Издание: Травкин И. В. Всем смертям назло. М., Воениздат, 1976.

Из-за леса медленно выплывало огромное розовое солнце. Под его лучами искрились золотом полосы ряби, пробегавшие по зелено-голубой глади залива. Песчаная отмель, заросшая кустами смолистого можжевельника, еще хранила свежесть короткой летней ночи. Песок под ногами уже чуть потеплел, но оставался влажным, упругим. Утренний бриз нес с моря запах водорослей, пузырем вздувал наброшенную на голые плечи рубашку.

Хорошо вот так искупаться на рассвете. На весь день запасаешься бодростью. Молодец жена, что вместе с детьми выехала на все лето сюда, в Мартышкино, уютный дачный поселок на берегу Финского залива. Я бываю здесь с наслаждением. Только редко удается вырываться к семье. На корабле всегда дел невпроворот. Но сегодня все заботы прочь! День выходной. Отдохнем на славу!

Открываю калитку. Колыхнулись ветки рябины, мокрыми от росы листьями коснулись щеки. Ароматом левкоев дохнули цветочные клумбы. На крыльце поджидает жена. Но она не улыбается, лицо озабоченно, встревоженно. Рядом с ней незнакомый краснофлотец. Увидев меня, он отдал честь и протянул большой белый пакет. Вскрываю конверт. В нем короткое и категорическое предписание: немедленно явиться на корабль.

— В девять ноль-ноль, — говорит моряк, — у пирса в Ораниенбауме вас будет дожидаться катер.

— Что это, Ваня? — дрожащим голосом спрашивает жена. — Неужели война?

— Полно тебе! Учение какое-нибудь...

— Разрешите, — прикладывает руку к бескозырке матрос и понижает голос:

— Война, товарищ старший лейтенант. Это точно. Фашисты, говорят, с рассвета уже бомбят наши города. В Кронштадте все по тревоге подняты...

И вот мы, группа офицеров, поднятых по тревоге, летим на быстроходном катере к гранитной набережной Кронштадта.

Безмятежное солнце по-прежнему золотит залив. Но мы уже не замечаем красоты тихого утра. У каждого в душе буря.

Катер ошвартовался у причала.

...На Якорной площади возле репродукторов толпятся люди, слушают правительственное сообщение о вероломном нападении гитлеровской Германии на Советский Союз. Чеканя шаг, пошевеливая штыками, прошел батальон морской пехоты. Проехали крытые брезентом военные грузовики. Над пристанью ажурная стрела подъемного крана пронесла блестящую сигару торпеды. На бетонных площадках устремили в небо стволы освобожденные от чехлов зенитки. Перестраиваясь в кильватерную колонну, выходят в море боевые корабли — эсминцы, тральщики. Вздымая холмы белой пены, стремительно промчались торпедные катера.

Тысячи, миллионы людей по всей стране поднимались в бой. А нам еще не скоро...

Наша «Щ-303» — одна из самых старых лодок на Балтике. За старостью лет ее вывели из боевого ядра флота и перевели в учебный отряд. Здесь проходили практику молодые подводники. Но учеба на устаревшей технике — не учеба. Лодку поставили па капитальный ремонт, кое-что переделали, установили более совершенные механизмы и приборы. Но старость есть старость, никаким лечением от нее не избавишься. Первые же пробы механизмов выявили столько изъянов, что у нас голова кругом пошла.

Некогда наша лодка называлась «Ерш». Теперь краснофлотцы не без горечи шутили:

— «Ерш» обратился в недоделанную «Щуку».

Война застала нас в самый разгар ходовых испытаний. Мы не провели еще и половины предписанных программой проверок, а список обнаруженных неполадок вырос уже до солидных размеров.

В первые же дни войны вражеские самолеты сбросили магнитные мины на створах кронштадтских маяков. Чтобы избежать беды, нас теперь не пускают в открытое море. Испытания проводим на рейде да в Купеческой гавани. Это резко затормозило все дело.

Крупные недоделки, выявившиеся на испытаниях, требовали постановки лодки на стапеля. Но приближение врага к Ленинграду сделало это невозможным: наиболее ценное оборудование заводов эвакуировали в глубь страны. Оставалось одно — приводить корабль в боевую готовность своими силами. Завод обещал дать в помощь нескольких рабочих.

Не будь войны, «Щ-303» так бы и дожила свой век учебным кораблем. Теперь же, когда над страной нависла смертельная опасность, когда флот потерял уже много кораблей, каждая подводная лодка стала боевой единицей. Тем тяжелее мы переживали задержку в ремонте нашего корабля, тем энергичнее брались за любое дело, лишь бы ускорить наш выход в море.

19 августа в Кронштадте четыре раза объявлялись воздушные тревоги. Артиллерийские расчеты вели огонь по фашистским самолетам, остальные моряки лодки не прерывали работы — испытывали и налаживали механизмы. И так каждый день. Люди готовы сутками не выходить из отсеков. Рабочие завода во главе с инженером-кораблестроителем Хлеборобовым тоже трудятся без отдыха.

В обеденный перерыв 21 августа состоялось открытое партийное собрание. Военком лодки Николай Александрович Костылев зачитал приказ Ставки. Приказ напоминает о присяге, о долге советских воинов сражаться до последней возможности, до последней капли крови. Для себя подводники наши сделали вывод — работать еще самоотверженнее.

Конец августа. Советские корабли, базировавшиеся на Таллин, являвшийся в то время главной базой Балтийского флота, после упорной обороны покинули эстонскую столицу и под непрерывными ударами вражеской авиации перешли в Кронштадт. Это был поистине героический переход, позволивший, несмотря на тяжелые потери, сохранить костяк флота. Но флот вместе с Ленинградом оказался теперь тоже в огненном кольце. Фашистская авиация с ближних аэродромов начала бомбить Кронштадт, его рейды, причалы и форты.

Крепко запомнилась мне первая бомбежка. Я возвращался на лодку с плавучей мастерской, когда в небе над южным берегом залива засверкали яркие искорки, а ветер донес трескотню зениток. Бегу скорее на корабль. Мой помощник лейтенант М. С. Калинин уже объявил тревогу. С ходового мостика мы с ним настороженно всматриваемся туда, где стреляют береговые зенитные батареи ораниенбаумского пятачка. Вахтенный сигнальщик Ивлечев докладывает:

— На мачте штаба флота сигнал: «Два твердо»!

Это значит, самолеты противника в воздухе. По приказу Калинина артиллеристы зарядили единственную у нас зенитную носовую пушку. Слышим крик Ивлечева:

— «Юнкерсы»!.. Летят на Морской завод... Двадцать штук!..

Теперь и мы видим их. Рокот моторов переходит в рев.

— Огонь!

Мы не слышим выстрела нашей пушки — он тонет в грохоте орудий крейсеров и миноносцев. Сотни разрывов комками ваты повисают в небесной синеве. Но «юнкерсы» не сворачивают, летят и летят себе. Орудия кораблей и береговые зенитки бьют не смолкая. Их мощный огонь все же заставляет фашистских летчиков нарушить строй. Самолеты пикируют. С воем падают бомбы, оглушительно рвутся, вздымая столбы воды. Взрывы близко от нас. На мостик обрушиваются тонны воды и ила. Раскачивается под ногами палуба.

Снова и снова воют и рвутся бомбы. Но вот самолеты разрозненными группами удаляются на север. Их провожают огнем зенитные батареи кронштадтских фортов.

На здании штаба взвивается сигнал: «Отбой воздушной тревоги».

Отойдя от боевых постов, подводники высыпают на мокрую грязную палубу, с волнением смотрят на пострадавшие корабли, на пожары, вспыхнувшие в городе. Клубы дыма видны и над Ленинградом. Позже мы узнали, что это горели подожженные фашистскими бомбами Бадаевские склады, на которых хранились запасы продовольствия.

На острове Котлин в сентябре создалась тяжелая обстановка. Гитлеровцы предприняли решительную попытку уничтожить Балтийский флот. В конце сентября начались массированные налеты вражеской авиации на Кронштадт. Около четырехсот немецких самолетов наносили удары по кораблям нашего флота. Особенно трудным для балтийцев было 21 сентября. Сильно пострадал линейный корабль «Марат», получили повреждения и другие корабли. Но недешево обошлись налеты и фашистской авиации. В этот день в небе над Кронштадтом сбито 25 вражеских самолетов и много повреждено.

Стремясь облегчить положение своей 300-тысячной армии, застрявшей у стен Ленинграда, гитлеровское командование подбрасывало новые резервы.

Обстановка на Балтике все более осложняется. Оба берега Финского залива почти полностью в руках гитлеровцев. Нас мучит совесть: в такое тяжелое время отсиживаемся в тылу. Мои товарищи — однокашники по училищу — воюют, да еще как! Вон Сережа Осипов, с которым мы вместе кончали училище, — торпедные катера под его командованием атаковали отряд вражеских кораблей и потопили два тральщика, повредили миноносец. А мы? Главный старшина мотористов Лебедев с горечью говорит: «Прохлаждаемся!..»

Приехал из Ленинграда краснофлотец Голованов. Привез письмо от моей жены. Она должна была с детьми, матерью и бабушкой выехать из Ленинграда. Фашисты разбомбили железную дорогу, разрушили мост. Эшелоны с эвакуируемыми остались в городе.

Многие моряки с кораблей уходят на сухопутный фронт. Ушло несколько человек и от нас: Бурминский, Филиппенко, Утокин и другие. Но всем уходить нельзя. Надо готовить корабль к боям.

В октябре начались заморозки. Нам приказали перейти из Кронштадта в Ленинград, на Неву. Здесь вместе с другими подводными лодками нас застала зима. Лодки вмерзли в лед у борта плавучей базы «Полярная звезда».

Судостроительные заводы эвакуированы. В застывших цехах гулким эхом раздаются отзвуки артиллерийской стрельбы. Снаряды с воем проносятся над самой крышей. Иногда они залетают и в цеха. Грохот взрывов, дым пожаров, мучительные артиллерийские и воздушные тревоги, голод, холод, отсутствие топлива и электроэнергии, разбитые трамваи на безлюдных заснеженных улицах... И бледные, худые лица ленинградцев, лица мучеников и героев, — разве забудешь их!..

И эти полуживые люди вместе с моряками ремонтируют боевые корабли. В отсеках подводных лодок, всегда сверкавших особой, щеголеватой чистотой, дымят самодельные печи-времянки. Копоть легла на промерзшие борта, на приборы. А в лодке лютый холод. Стук молотков, звон металла, визг сверл. Пальцы примерзают к холодной стали. И слабость во всем теле.

Мы на голодном блокадном пайке. Иной раз просто подняться по трапу — задача непосильная. Пока взберешься на верхнюю палубу, устаешь так, будто десяток километров отмахал. Но моряки и работают, и учатся, и еще находят силы, чтобы помогать жителям города.

О ленинградской блокаде много написано. Я вряд ли смогу сказать что-нибудь новое. И все-таки хочу привести несколько записей из моего дневника той поры.

19 ноября 1941 года. Возвращался из штаба флота. Пока дошел, попал в две воздушные тревоги. Первую отсидел под аркой на Песочной улице. Вторая застала на Литейном мосту. Били наши зенитки. Осколки с визгом падали кругом. Добрался благополучно.

Трудно. Флот заперт в Ленинграде. Наши подводные лодки скованы крепким невским льдом. И все-таки верю: настанет наш час!

20 ноября. Инженер-механик Петр Михайлович Ильин предлагает форсировать ремонтные работы. Говорит, что мотористы уложатся за два месяца. Нужны только запасные части и материалы. Посоветовался с военкомом Николаем Александровичем Костылевым и секретарем партийной организации корабля Борисом Георгиевичем Бойцовым. Решили вопрос о ходе ремонта вынести на открытое партийное собрание.

21 ноября. Только что закончилось партийное собрание. Кажется, уж хорошо знаю своих людей, а сегодня точно по-новому увидел их. Голодные, истощенные, продрогшие, усталые и — такая внутренняя сила! Постановили: ремонт закончить к первой подвижке льда. «Душа горит. Нет терпенья дождаться дня, когда выйдем в море топить врага», — сказал старшина мотористов коммунист А. Н. Лебедев.

22 ноября. Конец дня. Отбой. Ушли с лодки на «Полярную звезду». Не впустую вчера шел разговор. Сегодня за день сделали больше, чем за три предыдущих. Откуда у людей столько выносливости? Инженер-лейтенант Ильин после такого трудного дня еще проводит занятие со своими мотористами. Штудируют теорию двигателей внутреннего сгорания.

23 ноября. Работа идет отлично. А вот завтра что будем делать? Ни у нас, ни на плавбазе нет ни одного прутика бронзы нужного диаметра и марки. Матросы обшарили весь завод, сейчас рыщут по всем складам и свалкам. Нельзя допускать простоя!

В этот день поступило радостное известие: 22 ноября по льду Ладожского озера к осажденному Ленинграду прошла первая колонна автомашин с продовольствием. Начала действовать легендарная Дорога жизни!

24 ноября, 21.30. Отбой двух тревог — воздушной и артиллерийской: одновременно нас бомбили фашистские самолеты и обстреливали вражеские дальнобойные орудия. Снаряды и бомбы падали близко от подводной лодки. Экипаж продолжал работать, находясь все время в боевой готовности. В промежутке между обстрелами рассказал товарищам о положении в городе и на Ленинградском фронте. Каждое слово о героизме советских людей выслушивается моряками с жадностью. Душа у ребят жаждет подвига. Это радует больше всего.

28 ноября. В ноябре два раза снижалась норма выдачи хлеба. В сумерках к «Полярной звезде» пришла жена. Вид ее потряс меня. Бледное как мел лицо, потухшие, ввалившиеся глаза. В них, казалось, уже нет жизни. По впалым щекам катятся слезы.

— Что делать? По карточкам все забрала на три дня вперед. Кормить ребят уже сегодня нечем. И завтра тоже. Девочки есть просят...

Сердце сжалось до боли. Дети... Одной полтора, другой два с половиной и самой старшей четыре года. Как их спасти? Наскреб немного сухарей, масла, несколько кусков сахару — все, что накопил за три недели, отрывая от своего пайка. Но им, шестерым, и на раз поесть не хватит. Отдал жене два отреза (не успел сшить шинель и китель), — может, обменяет на хлеб. Жена ушла, а я все вижу ее скорбное лицо, вижу, как, согнувшись, еле передвигая ноги, идет она по набережной...

29 ноября. Только что был в кубрике плавбазы. Застал оживленную беседу — матросы обсуждали мои семейные дела, осуждали, почему скрыл от команды бедственное положение семьи. Они уже порешили экономить из своего пайка, чтобы помогать моим. Разумеется, я приказал не делать этого: положенный паек каждый должен съедать сам. А что касается моей семьи, то она не одна в таком положении. Лишения переживает весь Ленинград. Своим пайком всем не поможем. А вот поскорее начать бить врага и тем самым приблизить снятие блокады — это мы можем и обязаны. И для этого нам надо съедать все, что дают, чтобы сохранить силы. Как лучше и быстрее подготовить корабль, — вот на что перешел разговор.

30 ноября. Добрая весть: врагу нанесен крепкий удар! Радио сообщило об успехах войск генерала армии Мерецкова, отбросивших волховско-тихвинскую группировку врага.

1 декабря. По набережной около Литейного моста согнувшиеся, едва живые люди на саночках везут мертвых. Умерших хоронят без гробов (дерево, дрова на вес золота!), заворачивают в одеяла, в какие-нибудь лохмотья. Умирают от голода мужчины, женщины, дети.

Что будет с моей семьей?

5 декабря. Утром отправился на Адмиралтейский завод. Хотел произвести разведку насчет запасных частей. Добираться до завода не так-то просто. Трамваи стоят. Несколько раз возобновлялся артиллерийский обстрел, приходилось пережидать в укрытии. На заводе тяжелая картина. Стены цехов походят на обледенелые скалы. Кажется, жизнь на заводе замерла. Двор засыпан снегом, из-под которого торчат какие-то балки, рельсы, станины, чугунный лом, ржавые стальные прутья. В цехах холодище, мрачно и темно. И все-таки завод живет. У обмерзших станков копошатся закутанные в самые различные одеяния люди. Землистые лица, согнутые плечи. Полумертвые, а трудятся. Готовят корпуса для гранат и снарядов.

9 декабря. Получил письмо от своей матери. Пишет, как выбиралась из Наро-Фоминска. 1 декабря война докатилась и до моего родного города. А ведь это — Подмосковье. Как же Москва?

10 декабря. Вчера советскими войсками освобожден Тихвин. Моряки собрались в кубрике. Посветлели все, заулыбались. Может, это начало? Может, конец приходит блокаде?

16 декабря. С утра экипаж корабля занимался сухопутной боевой подготовкой. Отрабатывали приемы штыкового боя. Матросы учатся с увлечением. Во время перекура комиссар сообщил радостную весть: наши войска под Москвой остановили фашистов. Не видать врагу Москвы как своих ушей! Мало того, наши погнали гитлеровцев все дальше от столицы. Начинают гитлеровцы в полную меру ощущать силу нашего народа. Это им не прогулка по Европе!

18 декабря. Наши войска заняли Калинин! Дорога от Тихвина до Волхова тоже свободна! Возможно, скоро удастся вывезти семью. Скорее бы!

19 декабря. Рабочие, как и мы, получают по 250 граммов хлеба. Служащие и иждивенцы — по 125. Да и то не каждый день. Городской транспорт остановился. Обессилевшим от голода рабочим приходится добираться до завода подчас пешком через весь город. Сколько их гибнет в пути от холода, истощения и фашистских снарядов. А идут, работают, изготовляют снаряды и мины, ремонтируют танки и корабли. Настоящие герои. Настоящие советские люди.

Немецкая артиллерия сегодня особенно неистовствует. Бьют по городу. Большая часть снарядов падает в Неву. Несколько разорвались вблизи наших подводных лодок, но особого вреда не причинили.

20 декабря. Обстрелы и бомбежки. Множество домов разрушено. Целые районы без света, без воды. Топлива нет.

Недалеко от «Полярной звезды» матросы сделали в толстом невском льду прорубь. Горожане спускаются сюда с ведрами, черпают воду, на салазках вывозят ее — водопровод в городе не работает. Едва передвигающие ноги люди сползают с набережной на лед, чтобы зачерпнуть полведерка воды. Нередко здесь их и настигает смерть, они так и остаются на льду. Много людей умирают прямо па улице. И все-таки ленинградцы верят в победу.

21 декабря. Выступал у нас штурман подводной лодки «Щ-323» лейтенант Геннадий Трофимович Кудряшов, мой земляк. Он рассказал об осеннем походе, в котором их «щука» потопила четыре вражеских транспорта. Подводникам помогала скрытность действий. Фашистское командование считало, что суда подрываются на минах, и приказывало прокладывать курсы судов мористее, подальше от берега. Нашим подводникам только того и надо было — атаки их стали еще успешнее. Все моряки «Щ-323» награждены орденами. На груди у моего земляка поблескивает новенький орден Ленина. Рассказ Кудряшова сильно подействовал на матросов. Скоро ли мы будем рассказывать друзьям о своих успехах? Дни бегут быстро, а время тянется. Скорее бы весна, скорее бы в поход!

25 декабря. Много ли человеку нужно для радости! Вбежал ко мне в каюту на плавбазе политрук с соседней лодки В. Быко-Янко. «Прибавили, — кричит, — прибавили!» И сияет как солнце. И верно, хлебную норму увеличили. Теперь рабочий получает триста пятьдесят граммов хлеба, а служащие и иждивенцы — по двести.

26 декабря. Опять начались воздушные тревоги. Бомбежки и обстрелы заставляют ленинградцев перебираться в нижние этажи и подвалы. Люди умирают. Небольшая прибавка хлеба — существенная моральная поддержка, но может ли она помочь тем, кто так истощен? Везут и везут мертвых в морг на санях, на листах фанеры. Стоят сильные морозы. В блокированном городе они переносятся особенно тяжело.

Кругом развалины, сугробы снега на улицах, а в райкомах партии и райисполкомах уже готовят планы восстановления города. Удивительный народ — советские люди!

27 декабря. Сообщение Ленинграда со страной налажено по льду Ладожского озера. Вереницы машин везут сюда муку, крупу, масло, сахар, мясо, табак, медикаменты. Везут, несмотря на близость врага, несмотря на бомбежки. Герои-шоферы трудятся без отдыха. Из Ленинграда этим же путем (действительно Дорога жизни!) вывозят больных и раненых, женщин и детей.

