Валентина. Мне вдруг так захотелось сказать ему: «Вернитесь на мгновение мыслью в овраг, к роднику, к своему умирающему отцу — и там, именно там, сопоставьте понятия добра и зла. Оттуда проследите за властью, направляющей мысли и руку убийцы, а потом — вашу месть. Не наберет ли после всего этого понятие «жестокость» и совершенно иной окраски? Убийство — и убийство. Но сколь противоположны мотивы!..»
Тут я опять поймал себя на том же самом: развенчивая велеречивую поповскую убежденность отца Валентина, я в то же время защищал его. Развенчивал как проповедника и защищал как сына-мстителя. И второе казалось мне более значительным, потому что в первом случае речь могла идти лишь о заблуждении, во втором же, видимо, заключалась причина этого-заблуждения.
Драматическая (если не трагическая!) причина.
Да, да. Как это он говорил учителю? «Мою веру во мне никто не разрушит, кроме меня. А вашу… может поколебать несправедливость любого судьи…»
Несправедливость?.. Поколебать веру?..
Какие-то непрозрачные пологи уже начинали подниматься передо мной, что-то я вот-вот мог открыть и понять в противоречивой сути отца Валентина, но тут вдруг, вне всякой связи со всем, о чем я думал, в сознании моем сам собой возник вопрос, заданный мне в поезде учителем:
«Как вы полагаете, убивал он этих самых… Жбанковых?»
На этот раз во мне почему-то не оказалось той, вчерашней категоричности. Вопрос, как птица, что по ошибке влетает в окно, стал биться в моем сознании о что-то непрочное, невидимое, но составляющее тем не менее преграду.
«Убивал или не убивал Володя Рогатнев братьев Жбанковых?»
Словно от ударов о преграду, вопрос внезапно стал кратким и властным:
«Убивал или не убивал?..»
Да или нет?..
Но тут мои размышления внезапно оборвались. Я вмиг забыл обо всем: о споре в вагоне, об отце Валентине, о Жбанковых… Забыл потому, что увидел в отдалении, но уже совсем близко ограду кладбища. Она вынырнула из-за концевого дома правой стороны улицы сначала дальним своим углом, а потом, по мере моего приближения, открывалась все больше и явственней.
Уже далеко не новая, потускневшая, ограда издалека казалась серо-зеленой. Только калитка, которую я успел разглядеть, была еще совсем новой. Свежие некрашеные дощечки ее сразу бросались в глаза и как-то неестественно подсвечивали лежавшую за оградой тихую и таинственную угрюмость.
Я изо всех сил старался ускорить шаги, а шел почему-то все медленнее…
Кладбище было большим и старым, а ограда низенькой и блеклой, и от этого особенно буйной казалась переполнявшая ограду зелень. Она словно не вмещалась в приземистом штакетнике, ее распирало изнутри вековыми дубами и вязами, а по окраинам опушивало молодыми березками и можжевельником. Ветви ложились на штакетник и ниспадали с него, и все кладбище казалось издали гигантской корзиной с зеленью. Кто-то сказочный, чудилось мне, пришел откуда-то с дивной ношей своей и, увидев скорбные знаки вечного сна — кресты, мраморные плиты и обелиски, просто холмики и просто оградки, — опустил ношу на все это печальное молчание — и ушел. А зелень, позабыв, что хранит в себе, потянулась к солнцу, к сини неба, подставила себя теплу и воздуху — и вот уже тесна ей корзина-ограда, ломится штакетник.
А может, оттого стала тесной ограда, что слишком много прибавилось там, под сенью зелени, крестов и плит? И они раздали изнутри чашу, надвинув ее на края ограды?..
Мысли мои текли беспорядочно, путались, перескакивали с одного на другое. Калитка, надвигаясь на меня, звала и пугала. Всюду было тихо, все молчало, облитое солнцем, подкрашенное оранжево-синими размывами утра.
Приближаясь к кладбищу, я не заметил, что поднимаюсь в гору, и теперь, оглянувшись, увидел село чуть запавшим в речную пойму. Что ж, так бывает почти всегда, живые не жалеют возвышенных мест для мертвых. «Не при жизни, так пусть хотя бы после смерти, в небытии, будут они вознесены к небу и приближены к солнцу…» — вспомнил я вычитанные где-то слова…
Последняя сотня метров. И тоже чуть в гору.
Село опустилось еще ниже, кладбище теперь было рядом со мной.
Я тронул калитку — она открылась так бесшумно и так легко, будто ждала меня. Но тут же и загадала загадку: от нее веером расходилось в глубь кладбищенской чащи несколько тропок.
Какою пойти?
Я пошел самой нехоженой. Но она привела меня к старинным мраморным крестам и причудливым железным оградкам. Я понял: это старое, совсем старое кладбище, и если здесь могло найтись место для бесприютных могил, то не иначе как где-либо на окраинке.
Я выбрался на ближнюю к ограде тропку и пошел по ней, намереваясь обойти кладбище по кругу. Вот уже кончилась, кажется, первая половина круга, началась вторая… Но я не сделал по этой второй половине и сотни шагов, как, ощутив сильный толчок в груди, остановился.
У самых моих ног, из высокой травы, виднелся столбик. Он тоже был цвета ограды — блеклый, потемневший и потрескавшийся. Но он сохранял еще форму тех невысоких, вида усеченной пирамидки столбиков, какие ставились почти на всех военных кладбищах, и я понял, что передо мной солдатская могила.
Раздвинув траву, я увидел на столбике поржавевшую, с остатками белой краски, жестяную табличку и едва заметные буквы на ней.
Написанные когда-то черным по белому, буквы теперь лишь слегка темнели, полусъеденные временем и ржавчиной. Но они все же еще прочитывались.
Меня переполнил новый прилив надежды — нервный, чем-то пугающий и что-то, уже решающее, сулящий: значит, могилы есть… И надписи есть… И слова на табличках еще различимы… Значит…
На кладбище было тихо, как на кладбище. Но мне показалось, что и сама эта тишина притихла, затаилась, напряглась, когда я, раздвинув траву, склонился к жестяной табличке. Только еще сильнее стало биться сердце. Так сильно, что удары его оглушили меня, поглотив собой все другие звуки.
Даже шелест листьев на деревьях.
И даже тишину.
Я затаил дыхание. И не затаил, а, кажется, совсем отрекся от него.
Я готов был отречься и от непослушной дрожи в руках, и от тишины, что больно и тягостно лежала в ушах, и от света, сочившегося сквозь листья, и от росы, холодную влагу которой ощутил на ладонях, — от всего, всего, только бы не пришло сейчас, в эту минуту, разочарование.
Но оно пришло. На табличке значилось совсем другое имя. И дата смерти была другая: тот, кто покоился под этим столбиком, умер на год с лишним раньше моего отца.
В растерянности я отступил на шаг в сторону, прикидывая, в каком направлении теперь пойти, — и тут увидел в траве второй такой же столбик. К нему тоже была прибита табличка. Сделав еще один шаг, я заметил третью надпись, четвертую… Это заставило меня внимательно осмотреться. И только теперь я разглядел, что передо мной не один, не два, не три столбика, а несколько рядов их.
Правильных, ровных рядов, обозначавшихся, правда, не столько столбиками, сколько холмиками травы.
Я догадался, что мне надо идти по рядам, прочитывая надпись за надписью.
И я пошел, невольно кланяясь каждой могиле, вполголоса произнося запечатленные на табличках имена, как бы оживляя их.
Близкие своей знакомостью и незнакомостью, похожие между собой ладом звучания, каким-то звуковым родством, когда имя и отчество словно бы прорастают из слогов фамилии, слова на жестяных табличках повели меня за собой…
Кончился первый ряд столбиков, я перешел ко второму. Надежда и тревога нарастали, в груди от учащенного биения становилось больно, в каждой начальной букве на табличках мерещилась знакомая, кровная, ожидаемая…
А губы вышептывали иное…
День распрямлял, раскидывал себя, как вешнее дерево — листву. Все радужней — синё и золотисто — высвечивалась там, за кладбищенской сенью, округа.
А рядом со мной стоусто говорила тишина.
Со мной говорила? Или вышептывала то же, что и я, — и столь же, до святости, взволнованно?..
Мне чудилось, что я, прочитывая имена захороненных, углубляюсь в живую, но молчаливую людскую толпу. И что те, кого я, шевеля губами, называю, покорно расступаются передо мной, удивленные моим появлением.
Их так давно никто не тревожил, так давно никто не называл по имени!
Когда-то (сколько уже тому лет!) проскрипело перо по бумаге (такой-то… тогда-то…), потом буквы и слова перенесли на жестяную табличку, и они, составляющие имя погибшего воина, стали сами — из-за равнодушия живых! — медленно умирать.
«Но до чего же отчаянно, — подумалось мне, — они сопротивляются этой своей участи! Вон как цепко, жадно впивается в железо ржавчина, как широко разлилась она уже по всей табличке, а большинство имен все еще прочитывается, все еще живет…»
Но на помощь ржавчине уже спешит трава. Как же старательно она разрастается! Выслуживается перед Забвением?..
И слабеют, сдаются письмена на табличках. Так мало, значит, силы даже в солдатском имени человеческом?..
Имена…
Имена…
Имена…
Неутомимо и учащенно искрила память. Кремень прошлого был бритвенно остр с любой стороны, и, ударяя по нему, память окутывалась сонмищем ярких, слепяще крупных искр. Каждая из них разжигала свой трутик, и я сразу стал пленником их медленного и немного путаного мерцания. Путаного потому, что отец вспоминался мне разно: то по рассказам матери и хорошо знавших его односельчан (вспоминался давним, молодым и трудным для воображения); то он возникал передо мной из его собственных писем — фиолетовые строчки на клочках желтоватой бумаги и сквозь них — мертвенно-бледное лицо с запавшими щеками, обострившимися скулами и пепельным туманом печали в глазах.
А то вдруг образ отца появлялся как бы между тем и другим — самые яркие искры воспоминаний: мною открытое и познанное, мною сохраненное на всю жизнь и теперь вот перебираемое здесь, на кладбище, памятью. А открывается отсюда перед памятью только один простор — прошлое.
Его, отца моего, прошлое.
Было оно у отца, как и у всех схожих с ним судьбой, не гладким и не безгрешным. Как и в любой живой душе, в нем метелило и вьюжило, палило зноем молодости и моросило ранними дождями полуосознанных сомнений, било громами тревог…
Мне не верилось, что где-то здесь, близко-близко от меня, под пластом песка и глины, который топчут мои ботинки, лежит, невозвратно принятый землею, тот самый человек, который за шесть или семь лет до смерти пережил какую-то новую жестокую ломку в самом себе. И во взгляде своем на факты жизни, на неожиданно суровые и пугающие веяния ее. Его душевной прямоты и веры коснулись удивление и растерянность. Остыла жадность, с какою он набрасывался на газеты, ее место заняла задумчивость, ставшая скоро замкнутостью.
Потом он опять словно бы ожил, начал во все вникать, всматриваться, дотошно выяснять, будто искал ответы на какие-то свои вопросы.
— Что ты, Федор? Что с тобой? — спрашивала мать. — Отчего ты в беспокойстве таком?
Он или отмалчивался, или произносил одно-два слова:
— Да так… Ничего…
Но однажды с задумчивостью сказал:
— Кажись, войной пахнет.
А селяне все шли и шли к нему, их тоже что-то тревожило, наполняло тем же необъяснимым беспокойством. Беспомощный перед этими тревогами, неспособный на механические размышления, отец оставлял вопросы без ответов и мучился этим, как стыдом. И может быть, от этого начал пить. Короткое «Мань, не найдется там у тебя?» стало произноситься все чаще и чаще, и было это учащение каждый раз чем-то вроде накапливания сил для очередного взрыва.
Пьянея, отец мог много раз спросить об одном и том же. Да и начинал он так, будто до этого уже спорил с кем-то, но остался неудовлетворенным.
— Позволь, позволь, — без всякой связи со всем предыдущим говорил он, наваливаясь на стол или на плечо собеседника. — Позволь, позволь. Это отчего же так вышло? Где же теперь те, что буржуев за руку должны хватать? Это я читал у самого Ленина. Капитал замахнется на нас, а рабочие его тут как тут, за лапу: не трожь! Где же они сейчас — эти рабочие?
— А ты как думаешь? Сам-то? Сам? — спросит его собеседник.
— Я как думаю? Я очень даже просто думаю.
— А как это — просто?
— А так просто, что Владимира Ильича нам недостает. Ленина, значит. Вот как. Вот что я думаю. Недостает нам Ленина. И баста. И ты со мной не спорь.
— Так я и не спорю.
— И не спорь, и не спорь, — нагнетал отец.
Он находил своей рукой руку собеседника, тепло и сильно сжимал ее в широкой ладони и добавлял уже тише, слабее:
— Не спорь. Это так.
И умолкал.
Отпускал чужую руку, легонько отодвигался от собеседника и, подперев кулаками подбородок, застывал в задумчивости.
И очень трудно было уловить, когда отец начинал песню. Она тоже, казалось, уже жила в нем перед этим, готовая, независимая и самостоятельная, а теперь лишь выходила изнутри наружу, облекаясь в тихий, но звонкий голос:
Плавная и раздумчивая вначале, песня выходила на повтор в окрепшем, резко поднятом распеве, которому подчинялись теперь все — и слушатели, и сам певец. Все — сразу и без остатка — отдавалось ей, ее бестелесной покоряющей силе.
с чувством, обреченно звучал голос, чтобы снова вознестись на повторе и выплеснуть вместе со словами всю тоску и горечь зашедшейся в песне, как в плаче, души.
Мне представлялось пение отца вышивкой: дрожащая нить голоса струилась по невидимому полотну, оставляя позади себя очень грустный узор. В одном месте краски узора были светлее, в другом притенялись густо и пугающе:
Мать, стоя у печки или ставя на стол еще какую-либо закуску, торопливым движением смахивала слезу. Для нее эта песня была уже не песенной, не чьей-то чужой болью, а своей. Мать знала, какой смысл вкладывал отец в каждое слово и отчего так волнующе искренен его голос.
И еще она знала, что вот-вот сорвется отец, выльется его душевная боль во что-то отчаянное.
«Такая полоса пришла к нему», — говорила мать, повторяя чьи-то слова. И было в этом не столько самоуспокоения, сколько желания оправдать загадочно-резкую перемену в муже.
Соседки успокаивали ее:
«Пройдет это, глянь-свет, пройдет, Стефановна. Ужалена душа в нем — вот и прорывается болячка».
Другие утешали по-иному:
«Хорошо — не дерется, людей не трогает. Опять же до детей ласков. А что несговорчив да шумлив… Ветры принесли — ветры унесут».
Мужчины судили по-своему:
«Жизнью он растревожен. В каком-то важном для себя понятии букву с буквой соединить не в сила́х».
А хмельная горячечность отца все набирала силы и едва не обернулась однажды горькой бедой.
Мать вспоминает об этом случае как о божьем отвращении несчастья, а я помню и вижу ту минуту только такой, какой, в сущности, она была: неотделимой от всего предыдущего и в то же время последней из всех тех угарных минут.
Мне кажется, что ни одна другая искра не выбивается «кресалом памяти» так легко, как эта. И ни от одной из них не бывает так ясно, хотя высвечивает эта искра почти трагическое.
Оно отложилось во мне какими-то слоями — услышанное и увиденное вперемежку. Сначала испуганные крики женщин и галопный конский топот, а потом облако пыли из-за поворота улицы, а в облаке свирепый силуэт скачущего коня и, наконец, роспуски — передняя и задняя повозочные колесные пары, приспосабливаемые для перевозки длинных бревен. Роспуски на выбоинах подбрасывало и било о землю, и казалось истинным чудом, что на них держится человек.
Это был отец.
Сидя верхом на нетолстой круглой растяжке и упираясь ногами в переднюю ось, отец, запыленный, взлохмаченный, был страшен и красив одновременно: вытянутые вперед узловатые сильные руки, от них, как чуткие струны, — вожжи, впереди — стелющийся в галопе конь, а над всем этим — бешеные прыжки роспусков на колдобинах. Все было слито с ним, с отцом, и жило, билось, летело, мне казалось, не само по себе, а его властью и его мускулами. И еще — если не более всего! — его горящими глазами, недоброй улыбкой, всеми чертами лица, в которых одинаково было высшего внутреннего напряжения и мужественной уверенности.
Я до сих пор удивляюсь, как мог он видеть все, что делалось впереди. И не только видеть, а до непостижимости умело, с учетом увиденного, править лошадью. Так мгновенно на все отзываться!
Отзываться через тонкие струны-вожжи, а может, теперь мне думается, и как-то иначе, интуитивно, что ли?.. Дважды отворачивал отец от зазевавшихся посреди улицы поросят, сумел обминуть глубокий вешний размыв у колодца…
Но отец не мог предвидеть резко-визгливого скрипа внезапно распахнувшихся соседских ворот. Конь испуганно прянул в сторону, и я тут же увидел свалившегося с растяжки вниз, в пыльную колесную круговерть, отца волочащимся по земле. Он не выронил вожжей, но держал их теперь только одной рукой. И это привело к развязке: ставшая короче половина бечевы натянулась сильнее второй ее половины, и конь, послушно свернув в сторону, через два или три галопных прыжка с храпом замер у высокого частокола нашей усадьбы.
Выбравшись из-под роспусков, отец, прихрамывая, медленно шел к коню, а навстречу отцу так же медленно шел только что приехавший на студенческие каникулы старший сын Федор. Они были одинакового сложения и одинакового роста. И походкой, казалось мне, они тоже походили друг на друга, хотя отец сейчас прихрамывал, а Федор шел ровно, может слегка тяжело, потому что, видно, собирал в себе решимость быть твердым.
Они остановились друг перед другом в одном шаге — отец в старой, без ремня, солдатской гимнастерке, цвет которой нельзя было определить из-за пыли, а Федор в светлой футболке, плотно облегавшей его атлетически крепкий торс.
— Не стыдно тебе? — спросил Федор.
Отец порывисто распрямился, сверкнул глазами:
— Ты что? Отцу указы строить?
— Не отцу, — напрягаясь, но более спокойно ответил Федор. — Пьяному человеку. Посмотри на себя. Что люди скажут?
И какие-то пружины в отце ослабли. Глаза его потухли, он, уже совсем растерянно, оглядел себя, молча измерил взглядом сына и вдруг примирительно сказал:
— Ну ладно, сын, ладно. Не шуми…
— Позор! — безжалостно кинул Федор. — На кого ты похож!
— Да, да, — продолжал смягчаться отец. — Прости, сын. Позор. Верно. Это ты в точку…
Но Федор уже уходил от него домой, и отец убито, жалко смотрел сыну вслед, повторяя:
— Позор. Верно, сын. Перед всем народом мордой в грязь.
Отец долго стоял неподвижно, на одном месте, взлохмаченный, бескровный, потухший лицом, одиноко-отверженный, с безмерной болью стыда внутри. Потом он подковылял к коню, тот настороженно всхрапнул и посторонился, но отец ласково тронул его за шею, погладил, стал успокаивать:
— Не бойся, друг. Не трону. Прости, брат…
У лошадей отходчивы души, не держится в них обида. И вот уже длинная, с грустными глазами голова коня легла на плечо отца, доверчиво подставив для почесывания острый кадык.
Не скоро я узнал, что была эта пьяная вспышка отца связана еще и с тяжелой судьбой его лучшего друга Павлантия Головнина. Того самого, которого отец позднее ездил хоронить и у гроба которого, впервые в жизни, плакал…
Чья-то, скорее всего кулацкая, клевета навлекла на Павлантия беду, и он вернулся из пятилетнего заключения смертельно больным.
Корнями своими дружба отца и Павлантия уходила еще в ту же партизанскую юность обоих. А навечно обручило ее, словно бы крест-накрест перепоясало узами в до смерти памятном и тягостно печальном бою под Коростенем.
Отец рассказывал о том дне с плохо скрываемым и по-мужски сдержанным волнением. Казалось, что и сам он что-то как бы заново открывал и постигал для себя в той лихорадочно-напряженной и такой, по его словам, чудно́ кончившейся рукопашной схватке…
В день, когда пришла беда, все было обычным. Предутренне далекий уклон степи медленно прояснился, заалел, спаленная в зоревых брызгах мгла поднялась, окропив на прощанье землю свежестью и светом, и — вот он, первый толчок дня: от красного луча невольно щурится глаз. А глянешь вдогонку ему — вызолочена и клонлива дымчатая метель ковыля, и над ней колышется, плавает, меняет синеву на серебро ясность.
Они с Павлантием сидели в окопе, смотрели на эту красоту, и Павлантий, немного мечтательный, да неподходяще для этого конопатый, говорил:
— Эх, нарисовать бы все это. Да в красках. А? Уметь бы. Мне кажется, я здорово б нарисовал. В руках… понимаешь, даже ломота. И в глазах то же самое. Вижу все на картине, так вижу — аж больно… А вот умения бог не дал. Почему так? А?..
А беда была уже рядом, в одном полдне от того красивого, вызывавшего мечтательное настроение утра. Она свалилась на таращанцев в самый разгар зноя, будто упала на ту небольшую выжженную солнцем высотку из невидимой расщелины, обозначавшей середину дня.
У отца моего менялся голос, едва он, рассказывая, подходил к той минуте, когда на его глазах совсем, казалось бы, нечаянно погиб Щорс. Перебегал в наступающей цепи, с «льюисом» в руках, и ударился виском о пулю. Тяжело, по-смертельному ударился. А поначалу думалось — просто споткнулся: ступила нога в незамеченную колдобинку — и качнулось тело. Только, качнувшись, не устоял Щорс на ногах, рухнул с ходу, без крика…
Было это в предпоследний день августа тысяча девятьсот девятнадцатого года.
Слушая отца, я все так ясно видел воображением, что запомнил, кажется, не только слова рассказчика, но и все оттенки в его голосе: боль и злость, жалость и сожаление. Все, все. Порой мне казалось даже, что сам я был участником этой стихийной атаки. Сам все видел и сам все слышал…
— Начдива убило-о-о! — кинуло ветром по цепи надтреснутые голоса. От одного окопа к другому — боль и ярость.
Только это, только одно это плескалось на ветру.
Плескалось вправо и влево от того места, где, холодея, лежал на руках приподнявшего его красноармейца Николай Щорс.
— Начдива убило-о-о… о-о-о… о-ооо!.. — впитывала степь солдатскую горечь, захлестывая ею солоновато-знойную ясность дня, передавала от сердца к сердцу что-то еще, кроме этих горьких слов.
Нет, никакой команды не было. И никаких других слов никто не бросал больше по цепи — она вся, до единого бойца, поднялась над брустверами сама.
И не поднялась, а вытолкнулась из окопов всем множеством своих темных мелькающих точек.
Отец знал, помнил, был на всю жизнь уверен, что никогда раньше не видел такой атаки. Он не заметил, кто поднялся первым, не мог бы сказать, каким по счету поднялся сам, — одно виделось ему отчетливо и — совсем не к случаю! — радостно: кричащая, стреляющая на бегу лавина неудержимо катилась полем, к петлюровской траншее.
Немногое могло оставаться тогда в памяти, почти все пожиралось мускульным и нервным напряжением (не до запоминаний!), но зато и самые мизерные крупицы того, что все-таки осталось, отец не променял бы ни на какие другие.
…Откуда-то вели огонь «максимы», пулями сбривало ковыльные макушки, и, наверное, не одна из них упала на мертвые лица подкошенных теми же самыми пулями бойцов… Не редок был, вдобавок ко всему, и винтовочный огонь. А в самую решающую минуту заговорил еще один пулемет.
Цепь атакующих накатывалась на траншею ближе, ближе, и вот все сшиблось, сгрудилось, перемешалось, яростный крик бегущих перешел в хрип, храп, стоны. Металл ударялся о металл, но эти звуки были ничтожно тусклыми в сравнении с зубовным скрежетом, отрывистыми штыковыми «г-хы» и свирепо тягучим выдыханием ругательств. Одно из них, изрыгнутое перекошенным синегубым ртом рослого петлюровца, было кинуто прямо в лицо Павлантия Головнина. Руки петлюровца привычно вынесли винтовку до отказа назад и ускользающий глазок штыкового острия уже, кажется, облюбовал для себя точку, но отец успел метнуть под вражий штык ногу. Носок сапога сбил острие кверху, а левшацкий удар прикладом аккурат в лицо, по злобно выпученным белкам, полуопрокинул солдата навзничь. Следующий миг решал все, и винтовка уже развернулась в руках отца, но по ней вдруг что-то хрястко ударило, и, казалось, этот же самый удар болью обжег плечо. Но еще больнее стало глазам, напоровшимся на вторично поднятый им навстречу револьверный стволик. Черная точечка раз или два колебнулась в пространстве, будто для устойчивости уплотняла вокруг себя воздух… Что можно было сделать за это время? Не более как подумать — только подумать! — об опасности. Потому что вслед за этим не могло последовать ничего другого, кроме выстрела в упор. А значит — смертельного.
И выстрел прозвучал. Но прозвучал почему-то не впереди, не в створе глаз и державшей револьвер руки, а из-за плеча. И падать довелось не отцу, а тому, кто первым выстрелом угодил в затвор его винтовки (с рикошетным отлетом пули к плечу), второго же просто-напросто не успел сделать. Отец оглянулся — в одном шаге за ним перезаряжал винтовку Павлантий. Возбуждение и ярость до дна вычернили ему глаза, и отцу показалось, что именно из этой черноты долетели до него неестественно озорные, нервные слова:
— Квиты, Федор.
Руки Павлантия тут же опять поднялись, приклад вскинулся вверх и резко опустился: «Гх-хы…»
— А это за начдива…
До самого конца рукопашной, пока петлюровцы не побежали, отец и Павлантий Головнин были рядом. И наверное, оба уже успели подумать, что теперь на всю жизнь они не просто земляки и даже не просто друзья, а что-то неизмеримо большее. Пусть оно, это новое родство их, никак не названо, но под ним есть вечно живая и благотворная почва, именуемая взаимоспасением в бою. И не просто в бою, а в стихийной атаке гнева, когда солдаты мстили неприятелю за смерть любимого командира…
Об атаке под Коростенем отец рассказывал нам не раз, и, хотя повествование это было не из радостных, к концу рассказа лицо у отца прояснялось, наверное оттого, что он опять и опять видел памятью тот порывистый и злой бросок, победно завершившийся рукопашным боем. Смерть начдива оплатилась вражьей кровью, и это смягчало горесть.
Смягчало тогда, в бою, и смягчало в минуты воспоминаний.
А на похоронах Павлантия надтреснулись в отце какие-то душевные крепи, не смог сдержаться. Не хватило сил.
Мать рассказывала о возвращении Павлантия из заключения…
В один из воскресных дней отец рано пришел домой, и мать просила его помочь в чем-то на огороде за домом. В это как раз время на чуть видневшейся заоколичной стежке показался человек. Было, кажется, начало осени, на редкость погожей, и день тот был еще в разгаре, так что глаз, если смотреть не под солнце, хватал далеко и цепко. К тому же тянулась стежка по самому косогору и почти сплошь картофельным полем, поэтому точечка идущего прорисовывалась над суконной зеленостью ботвы все явственней и полнее.
Первой заметила далекую точечку мать, да не придала ей значения, только, наклоняясь, чтобы вернуться к делу, обронила вскользь:
— Вроде идет ктой-то.
У отца успела заныть спина, и он распрямился, отзываясь тем самым и на слова матери: можно было передохнуть минуту, а заодно глянуть и на идущего. Вон уже как обозначилась его чуть наклоненная фигура…
— Трудно идет… видать, поклажа грузная, — тоже вскользь, без всякого интереса проговорил отец, но все же продолжал всматриваться в пешехода.
От той, во всю длину села, заоколичной стежки к каждому двору отходила своя, и вот идущий уже приблизился к нашей тропинке. Шаги его замедлились, а у того места, где тропки разветвлялись, пешеход остановился и повернулся к селу лицом. И это стремительно сорвало с места отца.
— Далёко ль ты? — спросила, уже вслед ему, удивленная мать.
Он на ходу, полуобернувшись, почти крикнул в волнении:
— Да это же Павлантий. — И шаг отца стал еще забористей, он едва не бежал.
Мать растерянно замерла над грядкой огурцов или фасоли (она уже не помнила что они собирали тогда с отцом) и видела, как заспешил навстречу отцу и Павлантий. Сделав два или три первых шага, он сбросил с плеча котомку и, вытянув вперед руки, что-то при этом говоря, тоже почти побежал.
Матери чудилось, что она слышит горячее и радостное дыхание обоих, а на самом деле это была, видно, царившая тогда над полем щемящая тишина. В ней, как в безвоздушном пространстве, спешили навстречу друг другу двое. Один — вверх по косогору, другой — вниз. Косогора между ними становилось все меньше, и скоро двое смогли протянуть друг другу руки. А потом и обняться.
Матери показалось, что отец и Павлантий долго-долго стояли обнявшись. А длилось это, наверное, с минуту, не больше. Так обманчивы бывают в нас порой представления о времени.
Само же время бывает разным: то бездумно скупым, то необъяснимо щедрым. Секунда, выигранная в рукопашной схватке отцом, спасла от смерти Павлантия. На один миг быстрее врага нажал спусковой крючок Павлантий, и это уберегло в том же бою отца. А затем у одной из этих мгновениями спасенных жизней ушло, как говорил отец, в стружку целых пять лет. И вот наконец дружеское объятие, при котором минута может казаться долгой.
Я-то понимал, что матери хотелось именно так представить ту минуту, иной она и не мыслила такую встречу. Но, слушая рассказ матери, я невольно связывал его со всем давним и недавним прошлым отца. На этот раз — с посетившим его, по словам матери, запойным угаром.
Вот, оказывается, из каких душевных глубин потекла речка.
Мать рассказывала:
— Павлантий всего с полчаса и постоял тогда с нами на огороде. Оно и знамо дело: домой, к семье спешил. Опять же, правда сказать: до Мневичей ему сподручней было другой дорогой идти, но он выбрал с крюком, чтоб только с отцом, значит, твоим свидеться. Признавался, что большое сумление его брало: как люди встретят? После позора-то этакого… Приметила я, что и ко мне он с такой же самой опаской подходил. Весь виноватый, сжимается в комок, руку боится подать. Ну, потом, значит, оттаял малость. А ушел и вовсе повеселевший. Да только вишь, какое вышло горе-то? Года не протянул Павлантий — так прытко хворь взялась за него… Такая беда вот. Отцу твоему как сказали — почернел аж. Ну и… это самое… пил. Да ты небось сам помнишь…
А мне вспомнилось другое.
О рукопашной, во время которой отец и Павлантий спасли друг друга, я только слышал.
Слышал и от них же (любили они повспоминать иногда былое), и от их бывших сослуживцев — нескольких наших селян, тоже воевавших у Щорса. Но и самому мне довелось однажды увидеть их в рисковом деле.
Нет, конечно же не в таком, как штыковая схватка, и, может, даже немного забавном, но все же помнится мне это с самого детства. И помнится по-доброму, так, что отними этот штришок у памяти — и будет она невосполнимо обеднена.
…Зной в наших краях стоял тогда небывалый. И было не просто жарко, а до удушливости тягостно, день за днем, неделя за неделей никак не спадала жара. И становилось между небом и землей как в прорезиненном мешке.
— Ну копит, копит гдей-то громодей силушку, — задумчиво и с опаской поглядывала на небо мать. — Жди-ко — отыграется…
И отыгралось.
Поначалу в тот день, как всегда, занялось: проклюнулся, как говорила мать, «глазов ключик» — самый первый рассветный луч, веки нам отмыкающий… Потом полыхнуло уже вовсю, но безросно. Только, правда, солнце было словно б тонким шелком затянуто.
А к полудню, как раз к обеденному времени, далеко-далеко над полем (то место у нас называется Смотровым Ладом) присинилось спонизу, и синева эта росла, росла. Все по кругу. Не вверх, не по склону неба, а вправо и влево над полем. Вверх тянуться словно бы тяжело было синеве, и она бессильно расплывалась по горизонту. Но когда почти кольцом облегла округу, сил у нее прибавилось, и она, местами уже дымно-седая, местами черная, поползла к солнцу.
И закрыла его.
И, словно бы наконец удовлетворенная, басовито, с прихрапом, рокотнула.
И еще раз.
И тут же, будто ей удалось раздробить солнце, кинула сначала, вразброс, тонкие и путано-длинные куски его, а вслед — чуть сплющенные шары, которые рвались уже над самым селом.
Длилось это с добрую минуту: ослепляющая яркость с мгновенными слабыми угасаниями, — затем столь же долго колебал небо и землю гул.
И пошел дождь.
Пошел неторопко, совсем заурядно: редкие капли — на землю, длинные, косым пунктиром — по оконному стеклу.
Дождь тут же вроде и прекратился, затих, а уже в следующее мгновенье упал сверху — из гула и вспышек — шипящей плотной массой. Она низринулась нам во двор (мы все были дома, обедали) с каким-то рыком, и еще темнее сделалось в хате. В эту темень, исподтишка кинуло град, стекла недружелюбно, холодно зазвенели.
Но скоро отец стал все тревожнее поглядывать за окно, сокрушенно покачивая головой, затем поднялся и, сняв с гвоздя брезентовый плащ с капюшоном, вышел из хаты. Мы тут же увидели, как мимо окон, в ливне, мелькнул малоотчетливый силуэт.
А с неба все лилось и лилось. Шум и плеск падающей воды смешивались с похожими на дробление камня перестуками грома, тугие, как бы напряженные струи-струны тускло высвечивались в отблесках молний…
Сколько это длилось?
Час?.. Два?..
Отец говорил — минут сорок.
И за эти сорок минут все окрест переменилось. Выбежав из хаты, мы не могли узнать двор, поле, улицу. С каждого пригорка и бугорка текло, журчало, там и тут темнели мутные лужи, огород стал грязным месивом, в саду, сквозь ломь веток, как снег, белели сбитые градом и водой яблоки.
Самое же удивительное открылось нам за садами и огородами, там, откуда, далеко вверх и вниз, была видна наша Росница.
Да скорее и не сама речка была обычно видна, а ее лилово-зеленая пойма, поросшая ольховником и красноталом. Белесая же лента Росницы лишь кое-где поблескивала из этих зарослей, спокойная и гибкая, местами такая узкая, что можно было с разгону и перепрыгнуть ее.
Такой мы привыкли видеть Росницу.
А в тот день, после ливня, речку нельзя было узнать. Переполнясь, она наплыла в обе стороны на луговины, а кое-где и на огороды и текла теперь, быстрая, злая, затопившая кусты и деревья, ошеломляюще широко.
У торчавших из воды кустов густо скапливалась грязно-рыжая пена, течением разрывало ее и уносило. И вперемешку с ней несло водой разное: бревна, копны сена, поваленные деревья, даже пчелиные ульи…
Выбежав за сады, мы увидели отца. Он стоял у самой воды. А на том берегу стоял Павлантий. Они громко, невесело о чем-то переговаривались, потом кто-то из них вдруг крикнул:
— Гляди-ко, гляди-ко…
На той стороне, где стоял Павлантий, вдоль воды, по огородам, с тревожным отрывистым ржанием бежала лошадь. Временами она бросалась к воде, даже с разгону вбегала в нее, но быстрое серединное течение, видно, пугало лошадь, и она возвращалась, устремляясь снова вдоль реки.
— Так это же наша Голубка, с бригады! — крикнул отец. — Видно, с ее малым что-то…
А «малого», Голубкиного первенца, резвого, солнечной масти, с притемнением на холке и по крупу жеребенка, несла вода. Испуганный градом, он метнулся от табуна, не разглядев за ливнем прибывшей воды, потом, видно, оступился на выемке или коряге, и течение подхватило его, сместило к стрежню.
Теперь жеребенок мелькал меж кустами, то появляясь, то исчезая, слабо и жалобно ржал.
У отца в руках были вожжи, и он, быстро скинув все верхнее, бросился в воду. Боковое течение не сильное, отец легко достиг ближайшего куста, привязал один конец вожжей к прочной ветке, второй конец петлей закрепил на запястье и поплыл по быстрине, наперерез жеребенку.
А с другой стороны, сближаясь с отцом, плыл Павлантий. Перед этим, торопливо раздеваясь, он лишь коротко, выкриком, спросил у отца:
— Крепко привязал-то?
— Крепко…
— Ну давай!..
Павлантия сносило, но держался он уверенно, забористо выкидывая руки и отплевываясь.
Борясь с течением, они плыли друг другу навстречу, приближаясь одновременно и к жеребенку. Вот уже и Павлантий ухватился за вожжи, а вот из-за куста вынесло к ним и жеребенка. Он продолжал еще слабо биться, поэтому пришлось вытаскивать его за уши.
Вожжи, натянувшись, утопили ветку, за которую были привязаны, кто-то из собравшихся на берегу (кажется, это была мать) ахнул: «Ну-к сорвется!..» Но ветка скоро вновь поднялась, отец и Павлантий, значит, уже доставали ногами дно.
А через минуту они вынесли жеребенка на берег. Положили его, глянули один на другого, тяжело дыша, в один голос (будто сговорившись перед этим) чертыхнулись. Но тут же уже и повеселели, стали посмеиваться и подтрунивать друг над другом, отвечали на шутки женщин.
— Чем балагурить — на сугрев пригласили бы, — щурил близорукие глаза Павлантий. Он, совсем по-детски, подпрыгивал то на одной, то на другой ноге, наклонял при этом голову и теребил пальцами уши, чтобы из них вытекла вода. Потом крикнул на тот берег, прося подобрать его «одежку», и они с отцом пошли переодеться.
И в хате нашей говорили уже о делах.
— Вот случай так случай, — удивлялся Павлантий. — Лошака вашего спасли, а я и топал к тебе по лошадиному, что ли, делу?
— Это какому ж?
— А ты отгадай.
— Чего ж гадать? Говори.
— А уступили бы вы нам по весне таких вот выгуляшей тройку? Может, и этого ж самого, что из воды с тобой вытянули. Топляка этого. А то у нас так вышло к сему дню, что перестарков поднабралось дюже. У вас же по второму году добрый приплод.
— Ну а вы нам что? — натягивая сапоги, спросил отец.
— А мы скатами колесными отблагодарим. Ты сам как-то сказывал, что пооббились повозки. Вот наши мастера по-соседски руки и приложат. Сносу не будет.
— Эт-т дело… эт-т дело, — пристукивал отец сапогом об пол. — Сегодня ж на правление и приходи. Думаю, согласятся наши.
— Ну и добре.
— А топляка… — продолжал отец. — Что ж, пускай и топляк. Хоть, сказать по правде, жалко мне его. Спасенного-то. Счастливым конем будет. Ну да, опять же, половиной своего счастья он тебе обязан. Пускай же оно полным станет…
— Вот и лады. А теперь — до вечера. Пойду глядеть, чего там вода да град наработали.
— Так и мне ж по тому самому делу спешить надобно. Боюсь, не прошлось ли по пшеничному клину. На взгорке он. И почти что на сжин приспел. Если ударило, то, знать, смолотило и провеяло зараз.
Они вышли вместе, а за огородами кивнули друг другу и заторопились, заторопились: Павлантий — к себе в село, где председательствовал тогда в колхозе, а отец — на бригаду.
…Топляк (это имя так и осталось за ним) не был счастливым. Не угадал отец.
Мать рассказывала:
— Табун-то из колхоза погнали загодя, в предодни тому, как немцам прийти. А Топляк возьми и отблудись по дороге. И своим ходом заявился он обратно. Сегодня заявился, а завтра — немцы. Ну и не знаю, что да как было, а, глядим, вон что получилось. Облюбовал Топляка немецкий офицер для верховых прогулок. Стать и осанка были у коня крутые, на загляденье, бег прыткий, несущий такой, без рысистой тряски. Брал в галоп резво, да и плавно, что тебе птица на взлет… Ну, видать, и завлекся немец Топляковым галопом не в меру-то. Дальше привычного проскакал. А там, из глухого места, пальнули по нему как раз. Одной-то вишь пулей немца наповал, а второй — Топляку в ногу. Так и остался, бедняга, хромым… Только эта беда — еще не беда. А вот боль-то сердешная: озлясь, немцы все ближнее село — Лиственки — подчистую спалили. И людей там постреляли без разбору…
…В один из своих первых послевоенных приездов в село я, возвращаясь как-то пешком из заречья, встретил у мостика через Росницу подводу. Возница мне был незнаком. А может, за давностью я не узнал его. Не узнал бы и Топляка, если бы не его приметно солнечная масть да не рассказ матери о конском увечье.
— Топляк? — невольно вырвалось у меня.
Возница, молодой небритый мужчина, удивился.
— Откудова знаешь-то?
— Да вот… давние знакомые…
— А-а…
Я долго смотрел вслед подводе, узнавая и не узнавая в этой хромой лошади былого голосистого резвуна. Широко и пронзительно взрывалось когда-то над Росницей, над всем выпасным лугом его веселое, сильное ржанье…
Подвода поднималась от моста в гору, и я видел, как, припадая и припадая вправо, словно все время ступая одной ногой в дорожные колдобины, Топляк старался и тут, на подъеме, не убавлять свой привычно торопливый шаг.
Было это совсем близко от того места, где в нежданный день летнего паводка отец и Павлантий вытащили из разыгравшейся воды утопавшего жеребенка.
Не для того ли вытащили, чтобы и коню горько довелось познать великое военное бедствие?..
«— …Крепко привязал-то? — выкликнулось мысленному слуху из прошлого.
— Крепко…
— Ну давай!..»
…Унесла Росница воду, а вот голоса, что звучали над ее небывалым разливом, живут.
И еще вспомнилось мне.
В руках у меня «похоронная», рядом, отвернувшись к окну, — мать, а вокруг отчужденность и пустота. В хате почти все то же, что было при отце, и вместе с тем все уже как бы иное: утратившее смысл, ненужное, даже угнетающее.
Потом, с течением тех немногих часов, что я провел дома, все заново ожило для меня.
Все, до последней мелочи.
И не только ожило, а еще наполнилось и новым значением, часто непредвиденно красноречивым. В поле зрения оказывалась какая-либо из вещей, и от нее прорывался в прошлое, в довоенную жизнь нашей семьи, сноп света. А в свете том, в его расширяющейся дали мгновенно оживал отец. Контрастно высветленный, никогда и никуда безвозвратно не уходивший, наполненный спокойной энергией хлебороба и главы семьи. Образ его тут же заслонял собой то, что напоминало о нем, и я по-новому прочитывал давно знакомые мне страницы «домашней хроники».
В мире нет ничего быстрее мысли, и я то и дело переносился ею в наше село, на порог отчей хаты…
У нас в горнице, на самодельном столике, где появился и первый букварь (пошел в школу брат Федор), и самые первые в доме ученические принадлежности — линейка, циркуль, транспортир, лекало, — на этом столике, в один из дней, когда был школьником уже и я, прибавился еще один предмет. Как и все другие, он считался «учебным пособием», но занял на столике особое место…
Мать рассказывала:
— Были мы с отцом в городе. Сустречь покрова́м аккурат. Землю кой-где уже прихватывало, зима прямо глазу виделась, и думка в голове, само собой, одна стояла: зимнего чего купить. Из одежи. Кому ботинки, кому пальтецо. Давненько и для самого его, отца значит, приглядывала я подходящую одежину потеплей. Пообносился он к тому времечку. А пора была горюшная, тридцать третий год, только-только из голодовки выбираться начали. Все, что раньше нажили из вещей, проели. Ну и присматривались мы в магазинах — чего б такого купить, чтоб не дюже накладно. Приглядели, помню, одному ботинки, другому шапку да сорочку, третьему штаны. А как до самого очередь дошла, махнул рукой и шутливо так сказал:
«Погодим со мной, Мань. А то шибко хату обновами завалим».
И как-то потайно отвел глаза. А я это самое в нем уже знала, потому поняла: что-то задумал он по-своему сделать.
Спросила — смеется опять:
«Может, я весь белый свет хочу в дом».
«Какой это, — спрашиваю, — белый свет?»
«А такой, — говорит, — круглый».
Я рассердилась, а он опять весело так мне:
«Иди к подводе, подожди меня там. Я сейчас».
И пошел. Через улицу, к Дому Советов, быстро зашагал. И вернулся тоже быстро. Я увидела его, как только он из-за водокачки, что у Старого базара, вынырнул. Присмотрелась — несет сверток в руках. Ближе подошел — вижу: большое что-то в рыжую бумагу завернутое. И в самом деле, вроде круглое. Как он аккурат и говорил. Глаза у него и виноватые, и веселые тут же. Кладет сверток в повозку и наперед меня утешает:
«Дети, Мань, порадуются».
«Чему же это они, — спрашиваю, — порадуются?»
«А покупке этой».
И тут же, всурьез теперь, видно заметил, что я серчаю:
«Очень это для них надобно. В учебе. Понимаешь? Для такого дела нельзя скаредничать».
Развернула это я покупку его, и стало мне невмочь глазам своим поверить: в бумаге-то завернут был этот… как его… до сих пор название забываю… во-во: глобус этот самый. Так он красиво заголубел в нашей повозке, серед целого-то базару, что аж стали люди подходить поглядеть. И сама я, грешное дело, прилипла обоими-то глазами к диковинной покупке. А в душе гдей-то дрожь: это ж, думаю, сколько денег отвалено? Глянула на отца, а у него такая радость на лице.
«Хорошая штуковина?» — спрашивает.
Я промолчала. Прямо скажу, сумрачно было у меня на мыслях, а отец уже с упреком мне:
«Не глупи, Мань. Аль для тебя то хорошо, когда из одного дня в другой, как из амбара в амбар, одну и ту же торбу переносят? Вот красоты-то в жизни!..»
Ну и не стала я радость ему ломать, проглотила то, что в душе трымкало, махнула рукой. Купил — так чего уж тут. Да и подумала то же самое: «Детям цельный праздник в дом». И хотела опять в бумагу покупку, а отец остановил мою руку, озорно так подморгнул одним глазом и сказал:
«К чему прятать? Повезем открыто. Аль срамное что в том глобусе?..»
Так и везли. Через два чужих села да через свое третье. И не похвальбы ради делал так отец. Хотелось ему оченно, чтоб и еще кто позарился на то самое. Все, что отец затевал, ценили селяне, вот он и не прятался…
Там, где кончался рассказ матери, начиналось то, что видел я сам…
Осенний день короток, быстро смеркается, и по этой сумеречи застучали во дворе копыта. Гукнуло на колдобинке колесо, что-то скрипнуло, и тут же — зычное отцово «тпру-у».
Наши приехали из города.
Федор и Василий заспешили из хаты во двор, а я, чувствуя, что не успеваю с ними (был не обут и не одет), бросился к окну. Но разглядеть через стекла я мог только силуэты. Вот к повозке подбежал Василий, за ним, более степенно, сохраняя солидность старшего, Федор. А вот отец… Наклонился над повозкой, что-то достал, подал Федору, тот сразу же заторопился к крыльцу. Через секунду-другую он появился в дверях хаты, и я, глянув на него, чуть не свалился с табуретки. Одной рукой Федор держал глобус за подставку, второй — за верхнюю часть его, и нес это пестро-голубое чудо прямо перед собой, торжественно и как-то боязливо-бережно. Словно был это не вполне твердый и осязаемый предмет, а что-то воздушное, способное улетучиться от одного дыхания.
Вслед за Федором в хату влетел Василий. Все остальное было вмиг забыто, мы стояли полукругом у стола, куда Федор поставил глобус, и, затаив дыхание, благоговейно смотрели на нежданный и диковинный подарок.
Мы не заметили, как в хату вошли отец и мать, и они с добрую минуту стояли молча у порога, наблюдая за нами, за нашей почти молитвенной отрешенностью от всего и вся.
Никто из нас не решался коснуться глобуса рукой, чтобы заставить шар вращаться. Это сделал отец. Из-за наших спин, через головы протянулась его рука, два пальца притронулись к верхней части глобуса, у самого Северного полюса… Легкое движение — и цветастая поверхность шара скользяще, таинственно, завораживающе поплыла.
До этой минуты мы, все трое, уже видели глобус. Нам показывали его в школе. Но там он жил как бы иной жизнью, сугубо учебной и демонстрационной. А дома, в узеньком и житейски привычном мирке нашей хаты, глянцево-красочный макет всего земного шара раздвигал детское воображение и делал с нашими душами что-то тонкое, нерассчитанно-доброе. Перед нами проплывали океаны и материки, моря и страны, острова и островки, мелькали точечки городов, нити и ниточки рек — весь белый свет, как сказал матери отец, — и все это происходило в обычной крестьянской хате, сразу после голодовки.
Мне так зримо, так незабываемо виделось: в негустом свете керосиновой лампы плыла и плыла сферическая выпуклость глобуса, на нее завороженно смотрели пятеро: дети и взрослые. А рядом с глобусом, на том же столе, прикрытая скатертью, лежала краюха хлеба, которую нужно было во время ужина строго поделить на всех: голодная пора еще не сняла на тот день свою осаду полностью.
При мысли об этом я, как свою собственную, никогда не покидавшую меня тоску по родному дому, ощутил жившую в отце жажду переступать пределы привычностей. Делал он это всегда с убежденностью, что завтрашний день будет лучше сегодняшнего. Так как же, мол, можно в лучший день со вчерашней торбой переходить? Как из амбара в амбар…
Я был уверен, что эту немудреную философию отец открыл для себя сам. Складывалась она перед его глазами из фактов и событий окружающего, разных по степени суровости или даже жестокости, но достижением ее сути отец был обязан самому себе.
И наверное, потому в течение всей жизни оставался предан своему открытию.
День сменялся днем, накапливались годы, складывалась скромная человеческая жизнь, и вот теперь, у смертной своей черты, она проплывала передо мной, сотканная из самых обычных дел и раздумий, из ошибок и сомнений, из надежд и разочарований и из всего того, что составило последнюю страницу.
Глобус, чудом уцелевший во время оккупации (мать где-то укромно прятала его), в первый же день освобождения села вернулся на свое привычное место: на покрытый ветхой скатертью самодельный столик.
А совсем скоро — так было, как говорят, угодно случаю — на столике, рядом с глобусом, нашлось место для «похоронной»…
Уже вдоволь оплаканная матерью, лощеная эта бумажка дождалась теперь остальной горестной подати: нашей, сыновней.
Оттуда, со столика, взяла «похоронную» мать, чтобы подать мне.
А когда я назавтра уехал, «похоронная» вновь вернулась на свое место.
И всю дорогу я видел то эту бумажку, где написанное чернилами перемежалось с печатными строчками, то пестрый и словно бы омертвевший теперь шар над ней, то руку (одну только руку!) отца, что потянулась когда-то из-за наших мальчишечьих затылков к глобусу и привела шар в движение.
Я закрыл глаза и мысленно увидел подголубленную вращающуюся пестроту. Океаны, материки, страны, реки…
А было одно легкое движение пальцев руки…
Острова и островки, точечки городов, хребты и равнины…
Трое — ближе к «чуду», двое — за ними. Но радость — одна на всех.
Поворачивается, показывает себя восхищенным мальчишечьим глазам планета.
А вокруг — стены обычной деревенской хаты и на столе, под скатертью, краюха хлеба, которую надо разделить на пятерых…
Так прошел я мысленно по кругу, начертанному только одной вещью, одним-единственным предметом, который столь тесно сопричастен моей памяти об отце.
И на завершении этого круга, там, среди могил, слуха моего коснулись слова отца — теперь уже не переданные матерью, а словно бы произнесенные им самим:
«Может, я весь белый свет хочу в дом…»
«…Весь белый свет…»
От слов этих потянулась еще одна ниточка к тем же самым рубежам прошлого — в детство.
Ниточка привела в один из дней раннего лета, когда наступление школьных каникул вдруг до отказа раскрепощает мальчишечью энергию, и она ищет для себя выхода без разбора: благой совершается поступок или зазорный?
Ничего не думал об этом и я, когда побежал однажды в дом своего деда, стоявший через усадьбу от нас. Бывал я там бессчетное множество раз и знал, казалось, последнюю мелочь в любой из двух небольших хат, разделенных темными сенями. Да и не только в хатах. До синяков и ссадин знакомы мне были здесь и чердаки, и застрешья, и лазы… А тут внезапно понял я, что самый дивный клад, хранившийся под дедовской крышей, долго и упорно прятали от меня. И делали это совсем просто: держали клад в чуланчике, который запирался. Замок, пускай самый пустяшный, оставался замком, покушение на него исключалось даже в мыслях, поэтому крохотный уголок в дедовых сенях, отгороженный некрашеными, но тщательно подогнанными досками, слоено бы и не существовал для меня.
А в ту минуту, едва я вошел в сени, уголок этот, прозаично называемый чуланом, глянул на меня через открытую дверцу такой редкостью, что во мне мгновенно пропали все желания, кроме одного: подойти к сокровищу поближе. К тому же в сенях и, как я чувствовал, в чулане никого не было, а длиться это, подсказывало мне разгоряченное сознание, могло не так уж долго. И я сделал один шаг, за ним второй… Чулан насунулся на меня сыроватой теменью, пучками какой-то пахучей травы, кадушками и посудой, но все это только полувиделось или даже получувствовалось, потому что захвачен я был одним-единственным: целой вереницей кожаных книжных корешков, украшенных золочеными буквами и тиснением.
Книги были разные: повыше и пониже, потолще и потоньше, глаза мои разбежались. Я успевал разбирать на корешках книг какие-то буквы, а то и складывал слова, совсем незнакомые мне, и это еще больше разжигало детское любопытство. И сама собой потянулась к полке рука.
Сначала я хотел взять самую маленькую книгу (наверное, и в ту минуту я все же боялся за свой поступок), но рядом стоял такой большой и красивый «том… (и римская цифра, которую я не мог прочитать)», что рука моя почти механически сместилась в сторону. Книги стояли плотно и, видимо, от времени слегка склеились, поэтому облюбованный мною том не сразу подчинился усилиям пальцев, мне пришлось почти отрывать его от других.
Наконец книга была у меня в руках, и я метнулся с нею из дедовых сеней во двор, оттуда — к лазу в дощатом заборе.
Через следующие две или три минуты, лежа у себя в саду под сиреневым кустом, я с благоговением открыл толстую обложку украденной книги и прочитал:
Три дня провел я в своем сиреневом убежище, наедине с прекраснодушным Рыцарем Печального Образа.
Любя и не понимая его, я проклинал всех, кто причинял этому странному герою страдания, рисовал мысленно сцены, в которых становился участником злоключений Дон Кихота Ламанчского, неизменно приходя ему на выручку и совершая при этом подвиг за подвигом.
Захваченный книжными приключениями, удивляясь и переживая, я совсем забыл о том, что произошло не в какой-то далекой и неведомой Ламанче, а в хорошо знакомых мне дедовых сенях. И не в давние-давние времена, а всего лишь три дня тому назад. И не с добрым, хотя и чудаковатым Дон Кихотом, начитавшимся рыцарских романов, а со мной самим. Выходя из своего укрытия только на голос матери, созывавшей нас на обед, я ощущал одно-единственное сожаление: что все меньше и меньше оставалось в книге непрочитанных страниц.
А на месте моего преступления тем временем уже сверкнули первые молнии: памятливый и дотошно бережливый дед мой уловил-таки своим цепким глазом пропажу. Слишком жирно зияла на книжной полке в чулане оставленная мною брешь. Гневный бас потряс сначала чулан и сени, а потом загремел и во дворе. Все там пришло в движение. Суетилась и что-то, слышал я, робко выкрикивала в ответ бабушка, щупленькая и добрейшая старушка, по имени Агафья.
Гроза нарастала, и скоро голос деда загремел уже под окнами нашего дома. Время было вечернее, отец только что вернулся с поля, и я слышал, как, выйдя из хаты, он весело спросил:
— О чем, батько, расшумелся?
— Где твой меньшой? — загремело в ответ. — Это он, непременно он взял книгу.
— Какую книгу?
— Не знаю какую, но взята из чулана книга. Место пустое осталось.
— Откуда же ты знаешь, что взял как раз меньшой? — спросил отец.
— А приходил он третьёва дня к нам. Я сам видел: мелькала его голова за окном, а в хату не вошел. В сенях, знать, задержался. Аккурат тогда я и чулан незамкнутым оставил. Кличь его, он взял. Голову отдаю…
И меня позвали. Не отец позвал, а вышедшая в ту минуту во двор мать.
— То-то он последнее время под кустами где-то валяется, — добавила она при этом, на что дед отозвался торопливым «во-во», а отец неопределенным и сомнительным:
— Ужель он взял?
— Он. Кто же еще? — убежденно пробасил дед. — Некому больше!
На эти слова я вышел из-за сиреневого куста. Перехватив мой взгляд, отец все понял и поэтому спросил совсем кратко:
— Брал?
Я виновато молчал.
— Где она?
— Там, — показал я головой на кусты.
— Принеси.
Из-за кустов я услышал, как отец предложил деду:
— Посидим, батько.
И к матери:
— А ты, Мань, делом каким займись. Мы тут разберемся, что к чему.
Мать ушла, а отец с дедом присели на завалинку, и, когда я подошел к ним с книгой в руках, дед нервно набивал табаком трубку, а отец обрывал с какой-то веточки листья.
Книгу я держал, переложив пальцем место, до которого дочитал. Отец потянулся за книгой, а я, отдавая ее, не спешил высвободить свой палец. Но тут дед резко рванул книгу из наших рук и начал тщательно осматривать переплет.
— Ну да, она и есть, — вполголоса приговаривал он, опять и опять поворачивая книгу то одной, то другой стороной. — Ах, сук-кин сын, негодник. Это как же называется?.. Украл — и все тут. Позор!..
Я думал, что и отец начнет говорить о том же, но он, измерив меня раза два взглядом, спросил, показывая глазами на книгу:
— Ты что? Читал ее?
— Почти всю прочитал, — похвастался я, уловив в голосе отца смягченность.
Отец посмотрел на деда — тот все еще рассматривал книгу.
— Цела? — спросил отец.
— Целехонька, слава богу, — в который раз повернул дед книгу и так и этак. — Рази что уголки поотерлись, да тут… во… затеки.
— Ну, это давнее, батько, — нахмурился отец. — Это у тебя в чулане сталось. От сырости. Время к тому ж утекло… Сколько, скажи-ка, минуло, как имение Обалишевых горело? Ить книги эти ты оттудова принес, — как, бы мимоходом вставил отец. И сам подытожил: — Годов, поди, восемнадцать.
— Наберется, пожалуй, — согласился дед.
— Ну вот. А для какой потребы, скажи на милость, они лежат у тебя? Чтобы сгнить? А на них вон смотри — золотишко тратили.
Дед вспылил:
— Ты это к чему? Аль не украдена вещь? Я об этом речь веду.
— А ты слыхал, об чем он говорит? — кивнул отец в мою сторону. — Прочитал, говорит, книгу. — И, не дав деду ответить, отец сказал мне: — Расскажи.
— О чем? — не понял я.
— О чем в книге этой самой говорится.
— Так он тебе и расскажет, держи рот шире, — язвительно бросил дед.
Но отец выжидательно и ободряюще смотрел на меня. Ждал.
И я начал рассказывать.
Сбивался, захлебывался, заикался, но бойко сыпал именами героев, названиями поселений и постоялых дворов, не преминул упомянуть о Росинанте, на что дед отозвался удивленно и неодобрительно:
— На коего черта лысого так коняку обзывать?
А я сыпал и сыпал словами.
Подошла мать, тоже стала слушать. Ободренный этим, я рассказывал все бойчее, кое-где прибавляя и от себя:
— А он, Дон Кихот, значит, подумал, что это не мельница, а злой волшебник… ну, очень плохой такой человек, который хочет обижать хороших людей, и помчался Дон Кихот к мельнице. Копье вперед, размахнулся. А крылья у мельницы-то вертелись. Ну и Дон Кихот зацепился за них, крылья поволокли его вверх, но он и оттуда, сверху, все равно свое кричит: убью, говорит, вражина, не уйдешь от меня…
Отец с трудом подавлял улыбку, мать прикрывала рот рукой и отводила в сторону смеющиеся глаза, а дед нетерпеливо крякал и злился.
— Дурак он, этот твой Кихот. Нашли, прости меня господи, об чем байки складывать.
Но дед тут же спохватывался, снова начинал поворачивать и разглядывать книгу, ворча и покачивая головой:
— Однако же сделано да разрисовано все гляди как. Золотом по оплетке пущено. И все остальное… Ценная, поди, штука. Ан, видно, не нам судить.
И чтобы, наверное, не путать больше себе мысли, дед, на мою досаду, вернулся к началу своего разговора с отцом:
— Вижу я, поблажаете вы мальца, а мне за него как за внука больно. Сегодня он книгу цапнул, а там, гляди, и другое что сопрет. Сорный путь — не торный путь, заблукнуться на нем — что в лесу дремучем. Оченно даже просто. Хоть в семь глоток кричи — одно отголосье выкликнется.
Тут стал и отец серьезным.
— Ты иди, — сказал он мне. — Иди… Дон Кихот Ламанчевский. — Отец коснулся моего плеча, с нажимом повернул меня от себя и слегка подтолкнул: — В хату ступай.
Я ушел. Но окно в хате было раскрыто, и я хорошо слышал весь дальнейший разговор отца с дедом.
— Ты не думай, батько, что я тут к тебе на кривом полозе подъезжаю. Не хужей твоего знаю, что дурнейшее то дело — без спросу чужое брать. Но ты и об другом подумай…
— Об чем же ты повелишь, милый, мне башку тут свою ломать? — недовольно пробасил дед.
— А об том, что чулан твой, как я думаю, не одними книгами набит, много там и всякого другого, за что дитячий глаз ой как охоч ухватиться. Но приманила его, видишь, книжка. А тут уже, если рассудить, имеется и другая сторона.
— Городишь ты всякие стороны, — стоял на своем Дед.
— Нет, погоди, батько, я докончу, — горячо запротестовал отец. — За каким бы это я рожном допытывался, читал хлопец книгу али нет? Мне очень, скажу тебе, важно то. Не одна, знать, красивость одурманила мальца, потянуло его ту всю книжицу прочитать. Три дня, вишь, из-под куста не вылазил. И получается тут что? А то, что интерес ему в том был наипервейший. Тут, брат, выходит, как у того служивого из прибаски, что на золотой тарелке с брильянтами один хлеб и заметил. Потому — голоден был.
Я услышал, как дед с усилием засопел трубкой, готовясь, видно, возражать, но до меня опять донесся голос отца:
— Бить мальца не стану. Ты, я вижу, и хворостину припас, да уж не взыщи. Ни к чему то.
— Ну, ну, — неопределенно протянул дед и поднялся с завалинки. (Я увидел через окно его жилистый затылок, седые волосы и крупное, в белой поросли ухо.) — Суди по-своему, праведник, да посля не жалкуй. А я пошел.
— Но я еще не все тебе сказал, батько, — тут же отозвался отец и тоже встал. — Просьба у меня к тебе имеется.
— О чем это?
— Да о книгах же твоих.
— Штой-та ище?
Рука отца потянулась к затылку, что всегда означало нерешительность и смущение, и после паузы я услышал:
— Показать бы добро это учителям… Книги то есть твои. А затем, по совету, значит, ихнему, хлопцы б мои почитали…
Дед так зачмокал губами, вытягивая из трубки дым, что ему не хватило дыхания, и он зашелся долгим удушливым кашлем. Через минуту, немного отойдя, он начал сквозь кашель выдавливать слова:
— Вона ты куда!.. А я… брат… тебя сурьезным… человеком… почитал.
— В чем же это я не сурьезный?
— А в том, что дури потакаешь. Мальца сечь до полусмерти надобно, ты же для него нового баловства отыскиваешь.
— Опять ты за свое, батько.
Дед вскипел.
— Не видать тебе и твоим учителям книжек моих, — упрямо тряхнул он головой. — Не видать. Не надейся и не гадай. Понятно? — Дед швырнул на сиреневые кусты хворостину, которую все еще держал в руке, и торопливо ушел.
И тут заговорила мать. Заговорила неуверенно, робко и вопросительно:
— Может, батько прав? А? Федь… Рази неправда то, что с самого малюсенького да аккурат сызмальства поганое в человеке поселяется?
— Дура ты, — резко, но, как послышалось мне, незло сказал отец. — Если поганое с малого селится в нас, так и хорошее приходит не все оптом. С этой, пускай же, книги знаешь какая малышу прилипчивость к учебе может выйти? Не оторвешь. А от книжки до книжки — к учености дорога…
Мать, слышал я, громко вздохнула, и они с отцом долго молчали. Потом вошли в хату, и отец, заметив меня, сказал с отчужденностью, какой я до этого за ним не помнил:
— Чтоб нога твоя теперь на дедов двор не ступала. Понял?
Мать вскинулась от этих слов, как от боли:
— Да ты с ума спятил? К родной бабушке дорогу внучонку заказываешь.
— Молчи, Мань. Так надо, — коротко бросил отец. — И не вздумай, — опять повернулся он ко мне, — забыть эти мои слова.
…Бабушка, как вспоминала потом мать, взбунтовалась первой. Назавтра или через день увидела меня из окна на улице, позвала, чтобы угостить чем-то, а я стоял как вкопанный, руки за спину, глаза в землю, боролось во мне искушение с боязнью. Отцовский запрет все же пересилил, и я, не вняв бабушкиным увещеваниям, побежал домой.
Это так удивило и обескуражило бабушку, что следом за мной во дворе нашем появилась и она. Отца не было — бабушка метнулась к матери:
— Это что ж, обидела я твоего сынка или штось другое тут зарыто?
Выслушав объяснение, бабушка вдруг замахала сухонькими своими кулаками, посыпала угрозами в адрес деда и поспешно засеменила домой. И хотя в семье их власть деда была непререкаемой, бабушка смело открыла военные действия. И такие напористые, что дед был ошеломлен.
Никогда раньше его старуха не проявляла такой прыти. И день, и два прошло — не может угомониться, только и спасенье — сойти со двора. А как опять появился на глаза, тут же плач, упреки, слезы. Пытался дед прикрикнуть, так от этого только хуже делалось с бабушкой, она почти голосила: «Убей, ирод, а все равно ты, старая дубина, окаянный, чего затеял, — из-за книжки, в которой сам ни черта не петришь, хлопца малого забижать…»
И дед сдался. Правда, домой к нам не пошел, а при встрече с отцом на улице сказал вдруг:
— Ты… это самое… не чуди. К чемуй-та заказал мальцу на двор на наш ступать? Леший с ними — с книжками…
Отец, сдержав хитроватую улыбку, достал из кармана спички, помог деду раскурить трубку, которая в ту минуту почему-то никак не слушалась стариковских пальцев, и, чтобы окончательно замять конфликт, сказал:
— Может, батько, и я тут перегнул… Ладно. Ты вот что мне скажи: не обманемся мы на бригаде, ежели яловый клин, что за Пастушьим овражком, под сад наметим?
Для деда не было ничего приятнее, как дать совет по садоводству. Подобрев всем лицом, он тут же начал пояснения…
А у нас в доме в тот же вечер появилась на столе новая, с золотым тиснением книга. Был это редкий экземпляр «Плутарха для юношества»…
Книга эта тоже каким-то счастьем уцелела в оккупацию, и я нашел ее на том же самодельном столике, рядом с глобусом.
Открыв титульный лист, я тотчас услышал в хате голос отца, немного распевный, торжественный и даже благоговейный (именно так прочитывал он нам не раз чуть выспренние заманчивые строки титула):
…«Похоронная», чтобы ее не сдуло со столика ветром (в погожие летние дни у нас всегда стояли настежь окна), была вложена в эту книгу. Оттуда и взяла ее в тот день мать, чтобы подать мне…
Трава щедро отдавала свои росяные клады, они осыпались мне на ботинки, на руки, а когда я наклонялся низко, потревоженные стебли холодком касались лица и шеи… Позднее, придя в себя, я невесело подумал, что этот мой утренний поединок с травой напоминал что-то вроде непредусмотренного и непредвиденного ритуала омовения.
Но это было позднее.
А пока я продолжал кланяться могилам, самоотреченно и робко приникая к жестяным квадратам…
А следующий травяной холмик в этом ряду могил неожиданно и жестоко наполнил меня тревогой.
С виду он был как и все предыдущие, но, когда я раздвинул траву, в ней столбика не оказалось. Вместо него на меня глянул из глубины зарослей свежий след слома, по краям темный, а к середине, где дерево еще не успело прогнить, светлее. Но светлое пятнышко на сломе было совсем маленьким, потому, видно, и свалился столбик от первого же удара по нему копытом. По крайней мере, так я представил себе его исчезновение.
Через минуту я нашел и подтверждение своему предположению — глубокие, но редкие конские следы. Следы бегущей лошади.
Я почти физически ощутил кованые копыта на себе самом и — как отпечатки их — на моей надежде, в которой и без того одна за другой образовывались трещины. А вдруг… Ведь бывает же так… Вдруг именно этот исчезнувший столбик хранил на себе жестяную табличку с именем моего отца…
Мысли пошли тревожным кругом, в центре которого, как след от упавшего в воду камня, оставалось бледное пятнышко на сломе столбика.
А вдруг!..
Я перешел к следующей могиле, но и мысли, и вся тревога, вся боль оставались там, у пустого травяного холмика. «Да, в жизни часто так бывает, — думал я. — То, что ищешь, не находится, то, что дорого, погибает, к чему стремишься, ускользает в самую последнюю минуту…»
Очередную надпись я читаю теперь как бы по инерции, почти бездумно и отрешенно. В душе поселились беспокойство и сомнение. Я уже почти уверен, что холмик, оказавшийся без надписи, — ТОТ САМЫЙ.
С горечью думая об этом, но все еще не теряя надежды, я делаю шаг к следующему холмику, от него — к соседнему, дочитываю таблички ряда:
Я перехожу от ряда к ряду, от холмика к холмику, как от года к году, от дня ко дню, шепчу имена тех, кого никогда не видел и не знал, а сам листаю памятью книгу жизни отца.
И почему-то дольше других занимают внимание знакомые мне страницы отцовских переживаний.
Почти до самой смерти, пока, с освобождением села от оккупации, не пришли наши письма к матери, а от нее к нему, отец носил в себе мучительную уверенность, что средний сын его, тот, к которому они с матерью бежали в июле сорок первого на железнодорожный разъезд, погиб.
«Васи-то… нашего, сынок, нету, кажись, больше… в живых», — донеслось до меня хрипловатым от боли голосом отца. Донеслось из того майского вытаявшего леса, где, во время нашей последней встречи, отец произнес эти слова.
А Василий не погиб.
И не был он, как оказалось, тем пулеметчиком, о котором передавали по радио.
И находился Василий в те дни далеко от северной речки Ловати, несшей осенне мутную стылость свою в непролазных зарослях.
Все было иначе.
Война искусно плела свой венок превратностей — трагедий, случайностей и почти фантастического стечения обстоятельств. Прошли годы и годы, а люди все никак не могут расплести и до конца постичь его хитросплетения. И, подавленные невозвратностью былого, бессмысленно счастливые запоздалыми открытиями, до немоты удивленные, а чаще всего — в который уже раз! — убитые вновь и вновь познанным, люди и по сей день неутомимы в своем тщании расплести этот терновый венок. Над его ответвлениями, извивами и стебельками склонены старые солдаты и седоволосые матери, лишившиеся дружеского тепла товарищи и сведенные счастливым случаем однополчане.
Но горячее всех других бьются над венком случайностей сердца кровно родных людей. И пуще всего — родителей и детей.
Велико счастье, достойно пройдя через горынь-беду, остаться живым, но и эта радость вдруг покажется словно бы немного обворованной, когда — в каком уже, не счесть, воспоминании! — услышат брат от брата или сын от отца, что тогда-то и там-то были совсем рядом, а не знали об этом.
И уже совсем бедственно, невыносимо горько испить такую чашу открытия, если ты узнаешь, что судьба отняла у тебя возможную встречу с самым дорогим человеком.
Испить эту чашу, едва мы впервые встретились после войны, довелось Василию.
Расплетая и разглядывая все свое в том своенравном венке превратностей, мы быстро нашли в нем эту брешь. Эту возможность, увы, несбывшейся встречи. А отец так и не узнал, что в один из сентябрьских дней сорок первого года судьба вторично выводила ему навстречу среднего сына. Да только было что-то сильнее судьбы, и на каком-то из полустанков между Курском и Орлом медлительный эшелон, в котором ехал отец, как бы постораниваясь перед более сильным своим собратом, свернул с транзитной колеи на запасную и замер там. А мимо него, грохоча и лязгая на замках, не сбавив скорость, густо вонзаясь во все окружающее тревожными гудками, мелькал запыленно бурыми пульманами экстренный воинский состав.
Остановись этот кричащий поезд на том безвестном полустанке — и, кто знает, не оказались ли бы два вагонных дверных проема друг против друга?
«Глаз в глаз!»
В трех метрах одна от другой — две вагонных двери, в одной из которых стоял сын, а во второй — отец!
Время отпустило бы им на растерянность не более мгновения, после чего вытолкнуло бы из вагонов, кинув на плечи и вперехлест через спину отца сыновьи лейтенантские руки…
Но экстренный воинский состав ошалело спешил. И в нем уносился к новым военным испытаниям Василий.
А в эшелоне, что перешел перед этим с транзитного пути на запасный, борясь с обострившимся легочным процессом, ехал в свое неведомое отец…
Неведомое кончилось через сутки.
На какой-то станции выгрузились, побросали за плечи отощавшие котомки, построились в неровную колонну, пошли. У первой же окраинной городской столовой остановились: должен был догнать колонну «старшой». Догнать не с пустыми руками, а с комендантскими талонами на обед. Люди устало падали на траву во дворе соседнего дома — не держали ослабшие при переезде ноги.
Поев водянистого супа и жидкой гречневой каши, отправились все такой же, вразброд, колонной дальше. Через весь город, к лесистой окраине, а оттуда, на трех крохотных платформочках, бежавших за кургузым, почти игрушечным паровозиком, по узкоколейке — в глубь соснового бора, к лесоразработкам. От конторы сразу же — с топорами и пилами — на валку деревьев.
Я и сейчас отчетливо вижу отца, круто закидывающего «на спину» голову, чтобы определить по верхушке наклон обреченного великана. Ветви сосны мерно царапают небо, красноватая лощеность ствола искристо струится под опускающимся взглядом — вниз; ствол грубеет, набираясь молчаливой мощи. У комля растопыренные пальцы отцовой руки на сосне почти невидимы, теряются в бугристой язвовости коры.
Ствол дерева нагрет, он теплее ладони, а мысль просквожена холодком: хватит ли сил повалить исполина?
Но… Раз надо, значит, надо…
Двое опускались у сосны на колени и в этой каторжно-неудобной позе орудовали ручной пилой.
Бор до густоты был полон чистым воздухом, но его не хватало: от одышки что-то каменно затвердевало в груди, боль обострялась, на глаза наплывала серебряная мошкара, руки и все тело слабели. Рукоятка пилы выскальзывала из пальцев, и, оглушенный шумом крови в висках, отец опускался с колена на землю.
Последнюю в тот день сосну они пилили уже вечером, и напарник, пораженный подчеркнутой сумерками бледностью отца, сказал:
— Хватит, Федор. А то вместо сосны сам упадешь тут намертво.
— Добьем, может? — слабо сопротивлялся отец.
— Не добьем. Мы ж и на одно полотно не вгрызлись. А она — гляди: двое не обнимут, стоеросовую. К тому ж и пилу мы закривили, тянуть тяжко. Так что складней будет завтра по живому начать.
Напарник (его звали Прокофием, и был он из соседнего с нами села) пощадил отца, разделив вину за скривленную пилу на двоих. Отец понял это и возразил:
— Что вкось пошли — то моя вина. Ослабли руки, рано впониз веду.
Прокофий будто ждал этого признания, не решаясь заговорить о болезни и о лечении первым.
— В больницу тебе надо, Федор, — сказал он, закидывая пилу на плечо. — Разгуливается в тебе хворь, опасно это.
— Да время ли по больницам валяться. Гляди-ка, куда германец…
Прокофий не дал докончить, — видно, и эта мысль была уже наперед припасена им:
— А время… оно, брат мой, и погребом может быть, и могилой. Глядя по тому, как человек сам себя в нем полагает.
— Это как же?
— А так же. В погребе-то сохраннее. А в могиле…
— Да я ж не про все время. Про военное только.
— И я про военное только. Смертей в нем и без того много, а если еще и не под пулей отдавать себя земле, то косой вовсе не житуха — рай станет. Аль не так?
— Так-то оно так, да…
— А ты не дакай. Ты вперед гляди. И себя дюже дешево не ставь. Мы про твою жизнь знаем. Хоть и другого села жители. И знаем очень даже по-хорошему. Справедливым ты у нас почитаешься.
— Это с чего ж оно? — искренне удивился отец. — Я в вашем селе раза два-то и был за всю жизнь.
— А добрый след вытаривать не надобно, он в памяти не зарубкой и не вмятиной сохраняется. Так, знаешь… На ровном месте светлое пятнышко.
— А не чересчур ты?
— Не, не чересчур. Счас расскажу тебе. Вот на просеку выйдем…
Чаща редела, в бору становилось словно бы вольнее. Отец удивился: сумерки, оказывается, еще не больно густы, коли так яснеется даже близ узкой просеки.
Отец постепенно приходил в себя, только тяжело дышал. И был благодарен Прокофию, что тот и на просеке не ускорил шаг. Теперь они шли рядом, и отец с непонятным для себя интересом ждал, о чем же это собирается рассказать Прокофий.
А Прокофий начал с вопросов:
— Помнишь, Федор, как по нашим селам шло раскулачивание?
— Как не помнить, — механически и с недоумением отозвался отец.
— А помнишь… когда черед дошел до Ракитова? До одного из наших селян? — уточнил Прокофий.
— Ну?
— А ить тебя на том деле не было! На других бывал, а на том, Ракитовом то есть, да еще на одном — помнишь? — не был.
— Не мог, значит, — пожал плечами отец, не понимая, куда гнет Прокофий.
— Не мог, — повторил, усмехнувшись, Прокофий. — А хочешь, я скажу тебе, где ты был тогда?
— Скажи, ради бога.
— На груше у себя в саду прятался. На дереве то есть. Послали за тобой из сельсовета первый раз — хата твоя на запоре оказалась. Послали второй раз — ты из сада посыльного заметил да и юркнул на грушу. Там и отсиделся. Так?
— Ну?
— Вот тебе и ну. Мы-то знали, что ты не считал Ракитова подходящим под раскулачивание. Только тебя не послушали. Внесли в списки — и точка. Пожалуйте бриться. А стань ты настаивать, так тут же угодишь в подкулачники. А Ракитов — какой он кулак? Две коровы да гумно с молотилкой. Но зато и четверо сынов работящих. И — туда же возьми — сам без розгибу. С утра до вечера. Мастеровой — клади еще косточку, — ковырнул впереди себя пальцем Прокофий, точно и впрямь видел перед собой бухгалтерские счеты.
— Что ж ты мне все это пересказываешь? — с новым удивлением спросил отец.
— А то и пересказываю, что все наше село было против раскулачивания Ракитова. Когда же узнали люди, каким путем ты от этого дела отпихивался, оценили. Будь спокоен. Народ — он праведен. Хоть ты что скажи. Посмеивались, правда, кой-что приплели своего. Любя приплели, — опять же кинь косточку. А оценили! — повторил с нажимом Прокофий. — Потому как Ракитова все сплошь уважали. И уж коли ты хочешь знать, селяне наши и в председатели тебя хотели. Даешь, говорили, нам Русавина — и все. Да тут слух пошел, что не на шутку хвор ты. И тогда пожалели тебя. Решили: мотаться-то каково на дальних расстояниях!.. Вот так-то, — заключил Прокофий и, помолчав с минуту, продолжал: — Потому и говорю я тебе, Федор: не ставь жизнь свою сильно дешево! Не отдавайся хвори безразумно.
Отец слушал в смущении, молча и одно ясно чувствовал в ту минуту: стало ему легче. Смягчилась каменность одышки, и где-то внутри посветлело. И стало удивительно отцу, что скромная, ничем не приметная его жизнь была все же у кого-то на учете, кто-то, выходит, итожил ее, делил и складывал, кидал, как это делал теперь Прокофий, невидимые косточки, набирая нужные суммы. И вот в чужом, дальнем вечернем лесу, вышибленный войной из-под собственного крова, оторванный от семьи и даже не знающий, где дети и что с женой, он слушает это безыскусное величальное слово, приемля его как награду, о которой и не помышлял.
А Прокофий говорил далее:
— И про судьбу друга твоего мы тоже знаем… Того… ты догадываешься… что очернен был заплечно и после тюрьмы помер. К слову сказать, он жене моей дальний родственник… На похоронах-то она заприметила тебя. Трудный плач твой все вспоминала потом… Ну да ладно, — вдруг спохватился Прокофий. — Пошто это я душу тебе тереблю. Я намерялся ить совсем о другом. О хвори твоей опять хотел…
— Не надо, Прокофий, — взмолился отец.
— Сам знаю, что не надо бы, да вижу — надо-таки. По всему твоему виду вижу. Да и слаб ты. Не доктор я, а и то примечаю: жар в тебе есть, Федор. А с этой штукой шутковать ни к чему. И потому говорю тебе: как придем сейчас, я сразу до бригадира обращусь.
— Не надо, — твердо сказал отец. — Коли что, сам скажу.
— Коли что… — усмехнулся Прокофий. — Да это «коли что» уже вона как тебя вытряхло.
— Не надо, я сам, — повторил отец. — Ты посуди-ка, Прокофий: ехал я, харч ел — ничего. А как до трудной работы дошло — к доктору побежал. Что люди скажут?
— А то и скажут, что я говорю: плох ты.
— Не надо, — опять с твердостью сказал отец.
Прокофий неодобрительно пожал плечами и замолчал. А через минуту, видимо согласившись внутренне с доводами отца, вдруг заговорил о другом:
— Четверо, говоришь, пораскидано у тебя в безвести?
— Вся семья, Прокофий, пораскидана. Все в поодиночку и каждый сам по себе где-то. И кто об том ведает, может, кого уже и в живых нету.
— И у меня сын воюет. Опять же баба с дочкой и снохой в оккупации. Да я сказывал тебе.
— Помню, помню.
— А как думаешь, Федор, чья возьмет, в этой мясорубке?
— Как думаю? А одно-едино думаю днем и ночью: чтоб наша взяла. Да только от дум моих толку мало. Иной бы сказ — винтовка в руках. А у меня пила. Да и ту руки не твердо держат.
Прокофий не ответил, и остаток пути они прошли молча. В лесу все круче замешивалась темень, теряла очертания и просека. Только вверху, над самыми их головами, еще копошились слабые следы заката — летучая и невесомо-блеклая наволочь полусвета на пологих наклонах потемневшего неба.
…А утром небо стало другим.
Нет, не цветом своим оно стало другим. И не бархатистой высветленностью пологих наклонов, не красками с их зовущей к жизни переливчатостью…
Небо было для отца другим как начало нового дня, в который он вступал. Рвалось и быстротечно слабело в нем ощущение его такой, казалось бы, органичной связи с землей.
И с силами ее рассветного обновления.
И с такой естественной для каждого человека привычкой отдавать себя волшебству утра, его бодрящей ясности и труду.
С тягостной горечью понял отец, что Прокофий был прав. Хворь в самом деле взматерела не на шутку, и уже не в его силах было противиться ей.
С трудом выйдя на порог барака, отец почувствовал вдруг, что дверной косяк под его рукой пошатнулся, качнув, как воду в чаше, сосновый воздух.
Вернуться на нары сил не хватило, помог Прокофий.
Он же отвез отца на попутной в госпиталь.
Умирающие имена умерших…
А страницы перелистываемой книги прошлого — все о живом.
Память моя была растревожена и до конца, настежь распахнута всеми своими дверями и окнами: входите, воспоминания!
А воспоминания не входили — они врывались через эти окна и двери, завихренно, сквозняками гуляли по амбарам и амбарчикам прошлого. Где взломают успевшую уже приржаветь крышку былого, где просто приподнимут легкое покрывальце, а где прикоснутся живым к живому, обнаженно и горячо. Даже если это было не твое собственное наблюдение, а всего лишь рассказанное тебе воспоминание.
Там, у травяных холмиков, во мне оживали и оживали такие рассказы: то перепластованные вздохами и табачными затяжками — Прокофия, то глуховатые без всяких раскрасок и нажимов — отца.
…Большой, с высокими окнами класс городской школы. У всех четырех стен, приткнувшись к ним изголовьями, стоят кровати.
И ни одной пустующей.
На белых подушках серые лица. Еще более серые оттого, что за окнами пасмурь, стекла в мутных дождевых потеках. Началось осеннее ненастье.
В один из таких дней и услышал отец ту передачу по радио: рассказ о своем однофамильце — о пулеметчике Василии, который где-то, на какой-то северной реке, до последнего дрался с фашистами.
Я разгребаю руками траву, а перед глазами — больничная палата, отцова койка в ней… И так доступны мне его тогдашние тяжелые думы. Я разгадываю их по его рассказам. По тем, последним, рассказам. В последнюю нашу встречу…
«Что сталось с женой? Живы ли сыны?..»
Четыре неизвестности — вчетверо больше тревоги. И потом… Если бы еще не эта передача по радио!
«…Дрался до последнего. И когда кольцо окруживших смельчака фашистов сжалось смертельно, он пустил в ход гранаты».
В ушах, кажется, навечно поселился женский дикторский голос и трескучие хрипы динамика.
За окнами больницы уже давно зима, а боль от услышанного только острее. Лишь чуть-чуть притуманивается она, когда думы, так похожие теперь на листья под переменчивым ветром, оборачиваются к двум другим сынам. К тому же о младшем есть уже и весточка. «Было, — пишут его знакомые по техникуму, — письмо с дороги. Может, пришлет и оттуда, где остановится…»
«Пришлет… А если не пришлет?.. Впрочем, что ж тут гадать? Главное, жив он. А вот старший, Федор… С первых дней войны никаких вестей».
То надеждой подует ветер, то снова и снова беспокойством да неизвестностью.
За долгое время лежания, которое перемежалось лишь тоскливыми прогулками к окну и в длинный, по-школьному неуютный коридор, отец перебрал в памяти, кажется, не только годы, а месяцы, дни и даже часы жизни своих детей. И началом для всех этих воспоминаний неизменно бывал старший.
Год рождения его — двадцатый. А это — разруха, голод. Да и война еще не кончилась. Но письмо все же нашло своего адресата, и узнал щорсовский боец Федор из клочка пожелтевшей бумаги о появлении на свет своего первенца. Написал ему на фронт младший брат Роман — жена писать не умела.
В сердце, как яркая лучинка, вспыхнула радость:
«Отцовство! Сын!»
Но тут же и убийственное сомнение в голову: «Выживет ли?» Вся Россия ходит опухшая. К тому же брат писал о недороде по их местам. Палило по-небывалому, а потом грозы, ливни и град. «Прошлось полосой и по твоему клину, Федь. Выбило начисто. А что за пасекой кусок жита — не тронуло».
И радость и печаль. Будто соткали письмо из двух частей: одна голубых тонов, а другая — черных. Да так хитро соткали, что один цвет теряется в другом, не разберешь, чего в душе больше — отрады или горечи.
Но голубое словно бы сильней плескалось под взглядом на мятом листке бумаги, и сквозь плеск этот улавливала память робеющий шепот жены — прерывистые слова-недомолвки вперемешку со сдержанным смехом. Выплескивалось из-под строк, из-под букв письма такое, что черному цвету уже вовсе не оставалось места ни на бумаге, ни в молодой красноармейской душе, а плеск голубого становился яростно-непослушным, оборачиваясь в сознании щемящей тоской по дому, по жене, по ее сдержанному смеху и теперь вот — по тому одуряюще непривычному, новому, что было в доме, — по сыну.
А потом опять: «Выживет ли?..»
Но сын, названный отцовым именем, выжил. И, сдается всегда отцу, чудом выжил.
Вернувшись с войны домой, отец увидел в подвешенной к потолку люльке округлое личико, два медлительно блестящих шарика карих глаз, а во рту тряпичную соску.
— А что в тряпке? — спросил отец скорее для порядка, знал, что не услышит ничего хорошего.
— Хлеба давно нет, — жена виновато отвела в сторону глаза. — Вторую картофелину на сёнь день кончает.
Чтобы хоть немного смягчить сказанное, хоть малость порадовать мужа, добавила:
— Хорошо сосет.
Так и рос Федор-младший. И мало-помалу набирался крепости, по-мужски плотно складывался. Вверх, правда, не шибко спешил, приземисто оперялся, но узлы свои кость вязала по-доброму, и ко времени вылета из гнезда был это уже мужчина.
А до вылета…
Стоя у окна ставшего больничной палатой школьного класса, отец невольно следил за снегирями, что беспокойно мельтешили в торчавшем из снега полынном метельнике.
Следил за снегирями, а думал о старшем, о Федяе, как любил в шутку называть сына.
Птицы были детской страстью Федяя, он мастерил для них клетки, плел силки, часами мог просиживать где-то за сараями, в таком же вот перемерзшем метельнике, пока не начинал биться у приманки заарканенный красногрудый живой комок. Через минуту полнилась вся горница пламенеюще красным: были то разрумяненные щеки Федяя, его озябшие руки и перепархивающий с места на место снегирь.
«Пап, смотри!»
«Мам, смотри!..»
А в один из июльских вечеров — первые проводы в самостоятельное ночное. Будто вчера это было — так отчетливо всплыл перед глазами отца силуэт маленького всадника, тающий в вечерней заоколичной сумеречи.
Как по лесенке, поднималась память по ступенькам взросления сына. И вот ступила на ту — самую, самую… В тот угарный день, в пьяный стыд свой, в поднятую роспусками пыль, в ожоги от беспощадно резких сыновних слов.
«Не стыдно, отец?.. Посмотри, на кого ты похож?»
Справедливый укор отцу — это уже возмужание, само собой пришедшее право судить. И пусть сердито сведенные брови еще немного смешны, пусть в ответ им хочется просто улыбнуться, но некуда деться от слов, от сурово осуждающего взгляда.
Глаза сына, те, сердитые и укоряющие, возникали перед отцом каждый раз по-новому и каждый раз все так же. Возникали на стекле окна и там, за стеклом, над угрюмым полынным быльем, в котором мельтешили алые пятнышки снегирей… И на потолке класса-палаты возникали они, когда весеннее осложнение болезни заставило опять опрокинуться в постель. Когда же становилось совсем тяжко, глаза сына перемещались ближе, светились где-то рядом, в густом температурном жару, невидимом, но ощутимом.
Отец знал: весенний кризис — самый опасный. Осилить его — значит еще пожить. Думая об этом, отец чувствовал, что перебираемые им странички маленьких сыновних биографий зовут его к жизни.
«Выжить, обязательно выжить!»
И самой сильной, казалось отцу, была, жажда увидеть старшего сына. Каждый раз, рисуя воображением встречу с сыновьями, отец перво-наперво искал слова, с которыми он обратился бы к Федору. Слова были непослушны, неуловимы, отец ни разу не мог сказать себе, что нашел хотя бы одну подходящую фразу, но он искал и искал. И, наверное, ни разу не подумал о том, что это говорит в нем голос вины, говорит обостренное военной разлукой желание оправдаться. Только вины (но отец и об этом ни разу не подумал) у него не было, а значит, не в чем было оправдываться. И вот поэтому-то не находились слова, которые отец искал.
А может, слова не находились из-за старика Аввакумова?..
…Я не заметил, как начал перебирать памятью и этот рассказ отца.
Высохший, с длинным белым пухом на голове, с вытянутым морщинистым лицом, Аввакумов был самым старшим и самым давним больным. И сколько помнил отец, старик почти не расставался с книгой. Читал он молча, лежа на боку и подперев голову рукой. Под его видавшими виды очками было темно, черная роговая оправа делала стекла непроницаемыми, и отцу часто сдавалось, что у Аввакумова под очками нету глаз, что провально зияют там одни глубокие пустые глазницы. Лишь когда белая голова отрывалась от книги и стекла, сбросив власть оправы, прояснялись, за ними и обнаруживались крупные белые полушария, медлительные, но искристо-живые.
Подняв голову, Аввакумов — его звали все почему-то только по фамилии — долго смотрел на того, кто оказывался в эту минуту в поле его зрения, и вдруг протягивал книгу:
— Прочти-ка, душевный, вот это. — Длинным костлявым пальцем Аввакумов тыкал в то место на странице, где его же ногтем была сделана отметка. — Громко читай, — требовал Аввакумов.
Отцу, как соседу Аввакумова по койке, чаще других доводилось бывать в роли чтеца. И вот однажды он прочел (не помнил, в какой книге, но крепко зарубил в памяти несколько строк рядом с вмятиной от ногтя):
«Отцам только кажется, что они наставляют сыновей, делая их похожими на себя в намерениях и поступках. В действительности же сыновья владеют и умами и сердцами отцов».
— А ты говоришь, — с затаенной значительностью, глухо сказал Аввакумов.
— А кто тебе что говорил? — насмешливо спросил кто-то от противоположной стены.
Но Аввакумов не ответил. Взяв у отца книгу, он опять затих над ней, только лежал теперь не выпроставшись, а подтянув почти к груди длинные ноги. От этого он стал совсем маленьким, и контуры его высохшего тела под одеялом походили на вопросительный знак.
Отец понял, что невольно вырвавшееся у Аввакумова «А ты говоришь» имело определенный адрес. Видно, старик втайне, мысленно, с кем-то спорил и теперь, получив подтверждение своим мыслям в книге, механически выплеснул его наружу.
Но прочитанное в книге, то, что было отчеркнуто ногтем Аввакумова, навело отца на свои собственные размышления.
Всего три строчки, а были они как три железных скрипа внезапно отворившихся дверей.
«Отцам только кажется… В действительности же…»
Странные, беспокоящие душу слова. Да, да, да: в нем тоже сыновья владеют и умом, и сердцем, а ему, отцу, остается в награду лишь видимость собственной самостоятельности. В самом деле, сколько он ни присматривался, ему не всегда удавалось увидеть в сынах себя. Но зато как радовался он, когда находил в самом себе хоть крупицу похожести на сыновей.
«Значит, еще не стар, еще могу по-молодому и мыслить, и чувствовать».
Пусть радость отца не выливалась в такую законченную форму, но природа ее конечно же не могла быть иной.
А теперь вот эти три строчки. Три скрипа отворившихся дверей…
Нет, не отцу — это мне представились книжные строки скрипом отворившихся дверей; одна из них, думал я, выводила отца из его душевно-угнетенного одиночества, через вторую он попадал в прихожую чужой отцовской судьбы, а к третьей еще только шел, влекомый ее загадочной распахнутостью.
В «прихожей» отцу не пришлось быть долго: прошло не очень много времени, и Аввакумов опять протянул ему книгу:
— Прочти, душевный, вот это.
Отец взял книгу.
«Сын, ставший отцу другом, вдвое удлиняет его жизнь, а сын-враг перечеркивает даже самый длинный отцовский век».
— Это так, душевный, так, — затряс белой головой Аввакумов. — Так оно и есть. Я не знал, что это было открыто до меня. Я думал, что сам открыл… И прятал в себе открытие, как прячут страшную тайну. А оно вот… даже в книгу попало.
— Что ж ты прятал, Аввакумов? — опять насмешливо спросил кто-то от дальней стены. Но Аввакумов и на этот раз отмолчался. Только не то досадливо, не то утомленно махнул рукой и, повернувшись с боку на спину, уставился очками в потолок.
А через минуту, опять повернувшись на бок, лицом к отцу, неожиданно заговорил:
— Мы с сыном как раз враги. Слышишь, душевный?
— Слышу, слышу.
— Так вот. Один он у меня, а — враги мы. И виноват я сам.
— В чем же твоя вина?
— А в том, что решил я из сына сделать подобие себя. На свою тропку тянул его.
— Это как же получилось? — спросил отец. И спросил уже не так, как перед этим, не для того только, чтобы не обидеть собеседника невниманием. Отец почувствовал, что настал для Аввакумова тот особый час, который называется потребностью в исповеди. И отец тоже повернулся на бок, лицом к Аввакумову, готовый слушать.
— А так и получилось, душевный, — продолжал Аввакумов. — Бухгалтер я. Работал тогда на крупной мельнице. Дельце одно масляное подвернулось. Нужен еще был человечек. Лишние руки на пару часов ночной работы. Я сыну и предложил. А он так на меня посмотрел, будто никогда до того не видел. И спросил… просто как-то спросил, точно поймал карманного воришку: «Так ты мошенник, папа?» Я ударил его по щеке, а он свое, будто и не получал пощечину: «Значит, я никогда в жизни не смогу сказать ни себе, ни людям, что являюсь сыном честных родителей?» Я ударил его второй раз, и он… понимаете… двадцатилетний рослый парень — заплакал. А через два дня уехал, не доучившись всего два месяца. На рабфаке учился. И вот уже одиннадцать лет врозь мы, на разных полюсах.
— Где же он сейчас? Знаешь?
— Знаю, душевный. Все время знал. Он на дочке наших соседей женился. Она писала своим. Ну, а мы от них узнавали.
— И ты ни разу не написал ему?
— Писал. Просил прощения. Он не ответил.
— И матери не пишет?
— Мать-то уже в гробу… Но… когда еще была жива, все равно не писал. Он ее моей соучастницей считает.
— Где же он сейчас?
— Под Тобольском. Механиком на заводе.
— Ну, а ты сам… потом… с этими масляными делами как? — спросил отец.
— Что ты, что ты! Гроша с тех пор без закона не трогал. С мельницы ушел, в совхоз устроился. Да только знаешь, душевный… — Аввакумов, снова утомленно махнул рукой, резко откинулся на спину, долго молчал, видимо не решаясь досказать начатое, но через какое-то время опять приподнялся на локте и продолжал: — Старое все же всплыло, душевный, и меня пригласили к ответу. Судили. Дали круглую. Десятку то есть. И… куда бы, вы думаете, я попал? Под Тобольск. В сорока километрах от сына пребывал.
Аввакумов вдруг заметил, что его слушает вся палата. Стихли голоса, перестали шелестеть газеты, только перекликались между собой страшные своей похожестью хрипы кашля. Но и они стали заметно сдержаннее — все ждали развязки.
А растерявшийся Аввакумов молчал.
В классе-палате было по-полуденному светло, сильному мартовскому солнцу не стали помехой и двойные рамы, оно быстро нагрело воздух и, от чего только могло, отскакивало зайчиками на стены, пол, потолок. Два таких зайчика, слегка удлиненных, скользнули со стекол очков Аввакумова в самый угол над его койкой, и отцу показалось, что они забились туда с испугу.
— Не встретились? — спросил отец.
— Сейчас доскажу, — не поворачивая головы, вяло сказал Аввакумов, но долго еще лежал молча, окаменело.
Все ждали, выдавая нетерпение сдавленностью кашля. Отец не выдержал, повторил вопрос:
— Так встретились вы?
Аввакумов утвердительно кивнул и заговорил:
— Срок мой кончился на второй день войны. Документы выдали, деньги какие-то там. Езжай, мол, свободный человек, в свободное общество. А я… Как же я мог уехать, не повидав сына? До дому тыщи километров, да к тому же до пустого дому, жены-то в живых не было… А до родного сына рукой подать, сорок, как там говорили, версточек. И конечно, подался я на этот самый завод. На тракте сразу подвезло — машина попутная взяла. Ну и через час стоял у проходной. А Гешку, сына, значит, по телефону в цехах разыскивали. Долго разыскивали. А я стою и, понимаешь, душевный, той самой минуты, о которой одиннадцать лет мечтал, боюсь, как судного часа. Вот, думаю, выйдет сейчас Гешка… С каким лицом выйдет? Как посмотрит?.. Охранник предложил мне сесть, пододвинул табуретку, а я к полу прирос, не могу сдвинуться. Думаю, начну сдвигаться, а Гешка войдет. Как тогда?
Больные приподнимались на койках, слушали не дыша. Двое ходячих не вытерпели, подошли ближе.
А Аввакумова внезапно разбил кашель. В такт хриплым ударам тряслись очки, и в углу над койкой совсем затравленно метались солнечные зайчики.
Все в молчании ждали, когда кончится приступ, и отцу показалось, что на лицах ожидавших нет сострадания к больному, а есть одно сожаление о том, что рассказ прервался. Но отец знал, что не было в том ни черствости, ни тем более жестокости, просто это были люди одной судьбы и, следовательно, одинаковых моральных прав. В их жизни разным было только прошлое, а настоящее и будущее определялось уже не столько ими, сколько болезнью. И потому в отношениях между собой эти люди были чем-то похожи на игроков, а игроки всегда ведь исповедуют одну и ту же «религию»: кому как повезет. Аввакумову вот не повезло совсем, не повезло как бы дважды: жизнь разбилась сама по себе, а тело разбивают вот эти удары кашля…
Ходячие вернулись к своим койкам, кто-то из них выглянул в коридор, стал звать сестру. Отец налил Аввакумову воды, но тот отстранил стакан и, задыхаясь, сквозь хрипы и всхлипы, пытался что-то сказать. И отец наконец расслышал — словно склеил из слогов и полуслогов — три слова:
— Сын не вышел.
Когда приступ прошел, Аввакумов виновато и утомленно объяснил отцу:
— Это я сам тогда сплошал, душевный. Понимаешь? Мне бы не сказать охраннику, что я отец, а так, знакомый или еще что. И Гешка бы вышел. А вышел — тут уж никуда бы не деться, хочешь или не хочешь, но показывай себя. Как думаешь, душевный?
Вместо ответа отец задал Аввакумову новый вопрос:
— И ты сразу ушел?
— А ты бы как поступил?
— Дождался б смены. Не ночевал же твой сын на заводе.
— А я и дождался. Да толку что?
— Ну?
— Прошел мимо.
— Но увидал он тебя?
— Увидал. И от этого шатнулся в сторону, как при ударе.
— А ты?
— А я два раза окликнул его: «Геша! Геша!» Но он тут же за угол дома свернул. И у меня вдруг так в душе стало, что захотел я назад вернуться, в тюрьму. Да только, думаю, кто же меня примет? Твоя тюрьма теперь, думаю, весь белый свет… И поехал я на свою Смоленщину. Ну, а приехал сам видишь куда.
В классе-палате долго стояло молчание, нарушаемое все тем же, страшно похожим один на другой, кашлем.
Прервал молчание тот самый, от дальней стены голос:
— Твой сын — дрянь, Аввакумов.
— Ты, судья, слова подбирай, — отозвался кто-то.
И снова над койками повисло молчание, которое нарушил Аввакумов. Он будто и не слышал перед этим ничего, а произнес то, что должно было завершить его грустную историю:
— Так и перечеркнул мой сын мою жизнь. Правильно в книге сказано.
А вечером Аввакумов опять повернулся к отцу:
— Прочти-ка вот тут, душевный.
Отец прочитал:
«Несчастен жаждущий прощения, но еще несчастнее не умеющий прощать».
— Что скажешь, душевный?
Отец не расслышал вопроса, его отвлекли три глубоких ногтевых вмятины, зиявшие на потускневшем поле книжной страницы.
Три вместо обычной одной… Что скрывалось под этим?
Не высказанная в слове, но выраженная в нервном и грубом движении пальца радость: кто-то написавший книгу, ничего не зная о драме какого-то Аввакумова, вдруг становится его защитником?
Или это просто сожаление о том, что сын, быть может, никогда не прочтет отчеркнутых строк?..
— Что скажешь? — повторил вопрос Аввакумов.
— Да уже сказали тебе, — отцу не хотелось повторять грубых слов, он подыскивал менее обидные, чем те, что прозвучали от стены. — Больно жестокий у тебя сын, душа у него, видать, об камень не стукалась.
Но Аввакумов, к удивлению отца, резко не согласился:
— Не стукалась, говоришь? Как же так не стукалась? А безвинные пощечины — это не камень? А батька в тюрёхе — это не камень? Отцовский позор — что же еще может быть тверже и больнее камня? А ты говоришь — дрянь. — Аввакумов порывисто приподнялся на койке и зло посмотрел поверх очков туда, где лежал больной, осудивший его сына. — Это я дрянь. Я. Понимаешь? — продолжал Аввакумов. — Ведь если бы Гешка тогда согласился… Так это ж значит — на воровское дело б согласился. А где начало, там и повторение. А за повторением, глядишь, и привычка — на тут тебе. И жизни человеческой как не бывало. На лоскутки б она рвалась у Гешки. От тюрьмы до тюрьмы — лоскутки, да по тюрьмам лоскутки. А на простой, даже на самый короткий кафтан честного существования так и не хватило б…
Аввакумов был жалок и страшен, никто до этого не видел его таким: над комканым серым одеялом торчали подавшиеся вперед узкие плечи, еще более узкие оттого, что неестественно длинной стала вытянутая худая шея, продолженная опять же длинной седоволосой головой. Под пергаментно неживой кожей лица обнажилась вся острота его костей, и очки на всей этой костлявости и остроте казались нелепостью. Потому что только одни они и жили. Пусть по-стеклянному холодно, пусть временами, когда стекла не отражали лучей, тускло, но так уж казалось моему отцу: очки живут, а лицо мертво.
— Успокойся, Аввакумов, — сказал отец. — Что теперь казнить себя! А честная жизнь…
И тут опять раздалось от дальней стены:
— Все люди на земле, Аввакумов, с опозданием вспоминают о честности.
— Это почему же? — еще больше напрягся Аввакумов.
— Да потому как честность — она что новый фасон: одним полюбится, а другим нет. А когда фасонить уже ни к чему, смотрит человек — не в том зипуне ходил. И начинает искать «тот». Ищет, ищет — нету зипуна. Расхватали? Ан нет. Их, таких, попросту не шьют.
По койкам побежал смешок. Аввакумов нервно затрясся, беспомощно повернулся к отцу:
— Не верят мне. Сын не поверил, и никто не верит. Скажи им, душевный, что они неправы.
За стеклами его очков влажно блестело, плечи еще больше сузились, длинные сухие пальцы рук комкали край простыни.
— Успокойся, — как можно мягче сказал отец. — Разве о прожитом люди по чужой жизни судят? Каждый меряет по своей.
Отец думал, что ему возразят, но все промолчали. И это удивило его. Люди почему-то всегда воздерживаются от споров о честности. Обвинять друг друга готовы всегда, а спорить не хотят. Почему бы это? Что мешает — деликатность или осторожность?.. Аввакумов вывернул наизнанку всего себя. И уже нашлись судьи. И ему и сыну его. А вот дальше этого никто не пошел, не захотели говорить о честности.
Над койками повисла тишина. И оттого, что все лежали, а Аввакумов сидел, похожий в чем-то не на человека, а на часть взбитой, комканой постели, он показался отцу сторожем этой тишины.
А через минуту он сам ее и нарушил. Но нарушил не словом, — тишину взорвал новый приступ кашля. Удушливые хрипы, казалось, не только заполнили до краев класс-палату, они бросили навзничь в постель и самого Аввакумова.
…Сын Аввакумова приехал на третий или четвертый день.
Заходил в палату. С полчаса сидел на табурете у дверей, натужно и бессвязно произносил какие-то слова и все повторял:
— Вот какое дело… не успел…
Кто-то молча протянул ему лежавший все эти дни на тумбочке футляр от очков умершего. Потом нашли и подали очки. И еще отдавали какую-то мелочь: бритву, перочинный нож… Сын молча брал все, с неловкостью рассовывал по карманам. Вдруг он спросил:
— Кто же из вас писал мне? Кто будет Русавин?..
…Рассказывая мне тогда, при нашей последней встрече, об Аввакумове, отец с грустью и некоторой растерянностью закончил:
— Не знаю по сей день, правильно ли я сделал. Что, значит, написал этому человеку… Уж больно сухо он глянул на меня.
А после минутного раздумья отец добавил:
— Но оно, опять же, и не написать… Как можно было не написать?
Все, о чем говорил мне отец во время нашей последней встречи, над чем задумывался и что мучило его, во что хотел верить и чего боялся, — все это было как бы одним-единым, неизмеримо большим и жизненно важным для него вопросом, обращенным ко мне. Вопрос остался тогда без ответа, и вот теперь, здесь, у травяных холмиков, прячущих имена похороненных солдат, я восполняю этот пробел.
Самой большой болью отца была неизвестность со средним сыном. Услышанное по радио не выходило из головы, воображение невольно рисовало живую картину гибели Василия. И лишь неяркой, почти бесплотной искоркой мелькало в сознании: а вдруг ошибка?..
«Как думаешь, может быть такое совпадение? Чтобы и фамилия и, опять же, имя?»
Отцу так хотелось поселить в себе рядом с тревогой хотя бы каплю сомнения! Я отказал тогда ему в этой капле. А теперь, кланяясь именам погибших, я вспоминал послевоенные рассказы брата, и было это невольно запоздалым ответом на тот, давний, мучительный вопрос отца.
…Выгрузившись из бешено спешившего эшелона в Симферополе, Василий мерил пешим порядком никогда не виданную им дотоле крымскую землю. Через несколько часов остановились, стали биваком где-то за дальними городскими окраинами. Потекли дни, наполненные неопределенными ожиданиями и вестями. А однажды ночью опять снялись батальоны, опять пошли. И скоро достигли Карасу-Базара.
В Крыму еще в силе было солнце, и под ним солончаковая спокойная, как сон, степь казалась не настоящей, не искони существующей землей, а рисованной подделкой под нее. Чтобы кругом было так ровно? Чтобы глаз ни за что не зацепился до самого горизонта? Чтобы столько угадывалось родственного между золочено-увядающим покоем степи и невозмутимой ясностью тоже, чудилось, вызолоченного дня?..
Василий дивился непривычному и не сразу понял, что это не удивление, а беспокойство. Точно такое же, какое было написано на лицах всех остальных командиров. За эту ровную, до каменной твердости высушенную землю им, этим трем батальонам, нужно было как можно быстрее и как можно крепче зацепиться.
Когда комбаты отдали приказы, вся необычность новой земли для Василия исчезла. И, наверное, для всех остальных тоже. В одинаковой мере для командиров и для красноармейцев. По степи извилисто и длинно легла по-муравьиному копошащаяся лента. Замаячили обнаженные солдатские спины, споря потным блеском с мельканием лопат.
Орудуя кирками и лопатами, люди как бы будили землю, отвращая ее от сна и приобщая к своим заботам и тревоге.
Упрямствуя, земля глинисто шуршала и там, где ее грызло и било железо, вздымалась, как от боли, рыхлыми желто-серыми опухолями.
Василию пришлось разбросать свои пулеметные взводы вдоль всей линии обороны батальона, и теперь он вынужден был торопливо переходить с одной позиции на другую. Он знал, что бой возможен и ночью, и потому хотел быстрее, до наступления темноты, приноровиться, привыкнуть к новому для него степному пространству.
Но Василий так и не привык к этому пространству, потому что степь менялась на глазах: накренившись к закату, солнце перекрашивало даль и сухое небо над ней из белесых в темные тона, размытые с одной стороны — там, куда простирало свою власть море, — текучим полублеском его отражения в воздухе.
Из этой цветовой переменчивости степного простора, казалось Василию, и родился первый всхлип приближавшейся бомбы.
Бомба разорвалась, и звук взрыва растаял, а всхлип продолжал висеть над степью, будто молниеносно и невидимо плодился под небом, заселяя все новые и новые пространства.
Вдоль недорытой траншеи и от окопа к окопу хриплые голоса перекидывали команду:
— Прекратить работы! Всем укрыться!
Василий спрыгнул в ближайший окоп, который, вместе с бруствером, был ему по грудь.
— Пригнитесь, товарищ лейтенант, — кто-то снизу коснулся его руки.
Василий оглянулся на голос и увидел на дне окопа сержанта из первого взвода своей роты. Механически повинуясь, Василий наклонил голову, и глаза его, зрачок в зрачок, встретились со взглядом сержанта. Тот смотрел на своего ротного в упор, но так отечески мягко и сочувственно, что Василий не смог скрыть удивления.
— Что это вы? — спросил Василий громко, пытаясь перекричать гул бомбежки. И вдруг умолк, пораженный обжигающе-явственной знакомостью лица этого сержанта.
Никогда ранее Василий не замечал столь упрямо пристального внимания во взгляде своего пожилого пулеметчика — ни на переформировке, ни при следовании эшелоном, ни здесь, в Крыму, на четырехдневном марше… Не раз здоровались, встречались взглядами… Бывало, приходилось и прикрикнуть в сердцах — был немного медлителен сержант Дублович, — но ни разу на округлом, уже заметно посеченном морщинами лице этого человека, в его приштрихованном усталостью взгляде не вспыхивала такая вот знакомость, по-странному теребившая в памяти Василия какие-то чутко отзывчивые струны.
«Что это вы?…»
Слова прозвучали сухо и неуклюже, Василий понял это, и, движимый мгновенно родившимся чувством неловкости, опустился на корточки к противоположной стенке окопа. Он достал папиросы, протянул Дубловичу. Сержант молча, качнув головой, отказался и, подождав, пока ротный закурит, прокричал сквозь новые близкие взрывы:
— Товарищ лейтенант, вы в Песках не бывали?
— Где? — Василий не мог поверить, что не ослышался. К тому же Василия, как и всегда в разговоре с сержантом, смущал и настораживал его польский выговор.
— В Песках, под Картузской. Под Березой Картузской, — уточнил Дублович, и оттого, что он сделал ударение на слове «Березой», к его польскому выговору прибавился белорусский.
— Бывал, как же, — быстро отозвался Василий. — Оттуда…
Он не смог закончить, голос оборвало взрывом, стенка окопа, которую Василий подпирал спиной, вздрогнула и пропала, что-то твердо-округлое ткнулось в лицо. Василий не сразу понял, что это колени сержанта Дубловича. Василий хотел оттолкнуться от них, но не смог, на спину, шею и голову навалилась неприятно холодная тяжесть. Взрыв не поскупился швырнуть в окоп сыпучего, чугунно тяжелого грунта. Земля проникла за воротник, побежала знобящими струями под гимнастеркой.
Василий распрямился с трудом. Высвобождаясь из-под засыпи, он нащупал руку Дубловича и, почувствовав, что крепко встал на ноги, помог подняться сержанту. И если бы его спросили, что двигало им в ту минуту — чувство товарищества или что другое, — он не смог бы ответить точно. Упоминание о Песках с еще большей силой подчеркнуло для него знакомость каких-то черточек в лице Дубловича, и теперь Василию ничего так не хотелось, как открыть, узнать, установить истоки этой похожести с кем-то, вернуться с их помощью туда, в Пески, к Белому озеру, в начало его командирской службы.
И еще во что-то вернуться, в какое-то иное, совсем иное начало.
В какое? Во что — в «что-то»?
Это «что-то» жило в душе Василия расплывчато и туманно, жило, слабея, но не забываясь, как боль раны, которой суждено затянуться, но не остаться без следа. И возможно, в первую очередь из боязни потерять ниточку, способную привести его память в Пески, а не из иных, пусть столь же сильных побуждений, Василий, будучи засыпан землей, искал руку сержанта Дубловича. А найдя, помог ему подняться. И спросил, не успев отплевать песок:
— Целы, сержант?
— Хвала матке боске. — Дублович растерянно улыбнулся нечаянности слов, сорвавшихся с его губ.
А Василий слов почти и не слышал. Ему сказала теперь что-то и улыбка Дубловича, а более того — безыскусная растерянность сержанта. И может быть, еще один-единственный штришок, одна тончайшая черточка решили бы в ту минуту загадку, но завыла новая бомба, заставила их обоих пригнуться.
Взрыв грохнул далеко, и за ним вдруг хлынула в уши тишина. Василий распрямился, глянул в небо и почти тотчас увидел уходящий к горизонту самолет. Видимо, тот самый, который последним заходил на цель. Далекий жалящий вой «хейнкеля» был единственным звуком, тревожившим покореженную землю.
Почувствовав, что теперь можно наконец поговорить с Дубловичем о Песках, Василий повернулся к нему. И с радостью прочитал на лице сержанта такое же нетерпеливое любопытство.
Легко выпрыгнув из окопа, Василий протянул руку сержанту. Тот смутился, — видимо, для него непривычным было такое отношение со стороны командира, — но помощь принял.
Один за другим подошли командиры взводов, доложили: «Убитых и раненых нет». Василий тут же отпустил взводных, приказав продолжать рытье пулеметных гнезд, а сам снова повернулся к сержанту. Тот стоял по-прежнему смущенный. Но Василий не замечал ничего. Его занимало в ту минуту только то, что рядом с ним, в его роте оказался человек оттуда, из Песков, из того туманного начала чего-то важного, непривычно волнующего, но несбывшегося.
Несбывшегося и тревожащего теперь этой несбывчивостью душу.
И Василий сказал то, что не дал ему договорить взрыв:
— Оттуда, от Песков, мы двадцать второго отступали.
— Так это я там вас видел, — сказал Дублович.
И опять Василия коснулось — в лице ли, в голосе ли Дубловича? — что-то знакомое, то, что теперь совсем лишило его покоя. Все поднялось и взвихрилось в памяти: танцы в народном клубе и предрассветное расставание с Полей, появление посыльного, склад боеприпасов, самолетный обстрел, падающий под дерево красноармеец, а потом это… Самое незабываемое и самое волнующее: струистый ветер Полиных волос, ее руки у него на плечах, горячечно расширенные глаза. И голос, произносящий его имя:
«Васиа!»
Глаза… рот… овал лица… Этот польский выговор…
Василий невольно подался назад, с новой пристальностью разглядывая Дубловича и немея от мелькнувшего в мыслях предположения:
«Неужели?»
Василий торопливо, взволнованно, путаясь и сбиваясь, искал про себя слова, вязал их в тот простой и трудный вопрос, который должен был сейчас все объяснить.
Сейчас, сейчас…
Но в эту минуту по траншее, во всю длину которой опять мелькали красноармейские потные спины и белесые, начищенные о землю лопаты, пришло распоряжение:
— Командира пульроты — к комбату!
А через четверть часа батальоны снялись с полуотрытых позиций, чтобы пойти навстречу сумеркам и ночи, в глубь равнинной степи, направлением на Перекоп.
…Холодная влага травы… Холодная жесть новых табличек…
Молчание земли и неба…
И — фамилии, фамилии…
А в памяти рассказ Василия. Я словно бы пытался — пусть запоздало! — рассеять опасения отца, его неунявшуюся родительскую тревогу…
Батальоны шли ночь и день.
Ночь и день почти безмолвного движения по пыльному большаку.
С мучительным ощущением неутоленной жажды, такой неотступной, почти до боли обжигающей горло.
С минутно короткими привалами. Такими короткими, что думалось: лучше б их не было вовсе.
Ночь и день.
Двуединая мера времени, такая привычная и простая.
Но когда измеряется этой мерою не время, а твоя усталость, когда каждый шаг в течение ночи и дня непрерывно выплавляет в теле капельку свинца, мера эта воспринимается тобой совсем по-иному. К исходу суток тебе начинает казаться, что за двадцать четыре часа ты обогнул весь земной шар: сначала затемненную его половину, затем освещенную солнцем. А экватором, разделяющим эти два временных полушария, было утро.
Но утра ты как раз и не ощутил.
И случается это с нами не только в тяжкую пору. Мы так привыкли к смене дня и ночи, к этому двухцветному мельканию полушарий, что попросту забываем о зажатой между ними полоске рассветной свежести. Перешагиваем через нее, как через невидимость, и уходим, уходим, уходим прочь.
В зной.
А из зноя в закат.
И спохватываемся о незамеченном лишь у порога следующей ночи…
Так подошли тогда к новым сумеркам и батальоны, оставив без внимания неторопливый октябрьский рассвет. Усталость и жажда видоизменяли его расцветку: из радужного, расслабляюще ясного утро превратилось в насмешливо-ненужное, жесткое, прохлада его только дразнила воображение, а синева оскорбляла и угрюмила.
Может, потому и осталось незамеченным это утро.
Выйдя из ночи, люди не заглядывались на краски неба, не щурили в романтическом озорстве глаза, не замедляли шаг, готовые поклониться рождению дня. Они шли и шли, растаптывая скупую и в чем-то кощунственную росистость солончаков, не отзываясь благодарным удивлением на опьяняющую свежесть воздуха.
Так перешагнули батальоны — поистине как невидимость! — суточный экватор времени — рассвет.
И возможно, все те, кому следующее утро уже не открылось, даже не подумали в ту минуту, что уходят от грани жизни к грани небытия.
А легла та грань через заброшенную пожухлую кукурузу, длинно вытянувшуюся вдоль первой перед Армянском балки.
Узкая, контрастно видимая сверху полоска забытого посева и темная впадина рядом были, видимо, отменными ориентирами для немецких летчиков. Бомбы ложились густо и рассчитанно, хрипящий грохот воздуха останавливал дыхание, оглушал, а потом рвал из-под груди землю, и все окружающее становилось просто колеблющейся пустотой.