28 декабря. Освобожден родной мой Наро-Фоминск! 31 декабря. Вечером мы с комиссаром Костылевым собрали людей в кубрике плавбазы, поздравили с Новым годом. Пусть он станет годом расплаты с врагом, годом наших новых боевых успехов, годом побед над фашистами!

За сорок минут до полуночи получил разрешение навестить семью.

1 января 1942 года. Штабной грузовик подбросил меня домой за минуту до наступления Нового года. Встречал его в кругу семьи. В восемь часов утра устроили праздничный завтрак. Дети получили по две галеты, по кусочку шоколада и по стакану клюквенного киселя. Сколько радости доставило это детишкам! Праздничный завтрак для взрослых состоял из двух черных сухарей и пяти граммов сливочного масла на брата и банки мясных консервов на троих. После такого пиршества с матерью жены сделалось плохо. Прощаясь со мной, дети все повторяли один вопрос: «Папа, когда еще будет праздник?»

По дороге на корабль прошел мимо Казанского собора, вышел на безлюдный Невский проспект. Тишина, только под ногами снег скрипит. Перешел через Аничков мост, непривычно опустошенный. Знаменитые бронзовые скульптуры Клодта сняты с пьедесталов. На углу Литейного проспекта стоит, прислонившись к стене, и плачет навзрыд закутанный в непонятные одежды человек. Невозможно было определить, мужчина это или женщина. Спрашиваю, в чем дело, что случилось. Человек замахал руками и еще сильнее зарыдал: он потерял продовольственные карточки, а месяц только начался...

Сжалось сердце. Когда же настанет день расплаты с фашистскими людоедами?

5 января. С утра продолжается артиллерийский обстрел города. Часто снаряды падают у Литейного моста в непосредственной близости к подводным лодкам и плавбазе «Полярная звезда». Одна смена стоит в боевой готовности, остальные моряки заняты ремонтными работами.

6 января. Ильин ходит именинником. В полдень доложил мне: «Кормовые и носовые горизонтальные рули при перекладке берут нормальную электронагрузку». Это большой успех. Электрики и рулевые долго бились над рулями, пока не заставили их нормально вращаться вокруг своих осей. Страшно капризными оказались механизмы.

11 января. Вчера на открытом партийном собрании решили все ремонтные работы завершить к двадцать четвертой годовщине Красной Армии.

На лодке теперь весь экипаж состоит из коммунистов и комсомольцев. Чем больше трудностей, тем сильнее люди тянутся к партии. С начала войны число коммунистов выросло в четыре раза. И так на всех кораблях соединения.

22 января. Мороз сорок градусов. Горожане ломают на дрова последние деревянные изгороди и постройки. Матросы прорубают во льду лунки, из которых жители берут воду. Всю зиму подводники шефствуют над этим «водоснабжением»: подрубают, очищают снег со ступеней набережной, прокладывают тропки в сугробах, иной раз помогают ослабевшему человеку выбраться на набережную с саночками, нагруженными ведерками с водой.

Возвращаются матросы с этих встреч на льду взволнованные и хмурые. Разговоры все больше вращаются вокруг одного вопроса: скоро ли, скоро ли пойдем бить врага.

23 января. Сегодня довелось побывать дома. В комнате стужа. Окна забиты фанерой, занавешены половиками. Стены почернели от дыма железной печурки. Мать жены не выдержала нервных потрясений, потеряла рассудок, говорит что-то несвязное, то плачет, то смеется. Жена, исхудавшая, с потемневшим лицом, глубоко запавшими глазами, едва передвигается по комнате. Девочки с серыми дряблыми личиками дистрофиков, закутанные в платки и одеяла, сидят рядом на кровати и едят суп из... столярного клея. А на улице то и дело грохают разрывы снарядов.

25 января. Не найти на нашем корабле моряка, кому фашисты не причинили бы горя. Старшина 2-й статьи Борис Бойцов прочел мне письмо от матери: гитлеровцы зверски замучили его брата. Старшина торпедистов Федькин узнал, что фашисты превратили его родное село в груды пепла, уничтожили почти всех жителей.

Сегодня по дороге на Адмиралтейский завод мы обогнали женщину. Она шла с большим трудом, через каждые несколько шагов припадала на колени, переводя дух. Худое лицо ее было желтым с кровавыми цинготными мешками под глазами. Мы остановили машину и спросили женщину, куда она держит путь. Ответила, что идет в Военно-морской госпиталь, где лежит ее раненый муж. Посадили женщину в машину. У ворот госпиталя шофер затормозил. «Приехали!» А пассажирка не отзывается — мертва. Сдали труп в морг госпиталя.

29 января. Сегодня проводил семью в эвакуацию. Попрощались на Финляндском вокзале. Жена обеспокоена: доедет ли мать — уж очень плоха. А я дрожу за всех них: сегодня ладожская Дорога жизни сильно обстреливалась фашистской артиллерией.

6 февраля. Отлегло от души. Получил подтверждение благополучной переправы эвакуированных через Ладогу.

11 февраля. Дни становятся длиннее. Чувствуется недалекая весна. Снова прибавка хлебной нормы. С сегодняшнего дня мы стали получать по восемьсот, рабочие — по пятьсот, служащие и иждивенцы — по триста граммов хлеба.

17 февраля. Целый день проходила командирская учеба. Отрабатывали на приборах приемы торпедной стрельбы. Приятно: я ни одной атаки не сорвал. По вычерченным графикам все торпеды попали в цель.

23 февраля. День Красной Армии. Настроение превосходное: обязательство выполнили — ремонт корабля закончен.

24 февраля. Телеграмма от жены: «прибыли в Ульяновск. Мать умерла в дороге. Бабушка отстала от поезда в Горьком. Я отморозила ноги, предлагают ампутировать обе ступни. Жду твоего согласия. Дети живы и здоровы. Целую. Лида». Холодный пот выступил на лбу. Пошел за советом к полковнику медицинской службы Тихону Алексеевичу Кузьмину. Мы его все уважаем. Знает он дело, не зря заслуженный врач РСФСР. Чудесный товарищ! Выслушал меня и продиктовал телеграмму Лиде — целую инструкцию, как и что делать. Все меры принять, но ноги сохранить!

26 февраля. Отрабатываем организацию службы на корабле. Проводим одиночные, частные и общелодочные учения. Люди не жалеют сил, чтобы довести до совершенства свое мастерство и общую слаженность экипажа. Провели общее собрание. Воля экипажа едина — скорее в бой, скорее отомстить врагу за страдания ленинградцев!

4 марта. Учеба все напряженнее. Калинин и Ильин целыми днями проводят занятия и тренировки, настойчиво и педантично, не выпуская из виду ни одну мелочь, готовят корабль к боевым действиям.

23 марта. Письмо от жены: здоровье улучшилось, начинаю понемногу двигаться (ну, Тихон Алексеевич, спасибо за консультацию!). Бабушку похоронила. Лида, значит, теперь одна с детьми. Как она управляется: ведь сама больная?

30 марта. Температура воздуха держится выше ноля. Теплый ветер. Весна стучится в дверь. Ленинградцы усиленно наводят чистоту в городе. Улицы и площади освобождаются от снега и мусора.

12 апреля. Авиационные налеты и артиллерийские обстрелы. Снаряды падают совсем близко, разрывы сотрясают корпус подводной лодки.

Получил письмо от Лиды: с ногами порядок.

16 апреля. В городе пошли первые трамваи. Их звонки для нас слаще любой музыки.

Ладожский лед прошел во второй половине апреля. Трудно было оторвать взгляд от сверкающих глыб. То и дело среди них попадались льдины со следами Дороги жизни — либо вешка, либо автомобильная шина, а то и разбитый кузов грузовика, угодившего под вражескую бомбу, В хаосе ледохода перед нашими глазами словно проходила героическая история борьбы за жизнь великого города, сжатого стальным кольцом блокады. Неоценимо значение этой ледовой дороги в обороне Ленинграда. Сколько мужества и самоотверженности потребовала она от тех, кто ее прокладывал и обслуживал.

К началу мая Нева полностью освободилась ото льда. Мы приступили к последнему испытанию — к отработке срочного погружения.

Срочное погружение — один из сложнейших и важнейших маневров подводной лодки. Обнаружив противника, мы должны в считанные секунды увести свой корабль с поверхности моря на глубину. От того, насколько быстро и безотказно осуществляется этот маневр, зависит прежде всего скрытность плавания подводной лодки. А скрытность плавания — основное тактическое преимущество подводного корабля. Чтобы лодка могла быстро погрузиться (и при этом не проскочить заданной глубины), она должна иметь совершенную конструкцию корпуса и механизмов, а каждый человек на лодке обязан уметь в любую минуту безупречно, четко, быстро и безошибочно выполнить все, что ему положено.

Впервые в истории Балтийского флота маневр срочного погружения подводникам приходилось осваивать на Неве. А условия здесь явно не подходящие: малые глубины и вдобавок быстрое течение. Не доглядишь, и лодка ударится о грунт, что грозит серьезными повреждениями.

Но как ни тяжелы были условия учебы, первая группа подводных лодок нашего соединения успешно выдержала все испытания и ее признали готовой к выполнению боевых заданий. В эту группу вошли «Щ-304» (командир капитан 3 ранга Я. П. Афанасьев), «Щ-317» (капитан-лейтенант Н. К. Мохов), «Щ-320» (капитан 3 ранга И. М. Вишневский), «Щ-406» (капитан-лейтенант Е. Я. Осипов), «С-7» (капитан-лейтенант С. П. Лисин) и наша «Щ-303».

Итак, скоро в море! Мы радуемся этому, хотя знаем, какие трудности и опасности нас ожидают.

Чтобы выйти в открытое море, нам надо форсировать Финский залив. Он узок — местами его ширина составляет всего двадцать миль (37 километров); мелок — глубины его не превышают шестидесяти метров, много банок, мелей, островов. Залив длинный — почти двести миль, и оба его берега заняты противником, который постарался до предела насытить водное пространство самыми различными противолодочными силами и средствами. Основу противолодочной обороны противника в Финском заливе составляют гогландская и наргенская позиции, являющиеся сплошным минным заслоном, который протянулся от северного до южного берега. Мины располагаются слоями, перекрывая залив на всю его глубину. Верхний ярус — гальвано-ударные мины — преграждает путь подводным лодкам в надводном положении. Средний ярус — антенные мины, взрывающиеся не только при непосредственном столкновении лодки с ними, но и в том случае, если она только коснется антенны — троса, удерживающего мину. Чтобы подводные лодки не могли преодолеть рубеж, как говорится, ползком, на брюхе, под первыми двумя ярусами располагается третий — дно залива усеяно магнитными и акустическими неконтактными минами, взрыватели которых реагируют на магнитное поле лодки или на шум ее винтов. Фарватеры и узкие участки залива враг перегородил противолодочными сетями.

И все эти рубежи охраняются кораблями, катерами, подводными лодками. Словом, противник сделал все возможное, чтобы запереть советских подводников в Кронштадте и устье Невы. Фашистское командование хвастливо заявило на весь мир, что ни одна советская лодка не выйдет в Балтийское море.

Что ж, с точки зрения обычных представлений о возможностях подводных лодок тех лет враг действительно предусмотрел все необходимое, чтобы обезопасить свои морские перевозки. Не предусмотрели гитлеровцы только одного — высоких моральных и боевых качеств советских моряков, их горячей любви к своей социалистической Родине, во имя которой наши люди готовы на любой подвиг.

В голодную и холодную блокадную зиму, под снарядами и бомбами балтийские подводники снарядили к плаванию свои корабли, вдумчиво освоили опыт кампании 1941 года. Особое внимание при этом уделялось способам борьбы с минной опасностью.

Усеяв залив тысячами мин, противник все же не чувствовал себя спокойным. В мае 1942 года для гарантии он произвел массовую постановку неконтактных магнитных мин в Невской губе, на фарватерах и рейдах Кронштадта. В течение нескольких ночей вражеская авиация сбросила в районе Кронштадта около ста пятидесяти магнитных и акустических мин. И лишь отличная организация противоминной обороны базы позволила нашим подводным лодкам выйти в море в намеченные сроки. Специальные наблюдатели следили за каждым самолетом, засекали место падения каждой сброшенной им мины. А затем уже тральщики, работая днем и ночью под вражескими обстрелами и бомбежками, расчищали фарватеры.

25 мая в боевой поход отправилась первая подводная лодка. Это была «Щ-304». Интересна ее история. В те годы, когда Советская страна по зову Коммунистической партии приступила к строительству большого флота, над которым сразу же взял шефство неутомимый комсомол, поэт Владимир Маяковский обратился к комсомольцам столицы: давайте соберем деньги на подводную лодку. Молодые москвичи горячо откликнулись на призыв своего любимого поэта. Необходимые средства были собраны, лодка построена, и имя ей дали «Комсомолец», а первый экипаж ее целиком состоял из представителей столичной комсомольской организации.

«Комсомолец» — подводная лодка типа «Щ» — по своему проекту сродни нашему кораблю. Да и по возрасту они одногодки. Шло время, люди на лодке менялись, но энтузиазм, который принесли в ее отсеки первые комсомольцы, передавался, как эстафета. И все мы, провожая «Щ-304» в первый поход 1942 года, были уверены, что дружный экипаж во главе с командиром Яковом Павловичем Афанасьевым с честью справится с любым делом.

А задача нашим товарищам выпала нелегкая: разведать вражеские противолодочные рубежи, найти в них проходы, сообщить все эти данные в штаб бригады, а после этого занять боевую позицию в западной части Финского залива между меридианами Таллина и острова Осмуссар.

Испытания для моряков «Щ-304» начались сразу же при выходе из Невы. В мирное время путь из Ленинграда в Кронштадт, особенно в хорошую погоду, — чудесная морская прогулка. А в войну этот путь стал страшно трудным и опасным. Стоило кораблю показаться на фарватере, как на него обрушивался огонь вражеских батарей из района Петергофа. «Щ-304» миновала опасную зону довольно удачно. Правда, один снаряд разорвался всего в трех метрах от лодки. Вышел из строя компас, перебило антенну. Но корпус корабля остался невредим. В первых числах июня подводная лодка покинула Кронштадт и взяла курс на запад. Пока она прокладывала путь для наших кораблей, мы томились на Неве.

По вечерам «щукари» — командиры лодок типа «Щ» — собирались у кого-нибудь в каюте на «Полярной звезде», обсуждали дела фронтовые и свои собственные. Как-то сидели мы с Димой Ярошевичем у нашего товарища капитан-лейтенанта Исаака Кабо. Вдруг открывается дверь каюты и входит Евгений Яковлевич Осипов, не в меру серьезный, задумчивый.

— В море иду. Получил боевой приказ, — говорит он.

Капитан-лейтенант Осипов всего лишь несколько месяцев командует лодкой. Нам понятно его волнение. До поздней ночи просидели мы с ним в каюте у Кабо, обсуждая боевые походы сорок первого года, предлагая свои советы на самые различные случаи.

Провожали «Щ-406» вечером 13 июня. Каждый из нас говорил Евгению Осипову на прощание теплые, дружеские слова, и, конечно, не было недостатка в самых искренних пожеланиях вернуться с победой.

И вот уже Осипов командует с мостика:

— Отдать швартовы!

Носовые швартовы отдают Кабо и Ярошевич, кормовые — мы с Гольдбергом, командиром нашего дивизиона.

«Щ-406» медленно отошла от «Полярной звезды» и вскоре исчезла из виду. В штабе мы узнали, что путь ее до Кронштадта протекал, как обычно, под артиллерийским обстрелом, но завершился без единого повреждения. Осипов мастерски провел лодку под огнем. Вскоре подводники распрощались и с островом Котлин, на котором стоит Кронштадт.

Теперь наша очередь...

Наступил день, и штаб бригады придирчиво проверил боевую готовность «Щ-303». Флагманские специалисты убедились в высокой выучке каждого матроса и старшины, в умении офицеров руководить действиями подчиненных. Учеба кончилась. Предстоял суровый экзамен нашему мастерству, способностям, мужеству.

Нас перевели на автономный паек — усиленное питание, которое полагается подводникам в плавании. В городе, где еще ощущалась нехватка во всем, для нас нашли и шоколад, и какао, и сгущенное молоко. Люди быстро набирались сил после голодной зимы. Лица повеселели, особенно когда на лодку стали принимать боеприпасы, топливо, машинное масло и другое походное снаряжение.

Перед выходом в море командование устроило для экипажа корабля товарищеский вечер. Проводить нас собрались друзья, моряки других лодок. Мы устроили в честь гостей самодеятельный концерт. Матросы пели задушевные и исполненные мужества флотские песни, читали стихи. Пожалуй, самое сильное впечатление на всех произвело стихотворение Константина Симонова, где были строки:

Лодку поставили в док. Она нуждалась в большом ремонте. В корпусе зияли пробоины от осколков бомб и пуль крупнокалиберных пулеметов, виднелись вмятины от близких взрывов. Требовалось исправить изуродованный форштевень, освободить винты от обрывков сигнальных сетей. Одним словом, работы предстояло много. И мы понимали, что справиться с ней надо как можно быстрее. Положение осажденного Ленинграда оставалось тяжелым. Гитлеровцы перебрасывали морем в Финляндию все новые войска и вооружение.

В двадцатых числах августа меня вызвал к себе командир бригады контр-адмирал А. М. Стеценко:

— В связи с решением Военного совета Ленинградского фронта командующий флотом приказал увеличить количество подводных лодок в море. Поэтому мне надо знать, сколько вам еще потребуется времени на ремонт.

Я ответил, что не меньше сорока суток, и подал ремонтную ведомость. Командир бригады внимательно ее просмотрел и вздохнул:

— Больше двадцати пяти суток никак нельзя. «Щ-303» должна выйти в числе первых лодок третьего эшелона.

Откровенно говоря, в обычных условиях этого срока никак не хватило бы. Ведь на лодке деформированы носовые торпедные аппараты, помяты волнорезы. Но приказ есть приказ, его надо выполнить во что бы то ни стало.

В тот же день я встретился с начальником завода инженер-капитаном 2 ранга Б. М. Волосатовым, рассказал ему о разговоре с командиром бригады.

— Трудно, — сказал Волосатов. — Но раз надо — сделаем.

Обещание Волосатова меня обрадовало. Всем нам было известно, что начальник завода умеет держать слово. Недаром этот энергичный, волевой человек пользовался большим уважением у рабочих и моряков.

Мы согласовали с Волосатовым конкретный план ускоренных работ, и я вернулся на корабль. Здесь еще никто не знал об изменении сроков ремонта. Люди работали по старому плану. Как они воспримут новую задачу?

Прежде всего я обратился к коммунистам — ведущей силе экипажа. Они отнеслись к изменению срока с энтузиазмом — все рвались в бой. Волю свою коммунисты выразили в лаконичной резолюции партийного собрания: «Привести корабль в полную боевую готовность досрочно. При артиллерийских обстрелах работу не прекращать! »

С большим подъемом прошло и комсомольское собрание.

Начались горячие дни. Моряки трудились, не считаясь со временем. Всеми владело одно стремление: быстрее отремонтировать корабль. Торопились, но работали аккуратно. Каждый понимал, что малейшая недоделка в базе может во время похода принести большие неприятности. Старшина 2-й статьи Макаров в третий или в четвертый раз разбирал и собирал компрессор высокого давления. Товарищи спрашивали его:

— Что это ты без конца с ним нянчишься?

— Лучше я сейчас с ним повожусь как следует, зато в море он у меня будет работать как часы.

Старались все корабельные специалисты. Самоотверженно трудились и заводские рабочие. Ремонт продвигался очень быстро и был завершен в срок.

Перед подводными лодками третьего эшелона ставилась цель: активными действиями на путях сообщения и у баз противника уничтожать транспорты и боевые корабли и тем самым затруднять перевозки стратегического сырья для германской военной промышленности, а также снабжение вражеских армий в Финляндии и оккупированных районах Прибалтики.

Мы обстоятельно изучали обстановку в Финском заливе, анализировали разведывательные данные штаба флота, отчеты командиров лодок, вернувшихся из походов, их журналы боевых действий. Тщательно готовились корабли. Техника и оружие приводились в идеальный порядок.

Штаб бригады разработал три варианта маршрутов через минные позиций Финского залива. Нам предоставлялось право выбрать любой из них. Командиры лодок и дивизионов могли предложить и свой вариант. Если он признавался удачным, штаб бригады утверждал его.