Все, кроме клочка еще пульсировавшего (казалось, чудом пульсировавшего!) сознания, которое — уже слабо и отрешенно — фиксировало рвущуюся связь с окружающим миром…
Переходя от столбика к столбику, захлестнутый отчаянным желанием найти наконец родную табличку, я потерял на миг ощущение, где нахожусь. Могильное запустение на отшибе кукотинского кладбища вдруг представилось мне той узкой полоской кукурузы под Армянском, где немецкими бомбами, как свайными молотами, были вогнаны в землю десятки солдатских жизней. Произошло это потому, что не оказалось ни прикрытия с воздуха, ни зенитного заслона.
Я вспоминал, каким было лицо Василия, когда он рассказывал о маленькой, по военным масштабам, «кукурузной» трагедии у Армянска: все светлых тонов — от длинных, взакид к затылку, мягких волос до голубого блеска глаз — лицо Василия заметно бледнело, и одна эта бледность выдавала его переживания.
Мать с наивной серьезностью спрашивала:
— Так что ж, пушек… этих самых, которые от самолетов, пожалели?
— Не хватало их, мама.
— А куда ж глядели там, в Москве? О чем думали?
— О чем думали, — грустно повторял Василий. — О многом думали. — Он ласково смотрел на мать и продолжал рассказывать.
Но мать, потрясенная услышанным, спрашивала опять:
— Да отколь же набрались люди такого не божеского бессердечия?
— Не люди, мама, не люди! — протестующе восклицал Василий. — Это были фашисты! Понимаешь, мама?.. — И тут голос его снова смягчался, Василий начинал искать, как бы это объяснить попроще. И говорил: — Разные, мама, страны — разная власть. И, значит, разные цели. Нас вот, детей твоих, настраивала советская власть против других народов? В школе или по-другому как? Хотя б словом одним? Не настраивала. Потому что мы не хотим жить и что-то делать во вред другим людям. Цель наша не та. Понимаешь? У них же, у фашистов, все было наоборот. Захватывай, убивай, присваивай. Арийскую расу, то есть немцев всех, на престол, а другие народы, прежде всего славянские, — в рабство. Помнишь, твоя мама, наша бабушка, о пригоне[2] рассказывала? На помещичьем дворе, где сейчас колхозный клуб, специальное «се́чное» бревно лежало. Для порки мужиков… Так вот: фашистам хотелось всю Россию опять такими бревнами выстелить. Да только не на тех напали, — снова твердел и ожесточался голос Василия. — Вон как стояли наши люди за новое житье свое. И там, на фронте, и тут — сама видела — партизаны не дремали.
Мать понимающе и согласно кивала головой и, чувствовал я, продолжала мысленно видеть крымскую степь и кровавую судьбу ее небольшой полоски под Армянском.
Я тоже мысленно видел ту страшную полоску. И слышал в шорохе ветра над ней слова:
«Не люди, мама, не люди!.. Это были фашисты…»
А там, на кладбище… Мог ли я даже предположить тогда, что рассказанное Василием, уже само по себе печальное, найдет такую вот минуту, чтобы вспомниться заново!
Молчание могил, молчание травы, синее молчание неба…
А перед глазами развороченное бомбами поле, месиво из влажной травы, искрошенных кукурузных бодыльев и разорванных человеческих тел…
Узкая, как стянутый болью рот, полоска земли силится что-то кричать. Дай ей волю, крикнет на всю планету, оглушит воплем небеса, колебнет звезды.
«Не люди!.. Не люди!..»
Но она, эта полоска, не может крикнуть. И потому спокойно, не колеблясь, зажглась вдали, там, куда спешили батальоны, первая звездочка, неяркая на еще светловатом горизонте, но все та же, все такая же.
…Окруженный травяными холмиками, я был мыслями в прошлом и настоящем одновременно.
В прошлом…
И в настоящем…
Всего лишь вчера, улыбаясь (видимо, относительности своего сравнения), Кордамонов говорил:
— В своих «взаимоотношениях» с прошлым и настоящим человек представляется мне порой качающимся на качелях. Прошлое — одна опора, настоящее — вторая. А раскачивает его… знаете что? — спросил Кордамонов с улыбкой. И тут же ответил: — Одно из двух: страх перед будущим или надежда на него. Я, — добавил он, — предпочитаю быть «раскачиваемым», — Кордамонов шутливо выделил это слово, — именно надеждой.
Помолчав, он добавил уже серьезно:
— А вообще, конечно… Качели — это плохо. Тут требуется иное…
Снова у него вышло не «качели», а «качевви» и не «плохо», а «поохо». И тут я заметил, что искажается произношение у Кордамонова не всегда.
Я не удержался, высказал ему свое удивление.
И отсюда потянулась нить еще в одну человеческую судьбу.
— Картавость моя не врожденная, — сказал Кордамонов. — Тоже нервы, представьте. Врачи говорят — речевой тик. Он, оказывается, может поражать любой звук. У меня, как видите, пострадало «л».
— Какая-либо травма? — спросил я.
— Травма, — иронически, с горечью повторил Кордамонов. И с оттенком нерешительности уточнил: — Н-не то слово.
— Извините, я, кажется…
— Да нет, — прервал меня Кордамонов, — в сущности, вы правы, только мягко выразились.
— Потрясение? — с наивной поспешностью вставил я.
Кордамонов, опять, теперь уже с откровенной снисходительностью, улыбнулся.
— Зачем гадать? — сказал он спокойно. — Все это называется концлагерем. О Заксенхаузене слыхали?
— Конечно.
— Так вот: три года Заксенхаузена. Замечаете, как это звучит?
Перехватив мой вопросительный взгляд, Кордамонов пояснил:
— Обычно говорят: столько-то лет жизни, столько-то центнеров или тонн зерна, столько-то километров пути… А тут — три года Заксенхаузена. Забавно, правда?
— Не сказал бы.
Кордамонов согласно кивнул головой и долго молчал. И опять на маленьком вагонном столике лежали его сцепленные в пальцах руки и было, казалось, еще бледнее, в отсвете окна, лицо.
А мне не терпелось узнать дальнейшее.
— Вас освободили войска или…
— Бежал, — не поворачивая головы и не дав мне договорить, коротко бросил Кордамонов. И так же коротко, отрывисто добавил: — Два раза.
— А что в первый раз… сорвалось?
— Да. И так обидно…
— Выдал кто-либо?
— Да.
Кордамонов начинал нервничать, и я решил не задавать ему больше вопросов, но он сам вдруг, с неожиданным спокойствием, заговорил:
— И знаете, где меня выдали? Думаете, там, в Германии? Как бы не так. Уже на нашей территории! Под Винницей. Один железнодорожный полицай. Нашел меня в заброшенной будке стрелочника, приказал идти с ним. Я открылся ему: мол, так и так. Упрашивал, умолял, а он — за свисток. Даже выстрелил из пистолета в воздух. Через какую-то минуту как из-под земли немецкий патруль появился. Ну и…
— Неужели назад, в концлагерь?
— Представьте себе, — с горькой усмешкой утвердительно кивнул Кордамонов. — И выглядело это, скажу вам, презабавно. Игрою кошки с мышкой.
Кордамонов потянулся к стакану из-под чая, поднял его, с сожалением заглянул внутрь (видно, его мучила жажда) и, вернув стакан на место, продолжал рассказывать.
— В станционной немецкой комендатуре высокий щеголеватый офицер сказал мне, с трудом выговаривая русские слова: «Давай по-честному: или ты скажешь, откуда бежал, и мы возвращаем тебя обратно, или немедленно — это». Он привычным, подчеркнуто игривым движением расстегнул висевшую у него на ремне кобуру и вроде бы дурашливо, двумя пальцами, наполовину вынул из нее пистолет… Сомнений в серьезности намерения офицера у меня не было, а в душе лютовала такая злость, так было обидно, больно и… — Кордамонов стиснул переплетенные пальцы до хруста. — И поверите ли, так захотелось вновь сделать попытку… Ведь был-то я уже почти у цели… Словом, — тяжело выдохнул Кордамонов, — я сказал офицеру, откуда бежал…
— И вас вернули?
— Комендант оказался хозяином слова.
— Ну а там, в лагере? — спросил я. (Странно устроен человек: я понимал, что вопросы мои граничат с жестокостью, но все же спрашивал.)
— Там?.. — Кордамонов резковато, как в ознобе, повел плечами. — Поставили перед общим строем заключенных, рассказали, где схвачен. Тут же, на глазах у всех (дело было в каменоломне), связали за спиной руки, вывели наверх и с силой пхнули вниз, по каменному откосу старой выработки. Не помню, как падал, куда упал… Очнулся на нарах… Вообще чудом уцелел. Только ключица в месте плохо залеченного прострела сломалась. Но все ж выжил.
— Так в вас к тому же и стреляли?
— Вы о ключице?
— Да, да…
— Так это еще на фронте. В сорок втором. Меня в плен тяжело раненным взяли. В беспамятстве.
— А второй раз как бежали?
— С заводского двора. Это было уже легче. Наши к тому времени Одер форсировали. Придумал я все просто. Лег в кузов грузовика, под заднюю стенку, попросил ребят брезентом прикрыть так, чтобы край его чуточку с борта свисал. Ну, а наверх, то есть весь кузов, металлической стружкой загрузили. По пути к переплавочному заводу я и выпрыгнул. Из-под брезента выбираться не трудно было. А без него стружка б не отпустила…
В купе вошла проводница, предложила чаю. Мы взяли по стакану, медленно, молча пили. Наслаждаясь хорошо заваренным напитком, я все же досадовал на проводницу: не вовремя вошла. Продолжится ли после этого рассказ? А напоминать, снова и снова спрашивать, мне казалось, неудобно.
Но Кордамонов, поставив на столик пустой стакан, без напоминания продолжил рассказ.
— Риск, в общем-то, был глупым, — со вздохом подытожил он. — Ставка делалась не на шансы, даже не на полушансы, а на… — Он помедлил, подыскивая слово, и закончил с неуверенностью, что нашел нужное: — На невероятность, что ли.
— Акт отчаяния?
— Что-то в этом роде, — согласно кивнул он и продолжал: — Сутки шел лесом, норовил больше топать прямо по ручьям, по воде, если попадались на пути и было не глубоко. А когда пошел по безлесью, дважды натыкался на своих, русских, угнанных в Германию на работы. В поле трудились. Большей частью девушки… Удавалось немного перекусить и даже с собой взять корку-другую хлеба. Последним делились девчата… Ну, а линию фронта перешел и вовсе как в сказке: двое суток выжидал в лесу, на заболоти. Тут на меня наши разведчики и напоролись. Уже с «языком» возвращались. Взяли, конечно, и меня с собой…
…Сквозь утренне волглую свежесть травы и кладбищенскую застоялость воздуха я почти физически ощущал резиновый запах брезента, слышал пружинящую хрусткость ржавой стружки, чувствовал ее окалинно-едкую пыль во рту.
Я мысленно видел себя на месте Кордамонова, в кузове немецкого грузовика, выезжающего с заводского двора…
Но все это, подобно кинокадрам, в один миг сменялось в воображении другой картиной: по острым, как нож, гранитным выступам и глубоким выбоинам крутого откоса каменоломни кубарем катится человек со связанными за спиной руками. Разбитое, изуродованное тело безжизненно замирает на дне выработки, а там, наверху, стоит строй узников — изможденные серо-полосатые фигуры, которым четверо в черном, холенолицые эсэсовцы, продемонстрировали — в назидание! — сцену безумия.
Или, точнее, урок безумия.
А еще точнее — если говорить о том, кого сбросили по каменно острому скосу, и тех, кто стоял наверху в строю, — это, выражаясь словами отца Валентина (все же он опять и опять приходил на память), был конечно же урок страдания.
И я снова с острой горечью подумал: кто же дает людям уроки?
Но размышлять, искать ответы на возникающие вопросы было трудно, мешало растревоженное воображение. Оно как бы раскручивало в себе видеоленту, на которой в живых картинах остался запечатленным весь рассказ Кордамонова. Фамилии на табличках, которые я, тоже как из плена, высвобождал из мокрой травяной наволочи, невольно отодвигались на второй план, имена, даты смотрели на меня, как из наплыва. А на первом плане вдруг оказалось самое страшное из услышанного от Кордамонова: предательство у заброшенной будки стрелочника. Человек выдал своего соотечественника иноземцам…
Человек?..
Слово как бы сопротивлялось, упорствовало, ибо явно не подходило к этому случаю. А другое трудно было найти.
Да оно, видимо, и не существует, думалось мне. Потому что возможно ли вообще понять психологию предателя, а значит, и выразить ее суть в слове?
Мне и тут послышались жарко протестующие слова Василия:
«Не люди, мама!.. Не люди…»
Понятие «предатель» естественно сливалось с понятием «фашист».
Я представил неведомую мне станцийку близ Винницы, карусель разветвляющихся путей, свистки и чмыханье паровозов, а где-то в отдалении, у тупика (почему-то обязательно у тупика!), — будку стрелочника. И в ней — беглого узника Кордамонова: в грязных лохмотьях истощенно костлявое тело, на длинном от худобы лице — настороженность провалившихся глаз…
А в неожиданно распахнувшихся дверях будки еще одно лицо.
Кордамонов сказал о нем:
— Не берусь описать подробно, но вполне благообразное.
Они выжидающе смотрели друг на друга: два внутренних мира — две противоположности.
Потом короткое, недружелюбное:
— Кто?..
Остальное растворяется в длинном раскатистом свистке, крошится, разрушиваясь и пропадая в пистолетном выстреле…
Передо мною опять лицо Кордамонова. А по нему — полосы, полосы…
Кордамонов говорил:
«Не верить человеку, сомневаться в нем — мучительно. Наверное, даже постыдно. Но сама минута бунтующего раздумья, как свойство, точнее, как склонность в нас, непереоценима. Она относится, пожалуй, к наиболее сильным из доказательств того, что человек, в самом высоком значении этого слова, есть. Существует! Что он живет — и по-человечески проявляет себя. В самом деле: когда мы, люди, полностью и до конца ощущаем себя людьми? Я думаю, когда боремся. Разумеется, в лучшем смысле этого слова. Но тут встает вопрос: как быть, если ты лишен даже малейшей возможности бороться? Если на тебе кандалы и ты изолирован от людей, от жизни — от всего? Мне кажется, в этом случае формой борьбы, точнее, ее моральной разновидностью становится противодействие посещающим тебя сомнениям, отстаивание всего того, во что ты до этого верил…»
— Вас такие сомнения не посещали? — внезапно спросил у меня Кордамонов.
Я пожал плечами:
— Вроде не было.
— А у меня было… Знаете, после того случая на станцийке и этапа было у меня такое… Злился на весь род людской. Чуть ли не проклинал само понятие «человек»…
Еще раз подняв стакан и заглянув в него, Кордамонов неожиданно спросил у меня:
— У вас не было когда-либо такого ощущения, будто вы, во времени, уноситесь назад, в прошлое? По рельсам тех представлений, которые у вас об этом прошлом сложились?
— Не могу припомнить, — признался я.
А Кордамонов рассудил категоричнее:
— Не было, значит.
И продолжал:
— А вот когда меня везли обратно в концлагерь, я почти физически ощущал, что меня, как жителя Земли, возвращают в какую-то мезозойскую, что ли, эру. Не было ни веков, шлифовавших человеческое нутро, ни свершений, поднимавших людей над их пещерным прошлым, ни наук и искусств, просветлявших разум и облагораживавших душу… И виной тому были тогда, в моем представлении, не фашисты, а тот один… предавший меня… С благообразным лицом и с повязкой полицая… И это высокое, казалось бы, самое высокое понятие — «Человек» — так сильно пошатнулось для меня, что едва не упало со своего возвышения совсем. Я и тогда, конечно, понимал, что нельзя судить о целом по частностям, сам на себя лютовал за превышение своих судейских прав, но все же судил. Вернее, не судил, а лишь думал и думал. Получалось же все как суд. Мой, лично мой суд, маленький и бессильный. Но для меня он был верховным судом…
Я понимал состояние Кордамонова. То, о чем он говорил, видимо, всегда волновало его. Для него неприятна и даже тягостна была та давняя, но, увы, навсегда неотъемлемая частица самого себя! Теперь он и хотел бы отделить ее да выбросить, но не мог. Хозяйка всего прошлого в нас — память, а не желание, и чуть что — всплывает на ее поверхность всякое. Было, — значит, было. Никуда не денешься.
А крутило обидой Кордамонова, видать, жестоко, это я чувствовал и по голосу его, внезапно ставшему совсем глухим, и по напряженности лица, и по болезненной четкости фраз.
— Поезд бежал и бежал назад, в Германию, — говорил Кордамонов, — а я, переполненный обидой и злостью, бился в этой своей истерике… Истерике веры…
На кладбище, среди могил и могил, перед скорбной сумятицей имен погибших, воспоминания о Кордамонове наплывали сами собой, как звеньица одной и той же цепочки. Вчера еще я далеко не все понимал в нем, а тут вдруг докопался, кажется, до самого главного. Я вдруг почувствовал, что складываю Кордамонова в единое целое из двух частей: из Кордамонова, решившегося на дерзкий побег, и из Кордамонова, возвращаемого этапом в лагерь. Первый был мученически испытан бедами, но не побежден. Во втором чернел уже чуть ли не катастрофический надлом. Но и с надломом он все же выстоял как человек. Хотя далось это ему не легко. И стало уроком на всю жизнь.
Стало уроком…
Уроком страдания?
Или тем уроком, из которого он, говоря об отце Валентине, сделал вывод, что может просто происходить трагическое в жизни, но что возможна еще и трагедия судьбы?..
После минутной паузы, помнилось мне, Кордамонов почему-то опять спросил у меня:
— Не было с вами такого?
И, не дожидаясь ответа, продолжал:
— В общем, крутило меня адски. Был я в том чертовски дурном состоянии… Знаете?.. Как бы это вам выразить?.. Словом, от меня, как от дерева ветвь, отрубили веру в человека. Если, правда, не всю, то значительную часть ее. Потеря же эта, скажу вам, даже частичная, грандиозна. В людской судьбе она меняет русла устремлений, накладывает вето на привязанности, ревизует даже призвания. Я, к примеру, не мог тогда и помышлять о возвращении к своей довоенной профессии.
— Кем же вы были?
— Я? — переспросил он почти по-детски и с неподдельной грустью. И помолчал после этого. Затем ответил: — Учителем.
Удивление (встреча сразу с двумя учителями), видимо, слишком ясно было написано у меня на лице, и Кордамонов опять улыбнулся:
— Повезло вам на педагогические знакомства. Правда?
Но он тут же спохватился, невесело уточнил:
— Впрочем, я-то теперь уже не учитель.
— Но почему? — спросил я. — Почему вы не смогли и помышлять о возвращении к учительству? Что вас оттолкнуло?
— Оттолкнуло? — протестующе воскликнул Кордамонов. — Ничто не оттолкнуло. Но я считал, что утратил моральное право быть учителем. Какие зерна может посеять в детской душе педагог, не верящий или не до конца верящий в человека? К детям нужно приходить только с тем, во что ты сам безгранично веришь и что способен им доказать.
— Но ваши собственные дети…
— Их у меня нет. Мой единственный сын погиб.
— На фронте?
— Да.
— А если бы…
Тут я понял, что новый мой вопрос граничил бы с бестактностью, и замолчал. Но Кордамонов сам продолжил разговор.
— Если бы у меня были собственные дети? — с горечью усмехнулся он. — Наверно, мне было бы тогда очень трудно беседовать с ними на темы гуманизма.
— Из-за душевной раздвоенности?
— Именно, именно! — горячо подтвердил Кордамонов. И говорил далее: — Ведь колебания извечной твоей веры, веры в человека, чертовски серьезная вещь. Это как землетрясение. Ну, а в нашем случае — душетрясение, что ли… Все качается в тебе, надтрескивается… Одни уходят из этого ненастья в иную веру, как, скажем, тот же отец Валентин, другие позволяют располыхаться в себе обиде. Даже злости. Как, к примеру, Гужилин. Я лично был на пути этих вторых. Поезд, под оскорбительно аккуратный колесный перестук, мчал меня из Винницы назад в концлагерь, а меня все злей охватывала ярость. Ей, правда, упорно противостояло что-то во мне (я только потом понял, что это была моя учительская закваска), но трясло меня, повторяю, дьявольски, и потому ярость временами оказывалась сильнее…
Все та же, в отсвете окна, болезненная бледность щек и лба; взгляд, с теплой и спокойной грустью устремленный на меня; губы, неторопливо произносящие слово за словом; и — паузы, во время которых рассказчик, казалось, отрешался от всего и вся… Кордамонов продолжал:
— В моих самообвинениях было столько несправедливого, огульного, и какая-то частичка сознания улавливала это, но побеждали все же ярость и обида. Силуэт полицая в распахнувшихся дверях будки стрелочника заслонил все, будто по какому-то страшному волшебству весь окружающий меня мир уменьшился до этих ничтожных и бесформенных размеров. И я думал, думал… И сам не заметил, как начал все, что кричали мне злость и обида, переадресовывать человеку вообще. В памяти, да нет, в самом, чудилось, мозгу чернел длинный и бесформенный силуэт, и мысль (хотел я этого или не хотел) отталкивалась только от него. Все реальные контуры утрачивались, истинное, подлинно великое подавлялось ничтожностью. И я размышлял все с большей горечью, все укорнее делались мои мысли о людях, о противоречивости и непостоянстве заложенных в них начал. «Человек, поднимающий восстание рабов, — думал я, — и человек, изобретающий гильотину; идущий ради науки на костер и — сжигающий книги; спасающий, рискуя собственной жизнью, другую жизнь и — убийца… Где он настоящий?..»
Произнеся несколько фраз, Кордамонов ненадолго умолкал, и эти паузы выдавали его волнение. Но нить рассказа собеседник мой не терял — она верно вела его от пункта к пункту давней душевной неурядицы.
Кордамонов говорил:
— …Опять и опять текли мысли — все против человека. Горько, рассерженно думалось: «А еще мечтают люди о крыльях. Боже мой! Природа дала им разум — и что они с ним сделали! Войны, зависть, предательство, властолюбие, лживость, двуличие… Можно себе представить, как умножили бы они все это, будь у них еще и крылья…»
Пауза… Потом:
— И все же неистребимо толклась в сознании противодействующая сила: «Ты, мол, забываешь об аналитической работе мысли! О той хотя бы, которую обнаруживаешь сейчас сам».
Обида и тут нашлась быстро: «Мозговая аналитическая способность человека? Так она же одинаково служит Менделеевым и гитлерам».
«Но побеждают Менделеевы!» — пробилось из глубины.
«Какой ценой! — во весь голос запротестовали злость и обида. — Или цена не в счет?!»
Начинался как бы новый круг. Но тут…
Кордамонов с радостной ясностью посмотрел на меня и внезапно окрепшим, совершенно иным в интонациях и в своем внутреннем напряжении голосом продолжал:
— Знаете… Я ранее как-то и не подозревал, что одна вовремя и счастливо пришедшая мысль может, как плотина, останавливать целый, кипящий в напоре и скорости, поток размышлений. Но именно так и получилось тогда у меня. Тоненький голосок противодействующей силы был, оказывается, чертовски крепок, и скоро он — уже по-хозяйски, иронично и сердито — кинул мне в лицо: «Красочно ты аттестуешь человека. Но разве ты сам жесток, кровожаден, лжив? А твои друзья? А люди, бывшие тебе учителями и наставниками? А весь твой народ, наконец?.. Ты же знаешь, что он насмерть стоит сейчас от Белого моря до Черного моря, защищая и землю свою, и свободу свою, и, если хочешь, самое чистоту человеческого звания…»
И все, что намоталось, — заключил Кордамонов, — я стал разматывать. Отодвинулся в сторону маячивший у меня перед глазами черный силуэт — та двуногая стоеросовая фигура полицая в проеме дверей. Обида и злость умолкли на полуслове, и я с ужасом думал уже не о пороках людских, а о таких минутах затмения. Потому что дать распылаться в себе слепой злости на все и вся — это значит заживо вмуровать себя в эту злость, как в стену. А поводов для этого… — Кордамонов, отчетливо вспоминалось мне, расцепил руки и как-то грустно, с усталостью махнул их кистями перед своим лицом, со вздохом закончив: — Поводов хватает.
— Как и уроков страдания?
— Пожалуй, — согласился Кордамонов.
— Ну, а затмений?
Кордамонов, видимо о чем-то подумавший в эту минуту, не сразу понял и быстро, вопросительно, с подтаявшей уже горечью в зрачках, посмотрел на меня. И переспросил:
— Затмений хватает ли?
— Да. Вернее, моментов ощущения, будто ты возвращаешься в мезозойскую эру.
— С этим, мне кажется, сложнее обстоит, — проговорил он. — Человеческое в человеке все-таки прочно коренится. Иначе был бы он… как тут сказать… вроде травинки под ветром. Ведь при этих пусть мимолетных, но все же затмениях мы непременно что-то в себе теряем. По крохе, по едва приметному мизеру, но теряем.
— И ничего не приобретаем? — усомнился я.
Кордамонов вновь пристально посмотрел на меня, задумчиво, с неуверенностью сказал:
— Может, и приобретаем.
— Вы сами, например?
Он не услышал нового вопроса, его все еще занимал первый. И то, что он добавлял к начальным словам, заметно набирало большей уверенности:
— Даже наверное что-то приобретаем. Без компенсаций тут не обходится.
— Что же именно?
— Прежде всего веру в себя, — не задумываясь сказал Кордамонов. — И… в предназначение человека.
— А в чем оно, по-вашему?
— Предназначение человека? — переспросил Кордамонов. — Да в самом этом слове: Че-ло-век. Ну а если заняться, как говорят, извлечением из корня, то видится он мне в двух главных измерениях: воля и мышцы. То есть борьба и труд. И то и другое — да простится мне некоторая выспренность — во имя высокой и, если хотите, возвышенной цели.
— Например?
— Вы хотите знать, как я понимаю возвышенность цели? Очень просто. Это когда объединяется маленькая горстка настоящих людей, потом она становится не горсткой, а могучим целеустремленным объединением — и вот уже, скажем, двести сорок тысяч революционных бойцов, поведя за собой миллионы, разрушают старый мир и воздвигают новый… Помните этот исторический факт?..
Лицо Кордамонова одухотворяли та же теплота и проясненность, и от этого слова́ его, повторявшие давно и хорошо известное мне, звучали с покоряющей искренностью, совсем по-новому. Слушая его, я не мог не подумать о неизбывно горячей любви моего отца к Ленину, и при этой мысли отец и Кордамонов делались для меня нерасторжимо близкими, братски родственными духовно. Их обоих крепко испытывала жизнь, но «потери» при этом ни разу не обходились без «компенсации».
«…Двести сорок тысяч революционных бойцов… Помните этот исторический факт?..»
Не дожидаясь моего ответа, Кордамонов продолжил:
— Но мало, разумеется, просто воздвигнуть новое. Важно, чтобы с течением времени не ослабевало, а как раз углублялось понимание детьми идеалов и целей отцов. Ибо залог жизненности общественно созидаемого — это ведь прежде всего соединенная энергия поколений.
— Энергия?
— Да, да, да. Энергия сознательного — по убеждению! — приятия идеалов и активного утверждения их…
Только вчера я говорил Кордамонову, что у меня «такого не было». А теперь, стоя среди могильных холмиков, опять представив себе, со слов Василия, ту страшную кукурузную полоску в Крыму, я сам вдруг преисполнился болезненной горечью. И была она как та острая физическая боль, что может все вмиг застлать туманом, исказив и мысленные и чувственные представления.
Одно за другим произносил я шепотом имена. И вдруг само собой вспомнилось, как бы родилось из шепота:
«…Побеждают Менделеевы!..»
И — в противовес первому:
«…Какой ценой!..»
Таблички…
Таблички…
Таблички…
«Вот она, цена», — мелькнуло у меня невольно. И вдруг словно бы заразился той же, давней кордамоновской злостью, она, пробив в невидимой преграде брешь и прорвавшись через нее из Вчера в Сегодня, заговорила уже во мне самом.
Голосом Кордамонова, но — во мне:
«Да, вот она, цена. И кто это сделал?.. Люди это сделали!..»
С какой убийственной категоричностью, усиленное скорбью и волнением, вдруг обнаруживалось в сознании тяжкое недоразумение Земли: существа, которые тоже именовались людьми, всей своей сутью и соответствовавшими ей делами разрушали это понятие…
«Люди это сделали», — прокричала, мне показалось, и та полоска земли под Армянском.
Но громче, хотя и спокойнее, прозвучал голос Василия:
«Не люди, мама, не люди!..»
Горечь и боль разгорались во мне все яростнее…
«А приход к власти дуче, фюреров, каудильо! — слышал я внутри себя. — И послушание, которое продемонстрировали у ног этих ублюдков все, кто исполнял их волю? За двадцать веков люди так и не поняли, что возведение подобного себе в ранг божка — отвратительно. И это свидетельствует о том, что человеком все еще повелевает рабское начало. Да, да! Раб страстей, раб похоти, раб вещей, раб догматов… Человек всегда не в том, так в ином смысле раб…»
Какие обычные, совсем живые людские имена! И они вдруг протестующе надвинулись на меня, немотой своей разрывая паутину заблуждения.
«Мы не были рабами! — кричала их немота. — Мы были людьми!.. И среди нас, между прочим, твой отец. Ты ищешь его могилу. Выходит, ты ищешь могилу погибшего раба?!»
«Раба?..»
Одни мои мысли смешались с другими, накатились на противоположные себе, как накатывается новый морской вал на стекающую ему навстречу обессилевшую предыдущую волну.
И было это как начало отрезвления.
«Человек — раб? Да. Но только там, где он действительно еще раб!.. И это не украшает его? Бесспорно. Ибо рабство, особенно духовное, не только позорно само по себе, но оно еще и плодит гитлеров, разобщает народы, поощряет низменные инстинкты…»
Таблички…
Таблички…
Таблички…
Таблички…
Таблички…
Вот они — истинно человеческие имена.
Имена не рабов! Напротив: имена людей, вторично показавших человечеству, как нужно — не на словах, а на деле! — бороться против рабства…
При этой мысли и рассказанное Василием о боях под Армянском внезапно видоизменилось в моем воображении, набрав нового, противоположного смысла. Мне открылась как бы обратная (но не второстепенная!) сторона трагедии — та, которую до сих пор заслоняла естественная, но подчас слепая человеческая боль: я увидел не только гибель людей, но прежде всего их непостижимое мужество. И не механическое, не в силу приказа. Это было мужество зрелого гражданского духа, которое зовется любовью к родимой земле. Жертвуя собственными жизнями, люди, как святая святых, защищали эту землю, зная, что защищают и свой завтрашний день.
…Еще один столбик. Густой пучок травы плотно обвивает его, льнет, как к родному. Сквозь травинки виднеются буквы. Сильный удар сердца — знакомое имя: Федор. Отодвигаю влажные метелки, заслоняющие фамилию:
И рядом тоже Федор:
А следующая надпись —
Василий…
Невольно возвращаюсь памятью в Крым, к изуродованному бомбежкой кукурузному полю.
Опять перед глазами бледное, излучающее боль пережитого лицо брата, рассказывающего о трех сутках боев за Армянск.
…Остатками своими батальоны выдвинулись на линию трех небольших озер и какого-то селения. В течение утра и дня люди зарывались в землю, а вечером на виду у густо-красного заката вдруг выкатились из мерклой дали первые табуны немецких мотоциклистов. И почти в ту же минуту начался артиллерийский обстрел. Редкие поначалу, взрывы снарядов вскоре бешено участились.
Солнце спокойно, с обидной неторопливостью сползало к горизонту, его стелющиеся лучи делали запыленную и задымленную степь похожей на сплошное свежее пожарище.
И даже не на свежее, а на совсем живое, дышащее, кем-то управляемое.
Впереди позиций и над озерами сгущалась пыльная чернота, сквозь нее струили красную зыбь косые наплывы заката, красное и черное сливалось, плавало и мерцающе искрилось, воздух плотнел от гари и прогорклого порохового смрада.
Все это незаметно и необъяснимо запечатлевалось в воображении, хотя конечно же совсем не до того было в те минуты и воображению, и сердцу, и глазу. Но видимое все же наслаивалось в памяти новыми и новыми картинами. Да так прочно, будто знало, что спустя годы должно будет вылиться в безыскусном рассказе, в дрожащей плоти слова, в царапающем горло вздохе по невозвратному и в задумчиво кинутом мимо собеседника взгляде…
Одной из наслоившихся таким образом картин были взрывы снарядов в воде: опадающие каскады успевали радужно расцвечиваться в закате и походили этой мелькающей пестротой своей на аритмичный танец каких-то диковинных существ. Василий пристально следил за взрывами, и все — был он уверен — тоже следили за ними, зная, что, как только танец этот прекратится или перекинется дальше, в тыл, немцы пойдут в атаку. И тогда жарче всего будет на узких межозерных перемычках. Немцы конечно же будут пытаться просачиваться по этим полоскам суши, а это значит, что от «максимов» здесь потребуется все, на что они способны.
Первый взвод больше всего пострадал от вчерашней бомбежки, выбыла из строя треть личного состава, вместе с командиром взвода, и Василий решил остаться на этом участке. К тому же, по приказу, он должен был, если понадобится, заменить командира батальона, а первый взвод ближе других находился к батальонному командному пункту.
Озера, ставшие звеньями оборонительной линии батальонов, служили добрую службу, но в другом близость воды была неприятна: она сильно сковывала батальон, нельзя было быстро сманеврировать или хотя бы сместиться при необходимости в сторону, особенно на случай контратаки. И еще вода досаждала тем, что при взрывах, когда снаряды рвались в озере справа или слева, вблизи пулеметных гнезд, на людей обрушивались сверху мощные фонтанные струи. Их падало порой столько, что земля не успевала впитать воду, и она лужами стояла на дне окопов и траншей.
По неглубокому, тоже наполненному водой ходу сообщения Василий торопливо перебежал в окоп Дубловича и не сразу понял, что с сержантом: уже чувствовался холод вечера, знобко тянуло с озер, вдобавок ко всему Дублович стоял почти по колено в воде, и был он без гимнастерки, в одной нательной сорочке. Сержант перехватил вопросительный взгляд ротного, слабо улыбнулся, показывая глазами на боковую стенку окопа, и Василий увидел защитные, во вмятинах и сбитостях, торцы пулеметных коробок. Сверху, предохраняя их от водяных струй, лежала вдвое сложенная гимнастерка. Рядом с коробками, полунаклонясь, как и Дублович, стоял второй номер — бровастый и широкоскулый красноармеец, скорее всего мордвин или чуваш.
— Оденьтесь, — прокричал сквозь грохот Василий, но Дублович сильнее наклонился в окопе, и в тот же миг над их головами просвистели осколки. — Оденьтесь, — повторил Василий. — Скоро это кончится.
И оно действительно скоро кончилось.
Так скоро, что Василий не поверил коснувшейся его тишине: он приподнялся, чтобы опять посмотреть на озера. Неправдоподобно спокойная, будто в нее не только минуту назад, а никогда в жизни не падали снаряды, вода блестела под косыми лучами, искристая, но странно неживая.
А вдалеке, едва различимые, маячили в перебежках немцы.
«Как отталкивающе похожи они на стадо небывало крупных переселяющихся лягушек», — подумал Василий невольно.
Через минуту, поднявшись, «лягушки» пошли в атаку.
Пулеметчики, как по уговору, повернулись к командиру роты, ожидая команды. А он считал, что еще рано.
Василий не мог бы утверждать, что был убежден в своей правоте и что готов доказать ее, он просто чувствовал, что еще не настало время обнаруживать пулеметы. К тому же скоро немцы, втягиваясь в сужающуюся воронку межозерной перемычки, волей-неволей уплотнят цепь, и тогда наступит ожидаемый момент.
На западе из-за горизонта торчала половина солнечного диска, и в свете его лучей лица все приближавшихся немцев были красными.
И такими же красными, будто в подкрашенных перчатках, были их руки.
«Бить по линии рук», — мелькнуло у Василия, но он все еще выжидал. Пулеметчики нервно переминались, первые номера (руки уже на рукоятках, пальцы на гашетках) все чаще оглядывались на ротного.
А Василий ждал, когда, как было условлено, заговорит пулемет Дубловича.
Цепь гитлеровцев сжалась до предела, даже слегка — и тоже вынужденно — прогнулась вперед, и по этим передним прицельно, с короткими перерывами полоснул Дублович.
И было отчетливо видно, как одно за другим гасли красные пятна лиц.
Те из наступающих, что встретились с пулями на бегу, падали с разгону ниц, а успевшие остановиться запрокидывались назад, выбрасывая в стороны и вверх кривые, точно покореженные руки.
А в совсем уже сумеречной дали показались еще две немецкие цепи.
И по ним-то, когда первая из этих цепей стала втягиваться в воронку перемычки, открыли огонь оба спаренных «максима».
Немцы залегли и начали, отстреливаясь, пятиться. Цепи их смешались, земля кишела кричащими и падающими фигурами, мятущийся клубок паники откатывался с перемычки в степь.
А с бруствера, бессильно цепляясь за мокрую землю растопыренными пальцами, медленно сползал на дно окопа, прямо к ногам Василия, убитый автоматной очередью второй номер.
Василий подхватил отяжелевшее тело, не давая сползти ему в воду, поднял и, насколько мог бережно, положил на тыльный край окопа. А сам торопливо повернулся к пулемету.
Оставшийся без помощника первый номер (как жаль, память не сохранила многих имен) вел огонь короткими, но частыми очередями. Пулеметчик был высок, широкоплеч и большеголов, но вся его крупная фигура так же прерывисто дрожала при ведении огня, как и сам разгоряченный «максим». И дрожала зажевываемая приемником лента, латунно поблескивая гильзами при вспышках стрельбы.
Василию, помнит он, почему-то почудилось, что и сама мать-земля подрагивала от стрельбы, что вся, вся она, измеряемая понятием «планета», была едино и неразрывно слита и с пулеметчиком, и с пулеметом, и с удивительно разумным бегом ленты, торопившейся оживить свои мертвые заряды.
Видимость впереди позиций резко уменьшилась, скоро не стало видно и немцев, их словно бы всосал в себя мрак, только слышались беспорядочные автоматные очереди, отдаляющиеся крики, гвалт.
Ведение огня можно было уже прекратить, но пулеметчик, видимо, выплескивал с последними пулями свою осатанелую бойцовскую ярость и свою нестерпимую боль от потери друга. И Василий решил не останавливать его — пусть пули дырявят даже темноту, в которой растворились захлебнувшиеся в атаке гитлеровцы.
Умолк «максим» лишь с окончанием ленты.
Так завершился этот вечерний бой на крымской земле, первый бой после того, как Василий прошел переформировку.
…Еще шаг от холмика к холмику… Еще и еще шаг… Поклон за поклоном…
Имена…
Имена…
Имена…
А я по-прежнему то в настоящем, то в прошлом…
Все, что произошло здесь, у озер, странно отложилось у Василия в памяти. В ней стойко жило какое-то второе ощущение, будто между самым первым для него боем (там, у границы, близ церквушки, в хлебах), боем, бывшим для Василия купелью крещения, и этой крутой схваткой на межозерной перемычке не было ни пространства, ни времени. Был словно бы один бесконечно длинный бой, середина которого провалилась в беспамятство.
А в следующие дни бои нанизывались на нить памяти, как бусы, пока не стали одним неразрывным целым.
Похожие одна на другую, атаки немцев повторялись почти непрерывно. И во время одной из них, на рассвете, после того как заново отплясали по воде расцвеченные солнцем взрывы, за Василием приполз связной. Это был молоденький узкоплечий красноармеец, которого Василий уже раза два до того видел. Но запомнил он в связном больше не лицо, а голос, торопливый и до нелепости звонкий.
— Товарищ лейтенант!.. Товарищ лейтенант!..
Василий обернулся, почувствовав недоброе, и связной скороговоркой подтвердил это предчувствие. Красноармеец стоял в окопе, но смотрел вперед и немного вверх, отчего маленькое продолговатое лицо его казалось неестественно и грубо вывернутым.
— Комбата нету… нету комбата.
— Как нету? — не понял Василий.
— Совсем нету. За вами послали…
Василий догадался, что связному не хочется произносить слово «убит» и он неуклюже хитрит, обходя это слово, как обходят суеверные люди «клятое место».
— Убит или ранен? — скорее механически, чем осознанно, спросил Василий и тут же с горечью подумал о том, что ответ связного ничего не даст и ничего не изменит!
Ничего!
За ним прислали, и он должен немедленно отправиться туда, где его ждали, хотя ждали, собственно, не его как такового, а тех слов, решений и указаний, без которых нельзя оставаться батальону.
Василий хорошо это понимал, но, добираясь до командного пункта, думал о другом. О том, что еще вчера все тяготы боя казались ему предельными, едва-едва выносимыми, а сейчас вот они увеличивались чуть ли не вдвое, и он должен, обязан, вынужден принять их на свои плечи.
При этом он, Василий, еще не знал, что пулемет сержанта Дубловича уже никогда не заговорит: что, покореженный при почти прямом попадании, он ненужным ломом лежит на дне окопа, подставив, будто бы для удобства, гнутый свой хобот и колесо под шею и спину сержанта.
Они погибли почти одновременно. После того как разбило пулемет, Дублович вместе со своим вторым номером встретил атаковавших немцев гранатами. В момент броска, когда сержант поднялся во весь рост, вынося на замах руку, — в этот момент и перечеркнуло ему очередью грудь и шею.
Василий увидел его труп после боя, в балке, среди других убитых. Из расстегнутого кармана гимнастерки торчал уголок фотографии. Видно, санитар, вынесший сержанта из-под огня, взял из его карманов только документы, а фотографию оставил. Василий наклонился, вытащил карточку, перевернул изображением… И от неожиданного, безжалостно резкого толчка в грудь ступил шаг назад.
Короткий и теперь уже бессмысленный шаг этот был переходом из удивления в ту самую догадку, которую Василий носил в себе, как надежду, и разрешение которой откладывал на более удобное, чем непрерывные бои, время.
Но время оказалось смертно скупым, свинец перещеголял его в щедрости, и теперь за то и за другое — за смертную скупость времени и за смертную же щедрость свинца — расплачивалась с ветреной солдатской судьбой не менее ветреная Случайность. Ей одной поручалось, на этот раз и жизнью и смертью, досказать недосказанное.
Одной ей, этой Случайности, этой случайно оставшейся фотографии.
Все ушло с жизнью: знакомость взгляда и улыбки, застенчивость, похожесть речи… Лицо, шея, половина груди и плечо сержанта были залиты кровью, теперь уже потухшей и жестоко жесткой.
Ни взгляда, ни губ, ни овала щек…
Но все это было живым на фотографии. Неправдоподобно живым. Даже вызывающе живым. Потому что рядом, на траве, покрытая шинелью, жила смерть.
Смерть жила, а человек был мертв.
И еще потому изображение на фотографии казалось столь неправдоподобно живым, что фотограф запечатлел на снимке не одно, а три лица. И два из них увиделись Василию как одно.
Да, они были удивительно похожи — отец и дочь. И мать тоже. Но матери Василий не видел, о ней он судил только по фотографии. А вот сержант (на снимке штатский моложавый мужчина в косоворотке) и Поля… Странно: оказывается, ее так девичьи красили мужские глаза — глаза отца. И его же улыбка…
А мать подарила дочери женственность своего лица и вьюжную рассыпчатость волос. На снимке два облака были рядом, светлые, как два нимба…
Влажно шуршит трава, осыпая на землю и на мои руки росу.
А на следующий день вражий металл дотянулся и до Василия.
Мина прилетела издалека, словно из другого, злобно чужого мира.
Из мира без солнца, с черным небом и мертвым ветром.
Там, в межозерье, на склоне третьего дня боев, ветер был. Качало камыши, рвало пыль разрывов, сносило пороховую гарь и рябило воду.
Был ветер.
И вдруг его не стало.
Остановился воздух и, недвижимый, давил на грудь, тяжелый и удушливый, как черный дым.
Проблеском сознания, первым после того, как сверху налетел вибрирующий свист мины, Василий увидел только одно: свою надорванно болтающуюся ногу. Сквозь туман убивающей боли ему почудилось, что нога оторвана совсем. И что его самого хотят насильно отнять, оттащить от ноги, но она, трудно и пьяно скользя по неровностям земли, силится догнать все то, без чего она не нужна.
Боли во второй ноге и по всему низу живота отозвались позднее, они словно ждали своей очереди. Они были как две новых цепи наступающего врага, невидимые в невидимых пространствах тела. И ему хотелось уйти, избавиться от этих болей.
— Переверните меня…
Василию казалось, что он говорит громко, а губы всего лишь шевельнулись. Красноармейцы (это были его пулеметчики, он вдруг стал узнавать их) продолжали тащить плащ-палатку.
— Переверните меня, — в повторение просьбы Василий вложил все силы, и они родили слабый, но все же услышанный красноармейцами стон.
Плащ-палатка замерла, двое, тащившие ее, прислушались, один наклонился совсем близко. И понял наконец, чего хотелось раненому командиру роты. Кивком головы он позвал на помощь второго. Четыре руки приподняли Василия, и он, впервые с момента ранения, закричал. Все окружающее опять стало для него тем миром, из которого прилетела мина, — миром без солнца, с черным небом и мертвым ветром. Миром, где единственно слышимым звуком был вибрирующий свист, а единственно видимым предметом — надорванно болтающаяся нога.
Его собственная нога.
Частица его самого, от которой его же хотят отнять, оттащить, оторвать.
Солнце выплыло не скоро.
И совсем в другом месте.
И было таким непривычно иным, чем раньше, что Василий долго и трудно узнавал его. Оно падало сверху, отвесно, прямо в глаза, падало из опрокинутой бирюзовой пропасти, в которой белесо стыли реденькие облачка.
Пропасть, вся ее бездонность отчего-то покачивалась, а вместе с нею качались облачка и солнце, от этого было больно глазам и всему телу.
«Если бы остановить покачивание этой бирюзовой пропасти! А затем длинным-длинным шестом надвинуть вон то облако на болезненно белый диск, от которого больно глазам!..
И надо бы еще заглушить это мерное утомляющее цоканье…
Что бы оно могло означать?..»
Вопрос в сознании — это его пробуждение. Все объяснилось враз, будто перевернулась наконец страничка с ответами на все неясности.
Качалось не небо, не солнце — качалась повозка. А цоканьем были шаги кованой лошади.
Но вот цоканье заглушила людская речь. Василий повернул голову вправо, затем влево — по обеим сторонам стояли женщины. Повозка плыла между двумя рядами пестрых платков и скорбных лиц. Слышались всхлипывания, сквозь которые прорывались одинокие, как затаенная дума, слова.
Слов было, казалось, всего лишь два, и звучали они поочередно, точно сменяли друг друга на своем необычном посту — посту сострадания.
— Бедненькие…
— Родненькие…
И произносились слова как-то одинаково. Только были разными голоса.
К повозке протягивались руки, но Василий не видел, что они оставляли поверх покрывала. И лишь когда что-то прохладное и тугое коснулось его руки, Василий понял, что женщины кладут на повозку гроздья винограда.
Одну — тяжелую-тяжелую — чья-то рука положила Василию прямо на грудь, и гроздь поднялась перед его удивленными глазами красивой правильной пирамидкой — плотная и живая кладка маленьких солнц…
— Родненькие…
— Бедненькие…
А перед глазами медовая спелость плодов, смачная их округлость и… недостижимость. Нет сил протянуть руку.
— Родненький мой…
Этот голос у самого лица.
— Беленький-то да молоденький… Господи… На Алешку мово похож…
Рядом с повозкой, держась за нее рукой, шла пожилая женщина.
— Жить бы да жить. А в нем ни кровиночки… Господи…
Голос грубоватый, но ласковый, под черными бровями полувыцветшие глаза, вторая рука с зажатым в пальцах уголком косынки то и дело прикасается к ним, смахивая слезы.
— Жить бы да жить… Господи…
Женщину окликнули:
— Будь тебе, Калиновна. Не хорони загодя.
Женщина отшатнулась от Василия, остановилась — озадаченная. Лицо ее стало отдаляться, но голос был еще слышен:
— Да я ж рази хороню. Господи… Да живи ж ты, беленький, сто лет.
Она опять догнала повозку и долго шла рядом молча, шевеля обветренными губами и по-прежнему промокая уголком косынки слезы.
За селом женщина остановилась, загорелое, в морщинах лицо ее начало терять очертания.
И Василию вспомнилось лето, июль: короткое свидание с отцом и матерью на разъезде. Тогда их лица, по мере отдаления эшелона, вот точно так же теряли свои очертания…
Повозка покатилась под гору, и фигура женщины, безвестной крымской Калиновны, была долго видна на песчаном взгорье.
За нею ничего, кроме бирюзы неба, не было, и женщина вырисовывалась на этом фоне, как монумент.
Даже став едва заметной точкой, эта фигура — одна она! — оставалась величественно значимой во всем пространстве, на всем том возвышении, где она стояла.
И если бы можно было увидеть в тот час и в ту минуту всех женщин, стоявших, подобно Калиновне, у проселочных дорог, за околицами, близ железнодорожных путей, — открылась бы Россия взгляду лесом живых монументов.
Таков удел матери при военном ненастье.
Как ни складывается ее жизнь, какой мерой доброго или злого ни отпускается на все ее седеющие годы, — одно бывает неизменно запрограммировано в материнской судьбе: тревога расставаний с детьми и тревога же негаданности ожидания их. Неизвестность, в которую уйдет сын, оборачивается для матери мраком, зловещей чащобой, гиблой непроходимостью, и, может, оттого так тянет ее к тропам-дорогам, на путевые развилки да на возвышения при них: не прошел бы обочиной, не разминулся бы с родимой стежкой, не попутал бы одну с другой сельские околицы самый желанный из людей всего света — сын, муж, брат…
Так стояла и Калиновна. Проводив чужого сына, она осталась на возвышении за селом с тем же, с чем наклонилась и над повозкой: с несмертной, отчаянно живучей надеждой увидеть, как чудо и как негаданность, родные черты.
Эта надежда — второе сердце матерей. То, которое толкает нетелесную кровь их тоски по столь же нетелесным сосудам веры.
Веры в чудо и в негаданность.
Женщины ни во что не верят так, как в счастье нежданных встреч.
А матери верят в него еще сильнее.
И это тоже тянет их к тропам-дорогам. Тянет встать живыми монументами своей тоске и путеуказателями для бредущих в чащобе лихолетия сыновей.
Полынно горек удел материнский.
А удел сыновей и мужей, ставших солдатами, — это мускульная усталость, боли ран, смятение при увечьях и… смерть.
Оглянувшись, я подумал о тех, кто лежал под холмиками земли и чья доля вмещалась теперь просто в деревянный столбик.
Вся доля, вся судьба — под бугорком земли и травы, в столбике с полустершейся надписью, в кладбищенской тишине…
Если же говорить об отцах, вкусивших полынного каравая войны, то их судьба дважды бедственна: и тоска по кровно родным переполняет их, и каждочасно гуляют рядом, почти в обнимку, пуля или осколок, подчас тупо и оскорбительно шальные…
Отцы, мужья, сыновья, братья не стоят монументами у дорог — они идут по этим дорогам, роняя то в пыль, то в снег соленый ливень пота.
И кровь.
И, наверное, эти струи, поднятые солнцем, занимаются позднее маревами в рассветных далях земли. Дрожь мерцающей в свете утра дымки — как след, оставленный во времени работой перенапряженных и познавших твердость свинца солдатских сердец.
Сами сердца уже молчат, давно и навечно молчат, а воздух, которому они передали ритм своего биения, все дрожит.
И чем гуще ясность начала дня, тем сильнее маревое дрожание воздуха.
…Опять ударило памятью о кремень прошлого. Еще одна искра воспоминания. «Трутик» разгорается медленно, но живо…
Мать с отцом рано собрались в город, на базар, и взяли с собой Василия и меня.
Мы сидим с ним посреди повозки, на сене, отец правит лошадью, а мать, закинув ко лбу ладонь, разглядывает что-то в дымчатой глуби поля, под засиневленным небом.
Мы тоже стали глядеть из-под ладони туда, поверх выколосившейся нивы, в синюю даль, но ничего не увидели, кроме сквозных восходящих прострелов света, растворявшихся в мягком тумане. И мы разочарованно отвернулись.
А мать повернулась к нам:
— Вы так-таки ничего и не увидали?
Мы равнодушно качнули головами:
— А чего там есть?
— Да вы глядите-ка. Глядите зорче… Колыхается небо. Зыбится вроде б? Аль не берет око?
— Отчего ж зыбится небо?
— А это ропщут мертвые, что рано из-под солнца ушли.
Отец резко повернулся на слова матери, желая, видимо, сказать ей, как не раз уже говаривал, чтобы не засоряла детям головы, но почему-то не сказал ничего. Скользнув взглядом по лицу матери, по нашим лицам, грустно улыбнулся, чмокнул на лошадь: «Н-но, ты… заснул», покрутил над головой вожжами… Будто и в торопливом чмоканье своем, и в возгласе, и в несердитой угрозе коню топил свое удивление словами матери. Удивление, которое для него было новым.
А повозка уже въехала в хлеба, конь бежал как раз навстречу мареву.
…Это была та дорога, по которой в августе сорок первого отец ушел на станцию. К последнему эшелону.
Окружало меня кладбище, а думалось, думалось и думалось о жизни.
О смысле ее и о цене.
В определении, разумеется, самого человека.
И выходило, что, оказывается, не всякая она мила, эта суть сутей бытия — жизнь.
Видеть окружающий тебя живой мир, слышать его, чувствовать, дышать им — что может быть желаннее! Но если вдруг право на это ты должен купить за какую-то бесчеловечно высокую цену?.. И так равнодушно суровы, так страшны «эквиваленты»?..
А выхода тем не менее нет. Выбирай: или жить, или…
«Что, — кричит в ответ сознание, — что нужно отдать взамен? Какой ценой можно купить себе… собственную жизнь?»
«Ценой увечья: у тебя не будет ноги».
Или руки.
Или…
Весь мир лихорадочно вздрогнет при этом. Колебнется, отдавшись во всем теле болью, койка. И вся палата. Все здание. Знакомые лица сделаются чужими. И станет таким ощутимым мгновенное внутреннее омертвение…
«Ценой увечья?»
«Да, ценой увечья»…
Я мысленно увидел входившую в госпитальную палату женщину-хирурга. Увидел, я уверен, точь-в-точь так, как увидел ее когда-то, и, конечно, не мысленно, а въяве, Василий. Ему тоже предстояло сделать выбор: или жить, или…
«Чему равна цена человеческой жизни в определении самого человека?..»
Главный хирург Елена Николаевна не была сентиментальна, она видела многое. И случаи, когда раненые наотрез отказывались от ампутации, тоже были ей знакомы. И знала Елена Николаевна — в таких случаях возможны три исхода: естественный (по ее убеждению!), то есть смерть; усугубленный промедлением, а потому с большей степенью увечья; и феноменально счастливый — когда судьба награждает упрямца благополучным исходом.
В данном же случае… Что могло ждать этого обескровленного лейтенанта, о тяжелом состоянии которого ей уже сказали?
Какой исход из трех возможных?..
Осмотрев раненого, Елена Николаевна и не подумала, что нужно все-таки спросить лейтенанта о согласии. «Возраст» ранения (она назвала бы его смешанным, то есть осколочным и пулевым одновременно) равнялся уже почти двум неделям, раны в пути обрабатывались торопливо и некачественно. Особенно на голени… К тому же этот сквозной осколочный пролом в тазовой кости…
Все было ясно, зримо, ни малейшего повода для сомнений. И приговор прозвучал более чем уверенно:
— Ампутация.
Для тревоги, таившейся в полузатемненном сознании Василия, слово это было как пароль. И на него тотчас последовал отзыв:
— Нет!
Губы еле шевельнулись, но сказанное им прозвучало твердо.
— Вы представляете себе возможные последствия?
— Представляю, — еще слабее, но с той же твердостью выдавили губы.
Елена Николаевна поняла: раненый при всей мучительности своего положения не переставал думать.
Он допускал конечно же и возможность такого жестокого приговора. Поэтому заранее все решил. И не просит, не умоляет, как бывает с другими, а просто говорит: «Нет!» Пусть будет что будет. А это значит, в свою очередь: или жить, или…
— Я приду к вам через два часа, — сказала Елена Николаевна.
Раненый движением век дал понять, что понял. А Елена Николаевна, уходя из палаты, вдруг сообразила, что эти два часа она дала на размышление не раненому, а… себе. Она, увы, не может преступить такое решительное несогласие. Даже при единодушном заключении консилиума. И при всех возможных остальных «даже», какие бы они ни были.
Войдя к себе и начав мыть к операции руки, Елена Николаевна с неожиданным уважением подумала об этом бледном (даже как бы дважды бледном — и белобрысым своим обликом и бескровностью) раненом. Те, что умоляют, нередко со слезами («Нельзя ли без ампутации? Доктор… ради бога!..»), все же, как правило, соглашаются потом. А выздоровев и покинув госпиталь, присылают вдруг письменные проклятия. «Вы плохой хирург и человек. Вам бы только оттяпать, это проще. А я теперь узнаю и узнаю от других: не дал согласия — и не отрезали. И жив-здоров…» — вспомнились Елене Николаевне строки из письма, присланного на ее имя.
Сначала человеку хочется одного: остаться живым и в полном здравии. Но как только ему отказали в гарантиях сохранения жизни, следует недолгое мучительное раздумье и наконец согласие на все. Полное отчаянья, горькое, но все же согласие.
А этот, дважды бледный, худенький, на две трети забинтованный (марли на нем, кажется, больше, чем мяса), — этот лишил хирурга права на выбор. И, как ни странно, с ним легче. Реальные шансы остаться в живых, живым калекой, он решительно променял на призрачную надежду — но все же надежду! — остаться полноценным.
Или жить, или…
Разумно ли это?
Вопрос, пожалуй, для семи Соломонов. Одно не вызывает сомнения: в этой ситуации не исключен еще один обмен. Нет, уже не шансами и надеждой. Чудом и счастьем! Если раненый выживет и останется с ногой, он получит из рук судьбы готовенькое, чистейшее осязаемое счастье. А взамен подарит медицине маленькое чудо своего спасения.
Ну, а в противном случае…
В противном случае все ясно без слов.
Василий оказался щедрым, он подарил два маленьких чуда. Хотя творцом их был, конечно, не сам. Первое — чудо сохранения ноги — досталось Елене Николаевне и ее коллегам из Приморского военного госпиталя. Обладателем же второго стал через двадцать лет после войны хирург московский. Извлекая оставшийся в теле Василия металл, он обнаружил у самых костных тканей уцелевшей ноги пулю. Она и была творцом чуда: у пули не оказалось собственных «дверей» вхождения, она проникла через отверстие, сделанное в тазовой кости осколком.
«Гость» и «гостья» с промежутком явления, равным ничтожной доле мига!
Но это было позже.
А о первом чуде Елена Николаевна, провожая Василия, говорила:
— Ну-с, мой голубоглазый победитель, будь здоров. У счастья ты в желанных родственниках числишься. Не порти же с ним отношений. Не испытывай судьбу без надобности. — Елена Николаевна первая протянула Василию руку и долго держала его пальцы в ладони, с ног до головы ослепительно белая, но со смуглым лицом и какими-то привыкшими ко всему глазами.
Василий чувствовал, что Елена Николаевна неспроста задерживала его руку в своей, она хотела что-то сказать еще. Только почему-то раздумывала. Лишь перехватив и поняв его вопросительный взгляд, Елена Николаевна решилась.
— А ведь я тогда приняла решение все-таки ампутировать, — сказала она. — И все уже было готово. Но когда мимо ординаторской проехала коляска… за тобой… я вернула ее. Не знаю почему.
— Спасибо, Елена Николаевна.
— О, в этом случае меня благодарить, кажется, не за что. Победил ты сам, а я была в помощниках.
Ей было за тридцать, но Василий так никогда и не узнал бы, сколько же ей в самом деле, если бы однажды, во время вечернего осмотра, она не обронила (ни к кому, впрочем, не обращаясь):
— Сегодня я извлекла столько осколков и пуль, сколько мне лет.
Это был ее тридцать второй день рождения. Цифру, о которой умолчала Елена Николаевна, назвала сестра. Она же, по просьбе раненых, принесла и цветы. И позвала потом Елену Николаевну.
Из всех лежавших в палате только у Василия были целы и не забинтованы обе руки. Ему и поручили подать Елене Николаевне букет.
Первые в жизни цветы, врученные женщине!