«Первой ласточкой» стала «С-13» — одна из новейших наших лодок. Она была построена в середине 1941 года, но ходовые государственные испытания не прошла из-за начавшейся войны. В мирное время новый корабль мог войти в боевое ядро флота только после многих месяцев плавания, пока окончательно не были бы отрегулированы и выверены механизмы и приборы, а главное, пока люди экипажа не сработались, не «притерлись» бы друг к другу. Война внесла свои коррективы в эти правила. На боевое задание выходил корабль, до этого ни разу не побывавший в море. Командир «С-13» капитан-лейтенант Маланченко и его подчиненные сделали невозможное: в блокадную зиму они выполнили все работы, которые полагалось произвести заводу, на тесной Неве провели ходовые испытания, отрегулировали механизмы и устройства, успешно сдали все учебные задачи и вывели свой корабль в число подводных лодок первой линии.

«С-13» ушла в море в первых числах сентября. На ее борту находился командир дивизиона Е. Г. Юнаков, приложивший тоже немало сил, чтобы подготовить корабль к походам.

Сказалось тщательное изучение опыта предшественников: Маланченко понадобилось всего только трое суток на форсирование залива. Обогнув остров Гогланд с севера, лодка вышла на его западный плес и здесь произвела зарядку аккумуляторов.

В последующие дни лодка то и дело подвергалась атакам вражеских противолодочных кораблей, но благополучно отрывалась от преследования. Без особых трудностей был совершен переход в Аландское море, а затем через пролив Южный Кваркен в Ботнический залив. Штаб бригады получил ценнейшие разведданные об этом районе, о котором раньше у нас не было никаких сведений.

В южной части Ботнического залива лодка атаковала крупный транспорт. По-видимому, судно везло боеприпасы: над местом его гибели еще долго вырывались из воды облака огня. В ту же ночь на 12 сентября от метко пущенной советскими подводниками торпеды разломился и затонул второй транспорт. Третье вражеское судно — большой лесовоз с полным грузом — лодка уничтожила огнем артиллерии 18 сентября.

«С-13» пробыла в Ботническом заливе до 11 октября. Гитлеровцев так напугали действия советских подводников, что они перегородили, пролив Южный Кваркен, на охрану которого раньше и внимания не обращали, пятью линиями минных заграждений, подтянули сюда часть своих сил из Финского залива. Уже одно это можно было считать блестящим успехом экипажа «С-13».

Правда, с 22 сентября она уже не одна действовала в Ботнике. По соседству с ней появилась подводная лодка «С-9».

Обратный путь был трудным. Взбудораженный противник держал под постоянным наблюдением все фарватеры и проходы, которыми могли воспользоваться наши подводные лодки.

Ночью 15 октября «С-13» на западном гогландском плесе всплыла для зарядки аккумуляторной батареи. Здесь на нее напали вражеские корабли. Лодка быстро ушла под воду, но это не спасло ее от бомбежки. Поврежденная, она на глубине шестидесяти пяти метров ударилась о скалистый грунт и лишилась хода. Вражеские корабли еще долго бомбили ее, затем удалились.

Не всплывая с грунта, подводники устранили многие повреждения, полученные кораблем. Только с одним ничего не могли поделать: от близкого взрыва сгорел электромотор и оборвался вал привода вертикального руля. С огромным трудом удалось поставить руль в нейтральное положение. Дальше шли, управляясь главными электромоторами. Несмотря на все трудности, П. П. Маланченко сумел довести лодку до Лавенсари. К этому времени в аккумуляторах оставалось так мало энергии, что лампочки в отсеках едва светились.

Тем временем подводная лодка «С-9», форсировавшая Финский залив за рекордный срок — всего за сорок шесть часов, «охотилась» в Ботническом заливе. Первого успеха экипаж, возглавляемый капитан-лейтенантом А. И. Мыльниковым, добился 27 сентября. После полудня неподалеку от маяка Норшер подводники обнаружили четыре транспорта в охранении четырех сторожевых кораблей. Транспорты двигались строем уступа, то есть не в кильватерной колонне (друг за другом), как бывало чаще всего, а каждый следующий транспорт шел позади и несколько в стороне от своего впереди идущего соседа. Мыльников решил атаковать самый крупный из них, водоизмещением в десять — двенадцать тысяч тонн. В момент залпа лодка попала под таран другого транспорта. К счастью, киль вражеского судна только чуть коснулся корпуса лодки, отчего ее сильно тряхнуло. Одна из торпед попала в цель. Мыльников отошел от места атаки и поднял перископ. Было хорошо видно, как тонул транспорт, изрыгая клубы пара и черного дыма.

На следующий день лодка атаковала крупный танкер. Торпеда не попала. Тогда командир приказал всплыть. Сорок минут длилась погоня за удиравшим на всех парах судном. Когда дистанция сократилась до двух кабельтовов, лодка открыла огонь из стомиллиметрового орудия. Первые же снаряды разорвались в районе машинного отделения, и танкер заметно сбавил ход. Вскоре на нем загорелись надстройки. Команда спешно покинула судно, пересев на шлюпки. И, надо сказать, вовремя, ибо через некоторое время пылающий танкер взорвался и затонул.

Все складывалось хорошо, и вдруг — несчастье. Лодка заряжала аккумуляторы, когда налетели вражеские бомбардировщики. Во время срочного погружения неожиданно хлынула вода через верхний рубочный люк и стала затоплять центральный пост. Командир, оставаясь в рубке, помог задраить нижний рубочный люк. Это спасло корабль, но командир чуть не погиб: вода заполнила всю рубку, оставалась небольшая воздушная подушка под самым потолком. А лодка продолжала падать на глубину, пока в пятидесяти двух метрах от поверхности моря не ударилась о грунт. Вода залила аккумуляторную яму, начал выделяться хлор. Положение создалось трагическое. Но люди не пали духом. С огромным трудом продули балласт. Лодка всплыла. Из затопленной рубки вытащили командира. Он был без сознания. После долгих усилий привели его в чувство.

Осмотрев верхний рубочный люк, установили причину аварии: под крышку попала металлическая планка антенного стопора.

Через пять часов дружного труда удалось вернуть лодке способность погружаться и всплывать. Но последствия аварии оказались такими, что продолжать боевые действия было невозможно. Пришлось возвращаться в базу.

А в эти же дни из Финского залива выходила в просторы Балтики еще одна лодка третьего эшелона — «Д-2», которой командовал капитан 3 ранга Линденберг. Она пять суток форсировала Финский залив и чуть не погибла здесь. Севернее Гогланда лодка попала в сеть. Попытки вырваться из нее долго не давали результатов. И только ночью, продув весь балласт, лодка наконец всплыла. Четыре часа потребовалось, чтобы окончательно освободиться от сети. На корабле были повреждены надстройки, вертикальный руль, противоминные обводы (что особенно опасно при форсировании минных полей). И все-таки Линденберг решил продолжать поход. Он и его подчиненные действовали мужественно и умело. Западнее острова Борнхольм моряки «Декабриста» потопили два вражеских транспорта и сильно повредили железнодорожный паром «Дейчланд». Все морские перевозки в этом районе прекратились на несколько дней. Подводники успешно выполнили свою задачу.

Мы в то время все еще находились в базе и, конечно, не могли знать всех этих подробностей. О них друзья рассказали мне значительно позже. А я описываю эти походы с единственной целью, чтобы лучше показать читателю обстановку, которая сложилась на Балтике к моменту нашего выхода в море.

И вот настал долгожданный день. У меня в каюте на кронштадтской береговой базе собрались командиры лодок. Такова уж традиция: посидеть у товарища, уходящего в боевой поход, пожелать ему счастливого плавания, осушить с ним на прощание бокал вина «за прочность прочного корпуса». В тот погожий осенний день друзья командиры провожали меня и Ивана Вишневского. И никому из нас и в голову не приходило, что наш верный друг Иван Макарович, с его забавной привычкой поглаживать свои седеющие волосы каждый раз перед тем, как заговорить, идет в свой последний поход. Думал ли он сам, что не вернется из этого плавания? Нет, наверное. А если бы даже твердо знал, что на этот раз сложит свою голову, все равно пошел бы в море, как и каждый из нас, советских подводников. Ибо все мы, присягая Родине, клялись не щадить ни крови, ни жизни самой во имя победы над врагом. И все мы готовы были выполнить свой долг до конца.

Эту готовность видел я у каждого моряка нашего экипажа, когда вместе с начальником штаба бригады Л. А. Курниковым обходил отсеки. В лодке еще не выветрился запах свежей краски. Яркий электрический свет отражался на стеклах приборов. Настроение у людей было торжественное, праздничное...

До назначенного командованием пункта нас, как обычно, сопровождали быстроходные тральщики — эти неутомимые пахари моря. Потом они убрали тралы и легли на обратный курс. Дальше мы должны были следовать самостоятельно. Иван Вишневский на своей «Щ-320» решил прорывать гогландскую противолодочную позицию через Нарвский залив. Мы же избрали путь между банкой Викола и островом Большой Тютерс.

Днем погода стояла ясная, солнечная, но к вечеру задул холодный, порывистый ветер. Ночь была по-осеннему темная. Но уже задолго до рассвета мы погрузились: опасались, что нас могут обнаружить дозоры противника. К тому же расходившиеся волны изрядно раскачивали корабль. Надвигался шторм. В такую погоду приятнее быть на глубине, где волнение моря почти не ощущается.

Гитлеровцы, потерявшие летом 1942 года не один десяток транспортов, еще более усилили свою противолодочную оборону. Нам приходилось это учитывать на каждом шагу.

Шли, прижимаясь, насколько позволяла глубина, к северному берегу Большого Тютерса, и старались попасть в мертвую зону вражеских гидроакустических установок, находившихся на острове. Чтобы уменьшить шум винтов, держали самый малый ход: полтора — два узла.

Несколько раз слышали, как минрепы касаются корпуса лодки. Во втором, жилом, отсеке в подвесных койках лежат свободные от вахты моряки. Никто не спит, все молча прислушиваются к скрежету за бортом.

Наиболее опасны моменты, когда штурман определяет место лодки. Для этого надо всплывать под перископ, а это грозит подрывом на минах верхнего яруса, которые ставятся особенно густо. Чтобы уменьшить риск, мы всплываем без хода, вертикально, и таким же образом погружаемся.

Наконец гогландская позиция за кормой. Ложимся на грунт западнее острова Родшер, чтобы, дождавшись темноты, двинуться дальше в надводном положении.

Когда лодка покоится на грунте, у вахтенных мало дела. Слушать и смотреть за показаниями приборов — вот и все, что от них требуется. Если бы можно было курить! Но на лодке, находящейся в подводном положении, это запрещено.

Свободные от вахты используют спокойное время всяк по-своему. Одни отсыпаются впрок, другие читают. Кое-кто даже письма пишет, хотя до ближайшей полевой почты еще очень много трудных миль сначала на запад — в Балтийское море, а потом на восток — домой, в родную базу.

Мой помощник старший лейтенант Калинин вместе со штурманом Магриловым склонились над картами и вполголоса толкуют о прокладке дальнейшего пути. Лейтенант Магрилов — впервые в боевом походе, обстановка в Финском заливе ему известна, как говорится, только теоретически. Калинин же в этих местах уже третий раз. По его словам, он проходы в минных полях знает, как улицы в Кронштадте. Хорошо, что эти офицеры сразу нашли общий язык. От точности штурманской работы сейчас зависит очень многое.

— Пока не дойдем до устья залива, навигационную прокладку, пожалуй, буду вести я, — говорит Калинин Магрилову. — А вы будете работать параллельно, для практики.

Что ж, разумное решение.

Приказываю вахтенному офицеру разбудить меня при малейшем подозрительном шуме и ухожу в свою каюту, чтобы хоть немного отдохнуть. Но уснуть никак не могу... Сказывается недавнее нервное напряжение, когда шли по минным полям. Из-за фанерной переборки, которой каюта отделена от жилого отсека, доносятся приглушенные голоса. Матросы обсуждают перспективы нашего похода. Их говор не то чтобы мешает заснуть (я могу спать и в дизельном отсеке с работающими машинами), а наводит на всякие размышления. Очень хочется, чтобы нынешний поход получился лучше первого.

Разговор за фанерой оборвался. Послышался голос вахтенного офицера Филиппова:

— Разбудите командира! Миноносец с левого борта! Через несколько секунд я уже в центральном посту.

Гидроакустик докладывает:

— Шум винтов удаляется.

Значит, не обнаружили нас. Хорошо! Возвращаться в каюту больше не хочется. Пройдусь-ка по отсекам, поговорю с народом. Впереди у нас самый опасный район, и очень важно знать настроение матросов.

Во втором отсеке встречаю нашего парторга старшину электриков Бориса Бойцова. Вид у него загадочно довольный.

— Вы только посмотрите, товарищ командир, — шепчет он мне, — вон в тот угол.

За койками на цинковой банке с галетами сидит строевой матрос Михаил Титов, вестовой, и читает какую-то книгу, ни на кого не обращая внимания. У Титова привычка обращаться к товарищам со словом «родненький». В конце концов слово это намертво прилипло к нему самому, и теперь никто из матросов его иначе не называет. Пристрастием к чтению Родненький никогда не страдал, и то, что я увидел, было приятной неожиданностью.

— А знаете, что он читает? — шепчет Бойцов: — Книгу о дизельных установках. Его Иванов с Головановым раззадорили. Решил мотористом стать.

Это здорово. Среди тысяч опасностей, когда смерть подкарауливает нас на каждом шагу, сидит матрос, который не отличался успехами в учебе, и самозабвенно читает учебник. Бойцов говорит, что товарищи охотно занимаются с Титовым, помогают одолевать математику, физику, сложное устройство дизеля. Это ли не свидетельство моральной силы наших людей, их неколебимой уверенности в победе!

К сожалению, дальше по лодке пройти мне так и не удалось. Акустик Мироненко доложил о шуме винтов подводной лодки. По его предположению, лодка приближается к нам в подводном положении. Надеваю вторые наушники, слушаю вместе с ним. Действительно лодка. Подошел к штурманскому столику взглянуть на карту. Мы лежим на грунте недалеко от района, рекомендованного нам для зарядки аккумуляторной батареи. Удачную позицию выбрал враг: затаиться здесь, дождаться, когда какая-либо из наших лодок всплывет для зарядки, и торпедировать ее. Вовремя Мироненко услышал шум вражеских винтов.

— Лодка застопорила ход, — сообщает он.

— На грунт легла, — сказал Ильин. — Видимо, выследили фашисты район зарядки, вот и охотятся здесь.

С наступлением сумерек осторожно снялись с грунта и потихоньку двинулись на запад. И вновь акустик услышал фашистскую лодку. По-видимому, она собралась преследовать нас, но мы были от нее уже так далеко, что её гидроакустик не смог запеленговать нас. Постепенно шум винтов немецкой субмарины все более удалялся от нас и вскоре исчез совсем.

— А ихний-то акустик нашему в подметки не годится, — резюмировал Калинин.

Убедившись в полной безопасности, мы всплываем и начинаем зарядку. На верхнюю вахту заступает лучшая наша смена: вахтенный офицер Михаил Калинин, наблюдатели Крутковский и Толмачев. Крутковский располагается выше всех — на первой тумбе перископа. Он наблюдает только по курсу. Его острые глаза не раз избавляли нас от столкновения с плавающими минами. Место Толмачева чуть пониже — на откидной площадке тумбы второго перископа. Он ведет круговое наблюдение. Вахтенный офицер и я находимся на мостике. Изредка Калинин предупреждает наблюдателей:

— Смотреть внимательнее!

Это так, для порядка. Сомневаться в бдительности Крутковского и Толмачева нет оснований.

Перед самым рассветом из рубочного люка потянуло соблазнительным запахом жаркого. Кок в походе готовит горячую еду, как правило, по ночам, в надводном положении, когда работает вентиляция, освежая воздух в отсеках, и не нужно расходовать на плиту энергию аккумуляторов.

Зарядка заканчивается. Вахтенные с нетерпением ждут погружения, чтобы отогреться наконец после пронизывающего осеннего ветра да отведать так вкусно благоухающие изделия нашего кока Тимофеева.

— Плавающая мина! Прямо по курсу, дистанция шестьдесят метров! — звенит голос Крутковского.

Конечно, плавающая мина все-таки лучше, чем другая. По крайней мере ее хоть видно. Но когда на твоих глазах черная рогатая смерть приближается к борту, по спине пробегает дрожь.

Отвернули вовремя. Калинин вытирает рукавицей лоб. Шумно переводят дыхание наблюдатели. А в центральном посту в вахтенном журнале появляется скупая запись о том, что во столько-то часов и минут лодка разошлась правым бортом с плавающей миной.

С рассветом погрузились. Мы уже в открытом море. Теперь наш курс — к острову Готска Санде. Этот район мне хорошо знаком. Еще в октябре 1936 года с нашей «Щ-303», на которой я служил тогда штурманом, случилась здесь большая неприятность. Дивизион подводных лодок шел в кильватерном строю, когда с флагмана последовал сигнал срочного погружения. Мы быстро уходили на заданную глубину и считали уже маневр выполненным, как вдруг лодка стала круто наклоняться носом вниз. Дифферент нарастал с каждой секундой, и никто не мог понять, отчего все это происходит. Причина стала ясна только после доклада боцмана о том, что кормовые горизонтальные рули заклинило в положении «на полное погружение».

Лодка со все возрастающим дифферентом проваливалась в глубину. Пузырек дифферентомера вышел за шкалу. Разлился электролит. Положение создалось критическое, и тогда командир отдал приказ:

— Стоп моторы! Пузырь в нос!

Раздался свист воздуха, врывающегося в носовые балластные цистерны. Лодка выпрямилась и быстро всплыла.

Всплыли и другие лодки. С флагмана по линии передали семафор: «Экипажам всех кораблей дивизиона обедать, а «Щ-303» отработать срочное погружение». Урок этот надолго запомнился нам.

...Утром показался остров Готска Санде, расположенный к северу от Готланда. Здесь мы встретили два судна под шведским флагом. Пришлось их обходить — нейтралов не трогаем.

Свежий осенний ветер, задувший с северо-запада, предвещал плохую погоду. Барометр медленно падал. Я решил возможно точнее определить свое место по маякам ближайших островов и кратчайшим путем достичь назначенного района.

Темной ночью пришли наконец на свою позицию в северной части Балтийского моря. Приступили к разведке.

Мы знали, что транспорты гитлеровцев, снабжавшие и пополнявшие немецкие гарнизоны в Финляндии, ходили обычно шведскими территориальными водами, а затем Або-Аландскими шхерами.

В пятнадцати милях от маяка Свенска увидели три маленьких судна. Чтобы не выдать им своего присутствия, погрузились, а когда шум их винтов удалился, снова всплыли. Наверху дул ветер, низкие тучи неслись над морем. Волны, с силой ударяясь о борт, разбивались в облака холодных брызг и обдавали людей, стоявших на мостике.

Если кто-либо из нас до тех пор еще не был настоящим моряком, то в ту ночь сделался им. Море превратилось в бешено кипящую бездну. Со всех сторон, громоздясь все выше, надвигались водяные горы. Лодка то круто скользила в глубокие впадины между волнами, то медленно взбиралась на высокие седые гребни.

К утру шторм усилился. Мы были вынуждены погрузиться.

Балтийское море в осеннюю пору становится грозным. Даже под водой качает. На перископной глубине удержать лодку невозможно — ее выбрасывает волной на поверхность.

Днем лежали на грунте. Вечером решил всплыть. По-прежнему дул сильный ветер. Крен лодки доходил до тридцати градусов, люди теряли равновесие. Многих моряков укачало, однако вахту все несли исправно.

Вдали проходили транспорты. Мы их видели, но предпринять атаку в такой шторм — значило погубить торпеды. Закончив зарядку аккумуляторов, снова погрузились.

Вскоре моряки в кормовых отсеках услышали сильный скрежет металла. Он не стихал и основательно мешал работать гидроакустику. В надстройке что-то гремело, особенно когда увеличивался подводный ход. Надо было всплыть и разобраться. Для этого мы на некоторое время покинули район своей позиции.

Ночью всплыли. Едва рубка показалась на поверхности, как лодку сразу же положило на борт. Море еще штормило. Быстро установили причину шума в надстройке. Оказалось, что ударами волн сорвало съемные листы легкого корпуса. Часть их смыло, а один лист встал вертикально между антеннами. При таком положении погружаться опасно: можно повредить антенны, к тому же предательский шум мог легко выдать лодку противнику.

Ликвидировать такую аварию нелегко. Высокие волны то и дело перекатываются через надстройку. Вода холодная... Кому поручить? Объявляю по отсекам, что требуются добровольцы лезть в надстройку. Желающих оказалось куда больше, чем нужно. Выбираю офицера Калинина и командира отделения трюмных Гусева.