Возможно, они были первыми цветами на всей земле, которые мужчина подал женщине, будучи прикованным к постели…
А теперь Василий стоял перед Еленой Николаевной. Стоял на исцеленных ногах, правда, еще с палочкой, но уже спасенный от увечья.
«Вот я отпущу его руку, — думалось Елене Николаевне, — он медленно пойдет прочь от госпиталя, и каждый его шаг будет увеличивать расстояние не между ним и госпиталем, а между ним и увечьем».
И тут Елена Николаевна спохватилась:
«Но впереди что? Разве не то же, что позади? Замкнутый круг военной невзгоды!»
А Василий думал над напутственными словами Елены Николаевны:
«Не испытывать судьбу? Но война, кажется, видоизменила эту формулу. Теперь не человек испытывает судьбу, а судьба испытывает человека. Каждого в отдельности и по-своему… И эту аскетически строгую женщину тоже. Ее, например, испытывает судьба неизвестностью: ушел муж на фронт — и вот уже год, как нету никаких вестей от него. А она упрямо, день ото дня нетерпеливее ждет… Каковы же все-таки пределы этого ожидания? Сейчас она вернется в операционную и опять будет извлекать и извлекать из человеческого тела металл. И думать, что ее муж, быть может, оказался среди тех, из кого извлекать металл было уже ни к чему…
«Не испытывай судьбу без надобности…» А есть ли надобность так нечеловечески испытывать людей?..»
Палка медленно перепробовала на прочность ступеньки лестницы, потом — ступеньки крыльца, и Василий оказался на стежке, выводившей за ворота. Попытался пойти не опираясь на палку. И считал шаги. Насчитал всего семнадцать. А на восемнадцатом пальнуло во всем теле молниями… Может, и впрямь зря настаивал на скорейшей выписке из госпиталя? Но ведь так надоело там! Восемь месяцев — не восемь дней. «Что же касается палки… Она о двух концах», — мелькнуло успокоительной полушуткой в мыслях.
Но оборачивалось все с первых шагов не шуточно. Даже такой, казалось бы, пустяк, как посадка на танкер. Простой нефтеналивной танкер, ставший (тоже военная судьба) временным пассажирским судном.
Неуклюжий и странный, танкер стоял третьим от берега, и все они были соединены друг с другом тросами. Василий знал: в рейс пойдет тот, третий. Но как до него добраться? Все вокруг забито людьми, узлами, чемоданами, корзинами, на весь порт — крики, суматоха, брань… Немцы взяли Грозный!..
Как уехать?
Ломая над этим голову, Василий не сразу услышал обращенный к нему голос. Повернувшись, Василий увидел стоявшего рядом лейтенанта.
— Из госпиталя? — спросил лейтенант, показав глазами на палку. Услышав утвердительный ответ, он коротко и обрадованно кивнул: — Братки, значит. — И добавил: — Моя и фамилия Братченков. — Потом вне всякой связи со всем предыдущим спросил: — Морюшко переплыть надо? Предписано выехать в пределы Российской Федерации? Мне тоже. По тросам не доводилось лазать? — Но тут взгляд его снова скользнул по палке, и лейтенант умолк. Поднеся несколько раз к губам дотлевавший окурок, он хотел было протянуть остатки его Василию, но не решился и швырнул окурок в воду.
Василий понял, на что намекнул лейтенант, и решил попробовать.
— С палкой-то? Не стоит, — засомневался лейтенант, но Василий уже ковылял к тому месту причала, откуда можно было перебраться на полуподнятый трап первого танкера по тросу.
А через несколько следующих минут они были уже «в воздухе», и трос равнодушно, словно бы с нарочитой ленцой, покачивал их на десятиметровой высоте. Вещи у обоих были за плечами, Василий не забыл прикрепить к чемодану и свою палку и почувствовал теперь, что ноша пусть и не тяжелая, но говорит все же свое остерегающее слово.
Волна внизу спокойная, но Василий не видит ее, над ним, опрокинутое, как и он, висело небо, и эта двойная опрокинутость непривычно зыбка. А троса касаются только руки и одна, здоровая, нога. Вторую же ногу приходится держать на весу. В перевернутом положении это так дьявольски трудно! Уже через минуту нога стала тяжелее и ноши за спиной, и всего норовящего оторваться от троса тела.
Братченков двигался по тросу впереди, Василий — за ним.
— Держимся? — услышал он голос, прозвучавший, как показалось, не то где-то в стороне, не то внизу. И не стал отвечать, слишком быстро расходовались силы.
На причале раздался пронзительный милицейский свист. Но он тут же оборвался и не повторился больше. Кто-то выкрикнул какие-то слова, на них, тоже выкриком, ответили, и опять стал слышен только гомон толпы да глухие, словно были заложены уши, всплески внизу.
В такт этим всплескам стало покачиваться небо, трос возвращался к вспотевшим ладоням все неохотнее, больная нога перестала слушаться, и ее уже невозможно было держать на весу. И во всем теле — выстрел за выстрелом: колкие, пронизывающие боли.
Если бы на минуту замереть, передохнуть!
Но тянет вниз, отрывает от троса онемевшая нога, пальцы рук вот-вот разомкнутся… Небо, бывшее только что подбеленно-голубым, набрало вдруг мутных красок, и в этой мутности беспорядочно ползали, летали и бились серебристые искорки.
«Хотя бы секунду отдыха!.. Может, повисеть на одной ноге?.. Но удастся ли потом дотянуться руками до троса?..»
Мозг это работает или снова выстукало в висках?
Гомон на причале все глуше, небо темнее, всплески внизу стихли…
Если б можно было закинуть на трос и вторую ногу! Мучительно тяжела она, отрывает руки.
В сознании вспышка за вспышкой: «Не дотянуть… Не рассчитал сил. Ослабли, сделались рыхлыми мышцы. Это проклятое восьмимесячное прозябание в госпитале…»
Василий силится подтянуть больную ногу — она не слушается. Повисла безжизненно и слишком уж обременительно. Г-г-ык, г-г-ык, — разламывает ударами виски. Под эти обессиливающие удары еще одна перекидка рук; последним, почти не фиксирующимся в сознании усилием подтянута по тросу здоровая нога. И в тот же миг голова касается чего-то твердого.
— Борт!..
Сознание оповестило об этом все мышцы и клетки. Ну же!.. Ну!.. А тут еще и протянутая сверху рука лейтенанта Братченкова… Миг пружинисто-отчаянного напряжения, и трос уже под грудью, а затем и под коленкой здоровой ноги. Теперь остается распрямить себя и ухватиться рукой за кромку борта.
— Порядок, — говорит Братченков и, глядя в бескровное лицо Василия, сочувственно качает головой: — Вымотало тебя, видать, до нитки…
Василий не ответил. Лишь как-то отдаленно и неясно услышал голос Елены Николаевны:
«Не испытывай судьбу без надобности…»
Где-то, когда-то, в какое-то мгновение перестали биться сердца этих людей, а след их биения, значит, живет под небом? Живет в дрожании воздуха, пронизанного густым светом, или в романтической мистике людского вымысла…
Не в том, так в другом, но — живет.
И увиделось мне два потока, два начала в сотворении памяти о ратных людях. Оба они уходили в неясное и неопределенное прошлое. В одном случае я видел ваятеля над глыбой камня, сквозь серость которого уже прорезывались черты завоевателя, во втором — солдатскую мать у дороги. Ваятель (был он, наверное, рабом или наемником) создавал мертвое подобие живому, а мать, так и не дождавшись сына, рисовала ему памятник воображением. И не мертвый, а живой: маревую пульсацию света, в которой привиделись ей всхлипы и слезы.
И все же, думалось мне, сюда бы, в царство заросших травой столбиков, не дрожание воздуха и не вымысел, хотя и то и другое тоже дань памяти о погибших, — сюда бы мраморные плиты. И цветы, положенные на вечность камня человеческими руками.
Ибо просто холмики, увы, быстро стираются. Камень же — это прочность. Времени трудно справляться с ним. Но как часто в нем запечатлеваются лишь тщеславие и жестокость!
Моему мысленному взору внезапно увиделись две картины: Бородинское поле в тысяча восемьсот двенадцатом году (трупы, кровь, стоны, пожарища) и… подчеркнуто величественная фигура со скрещенными на груди руками.
На-по-ле-он!
Как он красиво статен и надменен! Но украсил ли собой этот баловень эпохи и судьбы звание Человека?!
Скорее очернил.
Что иное можно сказать о нем?
Кто-то проницательно заметил, что Бонапарт — это «чудовищная помесь героя с шарлатаном». А что же это за историческая фигура, если в ней мало человеческого!..
Мысль повлекло дальше и дальше в прошлое. И опять картины, картины…
Чин-гис-хан!
О, этот портрет я помню еще со школьной скамьи. По учебнику истории. Как сейчас, вижу глядевшее тогда на меня спесивое и жесткое лицо. В нем откровенно сквозили властолюбие, деспотизм и та грубая бездуховность, которая исключает всякое понятие о человеческом начале.
Невольно думалось: «Этот азиатский богдыхан запечатлен в мраморе, в бронзе, в граните… А был он просто идолом двуногой саранчи, опьяненной грабежами и разбоем…»
Повинуясь непонятной силе, я в эту минуту не наклонился над очередным травяным холмиком, а застыл на месте, закрыл глаза. И увидел то страшное давнее: по огромным пространствам земли стелется конная саранча. Цветущие просторы и песенная одухотворенность всего живого, разумного, доброго никнут под топотом и, намертво оскверненные, оборачиваются пустыней…
Бездуховность сделала свое дело.
А слава у Чингисхана полководческая!..
Так что же мы ценим в человеке? — отрывался я от размышлений и возвращался сознанием, сердцем, чувствами к окружавшим меня деревянным столбикам…
Что?..
Мысленному моему взору увиделась еще одна картина.
В еще большей давности.
Первозданно чиста и ясна ранними снегами Древняя Русь, и по этой чистоте, в эту ясность, топча и грязня ее, ненасытные в кровожадности, вторглись в наши пределы тевтонцы. Далекие, но такие неразрывно близкие предки фашистов. Тех, что были повинны в смерти лежавших на кукотинском кладбище и еще двадцати миллионов.
…Начертанный мысленным взором исторический круг замкнулся.
Я сдвинул пальцами траву с очередной таблички и прочитал еще одно имя.
И вспомнил чьи-то слова, просто и сурово передававшие напряжение боя:
«Где не выдерживал металл, там становились люди».
И я подумал:
«Мрамор? Он тоже невечен. И там, где не устоит камень, должна устоять человеческая память. Подвиг этих людей нельзя забыть никогда. Хотя вон как буйно поднимается кладбищенская трава».
У писем военной поры завидная, но и неизменно горьковатая судьба. Они всегда были до слез желанными вестниками, но любое из них, даже самое радостное, хранило под высказанным словом невысказанные чувства. Люди уставали от разлуки с родными больше, чем от боев, а безвестность была и того страшнее, она донимала сильнее ран. Потому что мучилось не тело, мучительно было душе.
Я думаю об этом каждый раз, когда перечитываю письма отца. Почти все они на одинаковых листках, отцу на всю войну хватило одного блокнота.
Большая часть писем адресована мне, остальные — матери. С Федором и Василием отцу так и не довелось обменяться весточками. И потому-то от письма к письму возрастало отцовское беспокойство. К переживаниям о Василии прибавилась тревога за Федора. Отец не делился ею открыто, но каждое его упоминание о старшем сыне облекалось в такую кричащую вопросительность, так было перевито недосказанностями и сомнением, что все кажущееся спокойствие письма от слова к слову таяло и разрушалось.
«Знать бы, где сейчас Федор… Письма твои, говоришь, на радио не помогли? Может, и передавали их, да ни мы с тобой, ни он не слышали. А может, он и не мог услышать. Если в боях то есть…»
Это «то есть» сразу выдавало отца, мне совсем не трудно было догадаться, какой страшный смысл вкладывал он в слова: «А может, он и не мог услышать…»
Я смотрел на дату, поставленную в конце письма, и вспоминал относившийся к тому времени рассказ Федора. Память его оказалась такой цепкой на фамилии своих сослуживцев и побратимов, что мне чудилось, будто фамилии эти, спасаясь от ветхости, сходили к Федору во время рассказа с таких же вот жестяных табличек.
Сходили увековеченно и благодарно.
И от этого у меня смешивались ощущения: среди живых или мертвых имен нахожусь я?
Все названные Федором фамилии я помнить не мог, но мне почему-то казалось, что он называл и
табличку которого я только что высвободил из травы; и
к холмику которого я только что подошел; и
о котором я узнал со следующей таблички…
И еще, и еще — знакомые, знакомые, знакомые фамилии.
Даже если фамилии и не были названы, все равно они воспринимались как знакомые, и я видел этих людей живыми — там, рядом с Федором, куда бы ни заносило его военным ветром. Как видел их и рядом с отцом, и бок о бок с Василием. И сам, думалось, тоже где-то встречался с ними — словно были мы все роднёй от рождения.
Кругом — могилы и могилы, а имена на поржавевших жестянках — живые. Это, наверное, самая высокая награда человеку за все сделанное им: он мертв, а думают о нем, как о живом. Делают его действующим лицом повествования, обрисовывают черты, говорят о привычках, припоминают самое, казалось бы, пустячное: как свертывал человек самокрутку, втягивал и выдыхал дым. Или — еще пустячнее, — как почесывал выцветшую бровь…
Так рассказывал о своих фронтовых побратимах Федор.
…От ночного подъема по тревоге, бросившего их роту в Подпаневежисский лес, путь Федора, волей приказов, пролег в тыловую глубь. Сначала в школу политсостава, а вскоре опять на учебу, только уже командирскую. Называлось это длинным и неуклюжим словом — переподготовка.
Поездка за поездкой — и все дальше на север. Федор окрестил это в шутку хождением к Белу морю. И добавлял при этом:
— За выковкой.
Сумрачным осенним днем паровоз притащил вереницу стареньких вагонов на станцию Архангельск. Не успели выгрузиться — сгустился вечер, липкий и промозглый, как мокрая ветошь. Вышли к перевозу в город — заметили в темноте воду. И только теперь вспомнили, что это Двина. Прибавлять к ней слово Северная было ни к чему: какая может быть еще Двина без Архангельска!
Взошли на переправочный катер — удивились непривычному шороху за бортом. Вода не плескалась, а скребла по железной обшивке. Присмотрелись — поняли: катерок шел уже по ледяной каше. Загустевала Северная Двина, и оттого, оказывается, таким пробивным был гулявший над рекой ветер.
Потом шли — что за странность! — деревянными тротуарами. И мостовые улиц были такими же деревянными. И чуть ли не все дома тоже…
Дерево почти не давало под шагом звука. А если бы и давало, то все равно его, наверное, съела бы эта вязкая и сырая темнота. Потому что она господствовала тут надо всем. Даже светившиеся окна домов были заметно притемнены ею; и все сумрачное низкое небо находилось под тем же тягуче-липким игом. И проходная, через которую их провели, а затем и коридор деревянной казармы, да и сама казарма — все противилось немощному свету крохотных электролампочек, подчиняясь той же самой власти позднего осеннего вечера.
В шутку ли, всерьез ли, но уверял Федор, что за всю жизнь у него не было и не будет более длинной зимы, чем та, архангельская. И казалось так не только ему. Федор помнит, как мертвенно серел на морозном ветру Алеша Неелов, длинный и от природы хлипковатый саратовчанин; как костенило в поле, на тактических занятиях, Степу Краенко и Герасима Смородушкина — земляков-краснодарцев; как утрачивал под стынью всю свою неуемную веселость цыган Нарымка Смыглаш.
Это его слова и сейчас повторяет Федор, когда бывает кем-либо из друзей по-хорошему удивлен:
— Чудак ты, другарю, но душе с тобой весело…
Какое-то старинное цыганское присловье переложил Нарымка на русский лад, и оно — уже и не цыганское, и не русское, и не болгарское — настолько к месту прозвучало в архангельском пригороде, под трескучим морозом, что осталось в дружеской памяти навсегда.
А родилось оно в минуту птичьего несчастья.
В тот день они занимались в поле. И во время перерыва Федор, пытавшийся вместе со всеми согреться подскоками, увидел в небольшом отдалении внезапно падающую птицу. Крупная, сероватая, она будто споткнулась на лету и камнем полетела в снег.
В Федоре защемило что-то давнее, поселившееся в нем с детских лет, и он метнулся с утоптанной десятками пар ног площадки в сугробистую целину — к месту падения птицы.
Он знал: это мороз и голод убивают пернатых на лету. И еще Федор знал: птица летела в направлении города, — значит, погнало ее туда отчаянье. Ничего не оставалось для нее больше, как попытаться найти спасение у человечьего жилья.
Да только опоздала птица, не хватило сил.
Федор нашел ее легко. Хотя падение, как казалось, было отвесным, снежной поверхности серый комок коснулся в наклонном излете, оставив в рыхлом белом пухе углубляющийся след.
Птица, названия которой Федор не знал, была еще теплой, и он сунул ее за отворот шинели. Федор забыл, что зачерпнул обоими кирзовыми голенищами снега, не чувствовал, как обжигающе начала прикасаться к ногам влага, как деревенели на ветру пальцы. Но он все же ощутил, как под шинелью у него почти неуловимо шевельнулось. А по тому, как пригретый у груди комочек встрепенулся вторично, Федор понял, что птица спасена.
Возвращаясь с занятий, он увидел возле школы стайку мальчишек и отдал им свою пленницу. Птица настолько отогрелась за шинелью и так быстро помогли ей собранные из всех курсантских карманов хлебные крошки, что при расставании у нее уже набралось сил клюнуть несколько раз своего спасителя в руку. «Ах ты птичья душа, кусач бесстыжий…» — про себя не сердито подумал Федор, а у мальчишек спросил:
— Сбережете до потепления?
— Кусача-то? — переспросил самый бойкий. — Сбережем? А? Ребята?
И хотя все хором ответили, что сберегут, Федор ушел с сомнением: до птиц ли теперь людям?
Он не знал, даже не мог предположить, что еще услышит о судьбе птицы (месяца через два ему крикнули из-за школьной ограды ребята, что Кусач — так они назвали птицу — жив). И он, Федор, наверное, давно забыл бы о ней, если бы не пришло тогда в голову Нарымке Смыглашу искренне и просто воскликнуть:
— Чудак ты, другарю, но душе с тобой весело.
В этом откровении в голосе, каким оно было произнесено, да еще в искристо-черном блеске глаз был он весь, этот цыган Нарымка, и потому, видно, так крепко помнил его слова Федор. Он всегда видел Нарымку бесшабашно веселым, неунывающим, щедрым на шутку и на похвалу.
Вот только в холода, там, близ Архангельска, сникал Нарымка, смуглые щеки его бледнели, а на скулах проступали буроватые пятна.
И этим тоже помнилась Федору архангельская зима.
Белое, бесконечное безлюдье, обжигающая каляность морозного воздуха, тяжелое, в дымчатых наплывах, небо. Снег сухой, сыпучий и колкий для глаза. И даже то, что он первозданно чист, служило, чудилось, не красоте окружающего, а тому же самому холоду, его спокойной ярости во всем этом неохватном пространстве.
Одним словом, северная зима.
И владела она не только пространствами под открытым небом (тем же учебным полем или двинским льдом, где проводились строевые занятия) — изморозь пробивалась сквозь стены учебных классов, ветер дотла выстуживал ветхую казармишку. На помощь одеялу приходили шинели.
Ожидали хотя бы маленьких милостей от марта, но и он не принес заметного потепления. Разве что к последним дням своим смягчился на какую-то малость. Но что теперь было от этого смягчения, если курс учебный завершался и все — от курсантов до преподавателей — начинали жить ожиданием приказа.
И он тут же грянул — короткий, многозначительный: всем предписывался один и тот же пункт формирования — Энск.
Военный ветер в судьбе Федора разворачивался теперь круто на юг — туда, где, судя по всему, особенно сгущались фронтовые тучи. Какие-то направления тощали, какие-то разбухали от новых и новых пополнений, и пункты формирований были в этих стратегических циркуляциях как венозные узлы: их сегодняшняя наполненность была завтрашней наполненностью обескровленных участков фронта. Безвестная деревня или крохотный захолустный городишко, где размещались запасные полки и резервы, могли питать сурово знаменитый район боевых действий, то и дело называвшийся в сообщениях Информбюро. Или такой же безвестный пока, как и эта деревня или городишко, район, но готовый в любую минуту принять наименование Главного… Центрального… Решающего…
Каков же он, незнакомый Энск? Эта деревня? И — что последует за ним?..
Проскрипели под сапогами смерзшиеся доски тротуаров; улица с названием Поморская вывела строй к набережной. Под жиденьким утренним светом прошли по двинскому льду на вокзал, погрузились в эшелон.
День, все еще по-северному короткий, быстро угасал. Его полусумрачные минуты уносились быстрее, чем пересчитываемые колесами стыки рельсов.
Из деревни, уже летом, путь пролег дальше на юг. Время подходило к тем дням, к которым относилась дата на письме отца.
«…А может, он и не мог услышать. Если в боях то есть…»
Бои начались через две с половиной недели.
Каким было это начало?
Трудно вспомнить.
Вернее, трудно найти ту отправную точку, которая могла бы сказать, что ты уже в бою.
Для Федора такой точкой могла быть и услышанная вдруг с дуновением ветра канонада, и так же вдруг показавшаяся в отдалении дымная черта города, когда они пешим порядком выдвигались на передний край, и до сиплости сухие, словно от першения в горле, слова комбата:
— Горбок этот со школьным зданием на склоне взять любой ценой. С ротой Смородушкина пойдет адъютант старший.
И хотя последние слова относились непосредственно к нему (такой стала после формирования должность моего старшего брата), Федор не столько услышал слова комбата, сколько увидел его куцепалую руку: комбат не карандашом показал на карте объект атаки — он просто накрыл его сложенной корытцем ладонью, будто хотел немедленно вырвать этот синий кружок и, зажав в горсти, подать окружающим. С минуту комбат молчал, затем рука его раза два приподнялась над планшетом и тут же с хлопаньем опустилась на то самое место, а сиплый голос выдавил медленные слова:
— Прошу запомнить: крепок горбок. Не обольщайтесь.
И повторил:
— Очень крепок.
— Но сковырнуть с него немчуру надо, — громко произнес знакомый голос за спиной Федора.
Повернув голову, Федор увидел Смородушкина. И невольно, совсем некстати, подумал: «Неужели это округлое лицо здоровяка он видел обезображенно-синим на морозе? Какая крепкая, матово-розовая кожа щек, как основательно плотно, гармонично сцеплены все линии — от верхних, высвеченных молодой живостью глаз, до нижних, подчеркнутых красивым очертанием рта и подбородка!»
Смородушкин улыбнулся Федору или, может, не только ему, а еще и той своей вольности, с какою осмелился дополнить наставления комбата.
Они стояли под стеклянно-чистым небом, в глубокой, наполненной отвесным солнцем балке; все, кроме комбата, в новеньком обмундировании. И почти все — перед первым своим боем.
Над балкой и над пересохшим полем, уходившим одной стороной к городу, второй — к заросшему ивняком ручью, плавала тишина. Лишь временами тревожило ее отдаленным гулом или внезапно и скоротечно прострачивало то разбросанной винтовочной, то пулеметной стрельбой.
В эту стрельбу, как в какую-то особую часть света, и ушли они из балки, от комбата, зная пока только одно: непременно надо взять тот проклятый горбок со школой на склоне, как назвал комбат господствующую над этой частью пригорода высоту.
Узнали об этом скоро и в ротах, во взводах, на батарее. Но пока только об этом. Все остальное узнавалось постепенно.
И, увы, жестоко.
К вечеру Федору уже стало ясно, что взять высоту пока не удастся, но что не взять ее все-таки нельзя.
Знал он и меру отданного атаке напряжения, и беспощадно злую переменчивость боя, и очень близкие, неотвратимые последствия неуспеха. Не позже как утром они должны повторить попытку, и притом уже уменьшенными силами.
Комбат так и сказал:
— Пополнения не будет.
И повторил:
— Не будет пополнения.
Знал Федор теперь и цену атаке в человеческих жизнях.
Он видел, как, вскидываясь, навсегда падали солдаты при перебежках: впечатление было такое, будто люди эти переламывались пополам; видел он, как падали бойцы, поднявшись в атаку: бег их внезапно и резко притормаживался, какая-то сила корежила и ломала бегущего, затем все пропадало, как звук.
И еще видел Федор, как на обрывчике узкого, с пересохшим дном овражка, меняя наблюдательный пункт, упал старший лейтенант Герасим Смородушкин.
Выдвигаясь вслед за ним к гребню ближайшей высотки, Федор сначала не понял, зачем это Смородушкин перевернулся на спину и, словно в крайней усталости, кинул правую руку свою с обрыва. Кинул с такой отрешенностью и бесчувствием, что она, теперь уже будто чужая, не принадлежащая одному телу, свесившись с обрывчика, самопроизвольно закачалась. И ничто не помешало ей качаться — такой круто отвесной была стена овражка…
Федор окликнул Герасима — тот не отозвался, а в следующую минуту, после короткого ноющего свиста, там, на обрывчике, черно вскинулась кверху земля и взрывная волна столкнула с обрывчика тело Смородушкина. Раскинутые руки и ноги помешали телу покатиться котом, и оно съехало на каменистость дна вниз головой. Федор кинулся к Герасиму, разгреб у лица и на груди сырые, пахнувшие гарью комья и увидел страшные глаза смерти: между незакрывшимися веками — прилипшая к зрачкам земля.
— Герасим!..
Тот не отозвался.
А Федору не верилось, что все это может происходить так быстро
«…— Крепок горбок…
— Но сковырнуть с него немчуру надо…» — сразу же вспомнилось Федору два голоса, произнесшие, каждый по-своему, эти простые, выражающие и осознание трудности и понимание долга слова.
Один из говоривших теперь уже ничего не прибавит к своим словам, и это обернулось для Федора в тот трагический миг не только неизбежным, но и сурово-величественным явлением. Федор не раз думал позднее: что, если бы столь уверенно сказанные слова («Но сковырнуть надо») вдруг остались только словами? Или того хуже: если бы с их сутью разошлись поступки? Тогда и лицо могло остаться не посинелым, и зрачки не засыпанными землей, а человек, даже очень красивый, был бы тем не менее безобразен.
Наверное, и в ту минуту Федор именно так воспринял гибель друга, но только была ли это работа сознания? Он не знал тогда — и никогда позднее не мог ответить, — что вытолкнуло его из овражка на тот же крутой обрывчик: жажда мщения или что-то еще большее?
Боль, ярость, сознание бессилия?..
Не может он ни утверждать, ни отрицать, скрежетал ли в приступе нечеловеческой злости зубами, но отчетливо помнит, как болезненно, подобно спазму, захватило его в тот миг желание увидеть, как это произошло. Подняться от холодеющего тела друга на то место, где он упал, и посмотреть, понять — словно это было не ясно, — как все случилось. Желание стало таким неодолимым, таким безрассудно горячим… Будто оттуда, с обрывчика, можно было увидеть не только пространство, из которого прилетела роковая пуля, но и обнаружить самого убийцу.
И Федор в два-три прыжка выметнулся на гребень. Сразу же он увидел и высоту, которую надо было взять, и школу на ее склоне, и все окружающее, почему-то ошалело мятущееся, пролегшее между ним и так отчетливо видимым теперь «объектом атаки». Федор не сразу понял, откуда эта зыбучая колыхливость у поля и что это так непонятно, пугающе мельтешит перед глазами. И слух вот уже наполнен чем-то новым: к колеблющемуся грохоту стрельбы и взрывов все напористее примешивается монотонный гул.
И вот уже остро, как лезвием, полоснуло по сознанию:
«Танки!..»
А еще больнее впилась в мозг догадка, которая должна была прийти первой: рота отступает.
Кто-то из бегущих был уже совсем рядом, и Федор мышцами и горлом кинул себя наперерез солдатам:
— Назад!
— Танки, товарищ старший лейтенант.
— Назад!
Но солдат не повернул назад, а камнем упал на землю, почти у самых ног Федора, крикнув срывающимся голосом:
— Падайте, товарищ старший лейтенант.
Федор не понял, но увидел, как упали сразу два бежавших ему навстречу солдата. А сам он не успел упасть, потому что просто не слышал воя налетающей мины. Не слышал, быть может, из-за своего же голоса, который приходилось напрягать до хрипа. И всего лишь для того, чтобы опять и опять повторять побежавшим с позиции солдатам коротенькое и почти бессильное слово:
«Назад!»
Мина разорвалась позади, в овражке, и это спасло Федора, но он не знал еще, что она там сделала.
Уже совсем охрипшим голосом Федор продолжал останавливать бегущих солдат. С радостным, как праздник, облегчением он увидел, что те трое, которые упали под воем мины вблизи него, уже успели набросать впереди себя по холмику земли и стали стрелять. Пусть беспорядочно, пусть наверняка не прицельно, но все же это было уже не бегство.
И Федор бросился вдоль овражка дальше, останавливая других.
Ему удалось принудить залечь и начать окапываться еще троих или четверых солдат. Но один из тех, кого Федор пытался остановить на самом фланге роты, где овражек круто поворачивал в глубь расположения батальона, не послушался. Этот по-странному одинокий, крупного роста и широкоскулый солдат, не замедляя бега, зло выругался почти в лицо Федору и со всего разгона прыгнул в овраг.
Как что-то летучее и неодухотворенное, мелькнуло еще раз перед глазами мокрое лицо с прилипшими ко лбу и щекам длинными космами (перед прыжком в овраг солдат почему-то оглянулся), и это было как плевок. Даже в той суматохе и горячке Федор каким-то десятым чувством ощутил в себе обжигающую злость, возникшую в ответ на животно-безотчетную, но почему-то как раз и обидную похабность ругательства. Федора поразила даже не трусость, а эта, казалось, заранее, возможно очень давно, накопившаяся злобность, не растратившая свою желчь даже в паническом страхе.
Федор чувствовал: он обязан был что-то сделать с этим солдатом, сделать сразу же, до его прыжка в овраг, но минута была упущена.
А обязан он был…
Да, да, это означало применение оружия. Но он не успел.
А гул танков нарастал, тут кто-то опять крикнул, но уже не по-солдатски, обращение было «на равных»:
— Падай, старшой!..
Теперь Федор упал сразу, немедля, и, вслушиваясь в нараставший, отталкивающе чужой зуммер мины, вдруг подумал о том, что лежит на ровном как ладонь месте. И тут же его опять позвал тот самый голос:
— Старшой, сюда. Быст…
Полслова оторвало взрывом, но мина и на этот раз упала далеко, Федор почувствовал только легкий толчок, переданный телу землей. Он глянул в ту сторону, откуда раздавался голос, и, к удивлению своему, увидел кричавшего совсем рядом, в свежей воронке от взрыва. Федор не мог поверить своим глазам: между ним и опять высунувшейся из воронки каской было не более трех метров. Федор быстро пополз к воронке. И к моменту, когда в вышине вновь зачался знакомый посвист, он лежал уже на взрыхленном, источавшем сырость и прохладу грунте, рядом с политруком, которого, как показалось ему, недавно где-то видел.
— Где Смородушкин? — громко спросил политрук, и Федор тут же вспомнил, что видел его вчера в штабе полка. И даже фамилию его, кажется, запомнил (слышал, как он представлялся комиссару)… Постой, постой… Кажется, Борзанов. Из новоприбывших… Значит, к ним он направлен?..
— Убит Смородушкин, — так же громко ответил Федор, не понимая, какими судьбами политрук оказался в этом пекле, на участке их батальона.
Федор еще не мог знать, что, как только роты начали наступление, в батальон на командный пункт прибыл командир полка. С ним прибыл и Борзанов.
Оценив обстановку и учитывая, видимо, какие-то новые данные, командир полка приказал остановить продвижение рот, отвести их на линию оврагов и закрепляться там. Командир батальона тут же отдал распоряжение по телефону, но с ротой Смородушкина связи не было.
— Она-то сейчас как раз и в опасности, — нахмурился командир полка, выслушав доклад комбата. — И промедление может нам стоить… — Командир полка не договорил, повернул голову вправо, влево, но на КП никого, кроме его самого, комбата и Борзанова, не было. Задержавшись на политруке, взгляд командира полка готов уже был скользнуть дальше, но Борзанов вдруг сказал:
— Приказывайте, товарищ командир полка.
Командир полка одобрительно кивнул и проговорил не тоном приказа, а горячо, с тревогой в голосе:
— Прошу вас, политрук: свяжитесь со Смородушкиным… Передайте: спокойный, без паники отход за линию оврагов. И — закрепляться! Поспешите, политрук.
Затем командир полка повернулся к комбату:
— Передайте соседям Смородушкина: стараться не оголять в поспешности его фланги…
Всего этого Федор не знал.
Как не знал и того, что фланги уже были оголены.
И теперь ему с остатками роты ничего не оставалось делать, как попытаться устоять на своем участке. Иначе окажется неизбежным прорыв вражеских танков вглубь.
Рота, вместе с успевшей прийти ей на помощь артиллерийской батареей, закрывала собой танкоопасную низину более трех часов.
Каким было это время, если его разложить на составные части, Федор объяснить не может. Одно он помнит как частность: бесформенную мешанину из сырой земли и камней на том месте, где он оставил мертвого Смородушкина. Попадание мины, видимо, было прямым, потому что ни в самом углублении от взрыва, ни вблизи его Федор не увидел ничего, кроме брошенных далеко в стороны комков глинистого грунта и корневых сплетений.
Только это отложилось в воспоминаниях Федора обособленно и — для всего того дня — инородно. Остальное составляло единое целое.
Слушая его рассказ, я улавливал за некоторой природной флегматичностью брата больше удивленности, чем волнения или тем более пафоса. Порой мне казалось, что Федор как был тогда, к концу боя, удивлен его результатом, так и оставался пленником этого удивления.
На всю жизнь.
И в его словах именно это удивление — как по духовному, так и по физическому счету — измеряло пережитое.
В самом деле: разве не было удивительно хотя бы уже то, что он остался жив?
И разве могли не поразить воображение каждый из поступков той горстки солдат, что стояли вместе с ним против пяти танков, вслед за которыми к линии оврагов прихлынули еще и автоматчики?
Как едва ли не сверхъестественная воспринималась сознанием и злая, исступленно молчаливая неутомимость политрука Борзанова.
Передав распоряжение командира полка, он мог уйти. Но он остался. А если бы ушел, то один из пяти танков пришлось бы подрывать кому-то другому. Две пули — в плечо и в грудь — ранили его позднее, когда он заменил убитого пулеметчика. А из единоборства с танком, где надежда уцелеть была бесплотнее полета пули, Борзанов вышел невредимым.
Произошло это тоже по удивительному, даже счастливому стечению обстоятельств.
Федор рассказывал…
Танк на предельной скорости переехал глубокую воронку, не раздавив притаившегося в ней человека. И этот человек, поднявшись из укрытия, как из могилы, полуоглушенный ревом, облитый бензинной вонью, швырнул вслед танку гранаты. Федор видел, как возникло на тыльной части машины пламя и как, словно от ожога, танк завертелся на одном месте.
Еще он видел, как из башенного люка выпрыгивали и тут же с криком падали под пулеметными очередями немецкие танкисты.
Одного из покидавших машину немцев Федор, к удивлению своему, скоро увидел…
Когда он тем же скрытым путем пробирался от воронки к овражку, одновременно с ним, оказывается, полз в нашу сторону и немец. Раненный в обе руки, он перемещался только с помощью ног. Подтягивал под себя то одну, то вторую, затем, также поочередно, с упором выпрастывал их и упрямо, тупо, бессознательно, потеряв всякую ориентировку, продвигался вперед. Голова его была натужно закинута кверху, но подбородок все равно почти касался земли. Немец полз прямо на Федора, чумазый, паралитичный, неправдоподобно похожий на пресмыкающееся. Телефонист, подбежавший к Федору доложить, что связь с командиром батальона восстановлена, первым заметил немца и вскинул над бруствером автомат.
— Глядите! Ползет, гадина…
Но Федор успел остановить солдата, и немец, явно потерявший зрение, мешком свалился в овражек. Федор приказал положить его в воронку, образовавшуюся от взрыва мины в том месте, где лежал Герасим Смородушкин, но тут же крикнул вдруг (наверное, не столько солдатам, сколько самому себе):
— Нет, нет! Оттащите его дальше. На камни…
А на место, где до минного обстрела лежал Смородушкин, на развороченную землю и корни через четверть часа положили тяжело раненного Борзанова. Положили в воронку, уже зачерневшуюся от сумерек.
И это тоже было для Федора удивлением. Побывав под танком, метнув так близко от себя гранаты, находясь под вражеским и своим огнем, человек не получил и царапины, а здесь, уже в укрытии, — на тебе: сразу две пули.
И таким же удивительным было это бессознательное явление ослепленного контузией немца, бороздившего подбородком землю…
И то, что восстановили-таки прерванную связь, тоже удивляло. Просто удивляло. Не более. Так же как и упорство солдат. Тех самых, которых он остановил казавшимся ему бессильным криком «Назад!».
Тот, что остановился первым, был уже ранен. Он перевязал себя частью нательной сорочки и теперь, обнаженный по пояс, воевал одноруко…
Дальше, вправо по овражку, тоже мелькала белая повязка: кого-то достало пулей или осколком в голову…
И у соседей-артиллеристов произошло не менее удивительное.
Слева от овражка, где в седловинах между тремя пологобокими холмиками размещалась выдвинутая на прямую наводку противотанковая батарея, теперь вела редкий и неравномерный огонь только одна пушка. Стреляла она по уходившему на полной скорости к высоте единственному танку…
Не было пределов удивлению, которое сутью своей означало боевое крещение.
Не раз вспоминал я слова отца, которые он сказал, мне весной сорок второго года у переправы, в последнюю нашу встречу:
«Не двои душу, сын… Хоть там что. Хоть самое худшее…»
Я хорошо понимал смысл этих слов, как понимал и их недосказанность, которая не означала ничего другого, кроме его уверенности, что я все пойму правильно. И он тоже, наверное, был благодарен мне, что я не вынуждаю его говорить все прямо. Ведь он был отец. Родной отец не вполне-то еще и оперившегося сына. А слова «хоть самое худшее» означали не мало, в недосказанности их скрывалось простое и суровое: «Умри, но не опозорь».
Как скажешь это напрямик безусому юнцу?!
Изучающий взгляд отца, помню, цепко держал меня «за самые зрачки», и там, во мне, в глубинах нутра, что ли, моего, искал ответа. Немого, бессловного, но только бы желаемого.
«Хоть там что…»
И я еще раз вспомнил эти слова в самую неожиданную минуту: когда услышал рассказ Федора о расстреле в балке.
Отец хорошо знал, какое это испытание духа — война, и так хотелось ему наперед верить, что каждый из нас выдержит это испытание. Чтобы — упаси боже! — не такое (это я добавлял уже от себя)… даже не что-то подобное или хотя бы близкое своей сутью…
Федор рассказывал…
До ночи заовраженное пространство под высотой было почти безмолвным, лишь временами потрескивая то там, то здесь выстрелами. Это делало его похожим на покинутое огнем, но еще продолжавшее жить под пеплом пожарище.
На рассвете их временно отвели в тыл, где сразу же поступила команда к общему построению. Соблюдая осторожность, роты спускались по низинам в большую, с уступчатыми боками балку и размещались на этих уступах, как в амфитеатре.
Кто-то уже знал о цели построения, кто-то узнавал только теперь, что здесь, перед строем всего полка, будут приводить в исполнение смертный приговор военного трибунала. Федор не мог причислить себя ни к тем, ни к другим, потому что хотя и слышал, как говорили об этом накануне комбат и комиссар, но в свалившихся на него штабных хлопотах успел обо всем забыть.
Теперь, как и все, он стоял и ждал, по-прежнему занятый мыслями о том, чего еще не успел сделать. Федору и верилось и не верилось, что слухи о приговоре трибунала могут подтвердиться, а вот приказ о подготовке к новому наступлению на высоту со школой был бесспорным. И он, совсем еще неопытный «адъютант старший батальона», а точнее и правильнее — начальник штаба, должен был предусмотреть все, до мелочей. И это полковое построение было так для него некстати.
Да и смысл… Какой, думалось Федору, смысл в том, что человека, пусть и заслужившего такую суровую меру наказания, расстреляют публично? Война и без того изобилует жестокостями. Понятие «смерть», такое, казалось бы, ускользающее от здорового человека в обыденной жизни, здесь, на фронте, едва ли не ежеминутно зримо. Оно живет тут даже вне боя, потому что на службе у него не только рассчитанное, нацеленное, что ли, убийство, но и стихийное, когда убийцами становятся собственные ошибки и шальные пули… Так зачем же, думалось Федору, ко всему этому прибавлять еще и принародное лишение жизни по приговору?
А в центре образованного строями и пока пустовавшего прямоугольника тем временем появились люди. Один из них, перекинувшись кивком с остальными, сделал кому-то, стоявшему, видимо, в промежутке между колоннами, знак рукой. Был это легкий, словно бы даже игривый взмах, но на него тотчас же отозвались четверо: тот, приговоренный, и трое конвойных.
Федор не ожидал, что они выйдут так близко от него и как раз напротив. Но еще больше не ожидал он увидеть это широкоскулое лицо. Такое же мокрое от пота и с точно такими же прилипшими ко лбу и щекам длинными космами. И было оно так же бескровно и чуть вроде сплюснуто по длине… Только рот, перекошенно выплюнувший третьего дня в лицо Федору ругательство, был теперь закрыт. Но зато провально-пустыми казались глаза, словно, кроме испуга и злости, в них, как в решете, ничто не держалось.
Федор почувствовал, что его отношение к происходящему становится двойственным. В нем с прежней силой вспыхнула неприязнь к этому человеку, и он, неожиданно для себя, именно в этот миг понял, что должен был сделать с солдатом, не выполнившим на поле боя приказ.
Он должен был его расстрелять.
Даже обязан был это сделать, поскольку тот продолжал сеять панику.
А с другой стороны…
Нет, эти вторые чувства не поддавались быстрому осмыслению. Что-то мешало найти веское объяснение им. Тем более оправдание.
Что именно мешало? Может быть, эти громкие и непривычные для утра слова:
«Именем Союза Советских Социалистических Республик…»
Или другие:
«…военный трибунал в составе… к высшей мере наказания…»
Или бесстрастная автоматная очередь, заглушенная жутко коротким гортанным криком, после которого раздались в тишине отрывистые вопрос и ответ:
— Прикажете повторить?
— Повторите…
Вторую очередь Федор и слышал и не слышал. Кажется, она была такая же бесстрастная, как и первая. И, может, прозвучала уже без надобности…
В самом деле: зачем она прозвучала?
Ах, да: мотивы гуманности. Чтобы приговоренный не мучился…
Мысли мешались. Федор никак не мог освободиться от раздвоенности в своих чувствах. Эти выстрелы, выстрелы… Казалось, в самое лицо утру, навстречу его улыбке, ясности, прохладе… Жестоко торжественные слова приговора, бесстрастные автоматные очереди, крик… И это мягкое наплывание рассвета…
Но тут же мыслями вдруг завладело другое.
Бесстрастные?.. В лицо утру?
А земля на зрачках Герасима Смородушкина!
А тот, тоже бежавший, но все же остановившийся солдат, получивший затем тяжелые ранения!
А второй, опять же из бежавших тогда, но тоже поборовший в себе страх и проявивший мужество!
А политрук Борзанов!
И артиллеристы, полегшие, кроме одного, под дымом и пылью, рядом со своими покореженными пушками!..
Раненые солдаты уже в медсанбате; политрук Борзанов, наверное, в санитарном поезде, на пути в тыловой госпиталь; убитые в могилах. Их хоронили ночью, на дальних холмах, там звучал под немым звездным небом троекратный салют… Когда эти люди погибали, тот, расстрелянный по приговору военного трибунала, пробирался речными зарослями в тыл…
И Федор уже как-то по-иному услышал только что прозвучавшие автоматные очереди.
Они, оказывается, не были бесстрастными…
Федор рассказывал, а я все время чувствовал на себе изучающий, вопросительно цепкий взгляд отца. И слышал его слова:
«Будь самим собой, сын. Хоть там что…» И то, что невольно добавлял я сам, тоже мерещилось мне уже — как сказанное отцом:
«Чтобы — упаси боже! — не такое… Или хотя бы близкое своей сутью…»
Недосказанность отцовых слов, таким образом, сама собой расшифровывалась.
Этому, был я уверен, помогало и дальнейшее в рассказе Федора. О том, что менее чем через сутки им снова пришлось вступить в бой за ту самую высоту.
…Из балки к батальонному штабному блиндажу вел глубокий полнопрофильный ход сообщения. Федор свернул в него, прошел два или три коленца, и тут его философские размышления прервал знакомый радостный голос:
— Другарю! Жив?
Федор повернулся на возглас — из левого тупичка хода сообщения к нему подходил Нарымка Смыглаш. Они, как могли, обнялись в траншейной тесноте, потискали друг друга без слов и так же молча — Федор впереди, Нарымка за ним — вошли в блиндаж.
В блиндаже, кроме писаря, никого не было, и Нарымка, полушутя-полусерьезно вытянувшись перед Федором в струнку, доложил:
— Старший лейтенант Смыглаш. Прибыл на должность командира третьей роты…
«Вместо Смородушкина, значит», — подумал про себя Федор и, отведя глаза, спросил:
— Ты уже знаешь?
— Знаю, — потускнел лицом Нарымка…
…Назавтра они расстались. Федор, опять пошедший с третьей ротой, упал в нескольких десятках метров от школы. Его выносили из-под огня в тыл по тому самому овражку, где бесплотно, но так болезненно незабываемо для Федора остался Герасим Смородушкин.
Нить сознания то и дело рвалась, но в ту минуту она, волею случая, восстановилась, и Федор, правда очень смутно, но узнал все же памятное место первого боя и тяжелой утраты.
Скоро ему сказали, что высота, со школой на ее склоне, взята…
Это была радость.
…— И знаешь, — рассказывал мне Федор, — о чем я в ту минуту подумал? О письме, которое мы нашли в кармане приползшего к нам немецкого танкиста. Брат ему писал. Летчик-ас. Матерым, видно, волком слыл. Вместе с другими отличившимися вояками на прием в ставку Гитлера приглашался. И так красочно, восторженно все это описывал… Я чуть ли не слово в слово помню… Нарымка переводил… Очень четкие строки, красивые буковки, как прилизано все. И с восторженными подробностями… «Фюрер вышел — и в зале стало светлее… Он пошел меж рядами, протягивая нам руки, и мы прикасались к ним благоговейно, как прикасаются к папе римскому, чтобы получить отпущение грехов… Потом он говорил… О, это не описать!.. «Наша звезда, — говорил он, — долго была бессловесной. Теперь у нее прорезался голос. Блистательно говорит она на западе и востоке, на Балканах и в Африке. И все это лишь ее речевые упражнения перед тем главным, что она должна сказать в будущем… А должна она сказать два коротких слова, но — всему человечеству: хенде хох!..»
Потом шло, — добавил Федор, — красочное, взахлеб, комментирование. «Пока гремела овация и раздавались восторженные крики, — живописал ас, — фюрер стоял приопустив голову, как бы устало, и глядел в пол. А я думал о своем безмерном счастье телесного приобщения к пророку, который сам же чудодейственно материализует свои пророчества… Хенде хох! — всему человечеству… Это гениально…»
Представляешь? — спросил у меня Федор. — Всему человечеству — руки вверх!.. И какие телячьи восторги по поводу этого бреда!.. А мы тогда просто взяли высоту. Со школой! — многозначительно добавил Федор.
Опять и опять, с новым и новым запасом тревоги, надежд и разочарований, склонялись мы, три сына не вернувшегося домой солдата, над сплетенным войной венком превратностей, перебирали в нем нити и ниточки, узлы и узелки, ветки и веточки.
«Где кто когда был?..»
Составить бы карту этих воспоминаний… Воображению она видится сплошной паутиной маршрутов: железнодорожных, автомобильных, пеших, водных… И… на повозках.
Где-то эти маршруты переходили один в другой, где-то пересекались, а где-то, запоздало дразня наши растревоженные души, так близко подходили друг к другу, что, казалось, было это не игрой случая, как тогда, на одной из станций, где разминулись два военных эшелона, а еще одной рассчитанно холодной жестокостью войны.
Этот бездушный молох…
Какая изощреннейшая способность плести и плести свои причудливые неожиданности, играть и играть в случайности!..
Мы только оторопело ахали, а то и вовсе немели, когда, потянув за какую-то ниточку, вдруг обнаруживали, что у нее не два, а… четыре продолжения: по одному на каждого из нас и на отца. Знать бы об этом тогда, там-то и там-то (у Рославля в сорок первом или близ Воронежа в сорок втором) — концы ниточки соединили бы нас. Если не всех четверых, то по крайней мере по трое и по двое. Потому что порой разделяли нас всего какие-то десятки километров!
Но уводила судьба в сторону поло́тна железных дорог, окунала в пыль или в снег автомобильные тракты, отворачивала одну от другой пешие колонны, останавливала повозки с тяжелоранеными.
Повозки, повозки, повозки… Эти гужевые санитарные маршруты… Самые короткие.
Но в воспоминаниях они тягостно трудны.
Почти всегда под огнем да под бомбежками, по разбитым дорогам, а то и по бездорожью, какой-либо бугристой целиной. Колеса выклевывают ямки и впадины, как хромые цапли — лягушат на болоте. У бледного, обескровленного пассажира мутится сознание, и наступающее от тряски обморочное забытье бывает для него как отдых…
Мне всю жизнь видятся эти войсковые колесные труженицы, переполненные терпеливым солдатским страданием. Видятся и те, что еще не раз, как и в Крыму, вывозили из боев Василия (одиннадцать ранений с несколькими неизвлеченными осколками в придачу отпустила ему на долю и на память война)… И та повозка видится, на которой был доставлен в медсанбат раненный под Воронежем Федор; и еще одна, как въяве, стоит перед глазами — та, о которой я ничего не знаю, — повозка, увезшая от переднего края отца.
Да, я ничего о ней не знаю; может быть, это была не повозка, а сани, если еще держался снег, или попутная машина. Никто никогда не расскажет мне о том, как все было в действительности, но я так ясно вижу санитарные повозки, о которых мне рассказывали братья, что невольно рисую в воображении, по подобию первых, и еще одну.
И опять, опять возникает у меня перед глазами сонм движущихся санитарных повозок. С севера на юг, от Белого моря до Черного моря; с запада на восток и с востока на запад, почти полуторно повторившимся путем; вдоль и поперек всех фронтов, рубежей, дуг; из всех «котлов» и «мешков», ото всех прорывов, со всех направлений главного удара — отовсюду и во все концы ползли, ковыляли, тряско вздрагивали на колдобинах, били коваными ободами по булыжным мостовым — повозки, повозки, повозки.
Пути их как ворсинки в нитях, переплетающих венок превратностей.
Мы расплетали его случайности, все его стечения обстоятельств то сообща, то строго поодиночке, — правда, без всякого внимания к хронологии. Рассказ сменялся рассказом, а то вдруг вспыхивал спор, и мы торопливо, дружно, голова к голове, склонялись над старенькой школьной картой, крестообразно меченной шрамами от складывания. Все огромное земное пространство, на котором шла война, вмещалось тогда в метровый квадрат пестрой бумаги, наклеенной на марлю, и каждый из нас мысленно раздвигал его в своем направлении до тех реальных, действительных масштабов — масштабов былого. Для Федора и Василия оно было всеобъемлемо фронтовым, с первым и с последним днем войны, с боями, ранениями, госпиталями и — снова по тому же кругу, пока не пал Берлин. У меня за плечами был трудовой фронт, запасный полк, военное училище… Фигура, что называется, тыловая. Но на карте, в сплетениях линий, точек и надписей, особенности нашего былого не подразделялись, самым существенным было время и место. И вот когда и то и другое, по воспоминаниям, совпадало, на концах наших пальцев, нежданно сблизившихся у одного и того же пункта, казалось, вспыхивала искра. От нее, как спичка от спички, возгорались слова удивления и досады. Мы растерянно и виновато смотрели друг на друга… будто в самом деле были повинны в том, что вот ведь могло произойти в свое время что-то волнующее, а не произошло.
И, словно бы с повинной, мы вновь и вновь выходили воспоминаниями на пути-дороги, которые закружили и не вернули нам отца. С этих путей-дорог мы постепенно возвращались в довоенное прошлое, оттуда — снова в войну, — точно так, как я то и дело возвращался из одного в другое там, на кладбище, у деревянных столбиков и жестяных табличек.
Все священно-памятное — понял я тогда на всю жизнь — неизменно живет в нас, возвышаясь бастионами и бастиончиками той нравственной крепости, что была и остается одна на всех…
Никто из близких моих не верил, что я найду отцову могилу. Там, у травяных холмиков, сомнение все настойчивее стучалось и ко мне. Но чем сильнее был этот стук, тем яростнее искрила прошлым память…
Имена чередуются с искрами. Вот целая вспышка их, взметенная из памятных тайников детства.
Эта особая страничка в жизни отца.
Однажды мать послала меня на чердак хаты. «Полезь, сынка. Где-то несется белянка наша, а найти гнездо не могу. Пошарь там в стрехах, туда что ни день шастает, негодная».
Я не нашел гнезда и крикнул об этом вниз, в сени, матери. А сам, сидя во фронтонном углу чердака на корточках, со сладким испугом, оцепенело и смятенно прощупывал сквозь суровую запыленную мешковину какие-то незнакомые твердые контуры.
Тяжелый, негромко металлически звякнувший сверток попался мне под руку в самой дальней глубине подстрешья, в замурованной пылью и паутиной шелевочной обшивке.
С трудом вытащив сверток, я замер над ним, как над сказочным кладом, вкрадчиво и нежно гладил тряпку, боясь даже подумать, что не сплю, и не зная, что же делать дальше.
— Ты штой-то затих там? — крикнула снизу мать. — Слазь, а то уберу лестницу.
— Убирай, я через сеновал слезу.
В моем голосе было, видимо, слишком много радости или чего-то таинственного, настораживающего, потому что мать тут же отозвалась новым вопросом:
— А што ты там делаешь?
— Да я, мам, пошарю еще за трубой, — с ходу солгал я, думая теперь только о том, что было завернуто в мешковину и так далеко, так тщательно кем-то спрятано.
— Ну, пошарь, пошарь, — согласилась мать и, к совсем опьянившей меня радости, убрала лестницу.
Из темного угла я метнулся к полоске света, сочившегося под своды нашей соломенной крыши сквозь небольшое отверстие во фронтоне. Полоска достигала невысокого, обитого железом ящика, в котором, я знал, хранилась разная рухлядь.
Сверток лег на крышку ящика. На мешковине, во всю одуряюще дразнившую меня длину ее, обозначились косые редкие черточки дратвенного шва. На узком конце свертка дратва торчала упругим, коротко обрезанным концом, который не был даже перехвачен узлами, и я, подсовывая под по́стеги шва палец, стал расшнуровывать мешковину, как ботинок.
Теперь, видя сверток, я пусть подсознательно, но уже догадывался о его содержимом, и от этого любопытство и нетерпение во мне стали еще невыносимее. Но сильнее всего, наверное, я испытывал боязнь: вдруг догадка не подтвердится?..
Мешковины было навернуто вчетверо или даже впятеро, и я, бережно повертывая находку, затаив дыхание, распрямлял и отодвигал в сторону комканые, слежавшиеся слои.
При каждом повороте в свертке легонько звякало, будто схоронке было больно или щекотно и она коротко, но звонко вскрикивала от моих прикосновений.
И вот последний вскрик и последний слой. Из-под мешковины матово и влажно блеснуло, в глазах моих зарябило от соседства стального и бронзового, от невиданного еще мной обнажения того, что называлось у нас обрезом.
А обнажен он был полностью, ничего деревянного, только металл: магазинная коробка, затвор, ствол, спусковой крючок в своем овальном предохранении… А рядом три полностью снаряженных обоймы. Плечистая, спокойная бронза гильз и стремительно живая заостренность пуль — три строя молчаливой смерти, пятнадцать послушных готовностей стать убийством.
Детская моя душа зашлась восторгом до всхлипа, ее трясла и мутила радость обладания страшной тайной. Я стоял над сверкающе-влажным от масла металлом, не зная, что делать с находкой и как справиться с охватившим меня волнением.
Я не сразу услышал голос матери, вновь позвавшей меня. Но первое же слово отца, тоже обращенное ко мне, заставило меня испуганно метнуться от ящика к лазу, а потом обратно.
«Отец на обед пришел. Вдруг поднимется на чердак?..»
Отец снова позвал меня. Позвал не сердито, с добродушно-шутливым оттенком в голосе и с привычным для меня в конце.
— Аль не слышишь?
— Счас, счас, — торопливо отозвался я и, конечно, выдал себя этой торопливостью. Я тут же услышал, как отец приставляет к стене лестницу. Вот остро вынырнули из лаза концы ее, в следующую минуту в проеме потемнело, и почти сразу в нем показалась голова отца. А вот уже и в полный рост он — идет от лаза…
Он шел прямо на меня, шел навстречу слабому свету фронтонного окошка, и во мраке чердака мне явственно было видно только лицо его. Я растерянно стоял около ящика, над своей ошеломительной находкой, зажав в руке обойму с патронами (мне так хотелось взять себе хотя бы эту крохотную частицу клада!), а отец, мне чудилось, не мог справиться с самим собой: он пытался стать строгим и не мог. Наверное, настолько был я в ту минуту испуганно обескуражен и смешон.
Но строгость в конце концов победила в отце, он подошел, остановился у ящика, дождался, когда я посмотрю на него, и спросил, сверляще всматриваясь в меня:
— Найти сумел. А сумеешь ли молчать?
Видно, и детским своим умом я смог уловить в его словах пусть вынужденное, но все же приглашение в союзники и горячо, громко крикнул:
— Сумею, пап!
Больше строгим он быть не мог, широко, снежнозубо улыбнулся, протянул мне руку, безмолвно требуя вернуть обойму, и, взяв ее, положил рядом с другими на ящике. И уже потянулся к краям мешковины, чтобы снова скрыть от глаз и спрятать мою находку, но вдруг остановился и без всяких предисловий сказал:
— Ты должен понять, что это не цацка. Не для игрушек все это. Кумекаешь? — Отец опять испытующе посмотрел на меня. — А?
— Кумекаю. А то как же!
— Ну то-то ж, — сказал отец. И с напускной сердитостью пожурил: — Ничего от тебя не спрячешь.
— А ты и не прячь, пап, мы с тобой вместе будем все-все делать, — уже как равноправный союзник, заговорщически зашептал я. — От меня никто и слова не узнает. Ладно?
— Это еще надо проверить, узнает или не узнает, — сказал отец, все больше светлея лицом. — А то, может, уже сегодня вечером все сельские мальцы будут знать про твою находку?
— Да вот крест…
— Ладно, ладно, верю, — прервал мою клятву отец. — Помогай-ка вот. Проверь, — подал он мне все три обоймы, — нет ли где ржавчины. Оружие, брат, любит ласку, чистку и смазку. Кумекаешь?
— Ага.
— Ну то-то ж.
Отец бережно взял в руки обрез, подошел ближе к окошку, тщательно осмотрел все детали, затем, направив ствол на свет и зажмурив один глаз, долго смотрел в канал. И еще что-то делал с обрезом, делал ловко, сноровисто и молча. До меня доносились легкие щелчки пружин, глуховатое, смягченное маслом клацанье и удовлетворительное «тэк-с, тэк-с» — любимое отцово присловье, когда он оставался чем-либо удовлетворен.
— Тэк-с, тэк-с, — сказал он и после осмотра обойм. — Молодец, хорошо проверил… Будто тебе с завода.
В жиденьком чердачном свете, под острым куполом крыши отец казался мне в чем-то таинственным и много-много знающим. Обрез в его руках бесконечно усиливал это мое детское представление, и я не скоро и не сразу понял, что ошибался. Все было как раз наоборот: таинственность сводилась только к тому, что отец хранил оружие незаконно. И знал он лишь то, что знали все. Другое дело — причины, одной из которых было и мучившее его сомнение.
«Это отчего же у нас так много вышло врагов?..»
Не мог он легко поверить в это.
А с другой стороны — хранение обреза. Сомнение всегда есть сомнение: вдруг и в самом деле врагов становится все больше?..
Так прочитываю я теперь эту особую страничку в жизни отца, невольно связывая ее со многими другими.
Когда в первый свой, после войны, приезд домой я — опять же случайно! — нашел в сенях под рундуком заржавленный обрез, меня обдало холодком недоумения: рядом с обрезом лежали теперь не три, а только две обоймы. И, думая об этом, я вдруг как-то по-иному увидел это оружие: его укороченный, побуревший на срезе ствол неожиданно глянул на меня тяжелым и бездонно мстительным глазом Захара Вовка. А повернувшийся со ржаво-хрустящим скрипом затвор был, мне казалось, эхом того медлительного голоса, который однажды во время оккупации дохнул при встрече на улице самогонной вонью в лицо моей матери:
— Большевистский муженек твой, Стефановна, не подавал знаков близкого присутствия? Ага…
И не дожидаясь ответа:
— Обрезы наши ой как тосковали по ём при Советах. Ну а теперь бы мы с ним и без обрезов… По всей строгости фюрерского закону. — Захар вытянул перед лицом матери длинный и грязный указательный палец, прищурил один глаз и щелкнул языком: — Ага…
— А чьи ж это «ваши» обрезы? — подавляя в себе обиду и злость, спросила мать.
— Он знает, хорошо знает. Ага. — Грязный палец второй раз выпростался у самых глаз матери, щелкнул язык, послышался натужно-торжествующий утробный смешок и сквозь него — растянутые, словно Захар кого передразнивал, слова: — Мы с ним, с большевичком твоим, на станции, при погрузке, отменно побеседовали. Не сказывал? — Захар умолк, испытующе и многозначительно сощурился.
— Ты же знаешь, что он уехал, — сказала мать.
— Ага… Так вот. Покалякали мы с ним малость. Про встречу условились. Так я и подумал: не дал ли он тебе знаков присутствия? Болезно тоскуем мы по ём…
В руках у меня скрипел заржавевший затвор, а в ушах отчетливо слышался этот голос. И я легко раскладывал на составные части слова Захара — «наши» и «мы».
Я вспомнил, как за год или за два до начала войны отец поймал зимой дружка Захара — Пахома Утку — с краденым колхозным овсом. И как того же Пахома, но уже вместе с самим Захаром Вовком, отец застал с год тому назад на порубке леса.
С овсом было проще, свидетели быстро нашлись, а вот в лесу… Двое — и один!..
Оба они стояли тогда против отца с топорами, злые и озадаченные, нервно шевелились на топорищах пальцы, кривились губы.
Отец подошел к Захару, протянул руку за топором. Захар ступил шаг назад:
— А если без руки останешься? Ага…
— Руби, коли считаешь свою голову дешевле.
— А ежели голову за голову? — спросил Утка.
— Ты плохо считаешь, — сказал отец. — Две за одну.
Захар отдал топор из руки в руку, а Пахом со злостью бросил на землю, в сторону.
— Плачут по тебе эти топоры, Федор. Не боишься?
— А чего я должен бояться?
— Да так, кой-чего.
— Судного часа, что ли?
— Его, его. Только не божьего.
— Грозили гадюки ежам, а все сами без иголок ползают…
— А бывает, иголки летают. Быстро так летают. Ага…
У Захара из-под нависших бровей почти не видно было глаз.
— Если ты про пули, — ответил отец, — так они в обадва конца летают.
— Да нет, я про иголки. Про еловые, — съехидничал Захар.
Кругом молча и двусмысленно жались друг к другу сосны, между ними густо теснилась немая глухота, лихая и вязкая, знобко недобрая для того часа.
Отец потянулся ко второму топору и только в наклоне почувствовал, как надсадно стучит у него в висках кровь.
Прямо из лесу отец пошел в сельсовет. Два топора на одном плече. Так и вошел к Андрею Качанкову. И помнит, как напряглись у председателя глаза, когда он услышал о встрече в лесу и о разговоре с порубщиками.
— Будь настороже, Федор. В черном чане и молоко темней, — посоветовал Качанков. — Ты же знаешь, кто эти люди нутром своим. Один зарился прибрать к рукам тестеву мельницу — революция помешала. Злобу теперь холит в себе, как свадебную думку. Второй и вовсе. Душа что сажный свод. Ему б на большую дорогу с таким вот инструментом, — Качанков показал глазами на лежавшие под скамейкой топоры. — Аль не знаешь?
— Знаю.
— Ну так и не забывай. Потянулись такие люди друг к другу не забавы ради. Пухнет в них злоба, как брага на ячменном солоде.
— Да я чую.
— А у тебя-то самого… иголки эти самые… которые летают… найдутся? В случае чего?.. — Качанков слегка наклонил голову, тепло улыбнулся.
— Ты — власть, Андрей, — сказал отец. — С одной стороны, скрывать от тебя это нужно, а с другой…
— А ты не власть? — перебил отца Качанков. — Член сельского Совета…
— Найдутся, — не стал слушать дальнейших разъяснений отец.
— Ну и хорошо.
— А как быть с топорами? — спросил отец.
— Вернем их принародно, — решительно сказал Качанков. — Пригласим членов Совета, других селян — кто пожелает. Как смотришь?
— Думаю, правильно.
…Утка и Вовк не ожидали, что возвращать им топоры будут в переполненной народом избе. Они пришли не вместе, первым открыл дверь Утка. Открыл, ступил на порог и тут же попятился:
— Али собрание тут какое?
— Собрание, Утя, заходи, тебя ждем, — съязвил кто-то.
Утка недоверчиво оглянулся и, когда увидел на столе, рядом с председателем, топоры, обмяк, лицо взялось красными пятнами. Но овладел собой, сел у самой двери, полез за кисетом.
И тут вошел Вовк.
— Звал? — спросил он от порога, глядя на Качанкова так, будто в избе никого, кроме них, не было.
— Звал, — сказал Качанков. — Садись.
— Рассиживаться мне некогда. Ага… Не до посиделок. Толкуй, об чем речь. Слушаю. — Он разглядел уже топоры на столе и, трубно, с хрипотой бася, щетинил взгляд вислыми бровями.
— Топор забери да слово свое скажи насчет порубки, — спокойно сказал Качанков. — А мы все послушаем.
— Штой-та вы?.. Малец я вам али…
— И на мальца не тянешь, — прервал его Качанков. — Потому как любой малец, чуть не от материной титьки, понимает, что красть нельзя. А вы с Пахомом, выходит…
— Ну ладно, ладно. Воспитатели…
— А ты не ладь, слово говори.
— Чего ж тут говорить? Точка на этом. Ага…
— Так и запишем, — сказал Качанков. — Ну, а ты, Пахом?
И тут только все увидели, что Пахома Утки в избе нет. Пахом сбежал.
«Наши» и «мы»…
Затвор простуженно хрипит, а передо мною опять всплыло изжеванное морщинами лицо Пахома Утки. Всплыло почему-то не взглядом, в котором были тогда замешательство и злость, не побледневшими впалыми щеками и потными покрасневшими залысинами, а широко, гортанно раскрытым ртом, из которого вырывался один и тот же испуганно-остерегающий слог:
«Но… но… но…»
…Началось все в один летний день утром, по пути в город, на базар.
Задержавшись на бригадном дворе, отец выехал позже других. Что-то заставило опоздать и Утку, и на шлях они выехали почти одновременно. Утка на гнедом упитанном Короле впереди, отец на Елочке — следом. Остались позади Аносов ложок, урочище с домом лесничего, песчаная осыпь за ним. Шлях, чуть приподнявшись, втиснулся в деревню Ивановкину… Первые хаты — и вот он, первый колодец. Жадно, с глуховатым ржанием потянулся к воде Король. Вывернув из пыльной колеи, конь своевольно заспешил к колодцу.
Утка с силой натянул вожжу, но конь сопротивлялся, упрямо приближаясь к воде. И тогда на круп его с силой опустился кнут.
И опять.
И третий, четвертый взмах.
Утка встал в возу на колени — так было удобнее стегать лошадь кнутом, — и рука его еще раз пять взлетела над головой. Король перешел на бег, потом лег в галоп.
Но у следующего же колодца лошадь опять потянулась к воде. И снова Утка со злостью, не жалея кнута, отвернул ее. И повторил это у всех остальных колодцев.
На базаре отец остановился недалеко от Утки. Он видел, как тот бросил Королю сена, но, мучимый жаждой, конь даже не притронулся к сухой траве. Чужие лошади рядом смачно жевали сочную, утром скошенную траву, а Король, катая по вспотевшей глотке кадык, судорожно отглатывал слюну и негромко ржал.
Для отца это была мука. И он, давно справив свои дела, за бесценок отдав все, что привозил для продажи, терпеливо ждал Утку.
Наконец, уже за полдень, тот собрался. Сгреб и положил на воз не тронутое конем сено, погрузил какую-то кладь и тронул с базара.
Тронул Елочку и отец.
И опять видел издали, как настойчиво рвался Король к колодцам и с какой свирепой жестокостью не давал ему напиться Пахом Утка. Отец побледнел от гнева, под сухой обветрившейся кожей остро вспухали и ломались желваки, в глазах зловеще искрилось и темнело. И каждый раз, когда, отворачивая от колодца, Утка хлестал коня кнутом, с губ отца слетало одно и то же слово:
— Сволочь.
…Но на бригадном дворе отец, собрав всю свою волю, спросил у Пахома спокойно:
— Ты поил Короля?
— Один ты хозяин, — огрызнулся тот. — Поил, знамо.
— Посмотрим, — сказал отец. Он подошел к колодцу, начерпал воды и попросил конюха выпустить во двор Короля и Елочку. Конюх открыл загоны, распахнул ворота конюшни. И сразу же во двор рысью выметнулся Король. Со ржанием, дрожа и задыхаясь, он припал к воде.
Елочка вышла из ворот наполовину. Остановилась, понюхала воздух, недоуменно уставилась на людей.
— Это ты так поил? — теряя самообладание, спросил отец. И с силой ударил Утку в лицо. Потом, разъяряясь, ударил второй раз. Пахом испуганно попятился, закрываясь короткой, в растопырку, рукой. Одна скула у него была заметно краснее другой, и, боясь следующего удара, он резко закинул голову, отчего и был виден в эту минуту только его перекошенный, односложно кричащий рот.
«Но… но… но… Без рук… Больно длинными отрастил… За лошадь человека бить…»
Второй раз удар пришелся уже по челюсти и опрокинул Утку на невысокую дворовую изгородь.
Ощутив ее под собой, Пахом Утка с непостижимым проворством перевернулся, упал на четвереньки, юркнул под перекладину и, распрямившись, побежал от бригадного двора к хутору.
А отец пошел к Качанкову, в сельсовет. Пошел гневным, непримиримым, но уже с прокравшимся в сознание чувством вины. Что он скажет Качанкову? Что за лошадиную муку избил человека? «А кто позволил, — спросит председатель, — самовольно суд вершить?»
Но Качанков сказал о другом:
— Нервы, Федор, кажись, сдают у нас. А? — И долго молчал, неотрывно глядя в глаза отцу. Локти на столе, пальцы где-то за ушами, белые от солнца брови вскинуты, лоб морщинисто сужен, серые зрачки ждут ответа.
Отец почувствовал, что вспотел, но глаза не отвел.
— Не нервы тут, Андрей. Коня жалко.
— Я понимаю тебя, но закон запрещает…
— Да кумекаю я об том. Душа не стерпела.
— Душа — она и есть нервы. Теперь вот сам жалеешь небось.
— Да как тебе сказать? Противно.
— Противно, — повторил Качанков. — Со стороны и твой поступок… — Он не договорил и, помолчав, добавил: — Пожалуется — разбирать на Совете тебя будем. Со всей строгостью.
— А чего ждать его жалобы? Я сам пришел.
— Ладно, не ерепенься. Сказать по правде, так и я на твоем месте попримял бы ему скулы. Да только ж… Закон!..
закончился еще один ряд могил.
…Утка не пожаловался.
Но где-то таились «иголки», нетерпеливо, жадно ждали своего часа.
Поворачивая затвор безнадежно проржавевшего обреза, извлеченного из-под рундука, я увидел перед глазами почему-то не наш чердак, а чужой, незнакомый мне, черный и глухой, без того лучика света, при котором я впервые увидел вороненую сталь укороченного ствола и стремительно сильную снаряженность обойм.
Тогда, спеша распеленать находку, я, слой за слоем, снимал с нее сухую и шерсткую мешковину, а в день, когда я вторично нашел обрез, мне думалось, что я, тоже слой за слоем, обнажал уже не отцовскую, а чужую тайну.
Затвор неприятно скрипел, ржавчина на нем ломалась и отскакивала, а мне слышалась пьяная откровенность Захара Вовка.
«Обрезы наши ой как тосковали об ём при Советах…»
Мне отчетливо представились эти тоскующие обрезы там, на чужих, беспросветных чердаках: бессонно холодная человеческая злоба, противоестественно оживающая от прикосновения руки.
А еще на одном чердаке такой же обрез, но его бессонность иная.
Защитная.
К нему не могла потянуться рука, движимая мстительной жаждой убийства.
Наверное, такой была тогда вся Россия: немо, но неуступчиво воюющие обрезы, бессловная пороховая схватка противоположных ожиданий. Чердаки — передний край, и, с одной стороны, они хранители нетерпеливо-утробной ярости, с другой — арсеналы предосторожности.
…Затвор все-таки подчинился мне, я с силой отвел его и поразился живучести оружия: все еще цепким зубом выбрасывателя затвор вырвал из патронника патрон и кинул его к моим ногам.
Обрез, оказывается, был снаряжен по-боевому. И тут только понял я, что в какую-то не простую минуту отец втиснул третью обойму в магазинную коробку. И, возможно, тогда же дослал патрон в патронник.
Мать рассказывала, что после встречи с Василием отец особенно стал беспокойным.
«— Силен германец?
— Силен, ч-черт…»
Наверное, солдатским чутьем отец извлек из слов сына все возможные последствия их сути и принял солдатские же меры предосторожности. А может, прочитал что-то новое в глазах Пахома Утки и Захара Вовка, у которых по мере приближения немцев прибавлялось сочувствующих?
Или Андрей Качанков дал знак тревоги?
— Председатель заходил часто, — рассказывала мать, — но никогда не засиживался подолгу. Посидят, выкурят по скрутке… Больше молчали. Однажды, после такой беседы, отец долго возился с чем-то в сенях…
…Я открыл магазинную коробку — оттуда высыпались патроны. Все четыре. Покрытые бурыми коррозийными пятнами, они показались мне больными, зачахлыми пленниками, к которым свобода пришла невозвратно поздно. Патроны не лоснились уже, как тогда, на чердаке, бронзово-холеной новизной, не дышали истомленной и такой пружинистой в плечиках готовностью прицельно выплеснуть свою свинцовую силу, — они устало и апатично лежали на моей ладони.
А я, снова и снова двигая затвором обреза, точно желая вернуть его к жизни, вспоминал рассказанное матерью.
У моей матери была хорошая память. Порой, не запинаясь, мать называла даже день недели, в какой произошло что-то значительное тогда, четыре года тому назад.
— Качанкова выдал Захар Вовк. Выследил, едва тот ночью наведался домой (откуда — не могу того сказать), и под утро Андрея-то и взяли. Как о сей минуте помню, субботний день был…
Груня, жена его, того ж дня подалась в город, к какому-то немецкому начальству хотела обратиться, — не допустили…
Рассказывая, мать делала невольные паузы, в которых я улавливал подвластный не ей, а только ее переживаниям смысл. Каждая пауза, чувствовал я, была выплеском пережитого, разрывавшим нить слов, но не нарушавшим их смысла и ясности…
— А когда назавтра пошла Груня, уже с сестрой Андрея, золовкой своей, стало быть, — так на подходе к городу машина им грузовая встретилась. Открытая… Они, может, и не заметили б ничего, но Андрей сам окликнул их из кузова… Груня кинулась за машиной, да — куда там!.. А Андрей опять громко позвал ее и тут же, сняв кепку свою с головы, швырнул на дорогу… В кепке той и была записка, что, мол, выдал его Захар Вовк… Больше и не вернулся Андрей…
А рассказ о партизанской мести, помнится, звучал без пауз. Все линии и черточки на лице матери были не расслаблены, а сжаты и подобраны. И были подобраны — крест-накрест на груди — руки. И не блестели, а сухо, собранно светились глаза. И все лицо словно бы озарялось светом того ночного пожара.
Где-то в глубинах затвора скрипела ржавчина, а мне казалось, что это трещит, просясь наружу, огонь расплаты.
…Талым мартовским утром село узнало о ночном партизанском поджоге, который был казнью.
За гиблым пустошным местом, отделявшим крайние хаты дальнего конца села от торфяного болота, выкатился в какие-то годы на косогорье пятихатный хутор. Туда и заманили «лесные люди» старосту Захара Вовка. А заодно и подручного его — Никиту Рассолова, полицая.
Уже заметно тянуло предвешней мягкостью, в небе крупно — вот-вот посыплются яркой своей весомостью на землю — сияли звезды; снег оседал, а ступишь на свежее место — отзовется волглым хрустом, но след твой не продержит в строгости долго, оплывут и взрыхлятся контуры, смажется отпечаток.
Такими и были следы, оставленные теми людьми, что приходили из леса к окраинной хате хутора.
Были наглухо закрыты ставни — остерегались Захар с Никитой, но третий, сидевший с ними за столом, был своим для «лесных людей». В условленное время он вышел, будто бы по нужному делу, дважды кашлянул (это означало, что в хате только двое), и пришедшие из лесу скользнули в сени, но кто-то из них зацепил по неосторожности стоявшую в углу деревянную лопату. Падая, она ударила концом цевья по какой-то жестяной посудине. На стук и гром отозвались в хате спешные шаги, дверь приоткрылась, но тут же с силой захлопнулась, лязгнул крючок. Испуганный голос спросил:
— Кто там?
И тогда старший из «лесных людей» громко сказал из сеней:
— Слушайте, Захар и Никита, час ваш настал. Мы хотели в глаза вам прочитать приговор, но теперь прочтем его отсюда.
В сенях вспыхнул карманный фонарик, и тот же голос начал читать:
— «Именем преданной вами Родины… по закону…»
Из хаты грянули выстрелы, на обитой войлоком двери вспыхнули рваные бугорки, едва различимые при фонариковом свете.
— «…по закону святого мщения, — продолжал звучать в сенях голос, — вы, Захар Вовк и Никита Рассолов, присуждаетесь партизанским судом к смерти…»
Выстрелы рвали войлок, но партизаны стояли по бокам, в полушаге от двери, и были неуязвимы для пуль.
Тот, что читал приговор, медленно и спокойно сложил листок, сунул его за пазуху, кивком головы позвал за собой остальных. Во дворе он коротко бросил: «Следите за окнами и крышей», а сам стал плескать из небольшой канистры на стены, на ставни, под стрехи.
Снежная свежесть мартовской полуночи смешалась с тяжелым бензинным запахом. А вот и огонь зашевелился на облитых бензином местах. Горела изба, отнятая Захаром Вовком у родственницы Андрея Качанкова.
Зазвенели стекла — из хаты стреляли через окна. Потом все стихло, только сильней и сильней становился шум огня под ветром. А когда пламя перекинулось на самый конец крыши, дверца, ведшая на чердак через тыльный фронтон, распахнулась, и в ней, едва различимая сквозь дым, мелькнула фигура. Она тут же пропала, но через миг появилась снова. Из черного проема высунулась голова Захара. В ту же минуту снизу, из-за угла сарая, почти неслышимый в огневом гуле и треске, хлопнул выстрел. Коротко вскрикнув, Захар опрокинулся в черноту чердака.
Второй партизанский выстрел прикончил выползавшего на четвереньках из сеней задыхавшегося Никиту Рассолова…
— А что сталось с Уткой? — спросил я тогда же у матери.
— От опою помер вскорости после прихода германца, — сказала как бы мимоходом мать и стала тут же говорить о другом.
…Затвор обреза двигался все свободнее, оружие оживало. Но я уже твердо знал, что боевая жизнь ему не суждена.
Да и не нужна.
Молчаливая дуэль обрезов, их долгое скрытое противостояние закончились. И пусть еще оставались где-то злобные чердачные тайны, — поединок этот Россия решила внушительно. Одни падали в те же чердачные проемы, падали приговоренные к смерти по закону святого мщения; других, убитых предательски и на поле боя, земля принимала себе на грудь и, чернея от печали в их объятиях, завещала живым неумирающую память о погибших ратно.
И судьба оружия порою так поразительно походила на людские судьбы. Доставались ему в удел и высокая слава — от золотой чеканки и музейных пьедесталов до стихотворного пафоса; и обидная безвестность: утерянное или выпавшее из рук убитого солдата, сгнило оно в земле, может быть даже, на историческом поле боя; и что-то — лучшее или худшее — еще… Но конечно же нет ничего хуже (опять же, как и у людей!), если уделом стал позор поражения.
В добром, разумеется, деянии.
Не может обойтись человек без оружия — не могут не быть похожими и их судьбы…
А для оружия, которое я держал теперь в руках, судьбою стала утрата хозяина. И вот он — удел…
Я нашел новую мешковину и, бережно завернув обрез с патронами так, как делал это отец, положил его на прежнее место.
Положил, как умирающего солдата.
В ноябре сорок второго года отец писал мне о Федоре:
«Характеру он спокойного, глупых рисковостей не любит. Но война все ж таки. А у нее нрав бешеный…»
О днях, почти совпадающих с датой на этом письме, и Федор говорил:
— Везли нас по-бешеному. Наглотается паровоз воды, заправится углем — и дальше. А тут и морозы зубом об зуб, как сказал бы Нарымка…
Черный, сильно похудевший, но все с той же милой женственностью в рисунке лица Нарымка Смыглаш… Он опять был рядом. Всего одну неделю, по возвращении Федора из госпиталя в часть, были они в разных батальонах, потом снова сошлись в одном.
Теперь вот всему их полку выпал новый путь. Они еще не знали, что везли их, как и многих других, из разных направлений, в самое пекло одного из гремевших на весь мир фронтов.
Только по карте прослеживалось: направление — низ Волги. И шевелилась в головах догадка: туда!..
Нарымка говорил:
— На шашлыки по-адски.
И спрашивал у Федора:
— А ты знаешь, почему город раньше назывался Царицын?
Не дожидаясь ответа, он спешил с пояснением:
— Извини, я не экзаменую, просто помню что-то такое о названии реки. Это верно?
— Верно, — отвечал Федор, а сам не мог представить себе ни реки, ни города, все заслонялось совсем другими картинами. Воображение рисовало атаку за атакой, одну похожую на другую. И все вместе они были точно такие, как та, у высоты со школой на ее склоне. Виделись взрывы по полю, безжизненно качающаяся рука Герасима Смородушкина, земля на его зрачках и молчаливо дерзкое, поднимающееся над всем страшным и кровавым единоборство капитана Борзанова с танком. И еще — дымки на местах орудийных позиций: вился над землей прах, а думать об этих дымках хотелось как о фимиаме…
— Река Царица, кажется?
— Царица, да…
— А направление выдерживается точно. Верно?
— Верно, Нарымка.
Федор думал и об этом. Оставалась позади очередная станция, и руки опять тянулись к планшетам. Глаза сверлили карту. И произносились опять, опять, опять:
— Туда!
Вдруг, почти в полночь, команда:
— Выгружаться!
А уже к полудню танковая колонна, артиллерия, обозы своим ходом углублялись в степь. Мерзлая, кочковатая, она была зловеще молчаливой и белой.
Короткий день медленно и нехотя пожирал дорогу. К вечеру начало вьюжить, по полю заметалась поземка, белые всплески сухого снега путались в ногах, а то, внезапно поднятые ветром, колюче и ломко обдавали лицо, просачивались за воротник. Небо все тяжелее давило на землю, уплотняя и сковывая ее. И чем дальше уходила полузаметенная теперь степная дорога, тем жестче становилась власть низких туч, сумерек и притворно лизавшей солдатские ноги поземки.
— Другарю, куда идем, что впереди? — Нарымка показывал глазами на планшет, но Федору не хотелось раскрывать карту. Да он уже и знал (услышал от командира полка), что колонна их движется на Котельниково.
— Котельниково, — кричал Федор почти в самое ухо Нарымки.
— К утру доберемся?
— Не знаю…
Так и шли до рассвета. А утром все, что двигалось от станции разгрузки полдня и ночь, с ходу вступало в бой. Пространная низина, выходившая своей горловиной к окраине какого-то селеньица, начала незаметно, но властно всасывать в себя — как раз через эту горловину — одну часть колонны за другой.
Лишь позднее Федор понял, что, втянувшись в низину, они оказались, как под невидимым куполом, под встречно летящими снарядами и минами. Эта артиллерийская дуэль разгорелась еще до того, как их колонна подошла к селеньицу, но в ту минуту канонада достигла оглушающей силы. Все вокруг вздрагивало, гукало, скрежетало, надламывалось. Временами это походило на грозу, но какая же могла быть гроза, если только-только начиналась зима! В низине было бело, а там, где бока ее крутовато поднимались, — за этими гранями ничего не проглядывалось, кроме низкого неба, раздираемого тем же свистом и храпом. «Кто мог придумать этот оркестр, участвующие в нем инструменты, эту дикую, расхристанную мелодию? — мелькнуло нечаянно у Федора. — Какой безумец работал над партитурой?.. Отравленными, что ли, могут быть мозги и апоплексичным воображение?..»
Полуразвернутые батальоны выдвигались вправо. Федор не мог не заметить удивительную похожесть позиционных выгод обеих сторон. Понял он и причину поспешности, с какой выдвигались на исходные рубежи новые силы: всем повелевала эта низина. Она позволяла вводить в действие резервы, и не единожды, а до тех пор, пока над ней будет сохраняться огневое господство. Вовремя навязанная противной стороне дуэль делала низину почти неуязвимой, и это равнялось чуть ли не половине конечного, желаемого выигрыша.
Скоро эта догадка подтвердилась по-новому. После более чем полуторачасового скрытого выдвижения батальон вдруг уперся в обрыв, двумя ротами развернулся флангом к нему и…
Тут же, весь разом, качнулся воздух. Что-то во всем окружающем будто бы надломилось, завибрировало…
— Впечатление было такое, — говорил Федор, — будто ты погружаешься в какую-то шквальную пляску земли.
Может быть, только теперь немцы поняли, что означало для них появление наших войск на этом участке. Они увидели, что уже и второй выход из низины становится не только труднодоступным для танков, но и танкоопасным.
Поэтому все, что могли, немцы обрушили на батальон.
…— Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, что произошло в последующие двое суток? — спросил у меня после долгого молчания Федор. Он беспомощно пожал плечами, опять долго молчал, затем медленно произнес: — Понимаешь?.. Вряд ли это возможно. Потому что батальон наш занимал лишь крохотную часть того пространства, на котором так внезапно разгорелись бои. И я не уверен, что мы были хотя бы на йоту в более тяжелом положении, чем другие. Объяснялись же внезапность и ожесточенность боев просто: Манштейн рвался на помощь Паулюсу. Вот нам и довелось встать на его пути. На пути Манштейна. Целая наша армия была брошена навстречу немецким танковым дивизиям. Ну и… как тебе известно… Манштейн не прошел.
И опять Федор долго молчал. Раскурил папиросу, высосал ее до конца, и все это время пружина воспоминаний, видно, накручивалась в нем, напрягалась, накапливая в памяти былое, как плотина накапливает воду.
Медленно, но от минуты к минуте безропотнее Федор покорялся этой пружине.
И опять называл имена, имена, имена.
А когда имя не вспоминалось или попросту не было ему известно, Федор с завидной тщательностью обрисовывал черты лица, привычки, особенности характера. И я так отчетливо видел новых и новых его однополчан, будто сам служил с ними.
— Солдатика одного, пэтээровца, помню, — говорил Федор задумчиво. — Когда этот солдатик что-либо рассказывал, то забавно поднимал одну бровь. Потом резко по-клоунски опускал ее и щелкал языком. Впечатление получалось пресмешное: чудилось, что звук он извлекает из этого вскидывания и опускания брови.
Затем следовали как бы итоговые слова, в которых человек представал перед слушающим уже весь. Представал внутренним, духовным своим портретом.
— На второй день, когда немцы полезли с танками, — две машины подбил этот солдатик. А потом… это я сам видел… накрыло взрывом его. Насовсем, конечно. Сам понимаешь. А ружье противотанковое кинуло вверх и в сторону. Высоко так и полого летело. Как необычная птица…
Федор умолкал часто, но после каждой паузы рассказывал о чем-то еще. И обязательно о том самом двухсуточном бое.
— Когда убило командира второй роты старшего лейтенанта Писарского… между прочим, хохотун был и анекдотчик; на щеках и на подбородке по ямочке, а уши неожиданно большие, мы все шутили над ним: «Что слышно с Луны?..» Он похохатывал и отшучивался, говорил, что после войны обязательно научится управлять своими ушами… Так вот: когда убило Писарского, из офицеров в живых оставался один Корольков. На него и легло все остальное. И он шесть атак выдержал с остатками роты. Когда к вечеру второго дня их вывели из боя, передвигаться могли только четверо. Двое из них несли умирающего лейтенанта…
Опять пауза — и новый кусочек общей суровой картины:
— А взвод морской пехоты, брошенный во время контратаки во фланг немцам, не вернулся совсем.
Перехватив мой недоуменный взгляд, Федор нехотя, через силу добавил:
— На засаду напоролись. Сорок один человек на свежем снегу… Как сейчас помню… Правда, и немцев они положили немало. А почему все погибли?.. Вырваться ни в какую сторону нельзя было. В кольцо их взяли. И они как заняли круговую оборону, так почти ровно по кругу и лежали.
— …А как дрались наши артиллеристы с немецкими танками! — следовало после очередного молчания. — Ничего подобного никогда не видел… Немцы выкатились к самому узкому месту низины, чтобы по ее кособочью ворваться в наши порядки. Тут артиллеристы и начали работать. Прямой наводкой. Бой длился недолго, и попаданий с обеих сторон было столько, что какое-то время над лощиной висел сплошной металлический лязг.
— …Утром второго дня немцы в четвертый раз бомбили наши позиции. Все, что виделось и не виделось окрест, было поглощено сначала жутковатым предчувствием надвигавшегося ужаса, а затем самим кошмаром бомбежки. От нараставшего под тучами гула дрожал и, казалось, сухо потрескивал воздух. Потом стали дрожать и воздух, и земля, и все, какие только можно было уловить, звуки. Тут-то и не выдержала одна медсестра, Светланой звали. Нервы отказали. Выскочила из окопа и побежала с криком: «Стойте!» Один раз только и крикнула… Нарымка нашел ее после бомбежки. Была совсем засыпана землей. Полсумки только торчало сверху… Почему именно офицер искал ее? Любил Нарымка Светлану…
Рассказ Федора торопливо сходил на скороговорку. Произнеся два-три слова, Федор делал паузу, словно ему не хватало воздуха. Скоро я понял причину его волнения. Кружно, как по спирали, шел он через все рассказанное к тому, что вызывало в нем особую боль: к рассказу о гибели Нарымки.
Впрочем, никакого рассказа не вышло. Из скупых, отрывочных фраз Федора я узнал, что Нарымка погиб к концу второго дня боев.
— На полсуток всего пережил он Светлану, — сказал Федор. И видел перед собой, наверное, что-то большее, чем заключали в себе его слова.
Чему-то давнему отозвалось мелькнувшее в глазах Федора задумчивое потепление, — может быть, всех погибших он заново увидел живыми.
Прочтение — пусть по памяти и уже какое по счету! — отцовых писем заставляло меня вперемежку со страницами жизни отца вспоминать и страницы фронтовых биографий братьев.
Неразделимые судьбы!
Как неразделимы были все имена на жестяных табличках.
…Ранение отстранило Василия от фронта почти на полтора года: без малого восемь месяцев непрерывного лечения, потом опять и опять госпиталь (усмирение дважды бунтовавшего в теле свинца), затем курсы усовершенствования командного состава.
В крутую июньскую пору сорок третьего путь Василия пролег из Подмосковья в Курскую область, к месту расположения штаба Степного фронта. Оттуда, как по ступенькам, спускался он к своей новой должности комбата: из штаба фронта в штаб армии, оттуда — в штаб дивизии, затем — в полк.
Чем ниже спускался Василий по этой лесенке, тем скупее на слово становились принимавшие его начальники и командиры. Бегло прочитывалось предписание, тут же оформлялось новое. Кто догадывался, а кто и не догадывался пожать на прощанье руку или хотя бы на словах пожелать доброго пути, но одну фразу неизменно произносили все:
«Отправляйтесь немедленно!»
Командир полка Бокалов, поджарый и с несвойственной для такой комплекции степенностью полковник, произнес две или три коротких фразы:
— Прибыли? Хорошо. Срочно в батальон. Он форсирует реку. Вступайте в командование. Командир там убит. Связной проводит вас.
И — вдогонку:
— Отправляйтесь немедленно!
Из блиндажа командира полка Василий, в сопровождении связного, ходами сообщения прибыл к берегу форсируемого батальоном Северного Донца, в пекло переправы под огнем.
Стрельба, взрывы, гул, крики — все это Василий воспринял спокойно, как давно знакомое и теперь лишь возобновившееся в памяти. А вот скрежещуще-ломаемое, непрестанно плещущееся, вздымаемое и падающее — эти звуки ошеломили его. Может, еще и потому, что были они совсем по-другому одеты зрительно: взрывные извержения воды и веера брызг высвечивало солнцем красно, и вся поверхность реки вниз по течению тоже лосняще краснела, не отражая ни неба, ни берегов.
Но скоро глаза привыкли к этому.
И ко всему остальному тоже.
Одно — это Василий замечал и раньше — отказывалось становиться привычным: лица убитых. Особенно знакомые. Те, которые ты видел живыми, которые запомнил…
В чертах лица скрыт как бы невидимый рубеж, разделяющий господство жизни и смерти. И живой человек неизменно, с подсознательной автоматичностью противится — как разумом, так и всем нутром своим — расширению сферы смерти.
«Это лицо уже не оживет? — кричит в живом человеческом сознании обескураженно вопрошающий голос. — Ужасно, ужасно. Вдохните в лицо прежнюю одухотворенность, сломайте холодную корку стылости. Верните движение векам и откройте их! Там вмещался целый мир. Теперь он погибнет…»
А мир уже давно погиб там. Как не раз погибал и при открытых веках.
Но крик в живом сознании не умолкает и не умолкает.
«Верните глазам их осмысленность, оживите умирающие миры!..»
Когда Василий связался с командирами рот — двумя из трех, потому что третий был уже ранен, — и узнал, что в батальоне не более сорока человек и что половина этого ничтожно малого числа уже переправилась, он понял, как важны в создавшемся положении даже секунды. Только ускорение переправы может уменьшить потери, и это теперь самое главное. Ибо на том берегу крайне мало людей, а ведут они отчаянно неравный бой. Он крикнул: «Лодку!», но понял тут же, что это бессмысленно, лодку попросту негде взять. Тогда Василий прыгнул на первый, только что причаливший к берегу плотик и уже оттуда приказал передать ротным: через двадцать минут доложить о прибытии на тот берег.
Плотик качало и кружило между взрывами, а то вдруг он тыкался во что-то, часто мягкое, податливое, и Василий, даже не глядя, знал, что это плывущие по реке тела убитых.
Опять лица, лица, лица…
И на них, уже безраздельно, — смерть.
Плотик находился в полусотне метров от понтонной переправы, она вся была как на ладони, и Василий с радостью увидел, что на нее въехали орудия. Но тут в самый центр понтонного настила рухнуло что-то, прогнуло его, а затем взвихрило осколками, водой, дымом. Перед этим Василий подумал о том, что отдал ротным, пожалуй, слишком жесткий приказ, но теперь он был уверен, что поступил правильно. Орудия на том берегу будут не скоро, а это значит, что рассчитывать нужно пока только на «живую единицу». Люди же здесь гибнут под огнем, фактически не ведя боя…
«Хейнкели» — их висело над переправой с полдюжины — заходили на второй круг. А пока воду буравили и взрывали снаряды да мины. Еще одним прямым попаданием перечеркнуло и расплескало лодку, а через секунду-две — вторую. Уже рукой было подать до берега, когда с плотика сбрило осколком одного из весельных, а потом еще и накрыло всех остальных водой. И может, именно это заменило убитого весельного: волна толкнула плотик с такой силой, что он, метнувшись по полукругу, прочно надвинулся углом на отмель.
Десяток предельно широких и быстрых прыжков по воде — и можно наконец упасть на землю. А переведя дыхание, ползти по ней, не видя текуче-красного, прыгающего и суматошного убранства воды, не ощущая под собой ее разнузданной зыбкости.
Но скоро закачалась и земля.
Какой только можно было огонь — от орудийного, шрапнельными снарядами, до гранатометного, — всё нацелили немцы на крохотный клочок берега, где дрались, местами врукопашную, горстки солдат второго и соседних батальонов. И спасала эти горстки теперь отбитая — необъяснимым чудом отбитая — первая траншея немецкой обороны.
Ход сообщения, выходивший к реке, привел в эту траншею и Василия. И то, что он сразу же увидел вокруг, сказало ему о предельной накаленности боя, о высших — если не последних — минутах человеческого упорства.
Сначала Василий не понял открывшейся ему картины: съехав одним колесом с бруствера в траншею, станковый пулемет, круто задрав кожух, бесцельно палил в небо. Переведя взгляд с похожей на фонтан огненной струи вниз, Василий увидел обоих пулеметчиков: убитые одновременно, они лежали один на другом (второй номер — внизу, первый — на нем), и руки первого каменно пристыли к рукояткам «максима». Странно затиснутые между рукоятками, согнутые синие пальцы, сопротивляясь тяжести пулемета, суставами вдавливали гашетку.
Пулемет жадно и торопливо, будто боялся, что ему помешают, заглатывал остатки провисшей над мертвыми пулеметчиками ленты, отбрасывая гильзы на дно траншеи, в полузакрытое каской лицо второго номера.
Василий, еще не зная зачем, рванулся к пулемету, пытаясь вырвать его рукоятки из мертвых рук солдата, но в этот миг лента кончилась, пулемет умолк, и Василию ничего не оставалось, как перешагнуть через убитых и спешить туда, где, как он успел определить, удобнее будет действовать.
Едва он достиг облюбованного места, как над переправой опять, пикируя, взревели «хейнкели», один за другим заухали взрывы, и Василию показалось, что именно они вытолкнули к нему из кипевшей реки, через полузасыпанный ход сообщения этого синеглазого, с ног до головы мокрого связиста.
— Вы — товарищ комбат?
— Я.
— Есть связь, товарищ комбат. Вас к Бокалу.
— К какому Бокалу?
— Первый… Первый вас требует, товарищ комбат…
Василию было потом смешно и радостно. Ах вы бессмертные, неистребимые милые солдаты русские! Как тонко слышится вами родной, родимый язык! И как любите вы игру его слов, как гармонична она вашей душе, где так родственно, так нерасторжимо уживаются вулканы и родники. Извергаются и извергаются в ваших душах гнев, ярость, смертная мука увечий и тоски по родным, а рядом, тут же, — ключевой говорок человечески ясных и звонких струн…
Как не любить это в вас!
Как не любить вас за это!..
Командир полка Бокалов — этого еще не знал Василий — стал у связистов Бокалом. Потому что им хотелось поиграть словом, им нравилось приятное сочетание значений: «Вас — к Бокалу».
Но и не просто игра со словом таилась в этой солдатской вольности, была тут главным, исходным — любовь к командиру. К тому самому не по осанке степенному полковнику, который и в разговоре по телефону был лаконичен не менее, чем при личной встрече.
Из трубки кричало:
— На месте?
— Так точно.
— Переправились роты?
— Переправляются.
— Так вот: приказ, просьба, если хочешь, мольба: держаться! Все сейчас в твоих руках. Не в моих, а в твоих. Ясно? А я — помощник. Понял?
— Так точно.
— Все…
Всплывая в памяти, этот телефонный диалог всегда напоминал Василию его прощальный разговор с главным хирургом Приморского госпиталя Еленой Николаевной Сыромятниковой. Она тоже сказала тогда, что была только помощницей. Что победил он сам, хотя победу эту и нельзя не считать чудом.
Но где, из чего взяться чуду здесь, среди изъеденной взрывами, омертвевшей под гарью и зноем земли, терзаемой теперь новым артналетом?
Разве что посчитать небесным даром прибытие сразу двух ротных, доложивших о выполнении приказа через связных.
Чудом был и рикошет крохотного осколка, раздробившего эмаль на гвардейском значке Василия и отпрянувшего к стенке траншеи… И то, что вдруг прыгнул откуда-то на плечо, на самую середину погона, юркий гранатометный патрончик, не спешивший взорваться, тоже было чудом.
Змеино глазастый — таким делала его латунная блескучесть — патрончик был воздушно невесом. Плечом Василий совсем не чувствовал его. Но на встретившийся с ним взгляд и на мозг патрончик надавил до боли.
Только и осознание фатальности происшедшего, и боль эта, и, может быть, самый вздох облегчения — все пришло к Василию позднее. Он даже вспомнил потом, что патрончик не сам скатился с погона, для этого пришлось резко двинуть плечом и сразу сделать несколько торопливых шагов в сторону…
Но только все, все было потом, позднее, а в те минуты истинным чудом представилось Василию прибытие двух командиров рот. Теперь можно было держаться, хотя с каждым из ротных прибыло не более чем по десятку солдат.
А в третьей роте, чувствовал Василий, положение еще хуже. И, наверное, в батарее тоже?..
К переправе опять, заметил он, пошли «хейнкели». Их было намного больше, чем раньше. Но почему артиллерийский огонь немцев начал заметно ослабевать? Что это? Согласованность? Ну конечно же. Сейчас все — и снаряды, и мины, и бомбы — обрушится на переправу, а остальное, оттуда, из глубины фашистских позиций, полезет на эту полузасыпанную траншею в атаку.
А батареи пока нет.
И нет третьей роты.
Василий наклонился над телефонистом:
— Связь с первым!
— Есть, товарищ комбат.
Бокалов отозвался так быстро, словно там, у себя, он ни на миг не выпускал из рук трубку.
— Нужен огонь, товарищ первый. На вторую траншею. Пятьсот метров западнее реки.
— Ты с ума сошел. Это же почти на тебя!
— Другого выхода нет. Пусть артиллеристы постараются.
Даже в этом положении Бокалов помедлил с ответом, и Василий с ужасом подумал, что в любую секунду может прерваться связь. Но трубка быстро ожила, Бокалов сказал:
— Хорошо. Есть у меня один… филигранных дел мастер.
Василий отдал телефонную трубку — и к связному:
— На переправу! Найти ротного-три. Передать: пусть помогает батарее. Хотя бы одно орудие!.. Туда вон. Видишь? Где белая рытвина на взгорке…
Василий ничего больше не сказал связному. А сам все повторял:
«Под этим пупком, из-за тех вон дальних холмов обязательно полезут танки».
Василий говорил:
— Если вести речь о понятии человеческой радости, то наиболее ярко оно проявляет себя, пожалуй, на войне. Праздником праздников оборачивается в бою самое, казалось бы, простое: долгожданный гул своей артиллерии или самолетов. А если и то и другое сразу, значит, и радость двойная… Или взять прибытие пополнения… Прорвутся в критическую минуту под огнем из тыла два-три человека на помощь — и ты готов молиться на них… Ну, а если танки появились в момент, когда ты висел уже на волоске, тогда и самый тяжелый бой на миг прерывается: все ликуют. По-разному, правда: одни кричат «ура», другие сыплют в адрес врага торжествующие ругательства, третьи радуются молча, одними улыбками да глазами. Смотришь в эту минуту на людей и чуть ли не физически чувствуешь, как прибавляется в них силы и злости…
В тот день, у Северного Донца, на малюсенький плацдарм, занятый батальоном Василия, ликующая радость пришла с первым взрывом снаряда, упавшего в самую гущу атаковавших немцев. Невольный холодок, правда, коснулся сознания Василия — уж больно мизерны пространства, пустячное отклонение в прицеле, и свои снаряды станут опаснее вражеских, — но за первым взрывом среди мгновенно залегших немцев поднялся второй, третий…
«Филигранных дел мастер за работой?» — мелькнуло у Василия.
Даже невооруженным глазом видел он только что сплошные точки, точки — по всему пространству, уходившему ко второй траншее. Минуту назад эти точки были азартно подвижны и хищно напористы. Вскакивая и падая, они зловеще надвигались на траншею. Все ближе, ближе копошащийся муравейник. И кажется уже, что точки не просто перемещаются, а с пьяным старанием выплясывают под аритмию сгущавшегося треска автоматов, как под музыку. Стремительнее перебежки, пружинистее падения и вскакивания.
«Музыка» была уже на пределе, лавина наступающих немцев на глазах преображалась — из массы движущихся точек она превращалась в суматошно-белесое мелькание лиц. Сливаясь с сонмом вспышек автоматных очередей, мелькание становилось желтовато-плавленой метелицей, каждая частичка которой превращалась в звук и смерть.
И вот по этой метелице, там и здесь, широко разрастаясь по фронту, — взрывы, взрывы, взрывы.
Остро и гулко — вверх земля.
Немцы заметались, падая, поворачивая назад, расползаясь по впадинам и воронкам.
Василий повернулся к связному, громко крикнул:
— Первого!
— Есть, товарищ комбат.
Василий хотел сказать командиру полка только одно: огонь начат точно, ни в коем случае не менять прицел. И сообщить, что вышла из строя рация. Но связист, крикнув несколько раз в трубку: «Купава!.. Купава!», повернулся к Василию с виновато-беспомощным видом:
— Связь прервана, товарищ комбат.
Василий сказал на это только то, чего не мог не сказать:
— Связь! Немедленно связь!
— Есть, товарищ комбат! — Телефонист порывисто выметнулся из траншеи.
И не вернулся.
Василий послал второго связиста, а вскоре и третьего (без связи на таком хлипком пока плацдармишке никак нельзя), и только этот, третий, с поперечным рыжим шрамом через всю щеку солдат, где-то там, в аду переправы, нащупал неисправность. Когда он докладывал о выполнении приказа, Василий успел заметить, что узкий брезентовый ремешок каски солдата и шрам его, пересекаясь, образовали на небритой щеке правильный остроугольный крест.
— Первого! — громко потребовал Василий. Протянув руку, он ждал трубку и невольно, бессознательно смотрел на этот крест, такой похожий и не похожий на те, которые он, Василий, полуминутой раньше заметил в бинокль на башнях немецких танков.
— Танки! — крикнул кто-то рядом. — Товарищ комбат!.. Танки!..
Да, они все-таки поползли. И именно из-за тех дальних холмов.
А батареи все не было. И одной-единственной радостью оставалась пока пляска взрывов, кромсавших дальнюю половину межтраншейной полосы…
Телефонист протянул наконец Василию трубку:
— Товарищ комбат, первый у телефона.
Но на пути от руки к руке трубка опять онемела.
— Снова порыв на линии, товарищ комбат…
Василий не сразу поверил в услышанное, ему показалось, что это все же из трубки, из видавшего виды металлического раструба прозвучали слова:
— Товарищ комбат… батарея… выдвигается на позиции.
Батарея? Наконец-то!.. Только у кого это такой странный, хрипло булькающий голос?
Василий повернулся и увидел в двух шагах от себя лейтенанта, державшего одну свою рук на собственном горле.
— За командира третьей роты… лейтенант.
Фамилию Василий не расслышал: лейтенант качнулся и, падая, отнял от горла руку. Из-под нее красно хлынуло, а сквозь кровь белесо мелькнуло глубоким, похожим на ножевой порезом…
— Это пулей его. Разрывной, — пояснил стоявший все время рядом с лейтенантом его связной.
…Двое солдат уносили по траншее продолжавшего что-то с хрипом и бульканьем говорить лейтенанта, но перед глазами Василия были в ту минуту движущиеся черно-белые кресты и выдвигавшаяся к холмику с белой рытвиной батарея.
Кресты, как и цепи наступавших перед этим немцев, зловеще нагнетали опасность, а выдвижение своей батареи радовало. Хотя и то и другое, был твердо уверен Василий, означало лишь обострение боевой ситуации, а не исход схватки.
К тому же по-прежнему не было связи. Поэтому Василий всем своим существом желал только одного: чтобы артиллеристы Бокалова подольше продержали огонь в межтраншейной полосе. Тогда немецкие танки не смогут взять «на буксир» вновь изготовившуюся к атаке пехоту, а ему, в свою очередь, удастся перекинуть два пулемета (все, с чем прибыли остатки третьей роты) вправо, для ведения флангового огня.
Остальное решит фортуна.
В чью сторону повернет она свое лицо?
Какие новые неожиданности и сюрпризы обнаружит поле боя?..
Рассказывая, Василий вычерчивал на листке бумаги схему расположения своего батальона и позиций немцев. Карандаш его был сноровист, четок, из-под него быстро и легко выпрыгивали линии, штришки, дуги и полудуги. Половинкой распустившегося бутона цветка возникла в углу листа бумаги рощица, опушка которой сразу же ощетинилась ромбиками-танками. Сурово нацелились друг в друга две стрелы, один за другим появлялись новые и новые условные знаки.
Я удивился обилию названных Василием тактических подробностей и деталей в рельефе местности, а больше всего — точности и доказательности объяснений.
Как же властно, полнокровно, неугасаемо жил в человеческой памяти безвестный для нее в прошлом клочок земли, который опалило потом, как и самую эту память, порохом, муками и кровью!
Неуклюже вытянувшийся вдоль реки, прижатый к ней холмиками и взгорками, лоскуток этот, никогда, наверное, не имевший собственного имени, а на те лихие часы громко наименованный плацдармом, стал для Василия кровной роднёй земле его рождения и детства. И мне тогда так ясно увиделась насквозь пронизанною таким вот ратным родством вся земля моего Отечества. Едва ли не для каждого клочка ее можно проследить незатухающую родословную в солдатской памяти. Проследить из края в край и через все века.
Мне, как свои собственные, открылись обжигающе явственные сновидения ратников Невского, будившие перед их памятью псковско-чудские виды: величественную суровость Вороньего камня, зловещую бесснежность первозимья, ломкую говорливость озерного льда. И все это мешалось с тем, что было всю жизнь единственно родным, родимо родным: для суздальца — суздальское, для москвитянина — московское, для новгородца — новгородское…
Тем же болел и каждый счастливо вернувшийся с Куликова поля. Василий говорил о Северном Донце, о середине двадцатого столетия, а передо мною бились сполохи умирающего сознания Пересвета, благородно перемешавшаяся любовь его к земле, где родился, и к земле, на которой довелось сложить голову.
И далее — так же: была то Полтавская битва или год восемьсот двенадцатый, столетней давности эпопея Севастополя или горестная драма Порт-Артура, четырехлетние сражения гражданской войны, когда бои шли по сплошному кольцу фронтов, или война войн — Великая Отечественная…
В душах, в сознании, в памяти роднились и роднились земные отчие пространства.
Для вернувшегося с войны вятича делались столь же дорогими, как и свои, степи Черноземья, для помора — донские просторы или среднерусские долы, для волжанина — полесские кущи, для сибиряка — сказочно одухотворенные пейзажи Подмосковья.
И то же самое — в обратном чтении; как и в десятках, сотнях, тысячах других сочетаний и вариантов.
Если мысленно представить себе, где кто из солдат наших пролил пот и кровь, защищая край отцов своих, и соединить эти места с местами рождения, — воображению увидится сетчатое переплетение путей и судеб людских. Каждый раз, берясь за оружие, мы делали это переплетение все более густым, а тягчайшая последняя война словно бы проверила на разрыв узлы этих давних переплетений.
Да еще и навязала великое множество своих.
И — нетелесная — сеть этих узлов и линий тем не менее прочнее, жизненнее всего прочего в нас.
«Не так ли? Не правда ли? — бились во мне волнующие вопросы к самому себе, и я, слушая рассказы братьев, вспоминая все, что знал об отце как о солдате, отвечал неизменно: — Так. Именно так!..»
Да, да, да. Крепко завязаны узлы нашей сыновней преданности земле своей.
В военной судьбе Василия еще одним из таких узлов стал маленький клочок земли на берегу Северного Донца. Клочок этот, как и высотка близ Кобрина, у церквушки, и как межозерье под Армянском, приобщал своего защитника к той же самой сети ратных путей и судеб.
И еще этот нелепо узкий плацдармишко приобщал Василия к одной из узловых битв, имя которой давал рядовой, исконно русский город Курск. Василий узнал об этом лишь позднее. И сразу понял, почему переправа оказалась такой трудной. Форсирование реки было как воздух необходимо нам. А для немцев на этом участке оно попросту становилось смертельным.
К тому же основное внимание (и это естественно) было сконцентрировано на главных участках сражения: Прохоровка, Поныри…
Василий, показывая, где находились эти пункты, ткнул карандашом за край листа, а сам вернулся к тому, что было начерчено им в знаках, линиях, штришках и стрелах. И продолжал рассказывать.
В голосе и словах его не было ни мученичества, ни напряжения, и вообще болезненность проскальзывала в рассказе только при упоминании о человеческих потерях. Остальное заслонялось жесткой, непроницаемой сдержанностью.
А скрывалось за этой сдержанностью многое.
Только на завершение того первого дня боев на плацдарме пришлось несколько отчаянных атак немецкой пехоты и танков. Одно за другим — кровавые усилия, кровавые попытки.
Василий не уверен: может быть, последнюю атаку его батальону и не удалось бы отразить. Силы людей иссякали, противотанковые орудия вышли из строя, умолкло больше половины пулеметов. Но на командный пункт вдруг прибыл за получением задачи офицер-артиллерист. Это означало, что на плацдарм переправились полковые батареи.
Василий смотрел в запавшее (казалось, на нем запало все: щеки, глаза, рот) лицо артиллериста и с трудом подавлял в себе сомнение: не галлюцинация ли это в переутомленном мозгу?
Вывел Василия из этого состояния вторично заданный офицером вопрос:
— Не зацепили мы вас тут ненароком?
И Василий догадался: это же «филигранных дел мастер»! Поэтому так и ответил:
— Филигранная была работа. Спасибо.
Василий назвал себя, протягивая руку. Артиллерист с готовностью ответил:
— Беспальцин.
Беспальцин быстро понял, что́ от него требуется, и немедля ушел.
И скоро на ту самую рощицу, из-за которой уже столько раз выползали немецкие танки, упали беспальцинские снаряды.
Упали сначала как бы гигантской горстью, сразу несколько. В течение секунд это повторилось трижды, потом горсти соединились в одно целое, и вот уже рощу, а за нею и все накрывшее ее небо вздыбило, дегтярно зачернило и вывело с поля видимости. Над всем окрестным, зримым и незримым, поселился живой, плотный, с покашливанием и посвистами гул.
Свой, долгожданный, яростно торжествующий гул, вселяющий радость.
Ту самую радость, которая, по словам Василия, наиболее ярко проявляет себя на войне.
И пришла она на этот раз не одна. Радостью было и почти непрерывное урчание в небе своих самолетов, и отчетливо, нарастающе родившаяся за спиной музыка танковых двигателей, и — вечерняя уже — серенада «катюш», в стонущем говоре которых соединены, чудилось, рычание льва и журавлиный клекот.
И был ликующе высвечен голос Бокалова, позвонившего как-то перед самым рассветом:
— Погнали немчуру. Слыхал?..
— Спасибо, товарищ первый, за добрые вести.
— Это еще не все. К Красному Знамени представлен ты. Жму руку. Впрочем, я скоро буду у вас. Разгляжу хоть тебя получше…
Бокалов прибыл часа через два. Вошел в блиндаж, медленно и придирчиво огляделся, помолчал с минуту, разглядывая всех, поднявшихся ему навстречу, потом так же молча шагнул к Василию и обнял его.
И только теперь, из объятий Бокалова, из-за его не очень широкого плеча, увидел Василий стоявшего в дверях блиндажа Беспальцина. Он всем своим лицом, на котором продолжала темнеть усталость, ободряюще улыбался.
Василий в смущении и растерянности молчал.
Таблички…
Таблички…
Таблички…
Мягкость влажной травы, холод росы, столбики, ржавеющая жесть и —
Имена…
Имена…
Имена…
Имена…
Будет ли среди них ожидаемое, родное? То, которое сразу же отзовется знакомым голосом, заключенным, для того времени, в строки письма:
«…С-под Курска вон как шуганули поганого… Глянь, и дальше несдобровать германцу… И коли живы, дай бог, Федор с Василием, — радуются, знать, как и мы…»
Трава это шуршит или продолжается рассказ Василия?..
…Следующие сутки были временем, которого как бы и не существовало. Немцы уже почти бежали, лишь отдельные группки их пытались то там, то здесь цепляться за каждую складку местности. И во время боя с одной из таких групп, меняя командный пункт, Василий внезапно упал в какой-то обжигающий треск, как в ядовито жалящую траву.
Такой показалась ему встреча с разрывной пулей.
Забытье, приходя и разжимаясь, подавляло все короткие всплески сознания. Санитарный автобус бежал и бежал куда-то, а Василию никак не удавалось выбраться из безвременья. Новый счет секунд, минут, часов и дней жизни начал он лишь после первого переливания крови. В госпитале на станции Алексеевка.
А о том, что соседнюю с ним койку занял Беспальцин, Василий узнал и того позже: Беспальцин был весь в бинтах и несколько дней метался в бреду. В палате раздавались то отрывистые, с горячечными придыханиями артиллерийские команды, то слова из какой-то незнакомой Василию песни («Пойду садами я под окна радости…»), то два женских имени: «Оля… Леночка…»
Лицо Беспальцина то загоралось болезненно тусклым румянцем, то, вконец измученное и осунувшееся, меркло до черноты. Часами он мог лежать молча и неподвижно — и часами же мог биться в агонии. И тогда к нему, Василию, как и ко всем остальным раненым, знал он, возвращалось пережитое в бою. Палату словно бы вздымало незримым взрывом, трясло и покачивало, как в канонаду, и наполняло гарью, металлическим скрежетом, стонами.
Беспальцин так и не победил в этом смертельно трудном поединке со смертью. После одной из самых беспокойных ночей, в продолжение которой Беспальцин почти только пел, в палату пришла тишина.
Василий лежал лицом к окну, за которым виднелись красивые купола и колокольня церкви. Мимо нее, говорил кто-то из давних раненых, увозили умерших. Василий с болью представил себе на этом пути Беспальцина. И почему-то с сожалением подумал, что колокольня церкви мертва. Пусть бы позвонили колокола. Позднее Василий узнал, что церковь эта была построена в честь Чудской победы ратников Александра Невского. И жил, значит, в свое время здесь, над всей округой, звон, славивший спасителей Руси-матушки.
Временами Василию казалось, что он явственно слышит этот звон.
Особенно по утрам, в рассветные часы.
Едва в окне начинало светлеть, как там, за стеклами, в голубоватой текучести неба, возникал ажурный силуэт верха церкви. И проклевывалось тихое, отдаленное вызванивание.
Прибавлялось ясности — нарастали звоны…
Обманность эта, правда, быстро проходила, и колокольня вновь становилась такой, какою она была на самом деле: неподвижной и немой. Единственно, что не менялось и не тускнело в ее облике, — это воздушная замысловатость очертаний, силуэтный рисунок. Им колоколенка и жила. Не успевал Василий, проснувшись утром, открыть глаза, рисунок в прогалине окна тут как тут: игрушечно-четкое, разумно строгое тиснение сини и золота куполов на эфирно-бесплотной вогнутости неба…
«Когда-то, — опять думалось Василию, — с тонкой архитектурной рисунчатостью линий сливались колокольные гроздья звуков, и этой слитостью жило, говорило, виделось, наполнялось все окружающее… Теперь вот молчалива звонница. Только четкие ее контуры за перекрестьем оконной рамы в чем-то говорящи…
В чем-то…
В чем?
В том, что безмолвна колокольня?..»
И вдруг это безмолвие взорвалось. Нежданно, внезапно и вроде бы даже спокойно так взорвалось:
Бом-м…
Удар колокола? Да. Но почему этот звук так неожиданно знаком? В нем даже что-то холодноватое и пугающее… Ах, да: он же оттуда, из прошлого…. Из первого дня войны… Из-под неба, в которое вот так же смотрелась та церковенка… Близ Кобрина…
Бом-м-м…
Колокол качнуло тогда взрывом, и он так символически-тревожно, с такой одухотворенно живой болью отозвался людям, судьбу которых разделял…
Память наша, уже не раз думалось мне, — это нити и ниточки как бы законсервированных похожестей. Разных и всяческих. В одном случае это лица, в другом — переживания, в третьем — события… Несть числа им, этим нитям и ниточкам. И они упрямо крепки. И неотступно цепок перечень узелков, коими унизана даже самая короткая из ниточек. Вы коснулись одного узелка — так вот же рядом еще один. А бок о бок с ним — следующий…
И еще… еще…
Никуда вам не деться!