Обвязавшись страхующими концами — тонкими пеньковыми веревками, — оба моряка скрываются в водовороте, бушующем на верхней палубе. Волны накрывают их с головой. Смельчакам все-таки удается установить съемный лист на место.

Расходившееся море причинило нам и другие неприятности.

Еще перед первым походом наши мотористы, желая увеличить запасы соляра на корабле и тем самым продлить автономное плавание лодки, внесли предложение использовать для хранения дополнительных запасов топлива булевые балластные цистерны (булевыми они называются потому, что располагаются в булях — округлых бортах легкого корпуса подводной лодки). Своими силами моряки провели магистраль, соединившую булевые цистерны с расходной соляровой цистерной питания дизелей. Во время первого, летнего, похода это нововведение сослужило нам хорошую службу. Но сейчас, в период жестоких осенних штормов, положение изменилось. В неприспособленных для хранения топлива цистернах соляр перемешивался с водой, и подавать его к дизелям стало невозможно.

Надо было что-то предпринимать. Вместе с Ильиным собираем в дизельном отсеке мотористов и трюмных и просим сообща подумать, как исправить дело. Советовали разное, но наиболее приемлемым было предложение старшины мотористов Лебедева: пока работают дизели, пи один клапан на главной водяной магистрали не открывать, трюмы осушать в подводном положении перед всплытием, а на поверхности в темное время суток перед пуском дизелей закрывать кингстоны булевых цистерн. Для мотористов это создавало дополнительные трудности, так как при погружении лодки кингстоны надо было открывать очень быстро. Но люди успешно справлялись с такой задачей. Мотористы старшина 2-й статьи Суханов и старший краснофлотец Голованов — подлинные виртуозы своего дела, даже при срочном погружении все успевали делать своевременно.

Предложение Лебедева помогло нам полностью использовать дополнительные запасы соляра и продлить срок пребывания лодки на позиции. Нашим опытом с успехом воспользовались экипажи других кораблей.

...День проходил за днем, а суда противника не встречались. Безрезультатные поиски начали утомлять.

Комиссар лодки Михаил Иванович Цейшер, члены партийного бюро неутомимо работали с людьми. С особой заботой они относились к молодым матросам, которые еще не привыкли к превратностям походной жизни.

Утром 11 октября вахтенный офицер в перископ увидел корабль. Объявили боевую тревогу, пошли на сближение. А потом убедились, что это пассажирское судно под шведским флагом. В мирное время мне не раз доводилось встречаться с ним: оно курсировало между материком и островом Готланд, перевозя курортников. Конечно, от атаки мы отказались.

Час спустя вновь послышался возбужденный голос вахтенного офицера:

— Товарищ командир, по пеленгу триста пятьдесят градусов транспорт противника.

Бросаюсь в центральный пост. Лодка уже держит курс на сближение с судном. Все развивается как нельзя лучше. Быстро определяем элементы движения транспорта. Вот уже время ложиться на боевой курс. Вдруг штурман докладывает:

— Под килем быстро уменьшается глубина. Мы находимся недалеко от кромки шхер.

И вновь, к великой нашей досаде, вынуждены отказаться от атаки.

Целую неделю бороздили море. Попадались лишь мелкие рыболовные суда...

В ночь на 18 октября всплыли для зарядки батареи. Ночь выдалась на редкость лунная, светлая. Чистое звездное небо дало возможность штурману «запастись» высотами светил и с их помощью точно определить место корабля.

Я стоял на мостике и вглядывался в пустынное море. Вахтенные лейтенант Филиппов и сигнальщик старший краснофлотец Ивлечев тоже внимательно осматривали горизонт.

Из лодки через вытяжную трубу вентиляции доносился запах кофе. И только я подумал о том, что хорошо бы попить горячего, как из люка показался вестовой Титов. Подал мне большую разноцветную кружку. Кофе подбодрил немного. Попросил Титова прикурить папиросу в люке и дать мне. Ее дым тоже в какой-то мере помог отогнать сон.

— На горизонте — курсовой двадцать правого борта — белый огонь!

Вдали мелькнул яркий свет и исчез. Увеличиваю скорость. Вскоре вахтенные различили три транспорта и до шести кораблей охранения.

— Стоп зарядка! Оба дизеля полный вперед!

В такую лунную ночь надо действовать очень быстро, пока нас не обнаружили. Маневрируем для выхода в атаку. Полным ходом идем на пересечение курса конвоя. Пеленг на первый транспорт водоизмещением в десять — двенадцать тысяч тонн приближается к залповому.

— Носовые аппараты, товсь!

На торпедах матросы еще заранее сделали надписи. «За Харьков!» — по просьбе Голованова написал Нечуняев, «За брата нашего Бориса Бойцова!» — старательно вывел Иванов.

Стреляем двумя торпедами с интервалом в семь секунд с дистанции десять кабельтовых. В отсеках все замерли прислушиваясь. Примерно через минуту один за другим следуют два взрыва. Яркое зарево осветило ночное небо и море. На мгновение мы увидели с мостика, как тонет головной транспорт, черпая бортом волны и задирая корму.

На лодку мчатся сторожевые корабли, ведя беспорядочный артиллерийский огонь. Обнаружили все-таки! Впрочем, теперь это уже не так важно.

Послушная «старушка» ныряет под воду. Боцман, докладывая все увеличивающуюся глубину, постукивает пальцем по стеклу глубиномера, будто от этого скорость погружения может прибавиться. Стрелка дошла до цифры «25», когда мы услышали первые взрывы глубинных бомб. Началось!

Продолжая погружаться, маневрируем так, чтобы преследователи оказались у нас за кормой, а мы смогли поднырнуть под оставшиеся транспорты. Но это не так-то просто сделать: вражеских сторожевиков много.

Где-то совсем рядом грохнул взрыв такой силы, что кое-кто не удержался на ногах. Вслед за этим в лодке наступила гнетущая тишина. Все прислушиваются: не шумит ли вода, нет ли пробоины. Нет, «старушка» держится отлично.

Опять рвутся бомбы. Со всех сторон. Лодка вздрагивает от ударов. Сторожевики стараются взять нас в кольцо. А мы пытаемся из него вырваться. Теперь все зависит от того, чьи акустики лучше, чей экипаж быстрее и точнее выполнит приказание своего командира, осуществит задуманный им маневр.

У нас за плечами уже есть один боевой поход, и взрывы глубинных бомб нам не в новость. Люди в отсеках работают спокойно и уверенно. Акустик Мироненко снова показывает все свое мастерство. Он успевает следить за движением почти всех кораблей противника и тем помогает нащупать лазейку в их плотном кольце.

И мы отрываемся от вражеских сторожевиков. Поздравляю экипаж с первой победой во втором походе. А из отсека в отсек уже переходит специальный выпуск боевого листка с ярким заголовком: «Счет мести растет!» И когда только успели его выпустить! Это постарались члены редколлегии Голованов и Зятев и «собственный корреспондент» старший краснофлотец Савельев.

В ту же ночь радист Широбоков и сигнальщик Толмачев подали заявления с просьбой принять их в ряды Коммунистической партии. И это тоже радостно: растет паша партийная организация.

Поход насыщен переживаниями. Каждый день мы обретаем драгоценный опыт, оттачиваем мастерство, учимся на удачах и ошибках. Да, ошибки тоже бывают. Мы переживаем их тяжело, но стараемся и из них извлечь уроки. Одну из таких досадных ошибок мы допустили 20 октября.

На рассвете подняли перископ. Солнце еще не всходило, но по небу ползли уже заалевшие клочковатые облака. На северо-востоке над горизонтом увидели дым, затем различили две мачты, тонкие, как иглы. Изменили курс и пошли навстречу неведомому судну. Минут через двадцать разглядели его как следует. Судно вело себя очень осторожно, шло противолодочным зигзагом. С секундомерами в руках мы проследили за его движением, Судно меняло направление через каждые пять — восемь минут и, по-видимому, каждый раз приблизительно на пятнадцать градусов. Рассчитав примерно его генеральный курс, нашли нужное нам направление для атаки.

Штурман стоял возле меня, держа руку на кнопке лебедки перископа, и то поднимал, то опускал его, чтобы я мог лучше наблюдать. В лодке — абсолютная тишина.

А наверху некстати усилилась волна. Нашему боцману Рашковецкому все труднее удерживать лодку на перископной глубине.

Когда транспорт вновь изменил направление, мы повернули на боевой курс. Приказываю подготовить к залпу носовые торпедные аппараты.

И тут случилось непредвиденное. В момент циркуляции боцман, опасаясь, что лодка выскочит на поверхность, нечаянно загнал ее на двадцатиметровую глубину. Пока выбирались с нее под перископ, лодка уже оказалась за кормой транспорта. Атака сорвалась. Фашистское судно прошло мимо нас безнаказанно.

Сгоряча я отругал боцмана. Но он ли один виноват? Подумав, признаю и свою вину. Ведь можно же было выпустить торпеды с глубины? Можно. Но я не решился: ни разу еще не приходилось стрелять без перископа.

Тогда же я понял, что у нас недостаточно отработано и управление лодкой в штормовую погоду. Наш первый боевой поход, протекавший главным образом в условиях безветрия, в этом отношении немного избаловал нас. Сейчас надо исправлять дело. И я приказал начать усиленные тренировки рулевых-горизонтальщиков при любом состоянии моря.

Продолжаем свой путь на северо-восток, вдоль шхер. Акустик Мироненко несколько раз докладывал о загадочных звуках, напоминающих шум винтов подводной лодки. Принимаем меры предосторожности. Идем переменными курсами, время от времени подвсплывая под перископ. Загадочный шум порой исчезает, а потом в рокоте волн Мироненко вновь улавливает его.

В два часа пополудни, когда команда лодки обедала, стоявший на вахте старший лейтенант Калинин заметил в перископ вражеский транспорт водоизмещением в шесть — восемь тысяч тонн и два корабля в охранении. По сигналу боевой тревоги моряки заняли свои места.

Туман временами совсем скрывает транспорт. Приходится в основном пользоваться данными наблюдений акустика. Атакуем почти вслепую. Люди в отсеках приникли к переговорным трубам, стараясь не упустить ни одного слова команды из центрального поста. Торпедисты доложили о готовности носовых аппаратов к действию.

Мироненко исправно сообщает пеленги на транспорт. Штурман наносит их на карту, нервно поглядывая на переговорную трубу, соединяющую центральный пост с акустической рубкой. Говорит тихонько Калинину:

— Немецкая лодка, наверное, сейчас сближается с нами.

— Ну и что же? — невозмутимо отзывается тот. — Ее дело сближаться с нами. А мы будем топить транспорт, потому что это — наше дело.

Но все же приказал акустику брать пеленги и на транспорт, и на лодку.

Я в это время упорно пытаюсь определить в перископ сквозь туман, под каким углом к нам движется транспорт. Однако разговор помощника со штурманом расслышал. «Молодец!» — думаю я о Калинине и в свою очередь приказываю боцману через каждые две минуты менять глубину погружения на пятнадцать метров, чтобы противнику было труднее прицелиться в нас.

Вражеская субмарина действительно маневрирует где-то неподалеку, и намерения ее разгадать совсем нетрудно. По данным гидроакустика штурман ведет прокладку курсов и транспорта, и немецкой лодки. И на карте получается выразительная картина. Мы подкрадываемся к транспорту. А за нами крадется вражеская подводная лодка. Кто успеет раньше?

Все в центральном посту отлично представляют себе, что происходит, и я чувствую, что люди следят за выражением моего лица. Стараюсь ничем не выдать волнения.

Кто же все-таки успеет раньше? Нет, на случай здесь полагаться нельзя. Надо и атаку довести до конца, и не дать фашистской лодке нас угробить. Я даже представил себе, как командир той лодки сосредоточенно пытается разгадать наши маневры, чтобы рассчитать торпедный треугольник. Интересно, предполагает ли он, что мы догадываемся о его намерениях? Обязательно, обязательно мы должны перехитрить врага!

У нас с помощником и штурманом созревает дерзкая мысль. Командир немецкой лодки, разумеется, знает, что мы выходим в атаку на транспорт, и вполне резонно считает, что стрелять мы собираемся со стороны моря. На этом, стало быть, и строятся все его расчеты. А мы спутаем их. Прибавим скорость, пересечем курс транспорта и зайдем в атаку с другого борта. И пока фашистский подводник будем разбираться, в чем дело, да перестраиваться, мы успеем торпедировать транспорт. Должны успеть!

Меняя курс и глубину, словно резвящийся дельфин, наша лодка увеличенной скоростью направилась наперерез транспорту. Все наши расчеты пока оправдываются. Судно быстро приближается к залповому пеленгу. Торпедные аппараты наготове.

Приказываю всплыть под перископ. Туман рассеялся. Большой лесовоз, сидящий в воде по самую ватерлинию, виден отчетливо. До залпа остаются считанные секунды.

— Подводная лодка справа по носу!

Это доложил Мироненко. Значит, немец уже перестраивается. Но, пожалуй, поздно. Наше время подошло.

— Залп!

Лодка вздрогнула, освободившись от торпед.

— Право руля! Уходить на глубину!

Через несколько десятков секунд мы услышали глухие взрывы. Это наши торпеды попали в транспорт. В тот же момент из первого отсека доложили:

— Слышен шум моторов самолета!

Такие же доклады поступают из других отсеков. Но это не самолет. Это прошли по правому и левому борту нашего корабля торпеды, выпущенные вражеской лодкой.

Немного погодя всплываем под перископ. Сторожевые корабли мечутся из стороны в сторону. На воде плавают шлюпки. Транспорта уже не видно. Быстро он затонул. Сторожевики нас не преследуют. По всей вероятности, волны и плохая видимость помешали им напасть на наш след.

Приказываю погрузиться на глубину тридцати метров и дать отбой тревоги. Небывалая в нашей практике торпедная атака закончилась. И те, кто вынесли на своих плечах основное ее напряжение — люди расчета центрального поста, как-то распрямились, словно освободившись от тяжкого груза, и горделиво улыбнулись. А радист Широбоков, в течение всей атаки против обыкновения не проронивший ни слова, произнес удивленно и радостно:

— Вот это да! А мы боялись...

Было чего бояться. Все происшедшее с нами могли выдержать только люди с железными нервами. И я счастлив, что именно такие люди окружают меня в часы испытаний. Теперь им надо дать отдых.

— Будем ложиться на грунт. Пообедаем, отдохнем. Передав управление помощнику, иду во второй отсек.

В общем-то, мне тоже надо успокоиться. За спиной слышу, как помощник в переговорные трубы поздравляет экипаж с большой победой.

Во втором отсеке шумно. Офицеры строят различные предположения о том, почему сторожевики не бомбили нас. Торпедисты Иванов и Нечуняев, чьими руками были подготовлены торпеды, выпущенные по транспорту, спорят о том, какая из них попала в цель. А боцман Рашковский «воспитывает» неугомонного Широбокова:

— Вы, морская интеллигенция, прекратите когда-нибудь свои неуместные разговорчики в неположенное время или нет? Имейте в виду, каждый такой случай буду записывать в свой «колдун», а рассчитываться за долги внеочередными нарядами придется вам в базе.

Что касается «морской интеллигенции», то так на флоте издавна величают радистов: они освобождены от всяких тяжелых работ, дабы не сбить руку, ибо работа па телеграфном ключе требует от пальцев музыкальной легкости. А угроза боцмана относительно расчета за долги в базе основывается на том, что картошка на лодке давно кончилась и посылать провинившихся отрабатывать наряды вне очереди, собственно, стало некуда.

— Товарищ боцман, — оправдывается Широбоков, — что же мне делать, коли я такой разговорчивый уродился? И потом это не совсем честно: я же ваши ошибки никуда не записываю, а помните, как вы нырнули невпопад во время торпедной атаки?..

В конце концов радист поклялся, что сменит у себя в горле шестеренку на несколько, зубцов пореже, и мичман Рашковецкий, довольный таким обещанием, оставляет его в покое. А в отсеке все весело смеются:

— Уговорил Широбоков боцмана!

Обед в этот день получился праздничным. Заведующий продовольственным снабжением фельдшер Андреенков так расщедрился на радостях, что даже распорядился выдать команде по стакану хорошего вина.

После того как мы потопили два транспорта, противник усилил в контролируемом нами районе противолодочную оборону. Вражеские дозорные корабли стали использовать в темное время сильные прожекторы. Много раз их ослепительные лучи нащупывали нас, и нам приходилось как можно быстрее нырять на глубину.

Принимаю решение на время покинуть нашу позицию. Не всегда нужно идти напролом. Первое условие успеха в нашем деле — оставаться незамеченным и нападать внезапно.

Была и другая необходимость сменить район: после капитального ремонта мы так и не успели уточнить надводную и подводную скорости своего корабля на разных режимах, и у нас имелись небольшие ошибки в счислении.

На следующий день мы уже были западнее острова Готска Санде и легли на грунт для перезарядки торпедных аппаратов. Я решил дать отдых команде.

На переходе нам удалось принять сводку Совинформбюро. В ней говорилось о стойкости наших воинов на берегу Волги. Цейшер побывал во всех отсеках, читая и разъясняя сводку. Она взволновала каждого. Помню, зашел я тогда в пятый отсек. Вижу, вокруг молодого коммуниста Панкратова собралось человек шесть — семь. Уроженец Сталинграда, Панкратов с воодушевлением рассказывал товарищам о своем городе. Он даже начертил на листе бумаги план, и все внимательно рассматривали этот нехитрый рисунок, стараясь представить себе те места, где разгоралось величайшее в истории сражение.

Отдохнув на грунте и перезарядив аппараты, мы выбрали участок между маяками и за несколько галсов довольно точно определили свою надводную. и подводную скорость. После этого направились снова в назначенный нам район. Море становилось все неприветливее — ветры, дожди, туман.

Гитлеровцы стали чрезвычайно осторожны. Их конвои теперь ходили редко, преимущественно ночью и с большим охранением. Но мы настойчиво вели поиск.

Как-то во время зарядки батареи вахтенный сигнальщик показал рукой вправо:

— Курсовой двадцать — судно!

Подношу бинокль к глазам. Но мелкий дождь серой пеленой закрыл горизонт. С трудом разглядел расплывчатый силуэт. Две трубы над низкой палубой. Похоже, что не транспорт. Действительно, вскоре выяснилось, что это миноносец.

Принимаю решение атаковать, пока враг нас не видит. Но тут миноносец резко поворачивает в нашу сторону, взвивается белая ракета. Мы обнаружены!

— Срочное погружение!

Несколько раз волны выбрасывали лодку на поверхность. Наконец стрелка глубиномера поползла вправо: пять, семь... двенадцать метров. И вдруг палуба круто наклонилась, и лодка, опустив нос, стала стремительно падать.

Боцман доложил, что носовые горизонтальные рули заклинило в положении «погружение на полный угол». Фу черт, повторяется история, которая произошла на учениях в 1936 году! Как говорят: «Кажинный раз на этом самом месте»... Стрелка глубиномера показывала уже более шестидесяти метров, когда, опомнившись, я приказал дать сжатый воздух в носовую цистерну и остановить электромоторы. Лодка выровнялась. Ильин удифферентовал корабль без хода, регулируя глубину погружения с помощью перископа. Это значит, что, поднимая перископ, он увеличивал плавучесть, а опуская, уменьшал ее и тем самым удерживал лодку на заданной глубине. Такой маневр у нас был отработан очень хорошо.

Миноносец сбросил несколько глубинных бомб и оставил нас.

Спустя два часа мы всплыли. Рулевые и электрики сдвинули рули с мертвой точки, снова отрегулировали их. Над морем занялось хмурое, серое утро. Мы погрузились и снова начали искать противника. В лодке стояла тишина: вахту несла одна смена, остальные отдыхали.

Я тоже отправился на свое излюбленное место: в пятый, электромоторный, отсек, где всегда тепло и уютно. Но только сомкнул глаза, слышу, объявляется торпедная атака. Бегу в центральный пост. Лейтенант Калинин отдает распоряжения рулевым, а сам наблюдает в перископ. Уступая мне место, он доложил, что никак не может определить класс судна. И верно, сильная рефракция (преломление света — явление, в общем-то не свойственное осенней Балтике) никак не давала разглядеть, что там движется на горизонте. Я с тревогой подумал: уж не тот ли миноносец, который нас вчера атаковал? Но постепенно рассмотрели: буксир с двумя баржами. Хорошо, что не поторопились с атакой. Баржи оказались пустыми — ватерлиния на их бортах находилась много выше уровня воды. На такую цель жалко тратить торпеды.

А позиционные будни тянутся и тянутся. Наступил самый неприятный на Балтике месяц — ноябрь.

2 ноября я получил радиограмму. Штаб сообщал, что через пашу позицию, возможно, пройдет вражеский танкер с бензином, следующий в Финляндию. Проложили курс в район вероятной встречи с ним.

Волны беспрестанно обрушивались на палубу. Сильно качало. Я стоял на мостике и, ежась от холода, курил папиросу за папиросой. Взглянув на сигнальщика, заметил, что он очень внимательно рассматривает что-то на горизонте. Направляю в ту сторону свой сильный ночной бинокль и вижу два транспорта в охранении четырех сторожевиков. Дистанция — кабельтовых двадцать пять.

Ложимся на боевой курс. Атаку хочется провести быстро и скрытно, а тут, как назло, улучшилась видимость и ветер еще больше усилился. Но вот черная громада транспорта подползла к мушке ночного прицела. Подаю команду торпедистам. Торпеды понеслись с сильным ревом, так как волна часто оголяла их винты.

— Право на борт!

Разворачиваемся на контркурс. Ждем взрывов. Миновало тридцать, сорок, пятьдесят секунд, минута, другая, а взрывов пет. Высокие волны сбили торпеды с курса.

Повторять атаку нет возможности: не успеем развернуться. Да и смысла пет в такой шторм. Конвой уходит от нас, даже не подозревая, какая беда миновала его. А я едва сдерживаюсь от досады. Невыразимо жаль торпед, выпущенных напрасно.

И снова поиск. С трудом борется лодка со штормом. Углубляемся в северную часть Балтийского моря, к плавучему маяку Альмагрундет. Это наиболее спокойный район, я специально выбрал его, чтобы за ночь основательно проветрить отсеки. Мы открыли и рубочный люк и дополнительный люк дизельного отсека. Вдруг крик вахтенного наблюдателя:

— Три корабля справа тридцать градусов!

Это было настолько неожиданно, что пришлось уходить в воду буквально пикирующим нырком. Здесь, возле маяка Альмагрундет, я никак не рассчитывал встретить противника.

Погружаясь на глубину, мы каждую секунду ждали тройного удара глубинных бомб. Но вначале все было тихо. А потом послышался нарастающий шум винтов, грянули взрывы. Делаем повороты, меняем скорость. Постепенно гул взрывов стал отдаляться.

Но что это? Инженер-механик Ильин отдает распоряжение за распоряжением трюмным, а лодку никак не удержать на заданной глубине, она все более тяжелеет. Из четвертого отсека старшина группы мотористов Лебедев докладывает:

— Через нижнюю крышку люка дизельного отсека поступает вода!

Приказываю укрепить крышку люка подпорками. Течь, кажется, прекратилась. Ильин удифферентовывает лодку, и она пошла на заданной глубине.

Корабли противника больше не прослушиваются. Всплываем, осматриваем злополучный люк. Повреждение пустяковое: от близкого взрыва вышла из своего желоба уплотнительная резина. Матросы быстро устраняют неисправность.

Приближалась 25-я годовщина Великого Октября. Знаменательную дату наш народ встречал в самоотверженной, героической борьбе. Хотя мы и не имели возможности регулярно слушать известия по радио, но знали, как советские люди готовятся к празднику. Рабочие выпускали сверх плана танки и самолеты, колхозники перевыполняли нормы поставок. А мы? Всем на лодке хотелось принести Родине свой боевой подарок к празднику. И вахтенные офицеры с сигнальщиками пристально вглядывались в мутный горизонт, более чутко прислушивался к разноголосым звукам моря гидроакустик Мироненко.

4 ноября с наступлением темноты, как обычно, всплыли в надводное положение. Затянули свою песню дизели. Электрики начали зарядку батареи.

Вахтенным офицером заступил Калинин. Час, второй, третий идет лодка в темном осеннем море. Неужели и эта ночь пройдет безрезультатно?

Чтобы лучше видеть вокруг, Калинин взобрался на тумбу перископа. Зоркие глаза его не подвели и на этот раз. В полночь он заметил очертания нескольких кораблей.

Стали сближаться с ними. Туман то густел, то рассеивался. Но вот мы ясно разглядели конвой — два транспорта и шесть сторожевиков. Головной транспорт огромный, водоизмещением тысяч на пятнадцать тонн. Приказываю подготовить трехторпедный залп.

Конвой поворачивает круто влево и перестраивается в одну линию. Теперь во главе колонны один из сторожевиков. Расстояние до противника быстро сокращается. В такие моменты у самого хладнокровного человека сердце не может биться спокойно. Старшему лейтенанту Филиппову и командиру отделения торпедистов Алексею Иванову передается мое волнение. Они в первом отсеке, а я на мостике, но желание у нас одно: во что бы то ни стало уничтожить врага!

Продолжаем маневрировать. Огромный транспорт обращен к нам своим широким бортом. Нос судна пересекает нить ночного прибора торпедной стрельбы. Вот уже фок-мачта на нити прицела.

— Аппараты, пли!

Результаты превзошли все ожидания. Одна торпеда взорвалась у борта сторожевого корабля. А через несколько секунд вторая попала в транспорт. Ночь раскололась! Все стоявшие на мостике услышали страшной силы взрыв, увидели огромное белое пламя, вырвавшееся из чрева транспорта. Стало ясно — в трюме судна были боеприпасы.

Невдалеке от транспорта тонул переломившийся надвое сторожевик. На наших глазах его поглотила морская пучина.

Сигнальщик Толмачев заметил, как из-за гигантского костра, в который превратился транспорт, показалась темная тень. Один из сторожевиков несется на лодку. Даю сигнал срочного погружения. Трюмные Гусев и Панкратов под руководством Ильина сработали отлично. Сторожевик промчался над местом, где мы только что были, но лодка уже погрузилась.

Как и следовало ожидать, началась ожесточенная бомбежка. Три сторожевика одновременно атакуют с разных сторон. Мы маневрируем на предельной глубине. Перехитрили фашистов! Вот уже бомбы грохочут в стороне. Пускай бомбят море!

Подарок к празднику получился! Пробираюсь в первый отсек, благодарю каждого торпедиста за отличную работу. Потом поздравляю весь экипаж с победой.

Утром отправили радиограмму командующему флотом: «Боезапас израсходован. Потоплено четыре вражеских корабля».

Вскоре получили ответ: «Поздравляю с победой. Возвращайтесь в базу».

Мы взяли курс на восток с расчетом в светлое время подойти к маяку Ристна, где точно определим свое место, перед тем как начать форсирование Финского залива.

Ночью радист принял по радио приказ Народного комиссара обороны, после чего лодку положили на грунт. Все свободные от вахты собрались вместе, и капитан-лейтенант Цейшер прочел текст приказа. Мы слушали затаив дыхание и думали о нашей Родине, о родных и близких. Каждому хотелось поделиться с друзьями своими мыслями и чувствами. И здесь, на глубине нескольких десятков метров, в водах, захваченных врагом, как-то непроизвольно возник митинг. Люди говорили от всей души. Это были простые и сердечные слова о любви к родной земле, о нерушимой вере в нашу победу, о готовности отдать жизнь за Отчизну, за советский народ.

Я слушал моряков, и на сердце становилось тепло. Какую суровую, жестокую проверку, какое тяжелое «испытание на прочность» прошел каждый из этих людей! На таких можно положиться.

Нас ожидал праздничный ужин. Мы по достоинству оценили кулинарное искусство нашего кока Тимофеева, тем более что к этому времени в его распоряжении оставался совсем ограниченный ассортимент продуктов. Но наш кок и из этого скудного запаса смог приготовить чудесные кушанья.

А потом во втором отсеке начался шахматный турнир. Здесь же матросы обступили Гримайло и Панкратова, которые с пылом декламировали любимые стихи.

Так вдали от Родины, но вместе с нею сердцем и мыслями, отпраздновали мы годовщину Октября.

У нас оставалось еще несколько часов на отдых, перед тем как начинать путь через минные поля. Я еще раз просмотрел подготовленную штурманом предварительную прокладку курсов и направился в пятый отсек уснуть часок-другой. Там мое излюбленное место у левой ходовой станции. В отсеке я застал только вахтенного, старшего электрика Савельева. Родом он из Ульяновска, очень любит свой город и может рассказывать о нем часами, особенно о местах, связанных с Владимиром Ильичем Лениным. Среди электриков Савельев заслуженно считается одним из лучших специалистов, а Бойцов ценит его как прекрасного агитатора.

Савельев, по привычке, пожелал мне спокойной ночи. И оба мы улыбнулись: ночь-то как раз предстояла очень неспокойная.

Я прилег, но сон никак не шел. В голове — только и мысль, что о предстоящем переходе. Немецкое командование ничего не пожалело бы, чтобы поквитаться с нами. Что предпримет враг? Какие ловушки он нам готовит? Догадались ли фашисты, каким путем советские подводные лодки проникают в Балтийское море? Видимо, догадались, если судить по радиограмме штаба бригады: меня предупреждали о том, что подводная лодка «Л-3» подорвалась на мине, следуя тем маршрутом, которым мы в свое время прошли благополучно. Гитлеровцы, безусловно, выставили новые дозоры, поджидая нашего возвращения. Что ж, померяемся опытом и хитростью. В который раз!

Наверное, я все-таки немного поспал. Разбудил меня тихий говор, доносившийся из-под настила палубы отсека. Заглядываю в открытый люк, вижу трех неразлучных друзей: Гримайло, Панкратова и Голованова. Матросы зовут их «тремя мушкетерами». Дружные ребята и на все руки мастера: плясуны, певцы, рассказчики и специалисты первоклассные.

Виктор Голованов привстал с фундамента электромоторов, на котором сидел, вытащил из футляра баян — подарок рабочих Морского завода. Не растягивая мехов, пробежал пальцами по клавишам.

— Тсс! — зашипел на него Евгений Панкратов.

Голованов продолжает перебирать клавиши, они слегка пощелкивают под быстрыми пальцами. Панкратов уже сердито говорит ему:

— Перестань, командира разбудишь!

— Его сейчас ничем не поднимешь, намаялся. Да я без всякого шума, просто чтобы пальцам дать забаву. Эх, Евгений, ничего-то ты не понимаешь. Может, в последний раз держу в руках баян. Вот окунемся в суп с клецками, кто знает, как из него выберемся. А вообще-то не мешало бы сейчас сыграть да спеть потихонечку.

«Суп с клецками» — так матросы прозвали Финский залив за обилие мин.

Примолкли друзья. Иван Гримайло вздыхает:

— Порепетировать не мешало бы. В базу придем, непременно нас с тобой петь заставят.

Такой уж наш Гримайло. Мрачные мысли никак к нему не пристают. Голованов ему о страшных «клецках», а Иван свое — что друзей в базе ждет.

Я знаю, что мы сейчас далеко от вражеских кораблей, да и все равно музыка гидроакустикой не прослушивается. Поэтому негромко говорю вахтенному Савельеву:

— Хорошо бы сейчас песню хорошую послушать. «Вечер на рейде», допустим...

Савельев не успел ответить. Из люка высунулся Виктор Голованов.

— Разрешите сыграть и спеть, товарищ командир? Прикидываюсь удивленным.

— Ты откуда взялся? Ну коль охота есть — давай. Только не очень громко.

Все трое выбираются из трюма. Баянист усаживается поудобнее, растягивает мехи, пальцы ласкают перламутровые пуговицы ладов. И полилась мелодия полюбившейся всем нам песни. Поют «три мушкетера». И столько души вкладывают друзья в песню, что все забываешь. Осторожно открывается дверь переборки. Знаком попросив у меня разрешения, входят в отсек мотористы, трюмные, рулевые. Тихонько усаживаются прямо на палубе, слушают, слушают...

Импровизированный концерт длился до сигнала к всплытию с грунта. Разбежались матросы по боевым постам. После хорошей песни и работается веселее!

Начинаем форсировать Финский залив. Четвертый раз в этом году прорываемся через вражеские рубежи, на которых уже немало наших товарищей сложили головы...

Штурман Магрилов в последний раз определяется по маякам и склоняется над картой. Вести прокладку курса ему помогает старший лейтенант Николай Иванович Пенькин, который пошел с нами в плавание как нештатный вахтенный офицер. Пенькину эти места хорошо знакомы. В августе 1941 года он вел тут искалеченную подводную лодку. После гибели командира и его помощника штурман Пенькин остался на лодке старшим. Дважды из-за повреждения механизмов корабль проваливался на предельную глубину, но отважные моряки все-таки вырвались из капкана.

В сумерках мы подошли к Осмуссару. Западнее острова немецкие минные заградители ставили мины. Напугали гитлеровцев наши подводные лодки — готовы мину на мину сажать!

Основную часть Финского залива преодолели спокойно, если не считать, что несколько раз коснулись минрепов. Но в районе банки Викола нас засекли вражеские противолодочные корабли. И опять грохот глубинок, опять смерть гналась за нами по пятам. И обиднее всего, что мы находились почти уже дома.

Маневрировать было трудно из-за мелководья. Ничего не оставалось другого, как лечь на грунт и затаиться.

Взрывы то приближались, то удалялись. Но вот к привычному их гулу прибавился новый, более сильный. Это уже не глубинные бомбы, а авиационные! И по тому, как поспешно стали удирать вражеские корабли, мы поняли — на выручку к нам прилетели наши летчики. Фашистские корабли на полном ходу мчались под защиту зенитной артиллерии острова Большой Тютерс.

Бой между советскими самолетами и кораблями противника протекал прямо над нами. Благодарные своим боевым товарищам — балтийским соколам, мы всплыли с грунта, без помех преодолели оставшийся путь и вскоре ошвартовались у причала Лавенсари.

Раздвигая форштевнем первый, еще совсем молодой лед, наша «старушка», побелевшая от изморози, завершала свой второй боевой поход. В отсеках происходила авральная приборка. Матросы до блеска протирали механизмы, наводили традиционную флотскую чистоту.

Вот и родной Кронштадт. На мачте береговой базы флажный сигнал: «Добро пожаловать, боевые товарищи!» Нам не пришлось запрашивать, куда швартоваться. Догадаться об этом совсем нетрудно: на отведенном нам пирсе большая толпа встречающих. Оркестр играл встречный марш.

Радостно возвращаться с победой. Очень приятно ступить на твердую кронштадтскую землю. Даже если она почти ежедневно подвергается вражеским обстрелам. Нас обступили товарищи, поздравляли нас, радуясь нашему успеху да и просто тому, что удалось свидеться. Не все ведь тогда возвращались из походов. Мы с горечью узнали, что уже давно нет никаких вестей от «Щ-320», от Ивана Макаровича Вишневского.

Как нам рассказали боевые друзья, последней из лодок третьего эшелона в море ушла «Л-3» — подводный минный заградитель под командой капитана 2 ранга П. Д. Грищенко. Гогландскую позицию лодка пересекла через район Нарвского залива без каких-либо происшествий. При форсировании же наргенской позиции через юминдское минное поле над подводной лодкой, шедшей на глубине пятидесяти метров, раздался мощный взрыв. Несомненно, то была антенная мина, хотя и считалось, что в этом районе таких мин нет. Существенных повреждений лодка не получила. Между прочим, это ужо третий случай, когда «Л-3» подрывается на мине и остается невредимой. Везет людям!

Потом лодка еще раз коснулась минрепа при попытке всплыть на перископную глубину. На этот раз обошлось без взрыва. Но чтобы больше не испытывать судьбу, Грищенко увел корабль на большую глубину. Всплыть под перископ решились, только оставив позади все минные поля. По пеленгам на остров Нарген штурман уточнил место лодки.

1 ноября «Ленинец» был в Балтийском море и на следующий день поставил мины на створах знакомого нам рейда острова Утэ. Не прошло после этого и четырех часов, как со стороны финских шхер появились вражеские суда. Они шли спокойно, потому что только недавно здешние фарватеры были тщательно протралены. И вдруг над морем раскатился взрыв. Один из транспортов накренился и стал тонуть. Остальные повернули обратно.

На третий день «Л-3» выставила еще одну минную банку в районе порта Клайпеда. Освободившись от мин, подводный заградитель стал действовать как обычная подводная лодка.

В полдень 13 ноября Грищенко увидел в перископ крупный конвой, державший путь на юг. Облюбовав самый большой транспорт, стали выходить в атаку. Но тут нашла полоса тумана. Перископ стал бесполезным, Грищенко решил маневрировать по данным гидроакустики. Но когда лодка уже легла на боевой курс, акустик начал жаловаться, что ему никак не поймать пеленг цели. Судя по всему, лодка в это время была под самой серединой конвоя, и шумы многочисленных винтов забивали объект атаки.

Чтобы случайно не угодить под таран, Грищенко приказал держать глубину не менее одиннадцати метров. Однако это все-таки не спасло от беды. Едва командир подал последнюю перед залпом команду, как лодку сильно ударило. Многие в отсеках не удержались на ногах. Атака сорвалась. К счастью, удар форштевня вражеского судна пришелся по тумбам перископов. Поэтому обошлось без пробоины, но оба перископа поломались, и подводная лодка окончательно «ослепла». Пришлось возвращаться в базу. Да и время поджимало: Финский залив уже начал покрываться льдом. Боевые действия наших лодок в Балтийском море из-за ледостава прекратились.

«Подводник Балтики», печатная газета нашей бригады, писала:

«Подводная лодка «Щ-303» в двух боевых походах потопила пять транспортов и сторожевой корабль противника. Общее водоизмещение потопленных кораблей составляет около пятидесяти тысяч тонн.

Что значит потопить шесть кораблей? Много это или мало?

Постройка транспорта водоизмещением в десять тысяч тонн стоит пятнадцать — двадцать миллионов рублей. В глубоких трюмах и на палубах такого судна может быть размещено и перевезено за один рейс двести средних или девяносто тяжелых танков, или две тысячи солдат и офицеров с вооружением и боеприпасами, или пять-шесть тысяч тонн угля, или полугодовой запас продовольствия для пехотной дивизии».

Да, интересные цифры! И если учесть, что подводные лодки третьего эшелона за каких-нибудь полтора месяца отправили на дно семнадцать транспортов, понятным станет беспокойство гитлеровского морского командования.

Бесстрашие и мастерство подводников Балтики отметила и зарубежная печать. Шведская газета «Дагенс нюхетер» писала, что «советские подводные лодки, управляемые отважными и отчаянными командирами, несомненно, прорываются через узкие, заминированные и чрезвычайно тщательно охраняемые воды Финского залива... и не дают немцам возможности наладить твердые коммуникации».

Документы, попавшие к нам после войны, свидетельствуют, что гитлеровская ставка несколько раз обсуждала вопрос о том, как воспрепятствовать выходу советских подводных лодок в Балтийское море. Фашистское морское командование в официальном докладе констатировало, что «каждая подводная лодка, прорвавшая блокаду, представляет опасность для всего Балтийского моря и ставит под угрозу движение транспортов, которых уже не хватает для перевозок».

Залив затянулся льдом. Для балтийцев наступила зимняя пауза. Почти все лодки перевели в Ленинград. В Кронштадте остались на зимовку только три лодки, в том числе и наша «Щ-303», предназначенные для первого броска весной. Мы перебрались жить на береговую базу. Предстояла жаркая работа по ремонту кораблей.

После двухдневного отдыха моряки лодки собрались, чтобы подвести итоги боевого похода и обсудить план ремонта. Не успел я закончить доклад по первому вопросу, как в городе прозвучал сигнал воздушной тревоги. Сыграли артиллерийскую тревогу. Наши комендоры открыли огонь по фашистским самолетам.

Дождавшись отбоя, мы снова собрались во втором отсеке. Теперь слово получил старший инженер-лейтенант Петр Ильин. Он предупредил, что объем работ очень велик, всем предстоит трудиться не покладая рук.

С декабря команда и заводские рабочие приступили к залечиванию ран нашей «щуки». Командование соединения то и дело интересовалось ходом работ и требовало, чтобы любой ценой корабль отремонтировать к марту.

Как-то в отсеке я встретил начальника Кронштадтского морского завода инженер-капитана 2 ранга Волосатова. Вместе с инженер-механиком лодки он обходил корабль. Завидя меня, Волосатов сказал:

— Вот получил указание форсировать ремонт вашей лодки.

— Ну и как?

Волосатов улыбнулся:

— К сроку все сделаем. Вы наш рабочий класс знаете. Помните, как в августе получилось? На пятнадцать дней раньше срока вас выпустили. Но без ваших матросов, Иван Васильевич, мы ничего не сделаем. Давайте вместе дело двигать.