И вот уже слышит Василий не звон церковного колокола, близ Кобрина, а ломкий и удручающе немелодичный лязг разрушаемого металла.
Металл падает с высоты вниз, на кирпичную дорожку, и, трескаясь, разваливается. И никогда уже не стать ему хранителем только что жившего в нем вестьевого голоса.
Металл падает беспомощно, покорно. Большие куски остаются на месте, единой грудой, а маленькие разлетаются в стороны. Но и те и другие уже одинаково мертвы…
Так незадолго до войны прекратили свою жизнь пять колоколов нашей сельской церкви. Приехавшие из города люди кидали их с колокольни наземь, и металл, оставаясь металлом, терял тем не менее свою жизнь. Потому что его жизнью был звон.
Голос.
Забравшись вместе с другими мальцами на церковную ограду, Василий с чисто детским любопытством смотрел на происходящее… Церковь окружали плачущие женщины, воинствующие в проклятиях старики, а всем детям (и ему, Василию, конечно, тоже) было просто интересно. Но едва побитые колокола увезли и народ разошелся, как все сразу забылось.
А теперь вот вспомнилось. От узелка к узелку ниточка увела в детство. Но увидел и услышал памятью Василий не падающие на кирпичную дорожку колокола и не лязг разрушаемого металла. Перед ним с необъяснимой отчетливостью возникли глаза и рот незнакомого нищего, побиравшегося в тот день в нашем селе, и совсем явственно донесся хриплый старческий шепот:
— Что они делают?! Что делают? Онемеет же небо! Небо онемеет!..
Шепот повторялся каждый раз, когда падал, дробясь и дробя под собой кирпич, следующий колокол.
— Онемеет же небо!..
Василию было дивно: как это может онеметь небо? Разве оно говорящее?.. Вечером он спросил у отца, которого днем, когда снимали и сбрасывали колокола, не было дома:
— Пап, небо уже онемело?
— О чем ты, сын? — с испугом и удивлением спросил отец, прикладывая ладонь ко лбу Василия.
— А дед, что милостыню просит, говорил… Когда колокола разбивали…
— А-а… — облегченно протянул отец. — Да нет, сын, небо не онемеет.
Они стояли во дворе, оттуда хорошо были видны купола церкви, и отец, разговаривая с Василием, задумчиво смотрел на них. И тут же переспросил зачем-то:
— Говоришь, нищий так сказал?
— Ага. Глаза у него красные-красные. А рот весь в бороде.
Отец улыбнулся и повторил:
— Небо, сын, не онемеет. Зачем ему неметь?..
«И все же, — думалось Василию, — когда увозили в последний путь Беспальцина, небо было немым. Стучали и скрипели колеса повозки, где-то щелкал кнут пастуха, были слышны удары валька у речки… А небо молчало.
Живет же человек не только землей, земными своими делами да страстями. Небом он живет не менее. Хотя бы уже потому, что предан ему, родному, навеки, как и самой земле-матушке… И пусть не на церквах — пусть в садах или — еще лучше! — на площадях и дорожных перекрестках, высоко вознесенные, звонят по уходящим колокола…»
Мысль оборвалась, и Василий, трудно возвращаясь из неожиданных воспоминаний, подумал уже о другом:
«Занесло же меня, однако… Вон куда вывихрило! Скажи кому — решит, что в поповщину ударился. Стыд!»
Но сам, в самом себе, Василий очень хорошо представлял видневшуюся за окном колоколенку — в звонах. Много-много медно-серебряного росплеска, говорливого и мелодичного. Словно вдруг поднялось вверх раскидистое дерево, ветви и листья которого — звуки, звуки, звуки…
Невидимая крона невидимого дерева…
Чудное подчас рисуется воображению. Говорят, случается это от потери крови…
…И опять в память — отцовы письма… Мужская сдержанность и, сквозь боль, вера:
«…А если ж что, так я в каждого с вас верю. Нельзя, чтоб сыны не дорожили тем, за что отцы так трудно, по-смертельному воевали…»
Вдруг нога моя становится на что-то твердое в траве, я наклоняюсь… И не верю своим глазам: передо мною тот, первый из сбитых конским копытом, столбик.
А жестяная табличка?.. Уцелела ли жестяная табличка? Ведь все — в ней! В хранимой ею надписи.
Я поднимаю столбик — это трудно. Что-то, цепляясь за траву, не пускает, будто этот потемневший кусок дерева успел пустить корни. Но я уже догадываюсь, что за траву, разрывая ее, цепляется острыми углами жесть.
Табличка цела!
И опять, как при встрече с первым столбиком, у меня до боли громыхнуло в груди. Я был уверен, что теперь-то в моих руках единственная и едва ли не последняя надежда. И потому мне было боязно поворачивать табличку, я невольно медлил, мне хотелось привести в норму дыхание. Будто оно, став более ровным, могло что-то изменить.
По моим мокрым рукам, по траве, из которой я вырывал столбик, по самому этому столбику катались и порхали солнечные блики, пробившиеся сквозь листву деревьев. Вот они порхают и катаются уже по жести, вот я подставляю под их пляску ржаво-серую плоскость железа с едва различимыми буквами. От пестроты и блеска читать надпись еще труднее, но взгляд и мысль уже вцепились в написанное и по буквам, по слогам, членораздельно прочитали слово за словом. А затем еще раз, уже не по буквам, а сразу все: и фамилию с именем-отчеством, и год рождения, и дату смерти.
Осознание, что все это было чужое, доходило до меня медленно, как сквозь невидимый, но плотный барьер. Незнакомая фамилия, другое имя, другое отчество. Но дата смерти… Наверное, прежде всего я заметил ее, потому что она полностью повторяла дату смерти моего отца. А год рождения… был тот же, что и мой. Под холмиком, с которого лошадь сбила копытом памятный столбик, этот деревянный, недолговечный, уже полусгнивший крохотный обелиск, спал мой ровесник, умерший в один день с моим отцом.
Эти совпадения неестественно трансформировались во мне, знакомое, кровное становилось родственным незнакомому, безвестному, и я вдруг подумал об извечной параллельности судеб старших и младших возрастов.
И это было как открытие, хотя конечно же кажущееся.
Параллельность судеб?
Да нет же.
Параллельность жизненного исхода — вот то единственное, что я знал о похожести жизни Капитонова Евгения на жизнь моего отца.
Но и одно это было огромностью, поглотившей в ту минуту и сознание мое и чувства. Мой ровесник умер, как и мой отец, от ран. Умер в том же госпитале, в один и тот же день.
Может быть, он находился в одной палате с отцом? Может быть, оба знали, что должны умереть?..
«Может быть… Может быть».
Как много отпущено человеку безликой и безжалостной неопределенности! Властной, самолюбивой, способной перевоплощаться и хамелеонить неопределенности, скрывающей от нас великие и многозначимые святости. И, привыкший ко всему, человек с горестной терпеливостью втискивает эту неопределенность в одно-два слова, такие, как «может быть», и бьется потом об них как рыба об лед.
Так преломилось во мне совпадение дат рождения и смерти.
Позднее я понял, что все это не так, а куда сложнее. Неопределенность была могущественна, но ей не подчинялась мысль. Растревоженный, бунтующий, захваченный скорбью, но не подавленный, мозг и в ней, в самой этой неопределенности, искал смысла. Вернее, не в ней, а — продираясь, проникая через нее к тому, что сделала она безвестным и тайным.
Продираясь сквозь завесу неопределенности, мозг, не зная деталей и подлинности, оперировал значительно большим: он видел уже не просто двух умерших от ран воинов, а то прежде всего, что один из них годился другому в отцы. И значит, было, фиксировал мозг, не просто два человека — было два призывных возраста, далеко отстоящих друг от друга.
Две госпитальные койки — два поколения.
А возможно, была и третья койка — с третьим поколением.
Дед, сын и внук…
Три кровати рядом.
Безжизненные, обескровленные лица на белых подушках. Провалившиеся глаза с пепельно-бездонной тоской зрачков, подпирающих потолок…
Потом три холмика, три столбика, три таблички…
За что?
Они, эти люди, такого вопроса не задавали. Ни себе, ни кому бы то ни было другому. Потому что вопрос этот для них попросту не существовал.
Из письма отца к матери я знал, что ранен был отец осколком в грудь. И я как-то невольно, незаметно для самого себя и, главное, без труда, воображением увидел миг ранения.
Мне представился он началом атаки, самыми первыми ее минутами.
С болезненно четкой явью вижу я и сейчас поднимающихся из мокрых окопов солдат. Пусть мне простится невольное и, как я думаю, безобидное тщеславие, но я вижу отца поднимающимся первым.
Он невысок ростом, коренаст, смугл и кареглаз. И безмерно изможден (таким я видел его тогда, в сорок втором, в штабе батальона). И еще он, отец, в моем воображении, зол. Лицо его в момент атаки рисуется мне таким, каким оно было в ту минуту гнева на бригадном дворе колхоза, когда Пахом Утка жестоко обошелся с лошадью: высоко над головой занесенная рука, каменно сжатые в кулак пальцы. И лицо — серое, перекошенное от гнева.
А в атаке — руки впереди. В них автомат. Бушлат полурасстегнут, ноги вязнут в мокром снеге, перемешанном с давней пахотой. Лицо в поту и с той же серой перекошенностью от гнева.
Отец бежит быстро, так быстро, как только позволяют больные легкие, но вдруг, с ходу, натыкается на что-то неодолимо твердое и, вскинув руки с автоматом чуть вверх, будто от чего-то заслоняется.
И все медленнее делает последние шаги — ему мешает то, что так ошеломляюще и коварно встретилось с его грудью.
Невидимое, но такое сильное оно, это «что-то», эта коварная невидимость.
Из-ног, из рук, из всего тела уходит сила, жадно высасываемая нежданно нахлынувшим туманом. В тумане увязает и все тело, густая, вязкая пелена обволакивает, принимает тело в себя — так мягко проваливается оно куда-то.
И отец уже не чувствует своей встречи с землей, не ощущает удара об нее…
От холмика до холмика чуть больше шага. Строгие ровные промежутки. Преодолевая их, я ловил себя на ощущении, будто таким странным образом измерял землю, по которой ходил отец. И тут же начинал видеть отца с простеньким самодельным саженем в руках.
Длинно и черно уходит в бронзовую даль вспаханное поле, и по нему крайней бороздой, мерно перекидывая рядом с собой сажень, идет отец. Кинет мерку сто раз, остановится, сделает в блокнотике пометку и шагает дальше. И опять остановится через сто саженей… Фигура его делается все меньше, и поднятый клин, там, где движущаяся точка уже еле видна, кажется ниточно узким. А через минуту отец совсем исчезает — борозда уводит его с косогора в низину.
Не так ли он ушел и из жизни?
Поднялся, как на косогор, на горячую волну атаки — и схлынул с нее в межгребневую пустоту, на затиненное дно.
В темень…
До боли осязаемо и зримо я вижу распластанное на земле тело отца.
А рядом — падающий Евгений Капитонов — мой сверстник, мой ровесник.
И еще один падает рядом с ним: тот, что старше и Евгения и моего отца.
И они лежат, распластанные на земле, полпреды трех поколений, никогда не задававшиеся вопросом: «За что?» Они всем своим нутром знали ответ на этот вопрос.
«Может быть… Может быть…»
Что ж, если подобное могло быть, тогда сама по себе исчезает неопределенность…
Мозг пытается не только восстановить неизвестное, — ему важно развенчать и морально обескровить власть неопределенности, питающей сомнение.
Он это сделал.
И хотя я не нашел еще могилу отца, я словно бы ощутил ее близость, ее по-земному живую, сегодняшнюю реальность. Печальную, но возвышенную. Тем более возвышенную, что теперь я искал не просто могилу отца, — теперь, с этой минуты, — я отдавал дань памяти и своему и двум другим поколениям, объединенным — уже навсегда! — величием подвига и трагедией смерти.
И в той же степени — бессмертием.
А еще — вот где это проявилось в полной силе! — удивительной, но закономерной и естественной похожестью судеб.
Прежде всего духовной похожестью. Той, что кровно роднит как незнакомых между собой людей, так и тех, кто ранее знал друг друга.
Читая письма отца из госпиталя — матери, я в первом же из них прочел просьбу:
«Напиши о Саше Гришечкине. Как он? Беспокойно мне что-то. Уцелел ли хлопец?..»
Мать рассказывала…
Саша Гришечкин, соседский сын и мой однокашник, постучал в окно нашего дома утром того дня, когда отец должен был уехать с воинским эшелоном. Окно было приоткрыто, и после стука Саша негромко позвал:
— Дядь Федь, разговор есть.
Отец вышел. Саша огляделся, полушепотом заговорил:
— Дядь Федь, вы пойдете в партизаны?
Отец удивленно пожал плечами. Саша, поняв молчание отца как недоверие, горячо зашептал:
— Да, я знаю, я уверен… Вы еще в революцию были партизаном… И вы пойдете… Я знаю… И я хочу с вами…
Отец серьезно ответил:
— Сашок, сегодня со станции уходит последний эшелон. Мне необходимо уехать с ним.
У Саши навернулись слезы. Он не верил.
Отец вошел в дом и тут же вернулся, показал Саше повестку.
— А что до партизан, — сказал отец, — то думка это добрая. Но с головой все делать надо. С соображением. Понял? Ну, а мы, видать, еще с винтовками, в открытую повоюем. Грудь в грудь. Партизаны партизанами, а солдаты на войне во как нужны…
Он обнял Сашу, провел ладонью по растрепавшимся русым прядям, заглянул в глаза:
— Правильно я говорю?
— Правильно, дядь Федь, — согласился Саша со вздохом…
Так вот: Сашу однажды возили расстреливать. И хотя расстрел этот был ложным, мера жестокости его для Саши оказалась не меньшей. По крайней мере, до той минуты, когда Саша узнал, что остался жив…
В немецкую военную комендатуру поступил на Сашу донос: комсомолец, сын коммуниста, ушедшего с Красной Армией…
Комендант вызвал старосту, показал ему исписанный химическим карандашом листок, спросил через переводчика:
— Знаешь такого?
— Знаю.
— Смотри…
И написал на бумаге в верхнем углу что-то по-немецки. А внизу, медленно, неуклюже, по-ученически склонив набок голову, вывел по-русски:
«Растрилят».
Арсений Лысенок был старостой не по убеждению. И он никогда не думал, что будет служить у немцев. Лысенок хотел просто отсидеться дома, переждать войну, а уж потом решить, как жить дальше. Когда после убийства партизанами Захара Вовка его вызвали к коменданту и предложили заменить убитого, Лысенок растерялся, хотел попросить денек на раздумье, но вдруг сообразил: и старостой можно служить по-разному, если не будешь забывать, что всякое может быть…
И он согласился. Не выпячивая рвения, он молчаливо делал, что приказывали. А где мог, брал односельчан под защиту, предупреждал об обысках, сборах продовольствия и теплых вещей. Предупреждал так, что все понимали: надо прятать. И прятали. И были благодарны старосте. Хотя он сам участвовал потом в обысках и сборах. И при этом даже покрикивал, хмурился, угрожал. Он знал: его понимают.
А теперь вот — личный приказ Рехтнера, лысеющего, холеного немца с природным скосом подбородка, делавшего все вытянутое лицо коменданта похожим на хоккейную клюшку.
Лысенок смотрел в серые усмешливые глаза Рехтнера и невольно пересчитывал на его мундире пуговицы.
Раз… два… четыре…
Лысенок знал: дело не в пуговицах, дело все-таки в том, что он боится этого проклятого обера. И боится, потому, что не успел еще приглядеться к нему, приноровиться.
До случая с Сашей старосте еще ни разу не приходилось получать приказ о расстреле. Как теперь быть? Лысенок понял сразу: после расстрела Саши прощения ему, старосте, не будет. Если немцы не удержатся, то, расстреляв Сашу, он расстреляет и свое будущее. А если он спасет парня, многое дурное в теперешней его жизни этим покроется. Но спасти мальца надо так, чтобы и самому остаться в живых. Для Рехтнера не составит особых забот еще раз написать по-немецки и по-русски: «Расстрелять».
Пуговиц на мундире коменданта много, и каждая из них как частичка времени, отпущенного старосте на размышление. А все вместе они, кажется Арсению Лысенку, это его собственная жизнь. Вот только не знает он, чему равна каждая пуговица: часу? дню? месяцу?
Раз… три… пять…
Так вот почему он пересчитывает эти дурацкие пуговицы!
Или выигрывает время?
Нет, он бы этого не сказал. Его просто переполнил страх, и надо как-то подавить в себе дрожь, чтобы, сосредоточившись, что-то придумать.
— Ферштейн? — спрашивает Рехтнер. — Или старосте жалко красного выкормыша?
Лысенку кажется, что до него не дошел голос коменданта. Что он услышал лишь переводчика. И понял Лысенок: медлить больше нельзя. А он, пять или шесть раз пересчитав пуговицы, так ничего и не придумал. Поэтому сказал единственное, что, как ему казалось, допустимо было сказать:
— Малец он еще.
— Ну и что? — услышав перевод, раздраженно выкрикнул Рехтнер.
На лбу старосты выступила испарина, он ладонью смахнул ее, пожал плечами и решился еще на одну фразу:
— Может, пока просто попугать хлопца? А уж если что позволит себе… или как… ну тогда и…
— Спектакль? — с тем же раздражением взвизгнул комендант. — Вы староста или антрепренер?
Лысенок никогда не слышал слова «антрепренер», но слово «спектакль» на что-то толкнуло, о чем-то заставило подумать. Он ухватился за него, вспомнив, что Рехтнер любит всякие зрелища, где могли бы проявиться его власть и великодушие. И Арсений Лысенок осмелел.
— А почему бы господину коменданту не посмотреть этот спектакль? Парню наука на всю жизнь, опять же всем другим намек и господину коменданту забава.
Рехтнер выслушал переводчика, пристально, сощурившись, посмотрел на старосту. Потом перевел взгляд на переводчика и опять на старосту. И снова Лысенок стал машинально и безотчетно считать пуговицы на мундире коменданта. Серые глаза Рехтнера сверлили его с любопытством и подозрением. Лысенок чувствовал это, и в него опять, как вода в худую посудину, наползал страх. О чем думает сейчас комендант? Может быть, он уже давно раскусил уловки старосты и теперь устраивает ему проверку? А может, и на него, на старосту, лежит у Рехтнера донос. И вот сейчас Рехтнер встанет из-за стола, хлопнет перчатками по ладони, ехидно улыбнется и скажет: «Хватит, староста. Спектакль окончен. Ты спасаешь красных и потому…»
Но Рехтнер вдруг сказал:
— Гут, староста.
Это Лысенок понял сам. Остальное ему сказал переводчик:
— Спектакль должен состояться сразу. Ты поедешь с комендантом.
Рехтнер тут же вышел из-за стола и заторопился к выходу. Ему не терпелось разыграть спектакль.
По дороге они заехали за полицаем Павлом Горбаневым, а оттуда направились к дому Гришечкиных.
И Саша первым увидел комендантскую машину. Когда она подъехала, он с двумя младшими сестренками и совсем еще маленьким братом Толей стоял во дворе.
Павел, открыв дверцу, окликнул Сашу, жестом позвал к машине.
Рехтнеру хотелось, чтобы спектакль был поставлен по всем правилам. Все должно быть соблюдено в точности. А главное — расстреливаемый не должен знать об условности процедуры. И комендант строго приказал в машине не разговаривать.
Это молчание было для Саши мучительнее всего. А когда от шляха, на котором остановилась машина, его повели в лес, он понял, что его ведут расстреливать. И уже ни повязка, больно давившая на глаза, ни ремень, которым его пристегнули к сосне, ничего не прибавили к ужасу этой догадки.
И что удивительно, теперь он хотел только одного: узнать причину.
Не убежать, не спастись, не просить пощады, а узнать лишь причину: за что решили его убить?
Он ведь, в сущности, ничего такого не сделал. И все время стыдился, что не сделал. И все время думал, что должен, что обязан что-то сделать. Ведь есть же, есть где-то партизаны. Слухи о них появились почти сразу после прихода немцев. И он жадно ловил эти слухи, но сам так ничего и не сделал.
А о партизанах были не только слухи. Саша сам читал расклеенный по заборам приказ о поимке «бандитов, пытавшихся взорвать железнодорожный мост». А через неделю после этого по селу вели под охраной троих незнакомых мужчин, и все говорили, что это «те самые».
Значит, другие могли, сумели что-то сделать. И их, наверно, не один десяток. И, может, их даже сотни. А то и тысячи. И только он, Саша Гришечкин, ничего не смог, ничего не придумал. А еще ходил тогда к дяде Феде, просил взять с собой… А что… Если бы он ушел в партизаны, то его не взяли бы вот так просто. И уж если бы взяли, то хоть не попусту, как сейчас…
Все это металось, путалось у Саши в мыслях. И вдруг разом пропало. Саша вспомнил о больной матери, о сестренках, о маленьком Толе… Но он подумал не о том, что просто-напросто не мог никуда уйти от них, а о том, что всем им будет теперь без него совсем плохо.
И только после этих мыслей к Саше пришло сознание, что через какие-то минуты его самого не будет в живых. Все, все будет — и лес, и небо, и люди… может быть, даже отец вернется с войны, а его, Саши Гришечкина, не будет. Он никому не расскажет, что только теперь понял, как хочется человеку жить, как несказанно дорого ему все наполняющее мир… Будто упали засовы с каких-то дверец и крышек и через открывшиеся отверстия в самые-самые глубины души хлынула боль.
Живая и жестокая.
Та, из которой, видимо, рождается крик отчаяния.
И Саша уже готов был закричать, но в эту минуту прогремел выстрел.
Остальное не помнилось.
Саша даже не мог сказать потом, успел он крикнуть или голос его пропал в звуке выстрела…
Выстрела или выстрелов?
Стреляли один раз или несколько?
Ничего Саша твердо не помнил. И как снимали повязку с глаз, как развязывали ремень, как насмешливо смотрели на него комендант и полицай Павел, как тряслись руки у старосты, еще державшего пистолет, — всего этого также не осталось в памяти. И наставительных слов Рехтнера тоже. Саша помнит только, как ему сказали:
— Иди.
Кто-то уточнил:
— Иди домой.
Кажется, это был староста.
Нет. Саша помнит еще, как, говоря ему что-то, Рехтнер вкладывал пистолет в кобуру. И как он, Саша, остался один. Как сделал потом первый шаг от сосны; как, обернувшись и запрокинув голову, долго и бессмысленно смотрел на ее раскидистую верхушку, затем, переведя взгляд ниже, увидел в гладко-оранжевом стволе маленькое отверстие, а чуть выше — второе…
«А выстрел был, кажется, только один».
Этот отклик в мыслях возник как чужое и странное эхо.
На шляху заурчала машина, и скоро урчание ее пропало. И опять такой же отклик — внутреннее полуживое эхо:
«Уехали…»
Ноги не слушались, подкашивались и как будто прилипали к земле.
Снова подумалось:
«От страху…»
Саша не понимал, что он, в сущности, проявил бесстрашие. Односложно и машинально он фиксировал то, что видел и слышал, а вникнуть в происшедшее, задуматься над окружающим еще не мог. Мир возвращался в сознание медленно, словно бы робко, на ощупь, так возвращается к нам ощущение яви после кошмарного сна…
Мир возвращался к Саше всю дорогу. А шел Саша не прямиком, что-то повело его окольно: от лесной поляны, по длинной просеке — на заречье, оттуда лугом — к мосту и огородами, через сад — домой.
Но мир вернулся к Саше все-таки не полностью, и оставшиеся, не занятые им в сознании пустоты словно бы взорвались ночью. Едва уснув, Саша громко и страшно закричал, заметался на постели, вконец перепугав мать и сестренок, которым он, вернувшись из леса, ничего не сказал. Он весь облился холодным потом, и было страшным в свете лампы на белой подушке его землисто-серое лицо.
Саша кричал одно и то же:
— Не надо…
Потом Саша долго болел, с год у него не проходили разные нервные странности. Но все же он выздоровел и с освобождением села ушел с нашими войсками. И где-то в Померании погиб. Всего с недельным перерывом получили в доме Гришечкиных две «похоронки»: на отца и на сына.
Так легли в моем представлении, единым, духовно нерасторжимым рядом, еще двое.
Теперь уже кровные представители двух поколений.
Вспомнив о Саше Гришечкине, я вдруг подумал, что жестокость — это как бы второе лицо Времени. Она в нем — как инородная примесь в реке. Ею как бы просолено бытие. Только степень этой солености бывает разная.
Вот опять, перейдя к новому ряду холмиков, я думаю об этом. И вижу перед собой бомбежки, плачущих детей и женщин. Обезумевшую от горя молодую мать… Вижу падающих из вагона живыми горящими клубками лошадей… Вижу, как немецкие самолеты расстреливают в поле беженцев и трудфронтовцев…
А Василию — подумай он о том же — виделась бы, наверное, чумазая фашистская физиономия и белые шары белков на ней — за сплетением покореженных соломинок… Или узкая полоска земли под Армянском: кукурузные бодылья (вернее, месиво из них), обезображенные тела погибших, терпко-прелый запах земли и гари… Или переправа на Северном Донце: потухшие лица убитых на воде, среди красных бликов… Или высота, взятая фронтальным броском (иного выхода не было) под Яссами в сорок четвертом: перед первой линией дотов почти сплошное поле трупов… Или бои близ венгерского озера Балатон: нежданно прорвавшиеся из длинной, но неширокой лощины немецкие танки и неравный шестичасовой бой с ними, после которого санитары обнаруживали рядом с убитыми и ранеными неподвижные, подобные мертвым, тела бойцов, уснувших от усталости…
Не пришлось бы напрягать воображение и Федору. Память его сразу опалило бы и выстрелами из-под лесной коряги (а потом горьким плачем красноармейца Кости); и присыпанными землей зрачками Смородушкина; и гибелью Светланы, а затем Нарымки; и совсем нечеловеческой злобой бандеровцев, с которыми довелось Федору повоевать уже после войны. Это они, бандеровцы, повесили в одном из украинских сел председателя сельсовета, привязав к нему, спиной к спине, его жену. Живая, она несколько часов висела вместе с мертвым мужем. Она умерла через несколько минут после того, как веревки были разрезаны.
«Это была злоба злоб», — говорил Федор, нервно выстукивая пальцами на своей коленке что-то аритмичное и сбивчивое. Его округлое кареглазое лицо, всегда добродушное, набирало внезапно резкости, взгляд и, чудилось, даже кожа щек и лба немного темнели. Продолжая рассказ, Федор начинал пристально рассматривать, а потом покусывать ноготь мизинца левой руки.
Помню, в тот день, когда мы, впервые после войны, съехались домой все сразу, Федор, предложив выпить первую чарку в память о погибших на войне, вдруг сказал как бы уже и не к слову:
— Всему есть у людей объяснение. Пусть не научное, пусть это просто плод фантазии, вымысла, предположение, но объяснение находится. Болезням, например. Или засухе, наводнению, затмению, извержению… Чертам, склонностям и страстям человеческим, наконец: скажем, отзывчивости и равнодушию, щедрости и жадности, смелости и трусости… Всему-всему… А вот жестокость человеческая до сих пор не объяснена. Почему? Что это такое в человеке?..
Федор держал в руке стакан с водкой. Мы с Василием тоже держали перед собой свои стаканы, а мать что-то вынимала вилкой из кастрюли и раскладывала по нашим тарелкам. Глаза ее, совсем еще без признаков старости, а только «в крупную нитку» обметанные морщинами, блеснули из-под бровей, в них запульсировала не погасившая блеска строгость.
— Что в человеке жестокость? — переспросила она. И убежденно, наставительно сказала: — Так это ж когда дух помер… Жестокость всегда смерть. Смерть духа, знамо… Вот на похоронах своего духа человек и зверствует.
Мы, не сговариваясь, подавили толкнувшиеся было в нас улыбки. Прозвучавшие как-то слишком уж религиозно, чуть ли не мистически, слова матери вместе с тем были чем-то и впечатляющи. Я вспомнил, как она когда-то, по пути из села в город, говорила мне и Василию о мареве: «Глядите… Колыхается небо… Это ропщут мертвые, что рано из-под солнца ушли…»
Отец тогда был удивлен и озадачен ее словами, но ничего не сказал. Теперь сказанное матерью удивило и озадачило нас.
Человек на похоронах своего духа?..
Воображению рисовалось что-то невероятное: фантастическое и реальное одновременно. Мне виделся какой-то дикий и бессмысленный ритуал, в котором участвовало живое и мертвое, естественное и надуманное. Менялись и смешивались цвета и краски, вспыхивали и гасли свечи, звучало пение. А сквозь все это — мятущийся силуэт человекозверя. Почти неразличимый в похоронном мраке и в то же время явственный, существующий. Поскольку существует жестокость…
Я посмотрел на Федора и Василия — им, казалось, тоже рисовались какие-то мысленные картины. В руках стыли стаканы с водкой, на лицах теплилась задумчивость. Молчание затягивалось.
— Ну пейте уж, — сказала мать.
Кивнув друг другу, мы, не чокаясь, выпили. В память о погибших. И долго перебирали имена тех из них, кого знали. Потом, как-то невзначай, вернулись к прежнему разговору.
— Значит, говоришь, «смерть духа», — обратился к матери Федор. — А ведь по религии-то дух бессмертен! Тело умирает, а он возносится. И предстает перед судом…
— Многих бог судит еще до их смерти, — спокойно отвечала мать. — Одних лишает рассудка, в других убивает дух…
— Чтобы они затем убивали других? — искренне удивился Василий.
— А их должны остановить сами люди.
— Четыре года останавливали, — не без язвительности сказал Федор.
Василий понял слова матери по-другому.
— Надо было раньше начать, — сказал он. — И не на поле боя, а за дипломатическими столами.
— Но тогда еще не шла война, — заметил Федор.
— Были громогласно объявленные намерения. В каком году Гитлер написал «Майн кампф»? Разве каждый шаг в его действиях не говорил о том, что этот шизофреник жаждет исполнить задуманное? Но там, рядом с ним, на Западе, президенты, премьеры и прочие «пре», подхалимски называемые — каждый у себя! — первыми лицами государства, «мудро» трусили. Или, опять же, «мудро» подличали в своих креслах. И даже когда уже начались зверства, они, эти «первые лица», продолжали подличать. Сколько мы ждали открытия второго фронта?
— Конечно, — согласился Федор. — Раньше бы начать укорачивать спесь фюрерскую, так до большого б кровопролития и не дошло.
— А ты как думаешь? — спросил у меня Василий.
— Думаю, что с уродом в семье надо справляться силами этой семьи. Тем более если урод не скрывает своих намерений. Даже у диких племен было правилом: «Вождь отвечает за племя, племя отвечает за вождя».
— Ты считаешь, что Гитлера должны были урезонить сами немцы? — спросил Федор. — Но ведь за его спиной…
Я рассердился:
— Это уже надоело. «Он был ставленником денежных воротил… Его поддерживали круппы и К°… Трудовые массы были одурачены…» Миллионы одураченных умов! Какова же им цена? Одурачить можно с помощью обмана. Но если вождь открыто призывает к захватам, к уничтожению целых народов…
— Все это сложно, — примиряюще сказал Василий.
К нему присоединился Федор:
— Разве среди немцев не было борцов против фашизма?
— Были, — не сдавался я. — Но это опять же меньшинство. А большинство как оправдает себя?
— Черт с ним, с Гитлером, — прервал мою горячность Василий. — Мы ведь говорим просто о жестокости. Как о свойстве натуры, что ли. Есть люди добродушные, есть даже до наивности простые, а то вдруг — жестокие, даже кровожадные… Откуда бы это?
В самом деле: откуда?
Кто ответит на этот вопрос?
Для меня всегда было загадкой, почему человек не всегда человек. У него столько возможностей по-доброму, высоко и даже величественно раскрыть себя. Самый простой и тот мог бы становиться мастером, творцом, философом, открывателем (это значит тружеником и тружеником) и соревноваться в любви к своему делу, к земле, к природе… Только прояви простейшее человеческое в себе. Ведь именно для этого и работают клетки мозга! Неужели природа могла предназначить их для чего-либо другого?
Да еще для низменного?!
Нет, их биологическое и всякое другое назначение, бесспорно, высокое. Все в том самом духе: человек — это звучит гордо!
И вдруг… Мозг — высшая материя, созидатель и пестователь! — становится разрушителем и убийцей.
Какое двуличие этой самой клетки!
Мыслящей клетки!
Выходит, изощряться в зверствах (я опять вспомнил рассказ Федора о повешенных бандеровцами председателе и его жене) тоже ее назначение? Но понять и тем более оправдать это не по силам тому же — только нормальному! — мозгу. Значит, жестокость — это патология.
И я сказал Василию:
— Жестокость — это слабоумие. Только природа его не физиологическая, а нравственная. Поражены не клетки, а само мышление.
— Как, как ты говоришь? — переспросил Федор. — Поражено мышление? А оно что — реальность? Телесное что-либо?
— А смерть — реальность? — не отступал я.
— Разумеется.
— Но ведь к смерти, к преднамеренным и даже садистским убийствам например, может приводить определенным образом направленное мышление. Выходит, реальное возникает из ничего?
— Нет, конечно.
— Но разве можно такую направленность мышления считать здоровой? Это же бесспорная болезнь. И она страшнее всех раковых заболеваний!
— Эк он меня припирает, — шутливо кивнул Василию Федор. И хотя он улыбался, я видел и был уверен, что задумчивость и сомнение не покинули его.
То же самое, казалось мне, было написано и на лице Василия. Он торопливо потянулся к графину, в котором мать поставила нам водку, медленно и долго наливал нам, потом себе и, поставив графин на место, но не притронувшись к стакану, сказал:
— Говорят, за время существования человечества историками зарегистрировано четырнадцать с половиной тысяч войн. И получается, что самый древний университет на Земле — это университет жестокости.
— Да. Но характерна ли жестокость, скажем, для русского солдата? — поспешно и горячо отозвался Федор. — В любых обстоятельствах! Даже если он участвовал в неправой войне. Бывало такое при царях… Значит, корень корней все же где? В самом человеке!
— Пожалуй, — согласился Василий.
— А еще точнее, в том, — продолжал Федор, — каков этот человек искони. Какими началами в себе самом он дорожит. Какими сделали его и труд, и прошлое — вся история отеческой земли. Душевно, нравственно, мне думается, каждый нормальный человек как бы слепок со своего народа. И сколько мы, каждый из нас, может найти подтверждений этому! Да вот хотя бы такой случай…
Я до сих пор в подробностях помню этот рассказ Федора.
…Через большое село близ Калача гнали пленных немцев. Вдруг из толпы селян метнулась к колонне женщина, крича:
— А, ирод… ирод… Это ты… это же ты глумился… Доченька моя, кровиночка… Люди мои, это он… он… И еще трое… доченьку мою насильничали… До смерти они ее… Люди мои…
Женщина рванула за грудь крайнего из немцев, рослого, в два метра, верзилу, но он оттолкнул ее от себя, как былинку, прячась в глубь колонны. Женщина кинулась за ним, ухватилась за полу шинели, силясь вытащить пленного.
Колонна в этом месте смешалась, движение застопорилось. На крик подошел старший конвоя — лейтенант:
— В чем дело, мамаша?
— Это он… — показала женщина на немца. — Сыночек мой, вот как истинный бог… он сгубил дочку мою… Вареньку мою… Пятнадцати годков… Трое их было… Насмерть они ее… При мне…
Лейтенант крикнул что-то пленному по-немецки, тот, бледнея, вышел из строя. Рука лейтенанта потянулась к кобуре, в руке тут же зачернел пистолет. Измерив взглядом немца, затем сгрудившихся вокруг селян, лейтенант протянул пистолет женщине:
— Кровь за кровь, мамаша. Стреляй гадину.
Женщина послушно приняла пистолет, взяла его обеими руками, лицо ее сделалось бледнее, чем у немца, глаза ожесточенно затемнились. Пистолет, дрожа пополз вверх, почти упираясь дулом в живот немца, затем поднялся выше, на уровень груди.
— Кровь за кровь, — спокойно повторил лейтенант, — за тобой суд и право, мамаша.
Женщину бил нервный озноб, руки тряслись, она, решаясь и не решаясь, так закусила губу, что из уголка рта по подбородку струйкой потекла кровь.
— Кровь за кровь, — внезапно охрипнув, еще раз произнес лейтенант.
Но у женщины только сильней задрожали руки, она покачнулась, сделала шаг назад, пистолет упал на землю. Женщина закрыла лицо руками и, рыдая, произносила сквозь всхлипывания:
— Ирод… ирод… Доченька моя… Пятнадцати годков не было…
Под общее молчание, шатаясь, женщина уходила от колонны. И когда всхлипывания ее стихли, лейтенанта окликнул со стороны басовито-раздраженный голос. Все обернулись — в машине, невесть когда остановившейся поблизости, сидел генерал. Он, видимо, наблюдал все с самого начала, поэтому, не задавая вопросов, зло просверлил лейтенанта взглядом и стал отчитывать его:
— Что за самосуды? Кто дал вам право, ретивый судия?
Лейтенант стоял перед генералом подобравшись, по-уставному, но глаза его смотрели открыто и не робко, даже без смущения. Все было в нем так же естественно, неподдельно, как и убежденность, с какою он произнес:
— Я был уверен, товарищ генерал, что женщина не выстрелит. Она же наша, советская. Не из Германии…
С лица генерала стекла суровость, в глазах поселилось любопытство. Не в слова и в голос еще прорывалось раздражение:
— А не сумасбродны эти ваши опыты?
Но лейтенанта и это не сбило с тона, с прежней открытостью и верой в свою правоту он выпалил:
— Пускай немчура посмотрит, насколько мы выше их. И дома потом расскажут…
— А вы их уже и домой готовы отпустить?
— Придет, видно, час, товарищ генерал.
— И насильника?
— Насильнику ответ держать.
Генерал долго смотрел в молчании на лейтенанта, по старому лицу скользили не то тени грусти, не то отголоски стихавшего гнева. Или генерал поймал себя на мысли о том, что до сего времени он ни разу не сталкивался с такой ясной и твердой уверенностью в победном исходе войны, какую высказал сейчас этот почти еще безусый лейтенант? А может, генерал просто подумал про себя, что и он поступил бы в подобном случае точно так же?..
Молчание генерала так затянулось, что лейтенант позволил себе переступить с ноги на ногу. И это прервало скрытые мысли генерала.
— Идите… политик, — сказал генерал и осекся, явно недовольный тем, что не смог скрыть нотки теплоты в голосе…
…И в словах Федора, когда он рассказывал, была теплота, даже восхищение безвестным лейтенантом. «Вот ведь деятель…» Эта иронически произносимая фраза могла означать у Федора и высокую похвалу…
И я думал опять: вот они, вечные властители философских раздоров, — добро, зло и вера — еще в одном сочетании. И сколько бы ни возникало таких сочетаний, суть их остается неизменной: побеждает человеческое.
А оно в детях — от отцов и матерей.
От отцов…
Едва подумал — и новая вспышка в памяти, снопик искорок ее неутомимого кресала…
Как-то зимой, вернувшись из школы, я взял наше одноствольное охотничье ружьишко, приладил лыжи — и скоро шел уже по переметному насту за речкой.
Шел конечно же не на охоту и ружье взял без всякой цели, больше — из мальчишечьего форсу.
Поле скоро кончилось, я вошел в лес, и тут встретил меня своим торопливым перестуком дятел.
Встретил себе на горе.
В белесой, окоемно зимней глубокости леса кузнечное это занятие птицы — всегда музыка. Уметь бы слышать да понимать!
А меня повело другое.
Крадучись, пошел я на одинокий, не сильно отдаленный стук — и вот он уже все явственней, все четче… И словно бы не дерево долбит дятел, а дружески-тоскливо стучится в какую-то мысленную твою дверь. Открой, мол, впусти! И возьми на память прекрасное лесное эхо моего птичьего труда. В нем навсегда сохранится для тебя голос родных мест и самого золотого твоего времени — детства…
Увы, эти слова я произношу уже из своего Сегодня, а тогда их почему-то не оказалось во мне. Тогда, сняв из-за спины ружье и взведя курок, я осторожно подкрадывался к своей жертве. Шаг и еще шаг по рыхлому, глубоко проседавшему даже под лыжами снегу. Остаются позади дерево за деревом, послушно отодвигаются ветви — и наконец вспыхивает среди белизны и зелени крохотное ярко-красное пятнышко…
И заметен уже быстро двигающийся темный молоточек — голова дятла.
А вот и «наковальня» его: птица работает на большой, горизонтально откинувшейся от ствола сосновой ветке.
Работает с увлечением.
Но и с осторожностью!
Несколько торопливых, с усилием, ударов, потом — пауза: надо оглядеться и прислушаться.
В одну из таких пауз, когда я начал уже вскидывать ружье, дятел заметил меня. Красное пятнышко скользнуло с ветки вниз, раз-другой мелькнуло меж стволами и скрылось.
А через минуту дятел выдал себя новым стуком.
Это словно бы подзадорило меня: ружье-то было уже поднято!.. И я вновь пошел на стук.
И опять неудача.
И в третий раз — то же. И в четвертый…
Дятел словно бы играл со мной, перемещаясь по лесу в одном и том же направлении.
И все же мне удалось сделать задуманный выстрел.
В том месте, куда, снова заметив меня, перелетела птица, гуще был подлесок, и по этим заснеженным зарослям я смог достаточно приблизиться к ней. Быстро вскинул ружье, почти не целясь, выстрелил и… с трудом верил своим глазам:
«Убил?..»
Дятел падал вместе со снежной пылью, сбитой с веток дробью.
Мне сейчас видится все, до подробностей: в белом искрящемся облаке — беспомощно кувыркающийся клубочек.
Черное с красным…
А потом тот же клубочек — трепыхающийся в снегу…
Дятел бился всего в нескольких шагах от меня, а я стоял с опущенным ружьем и не знал, что делать.
Наверное, я все же не думал, что смогу попасть в птицу, а попав, растерялся от неожиданности.
Я не знаю, стало ли мне тогда горько. Не знаю также, стало ли и радостно. А возможно, то и другое боролось во мне… Для мальчишки был, конечно, повод внутренне ликовать: попал все-таки!.. Но в то же время эта бьющаяся в снегу птица…
И тут я услышал отцов голос:
— Что ж ты!.. Зачем?..
Это «зачем» отец почти выкрикнул.
Глубоко проваливаясь в снегу, он торопливо приближался ко мне. И я только теперь понял, что, преследуя дятла, оказался у лесной тропы, ведшей к бригадному двору. Отец, идя на обед, с тропы и услышал выстрел…
Поравнявшись со мной, отец сердито взял у меня ружье и, трудно вытаскивая из снега ноги, пошел к дятлу. Но, вдруг остановившись, повернулся ко мне, повелительно, с нескрываемой отчужденностью в голосе сказал:
— Помоги же… Что стоишь?.. Подними его! — кивнул он в сторону дятла.
Я с какой только мог быстротой кинулся к птице. Но дятел (откуда могли браться у него силы?) судорожно пытался отползти подальше, не даться в руки. И оставлял за собой реденькие кровавые точки. Такие яркие на снежной белизне, что мне чудилось, будто это следы от прикосновения к снегу его жарко-красных перьев.
Но вот перья эти уже коснулись моих рук, я осторожно поднял дятла, он, обессилевший, тут же затих у меня в ладонях.
Зачем-то вытянув руки вперед, я понес раненую птицу отцу. Он бережно взял ее, осмотрел, потом положил за отворот полушубка, закинул на плечо ружье и, не сказав ни слова, пошел к тропе.
Всё — молча, всё — с той же (я продолжал ее чувствовать) холодностью.
Через несколько минут мы были дома, но и там отец не заговорил со мной, только, в ответ на удивленный взгляд матери, бросил язвительно-ироничное:
— Охотничек…
И кивнул в мою сторону.
Он долго что-то делал с дятлом, мать, все быстрой чутко поняв, помогала ему, а я, до слез обескураженный, стоял в стороне. Но видел все же, как изредка, мельком, мать посматривала на меня. И я не мог не заметить, что в ее взглядах было что-то родственное той отчужденности, какая послышалась мне — там, у лесной тропы, — в голосе отца.
Там — в голосе, тут — во взгляде… Какое чуткое умение без слов понимать друг друга и «объединяться», при надобности, в таком вот молчаливом протесте. Оно всегда, как только я стал над этим задумываться, удивляло меня.
И сейчас, вспоминая тот нескладный для меня вечер, я оцениваю это родительское умение отца и матери как нечто природно значительное.
Иначе я не запомнил бы все столь надолго и с такими подробностями.
Мне даже кажется сейчас, что я точно, абсолютно точно знаю, о чем думал отец, идя домой с подстреленным мной дятлом. И потому-то мне пришло это на память именно в связи с нашим спором о жестокости.
Отец, явственно представляется мне теперь, думал (и, наверно, не без смятения) о том, что один раз бездумно поднятое подростком оружие может столь же бессмысленно подняться еще и еще. И походя убить не только птицу, а и что-то в самом подростке… Как воспрепятствовать этому? Сурово наказать? Но не встретятся ли тут жестокость и… жестокость? И тогда… В лучшем случае они безрезультатно (или еще и с дурным осадком) оттолкнутся одна от другой, а в худшем — объединятся. Наслоятся одна на другую — и понесет подростковая душа не один, а сразу два ущерба. Нет, пусть судит здесь не суровость. Даже не слово. Пусть судит осуждающее молчание…
Где-то, возможно, я усложнил свои представления об отцовых раздумьях в те короткие минуты, но суть их, я уверен, составляло именно это. Хотя бы и заключалась она всего лишь в родительской интуиции…
«Что ж ты!.. Зачем?..»
Два коротких отрывочных возгласа в глухом зимнем лесу… Холодно-напряженное лицо, быстрый, но пристальный, словно бы заново узнающий меня взгляд…
А затем — как надежда и как проверка (шалость это или — уже жестокость в самом характере?) — повелительная просьба:
«Помоги же… Подними его!..»
Когда я передавал птицу отцу, он снова испытующе, даже как-то сверляще посмотрел на меня. Но, быть может, в этом взгляде уже пробивалась и маленькая искорка того потепления, которое скоро растопило-таки лед.
Я так отчетливо и так празднично помню, как был нарушен наконец «заговор молчания». Или, точнее, — как он вдруг кончился.
Дятел, бывший все время покорным и беспомощным в руках отца, внезапно встрепенулся и клюнул его в палец.
— Гляди ты… знать, жить ему, — тут же заключила мать. А отец отозвался шуткой, но говорил без улыбки:
— Ты что ж это, мудрец краснобокий, — своих-то? Клевал бы обидчиков!..
И помолчав:
— Вон он стоит… меткий стрелок… Готов к труду и обороне!..
Потом уже — прямо ко мне, вставая из-за стола:
— На, бери мученика своего. И — чтоб выходил его, как цыпленка. Понял?
Лицо у отца было уже иным, холодность только чуть суровила его теперь, и глаза посветлели…
Но, всегда такой щедрый на улыбку, отец на этот раз не улыбнулся мне даже взглядом.
И до сих пор во мне тот зимний день и тот вечер отзываются вопрошающе жесткой и бичующе ироничной обеспокоенностью отца:
«Что ж ты!.. Зачем?..»
«Помоги же… Подними его!..»
«Охотничек…»
Но памятен мне и другой день.
…Мы стоим с отцом в том самом лесу и почти на том самом месте, где три недели тому назад упал с ветки подстреленный мною дятел.
Стоим на тропинке.
Ступать от нее в сторону нам не хочется — сразу провалишься выше колена. Снег, уже заметно постаревший, под предвешними повевами, крупчато рыхл и совсем не держит.
Да нам и ни к чему сходить с тропинки. Отсюда отец уйдет сейчас на бригадный двор, а я — домой. Нам надо только дождаться, когда дятел взлетит с моих ладоней. Ранка на его крыле (оно было пробито одной-единственной дробинкой) давно зажила, и вот мы пошли выпустить птицу на волю. Но — сколько уже я держу ладони раскрытыми, а дятел и не думает расставаться с нами. Медленно и спокойно поворачивает свою слегка лоснящуюся головку то вправо, то влево, а то с любопытством запрокинет кверху — и не взлетает.
Я держу его так же, как подал тогда отцу подстреленного, — на вытянутых руках. И зачем-то полушепотом повторяю:
— Ну лети же, лети…
А он все сидит, все с тем же спокойствием и неторопливостью озирается.
— Пригрелся, — говорит отец. И добавляет с веселым удивлением: — Приворожил ты его, что ли?
Лишь когда, по совету отца, я поднял руки повыше и распрямил ладони, дятел улетел. Мгновенно прянул с пальцев, словно б шаром скатился, да как-то сразу вниз, и низом же замелькал меж стволами и ветками.
— Вот и порядок, — удовлетворенно сказал отец. И прислушался: не зашуршит ли снова в чаще намороженная хвоя, задетая крыльями дятла?..
Лицо у отца было просветленно доброе, он едва приметно улыбался чему-то. Наверное, окружавшей нас тишине.
С этой улыбкой, тепло кивнув мне, он и ушел к себе, «на бригаду».
…И я вдруг представил себе отца вошедшим в хату во время нашего спора о жестокости.
Посидел бы он за столом, послушал…
Что сказал бы?
О чем при этом вспоминал бы и о чем думал?
О том, что прочитал тогда, на железнодорожном разъезде, в глазах только-только крещенного огнем Василия?
Или о своем последнем в жизни бое, о той последней атаке, когда — пусть и не в первый раз, но с одинаково острой болью — видел, как падали в мокрый снег его товарищи?
А возможно, о таких же, какие видел и я, бомбежках?
И еще — о сыне Аввакумова?
И об Утке, измывавшемся над лошадью?
И наверное, зашелся бы непроходящей душевной болью, вспомнив такую обидно нескладную судьбу своего друга Павлантия…
И сказал бы, обведя нас карим, с невозвратной грустью, взглядом:
— Жестокость?.. По-моему, ее, как глину, замешивают дурные люди в дурных душах. А зачинают, само собой, в своих собственных. Думают, кирпич выйдет, и что-то построят с того кирпича… А кирпич-то получается такой, что, как ни ладь, рушится все. Да еще давит собой других… которые не причастные к тому вовсе…
Так, именно так, я уверен, сказал бы отец. Потому что слова эти он написал в одном из писем ко мне…
Скорбная миссия моя, для которой и первотолчком и верительной грамотой была власть сыновнего чувства, одного-единственного сердца, вдруг расширилась в сознании — и это было уже настоящее открытие, высокое и светлое открытие того, что, оказывается, самая тяжкая печаль человеческая не бывает одета в панцирь личной, а значит, себялюбивой боли.
И что она вообще не бывает ни во что одета, как не может быть втиснута и в какие-либо пределы.
В душевном мире человека это, видимо, единственная бесконечность, крохотная, но цельная галактика, усыпанная звездно мерцающими болями. С каждой новой необратимой бедой нарождается здесь звездочка, и чем длиннее человеческая жизнь, тем звезднее галактика Печали. У каждого человека она — своя, но любая из них бывает многим другим родственна, соприкасается с ними. Сутью же своей они одинаковы все. Если, конечно, человек не утратил в себе человечности.
Я называю это открытие светлым, хотя сделал его, находясь в царстве могильного мрака, в окружении влажных травяных холмиков, скрывавших в себе по деревянному столбику и по жестяной табличке. Во мне было светло оттого, что я поклонился каждой из могил, которые уже прошел, прочитывая имена и даты; что сбитый лошадью столбик все-таки нашелся; что написанное на нем содержало такие многозначительные совпадения.
Переполненный этим светом, я продолжал переходить от могилы к могиле, хотя даты захоронения на табличках теперь не приближали, а уводили меня от той, которая была указана в «похоронной» отца. На последних рядах стоял уже год 1945-й.
Год Победы.
Я вернулся и, как мог, закрепил найденный столбик на прежнем месте. Чтобы он не упал, нужно было обгорнуть его землей. Я с корнями вырвал росяную траву — земля вокруг столбика стала разрыхленной и мокрой. Она поддавалась рукам легко и, как мне казалось, охотно. Я брал ее горстями и изо всех сил уплотнял пальцами, хотя знал и с грустью думал о том, что сизифов этот труд — не более как на недели. Ну, пусть на месяцы. А могилам этим по праву причитается вечность.
Душу больно щемило обидой. Человеку так много положено на земле: за ум его, за подвижническое служение жизни, за былые и грядущие — да, и за грядущие! — страдания, а он даже и там, за пределами жизни, опрокинутый под траву и землю, вместо положенной ему вечности получает безликую ветхость деревянного столбика, бессильного даже перед конским копытом.
И все это — в лучшем случае. В худшем же — притом далеко не редком — человеку, памяти о нем, воздается и того меньше. Как часто не достается ему ни столбика, ни холмика, и след его на земле, которую он украшал своим трудом, теряется намного раньше, чем умрет память знавших этого человека людей!..
Закрепив столбик, я все-таки пошел дальше, по последним рядам. По году тысяча девятьсот сорок пятому.
После того, что произошло со сбитым столбиком, во мне невольно зародилось предположение: ведь и с могилой отца могло произойти что-либо подобное. Вот ее все нет — и вдруг знакомое имя…
Несмотря ни на что!
Может, вышла ошибка в датировании, а может, я недостаточно внимателен…
Их всего два ряда — могил сорок пятого года. Они — моя последняя надежда. Надежда на какую-то ошибку, на случайное недоразумение.
Невероятно, но призрачность веры еще теплится.
«Да нет же, — уже сработало сознание, — ошибка исключена. Не может умерший в 1944 году быть похороненным в 1945-м».
Но я механически делаю очередные полтора шага к следующей могиле.
И еще полтора.
И еще…
Туманно, подсознательно начинаю чувствовать, что руки мои озябли от росы, что уже хлюпает в ботинках, а брюки до колен — хоть выжми.
И все же я снова и снова наклоняюсь, отслоняю от табличек траву…
Последние травяные холмики.
Последние поклоны их молчанию, последние вышептывания имен…
Вот самый крайний холмик (эта могила не только под травой, но и под висло спустившейся над ней ветвью березы):
Холмик весь в утреннем солнце, а мне он кажется черным. И даже чудится, что это не холмик, а впадина — темная, холодная, сырая, — так опрокинуты во мне ощущения, так сдавлено все болью и огорчением.
Только теперь решаюсь я произнести про себя горестные слова:
«Могилы нет!
Нет имени, которое я ищу!..»
У могил, значит, как и у людей, тоже свои судьбы…
Я разделил надвое цветы, которые мне дала Мария Феоктистовна, и положил одну половину у начального столбика, а вторую — у последнего.
Яркие, с преобладанием красного и оранжевого тонов, цветы запылали в траве, как два костра.
Гореть бы этим кострам не увядая!
Захваченный поиском дорогого имени, теряя последние надежды найти его, я не сразу услышал песню.
Пели в поле, далеко за кладбищенской оградой.
Звуки песни, сначала ломкие, отрывистые, настороженно и робко коснулись могильной тишины. Но уже в следующей воздушной волне, принесшей переливчатый пучок женских голосов, песня зазвучала уверенней, а через минуту вовсю легла над окрестностью. Струисто-гортанный лад ее, окаймленный высоким и чистым подголоском, то плавно, с окрыленностью набирал силы, то вдруг срывался в паузу, «на передых», чтобы тут же родиться обновленным и заново крепнущим.
Крепко сбит пучок голосов, они прикасаются к слуху, как радуга — к глазам. Мягко, красочно и спокойно вливаются в душу слово за словом, облученные утренней звонкостью; село, поле, близь и даль — все в песне.
Уже, кажется, все отдано и голосом и сердцем, все щедро, без остатка выплеснуто, как вырыдано. Откуда взяться новому приливу того, что так властно объединило поющих? Но вот еще одна пауза, делающая воочию зримым глубокий дружный вдох, наполнивший грудь каждой из певуний новым запасом воздуха, и новый выдох… И хотя расходуется запас неторопливо, экономно, песня легко выходит на высокие припевные ноты, слоговая гармония ее слегка ускорена и неудержима:
Ускорение кончается, оно длится только до следующей паузы-вдоха, после чего песня уже не пучок голосов, теперь она — что та вершина березы под вешним ветром: клонливо-величава, искриста, упруга. Строки и мелодия ее — ветви и листья…
Каждая из женщин вела свою звуковую ниточку, и все вместе они были, наверное, напрочь отрешены от окружающего, опьянены рассветной свежестью и тем душевным порывом, который родил песню.
По выразительности пауз, по силе нового и нового наполнения песни чувством можно было, не видя поющих, представить себе их с такой же ясностью, с какою передавались в слове и его музыке человеческое волнение, откровенность, замирание сердца:
Я не раскаивался тогда, и позднее ни разу не коснулось меня чувство неловкости, что в такую минуту прервал поклоны могилам и слушал песню.
А слушал я песню, пока она не смолкла.
Хотя смолкли только голоса поющих, а сама песня, ее последние слова еще как бы пульсировали над полем и над кладбищем… Да и все остальное земное пространство, чудилось мне, наполняли и переполняли они собой — душевно чистые и неодолимо сильные этой душевностью:
Плавно, чуть протяжно, на сокровенно искреннем дыхании — опять и опять:
И так сурово-волнующе это действовало на меня, так было созвучно моему внутреннему состоянию в ту минуту!..
Но вот стежка, уводившая женщин от села в поле, где-то, видно, прилепилась к подошве косогора, и он закружил песню, увлек в ржаные распадки.
А с нею — и ее последнюю пульсацию под небом.
И все же я почему-то ждал еще какое-то время: не вернется ли песня?
Она не вернулась. И я как бы вторично ощутил свою душевную боль.
Подавленный и убитый, я возвращался знакомой уже мне тропкой к кладбищенской калитке. Опять справа и слева стыли старинные мраморные кресты, виднелись рисунчатые оградки. Но я почти не замечал окружающего и только произносил слово за словом чье-то чужое:
«Есть в человеческой жизни духовные категории, которые нельзя разрушать, ничем не заменяя. Одна из них — извечное поклонение усопшим. Что это в сути своей? Чувство! И это им созданы ритуалы и обряды, освященные волнением, радостью, добротой… Знаете ли вы что-либо о празднике Радуницы?..»
Снова — отец Валентин!
И я невольно отзывался ему.
Радуница? О, я хорошо знаю этот праздник. Знаю, правда, по-детски, то есть детской памятью, но, может быть, потому как раз он и живуч во мне?
Детские впечатления цепки, они, как шишки репея, не просто прилипают, а впиваются в память. И какие бы силы ни вырывали их, что-то все равно останется там. Обрывком, колючкой, просто меткой от былого, но останется. И будет потом — явись только повод — всплывать из глубины на поверхность, стучаться и скрестись, вторгаться и ошеломлять, оглушать криком нежданного узнавания. А то лишь слегка касаться, дотрагиваться радостью или грустью.
Многие из детских впечатлений пламенеют в памяти могучими заревами, в добрую половину всего твоего жизненного небосклона. Полыхает этакое большое, красочное, перевитое яркими, не то свадебными, не то хороводными, лентами. И ты, захваченный этой яркостью, этой впечатляющей красочностью, заглядишься на свой собственный небосклон как на что-то незнакомо-родное, неизменно живущее и работающее в тебе, но уже навсегда канувшее в Лету.
Такими заревами до сих пор остаются во мне праздники и обряды Радуницы. Разумеется, не религиозной, а человеческой сутью своей.
Нарядные, торжественные, собранно-умиленные, идут и идут люди на кладбища. С узелками, лукошками, корзинками, где аккуратно уложена всяческая снедь, — идут отдаться там, у могил и крестов, расслабляющей и облагораживающей памяти об усопших. Одето ради этого случая самое лучшее, отложено самое неотложное, забыто самое незабываемое…
Тогда я видел таким в Радуницу только свое село, а тут, заново и по-новому представив себе этот праздник, увидел вдруг всю Россию идущей в один и тот же день поклониться памяти умерших. И сразу же рядом со мной оказывался отец Валентин. Весь благообразный — и голосом, и манерами, и красивым зачесом длинных волос над высоким лбом, и даже взглядом: спокойным, с серым блеском, немного усталым.
«Каков, по-вашему, возраст чувства, заставившего вас отправиться на поиски отцовой могилы?!..»
«Знаете ли вы, что это чувство, как уже осознанное и освященное, ходит в ровесниках с легендой о Христе!»
Он спрашивал, я не сдавался:
«Вы сказали — «с легендой»!»