Разговор наш прервал начавшийся артиллерийский обстрел. Два часа на Кронштадт падали снаряды. На набережной я увидел незнакомого матроса. Он стоял и заливался хохотом. Осколком ему распороло живот, вываливались внутренности, а парень хохотал... К нему подбежали товарищи, насильно уложили на носилки и унесли в госпиталь. А снаряды продолжали свистеть и взрываться, разрушая дома, разворачивая мостовые. Дождем сыпалось битое стекло. И так продолжалось до тех пор, пока весь город не укутали дымовой завесой, а батареи фортов и кораблей не подавили наконец вражескую артиллерию.

В марте 1943 года нашему кораблю присвоили гвардейское звание.

На пирсах и палубах кораблей выстроились моряки бригады подводных лодок. Купеческую гавань еще сковывал лед. Легкий морозец пощипывал лица, но солнце уже проглядывало по-весеннему ярко, и ветер, налетавший с моря, пахнул влагой. На «Щ-303» прибыл командующий флотом В. Ф. Трибуц. Он вручил нам гвардейский флаг.

Это был незабываемый день. По невысокому флагштоку над мостиком нашей «старушки» медленно поднимался гвардейский Флаг. Звучала величественная мелодия Государственного гимна. Мы стали гвардейцами.

Вечером в клубе моряки корабля получили гвардейские ленты и нагрудные знаки. Счастливо улыбаясь, помогая друг другу, моряки тут же прикалывали знаки, надевали черно-оранжевые ленты на бескозырки.

Гвардейцы! Вот они — радисты Алексеев и Широбоков, благодаря которым мы, находясь далеко в море, никогда не чувствовали себя оторванными от Родины; акустик Мироненко, которому мы были обязаны тем, что, даже не всплывая под перископ, заблаговременно знали о приближении противника и могли точно судить, сколько и каких идет кораблей, каким курсом; электрики Савельев и Гримайло, в любой обстановке обеспечивающие кораблю подводный ход, даже тогда, когда в отсеке бушевал пожар; торпедисты, мотористы, трюмные — кого ни возьми, каждый вложил в боевые успехи корабля всего себя, все свои силы, волю, талант, разум...

К морякам обратился адмирал Трибуц. Он сказал, что наши подводники делами своими опровергли ложь фашистов о том, что Балтийский флот уничтожен.

— Несмотря ни на какие трудности, вы в течение всей летней кампании выходили в суровую Балтику и топили вражеские суда на огромном пространстве от Ботнического залива до предпроливной зоны. Пятьдесят шесть потопленных вражеских транспортов и боевых кораблей — таков боевой счет наших подводников за навигацию прошлого года.

— Но, — предупредил адмирал, — успехи не должны кружить нам голову. Враг еще силен, его надо бить, бить до тех пор, пока на Балтике не останется ни одного судна под фашистским флагом. Вас тем более обязывает к этому славное гвардейское звание.

От имени нашего экипажа выступил старшина группы мотористов А. II. Лебедев. Он служит на «Щ-303» столько же, сколько и я, — еще с 1936 года. Лебедев горячо поблагодарил командование за высокую оценку труда подводников. Потом сказал:

— Я вспоминаю первую блокадную зиму в Ленинграде. На наших глазах умирали от голода и вражеских бомб женщины и дети. И не будет нам покоя, пока сполна не рассчитаемся с фашистами за страдания, кровь и слезы нашего народа.

Мы получили много приветственных телеграмм и писем. Поздравляли нас моряки других кораблей. Писали матросы и офицеры, ранее служившие на «Щ-303».

Прислал своим друзьям привет и бывший рулевой нашей лодки старшина Николаев, ушедший сражаться на сухопутный фронт. С гордостью мы узнали о боевых делах нашего товарища.

...Это было в первое лето войны. На одном из небольших островов в Балтийском море сражалась горстка советских моряков. Гитлеровцы решили овладеть островом во что бы то ни стало. «Мессершмитты» на бреющем полете прочесывали его вдоль и поперек пулеметными очередями. На остров высадился многочисленный вражеский десант. Из оборонявшихся в живых остались только двое — старший краснофлотец Николаев и его друг. Оба моряка, уже раненные, скрылись в лесу и оттуда наблюдали за врагом. Они видели, как фашисты выгружали орудия, спешно окапывались. Ночью два друга пробрались па берег. Столкнули в воду валявшиеся на отмели бревна, стянули их ремнями и пустились на этом плотике в море.

Днем их заметил вражеский самолет. Застрекотали пулеметные очереди. Притворившись мертвыми, погрузив головы в воду, матросы слушали, как стегают по волнам свинцовые прутья. Наконец самолет улетел.

Миновала еще ночь. В море разыгрался шторм. Ремни, связывавшие бревна, разбухли, стали скользкими, того и гляди плот развалится.

На четвертый день друзей прибило к какому-то острову.

— Если и здесь фашисты, — сказал Николаев, — будем драться до последнего патрона.

Матросы брели обнявшись, поддерживая друг друга — от истощения и ран они совсем ослабели. На берегу увидели брошенные немецкие орудия без замков, винтовки, ящики с патронами. Остров был пуст. На горизонте показался катер. Далеко, флага не разобрать. Неужели гитлеровцы?

— Бери винтовку, — сказал Николаев товарищу, — заползем в блиндаж, будем отстреливаться.

Но отстреливаться не понадобилось. Когда катер причалил к берегу, с него сошли советские моряки...

А Евгений Панкратов получил письмо из героического города на Волге, где только что завершилась историческая битва. Вот что писала мать моряку:

«Женя, наш поселок весь разрушен, но от этого он стал еще дороже. Когда мы подплывали по Волге к городу, сердца наши пылали злобой к проклятому врагу. Враг сломал здесь свой хребет, а город наш, как богатырь, стоит над красавицей Волгой. Он был, есть и будет, и слава о нем пройдет по всей земле».

Читали гвардейцы письма родных и близких и снова рвались в бой.

Опять весна. Ремонт нашего корабля закончен. Командир бригады подводных лодок доложил командующему флотом о своем намерении поручить гвардейскому экипажу «Щ-303» первому открыть летнюю кампанию. Тот одобрил предложение.

Мы это восприняли как высокую честь. И старались ее оправдать. Черно-оранжевые гвардейские ленточки на бескозырках, гвардейский знак и ордена на груди обязывали ко многому. Моряки стали строже, требовательнее относиться к своему труду, ко всему своему поведению.

Инженер-механик Ильин, только что пришедший к нам со строящейся лодки минер старший лейтенант Бутырский и старший лейтенант Пенькин, сменивший Калинина на должности помощника командира корабля, энергично готовили лодку к плаванию.

Старшего лейтенанта М. С. Калинина направили на учебу. Вернулся он в бригаду уже командиром лодки. В 1945 году за отвагу и мастерство в боях ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Перед самым походом встал вопрос о судьбе акустика Мироненко. Его талант много раз выручал нас в боях, но грохот бомбежек повредил моряку слух. К нам прислали нового акустика Васильева. Мироненко со слезами на глазах просил оставить его на лодке. Мы понимали, как трудно моряку расставаться с кораблем. Но что оставалось делать? Ведь ему необходимо было лечение... Уступил я настойчивым просьбам Мироненко и добился разрешения оставить его на корабле еще на один поход.

Блокаду Финского залива противник и этой весной осуществлял на прежних позициях — гогландской и порккала-уддской. Но основной противолодочный рубеж был теперь не в районе острова Гогланд, а в самом узком месте Финского залива — между островом Найссар и полуостровом Порккала-Удд. По данным разведки мы знали, что этот район гитлеровцы тщательно заграждают стальными сетями и минами разных типов. К концу апреля противник выставил здесь два ряда сетевых бонов, которые протянулись от одного до другого берега и полностью перегородили залив.

Бон — это подвешенная к многочисленным поплавкам и поставленная на тяжелые якоря массивная стальная сеть с квадратными ячейками. Сплетена она из троса диаметром восемнадцать миллиметров. Каждая сторона ячейки равнялась четырем метрам. Длина отдельных секций сети достигала двухсот пятидесяти метров, а высота — сорока — семидесяти метров.

Между Найссаром и Порккала-Удд гитлеровцы поставили 8500 мин, в том числе 560 донных и 1360 якорных магнитных.

Авиация Краснознаменного Балтийского флота наносила удары по кораблям и базам противника с целью помешать ему усиливать противолодочные заграждения. Однако, как после выяснилось, гитлеровцам все-таки удалось создать здесь мощнейший рубеж.

Гогландская позиция перекрывала залив по линии Гогланд — Большой Тютерс — Вигрунд и имела большую тактическую глубину. Позиция состояла из антенных, донных и якорных магнитных мин, выставленных ярусами, и разветвленной системы постов наблюдения и связи, прожекторных установок и береговых батарей на островах. Весной фашистское командование прислало сюда около ста сорока противолодочных кораблей и катеров. На острове Большой Тютерс и полуострове Порккала-Удд у противника имелись шумопеленгаторные станции.

Все это приходилось учитывать. Часами мы просиживали над картами, изучая препятствия, которые нам предстояло преодолеть.

В первую группу входили три лодки: наша «Щ-303», «Щ-408» под командованием капитан-лейтенанта Кузьмина и «Щ-406» под командованием капитана 3 ранга Осипова. Выход планировался на середину апреля, возвращение — на конец июля. Неожиданно эти сроки пришлось перенести, потому что вражеская авиация участила надеты на Кронштадт, при этом она сбросила магнитные мины на створе кронштадтских маяков. Траление фарватеров затянулось до 7 мая. К этому времени фашисты еще более усилили свои противолодочные позиции.

Противник почти ежедневно вел артиллерийский огонь по гаваням Кронштадта. Снаряды порой падали совсем близко от нас. Но корабль продолжал жить обычной размеренной жизнью. Матросы красили лодку, чистили ее, таскали мешки и ящики с продовольствием.

Меня и Кузьмина вызвали в штаб бригады. Этот весенний день был, наверное, одним из самых теплых на Котлине. Но нам не пришлось любоваться солнцем: враг начал артиллерийский обстрел, и мы целых три часа вынуждены были просидеть в укрытии.

Начальник штаба соединения капитан 1 ранга Л. А. Курников изложил подробный план прорыва подводных лодок в Балтийское море. Затем Кузьмину и мне были вручены боевые приказы. Начальник штаба сказал мне:

— Вы уже не раз преодолевали противолодочную оборону немцев. Сейчас командование поручает вам провести в море первые три лодки. Но если это сделать окажется невозможным, то хотя бы изучите и исчерпывающе доложите штабу соединения обстановку в районе противолодочных позиций.

Подробно обсудили порядок действий. Прорываться через найссар — порккала-уддскую позицию решили на больших глубинах на минимальной скорости и только в темное время суток. Если лодка застрянет в сетях, то, воспользовавшись темнотой, будем всплывать и освобождаться от них.

Договорились, что, форсировав гогландскую позицию и разведав ее, я донесу в штаб точный путь прохода через минные поля, укажу район зарядки батареи, сообщу сведения о кораблях противолодочной обороны противника. После получения моего донесения из базы выйдет «Щ-408», а за ней «Щ-406». Мы тем временем будем пробиваться через вторую, найссар — порккала-уддскую позицию. Если это удастся, остальные лодки последуют за нами.

Трудная, очень трудная задача выпала на нашу долю. Я порядком беспокоился за капитан-лейтенанта П. С. Кузьмина. Это мужественный и способный человек — он прежде служил у нас на лодке штурманом, и я его хорошо знал, — но самостоятельно на столь сложное и опасное задание он шел впервые.

Трудолюбивый и любознательный Павел Кузьмин всегда был поглощен какой-либо идеей. То он разрабатывал методы бесперископной атаки, то раздумывал над каким-нибудь новым необычным маневром. Теперь у него возник свой план форсирования противолодочного рубежа.

Возвратившись из штаба, я склонился над рабочей картой обстановки. Сколько препятствий на нашем пути!

Нам нужно было научиться как можно экономичнее расходовать электроэнергию. Наступают белые ночи, значит, нельзя рассчитывать на спасительную темноту. Поэтому, чем меньше времени будем находиться на поверхности моря, заряжая аккумуляторную батарею, тем более скрытным и безопасным сделаем наш переход. Вместе с инженер-механиком Ильиным и парторгом электриком Бойцовым всесторонне прикинули наши возможности и пришли к выводу, что здесь не обойтись без участия всего коллектива. Решили провести техническую конференцию по этому вопросу. Доклад поручили подготовить хорошему специалисту электрику Ивану Гримайло. Содокладчиком выделили Савельева. Конференция получилась интересной и полезной. Краснофлотцы, старшины и офицеры внесли много предложений, реализация которых помогла нам в походах максимально беречь электроэнергию.

Вечером 7 мая на наш корабль прибыли командующий флотом и командир бригады. Еще раз мы рассмотрели все детали предстоящего прорыва. Наконец командующий обнял меня, тепло попрощался с экипажем, и наша лодка двинулась на запад в сопровождении пяти тральщиков и восьми катеров.

Не успели мы миновать кронштадтские боны, как наш эскорт обстреляла вражеская артиллерия. Катера поставили дымзавесу, которая скрыла нас от противника, а орудия линкора «Марат» вступили в бой с фашистскими батареями.

И мая 1943 года, получив последние сведения об обстановке в Финском заливе, мы покинули остров Лавенсари.

Гогландскую противолодочную позицию форсировали через Нарвский залив. Большую опасность здесь представляли магнитные и противокатерные мины. Особенно меня беспокоили последние: они связывались между собой проволокой, которая могла намотаться на винт, и тогда уж не уберечься от взрыва.

Минное поле мы пересекали по наиболее выгодным глубинам, прижимаясь к самому дну. Скорость минимальная — два узла, чуть больше трех с половиной километров в час.

Гидроакустик доносит о глубинных взрывах. Значит, где-то неподалеку вражеские корабли. А в переговорной трубе уже слышится голос старшего лейтенанта С. И. Бутырского:

— Справа по носу скрежет минрепа!

И я слышу его. Вот звук застрял на месте. Неужели зацепился трос? Командую: «Лево руля!» Делаем все, на что способны человеческие руки. Ничего не помогает! Словно магнитом притянуло минреп к борту лодки. Сейчас подтянется мина — и все!.. И тут слышим, что минреп оторвался от корпуса корабля. Пронесло!

Через несколько минут все повторяется снова. Лодка то и дело задевает за страшные тросы. Проберемся ли через эту чащу минрепов? И все-таки упорно ползем вперед. И смерть отступает.

Чем дальше, тем плотнее минное поле. В отсеках такая тишина, что малейший удар о палубу звучит как выстрел.

Не забываем взять на заметку, что минные линии отстоят одна от другой примерно на полкилометра, а мины в них расположены с интервалом в сорок — пятьдесят метров.

Пора менять курс. Делаем это с величайшей осторожностью, так как на циркуляции можно в два счета намотать минреп на винт. Едва легли па новый курс, а из первого отсека уже передают, что с правого борта слышны какие-то удары о корпус. Приказываю медленно переложить руль вправо, чтобы отвести корму в сторону. Но стук размеренно повторяется, медленно перемещаясь вдоль борта. Кажется, что кто-то не торопясь бьет молотком по стали обшивки.

Догадываюсь, что это такое. На этот раз подводная лодка задевает уже не минреп, а саму мину. Стараюсь казаться спокойным, а у самого кулаки так сжались, что ногти впились в ладони. Прекратились удары за бортом. А сердце все колотится. С минрепами нам приходилось сталкиваться часто, но чтобы непосредственно мины коснуться корпусом — такого еще не было.

Пока судьба бережет нас.

13 мая вышли в западную часть Нарвского залива. Произвели разведку. Здесь мин нет. Лодка всплыла. Начали зарядку батареи. Но и часа не пробыли наверху: атаковали самолеты. Нырнули на глубину. А еще через полчаса акустик В. В. Васильев услышал шум винтов. На небольшом удалении от нас корабли сбросили глубинные бомбы.

Ясно, что в этом районе зарядить аккумуляторную батарею нам не дадут. Берег виден отчетливо. Значит, и нас с него видно, и посты наблюдения легко могут обнаружить лодку и навести на нее корабли и самолеты. Решаю отойти к северо-западной части острова Вайндло. Всплыв на несколько минут, передаем в штаб бригады донесение о том, что гогландскую противолодочную позицию мы преодолели.

На следующую ночь заряжаем батарею без помех. Но, направляясь к найссар — порккала-уддской позиции, еще подзаряжаем аккумуляторы, чтобы начать прорыв с полной их плотностью.

Пошел седьмой день нашего плавания. Продвинулись совсем на немного, а сколько препятствий уже повстречалось нам!

Передо мной проблема: стоит ли расходовать электроэнергию на обследование второго вражеского рубежа или сразу же приступить к его форсированию, руководствуясь плановой таблицей перехода? Решил следовать строго по рекомендованному штабом маршруту, тем более что мне он хорошо знаком: этим путем мы проходили в 1942 году.

Идем в подводном положении. Выдался спокойный час, я разложил на столе морские карты и лоции. Надо еще раз все уточнить.

К северу от банки Усмадалик в перископ заметили пять вражеских кораблей. Наверное, охраняют восточную сторону заграждения. Нет, идти вслепую нельзя. Надо осмотреться. Производим разведку района. Обходим рубеж с юга на север. Время от времени стопорим ход и поднимаем перископ (когда лодка не движется, перископ менее заметен). На всем протяжении рубежа видим буи и бочки. Расстояние между ними — пятьдесят — семьдесят метров. Они в два ряда тянутся от острова Найссар до маяка Порккалан-Каллбода. Это — стационарные сети. Пока мы двигались вдоль них, несколько раз задевали минрепы. Можно подозревать, что мины установлены и перед заграждением, и позади него, и в самих сетях. И все же надо прорываться...

Решаю дождаться ночи, а пока пройтись по отсекам, поговорить с людьми. В первом отсеке на вахте командир отделения торпедистов Алексей Иванов, комсорг корабля.

— Как молодежь себя чувствует?

— Все в порядке, товарищ командир.

В отсеке действительно порядок: торпеды в стеллажах закреплены по-штормовому, аварийный инструмент на месте. Люди выглядят бодро. «Школа Иванова», — думаю я удовлетворенно. Молодец наш комсомольский вожак. Энергичный, инициативный.

— Сегодня у нас будет веселая ночь. Готовьтесь!

— Есть, готовиться! Все, что от нас зависит, сделаем.

В тесной гидроакустической рубке, прижимая к голове наушники, чтобы лучше слышать, сидит Васильев, наш новичок.

— Ну как дела, товарищ Васильев?

— Без привычки немного страшновато, товарищ командир. Но все, что от меня требуется, я выполню, уж вы не беспокойтесь.

Обойдя весь корабль, я еще раз убедился, что гвардейцы на высоте, с такими можно браться за любое дело.

После захода солнца тронулись в путь. Курс проложили с таким расчетом, чтобы поднырнуть под сети на предельной глубине. Ход — два узла. От давления толщи воды корпус лодки немного потрескивает, но сальники и все соединения держат хорошо.

Моряки стоят на своих боевых постах. Прислушиваемся к забортным шумам. Аварийное имущество наготове.

Гидроакустики чутко прослушивают горизонт.

Движемся уже минут сорок пять. Акустик докладывает, что слышит какой-то звон. Стопорим электродвигатели, ложимся на грунт. Беру у Васильева наушники.

Да, странный звон прослушивается по носу лодки. Что это может быть? Хлопаю себя по лбу — ясно же: мы близко, совсем близко от заграждения. На поверхности моря небольшая волна, и оттяжки сетей, сделанные из металлической цепи, колеблясь, издают этот звон.

По карте проверяем глубины. Попытаемся. Лодка отрывается от грунта. Ползем самым малым. Через десять минут боцман доложил, что лодка не слушается горизонтальный рулей, нарастает дифферент на нос. И тут же из первого отсека тревожный возглас:

— Скрежет за бортом! Началось!

Застопорили электродвигатели. Дали ход назад. Оторвались. Прошли немного вдоль сети и снова пробуем поднырнуть. И опять застряли. На этот раз крепче. Даем средний ход назад, создаем дифферент то на нос, то на корму. Ни с места!

Неподалеку раздался взрыв. Вероятно, взорвался сетевой патрон. Акустик докладывает, что приближаются корабли. Но к сетевому бону не подходят. Наверное, мин боятся.

Доводим дифферент на нос до восьми градусов. Приказываю дать самый полный ход назад. Лодка дрожит от напряжения и вдруг рывком устремляется назад. Будто кто-то большой и могучий выпустил ее из объятий.

Вырвались!

Снова ползем вдоль сетевого бона. Где-то должна быть глубокая впадина. В этом месте мы не видели ни одного буя. Может, здесь сумеем поднырнуть. И опять угождаем в капкан. Теперь дифферент почему-то на корму.

— Полный назад!

Но из пятого отсека доложили, что полного хода обеспечить уже не могут — настолько разрядилась батарея.

Заполняем водой кормовую дифферентную цистерну. Снова осушаем ее. Рывками даем задний ход. Все тщетно. Застряли намертво.

Перевожу машинный телеграф на «Стоп». Надо обдумать положение. Если не сумеем сейчас оторваться, придется всплывать и попытаться в надводном положении освободиться от сети. Но там нас ждут вражеские корабли...

Приглашаю в центральный пост своего заместителя по политической части Цейшера, парторга Бойцова, комсорга Иванова, члена партбюро Лебедева, коммуниста старшего лейтенанта Бутырского. Приходим к решению: поддерживать спокойствие, никакой паники, но на всякий случай подготовить лодку к взрыву. Мало ли как могут сложиться обстоятельства, когда мы всплывем на поверхность...

Люди не знают, что мы обсуждаем. Но догадываются. Из дизельного отсека сообщают:

— Мотористы постановили: драться до конца, лучше смерть, чем плен!

Такие сообщения приходят из всех отсеков. Значит, матросы согласны с нами.

Пока мы совещались, я прислушивался к каким-то звукам, доносящимся из-за борта. Будто кто-то ходит по верхней палубе. Мелькнула догадка: немцы пытаются подвести под лодку стальной трос, чтобы надежнее привязать ее к сети. Удастся им это — и нам не уйти.

Я думал, что никто, кроме меня, не обратил внимания на странные шорохи. Но они не укрылись от топкого слуха Мироненко. Ему тоже показалось, что кто-то там ходит. Чтобы не вселять в людей новую тревогу, я как можно спокойнее ответил, что это, наверное, обрывки сетей задевают обшивку корпуса.

Лодка подготовлена к взрыву. Попробуем еще раз оторваться от сети. Приказываю довести дифферент на корму до пятнадцати градусов. Даем рывок назад электромоторами — самый сильный, какой только возможно.

Лодка дернулась и, словно сползая с горы, стала погружаться. Через несколько секунд она мягко села па грунт.

Спасены!

Но надолго ли? В отсеках уже трудно дышать. Приказываю включить патроны регенерации. Подходит Ильин.

— Товарищ командир, плотность аккумуляторной батареи снизилась до пятнадцати градусов. А запаса сжатого воздуха осталось только на одно всплытие.

Фельдшер С. К. Андреенков в свою очередь доложил, что в отсеках скопилось много углекислоты.

Прорывать вражеское заграждение, имея разряженную батарею и ничтожный запас сжатого воздуха, необходимого для продувания балласта, — безумие. Если даже и найдем лазейку в сетях, мы все равно не сможем осилить рубеж — не хватит электроэнергии.

Надо искать место, где можно всплыть для зарядки аккумуляторов. Разворачиваемся, чтобы уйти от сети.

— За кормой шум винтов!

И вот уже рвутся глубинные бомбы. Немцы сбрасывают их большими сериями. Грохочет сразу по пять, по восемь взрывов. Все дрожит от них. От удара открылся клапан вентиляции уравнительной цистерны, и она стала заполняться водой. Вода проникает и в шахту батарейной вентиляции. Отяжелевшая лодка проваливается в глубину.

Ильин в сердцах сыплет такими словами, которых мы от нашего инженера никогда еще не слышали. Но распоряжается он быстро и уверенно. Ему удалось привести лодку к нулевой плавучести, — чтобы она висела на одном уровне, не всплывая и не погружаясь, — и тут опять все затряслось от новых взрывов.

Наши отсеки теперь походят на свалку битого стекла, пробковой крошки и самых разнообразных вещей, сорванных со своих мест. Еще одна такая бомбежка, и нам не уцелеть. Но что это? Тихо... Неужели противник потерял нас? Корабли ходят совсем рядом, но бомб не сбрасывают.

Моряки наводят в отсеках порядок, исправляют приборы и механизмы, которые еще можно исправить.

Тихонько трогаемся с места. Один из катеров сейчас же пристраивается нам в хвост. Спешат к нам и другие корабли, окружают кольцом. А бомб не бросают.

— За горло берут, — мрачно говорит Ильин.

— Уж лучше бы бомбили, — отзывается Пенькин, — глядишь, и оторваться сумели бы.

Он прав. Когда вокруг лодки гремят взрывы, корабли противника перестают ее слышать и появляется возможность сбить их со следа. А сейчас от них не отвертеться.

Медленно ползем, то и дело меняя курс. Вражеские корабли словно эскортируют нас, не выпускают из своего кольца. Фашисты догадываются, что электроэнергия у нас на исходе и что людям уже дышать нечем. Зачем же бомбить, когда лодка все равно будет вынуждена всплыть на поверхность?

Прошу Цейшера и Иванова пройти по отсекам, ободрить людей, сказать им, что в центральном посту принимают все меры для спасения корабля.

Прошел еще час. Гидроакустик доложил, что шумы большинства преследовавших нас кораблей перестали прослушиваться. Только два катера-охотника по-прежнему следуют за лодкой.

Производим еще несколько запутанных маневров и ложимся на грунт. Выключаем все механизмы и приборы, за исключением гирокомпаса. Тихо в отсеках. Притихло все и над нами, на поверхности моря. Преследователи и преследуемые затаились.

Всем свободным от вахты приказываю лечь и не двигаться — так человек меньше потребляет кислорода. Уже сорок пятый час не вентилируются отсеки. Шумно и часто дышат люди.

Кислородное голодание каждый переносит по-своему. Один медленно бродит, точно во сне, по отсеку, натыкаясь на приборы и что-то бормоча; другой ворочается на койке и трясется, как в лихорадке; третьи застыли неподвижно то ли в полусне, то ли в обмороке.

Обхожу отсеки. Большинство моряков, повинуясь приказу, лежат. Только глаза широко открыты. Усталые, утомленные, покрасневшие глаза. Много мне говорят эти молчаливые взгляды — о том, что до последнего проблеска сознания матросы будут держаться.

Во втором отсеке вахту несет командир отделения трюмных Макаров. Увидев меня, он поднялся, сделал два шага, хотел отдать рапорт и — упал. Но старшина не имел права терять сознания и поэтому быстро встал и доложил о состоянии людей в отсеке.

У воздуходувки низкого давления сидит командир отделения рулевых Ивличев. Он скрипит зубами, глухо рычит и мотает головой. Это чтобы отогнать сон. И вдруг я сам чувствую, что у меня слипаются глаза. Ильин уговаривает меня:

— Идите поспите, товарищ командир. Вы же трое суток на ногах. Смотрите, свалитесь...

А я уже почти сплю стоя. Поэтому не стал возражать, спотыкаясь, побрел в пятый отсек, в свой излюбленный уголок возле теплого бока главного электродвигателя.

Это было 21 мая 1943 года. Мне до сих пор тяжело вспоминать события того дня.

В 15 часов 35 минут акустик вновь услышал над нами шумы винтов большого числа кораблей. Сделав об этом запись в журнале, вахтенный офицер Магрилов поспешил ко мне в пятый отсек, чтобы доложить об изменении обстановки. В этот момент раздался сигнал аварийной тревоги. Погас свет. Лодку слегка встряхнуло, и она стала всплывать.

Стремглав бросаюсь в центральный пост. Но стальная переборочная дверь, ведущая туда из четвертого отсека, оказывается запертой. В темноте толкаю ее, колочу по ней кулаками — не поддается. Через смотровой глазок — маленькое круглое отверстие в двери — вижу, как яркие лучи солнца врываются во тьму центрального поста через шахту рубочного люка.

Что произошло?

Магрилов и я во всю мочь стучим в стальную дверь. Такой же стук слышится и из второго отсека. В глазок вижу: из радиорубки выскочил Алексеев, открыл дверь второго отсека и впустил в центральный пост Пенькина. Тот сразу полез на мостик. Из радиорубки появился Мироненко. Он бежит и открывает нашу дверь.

В центральном посту уже Ильин и Цейшер. Приказываю им готовить лодку к срочному погружению и вслед за Пенькиным взбираюсь по скобтрапу на мостик.

Режет глаза от яркого солнца. Ослепительно сверкает море. Оглядываюсь. Множество кораблей застыло на различном удалении от лодки. Ближайшие из них всего метрах в тридцати. Стволы орудий нацелены на нас. А на носовой надстройке лодки старшина трюмных Галкин размахивает белой тряпкой.

— Галкин, в чем дело? — кричу ему.

— Не могу больше. Все равно все погибнем!

— Предатель!

Как я пожалел, что пистолет мой остался в каюте! Но надо думать... Что же делать? Скомандовать срочное погружение? Нельзя: лодку расстреляют прежде, чем она укроется под водой, тем более что люди еще не пришли в себя. Нет, надо сначала заполучить несколько минут. Попробую обмануть фашистов. Пусть они и взаправду подумают, что мы собираемся сдаваться. Я даже начинаю что-то кричать на ближайший корабль. Гитлеровцы сочли, что я приглашаю их на переговоры. С корабля стали шлюпку спускать. Поверили, глупцы!

А из центрального поста уже доложили, что лодка готова к погружению. Взмахиваю рукой. Лодка с большим дифферентом на нос ныряет под воду. Галкин остается барахтаться на поверхности.

Беру курс прямо под вражеские корабли. Расчет прост: пока они опомнятся, пока разовьют ход, на котором можно бросать глубинные бомбы (иначе от их взрывов сам корабль пострадать может), пока развернутся на боевой курс, мы уже отойдем на некоторое расстояние и притаимся на грунте.

Так и сделали. Лодка лежит без движения. Наверху неистовствуют фашисты. Их винты буровят воду во всех направлениях.

Грохает над самой головой. Грохает так, что почти все валятся с ног. Лопаются вдребезги плафоны и лампочки, от их осколков звенит палуба. Мы оказываемся в кромешной тьме. А взрывы — один за другим. Электрик Савельев включает аварийное освещение. В его полумраке закопошились люди, поднимаются, занимают свои места. Кричу в переговорные трубы:

— Осмотреться в отсеках!

Серьезных повреждений нет, если не считать, что в шахту подачи воздуха к дизелям откуда-то стала сочиться вода. Это пустяки.

Из головы не выходит Галкин. Как он мог решиться на такое? Нет, это не отчаяние труса. Это осознанное предательство: ведь он задраил обе двери центрального поста, чтобы никто не мог помешать ему. Товарищи заявили: лучше смерть, чем позор плена. А он, спасая свою шкуру, решил продать их. Как и всякий изменник, он выбрал самый тяжелый момент, чтобы ударить в спину. Наше счастье, что Алексеев и Мироненко спали в радиорубке и открыли нам двери. Иначе... Страшно даже подумать, что было бы иначе.

И как мы просмотрели, что среди нас жил такой мерзавец? Что мы знали о нем? Груб, дружить не умеет, теряется в моменты опасности. И все. Думали, дело поправимое. Мало ли людей менялось на глазах. А глубже не заглянули. Не заглянули в черную душонку, мыслей его черных не разгадали. И чуть не поплатились за это.

До слез обидно, что не пристрелил гада.

Но изменнику нигде не спастись от возмездия. Так было во все времена. Так всегда будет. Уже в конце войны, когда наши войска вступили в Германию, Галкин, которого гитлеровцы пригрели-таки под своим крылышком, попал в руки советского правосудия. Он получил по заслугам. Такова участь всех предателей. Иного конца для них нет и быть не может.

...Отлеживаемся на грунте. Запасы электроэнергии иссякают. Плотность электролита снизилась до тринадцати градусов — в нормальных условиях никогда бы не допустили этого: если разрядить аккумуляторы сверх меры, они могут навсегда выйти из строя.

Вражеские корабли делают еще заход. На этот раз бомбы рвутся далеко в стороне. Значит, противник потерял нас. И не найдет, пока будем лежать на дне. Но, разумеется, если в лодке будет абсолютная тишина. Обхожу людей, прошу как можно меньше шуметь.

Во втором отсеке увидел плачущего Гусева. Это трюмный, один из подчиненных Галкина. Спрашиваю, что случилось.

— Обидно, товарищ командир. Ведь для нас, матросов, он авторитетом был...

В тихий разговор включаются и другие моряки. Все клеймят позором предателя и жалеют, что не расправились с ним.

Враг не унимается. Корабли снова над лодкой. Бомбы рвутся очень близко. Одна из них даже упала на палубу, но, к счастью, не взорвалась. Лодку подбрасывает, как мячик. Опять сидим без света. Через сальники и швы вода начинает проникать внутрь корпуса. Лопнуло несколько аккумуляторных баков. Вышли из строя все глубиномеры.

Два часа непрерывно бомбили нас. Два часа мы провели как в аду. Но люди, уставшие, измотанные, задыхающиеся от недостатка кислорода, борются. И откуда только силы берутся! Электрики Гримайло, Савельев и Бойцов успевают быстро отключить лопнувшие баки аккумуляторов, и поэтому ни один из них не воспламенился. Трюмные, мотористы, торпедисты немедленно прекращают поступление воды, где бы она ни пробилась. Одна мысль владеет всеми: выстоять, спасти корабль, хотя бы для того, чтобы передать командованию собранные нами сведения.

А гитлеровцы потеряли всякое терпение и не жалеют бомб. При всей трагичности нашего положения именно это нам на руку. Несмолкающий грохот бомб, лишивший вражеских акустиков возможности прослушивать лодку, позволяет нам запустить помпы, откачать лишнюю воду, удифферентовать корабль. Дифферентовка в таких условиях потребовала от нашего инженера огромного искусства. Справился он с задачей блестяще.

Осторожно, ползком уходим с проклятого места. Взрывы отдаляются. Люди веселеют. Об этом я сужу по поведению Широбокова, который для меня вроде барометра, по которому можно судить о настроении большинства экипажа. Неугомонный радист высовывается из радиорубки и тихонько, по выразительно поет:

Нам не страшен серый волк...

Все в центральном посту засмеялись. Только боцман Рашковецкий показал Широбокову широкую ладонь с растопыренными пальцами (пять нарядов!).

Когда кораблей противника совсем не стало слышно, подвсплываем под перископ, чтобы точнее определить свое место. Первое, что я увидел на поверхности моря, — это четыре дозорных корабля. С тралами за кормой они ходили над тем местом, где мы до этого лежали на грунте. Наверное, считали нашу лодку потопленной. Что ж, пусть. Поворачивая перископ, увидел еще четыре корабля. Из их труб вырвались густые клубы дыма. Корабли двинулись в нашу сторону. Неужели заметили?

Ныряем на глубину сорока пяти метров и уходим подальше от греха.

С наступлением темноты снова осмотрел горизонт. Ничего подозрительного. Да и видимость плохая, много не увидишь. Акустик тоже ничего не слышит.

Всплыли. Выскакиваю на мостик и пячусь от неожиданности: неподалеку маячит множество вражеских катеров. А они уже мчатся к лодке.

— Срочное погружение!

Мгновение — и задраен люк, заполнена цистерна быстрого погружения. Палуба уходит из-под ног — так быстро опускается лодка.

Уходим на предельную глубину. Приказываю штурману курс проложить так, чтобы поскорее лечь в какую-нибудь глубокую яму.

И снова мы без света и глохнем от близких взрывов. Что-то неладное с цистернами. Лодка клонится на нос, а помпу запустить нельзя: ее шум выдаст нас. Приказываю всем свободным морякам перебраться из носовых отсеков в кормовые. Помогло. Лодка выпрямилась.

Ложимся на грунт. Вражеские корабли по очереди заходят и сбрасывают бомбы. Но устанавливают их взрыватели, видно, наобум. Порой взрывы над самой нашей головой, но слишком высоко: только осколки падают на надстройку.

Ушли корабли. Всерьез ли? Может, выжидают... Мы тоже ждем. Молчим. Чтобы при ходьбе не шуметь, матросы сняли обувь, обмотали ноги тряпками, на палубу набросали ветошь.

Даже Титов научился передвигаться бесшумно, тот самый Титов, которому всегда доставалось за неуклюжесть, за то, что без конца бьет посуду...

Вместе с Васильевым прослушиваю горизонт. Нам нужно всплыть, дать людям воздух. Смотрю на товарищей. Бледные, мокрые от пота лица. Кое-кто спит. Но какой это сон? Скорее, бред, обморок. Трюмный старшина Макаров бормочет в забытьи:

— Испортилась... Помпа испортилась...

Ему совсем плохо.

Сменившись с вахты, уснул электрик Савельев. Дышит часто и тяжело. На губах розовая пена. Титов будит его, потчует консервированным виноградом. Проглотив несколько ягод, электрик снова засыпает. Теперь ему легче.

Кое-кто уже начинает заговариваться, утрачивает контроль над своими действиями. Вон фельдшер Андреенков поднимается с койки, бредет по отсеку. Глаза открыты, а ничего не видит. Толкнулся в закрытую дверь, побрел обратно и снова лег.

Мы не знаем, когда наступит смерть от удушья. По теоретическим расчетам нам полагалось задохнуться после трех суток пребывания под водой. А мы живем уже четвертые сутки. Причем многие держатся еще довольно сносно. Тот же Ильин, например. Это вообще удивительный человек. Он умеет найти в себе силы тогда, когда у других совсем их не осталось. В дизельном отсеке — я это вижу в глазок — на ногах он один. Остальные лежат и сидят в самых различных позах, закрыв глаза и судорожно глотая воздух. Ильин ходит между обессилевшими людьми, как заботливый отец, укрывает, поправляет подушки под головами, укладывает поудобнее.

Или взять нашего замполита Цейшера. Тоже все время обходит отсеки и для каждого человека находит теплое, ободряющее слово.

Коммунисты... Они и сейчас своим спокойствием и выдержкой служат примером всему экипажу. Надо прямо сказать: благодаря им мы и держимся.

Акустик Васильев вполголоса рассказывает кому-то:

— Слышу, как катятся бомбы по палубе катера, падают, шипят в воде. Сейчас взрыв! Тогда я сбрасываю наушники, чтобы не оглушило, а потом снова надеваю и слушаю...

Голос ровный, уверенный, уже он успокаивающе действует на слушателей...

Крепится и штурманский электрик Сорокин, который впервые участвует в боевом походе. Матрос чувствует на себе мой внимательный взгляд и старается не показывать, что ему тяжело. Огромными своими руками он ворошит тончайшие проволочки, исправляя поврежденный гирокомпас. Ему помогает помощник командира Пенькин, который сам когда-то был штурманским электриком. Пенькин копается среди проволочек и шестеренок и все время шутит. Матросы с удовольствием слушают его.

А дела у нас плохи. Задыхаемся все сильнее. Немеют пальцы, деревенеют подошвы ног, тело покалывает иголками.

Наверху тишина. Можно ли верить в нее?

Во второй половине дня акустик услышал шум винтов. Прошли два корабля. Они, видимо, стояли поблизости без хода: ждали, не дадим ли знать о себе. Сейчас они уходили.

Дождались, пока шум их не замер вдали. Лодка оживает. Люди занимают места. Приказываю откачать из уравнительной семь тонн воды.

Лодка на дне моря не становится на якорь. Незачем. Просто принимают в уравнительную цистерну пять — семь тонн воды, и отяжелевшая лодка плотно ложится на дно моря.

Сейчас мы должны избавиться от лишнего груза. Воду откачиваем постепенно, с перерывами: несколько минут работает помпа, затем ее выключаем, и акустик слушает, не появились ли вражеские корабли.

Семь тонн откачано. Пускаем оба электродвигателя малым ходом назад. Дрожит лодка, а с места не двигается. Приказываю дать средний. И опять никакого результата. Что ж, бывает, на илистом грунте засосет лодку, и она не может сразу оторваться. Осушаем всю уравнительную цистерну. Откачиваем часть воды из дифферентных цистерн. Прибавляем обороты электродвигателей. Не отрывается лодка. Проверяем еще раз весь корпус. И обнаруживаем, что тубусы всех входных люков заполнены водой. (Тубус — широкая труба, которая отделяет верхнюю крышку люка от нижней. В нее вмещается несколько тонн воды.) А попала она сюда потому, что в результате бомбежки потекли верхние крышки входных люков. Пришлось откачать и часть пресной питьевой воды. Только после этого лодка оторвалась от грунта.