«Не ловите меня на слове…»
Инстинктивно противясь вторжению в свой мир философии отца Валентина, я выбрасывал сразу и щит и меч. И думал, что достигал двойной цели: мне казалось, что стрелы, пущенные в меня, встречали преграду, а мои разили и низвергали. Я не замечал, что спорил по-школярски, примитивно, с механической поспешностью отвечая на выстрел выстрелом.
Впрочем, отец Валентин не стрелял. Он беседовал. Но беседовал так, что казалось, сначала он выбирает в тебе какое-то место, выбирает тщательно, по каким-то лишь ему ведомым признакам, а затем с ловкостью сеятеля роняет туда короткую, чаще в форме вопроса, фразу.
Роняет ее, как зерно в облюбованную лунку, и после этого будто бы присматривается, проклевывается росток или нет?..
А я делал новые и новые выстрелы.
Да все — с промахами.
Лишь позднее, собравшись с мыслями, я увидел многие слабые места в доводах отца Валентина.
Возраст сыновнего чувства равен возрасту легенды о Христе?
Допустим.
Хотя это и спорно.
Но если это так, то не ровесником ли той же самой легенде приходится и чувство рабской покорности человека кому-то или перед чем-то? Доступно ли воображению и цифрам измерение вреда, причиненного догматической верой человеку как борцу?..
Одну за другой «изымал» я из себя фразы-зерна отца Валентина.
Но это было чуть позже. А в ту минуту, растревоженный увиденным, не найдя могилы и не допуская, что ее участь, может быть, печальнее участи могилы безвестного мне Капитонова Евгения, я невольно произносил про себя все то же:
«Нельзя разрушать в человеке извечные духовные начала…»
И добавлял от себя: «Нельзя черстветь там, где надо быть предельно чувствительным; нельзя падать самому перед собой морально в том, в чем и по интеллекту своему и в силу вековых традиций ты должен возвеличиваться…»
Все во мне как-то болезненно мешалось, перед глазами стояли унылые травяные холмики, рябило прочитанными на табличках именами, росяными радугами, пахло плавленым золотом утреннего солнца. Оно теперь поднялось выше и, где только могло, сыпало сквозь стволы, ветки и листья свою невесомо-светящуюся терпко-сладковатую пыльцу. Из-за нее, плотной и стойкой, на кладбище было как в ризнице: шитыми парчой, вро́скид, казались и могучие туловища дубов, и переплетенья оградок, и камень надгробий, и сами земляные холмы, которым, с грустью подумалось мне, совсем не идет наряд из солнечных лоскутьев.
Похожим на ризницу делали кладбище еще вислые, с тучной листвой ветви берез. Ветви эти почти сплошь заслоняли от глаза потемневшие и загрубелые, видно в скорби и боли, стволы, но все равно березы и здесь оставались березами. Поэтическая любовь русской земли, песенная прошивь по ее волшебно-пестрым нарядам, так оживляющая даже самый мертвый пейзаж, березы и здесь, на кладбище, совсем по-русски нашли себя. Они не выпятились, как те, что, озоруя, выметнулись на взгорок и кликнули на спор в красоте само небо; и не зашушукались в кокетливой стайке, отбежав на две-три сажени от других; и не загрустили в лирической истоме, не потупились стыдливо перед кленами, как та, про которую сложена песня… Здесь, среди могил, березы неторопко и молчаливо отошли друг от друга и приспустили над вечным покоем свои ветви, как солдаты приспускают знамена…
Мысль моя ловила все это, фиксировала, преломлялась в самой себе, как в призме, чтобы изломами этими вновь и вновь больно отдаваться в душе:
«Нет могилы… Могилы нет… А госпиталь был. И в нем лежал смертельно раненный на поле боя солдат Федор Русавин… И был при госпитале морг… И сестра-хозяйка выдавала новую простыню (гробов не делали!)… И был кто-то, пеленавший умерших. И чья-то рука заполняла пропуски в лощеном бланке «похоронной»: фамилия… имя… отчество… адрес…
Все было, а вот могилы нет.
Нет могилы…»
Я уходил с кладбища с ощущением, будто оно выталкивает меня из себя. Стволы деревьев, каменные, железные, деревянные кресты, рисунчатые оградки, даже эти вислые березовые шали — все вместе и со всех сторон надвигалось теперь на меня, сдавливало, вытесняло, оставляя свободной и открытой лишь полузаросшую тропку, ведшую к калитке.
И я невольно ускорял шаги.
Калитка так же охотно и бесшумно выпустила меня, как и впустила. Лишь закрывшись, она легонько хлопнула у меня за спиной, словно поставила завершающую точку на моем скорбном и безрезультатном поиске.
Хлопок был не сильный и деревянно-глухой, но внутренне я вздрогнул от него. А подняв голову, вздрогнул уже всем телом — так неожиданно было для меня встретить здесь, почти лицом к лицу, этого человека.
Сначала я даже подумал, что это не он, а просто очень похожий на него кто-то другой, но взгляд мой скользнул от лица человека к его ногам, и сомнение тотчас рассеялось: чуть отставленный в сторону, на меня смотрел из-под полинявшей, с разрезом книзу, защитного цвета штанины окольцованный коричневый протез. Он был мокр от росы. И обе штанины тоже, и башмак на здоровой ноге густо блестел влагой.
Все, кроме башмака, сменившего растрепанную спортивную тапочку, было на человеке, как и полтора часа тому назад, когда я увидел его с ведрами в руке выходившим через свою дворовую калитку. Он так и не причесал густые, красиво-тяжелые волосы, не сбрил такую же черную щетину со впалых щек и чуть удлиненного подбородка, не застегнул ворот гимнастерки и не подпоясался.
Но было и что-то новое во всем облике моего знакомого незнакомца. Оно, правда, не сразу улавливалось, и я мог судить об этом новом лишь по выражению лица. И даже не всего лица, а одних только глаз, непропорционально крупных для его худощавости и, может быть, тем самым привлекших мое внимание. В глазах не было сейчас и следа былой отчужденности. И хотя сам мужчина был вроде бы тот же — неулыбчивый, угловатый в движениях, молчаливый, — глаза скрашивали в нем все это, но скрашивали не веселостью, а спокойной житейской уравновешенностью и немного грустью.
А когда мужчина заговорил, пропала и грусть, незаметно сменившаяся тоном теплой участливости, смешанной с виноватостью.
— Я, эт-ыт, спросонья-то… буркнул, — объяснял мужчина. — Будто у меня на бестабачье «сорок» попросили. А потом Феоктистовну встретил, со смены шла. Со станции, стал-ыт. Так, мол, и так, спрашивает, не видел — молодой военный отцову могилу разыскивает? Тут аккурат на моем чердаке-то и прояснилось. И такая неловкость к душе подступилась. Что ж это я, думаю, вовсе очурбатился: у меня про такое, можно сказать, глубокое дело интересуются, а я — «сам увидишь»… Ты уж-ыт не осердись…
Пока он говорил, с меня постепенно сходило оцепенение. И, наверное потому, что я ответил не сразу, незнакомец заговорил торопливей и горячее:
— Сказал я-ыт жене — она за платок и с хаты. «Куда так проворишься?» — спрашиваю. А она уже с подворья мне: «Так ты ж про Дальнее кладбище не сказал человеку». Бабы — они шибкие на соображение. В чем другом, так до крышки намозолишься, вразумеваючи, а в ином — чувствительном — деле такие, брат, мудрючие. Я-ыт и взаправду спросонья-то… И тут меня такая досада на себя взяла. Аж до злости. Кликнул я жену, воротил обратно. Сам, говорю, пойду. Она мне: «Куда тебе, Игнат, с одной клешней, сиди уж». А я: «Нет, говорю, пойду и все до конца доведу». Ну и вот…
Игнат сделал паузу, начав бесцельно разглядывать окурок, которого почти не было видно из больших рыжих пальцев. Сделав затяжку, он уже медленнее и спокойнее закончил:
— Словом, понял я, что ты-ыт еще тут, на старом погосте. По следу вон тому, росяному, понял, сюда он ведет, а назад не видать. Ну и решил я подождать.
И ждал Игнат, видно, немало. Пока он говорил, я успел разглядеть на плотно утоптанной стежке, там, где касался земли протез, оспяную россыпь тупо-округлых, как от талькового камушка, вмятин. Не раз, знать, переступил тут Игнат с ноги на ногу, а точнее сказать, с ноги на протез, прежде чем дождался меня.
Но подумал я об этом и заметил вмятины на стежке раньше, до того, как он упомянул о каком-то Дальнем кладбище. А после этих слов я уже ничего не мог заметить, я лишь с нетерпением и боязнью — не ослышался ли? — ждал, что же скажет мой незнакомец дальше. Надежда, с которой я только что так трудно и смятенно расстался, теперь вот вдруг опять возвращалась ко мне. И пришла она не одна. Приковыляв по-солдатски на скрипучем протезе, она вместе с двумя волнующими словами — «Дальнее кладбище» — протекла через меня еще и новым ручейком людской доброты. «…Ты уж-ыт не осердись…»
Большие виноватые глаза, распирая веки, мельча и без того некрупное лицо Игната, были по-детски щедро и непосредственно искренни, не тая в себе ни любопытства, ни удивления. В них светились только смущение и участливость.
— А где оно, это Дальнее кладбище? — робко, боясь и своего вопроса и возможного ответа, спросил я.
— А недалечко, так-ыт, с кило́метр. На бугре, у соснового подлеска. Там тоже и военные могилки и это-ыт… Памятничек со звездой. Один на всех, то есть как, значит, и причитается.
— Памятничек со звездой? — вырвалось у меня, как вскрик.
— Он самый, — торопливо подтвердил Игнат.
Окурком, видно, прижгло Игнату пальцы, и он снова поднес его поближе к глазам, последний раз, неведомо как изловчась, затянулся, сильно вытянув и выпятив пухлые губы, и бросил окурок в траву. И еще раз переступил с протеза на ногу.
Я протянул Игнату руку, и он коротко и сильно ответил на пожатие. И после этого нам обоим стало как-то проще. Надежда коснулась меня глубинно и тепло, и — что бы там ни говорили — на этот раз я подсознательно, инстинктивно почувствовал, что это всерьез.
— Кабы не косогор, его, Дальнее-то кладбище, и отсюда б видать можно, — продолжал объяснения Игнат.
Но я теперь и слышал и не слышал его. Мысли мои были уже там, за косогором, у памятника «на всех». Теперь мне не требовалось скрупулезных объяснений, главное — есть где-то еще одно кладбище, и, значит, часом раньше или часом позже я буду там. Но Игнат продолжал объяснять, и я не мог помешать ему, не мог оторвать взгляд от его заросшего лица, больших темных глаз, от крутых, но не по летам сутулых плеч. Речь его была чем-то сродни этой сутулости, трудная, узловатая, она вязалась из подкупающей, неделенной простоты.
Мне было неловко, что Игнату пришлось так долго ждать. Поглядывая на его деревянную ногу, я обжигался об оспу вмятин на стежке… Вот прибавилась еще одна — Игнат переступил с протеза на ногу. И вдруг спохватился:
— А впрочем, к чему-ыт я в объяснения ударился? Пойдем — провожу.
— Ну зачем же? Я найду… Спасибо.
Он не стал настаивать. И даже словно бы снова почувствовал себя виноватым:
— Да оно-ыт и так скажешь: в таковом деле сторонний человек — не то слово в песне. Лишка, что говорится. Родная кровь встречается — тут и ветру бы стихнуть не грех, а глаз чужой и подавно в тягость. У меня-ыт прежде встреч с родней не бывало, сам себе и родитель и брат, то есть в полном смысле сиротой рос, но все ж понимаю: душа тут покоя требовает.
Но Игнат все ж пошел рядом со мной.
— До полдороги тебя проведу. Да мне-ыт оттудова прямей к дому станет.
Я достал закурить, Игнат охотно взял папиросу, но от огня отказался.
— Шибко часто не могу — душит. А через время, коли так, спалю.
И неожиданно сказал:
— А и у меня-ыт была одна претяжкая встреча. И вроде бы тож с родней. С ногой то есть, которой теперь-ыт нету.
Поймав мой удивленный взгляд и ухватившись, что я слушаю, Игнат продолжал:
— А было то в полевом госпитале, невдалечке от Кировограда, где левизну мою мне отчикали.
Для убедительности Игнат хлопнул ладонью по штанине на протезе, и огрубелая защитная ткань отозвалась звуком бьющегося на ветру суровья.
— Веришь ли, — продолжал Игнат, — ничто из всей жизни в мозговину мою так не вклевывалось, как тот странный случай. Ни в кое время у меня такого не бывало. И надо же тому непредвиденному обстоятельству выйти… Привезли меня из этой самой операционной в палату, значит, стал я-ыт из беспамятства в сознание входить. Все, все, до пустячины последней-ыт, помню. Особливо пятно зеленое, протечное, на потолке. Видать, с крышей был непорядок, ну снежок-ыт с весной и просочился. А может, дожжик по осени наозоровал. И так пятну тому угораздило размалявиться, что вышла из него форменная фигура… этой, как ее… ну что с задранной до пупа юбчонкой кренделя такие пташьи ногами вышпривает. Танцует-ыт… Ну, как же ее…
— Балерина, — подсказал я.
— Ага. Балерина. Точно. Случилось раз мне самолично такую танцулю наблюдать. С-под Выборга вывели тогда нас на отдых, ну и промеж прочим другим-иным концерт показали. Такая цапля порхала на сцене…
Видно, все другое забылось в ту минуту Игнату, и он, как живую, видел перед собой танцующую балерину. Веки на глазных яблоках вдруг сузились, голова чуть запрокинулась, лицо поднялось — Игнат будто следил за невидимой мне парящей птицей. Но тут же я понял, что все это время перед глазами Игната была та, другая балерина — причудливое пятно на потолке госпитальной палаты.
— Так-ыт, веришь ли, — вернулся Игнат из задумчивости, — с час, а то и боле глазел я на эту причуду. Знал уже, что ноги нет, — убежденно и подчеркнуто уточнил Игнат, — а вот не думал о том. Все пялился в потолок. Мне говорил потом раненый один, который рядом лежал, что был я похож-ыт на свихнутого… Ну, да то к слову. А главное вот-ыт оно в чем. Дверь-то в нашу палату возьми да и откройся. И гляжу я, в точности напроть дверей коляска стоит. Вроде вагонетки: возок впереди, кверху поручень. На поручне рука. Это сестра за него держится. Везла, значит, и остановилась, разговаривает. Я гляжу — возок с верхом груженный и марлецой, аккурат в одну нитку, накинут. И тут я похолодел. С-под марли-то в целую, как есть, стало быть, полную свою величину человеческая нога выпячивается. Поверху всего прочего иного, знать, кинули ее, ну она и обрисовалась в полной четкости, натуральная, только темная. У самого, гляжу, поручня, где сестринская рука, пальцы дыбятся, подале — коленка полусогнутая, а к ближнему до меня краю возка, значит, бедро. Обрублено, стало быть. Я и догадался: мою-ыт конечность везут. Зарывать, видное дело. И в башку тут мне такое вклюнулось: вроде бы как нога проститься со мной вздумала. Перед тем, стало быть, как в землю лечь. От такой мысли мне до того на ту минуту затмило голову, что я чего-то дурное в себе почувствовал. Балерина на потолке, помню, запрыгала, закривлялась, то на одной ноге, то на обеих, а то вниз головой, и тут же все стены за ней следом в танец пошли…
У Игната участилось дыхание, и он время от времени сдерживал его, делая вынужденные паузы.
— Остального иного ничего не помню, стало быть. Сказывали мне назавтра, что будто-ыт кричал я. Одно и то же, говорили, кричал: «Не танцуйте, не надо танцевать!»
Рука, в которой Игнат держал папиросу, заметна дрожала, и нижняя губа его, нервно искривленная к уголку рта, тоже мелко подрагивала, а веки часто и порывисто моргали, сгоняя набегавшую между ними влагу.
— Вот-ыт, брат, какая на мою долю встреча с родней пришлась.
Игнат повернул лицо ко мне, тряхнул тяжелым ворохом волос и грустно улыбнулся:
— Странно. Правда?
И — спохватившись:
— Заговорился я. Прости, право, не до того тебе.
С этими словами он и ушел.
Протянул мне шершавую, не очень крупную руку и, еще раз тряхнув шевелюрой, кинул протезом в сторону, сказав на ходу:
— Бывай здоров, друг!
Он шагал по накатанной машинами широкой колее дороги как-то огрузло и враскачку. И чем дальше уходил, тем явственнее это становилось, будто, отдаляясь, человек на глазах старел.
Будь и ты здоров, дружище!..
Игнат уходил вниз, в село, а меня дорога повела на косогор. И я почти бежал по его некруто и лениво вздыбленному боку, вверх, туда, где — я это знал теперь — должна открыться мне опушка леса с приткнувшимся к ней Дальним кладбищем.
Утро еще было в силе, но теней и влаги становилось меньше, синева неба смягчалась, воздух нагревался и редел. Высыхая, на глазах светлела под ногами дорожная пыль.
Я шел все быстрее, подгоняемый заново охватившим меня волнением. Вот уже что-то темное черкнуло меня по глазам и тут же скрылось. Еще шаг, второй — черкнуло сильнее и теперь уже не пропало, а лишь слегка заколыхалось. Вниз-вверх, вниз-вверх. В такт моим шагам. Темная полоска над косогором все шире: лес длинно, спокойно вырастал из притуманенной дали, пока наконец не вынес в поле моего зрения всего себя и, главное, свою низкорослую молодую опушку. Она оказалась так близко от меня, что я сразу разглядел и кинутую квадратом меж сосенок прясельную огорожу кладбища, и неподвижный среди ветвей частокол крестов, и — справа от дороги — невысокую, наскоро слепленную арку с откидными двустворчатыми воротцами, к которым лепилась такая же скороспеха калитка.
А напротив воротец и калитки, через дорогу, стоял рубленый домик. В окне его мелькнуло детское лицо. Когда же я подошел ближе, за стеклом возник еще и силуэт женщины. Ее глаза приблизились к стеклу чуть выше детской головки, и оба лица были удивительно похожи одно на другое. Похожи, скорее всего, любопытством и легкой размытостью черт.
А в следующий миг я вошел на кладбище.
Мне показалось, что калитка, когда я ее открыл, свистяще скрипнула, и я не сразу понял, что это был высвист иволги. Через секунду он повторился.
А уже со следующего мгновения я ничего не слышал и не видел, кроме кладбищенской тишины и узкой могильной аллейки. Впереди меня, справа и слева, виднелись ряды холмиков, тоже успевших порасти травой, но с более высокими столбиками и не такими облезлыми табличками. Аллейка упиралась в самодельный деревянный обелиск (видимо, тот самый «памятничек на всех», о котором говорил Игнат) и, обогнув его с обеих сторон, уходила дальше.
Мне нужно было сделать первый шаг в какую-то сторону. К какому-то ряду. В направлении какой-то могилы. Первый шаг к новой, теперь уже действительно последней надежде. Некрашеные, потемневшие от времени столбики словно замерли в ожидании моего решения. Мне почудилось, что всем им не безразлично, какому из имен я поклонюсь первому. И они нетерпеливо ждали моего первого шага.
И стального цвета деревянный обелиск, увенчанный красной жестяной звездой, чудилось, тоже ждал.
И холмики ждали.
И таблички.
И особенно ждали те… там… в земле: к какой из вечных постелей я подойду вначале?
А если среди них лежит и отец, то, значит, никто не ждет так моего первого шага, как он.
Семь лет ждал он моего прихода…
Осколок или пуля, ударившие его в грудь, отняли у него не только жизнь. Ибо убили не просто солдата, они убили отца и, значит, отняли у этого человека и другую великую радость: увидеть после страшной войны продолжение своей жизни — родных сыновей.
Теперь вот один из сыновей пришел. И стоит у ворот кладбища, у начала могильных рядов. А они, лежащие в земле, ждут.
И он, отец, ждет…
Я так взволнован, что, забыв обо всем на свете, думаю об отце как о живом. Мне даже кажется, что я пришел не на кладбище, а в госпиталь, где все они, вот эти названные на табличках люди, лежат в зеленых бинтах. Они все видят меня, а я не могу различить их по лицам. Потому что у них все, все закрыто зелеными бинтами. Кроме узеньких щелочек для глаз. И все эти забинтованные землей и зеленью люди видят меня, а я их не вижу.
Но одна пара глаз смотрит на меня по-особому: для нее не просто любопытно увидеть, куда, к кому я шагну. Для этих глаз, смотрящих на меня сквозь щелочку в бинте, очень важно, чтобы я шагнул именно к ним. Семь лет они ждали этой минуты…
Вспышка мысли — мгновение, крохотная частичка времени, но в повествовании, какое она всю жизнь неутомимо складывает, это целая строка.
Такой строкой была и эта моя мысль о том, что отец ждал меня.
Возникнув и отлив строку, мысль тотчас же сместилась куда-то в сторону, как в небытие, отодвинув собой и строку.
Кто когда прочтет ее?..
Я прочел ее, вернее, перечитал сызнова очень скоро. Может быть, меньше чем через минуту. Пауза между первым и вторым чтением измерялась несколькими шагами, от ворот, где я стоял, до могилы, к которой я, неведомо чему повинуясь, подошел.
Вторая могила во втором ряду, справа… На столбике две таблички. И холмик заметно шире других. Значит, под ним двое. И один из них…
Глаза мои заметались между табличками, знакомое, родное спорило с незнакомым.
Сначала я увидел имя и отчество. Затем — год рождения и дату захоронения. Мне казалось, что я взял в руки отцовский паспорт. Но что-то словно застряло соринкой в глазу.
Что бы это могло быть?..
И только тут я сообразил, что в фамилии искажены буквы.
Но я уже знал самое главное: я знал, что стою у могилы отца.
Было очень больно в груди. И, кажется, во всем теле тоже. Все окружающее как бы дрожало, сотрясалось. Это посеяло в глазах влажную рябь, мешающую правильно и четко видеть предметы. Аллейка, трава, столбики, буквы на табличках — все поплыло, затуманилось, стало ускользать, смешиваться одно с другим, терять очертания.
А я был бессилен и перед болью своей, и перед этим влажным туманом… «Он ждал», — вернулась из небытия строка и, прочитанная сызнова, подкосила у меня колено…
Дед, взлохмаченный, изможденный — он напомнил мне Мельника из «Русалки», — появился нежданно, словно возник из-под земли. Я увидел его, поднявшись. Лицо мое еще хранило касание могильной травы, когда, поклоняясь праху, я припадал губами к холму, и я весь будто еще откуда-то не вернулся в самого себя — и тут эта худенькая, дряхлая фигурка перед глазами…
Старик стоял у изголовья соседней могилы, в одном или полутора шагах от нее, и, щурясь, сочувственно смотрел на меня.
Когда я поднялся, он чуть заметно, с печалью, кивнул мне головой, как будто мы были знакомы.
И молчал.
Он, видно, ждал, когда я закончу все, что должен сделать.
А я не очень-то и знал, что нужно делать в такие минуты, с чего начинать. Я даже не сразу вспомнил о цветах, которые лежали в моем чемоданчике. Я вспомнил о них, лишь посмотрев на сочувственно безмолвную фигурку старика, на его морщинистое лицо и в бесцветную матовость глаз, которые словно бы подсказали мне, что нужно положить на могилу цветы.
Я открыл чемодан и достал купленные вчера близ вокзала гвоздички. Цветы успели заметно привянуть. Мысленно пожалев, что не оставил ни одного из тех росяно свежих и рассветно ярких цветов, которые мне дала Мария Феоктистовна, я надорвал ниточку, чтобы распустить пучок. Это получилось так легко, что я удивился. А в следующее мгновение оцепенел. И никак не мог взять в толк, что все так и есть, что в руках у меня два тетрадных листка, навернутых один на один, а в траве, у ног, разрозненные головки гвоздик. Одни головки, без стебельков, с неровными почернелыми следами срыва. Были они, видимо, жертвой ребячьей шалости, упав под скашивающим ударом хворостины; потом другие, столь же черствые руки подобрали их, сшили ниткой в пучок, прикрепили, как к стерженьку, к плотно свернутому листку бумаги, обернули вторым листком и обмотали для прочности той же ниткой снаружи…
Я наклонился и собрал увядшие головки цветов, не зная, что делать с ними. Чувствуя на себе взгляд старика, я не решался поднять глаза. Но это не было чувство стыда, просто я, как живую, телесно, до последней черточки зримую, видел перед собой молодую цветочницу. Видел ее идущей, величаво и грациозно качающей корону холеных волос… Но шла она уже не через площадь, а по кладбищу, среди могил. Шла в мою сторону, ко мне. Идти цветочнице, чудилось мне, трудно, она спотыкалась о могилы, ее царапали оградки и надгробия, кололи и жгли травы, и вся красота в ней от этого надтрескивалась, меркла, бралась прахом. Ко мне вплотную подошла уже не дебело молодая статность, не цветущая женственность со скульптурно очерченными контурами фигуры и лица, а тусклая, запавшая в небытие старость, невозвратно ушедшая от красоты.
И я, вмиг обессилев душевно, оторвался от лежавших у меня на ладонях головок гвоздик, поднял глаза навстречу этой разрушенной красоте и… зрачок в зрачок столкнулся с влажно дымящимся взглядом старика.
Когда он подошел ко мне так близко?..
Тотчас коснулся меня и преклонно вызвеневший уже, с хрипотой курильщика голос:
— Не болей сердцем, командир. Это люди обманчивы. А цветы остаются цветами. Не болей сердцем, милой.
Старик выбирал из моих ладоней затуманившиеся головки цветков, укладывал их полукругом у могильного столбика, вокруг которого он неведомо когда успел повырвать траву, и продолжал говорить:
— Одни из людей бывают обманчивы по причине бездолья житейского, другие от природы духом ущербны… Не болей, командир. Благодарность упокойника к тебе за чужой обман не уменьшится.
Уложив вокруг столбика головки гвоздичек, старик начал помогать мне приводить в порядок могилу. И все утешал меня.
А мне было от этого только тягостней и горше, внутри криком кричала обида, и опять, опять возникала перед глазами цветочница. Красивая загорелая рука, движением факира вынимающая из корзинки букетики, ладность фигуры, обжигающе синий взгляд, ручьисто звонкий голос:
«Хотите гвоздичек?..»
И вот: падают в траву головки цветков…
Какая низость! И так рано, смолоду…
Но я вдруг тут же начал и защищать цветочницу перед самим собой. Житейски не искушенная, еще почти детская душа ее, думалось мне, была в ту минуту не самою собой: где-то, когда-то, по чьей-то недоброй воле она, как ненаполненное ведерко, накренилась и зачерпнула в себя дурного. И так оно чуждо ей, это дурное, чуждо красоте ее, возрасту, свету, который не может не излучать женская юность, что о подлости, этом тухлом скарбе уже немолодых душ, не хотелось думать.
Обида погасла во мне. Но, правда, и красота цветочницы уже не возвращалась в воображение. Где-то совсем рядом, среди могил, вокруг меня и, наверное, во мне самом невидимо лежала она, разбившаяся от удара о подлог, развенчанная и неживая.
Невоскресимо убитое обманом!
Жизнь и доверие, вспомнил я услышанное где-то, теряют только раз…
А старик продолжал убеждать меня:
— Я и сам себе часто говорю: «Не держи, Даметыч, досаду в груди, отходчив будь». И тебе, командир, скажу: не тереби себя. Не размывай обидой поле душевное. Ан и так досыта ему неровностей всяких. Там, глядишь, овражина, там бугор-косогор, там рытвина. А где уголок поглуше, так и целая пропасть чернеется. И-и-и-и, — распевно и тонкоголосо протянул Даметыч. — Сложно наворочено в человеке.
Куцые, утолщенные на концах пальцы старика неторопливо вырывали травинку за травинкой. И так же неторопливо Даметыч говорил:
— Ту ж хотя б Марью нашу взять. Жизнь-то у нее какая?.. Три таких канавищи проволокло по ее клину жизненному… Ни один черт не придумает, абы так человека наказать.
— Чем же она наказана? — механически, думая о своем, спросил я.
— А так и наказана, — не поднимая головы, отвечал Даметыч. — Любили ее два летчика. В молодости еще. Вышла она за одного. А он через год али два возьми да и расшибись. Это самое… Насмерть. При полетах что-то неладное приключилось… Вышла она за второго. Того, который тоже любил ее. А и с ним через месяц та же беда стряслась. Приехала она сюда, к родственникам своим. А тут поблизости тоже военные летчики… Один, вдовый, промежду прочим, скоро различил ее среди других женщин, стал ухаживать. Ну и это самое… жениться. Она ни в какую, страхом да печалью еще не перемаялась. К тому же летчик опять… А он свое. Ластился, само собой, упрашивал. Уломал-таки. Так можешь ты взять себе в голову, командир? Тоже вскоре разбился. Ну после этого Марья наша Феоктистовна, значит, душевно и надломилась.
Феоктистовна?.. Марья?.. Не та ли знакомая мне дежурная по станции?
И я спросил у Даметыча:
— А эта Марья Феоктистовна не на станции работает?
— Точно так. Там и работает, — тем же тоном отвечал старик. — И добре работает. Окромя всего другого, колхозу помогает. Но горе-то в ней сидит, сам посуди, какое. Потому она частенько… то есть не так чтобы часто, но все же… Знаешь… это… заливает горюшко свое. Водочкой, значит. Не до беспамятства, само собой, а так… для забытчивости. В поселковую чайную придет, угостится, значит, — и за песни. А поет она — травы поклонятся, право слово. Рукой обоймет голову, закинется, как от боли, и поет. Грустное все такое, протяжистое. Откуда и берет, не сказать.
Слушая Даметыча, я пытался представить себе Марию Феоктистовну поющей в чайной, но мне не удавалось это, она оставалась для меня такой, какою была два или три часа тому назад: пожилой, но молодоглазой, с привычкой откидывать жезлом на затылок форменную фуражку.
А в грустной закинутости я снова видел отца.
Видел его полусмежившиеся ресницы, лучистость зрачка между ними, подложенную под висок руку с протекшей между пальцами прядью темных волос, слышал родной голос:
Травы стало меньше, и головки гвоздичек у могильного столбика засветились ярче. Алость цветков вдруг полнее отозвалась небу и воздуху, будто успела за эти минуты вновь зачерпнуть их утренней ясности…
Я достал из чемодана привезенную с собой горсть земли и высыпал ее на могилу, рядом с гвоздичками.
…Даметыч не уходил долго, а потом оставил меня одного. И весь остаток дня, до часа заката, я пробыл наедине с отцом, с растревоженной и оттого заново прояснившейся памятью о нем. Воспоминания, протекшие через меня там, у травяных холмиков на старом кладбище, протекшие бурно, отрывочно и болезненно, плыли теперь успокоенно, широко, плавно, как речка, вырвавшаяся из горных теснин на равнину.
Только начались на этот раз воспоминания не днями детства, а минутой, когда мы виделись в последний раз. По вешнему разливу реки скользила, отдаляясь, переправочная лодка, в ней сидели люди, среди которых был и мой отец, а со мной, как завещание, оставались только его слова:
«Что б ни случилось, сын, — будь самим собой. Не двои душу. Хоть там что… Потому как из половинок она целой уже не делается…»
Вспомнил я снова и братьев. Не раз еще, склоняясь над той же самой истершейся школьной картой, мы, трое сыновей погибшего солдата, отчетливо видели свои следы на земле.
И след отца тоже.
И этот, отцовский след был самым заметным. Потому что остался он не только там, где отцу довелось пройти, но и в каждом из нас.
Когда я спросил как-то у Федора и Василия, с какой минуты они наиболее ярко помнят отца, им не пришлось долго копаться в памяти. Перед Федором отец сразу же предстал идущим по нашему селу в колонне первомайской демонстрации. В руках у него флаг, древко которого он сам тщательно выстругивал и шлифовал; на груди, на выцветшей гимнастерке, красный бант. Вытянув флаг перед собой и высоко подняв его, отец пел.
И едва Федор сказал о том, что отец пел, как мы с Василием наперебой произнесли одну и ту же строку из любимой революционной песни отца:
И конечно же тоже увидели мысленно нашу сельскую праздничную демонстрацию, в первом ряду которой, всегда с флагом, ходил отец.
Колонна демонстрантов выстраивалась возле сельсовета, под украшенной лозунгами и цветами аркой, и, сопровождаемая ватагами мальчишек, проходила с песнями по всему селу. Из калиток выходили празднично одетые женщины, в хатах распахивались уличные окна. Многие присоединялись к демонстрации на ходу, колонна на глазах удлинялась, песня набирала силы, праздник переполнял село…
И память Василия отец распахнул в праздничный день. Василий, правда, не помнит, какой это был праздник, ему памятно только состязание взрослых мужчин в «журавки», как называлась у нас эта игра в мяч. Впрочем, нет, Василий помнит отца еще и накануне того весеннего дня, помнит его сидящим у окна с шилом, иглой и шпагатом в руках. Отец готовил для игры крепкий плетеный мяч: круглый кусок цельной резины обтягивался груботканой материей и оплетался жестким шпагатом.
Игра затеялась к вечеру, посмотреть на нее высыпало полсела. Отец первым вышел к черте. Поднял одну биту — легка; попробовал на вес и в замахе вторую — тоже отложил; третья, видать, пришлась ему по душе, он удовлетворенно тряхнул головой, волосы прядями упали на лоб, и он еще одним порывистым движением головы откинул пряди, кивнул напарнику, вынося одновременно в левшацкий замах биту.
Мяч подброшен, отец изо всей силы ударяет по нему — и вот уже все следят за полетом едва видимой в вышине точки. Никто не решается выбросить ей навстречу руки, мяч сплетен туго, крепок как камень. Поймаешь — огнем обожжет ладони.
И опять удар за отцом.
И третий.
И четвертый…
Но смельчак все же находится, навстречу падающему сверху мячу вытянулись жилистые руки, подставлены широченные ладони. Никто не заметил, как вышел на поле новый игрок. Это был Андрей Качанков. Поймав мяч, он поморщился: «Ну и сплетено. Железяка, а не мяч…»
— Иди-ка теперь сам поймай свое изделие, — смеется Качанков, подходя к отцу и забирая у него биту.
Отец озорно разводит руками и уходит в ту сторону, куда летит мяч. Вот черная точечка появляется над полем, отец бежит на нее, подставляет сложенные корзинкой ладони, захлопывает их и тут же со смехом бросает мяч на землю:
— Ч-черт!..
И потирает обожженные ладони…
Все запомнилось Василию. До мелочей.
А я при этом видел руки отца, вооруженные самыми нехитрыми инструментами, чтобы с наступлением весны вынуть из оконных проемов вторые, утеплительные рамы.
Это была самая праздничная работа, в ней участвовала вся семья: вытаскивалась из зазоров пакля, отгибались и выдергивались крепления… Но самое главное — извлечение рам — делал только отец.
Разбухшие от влаги, рамы поддавались не сразу, требовались умелые и сильные рывки. Они отлично получались у отца. «А ну-ка, — говорил он, весело подмигивая кому-либо из нас, — попробуем, дернем. — Пальцы его впивались в верхнее перекрестье. — Раз, два», — скороговоркой произносил отец, сливая это свое совсем не натужное восклицание с легким скрипом подавшейся рамы. Как побежденная, склонялась она перед отцом, но он тут же выпрямлял ее, слегка приподнимал и бережно выносил в сени.
А из окна било в хату новой силой света, мы дурашливо жмурились, бросались наперегонки к шпингалетам, выдергивали их — один вверх, другой вниз — и… растерянно отступали: окно не распахивалось, створки его, тоже разбухшие, требовали осторожности и силы. Мы дожидались возвращения из сеней отца. И он опять улыбчиво перемигивался с нами, опять произносил «раз, два», только уже медленно и вкрадчиво, — и створки, дрогнув, с глухим от влаги звуком распахивались.
Теперь уже в хату било не только новой силой света, но и новой свежестью, невидимые волгло-талые струи легко побеждали зимнюю застоялость жилья. От этого всем было весело, радостно и легко. И повторялась в нас эта радость столько раз, сколько было окон. А было их в нашей пятистенной хате шесть: два — в сторону улицы, остальные — на подворье. Кто-либо из нас, детей, не удержавшись, с ловкостью акробата выпрыгивал через только что распахнувшееся окно на давно оттаявшую и даже чуть подсохшую завалинку и оттуда — обратно; мать с деланной серьезностью корила «негодника», а отец улыбался. И улыбка его, чудилось мне, была такой простой и привычной, совершенно естественной частью света и свежести, врывавшихся, по его воле, через распахнутые окна в хату…
А еще мне виделись руки отца, до запястья выпачканные черноземом. Чуткие, неторопливые, сложенные лопаткой пальцы тщательно разминают рыхлую землю вокруг тоненького стволика молодой березки. Движения их похожи на своеобразный и необычный танец, в который вложена ритуальная значимость: все меньше и меньше нажимов у краев ямки, все больше их у стволика, а затем, уже обеими руками, утрамбовывается серединка. И она становится все глубже, пока не превращается в ровную, окаймляющую стволик впадинку.
Отец сидит на корточках, мы, все трое, — рядом, а мать смотрит на наши старания из окна. Переместившись, не разгибаясь, ко второй лунке, отец начинает делать все то же, опускает в лунку саженец, посыпает на корень землю, уплотняет ее — и вот опять пальцы делают впадинку.
— Зачем это, пап? — спрашиваю я.
— А ты подумай. Пошевели мозгами.
— А как ими шевелить?
Я не сразу замечаю, что отец и мать беззвучно смеются. Мать сквозь смех говорит:
— Как лошадка ушами.
— Но у меня не получается.
Отец уже не сдерживает смех, он падает с корточек на бок, прямо к моим ногам, затем поворачивается на спину и, громко хохоча, валит меня себе на грудь.
— Мудрец ты мой — падюшка во лбу.
Мать из окна подзадоривает Федора и Василия:
— Мала куча, верху нет…
Они не заставляют себя ждать, на пожухлой осенней траве начинается шумная возня…
Потом отец направлялся к бочке, что всегда стояла у нас во дворе, наполненная водой, черпал из нее старым ведерком, возвращался к саженцам и лил воду в ложбинки.
И обращался ко мне:
— Видишь теперь, зачем это нужно? Чтобы вода не растекалась. А то березки не напьются и могут умереть. Понял?..
…Березки прижились. И мне кажется даже странным, почти немыслимым, что все могло быть иначе.
Чтобы эти деревца засохли?!
Я и сейчас не берусь представить себе их увядшими, — ведь к ним, к их корням, к веткам и, наконец, — это самое главное — к земле, принявшей их для жизни, прикасались руки отца!
А он так самозабвенно, с такой заразительной нежностью любил деревья!
И нивы тоже.
И травы.
Любил всю землю и небо. Только теперь, из своего сыновьего далека, я день ото дня яснее разглядываю в нем эту любовь. И удивляюсь, что раньше мало думал о ней.
А не этим ли чувством, не радостью ли своей слитности с окружающим — будь это зернышко на ладони или в половину земного круга заря — и увенчивается духовная зрелость человека?! Можно ходить по земле, не чувствуя ее под собой — и в прямом и в переносном смысле, — и, так и не почувствовав ее, сойти в нее же, то есть умереть. А можно едва ли не каждый час и миг по-иному и по-иному ощущать родную землю, как новые свои узнавания о ней. А главное — как исходное свое начало, ставшее одновременно и пульсом твоего сознания…
Сколько ударов в минуту делает этот пульс?
Определи — и сразу же поймешь свое состояние, вернее, степень своей слитности — все той же слитности! — со всем окружающим тебя миром красоты.
Эта слитность, часто думаю я, и есть, наверное, сущность человеческая. По крайней мере, такою она видится мне в отце. Не преувеличивая и не преуменьшая его скромную роль рядового жителя планеты, я говорю и думаю только о нем самом. А это значит — о пульсе его сознания.
Вот: уже нет отца в живых, уже и могила его нашлась, и я успел многое вспомнить о нем, о его делах и думах, вспомнить как о былом, ушедшем в прошлое, но стоило всплыть в памяти тому дню, когда отец сажал березки, — и я вышел как бы на второй круг воспоминаний.
…За этими березками мы ходили в лес все вместе. Мать собирала по пути какую-то привядшую траву для настоев, отец выискивал «поздоровше», как он говорил, деревца, а мы то принимались помогать ему, то затевали что-либо свое, детское. И пожалуй, ничем особым не «зацепилась бы» во мне та лесная вылазка, если бы, выйдя на обратном пути к опушке, отец не прошептал, остановившись:
— Эк, вишь, красотища!..
Мать подошла к нему, встала рядом, и они долго молча смотрели вдаль…
— Если б все это описать! — услышал я снова отцов голос. — Или нарисовать…
Удивленный и озадаченный, я тоже стал смотреть с высокой лесной опушки за речку, где опять начинался лес, но не увидел ничего, что, на мой взгляд, можно было бы описывать. Ну течет речка… Ну потянулись от нее на крутой взгорок молодые березы… Да еще то там, то тут меж березками осины.
У берез листья желтые-желтые, с блеском; у осинок — и того ярче, местами аж красные… И все. Если, правда, не считать, что все это еще и в воде вверх ногами видно. Там, где речка одним своим берегом круто в тот лесок вплыла…
Потом я не раз бывал на той лесной опушке, над речкой, смотрел вдаль, на заметно повзрослевший уже березняк с вкрапленными в него осинами. Бывал как раз и осенью, и ко мне легко, едва ли не чудодейственно возвращалась та, давняя картина.
Лес уходил от речки вверх широко, собранно и величаво. Уходил до самого горизонта — желтое, амфитеатром, половодье — и там, в глубине полукруглой дали, сине окантовывался поверху кромкой неба…
Помню: перейдя речку, мы пошли тогда по лесной тропе вверх, туда, к синей кромке. Нас тут же дружно обступило белостволье, стало тихо и проясненно, — и отец умолк, лицо его сделалось задумчивым, он часто останавливался, запрокидывал голову и, опершись рукой о какую-либо из берез, замирал…
Я ходил потом, после войны, и этой тропой. И опять ко мне возвращалось давнее. Но было оно уже не просто тропой, березовой чащей, тишиной, — я видел и воспринимал окружающее так, что мне становилось понятным все тогдашнее в отце: и задумчивость его, и размягченность в чертах лица, и что-то новое, немного таинственное в голосе.
Нет, белостволье, понял я, не просто обступало тогда нас, оно (только надо было чувствовать это) пеленало своей белизной, как легким шарфом.
И, пеленая, нежило.
Вошел ты — и тебя обгорнуло в чистоту, в ясность, омытую перед тем дождями… Кажется, что ты не просто видишь, а чувствуешь прикосновение берестяного снега.
А сверху медленно, прозрачным воском наплывает мягкость багрянца: по белизне — текучий, убаюкивающий шорох.
Отец останавливался, слушал. И на глазах оживлялся, веселел, даже делался озорным, затевая шаловливую возню с нами…
И у того вон места, у самого пересечения просек, помнится, останавливался отец. Снова запрокидывал голову, смотрел и смотрел.
Дивно ему было.
Не знаю (да и немыслимо знать), так ли, как я теперь, видел те березы отец. Но в одном я не сомневаюсь: это были минуты его внутреннего отклика земной красоте.
«Если б все это описать!.. Или нарисовать…»
Не слова, а вздох.
Радостный и… беспомощный.
Но и красноречивый этой беспомощностью: словом высказать и передать не дано, но душа говоряща.
А в этом и суть…
Вспышки воспоминаний — как невидимые вешки, и это они ведут сейчас меня по пространствам отцовой души.
…Я хорошо представляю себе ту березовую рощу ранним летним утром, когда она глубоко и плотно простреливается стелющимися лучами. Сквозь эту искристость, вижу я мысленно, отец идет на бригадный двор. Идет торопливо и пружинисто, руки в ритмичных взмахах…
Не они ли с помощью каких-то невидимых рычагов и высветлили лес?..
А днем отец видится мне уже в поле, среди цветущей гречихи, куда вывезена колхозная пасека. Поговорить с пчеловодом Устином Прохоровичем — слаще меда. Речь у него такая необычная… Не просто слушаешь, а слышишь и видишь все, о чем он станет рассказывать. «Такая в Устиновом глазу жилка есть, — часто шутил отец. — Видит все так, да еще и не так».
И ясно представляется мне: сошлись, беседуют у пасеки отец с Устином.
Беседуют? Нет, слово держит Устин Прохорович, а отец, затаив в ресницах теплый карий блеск, слушает.
Разговорились они о погоде, о вёдре, о летних днях. И сразу же оживился Устин Прохорович.
— Красив, толкуешь, летний день-то? А чем красив — ответишь?
— Ты мне сам расскажи.
— А и расскажу.
Кажущееся мятым от морщин лицо Устина Прохоровича как бы разглаживается. Подняв добела выгоревшие брови, он с минуту молчит, словно прицеливаясь, как бы это посильней удивить собеседника, потом начинает:
— Летний день, коли хочешь знать, — это маленькая радуга. Она — разных цветов. И попеременно меняет их, эти цвета свои то есть. Постепенно меняет. Будто переливаются они…
— Это как же? — спрашивает отец.
— А вот так же. Не перебивай.
Отец улыбается. А речь Устина Прохоровича от слова к слову цветистей.
— Возьми рассвет, — продолжает Устин Прохорович. — Самую-самую рань. Она какого цвета? Не примечал?.. А-а… Вот то-то и оно-то. А ты приметь. Янтарь это, подсвеченный, коли хошь, розовым атласом. Светится, да не просвечивает. Розовый, да не совсем… А теперь полудня коснись… Как коснулся, так и обжегся. Кален и белес он от зноя. Сменился цвет. Так? Так. А дальше — к вечеру время, знамо. Побежала, побежала тень по земле и будто смазала прежнюю краску. День в закатные наряды рядится. Не примечал?.. А-а… Вот то-то и оно-то. А ты приметь. Коли хошь знать, нет красок, равных закатным. Вечорошним то есть… Примечал, как неторопко и мягко ткутся они?.. Не примечал? А ты приметь… Ну а теперь сложи в мыслях рассвет, полудень и вечер — чем не радуга? А-а… Вот то-то и оно-то…
Вся в восклицаниях, переспросах, уточнениях, речь Устина Прохоровича сохранилась в моей памяти до сих пор. Но я помню, как о дневной радуге он рассказывал именно отцу.
«Не примечал? А ты приметь…»
«Не отсюда ли, — думал я, стоя у отцовой могилы, — начинается лирическое обожествление человеком красот родной земли, его по-сказочному преломленное ви́дение этих красот, которые сами просятся и в песню, и в легенду, и в такую вот метафорическую картинку, где с образом радуги дня переливается радуга народной речи? А потом, в трудную пору, на лихих, по словам отца, мгновениях, все это оборачивается в человеке еще одной силой, не меньшей, чем телесная, и он стоит за очаг и за край свой насмерть…»
«Не примечал?.. А ты приметь…»
Присловье это, явно позаимствовав его у Устина Прохоровича, не раз повторял и отец. И все, что мог, примечал сам.
Примечая, тосковал:
«Если б все это описать!.. Или нарисовать!..»
…Все чаще рядом с лицом отца — лицо матери, не раз, как и Устин Прохорович, удивлявшей его своими придумками.
Только мать совсем по-другому узорила свой вымысел.
«Глядите… колыхается небо… Зыбится вроде б… Это ропщут мертвые, что рано из-под солнца ушли…»
«Жестокость?.. Так это ж — когда дух умер… На похоронах своего духа человек и зверствует…»
Вот они опять рядом: задумчивое, с искоркой удивления в глазах отцово лицо и сосредоточенное (вся она — в рассказываемом!) лицо матери. Слово к слову — складывается сказка.
Слышала ее от кого мать или сама на ходу сочинила? Ведь сколько она уже рассказывала!
И в тот день рассказывала, в той роще, куда мы ходили за деревцами для посадки. Шла не торопясь меж стволов и — роняла, роняла слова… Как роняет дерево свои летучие семена…
…Речка воспоминаний плыла и плыла. Затопляемый ею, я исправил на жестяной табличке искажение в фамилии, затем сходил на ближнюю лесную опушку за цветами. Их пестрый и мягкий ворох показался мне громоздким для одной могилы, и я, оставив рядом с головками гвоздик небольшой пучок колокольчиков и фиалок, остальные разложил по цветку на другие могилы.
Цветов не хватило, и я сходил на лесную опушку еще раз…
На могилу — по цветку…
Кто-то мне говорил (или это из позабытой сказки?), что на Земле каждый год вырастает столько цветов каждого вида, сколько должно умереть людей. Раскладывая цветки на могилы, я с полуосознанным удовольствием думал о том, что возвращаю их из сегодня в прошлое — пусть не умрут в этом году те, кому они предназначены в невеселом вымысле легенды.
На следующее утро, переночевав у Даметыча, я пришел на могилу отца проститься. К увядшим гвоздичкам я положил свежие полевые цветы, которые собрал сам. Цветы доверчиво и послушно приникли к могиле, поблескивая росой, горя и лучась лепестками.
В окне дома сторожа, за дорогой, опять мелькали женское и детское лица, и кричала невдалеке, наверное, та же самая иволга, и так же мирно лежали на могилах тени, а между ними золотисто дымились солнечные пятна…
На меня смотрели соседние могильные таблички, смотрели в упор, настойчиво, подставляя глазам написанные на них имена. И я невольно читал их.
Читал надписи, а видел лица, лица и лица. Разные, как и это звучание фамилий и имен, но неповторимо похожие тою же российской яснописью, в которой, как контуры и окраска в цветке, соединена мягкость черт с цветом волос и глаз.
Фамилии, фамилии, фамилии… Звезды все той же галактики Печали. Они не вечны на жестяных табличках, но у них есть еще одно обиталище — небосклон людской памяти. Оттуда они светят всегда, даже если табличек и не было…
…Еще по длинным утренним теням я уходил с Дальнего кукотинского кладбища. Перед тем как спуститься с косогора, оглянулся.
Мне хотелось запечатлеть в памяти окрестности, что окружают отцову могилу. И я по сей день вижу их такими, какими они были в то утро.
Лес уходил от кладбища вправо и влево, темный, массивный, контрастно вписанный в сферическую вогнутость горизонта, А едва кончалась его, лесная, власть, взглядом завладевали поля с пшенично-золотыми выгибами косогоров, с островками ядреных рощиц, с ленточкой прошивью мелькавшей то в ивняках, то по сини лугов речки.
Окажись я здесь по другому поводу — застыл бы на добрую минуту в немом созерцании земли и неба, их невесомой утренней дивности, а потом, пьянея и забываясь, пошел бы к ней, к этой дивности, и в нее, и сквозь нее, дальше, дальше, в чащу, в прохладу, повалился бы на вызолоченный солнцем мшаник или в пестротравье еще сырой, росно дымящейся лесной поляны, что бывает похожа в такое время на солнечный колодец… Ложись на дно этого колодца и пей переполняющую его хвойную свежесть, балагурь с облаками, которые, будто из любопытства, пожелали проплыть над этой бездной света и тени, заглянуть в ее таинственную глубину…
Минуты этого радостного оцепенения были бы заслуженной данью всему тому, что открылось мне здесь, на этой незнакомой, но теперь навсегда родной для меня земле.
Да только не было ни минуты, ни даже коротких мгновений упоения красотой.
А иная, совсем иная минута была.
Когда я вновь увидел кладбище издали, я вдруг подумал, что места русских захоронений чем-то удивительно похожи друг на друга.
Чем?
Нежданно для самого себя я нашел отгадку: у нас просто умеют выбрать для кладбища место. И, следовательно, похожи не сами кладбища, а это вот умение. Почерком, что ли, еще назвать его…
Но я тут же вспомнил о забытых травяных холмиках, приютившихся в углу старого кукотинского кладбища, вспомнил сбитые конским копытом столбики, неразборчивые надписи, искажение в фамилии отца — и разгадка моя обернулась невольной горечью: а не отличает ли и это наш почерк? Не стало ли нам изменять что-то в нас самих?.. «Есть в человеческой жизни духовные категории, которые нельзя разрушать, ничем не заменяя…»
Отец Валентин, спохватился я, продолжал бросать свои зерна на захваченный им во мне посевной клинышек. Бросать из позавчера в сегодня.
Но чем дальше я уходил от Дальнего кукотинского кладбища, тем меньше становился этот клинышек. Невидимая, новая сила упорно запахивала его во мне. Чудилось, что внутреннему слуху доступен даже шорох незримого лемеха, который поднимает на свою косо-пологую поверхность и тут же посылает в отвал что-то упругое и весомое.
Этой силой были мои вчерашние и новые воспоминания об отце.
Я перебирал в памяти подробности позавчерашнего спора в вагоне, рассказы Кордамонова, все свои кукотинские встречи — и неизменно, как к исходной точке, возвращался в жизнь отца.
Так возвращаются из далеких или близких путешествий в родную страну, в край свой, к незабываемым, колыбельно волнующим местам.
Здесь было все просто, хотя и не без сложностей, прозрачно, хотя где-то, уже позади, виднелись и туманности. Ни обволакивающей магии слова, за которым стояла неразгаданная тайна убийства, ни затмений, ни подлога… В жизни этой билось сердце, братски родственное миллионам себе подобных, и оно, только оно отвечало своему хозяину на все вопросы о добре и зле. Отец знал, насколько был правилен избранный им путь жизни, и не крошил, не мельчил эту свою уверенность никогда.
И это была вера. Вера не только ума, а и сердца.
Того самого сердца, которое поднимало отца в атаки на путаных-перепутаных фронтах гражданской.
Я заново и заново видел отца мысленно в той стихийной атаке под Коростенем и, как эхо, ощущал минуту, когда его сердце ошеломляюще и больно, словно хлыстом, ударило по сознанию и, кажется, по всем мышцам, суставам, клеткам: убит начдив! И не было, знал я, даже мига промедления, пружина гнева выбросила солдат из окопов мгновенно, выбросила всех: и отца, и Павлантия Головнина, и остальных…
Как эхо, донеслась до меня из той же горячей поры и бессильная тревога его солдатской души, так близко воспринявшей беду друга.
Чем больше думал я о жизни отца, тем пространственнее видел ее среди многих и многих других жизней, высоких и низменных, и это было как приобщение к истине. Его сердце расходовало себя и на печаль о безвременно умершем фронтовом товарище, и на тайную войну обрезов, и на минуты когда-то возникавших сомнений, и на невыразимую боль при мысли о сыновьях, на тоску по дому. И даже власть уже фактически победившей «палочки Коха» оказалась в конце концов ничтожно малой в сравнении с властью этого сердца, которое не могло отказать себе и своему хозяину в праве и радости вновь подняться навстречу огню за то, за что они поднимались не раз.
Пусть последний раз, но — подняться. Во имя того, во что он раз и навсегда поверил.
Медленно, но с усиливающейся настойчивостью доходило до моего сознания, что эти мои воспоминания и раздумья дают мне ответы на все вопросы о добре, зле и вере.
И о давних и новых инквизициях тоже.
И об уроках страдания, о муке и благе, о предначертанностях свыше…
Обо всем.
На смену одним доводам приходили другие — то почерпнутые из собственных наблюдений, то извлеченные из услышанного. Все соединялось воедино — пространственно, логично и покоряюще. По крайней мере, для меня самого.
Я шел пыльной дорогой, под ногами глухо шуршал песок, а мне чудилось, что я опять слышу шорох незримого лемеха, продолжающего бросать в отвал целину того «посевного клинышка», куда так много накидал своих зерен отец Валентин.
И все же, хотя «клинышек» и запахивался, я не ощущал в себе успокоения. Потому что думал в те минуты не только о могиле отца и о добре и зле. И не только о горести встреч живущих с безвременно ушедшими солдатами. Окруженный спокойной красотой утра, прозрачностью его парения над землей, я всем своим существом ощутил противоестественное, но, увы, неотвратимое соседство великой земной красоты с не менее великой людской печалью, принесенной войной.
И я подумал:
«Не так ли соседствуют на Земле безумие и мудрость? Вот только — где проходят их границы?..»
Вдруг я сам ответил себе: границы эти не выходят за пределы, в которых господствует человеческий мозг.
Все преднамеренные убийства — давние и новые, массовые и одиночные, явные и тайные — осуществлены с помощью мозга. Им, только им выношено все: от первых проблесков черных замыслов и их полного вызревания до использования самых изощренных средств истребления.
И точно так же все лучшее в деяниях человеческих порождено могучей работой мозга.
Те же источники, те же масштабы господства!
Отсюда логика вела к вопросу вопросов: почему же при таких равных возможностях столь часто побеждает безумие?
«…Историками, — зазвучал в моей памяти голос Василия, — за время существования человечества зарегистрировано четырнадцать с половиной тысяч войн…»
Какая (в этих случаях — третья!) сила перетягивает черную чашу весов?
И опять я сам ответил себе: надо уметь соединять энергию поколений, чтобы начатое однажды святое дело, начатое одним поколением, честно продолжалось и доводилось до следующих высот новыми и новыми поколениями.
И еще надо, чтобы люди настойчивее делали себя людьми.
Это уже — по Кордамонову.
— Люди, — говорил он, — делают себя людьми. Друг друга и каждый сам себя. — И подчеркивал: — Обязательно человек и сам должен делать себя человеком. Общество, коллектив? Да. Бесспорно! Но и сам себя — тоже. Сознанием своим, пониманием собственной, личной — а не вообще! — предназначенности под солнцем. Человеческой предназначенности! Ибо если человек просто частица чего-то общего, как муравей в муравейнике, то, покорно и неосознанно, он начинает мыслить чужими категориями. Мысля же чужими, готовыми, не своим умом открытыми или хотя бы перепроверенными категориями, да еще не дав при этом себе труда подумать, насколько эти категории элементарно порядочны, человек превращается из существа, способного (и созданного!) мыслить, в биологическую марионетку…
Там, на пути от кладбища, во ржи, слова эти обернулись во мне неожиданным ощущением: справа и слева от дороги стояла рожь, и на меня вдруг вплотную наплыли изломанные, путано переплетенные соломинки. А сквозь них — злобный, белесо закатывающийся взгляд. И судорога слабеющих пальцев, ищущих спусковой крючок автомата…
И донесся до слуха моего голос Василия — смятенные, годами не оставляющие его вопросы: «Откуда у рядового немецкого солдата такая ненависть к советским людям?», «Почему он, бандитски ворвавшийся в чужой дом, так неукротимо зол?»
«Откуда?.. Почему?..»
И слова Кордамонова уже звучали для меня как ответ на те давние вопросы Василия.
Ответ не менее яростный, чем тот предсмертный взгляд фашистского солдата. Но потому-то и справедливый ответ.
Откуда ненависть?
От потери самого себя.
Почему неукротимо зол?
Из-за легковерия и бездумья.
Да, да. Тот умиравший во ржи фашистский солдат не мог претендовать на звание человека. Это была биологическая марионетка.
Соединение слов Кордамонова с вопросами Василия было для меня еще одним открытием. И я с грустью думал: финал трагедии всегда более или менее легко объясняет ее причины, но это, к сожалению, не всегда прибавляет людям прозорливости…
Опушка леса, вместе с кладбищем, с ее оградой, обелиском и с домиком сторожа, колеблясь в такт моим шагам, медленно погружалась за косогор, а мне на мысль вдруг пришли неведомо когда и где прочитанные стихи. И звучали они тоже как бы в лад шагам, в лад колеблемой ими верхней линии косогора:
Стихи оборвались в памяти так же внезапно, как и возникли, потому что я вдруг отчетливо услышал песню. И сразу же узнал ее. И узнал голоса: крепко сбитый пучок высокого звука, перевязанный тесемками пауз-вдохов, таких нетерпеливо искренних, что казалось, вместе с женщинами пело и все окружающее:
Вдох и — выплеском неизбывной влюбленности в эту землю, в сопричастность ее красоты и людского песенного слова:
Когда на повторе ведущие голоса окаймились распевно звенящим подголоском, я увидел певуний. Они выплыли мне навстречу из-за островка раскидисто-зеленого можжевельника, все четыре — немолодые, с граблями на плечах, в косынках до бровей и, кроме одной, в пестрых сарафанах.
Я шагнул в сторону, и женщины, обдав меня песней и взглядами, проплыли мимо. И опять вывели голоса на припев, но на этот раз песне чего-то вдруг не хватило, голоса, не набрав силы, как бы расплылись, отекли, их не окаймил, не высветлил подголосок. Песня смолкла. Я невольно обернулся и увидел, что одна из женщин, отстав от остальных, идет ко мне.
— Здравствуй, сынок.
Женщина остановилась, сняла с плеча грабли.
— Не узнаешь? Я в форме была, в фуражке красной. Помнишь? А теперь вот — натуральная крестьянка. — Она еле заметно улыбнулась, но, тут же погрустнев, спросила: — Нашел могилу-то?
А я сразу вспомнил рассказ старика Даметыча и, узнавая одну за другой черточки и линии в облике Марии Феоктистовны, подумал о трех могилах в ее судьбе.
— Аль не нашел? — переспросила Мария Феоктистовна.
— Нашел. Спасибо вам за цветы.
— Да что там…
И помолчав:
— Хорошо, что нашел. Не зря ехал в даль-то, а главное, по-сыновьему дело сполнено.
Знакомым уже мне движением, только теперь не жезла, а грабель, Мария Феоктистовна сдвинула со лба косынку, и я совсем узнал ее не то приугасшие, не то усталые глаза, морщинки вокруг них, приятную округлость лица. Мне вспомнился ее суетливо-взволнованный оклик: «Сынок, эй… погоди маленько. Сынок!..», вспомнились руки, державшие щедрый ворох цветов.
А потом, как совсем чужое и ненужное, пришли на память слова Даметыча:
«…Марья наша, значит, душевно и надломилась…»
Она стояла передо мной, не зная, что вчера, после долгих и тщательных поисков (не работал ли кто из кукотинцев тогда, в сорок четвертом, в госпитале?), я побывал и в поселковой чайной. И слышал там грустные песни Марии Феоктистовны. Окно в чайную было открыто, и я, замедлив шаг, различил среди других лиц закинутый над столом, неясный из-за табачного дыма знакомый профиль…
— Ну, час тебе добрый. Хорошо, что нашел, — повторила Мария Феоктистовна и, повернувшись, заторопилась догонять женщин.
Я уже входил в село, когда меня еще раз, как дуновение ветра, коснулась песня.
Я, правда, так и не понял, был это отклик песни, звучавшей в поле, или той, что Мария Феоктистовна пела накануне в чайной?..
Вот коснулось слуха еще раз…
И стихло.
Будто догорел в воздухе крохотный, но яркий огонек звука.
И этот огонек высветил мне еще одну страничку довоенного прошлого. Будто кинуло ее мне оттуда, из давнего, так, как кинуло по воздуху последний отзвук песни.
Мне увиделась наша сельская хата одним зимним вечером.
К матери сошлись подруги-соседки, что-то наперебой рассказывали смешное, и так подчас взрывался их хохот, что в нашей керосиновой «семилинейке», стоявшей на прибитой к оконному косяку подставке, вздрагивал язычок пламени.
Как раз под эту минуту в хату вошел отец. В заснеженной одежде, с заиндевелыми ресницами и бровями, он словно бы по волшебству, вырос из белого пара, что раньше его ворвался в двери.
Женщины умолкли, и, чтобы разрядить эту заминку, отец громко, шутливо сказал:
— Вот вы мне и попались, бабоньки!..
— А в чем жей-та попались? — загалдели женщины.
— В хате моей…
Опять все хохотали. И отец, раздеваясь, тоже смеялся.
— Чем же карать будешь, грозный хозяин? — балагурили женщины. — Кнут-от припас?
— А песнями откупайтесь.
— Песнями?
— А что? Аль не умеете?..
И они пели.
Отец слушал, сидя у стола, где сгрудились и мы втроем — Федор, Василий и я.
Мать пела тоже, она стояла, прислонившись спиной к печи и скрестив на груди забранные в полушалок руки.
Кончилась песня — женщины спрашивали:
— Хорош выкуп, хозяин?
— Хорош, да мал, — смеялся отец.
И начиналась новая песня.
А потом что-то кем-то было сказано о песне (так часто бывает: попоют да еще и поговорят о спетом), и на эти слова откликнулась мать:
— А оно ж знамо: зори небо красят, цветы — землю, а в песне, гляди, вся душевная краса да сила…
Всю обратную дорогу я думал о людях и земле.
Была под солнцем планета Федора и Марии. Шквальным ветром войны ее раскачало, завихрило в кутерьме бедствия — и вон куда отнесло течением смерти прародителя этой планеты. Бьет да бьет поезд колесами по стыкам, а не так далеко отъехал я от родной могилы. И не так близко еще родное село.
Долог путь, велика земля.
Но все ж любые отдаленности земного пространства подвластны людям. И измеряются они не километрами, а тем, что посеяно и что взошло в человеке.
За окном вагона, как танцовщица в медленном кружении, показывает мне всю себя вызолоченная и высиненная даль, а мне не менее ярко видятся маленькие точечки на полях и дорогах — люди.
Что огромнее: каждая из этих точечек или все окружающее их пространство?
Для меня огромнее каждая из точек.
Удивляюсь самому себе: без раздумья, легко и убежденно я отдал предпочтение человеку. Маленькой точечке на земле.
Вот стоит женщина… Грустно загляделась на поезд, прижав к коленям худенького, с льняными стрехами над ушами мальчика… И я почему-то подумал: под небом нет ничего, что было бы огромнее внутреннего мира этой женщины и его взаимосцеплений с земным и духовным, с прошлым и будущим, с тенью и светом.
Но как беззащитен этот мир перед всем, что враждебно ему!
В нем красовались дворцы и царства, возведенные детскими, отроческими и юношескими мечтами. Так явственно красовались!..
Все уже давно в руинах.
И сколько еще развалин и полуразвалин рядом: несбывшиеся надежды, любовь, которую, быть может, убила война или осквернила неверность… Но мир женщины не стал меньше от посетивших его несчастий. Напротив, он стал настолько же вместительнее, насколько раздвинули бы его и радости — приди они к этой, засмотревшейся на поезд, матери.
Правда, радости подняли бы в ее мире другие пологи, открыв не затененные, а светлые горизонты…
Женщины уже давно не видно, а мир ее все еще со мной. И я, безвестно для нее, в ее мире. Пусть выдуманном, если говорить именно об этой женщине, но, быть может, дважды, и трижды, и многократно правдивом для многих других.
Для Марии Феоктистовны, например, с ее тремя трагическими замужествами и такой неотталкивающей душевной сломленностью…
Для Аввакумова, умершего скорее не от чахотки, а от сознания все обострявшейся вины перед сыном…
Для бабушки Пелагеи, проводившей когда-то нас с отцом душевным напутствием: «Бог вам в сотоварищи»…
Для майора Кривени… Для Игната… Для Кордамонова… Для деда Даметыча…
Для оставшегося в моей памяти безымянным здоровяка учителя…
Для Гужилина, наконец…
За окном вагона промелькнула дачная платформа, с нее по ступенькам сходили двое влюбленных. Рука девушки в руке юноши… Припав к стеклу, я видел их дольше, чем женщину с вихрастым мальчиком, — влюбленные уходили от платформы в поле, навстречу ветру, зелени и золоту, под покров предвечернего неба. Вот сцепленные руки их стали плавно раскачиваться, шаг замедлился…
Им было хорошо.
А когда влюбленным хорошо, они хотят, чтобы дорога была длиннее, и уже одно это желание — бесконечность.
Сколь же должен быть велик мир, в котором бесконечность — только частица его!..
Под небом нет ничего огромнее.
И когда неоправданно убивают человека, то губят тем самым больше, чем просто жизнь. Губят огромный и неповторимо живой мир.
Мне тут же опять выкликнулось из того, давнего, — с переправы на Северном Донце (выкликнулось через сознание Василия):
«…Это лицо уже не оживет?.. Ужасно, ужасно… Верните глазам их осмысленность, оживите умирающие миры!..»
И добавилось — уже явственной радостью, что словно бы вдруг хлынула в меня через оконное стекло:
«…Посмотрите, как хорошо под небом, когда на земле не бесчинствует смерть!..»
Это родилось как-то само собой, просто и естественно — и все из той же думы моей об отце.
И об огромности мира человеческого…
Невдалеке, на взгорке, увидел я из окна, приютилось селеньице. Из-за крыши старенькой хаты вынырнул в небо колодезный журавль. И снова скрылся. Черпают воду. Сейчас студеная струя выплеснется из бадейки в ведро… Вот: вскинулся и, поколебавшись, замер журавль. Воды набрали. Кто-то, невидимый для меня, пошел от колодца с ведрами.
Пошел к своему дому, в свой мир, зачерпнув эту микроскопическую малость одного из земных благ.
Больше ему пока не нужно.
И высится над старенькой хатой веселый журавль, красиво спокойный и словно бы чуточку довольный собой.
А с бадейки, мысленно видел я, падают и падают обратно вниз, в глубинную прохладу колодца, — капли, капли, капли…
Поезд отдаляется, и журавль на глазах теряет себя в пространстве. И вот он уже не над крышей хаты, а в стороне от нее… Вот и крыши не видно, журавль теперь просто в воздухе, и кажется, что это не даль, не увеличивающееся расстояние, а именно воздух поглощает его и уносит из поля зрения.
Сколько раз видели это люди, но всегда иначе — и по-новому! — запоминали свои расставания с такими вот родными вешками и символами.
«Журавель вдалеке — что платок в руке…»
Это выплыло из-за вагонного окна как шепот ветра. Выплыло голосом матери. И мне осталось лишь подивиться, как это было кстати для той минуты.
Если есть в поезде кто-либо из жителей этого селеньица, думалось мне, он, наверное, смотрит и смотрит туда, где только что были видны крыши, а теперь вот, бессильно споря с небом, неясно темнеет под ним острый угол журавля.
Или это высоко вскинутая рука с платком?..
В огромности земного пространства — огромность и высокость человеческого чувства.
Волнующая боль и нежность расставания…
Смотрит сейчас пассажир (если он есть в поезде) на эту родную для себя вешку-символ и, сам того не замечая, наполняет себя до краев теплой, размягчающей грустью.
И нигде, никогда не прольет даже каплю ее.
Предстоит ему возвращение или не предстоит — все сохранится в душе по-доброму. Как сохраняется в колодце чистая вода — пока живы там неутомимые ключи.
В ком не живут памятные журавли да крыши!
Я тоже помню свои вехи и символы, точно знаю и место и миг, когда они, встречая возвратившихся, выплывают из сини манящими точками…
Они, знал я, выплывут мне навстречу и завтра, когда я пойду со станции домой. Будут это и крыши, и деревья… И, конечно, такой же вот колодезный журавль…
Такой же?..
О нет и нет!
Он только внешне, да еще названием своим похож на тот, незнакомый мне — над незнакомой крышей. А в остальном это — не просто вешка. Это тоже страничка из жизни отца.
Еще одна из тех, что уже перелистал.
Опять сверкнула искра кресала… Или — словно б опустился необычный журавль в необычный колодец — и вот еще раз зачерпнуто бадейкой из бездонностей памяти.
Из колодца — и о колодце же…
Одним весенним утром послала меня мать по воду, но я вернулся с пустыми ведрами. В колодец, где-то на середине его глубины, едва ли не из всех щелей сруба низвергалась мутно-сизая вода. Грунтовые потоки, оказалось, размыли на этом уровне глинистый пласт и испортили колодец. Струи их были такими сильными, что бадейка, которую я все же решил опустить, наполнилась до краев, так и не коснувшись воды внизу.
— Большую хлопотность подарила нам веснушка, — покачала головой мать.
— Да, подарочек дорогой, — отозвался отец, глянув на ведра, и кольнул меня усмешкой, не без лукавинки: — Ты, конечно, проверил: и все другие колодцы залило?
— Не, не проверил, — выпалил я, не уловив лукавства.
— Так, может, проверишь?..
Пока я ходил за водой к другому колодцу, отец успел созвать мужчин. Пришли и женщины. Испорченный колодец зарывали.
А летом, облюбовав место получше, рыли новый. Тот, который жив своими ключами и сейчас.
И жив он не только ключами. Потемневшие венцы уходящего вглубь сруба — это тоже жизнь колодца, они — как четыре колонки строк в его биографии.
А заодно — и в биографии моего отца…
Подумал я об этом — и хлынуло, наплыло из дней тех: растет невдалеке от нашего дома гора выброшенной лопатами земли. Всех цветов она: от черной, с переходом в пепельные тона, до кирпично-красной и песчано-сизой, местами с фиолетовыми и синими вкраплениями. На полсела бабий гомон, и лишь изредка — как команда или остережение — мужской голос.
А в небольшом отдалении — шарканье пилы и мягкий перестук топоров: плотники собирают дубовый сруб.
Но самое главное и самое трудное — рытье шахты. Когда дойдешь до водоносного пласта! Скоро ль, замокрев, грунт уступит наконец и лопата, извлекая его, приятно зачмокает, будто заговорит с проклюнувшейся водой?
Скоро ли?..
Вода появилась не скоро. Тросик по желобу ролика все скользил и скользил вниз-вверх, вытаскивая из глубины большое ведро с песком.
День рытья… второй… третий…
Стоявшие у во́рота мужчины озабоченно переговаривались с теми, что были там, на дне котлована.
— Больно сухой грунт идет, — кричали, опираясь рукой на ворот, сверху. — Может, ломиком прощупать?
— Давайте ломик, — доносилось, похожее на эхо, снизу.
Пока вгоняли ломик, там и там царило беспокойное молчание. «Неужели просчет? Хитрый водоносный пласт где-то коварно вильнул в сторону — и покатилась подземная речечка мимо… Сколько же теперь еще рыть? Да и будет ли вода в этом месте?..»
Ломик обнадежил, острие его оказалось явно мокрым, но надо было еще копать да копать. В шахту спустилась новая смена, потом спускались еще две и еще, — и я не помню уже, кто из мужиков радостно прокричал наконец со дна, из узкой сырой глубины:
— Вода!
Ведро тут же подняло уже совсем влажный песок, затем — совсем мокрый… А дальше пошла сама долгожданная вода, только густо мутная от глинистых примесей.
Теперь работали внизу по одному и сменялись чаще.
Сменялись просто: опираясь на ворот, становились ногами в ведро и, держась за тросик, опускались вниз.
Некоторые из мужчин не могли опускаться в колодец, боялись, на их долю доставались насмешки, но робеющих все же щадили, резиновые сапоги и брезентовую куртку снова надевал кто-либо из уже побывавших в шахте.
Не раз облекался в эту одежду и отец. Под капюшоном лицо его делалось похожим на женское, особенно, наверное, из-за улыбки, которой он — то молча, а то и с озорным словцом — отвечал на веселые шутки женщин.
— Звезду свою не забудь разглядеть оттуда, — кричала какая-либо из самых бойких. — Говорят, из колодца звезды и днем видны.
— Зачем ему звезда на небе, — слышался другой голос. — У него вон своя, земная рядышком, — показывала говорившая кивком на работавшую тут же мать.
— Земная и незакатная, — подхватывала третья.
— Все вы наши земные и незакатные, — пытался перекричать женщин отец. — Подольше только не закатывайтесь. Ладно?
— Постараемся!..
В переливчатом смехе растворялось скрипенье ворота, ведро и стоящий в нем отец скрывались с глаз, и скоро оттуда, из шахты, раздавалось протяжное, приглушенное глубиной:
— Дав-а-ай!..
Когда ведро вынимали, чтобы вылить мутную воду в отводной ровик, отец, круто запрокинув голову (капли со дна ведра уже не мешали), смотрел из глубины вверх. До отказа натянутый капюшон еще больше затенял его лицо, оно лишь слабо и чуть расплывчато яснелось, но зато отчетливей поблескивали глаза.
Видели ли они оттуда, со дна колодца, звезды на небе?
А если видели, то какая из них чудилась отцу — Его звездой?
И — как она виделась ему?
Не так ли, как он написал в письме к матери? Фотографически точно вижу эти строки на поблекшем блокнотном листке:
«…Ясного на земле завсегда больше. Быть тому, думаю, и дальше. Только надобно в то верить и стоять за то…»
На пересадочной станции, помня о просьбе майора Кривени, я подошел к полуовальному окошечку в воинском зале. Но из-за стекла, из глубины комендантской дежурки ко мне поднялось совсем другое лицо: округло-розовощекое, молодое, с серыми глазами. Да я и по звездочкам на погонах уже определил, что это не Кривеня.
— Майора Кривеню? — переспросили лейтенантские пухлые губы. — Он только что ушел. Сменился. Может, даже еще в зале или на перроне. С женой и ребенком. Посмотрите, пожалуйста…
Я решил не искать коменданта. Тем более что был он не один. «Зачем, — подумалось мне, — опять появляться на глазах у человека, которому твое лицо совсем не по-радостному запомнилось?» И я пошел из зала на площадь.
И у самого выхода из вокзала увидел майора Кривеню. Он только что расплатился с продавщицей мороженого и, подняв голову, встретился с моим взглядом. Нас разделяло с десяток метров, но Кривеня, почудилось мне, сумел «втиснуть» их в один шаг — так быстро оказался он возле меня. Подал руку, но вместо «здравствуйте» спросил:
— Нашли?
— Нашел.
— Как хорошо!.. То есть… Извините… — смутился он, спеша замять неловкость. — Галя, Андрейка, — громко позвал Кривеня недоуменно смотревших на нас от лотка мороженщицы женщину и лет пяти малыша, — идите сюда. — А сам, не отпуская мою руку, тянул меня навстречу им. И все повторял: — Нашли, значит… Нашли…
И опять у него вырвалось:
— Как хорошо!
— Что — хорошо? — спросила, неуверенно улыбаясь, женщина.
— Познакомьтесь. Это, помнишь… я говорил тебе… Курсант… Был курсантом… А теперь… вот… Могилу отца разыскивал…
— Помню. — Женщина подала руку. Улыбка сошла с ее смуглого лица, и все на нем — глаза, губы, выгнутость бровей — стало лучиться любопытством.
— Нашли, значит, — в который раз произнес Кривеня. — Это еще одна радость у меня сегодня. Почему еще одна? — тут же спохватился он. — Понимаете?.. Врачи мне вроде бы отпускную выдали. Нет, говорят, у тебя ничего. Здоров… А я ведь по кое-каким признакам догадывался: о раке речь шла.
Жена с участливым пониманием смотрела на него и не перебивала.
Кривеня же продолжал говорить:
— И на радостях собрались мы в кино. Всем своим маленьким гарнизоном. Хотите с нами? А потом поужинаем вместе. Живем мы рядышком…
Большая, долго и тяжко жданная радость плескалась в каждом слове Кривени, ее конечно же не умалил мой отказ, и радость понесла их всех троих от меня в свой мир.
В мир, где только что кончились мучительные тревоги и опасения.
Что может быть огромнее этого мира радости?!
Я вернулся к раздумьям о людях и о земле.
Двое взрослых уходили от меня, ведя за руки третьего. Неуклюже держа мороженое, косолапя и спотыкаясь, этот третий то и дело оглядывался, а потом вдруг заинтересовался небом. Запрокинутая голова Андрейки почти свесилась на спину, он забыл о мороженом, стал еще больше спотыкаться и косолапить, но все смотрел и смотрел вверх. И только один он знал, что виделось ему в безоблачной вышине.
А виделся ему, конечно, тоже необъятный мир. Его собственный…
Таким я и потерял Андрейку из виду. А вместе с ним и обоих взрослых, что вели его.
…До отхода моего поезда оставалось еще несколько часов, и я бесцельно, неосознанно побрел от вокзала в сторону знакомого уже мне моста.
«Почему ты идешь именно в эту сторону?» — стучало где-то в сознании слабыми молоточками, но я не слышал их, а все ускорял шаг. И, лишь пройдя мост, сообразил, что иду к цветочницам.
Что влекло меня туда? Любопытство? Желание убить время? Нет. Была в том какая-то механическая заданность, и я сначала удивился ей, но быстро понял самого себя: все это время (уже почти двое суток) во мне не остывала обида.
Она и вела меня.
Перекрасилась в простое любопытство, сбросила одежду строгости и — вела.
А едва я увидел знакомое лицо, обида спряталась совсем, и ничто не заняло ее места.
С этим мгновенно образовавшимся вакуумом, ставшим как бы маленькой пустынькой во мне, я и подошел к молодой цветочнице. Она не узнала меня и так же, как и тогда, протянула навстречу букетик:
— Гвоздики… Хотите гвоздики?
И вдруг пустыньку мою до краев заполнило опять. Я решил купить у девушки букетик и тут же, при ней, проверить, не сшиты ли и эти притихшие соцветия ниткой…
Загорелая рука с красивым локтевым изгибом замерла перед моими глазами, я отчетливо видел два пальчика, державших букетик, и чернильные строчки между ними: цветы и на этот раз были завернуты в листок из школьной тетради.
Я взял букетик, подал девушке деньги, взгляды наши встретились, и она что-то прочитала в моих глазах. Ресницы ее расширились, и взгляд девушки тем самым как бы набрал в себя удивления, смешанного с беспокойством. Но через мгновение синева глаз цветочницы по-детски прояснилась, губы шевельнулись, подавив улыбку, потом шевельнулись еще — и:
— Гвоздики… Хотите гвоздики?..
И я не развернул букетик.
И знал, почему не развернул: я не сделал этого из боязни, что обман подтвердится.
До сих пор ношу в себе ту минуту, вернее, то мгновение острого, болезненно ощутимого нежелания вторично столкнуться с фальшью. Да и девушка на этот раз не спешила оставить свое место в ряду цветочниц. Достав из корзины новый букетик и заметив, что я медлю с уходом, она опять подняла на меня всю свою затененную смуглостью синеву. И расширила ресницы, снова как бы втянув ими из всего окружающего побольше удивления.
Еще один бесконечно большой мир!..
Не зная, что делать с купленными гвоздиками, я поспешил уйти. Но что-то заставило меня тут же обернуться, чтобы еще раз встретиться с удивленно распахнутым взглядом девушки. И мне показалось, что ухожу я не просто от цветов и от цветочниц с их разноголосыми выкриками, а именно из этого синего взгляда.
Как из реального земного пространства.
Под ногами, чудилось мне, не асфальт, а мягкая, клонливо-податливая, в блестках, трава и вокруг — текучий, разреженный воздух, которым тем не менее легко дышать…
Я долго бродил по близлежащим улицам, потом зашел в пристанционный скверик, нашел незанятую скамейку и сел покурить. А заодно и написать письма Федору и Василию, я обещал им сделать это не откладывая. Но не успел я написать и нескольких строк, как метнулась вдруг ко мне от соседней скамейки цыганка.
Молодая, ослепительно белозубая, с почти вороненым блеском в лукаво приветливых глазах, цыганка назвала меня всеми, какие только знала, ласковыми словами и под эту воркующую музыку лести, шурша многоскладчатой юбкой, села рядом со мной на скамейку.
— Ублажи ручку денежкой, сокол, — протянула она мне свою, сложенную горсточкой, ладонь. — Не много беру, да правдиво гадаю. Все доброе и злое открыто карте моей. От чего печаль в сердце — скажу; с каких сторонушек радости бегут-спешат в светелку твоей души — скажу; что было — скажу; что будет — скажу… Одного не скажу: чего не знаю… Ублажи ручку денежкой, ненаглядный…
Рука маленькая, глаза мечут и мечут льстивую ласку, губы, как набухшие розовостью два лепестка, шевелятся под ветром заученных слов…
А я, все еще занятый другими мыслями, никак не могу полностью отвлечься от них и понять наконец, что говорит цыганка. Слова ее едва доходят до сознания.
Но вот преграда эта рухнула, я посмотрел на цыганку, она — на меня…
— Дай твою ладонь, сизый голубь… Дай, чернобровый…
Ее теплые и мягкие пальцы коснулись моей руки, вмиг завладели ею, повернули ладонью кверху.
— Ублажи денежкой, счастливый… Ой, много вижу давнего, а еще больше — ожидаемого… Такое дивное мне рука твоя подсказывает, много написано на ней. Хитро сплелось…
Хитро?..
Мне тут же вспомнилась рука отца, какой я видел ее в последнюю нашу встречу (сложный рисунок вен на тыльной стороне кисти), и давний-давний его рассказ о такой же вот цыганке-гадалке.
«Хитрая вязь у тебя на руке, чубатый…»
Там — «хитрая вязь», а у меня теперь — «хитро сплелось»… Отцам и детям одни и те же дозы обмана. А если бы вдруг чудом каким-то выяснилось, что эта моя гадалка — родная дочь той, что гадала отцу!..
Эта мысль хлестнула меня как плетью, и я поспешно высвободил руку из нежно настойчивых пальцев цыганки.
— Не надо. Нн-не…
Мне не хотелось произносить эту грубость, но она все же сказалась:
— Н-не приставайте…
Это говорил мужчина женщине! Слова и тон были до смешного нелепы, а еще, видимо, мелькнуло что-то раздраженно досадливое во взгляде, — и цыганка, вся вмиг померкнув, растерянно отпустила мою руку.
— Не серчай, красивый, — пролепетала она. — Сердитое сердце не красит, суровый взгляд не яснит… — Она отодвинулась от меня и что-то говорила еще, а я, пристыженный, поспешил вернуться к начатому письму.
Но сосредоточиться было трудно, каждое слово казалось не тем, не таким, как желалось. Даже написанное уже раздражало меня, я начал все заново.
Напротив меня, на такой же скамейке, играли с куклами две девочки. Они, видно, что-то не поделили, одна из них тоненько, но громко, пронзительно вскрикнула, я вздрогнул: то, о чем я писал, внезапно соединилось с этим криком… Забавы и тревоги никогда не уживаются рядом…
Письма я закончил не скоро, а когда закончил и стал вкладывать их в конверты, то заметил, что уже нет на противоположной скамейки игравших с куклами девочек, а что сидят там две пожилые женщины. И что эти женщины полунедоуменно и полунасмешливо смотрят в мою сторону. Смотрят вроде бы на меня, но в то же время как бы и еще на кого-то или на что-то, так или иначе относящееся ко мне. Это заставило меня глянуть по сторонам, и я увидел на конце скамейки ту самую цыганку, которая так хотела погадать мне. Она сидела как-то странно — полуповернувшись ко мне и закинув назад голову вместе со сцепленными в пальцах руками, так, что затылок ее обнимали ладони. Я не сразу понял, что цыганка спала. Поначалу подумалось, что она, засидевшись, просто потянулась и сейчас вот, сию минуту вернется из этой сладкой закинутости в нормальное положение. Но цыганка не двигалась, и тут только заметил я, что глаза ее закрыты (ниже бровей — два темных неподвижных штришка ресниц), что совсем по-сонному размячены — даже чуть отделились одна от другой — полные губы и что с колен ее на скамейку свалилась небольшая, повязанная платком корзинка.
Пружинисто выгнувшаяся, пестрая одеждой, смуглая лицом и низко обнаженной шеей, цыганка выглядела сильной, красивой, а вместе — и усталой, почти беспомощной. Но тут же, совсем не в обиду ей, пришло мне на ум, что это не просто спит женщина, а что спит при ней — как частица ее и как ее средство пропитания — ходячий обман.
«Ублажи ручку денежкой…»
Легко, виртуозно вяжет эта хитрунья из слов, улыбок, интонаций, взглядов гипнотизирующее кружево лести. Ниточка ласки, ниточка нежной лукавинки, ниточка участливости, ниточка чего-то таинственного в прерывающемся дыхании и в прикосновении теплых пальцев — и вот оно, сладилось гаданье-предсказанье. Тонкое, узорчатое кружево!
Искусной надо быть мастерицей…
Теперь и мастерица и ее искусство отдыхали. Что так истомило их?..
Мне нужно было уже идти к поезду, я встал и тут же увидел гвоздички, о которых почти забыл. Они опять что-то во мне покоробили, я словно бы боялся их. Вернее, не их, а повторения той лжи, которую они могли таить в себе. И я решил оставить цветы цыганке. Но сразу же и устыдился своей мысли. «Нужны ей твои цветы, — услышал я свое же насмешливое возражение. — Все поля — ее, все леса — ее, все цветы и красоты — ее… А нужно ей то, о чем она просит. «Ублажи ручку…»
Я торопливо достал из кармана деньги и, свернув одну из купюр трубочкой, просунул ее под платок, в корзинку. Пусть будет оплачено узорчатое кружево, хотя оно и не было связано до конца. Искусство все-таки…
Вот проснется цыганка-гадалка, и вместе с ней проснется то, чем она живет. Да, наверное, — и ради чего живет. И пойдет она, заспешит по обычному своему кругу: из пучка, излучаемого озорным взглядом, — ниточку, из увещевания-обещания — ниточку, из голоса и льстивого вздоха — по ниточке… Ложится узор на душу. Лишь потом спохватываешься: выдумано ведь все!.. И забавно становится, думаешь, сквозь смех: «Ну умелица!..»
А мать моя однажды так, помню, сказала:
«Что?.. Цыганки?.. Пускай себе гадают. Ихние обманы — не самые страшные…»
С этими мыслями и все с тем же букетиком гвоздик я ушел из сквера. Цветы по-прежнему чем-то тяготили меня, но оставить их на скамейке или где-то в другом месте я тоже не мог. И гвоздики уехали со мной в поезде.
Положив цветы на вагонный столик, я понял, что это и есть избавление от них: сойдя на своем полустанке, я не возьму букетик с собой. Пусть в той части внутреннего мира молодой цветочницы, куда я проник, останется эта недосказанность. Этот клочок тумана в синем пространстве. Может быть, его выдуют оттуда какие-то ветры. Те, скажем, что возникают при переходе сознания из юности в зрелость. Переходит оно медленно — крута и ухабиста дорога. Ступить за кювет проще, чем подняться еще на одну ступеньку. А ноша так тяжела: в синем пространстве красоты — переливчатые бесформенности соблазнов, легко, правда, испаряющихся, отчего остаются на пути непрозрачные клочья тумана…
Обиды уже совсем не было во мне. И не было пустоты, заменявшей ее. Место пустыньки занимала теперь надежда, что остатки тумана все же унесут ветры. И будет чистой да ясной синяя бесконечность девичьего удивления, из которого я уходил, как из реального земного пространства.
Я снова мысленно бродил по чужому миру, удивляясь его необъятности. Да, под небом нет ничего, что было бы огромнее мира человека. Почему?
Я не мог ответить сразу, но тут же подумал: а что сказал бы на это каждый из встреченных мною за двое суток людей? Отец Валентин, подумалось мне, просто улыбнулся бы умно и многозначительно или повторил бы свои же слова о «власти властей», то есть провидении господнем; Кордамонов, а вместе с ним и учитель, и Кривеня, и Мария Феоктистовна, и Игнат, и Даметыч — все они, потешил я себя предположением, согласились бы со мной. И на вопрос, почему же нет под небом ничего огромнее мира человека, ответили бы убежденно и без лукавства: потому что только человек способен понимать соразмерность бед и радостей.
Понимать, разумеется, не ради понимания, а для того, чтобы в любую из крутых минут решительно, подчас жертвуя жизнью, отдать предпочтение доброму, общественно полезному началу…
Не это ли и есть суть сути человеческой? А иначе…
Был ли огромен внутренний мир Чингисхана?.. Наполеона?.. Гитлера?.. Где он для каждого из них начинался и где были его пределы?
Едва ли не в одной и той же точке!
Ничтожное — в ничтожном!
А вокруг этой малости — гигантской толщи оболочка: эгоизм тщеславия. Им — каждому из них! — хотелось крикнуть человечеству «хенде хох!». Но получили они в конечном счете лишь рабские восторги марионеточно сложившихся умов.
И как логично (в моем, по крайней мере, представлении) в один ряд с такими фигурами становится и та стоеросовая, выросшая перед Кордамоновым в дверях будки стрелочника… И та, лежавшая во ржи (уже почти неживые руки силятся, тем не менее, поднять автомат)… И фигура какого-то летчика-аса с его «безмерным счастьем телесного приобщения к пророку», оказавшемуся ничтожеством, но жаждавшему покорить мир… Ведь и в том, и в другом, и в третьем случае перед нами — предательство.
Предательство понятия «Человек»!..
Сейчас, после того как я нашел могилу отца, вновь мысленно прошел по ратному пути братьев, и после всех встреч с людьми, о которых я благодарно вспомнил или которых встретил воочию, я сам, мне казалось, лучше и яснее представил себе ответ на вопрос, как «звучит человек».
Звучит подло?
О нет!
Подлый — это не человек! — вот где кроется истина, что бы о том ни говорили.
Самый ценный моральный опыт человечества — любовь и ненависть, самый плодотворный из порывов — доброта. Ею наполнено понятие о человечности, и ею питается наша вера в победу разума, а не безумия. За доброту мы любим, за подлость ненавидим.
Наверное, это и есть сама мудрость.
И не так уж безнадежно обмелены ее резервуары.
И вот вопрос: хотя бы один из этих резервуаров принадлежит подлости? Любовь и ненависть, как реки от родников, текут из чистых сердец. И в течении этом не бывает заводей.
И оно удивительно могуче, это течение. Так могуче, что непрерывно пробивает себе путь в другие сердца, нередко оледенелые, если в них побывала несправедливость, или окаменевшие, когда гостем их было горе. И тогда над оледенелостями и окаменением разрежаются тучи, пробивается ясность.
Вспоминая о своем мимолетном, но так и не сгладившемся в памяти ощущении возврата в мезозойскую эру, Кордамонов говорил:
— Человек, думается мне подчас, мог бы читать свою душу, как карту: горы, кратеры, реки, острова, течения, созвездия… Одно слово поддержки в трудную минуту может навсегда засветиться в нас яркой звездочкой. В то же время единственный плевок подлости поплывет по самой чистой в нас воде черным айсбергом; незаслуженная обида ляжет песчаным барханом, равнодушие зачернеется угрюмыми гарями, мстительность коварно опустится отмелью или острым рифом… И все это, любой заново пробившийся ручеек, легко назвать собственным именем…
Что ж, вчера еще я только слушал своего попутчика и собеседника, а теперь мог бы и подтвердить его слова.
«Любой заново пробившийся ручеек»?..
Сколько их пробилось во мне только за эти два дня!
И каждому есть не просто собственное, а человеческое имя. Скажем, ручей Марии… Ручей Игната… Ручей Даметыча… А в давнем, том военном давнем, — ручей бабушки Пелагеи…
Далеко ли потекут эти ручьи?
Далеко.
Через весь мой мир, через всю мою бесконечность, эту маленькую дочернюю планету, отделившуюся от большой планеты Федора и Марии.
Отделившуюся, но не порвавшую с ней.
Мир наш остался единым, только еще более безбрежным. Все мое было продолжением их дел, мыслей, чаяний. А началом моим явились те минуты, когда отец, стоя посреди нашего сельского подворья, поднимал меня над собой.
И сейчас, лежащий, ушедший в землю, он продолжал поднимать меня, отчего, казалось мне, я все дальше и все лучше видел.
Поезд увозил меня от отцовской могилы к родному дому, и я чувствовал, что теперь вся земля моей Родины так же дорога мне, как и крохотный пятачок, на котором этот дом стоял.
Отвоеванная, живая, с самым здоровым пульсом на всей планете, приговоренная чужой злобой и завистью на периодические муки кровопролитий, земля эта спокойно, благословенно, как выздоравливающий богатырь, лежала в ясности своего дня. В ней не было ничего ослепительного и ничего оглушающего. И потому дела ее сыновей, не раз поднимавшихся защитить ее от врага, никогда не были ни ослеплением, ни глухотой. Вело их зрячее и чуткое сердце. Живя и падая, они поднимали: своих сыновей, а те, становясь мужами, поднимали своих.
«Так было, так будет», — проясненно думалось мне.
И еще мне думалось, что это и есть соединенная энергия поколений…
Стучали на стыках стального пути колеса.
«Так было. Так будет…»
Поезд нес меня по жизни, сохраненной теми, кто-смертью попрал смерть.
По узенькому коридору вагона, из дальнего конца его, шла маленькая девочка с бантами в волосах. Ее светло-голубые глаза были бездоннее неба, а улыбка — яснее самого погожего утра, и я еще раз подумал о том, что нет на земле пространств, равных пространствам, заключенным в человеке. Весь вопрос только в том, что мы сами сеем на этих пространствах. Каким ветрам позволяем разгуляться до смерчей, а какие порывы подавляем…
Из-за покачиваний вагона девочка шла неровно, опираясь растопыренными ручонками то об одну, то о другую стену коридорчика. «Не так ли, — подумал я, — ходит порою по планете человек?..»
Я ехал еще ночь и день. Попутчицами моими были две пожилые женщины, такие же молчаливые, как и лежавшие на столике гвоздики. Казалось, что за всю дорогу женщины не произнесли ни звука. Но все же мне предстояло услышать голос одной из них. Едва я, дождавшись своего разъезда, спрыгнул с подножки на землю, как из открытого окна вагона раздались обращенные ко мне слова:
— Гражданин военный!..
Я поднял голову и увидел одну из своих попутчиц.
— Вы забыли цветы.
И я вдруг, чего-то боясь, почти крикнул им:
— Оставьте гвоздики. Оставьте! Пусть едут.
Женщина недоуменно пожала плечами и отошла от окна.
Я стоял на родном полустанке, не веря в сложившуюся на моих глазах причудливость обстоятельств.
Вечерело. Вблизи от меня и далеко окрест виделось все знакомое, веяло запахами истомленной в зное травы, с ними спорили сквозные струи хвойного настоя, но все это сразу таяло и растворялось в дыхании ближних нив, едва его приносила с собой новая тепловая волна.
Какой запах становился сильней, туда и манили веером расходившиеся от полустанка стежки. Но меня тоскующе ждала одна — стежка, ведшая к родимому дому.
Лугом, полем, лесом и опять лугом и полем…
Путь, обратный тому, который проделали мои отец и мать, когда бежали на полустанок к Василию.
И я пошел по этой стежке, нетерпеливо думая о том, что вот-вот пройду мимо того места, где из рук обессилевшего отца выпала буханка хлеба.
Где-то вон там — узнал я впереди себя зеленую пологость — скатилась буханка с бугорка в траву. И за ней не потянулись руки. Были на обреченно скупом счету секунды, мгновения, и хлипко, на пределе, билось загнанное дыхание.
Горячее, болезненно громкое и частое, оно вдруг коснулось меня.
Коснулось из прошлого — как живое.
Человека нет, а дыхание его живет.
Живет порывом легкого ветра над полем, частичкой воздуха над землей.
И кровно родному слуху оно всегда доступно.
Круг моих раздумий, волнений и воспоминаний замыкался: я шел по отчей земле, отчей тропой, к отчему дому. Шел из печального прошлого, из того необжитого прошлого, в котором безвременно завершился путь моего отца. И выходило, что шел я не только к отчему дому, но из отчего далека.
И шелестело мне оттуда отцовой страничкой письма:
«…Земля и тут, сын, добрая, как наша. Только б силу рукам да старание. Накормит досыта. Но счас ее, окромя всего, охранить еще надобно, оберечь. Забота-заботушка. И, думаю, сдюжат наши люди, никто, гляжу я тут, не засунул руки в печурки. От рани допоздна — без розгибу, в поле да в поле. А, знать, и хлебу быть…»
Потом — строки к матери из госпиталя. Уже из Кукотина:
«…А тут хоть и песчано местами, да родит, сказывают местные, не худо…»
Всю землю он любил, как свою родную. И верил в нее.
…Позади меня стучали колеса уходившего поезда. «Что отзывается их бегу? — подумал я. — Металл? Или это просто дорожное эхо, детище людской жажды видеть и знать бел свет?»
Мне показалось вдруг, что это отзываются сердца погибших, радуясь движению и миру на защищенной ими земле.
Вечно биться им в ритме жизни живущих, в их радостях и печалях, в покое и тревогах!
Только будем, живые, щедрее на память.
«Я только что вернулся из В., с судебного процесса. Вы знаете о нем по газетам. Судили предателей. Полицаев и прочую мразь, сотрудничавшую с фашистами. Вы не бывали на таких процессах? Я был впервые. И что же могу сказать сейчас?
Сказать Вам, что я потрясен как человек, захвачен как журналист и поколеблен во мнении как бывший учитель, мало. Увидев всю наготу человеческого бесстыдства, я сам был нравственно обнажен дочиста. И кажется, по сей день хожу с обжигающим ощущением этой обнаженности. Почему? Скажу откровенно. Я был учителем. Среди подсудимых были люди в возрасте моих бывших учеников. Спрашивается: как же мы, учителя, учили? На какую почву падало слово? В какие резервуары перетекали учительские чувства, страсть, вдохновение? В помойные ямы, которые должны были стать чистилищами, или в пустоты, долженствовавшие обернуться родниками? Мне кажется, слишком часто слово наше, падая на суглинок, не делало его черноземом. А должно было делать. По идее. Что же касается помойных ям и пустот… О чем тут говорить! Родников конечно же должно быть больше.
А на процессе одну за другой вскрывали помойные ямы. И виделись мне судьи ворошителями презловоннейшего содержимого. А я, бывший учитель, был зрителем. Присутствовал при сем… Вот откуда мое ощущение обнаженности перед самим собой.
Думаю, Вы поверите мне, что пишу я об этом не ради самобичевательской исповеди. Не мог я на процессе не думать об этом. Теперь вот не могу не писать.
А может, я преувеличиваю? Дай бог!
И еще я попросил бы у бога — буде он еси на небеси — помочь мне передать в слове то, что довелось испытать в ходе процесса моим нервам, сердцу и удивлению. Уверен, что если не нервам и сердцу, то удивлению Вашему тоже выпадет сейчас немало.
Слушайте же.
Их ввели всех сразу. Всех восьмерых. Описывать лица не стану. Да и не могу. Потому что уже с самых первых минут все мое внимание приковало одно из них. Только одно. Мозг мой начал болезненно набухать, набухать… В нем что-то заметалось, пытаясь вырваться.
Нет, я, кажется, не то пишу. Не так. Наверное, все было проще. У меня кругом пошла голова. И так застучало в висках, что можно было оглохнуть. Будто там с грохотом разбивали замки и двери, выламывали засовы, чтобы немедленно ворваться в тот отсек памяти, где хранился отпечаток с этого лица.
Но замки не поддавались, двери пружинили… Я никак не мог усмирить все вихри и смерчи, что поднялись во мне…
Началось чтение обвинительного заключения. Вперемешку с ударами в висках — имена обвиняемых. Ни одно из них не сказало мне ничего. Но вот от судейского стола скользнуло в зал слово — название железнодорожной станцийки. Оно сразу впилось в меня знакомо и садняще. В висках моих ударило злее, яростнее — и через миг горошинами посыпались на землю все замки, отскочили засовы, повылетели двери. Я вспомнил: путаный хоровод рельсов, будка стрелочника, а на ее пороге, вовсю распахнув дверцу, полицай. Властный вопрос: «Кто?» — и сигнальный выстрел в воздух…
Помните, я рассказывал Вам? Тогда, в поезде? Это тот самый полицай, милостью которого меня вернули в концлагерь.
Словом, я, официальный корреспондент, стал еще и свидетелем. Как говорится, по совместительству.
И знаете, как ухищренно этот тип защищался от моих обвинений? Он, ничтоже сумняшеся, заявил: человек, которого гестапо вернуло из побега в концлагерь, не мог остаться в живых. И потому-де свидетель сей — подставной…
Обратите внимание, как хитроумно построен этот самодельный силлогизм: человек, убегающий из фашистского концлагеря, не остается в живых. Этот человек — жив. Вывод: у него не было побега из концлагеря.
Что скажете?
Говорят, ум человеческий преуспел в науках. Мне кажется, он немало преуспел и в изобретении лжи, лицемерия. Не правда ли?
Но это к слову. Возвращаюсь к рассказу о процессе. Тем более что рассказ этот я уже вплотную подвел к главному для Вас.
Если вы знакомы с газетными сообщениями, то, видимо, обратили внимание на обилие ложных фамилий у подсудимых. Мой «подопечный» имел их пять. Но истинная его фамилия — Жбанков. Вам она ничего не сказала? Впрочем, не такая уж она редкая на Руси, и вы могли попросту не обратить на нее внимания. А между прочим, это один из тех двух братьев Жбанковых, которые обвинялись когда-то в убийстве Рогатнева-старшего. Сами же они считались сгоревшими вместе с охотничьим домиком. Помните, во многих своих письмах ко мне (я только что перечитал их) Вы то и дело возвращались к мучившей Вас неизвестности: убивал молодой Рогатнев братьев Жбанковых или не убивал? То есть сжигал или не сжигал?
Я шлю Вам часть ответа на этот вопрос: убивал. Но убил он только одного Жбанкова. А второй, по имени Тимофей Жбанков (он же впоследствии Бочкин, он же — Пожидь, он же — Носкин, он же — Колчеров), оказался баловнем обстоятельств и уцелел. Вот то место из допроса Жбанкова, которое проливает свет на давнюю трагедию в лесу под Лихими Гарями. Допрос вел судья:
— …Вы, конечно, знали, что вас считали сгоревшим вместе с вашим братом Дмитрием?
— Да, знал.
— Кто же был тем вторым, обгоревший труп которого приняли за ваш труп?
— Случайно встреченный в лесу охотник.
— Каким образом он оказался в охотничьем домике вместе с вашим братом?
— Мы пригласили его туда отдохнуть.
— Кто — мы? Вы и Дмитрий?
— Да.
— Вы пригласили охотника действительно отдохнуть или у вас была другая цель?
— Нам понравилось его ружье.
— Каким путем вы намеревались завладеть чужой вещью?.. Пожимание плечами — не ответ. Прошу вас отвечать.
— Разумеется, насильственным путем.
— Вы собирались убить охотника?
— Да. После усыпления алкоголем.
— Вы убили его?
— Нет. Я сказал брату, что сначала вынесу и спрячу ружье. Брат согласился. Он подал мне еще и ягдташ, посоветовав бросить его подальше от домика, за ручьем.
— Для отвода глаз?
— Да.
— Вы все так и сделали?
— Нет, не успел. Спрятав под валежником ружье, я направился к перелазу через ручей и тут заметил пламя. Тогда я сунул к ружью и ягдташ. А сам побежал к домику.
— Далеко вы были от домика?
— Примерно в километре.
— Что же вы увидели, прибежав к домику?
— Домик горел, но я успел заметить, что на дверях висел замок, а окно было прихлопнуто ставенкой, которую подпирала палка.
— В котором часу это было?
— Около двух ночи.
— Вы попытались спасти брата?
— Я понял, что делать это было уже небезопасно для нас обоих.
— То есть?
— Расследование пожара могло бы навести, на многое другое. А так… Несчастный случай. Оба сгорели.
— Вы так быстро об этом подумали? Или вы были не прочь распорядиться ружьем в одиночку?
— Не скрою, оно мне очень нравилось.
— Что это было за ружье?
— Многозарядное, системы Винчестера.
— Именно это ружье вы продали потом на рынке в Сухиничах?
— Да.
— А ягдташ?
— Из него я взял оказавшиеся там документы, а остальное бросил в омут.
— Кто же, по-вашему, поджег домик?
— Сын убитого Рогатнева.
— Убитого вами и Дмитрием?
— Да.
— Вы утверждаете, что домик поджег сын убитого вами Рогатнева. На каком основании?
— Я видел его в ту ночь… вернее, на рассвете.
— Где?
— Он переходил лесной ручей…
Затем судья допрашивал знакомого нам с Вами отца Валентина.
Вам известно, я лишь однажды видел этого человека. О его необычной жизни знал с Ваших слов. Всего этого, как Вы понимаете, мало, чтобы судить о столь сложных вещах категорически. И я сообщаю Вам лишь то, что видел и слышал.
Обреченная откровенность Жбанкова потрясла его. Он понял, что всю жизнь был убийцей человека, решительно не виноватого перед ним. Разбитый услышанным, отец Валентин вмиг как бы состарился и был, мне казалось, близок к прострации. На голос судьи он встал с трудом, был задумчив, инертен и подавлен. И… признал свою вину. «Если это так, — сказал он, — то я немедленно отрекаюсь от духовного сана и отдаю себя в руки правосудия».
Не скрою, мне было жаль его, но я не мог все же не подумать о том, что этот человек всю жизнь носил в себе не веру, а заблуждение. И в этом его трагедия…»
«Бывает трагической жизнь, а возможна еще и трагедия судьбы, — вспомнилось мне невольно. — Это когда над незаурядной жизнью — бесцветный флаг… Можете вы представить себе Прометея со знаменем не огненного цвета?..»
«…Признаться, я стал уже забывать о перипетиях известных нам с Вами судеб и преступлений, но недавно опалило меня опять тем самым… Помните? «Убивал или не убивал?» Только совсем по-иному и в иных обстоятельствах.
Служба забросила меня недавно в Западную Германию. Только вчера вернулся из этого странного мира. Странного, быть может, потому, что таким людям, как я, приходится испытывать там не совсем обычные ощущения.
Думаю, Вы понимаете меня. Снова я смотрел на немцев, как говорится, зрак в зрак, здоровался, разговаривал, прикасался всем телом в трамваях, электричках, автобусах… И знаете, что творилось со мной? Когда я видел пожилого мужчину, ровесника своего, то невольно представлял его себе идущим по нашей земле.
Разумеется, с оружием в руках. Кованые сапоги, муштрованный шаг, гортанно лающие окрики и — стрельба.
Стрельба, стрельба и стрельба. Там, на улицах их городов, в кафе, кинотеатрах, в магазинах, на их роскошных автострадах, у меня закладывало слух от давней, но незабытой канонады их пушек, от трескотни их автоматов, от их крикливых команд. Все время думалось:
«А вот этот… был у нас тогда?.. А этот?.. А тот вон, вышедший из шикарной машины?.. Был или не был?.. Убивал или не убивал?»
Так, откуда-то из подсознания, и пришло это:
«Убивал или не убивал?»
Наплывало ли тронутое годами лицо, мелькал ли седой висок, маячил ли перед глазами складчатый затылок, — в мыслях появлялось и появлялось:
«Убивал или не убивал?..»
А вот о юношах и тем более о детях (опять же невольно, в силу навечно, что ли, данной нам веры в человечность) думалось по-другому:
«Этот еще не убивал. И главное — может не убивать. Может! Если не даст обмануть себя.
Не дать обмануть себя — вот в чем вопрос! Об этом должен всегда и всюду помнить каждый так же, как вообще помнят люди, скажем, о небезопасности перехода через улицу в час «пик».
Не дать же обмануть себя, думалось мне, — это в первую голову не стать биологической марионеткой. То есть сохранить способность мыслить не механически, а вслушиваясь в зов сердца.
Ведь мало, чтобы Менделеевы побеждали. Они должны побеждать меньшей кровью.
Вы согласны?
Жму руку.
…Мы поднялись на ступеньки, к огню, положили на мрамор цветы, постояли и вернулись за ограду, И уже оттуда прочли:
Кремлевскую стену подпирали венки. Ряд, еще ряд… Венки, венки и венки. На них блестел первый иней. Первый и для них, венков, и для этого надгробия, созданного навсегда.
Венки под инеем были как бы еще более скорбны, а мрамор могилы оставался самим собой, иней не угрюмил его, не высвечивал, словно камень знал и помнил, что ему, хранителю вечной славы, не пристало даже на время менять свой облик.
Мы стояли долго, как в забытьи. Федор — в середине, Василий — справа от него, я — слева. Мы не замечали, что головные уборы у нас — у Василия и у меня армейские фуражки, у Федора шляпа — находились в том же положении, в каком они были, когда мы возлагали на могилу цветы: по-ритуальному — на согнутой в локте левой руке.
На могиле раскачивало и клонило огонь, переменчивые блики копошились на лезвиях штыков почетного караула. Люди шли и шли, и мне казалось, что огонь потому так неспокоен и клонлив, что спешит ответить за мертвого на все поклоны.
Вот преклонила на мраморе колено старая женщина; вот на ее месте молодая семья: муж, жена и ребенок; вот тяжело пошел вверх по ступенькам мужчина в поношенной офицерской шинели. Поклонился, положил цветы, постоял… Спустился не поворачиваясь: нащупывал ногой край ступеньки — делал шаг вниз. Так дошел до самой оградки.
Провожая взглядом этого человека, я не заметил, как появился у Огня вечной славы еще один мужчина. Его ярко-седые волосы и жесткое лицо я заметил уже в ту минуту, когда он, положив цветы, выпрямился и, не двигаясь с места, медлительно посмотрел по сторонам. Потом, еще раз поклонившись могиле, мужчина стал спускаться к ограде. И по мере приближения его передо мною разрывалась пелена давности. Один за другим надтрескивались слои времени, из-под сгустившейся морщинистости вынырнули прежние, знакомые мне линийки и черточки, суровые, нервически-неспокойные, облитые мерцающей грустью глаз.
Мужчина не остановился у оградки, пошел неторопливо вдоль мраморных урн с землей городов-героев — в глубь аллеи.
Я извинился перед братьями, выбрался из толпы, догнал мужчину, окликнул:
— Алексей Николаевич!
Кордамонов обернулся, секунду или две разглядывал меня, потом, просто и несуетливо протянув руку, сказал:
— Пятнадцать лет переписки плюс одна встреча… Здравствуйте!..
А минут через десять почти бессвязной беседы (мы едва успели выйти из сада) Кордамонов вдруг посмотрел на часы и, сожалеюще улыбаясь, проговорил:
— Нас с вами сводят и разлучают поезда. Я ведь проездом. И вот: время велит отправляться на вокзал.
Мы опять пошли к Огню вечной славы. Обогнав нас, туда молча, ритуально прошагала смена караула. Кордамонов остановился и, прояснившись всем лицом, смотрел, как один часовой уступал место другому. Потом проговорил:
— Как это высокосозидательно! Духовно созидательно. Понимаете? Я даже не знаю, что иное может сравниться с этим…
Постояв с минуту еще, мы пошли к воротам.
Я проводил его до метро, и тут, уже простившись и сделав от меня несколько шагов, Кордамонов неожиданно вернулся, как-то странно посмотрел на меня и сказал:
— Я вижу, вы не получили одного из моих писем. И потому не поздравляете меня.
— С чем? — не сумел я скрыть замешательства.
— Я давно вернулся на учительскую работу.
От удивления я смог лишь нелепо и бессмысленно воскликнуть:
— Как?
И пытался еще что-то сказать или спросить, но Кордамонов остановил меня, проговорив:
— Знаете… Вам надо ко мне приехать. Спишемся. Хорошо?
Я механически кивнул.
Не произнеся больше ни слова, Кордамонов пошел в глубь метро. Я провожал его взглядом. У турникетов, опустив пятак, Кордамонов по ошибке шагнул не туда. Лязгнули рычаги, Кордамонов остановился, в смущении оглянулся, виновато махнул рукой и пошел не через турникеты, а мимо улыбнувшейся контролерши.
…Вернувшись к могиле Неизвестного солдата, я нашел Федора и Василия там же, у оградки.
Люди шли и шли.
Подпирая Кремлевскую стену, скорбели сквозь иней венки, бился под ветром негасимый огонь и скользили с камня слова:
Растревоженное сознание благодарно впитывало в себя смысл этих спокойно-печальных слов, но каким-то краешком своим говорило и от себя: «Имя известно. Не матери, так сыну, не сыну, так другу и побратиму… Неизвестно лишь, кто из миллионов покоится здесь. И потому приходящие к нему кланяются здесь всем погибшим нашим солдатам…»
Бейся под ветром, Огонь вечной славы. Будь сильнее всех ветров мира.
Трое вновь ехали к одному.
Трое живых — к одному погибшему.
Федор и Василий сидели у вагонного столика друг против друга, одинаково задумчивые и даже как-то одинаково подпиравшие ладонями подбородки, а я стоял в коридорчике, у окна.
Над полями, селениями, лесами и перелесками — над всем, что плыло и плыло за окном вагона, царила поздняя осень, воздух ядрено напружинивался, предзимне стекленел, отчего и даль и самая близь окружающего были как бы слегка подкупорошены…
И вдруг рванулся Василий на одной из станций к окну, а в следующую секунду — из вагона на перрон. Выскочил в чем был: без кителя и простоволосым. Нам с Федором показалось, что от его поспешности пронесся по всему вагонному коридорчику ветер…
И вот Василий уже на перроне, торопливые, широченные шаги, немыслимые при его невысоком росте и искривленной после ранения ноге.
Остановился Василий в двух метрах от какой-то женщины, удивленно посмотревшей на него. Этого удивления, видимо, было достаточно, чтобы Василий растерянно отступил назад. Губы его шевельнулись (наверное, он попросил извинения), виноватое и побледневшее лицо повернулось к нам. Как-то убито, угнетенно Василий поплелся назад, к вагону, а войдя в купе, с болью сказал:
— Какая потрясающая похожесть!
Мы с Федором догадались, что в стоявшей на перроне женщине Василию померещилась Поля.
После долгого молчания, справившись с волнением, Василий, досадуя на что-то в самом себе, сказал:
— Ч-черт… Третий раз уже меня вот так срывает с места…
Василий не мог в ту минуту и предполагать, что через несколько лет к нему, полковнику, метнется на Гоголевском бульваре в Москве встречная женщина, и уже он встретит и разочарует ее, обознавшуюся, удивленным взглядом.
А женщине останется ступить шаг назад и смущенно пролепетать слова извинения…
Мечется людская память, путает лица, время шутит с ней шутки, все гуще морщинит когда-то молодые лица, ломая, старя, замалевывая на них ясность и неповторимость черт. Ранее же, годы и годы назад, когда разрушались только судьбы, а черты оставались нетронутыми (если, конечно, не уродовало их огнем и металлом), другие преграды вставали порой при встречах.
Василий по сей день уверен, что видел Полю еще раз, после их разлуки на улице села Пески, под авиационным налетом. Видел и звал ее, но Поля не услышала, не отозвалась.
Их, тяжелораненых, доставленных на теплоходе из Феодосии в Новороссийск, переправляли в санитарный поезд. И в какую-то из тех минут над ним, Василием, почти сплошь забинтованным, обросшим и бескровным, наклонилось знакомое лицо. Василий был в сознании и тотчас узнал в медсестре Полю. Но она тут же отклонилась к другому раненому. Василий поспешно окликнул ее, Поля не обернулась. И он понял, что ему недостает сил даже на одно громкое слово. Губы, чувствовал Василий, шевелятся, но голоса его, своего имени, Поля не слышит.
А мимо носилок уже мелькали другие лица. Одно небо, по-прежнему безоблачное, равнодушное к ослепляющее, не менялось.
…Поезд тронулся. Все еще стоявшая на перроне, похожая на Полю женщина стала медленно отдаляться. Нам с Федором казалось, что она смотрит на наше окно, а женщина вдруг начала кому-то махать рукой, улыбнулась. Ветер вскидывал и путал ее белые волосы, бил полами пальто — такой она и выплыла из поля нашего зрения.
Василий не подошел к окну. Всю остальную часть пути он был задумчив и рассеян.
Что вспоминалось ему в ту минуту? Рассветные, но под черным гулом и пулеметным обстрелом Пески? Смерть сержанта Дубловича и найденная при нем фотография? Такие вот обманчивые похожести женских лиц? И вся, вся война — насколько могла вместить ее в себя память?..
Федор тоже о чем-то думал. Наверное, и он вспоминал первые часы и дни войны: прочесывание леса, в котором укрылась диверсионная банда, бой у похожей на гигантского паука коряги, гибель красноармейцев, слезы Кости, костер на телах убитых и полузадавленный предсмертный крик, донесшийся со стороны болота… А потом Федор вспомнил, видимо, бои под Воронежем, землю на зрачках Герасима Смородушкина, гибель Нарымки Смыглаша, первое свое ранение… А еще позднее — опять бои, переходы под режущим степным ветром, ночная свистопляска метели и один опустошенно дикий январский рассвет, принесший известие о прорыве немцев в тыл батальону. Короткий, как просто щель в ночи, день вместил тогда в себя потерянный счет контратакам, нехватку боеприпасов, застывший на всю жизнь в жилах холод при мысли о плене и… кинжально короткое, пришедшее из контузийного забытья: окружены…
А потом выход с боями из окружения, опять госпиталь, белые халаты возле койки, бесчувствие обморожения…
Станция сменялась станцией. Но каждый раз все было так похоже: к вагонам бежали люди. Сутолока, возгласы, поцелуи, пожелания. Руки, подающие чемоданы… Руки, берущие чемоданы… Руки, обнимающие близких, пожимающие друг друга…
Руки…
Руки…
Руки…
И лица: грустные, улыбающиеся, озабоченные…
Людские хлопоты.
Каждая мелочь — частица бытия. А нависни опять над страной гром войны, вдруг подумалось мне, все покорно отодвинется в сторону, вся суета уступит место одной заботе: не дать потухнуть свету дня, обнимающего родную землю. Не дать умереть радости сознания, что твоя земля не порабощена и что ты в ее лоне — ее сын и ее хозяин, а не раб.
Не дать потухнуть свету…
Не дать умереть радости…
Не дать… Не дать… Не дать…
Даже ценою жизни!..
Верую, потому что нелепо