Всплыли. Море — как зеркало, на вечернем небе ни облачка. Видимость такая, что и северный и южный берега залива просматриваются без бинокля. Вдали маячат несколько катеров. Ведут себя спокойно, значит, нас не видят. Приступаем к форсированной зарядке батареи. Заработал компрессор, нагнетая в баллоны сжатый воздух. Передали командующему флотом радиограмму об обстановке и о своих неудачах с прорывом сетей.

Не прошло и часа, как катера заметили нас. Открыли артиллерийский огонь, на полном ходу помчались к нам. Ложимся на грунт. Катера бомбят море в стороне: видно, не успели запеленговать нас.

Три ночи пытались мы произвести зарядку батареи в этом районе, и каждый раз корабли противника загоняли нас под воду. Запас электроэнергии уменьшался, в отсеках снова стало тяжело дышать. Мы уже давно не ели ничего горячего, даже чай не кипятили — берегли энергию, да и каждая кружка воды теперь была на учете после того, как почти все содержимое питьевой цистерны пришлось выкачать за борт, чтобы оторваться от грунта.

Строевой Титов радовал нас всех. Он был такой же, как всегда, — жизнерадостный, бодрый. С шутками и прибаутками раздавал подводникам сгущенное молоко, белые сухари, шоколад — такое меню устанавливалось только при кислородном голодании.

Мы уже получили приказ возвращаться в Кронштадт.

Но чтобы отправиться в путь, надо зарядить батарею хотя бы до двадцати пяти градусов плотности электролита. А нам не дают всплыть...

Собираю людей, разъясняю им положение. Говорю, что нас ожидают новые трудности.

— Но я надеюсь на вашу поддержку. А я обещаю вам, что как бы трудно ни было, все равно приведу лодку в базу, хотя бы на буксире.

Северо-восточнее маяка Кэри есть минное заграждение, которое состоит, насколько нам известно, только из гальваноударных мин и не очень плотное. Кораблей на нем мы не видели. Решили идти туда. Конечно, это большой риск — всплывать на минном поле, но надо как-то зарядить батарею и провентилировать отсеки.

В центр минной позиции пробрались благополучно, лишь один раз задели минреп. Переменными курсами обследовали квадрат стороной в одну милю. Своими боками удостоверились, что мин в этом квадрате нет. Ночью (она была светла как день) всплыли по рубку и приступили к зарядке. Чтобы наблюдать, не сносит ли нас с места (а снести нас может на мины!), бросили на тонком тросе балластину — тяжелую чугунную чушку. По натяжению троса и проверяли дрейф. Для успокоения души взяли и ограничительные пеленги на маяк Кэри.

В первую ночь пробыли на поверхности часа полтора. На вторую ночь только всплыли, нас атаковали два вражеских самолета. На третьи сутки нам тоже не дали долго пробыть в надводном положении. И пришлось нам провести на этом минном поле десять дней. Почти каждую ночь вражеские самолеты по нескольку раз загоняли нас под воду. Но корабли противника на минное поле не совались. Нам удалось довести плотность батареи до двадцати восьми градусов. С таким запасом энергии можно дойти до Лавенсари.

Оставаться дольше во вражеских водах было опасно. Нас могли бы в конце концов выкурить с минного поля, враг изо дня в день подтягивал сюда все новые силы. К тому же моряки смертельно устали за двадцать суток непрерывного напряжения.

Как мы потом узнали, фашистское радио за это время несколько раз сообщало о потоплении нашей лодки. После выхода Финляндии из войны мне в Хельсинки довелось беседовать с одним офицером противолодочной обороны бывшего противника. Не знаю, кто я, он мне объяснил, водя карандашом по карте:

— Вот здесь была потоплена советская подводная лодка «Щ-303» днем двадцать первого мая, когда она всплыла. А для преследования и уничтожения других лодок были организованы специальные отряды.

Мой собеседник считал, что еще одну подводную лодку потопила авиация в районе минного поля и что вообще сетевое заграждение в мае пытались прорвать несколько наших лодок и все они были уничтожены. У страха глаза велики! На самом деле в этом районе в то время действовала лишь одна «Щ-303»...

Сколько раз фашисты «уничтожали» нас! А мы живы. Не зря Цейшер как-то пошутил:

— Если надо, настоящие большевики и с того света возвращаются!

Решено: днем отдохнем как следует, а ночью тронемся к родным берегам. Впервые за много дней инженер-механик разрешил приготовить горячий обед. В двенадцать часов раздалась команда:

— Отсеки приготовить к обеду!

Когда я вошел в отсек, который во время обеда становился у нас кают-компанией, то увидел, что стол накрыт празднично. Тут был даже торт с надписью: «35 лет».

Я с недоумением оглядел присутствующих:

— Разве сегодня праздник какой-нибудь?

Помощник в ответ поздравил меня с днем рождения. В хлопотах и тревогах я совсем о нем забыл. А они, мои боевые друзья, не забыли! Горячая волна захлестнула грудь.

Посидели в тесном кругу. Вспомнили о доме, о семьях.

После обеда, отдыхая в пятом отсеке, мысленно окинул всю свою жизнь. 35 лет!.. Много пережито за это время.

Я знал нужду — у моего отца, простого рабочего, было восемь детей. Таких многосемейных освобождали от службы. Но в 1916 году его, как участника забастовки текстильщиков, забрали в солдаты и отправили на фронт. И вовсе голодно стало нам. Мать, ткачиха, работала по двенадцать часов, а получала гроши.

После Октябрьской революции свободно вздохнул трудовой люд, хотя и было трудно — молодая Советская власть отбивалась от врагов, от голода, тифа, разрухи. Не до учебы мне было. Окончив пять классов, пошел на Наро-Фоминскую текстильную фабрику, где работали все родичи. Вступил в комсомол. Как и все мои сверстники, боролся с последками проклятого прошлого — бандитами и нэпманами, неграмотностью и невежеством. В двадцать девятом году был уже коммунистом, ездил по селам, помогая сельской бедноте объединяться в колхозы, отбивался от кулаков и их подпевал, а бывало, и слышал за спиной лай обрезов.

Потом армия. Мечтал о флоте, попал в пехоту. Но командование учло мое заветное желание, направило в военно-морское училище. Было очень трудно: не хватало знаний. Помогли командиры, преподаватели, товарищи. В 1936 году окончил учебу, послали на подводную лодку «Щ-303» штурманом. А теперь вот уже четвертый год я командую этим кораблем. Отвечаю за выполнение боевой задачи, за корабль, за людей.

Путь многих — от рабочего или крестьянского парня до командира.

Я познал счастье от сознания, что мне доверяют, что живу полной жизнью, что есть мне что защищать — своих детей, свои мечты, свою родную власть, которая сделала меня человеком.

Едва ночью мы выползли с минного поля, напали катера и пришлось вновь спасаться среди мин. Срезав угол минного заграждения, вышли с другой стороны. Фарватером, рекомендованным штабом флота, добрались до Нарвского залива. Это было 7 июня. Приступили к форсированию гогландской противолодочной позиции. Когда мы шли через нее на запад, много раз касались минрепов. Поэтому на этот раз я решил идти не серединой минного поля, поставленного немцами между банками Неугрунд и Намси, а по восточной его кромке.

Медленно продвигались вперед на предельной глубине, имея под килем всего несколько метров. Но и этот путь оказался нелегким. Мы со счету сбились, сколько раз корабль задевал минрепы. Маневрируя, с трудом уклонялись от страшной опасности.

Запас электроэнергии подошел к концу. Плотность электролита упала до девяти с половиной градусов. Дальше идти нельзя — погубим аккумуляторы. Даю в штаб радиограмму, чтобы нас встретили тральщики в районе банки Намси.

Легли на грунт. В указанное штабом время поблизости послышался шум винтов, какие-то взрывы. Мы подумали, что нас опять встречают корабли противника, как это было в 1942 году. Дождались, пока все стихло, а ночью всплыли, немного подзарядили батарею и самостоятельно направились к Лавенсари.

Штаб сообщил новый район встречи. В ночь на 9 июня акустик услышал шум многих винтов. Мы поняли, что это идут наши. Всплыли. Я вышел на мостик. Вдохнул полной грудью свежего морского ветра и вдруг почувствовал, что все поплыло вокруг. Еле устоял. А сигнальщик вылез из люка и тут же упал в обморок. Сказалось долгое кислородное голодание.

Корабли окружили лодку. Отовсюду слышно «ура» в честь нашего возвращения. Нас уже считали погибшими. И не удивительно: мы почти месяц пробыли среди вражеских мин и сетей и почти не имели возможности сообщить о себе. За это время на лодку было сброшено более двух тысяч глубинных бомб. Среднее нахождение под водой — двадцать три часа в сутки.

К лодке приблизился торпедный катер, на котором находился мой друг командир дивизиона торпедных катеров Герой Советского Союза Сергей Осипов. Я упрекнул его: почему они не защитили нас вчера от бомбежки у банки Намси. А он мне говорит с горькой усмешкой:

— Иван, тебя никто не бомбил, это мы сами подрывались на минах.

Вечером «старушка» ошвартовалась у пирса Лавенсари. Нас обступили моряки. Все искренне радовались нашему «воскрешению». Ко мне подошел командир дивизиона тральщиков капитан 3 ранга Михаил Апарин, мой друг еще по училищу.

— Здравствуй, Иван! — обнял он меня. — Скажу честно, уже не ждали.

С болью в сердце я узнал, что остальные лодки, под командованием Евгения Осипова и Павла Кузьмина, вышедшие вслед за нами, ничего не дают о себе знать.

Позднее стали известны подробности гибели «Щ-408». 19 мая, не дождавшись от нас радиограммы о форсировании второй минной позиции, командование приказало Кузьмину выйти в море. Через три дня лодка донесла, что получила незначительное повреждение. Ввиду того что противник не дает зарядить батарею, Кузьмин просил выслать авиацию. Больше донесений от него не поступало. И только после выхода Финляндии из войны мы узнали, что вражеские корабли трое суток преследовали советскую «щуку» в районе маяка Вайндло. После того как весь запас электроэнергии был израсходован, подводники всплыли и вступили в артиллерийский бой с пятью фашистскими катерами. Неравная схватка длилась два часа. Советские моряки потопили два катера, но и лодка получила несколько попаданий в прочный корпус и затонула. Наши товарищи сражались до последней минуты. Они геройски погибли, но не спустили флага перед врагом.

В ночь на 10 июня в сопровождении тральщиков и катеров-охотников, под прикрытием истребительной авиации мы начали переход в Кронштадт. На траверзе мыса Колгомпя в атаку на нас устремились вражеские торпедные катера. Охотник, на борту которого находился командир дивизиона капитан 3 ранга Иван Андреевич Бачанов, мой давний задушевный товарищ, повернул навстречу противнику и открыл огонь. Это вынудило фашистов выпустить торпеды с большого расстояния. Заметив торпеды, Бачанов направил свой корабль им наперерез в расчете ценой своей гибели прикрыть нашу лодку. Но, увидев, что мы вовремя отвернули, Бачанов изменил курс и снова вступил в бой с катерами противника.

Через полчаса наш эскорт атаковали вражеские самолеты. Барражировавшие над нами истребители быстро отогнали их. Два «юнкерса», объятые пламенем, врезались в залив.

Только на следующий день мы прибыли в Кронштадт. Подводники сходят на берег, оглядывают все вокруг повлажневшими глазами, ощупывают руками землю.

— Комарики! — восклицает кто-то удивленно и радостно, увидев кружившихся над нами комаров.

Оказывается, можно радоваться и комарам! Ведь большинство подводников много дней не видели солнца и звезд, не дышали свежим воздухом.

На пирсе меня встретил командир охраны водного района (ОВР) Главной базы капитан 1 ранга Ю. В. Ладинский. Он рассказал мне, в какую сложную операцию вылилась встреча нашей лодки. По распоряжению командующего флотом было создано два отряда кораблей. Один из них, которым командовал Ладинский, насчитывал двенадцать катеров МО (малых охотников), из них четыре были вооружены параван-тралами — они могли делать проходы в минных полях. Второй отряд — четыре торпедных катера — имел задачу прикрыть лодку от ударов кораблей противника. Возглавлял его командир бригады торпедных катеров капитан 1 ранга Гуськов.

6 июня с наступлением темноты оба отряда вышли в море. Первый отряд взял курс в точку встречи с подводной лодкой, а второй — в район маневрирования к западу и северо-западу от этой точки.

По пути через восточный гогландский плес катера параван-тралами подсекли мину и минный защитник.

В 2 часа 40 минут первый отряд прибыл в точку встречи. С помощью звуковой подводной сигнализации начали вызывать лодку. Но мы не отзывались. Стало рассветать. Ладинский принял решение отходить. И тут флагманский катер МО-123 подорвался на мине, при этом произошло сразу пять взрывов. Катеру смяло корму, но он остался на плаву. Соседний катер МО-102 для безопасности отвернул в сторону, но тоже подорвался кормой на мине. Его повреждения были серьезнее, и вскоре он затонул. Остальные катера стояли с застопоренными машинами, дожидаясь распоряжений. Отряд, по-видимому, попал на заграждение, состоящее из так называемых мин-ловушек. Ладинский перешел на другой катер. Убедившись, что люди с затонувшего охотника подобраны, а поврежденный катер взят на буксир, Ладинский повел отряд дальше. Шли самым малым ходом. Утро было ясным, море спокойным, и в прозрачной тихой воде отчетливо были видны поплавки тросов, предназначенных для того, чтобы наши катера, намотав их на винты, вызывали взрывы сразу нескольких мин. Моряки осторожно обходили эти места.

Когда вернулись на рейд Лавенсари, Ладинскому сообщили, что лодка, используя последние запасы электроэнергии, переходит на другую, более удаленную от наблюдения противника точку. В последующую ночь катера снова вышли в море. На этот раз лодка всплыла.

— На нас, — улыбается Ладинский, — произвел сильное впечатление ваш вид. Все бородатые, лица бледные, а глаза горят от радости.

Не менее сложным был и переход в Кронштадт. В составе эскорта было пять базовых тральщиков (БТЩ) и группа катеров-охотников. Головным шел БТЩ-218 с командиром дивизиона капитаном 2 ранга Опариным на борту. За тралами следовали в надводном положении подводные лодки (вместе с нами переходила в Кронштадт «С-12»). Их охраняли катера-охотники.

Ладинский находился на гвардейском БТЩ-205 в центре походного ордера.

Противник обнаружил наш конвой. Вражеский самолет-разведчик навел на нас торпедные катера, об атаке которых я уже говорил, а затем бомбардировщиков. Одному из «юнкерсов» удалось метко сбросить бомбы. Одна бомба, не разорвавшись, пробила насквозь корпус БТЩ-218, а другая легко повредила следовавший за ним БТЩ-215. С финского берега открыли стрельбу по кораблям береговые батареи. Своевременно поставленные катерами дымовые завесы не дали противнику вести прицельный огонь.

Учитывая, что в составе эскорта находились два поврежденных тральщика, Ладинский решил положить подводные лодки на грунт, а пострадавшие корабли завести в бухту Батарейную. Это и было сделано. В следующую ночь подводные лодки в охранении катеров-охотников прибыли в Кронштадт. Тогда же перешли сюда и поврежденные тральщики. Пытавшиеся помешать переходу финские береговые батареи были подавлены огнем наших фортов и авиацией.

Вот, оказывается, сколько людей заботились о нас и, рискуя жизнью, охраняли наш корабль от ударов противника. Крепкая флотская дружба, нерушимое войсковое товарищество помогли нам целыми и невредимыми вернуться в базу.

«Щ-303» после похода стояла в Кронштадте в полной боевой готовности. Но выходить в море нам не разрешали.

В июле авиация провела доразведку вражеских заграждений. Аэрофотосъемка подтвердила наши разведданные. На снимках ясно были видны два ряда сплошных сетей и большое число дозорных кораблей.

Авиация флота наносила систематические удары по вражеским дозорам, проводила бомбардировку минных полей, бомбами и торпедами разрушала сетевые боны. Всего с этой целью было совершено более двух с половиной тысяч самолето-вылетов. Однако нанести существенный ущерб силам и средствам найссар — порккала-уддской противолодочной позиции противника оказалось невозможно из-за ее удаленности от наших баз и аэродромов. Радиус действия истребительной авиации был недостаточен для прикрытия бомбардировщиков при налетах на этот рубеж.

В августе с наступлением темных ночей советские подводные лодки предприняли еще одну попытку прорваться сквозь вражеские заграждения, но успеха не имели. Балтийские подводники оказались заблокированными в восточной части Финского залива. Вся тяжесть борьбы на морских сообщениях противника в Балтийском море легла на торпедоносную авиацию.

По газетам, радио и документам мы с завистью следили за действиями подводников Северного и Черноморского флотов. Они приумножали свои победы, а у нас создалась большая пауза в боевой жизни.

В феврале 1944 года меня вызвали в Ленинград, в штаб соединения.

— Вы назначены на новую большую лодку, — сообщил мне командир бригады капитан 1 ранга С. Б. Верховский.

Напрасно просил я оставить меня на «Щ-303», до конца войны. Оказалось, что приказ уже подписан. Мне давалось пять суток, чтобы сдать лодку другому командиру.

И вот настал день прощания с нашей «старушкой». Она по-прежнему стояла у пирса, крепко прижатая льдом к деревянным сваям. По борту в одну шеренгу построились моряки. Начинаю говорить, но чувствую — не могу, горло сдавило. Вижу, у инженер-механика Ильина подозрительно повлажнели глаза. Обхожу боевых друзей, каждому крепко жму руку, благодарю за совместную службу. А сам еле сдерживаю слезы. В минуты смертельной опасности умел я держать себя в руках, скрывать свои тревоги и переживания. А тут — никак не могу. Тяжело расставаться с людьми, с которыми делил горести и радости, последний кусок хлеба и последний глоток воздуха, тяжело расставаться с родным кораблем, где прослужил почти восемь лет.

Экипаж «Щ-303» под командованием капитан-лейтенанта (ныне — капитан 1 ранга в отставке) Евгения Александровича Игнатьева продолжал боевые действия до конца войны.

Случилось так, что в начале декабря сорок четвертого судьба вновь свела меня с моряками «Щ-303». Штаб бригады подводных лодок тогда приказал мне обеспечить переход «Щ-303» в Турку и проверить готовность личного состава к самостоятельным действиям в боевой обстановке. Я был очень рад, что встретился с верными друзьями. На переходе убедился, что матросы, старшины и офицеры хорошо справляются со своими обязанностями. Мы вошли в финские шхеры, где не было минных полей. Представилась возможность проверить, как люди ведут себя на боевых постах, командных пунктах при срочном погружении и при плавании под водой. Чувствовалось, что, несмотря на почти годичный перерыв в боевых действиях, боевая закалка у наших подводников сохранилась прочно. По приходе в Турку я доложил командованию, что личный состав готов выполнять боевые задания.

После Е. А. Игнатьев поведал Мне о делах своего экипажа.

— В тот раз, в декабре сорок четвертого, — сказал Евгений Александрович, — поход был неудачным: мешала штормовая и туманная погода. Наконец, севернее Акменьрагса ночью мы обнаружили конвой, состоявший из транспорта, охраняемого тремя сторожевиками. Стали выходить в торпедную атаку. Сторожевик, находившийся в пяти кабельтовых от лодки, повернул на нее и пошел на таран. От атаки пришлось отказаться. Мы произвели срочное погружение. Сторожевик прошел над лодкой и стал удаляться. Но в момент погружения на глубине двадцати пяти метров лодка сильно ударилась о каменистый грунт. От удара нарушилась герметичность прочного корпуса. Течь устранить не смогли. Дальнейшее пребывание на позиции стало невозможным. С разрешения командования вернулись в базу для ремонта. Он продолжался недолго. В начале февраля 1945 года лодка снова отправилась в боевой поход в район Клайпеды и Лиепаи. С нами пошел командир дивизиона капитан 2 ранга Г. А. Гольдберг.

В первых числах марта наш самолет сообщил о вражеском конвое. Темной ночью подводники настигли врага. Шли два транспорта в сопровождении четырех кораблей охранения. Мы выпустили четыре торпеды, две из них попали в неприятельское судно водоизмещением шесть тысяч тонн. Оно затонуло. Это был последний наш поход. На рубке «Щ-303» появилась цифра семь — столько она потопила вражеских кораблей.

Спустя много лет после войны я с радостью узнал, что гвардейский Флаг «Щ-303» поднят на одной из современных подводных лодок Военно-Морского Флота. Личный состав этого подводного корабля с честью хранит традиции экипажа гвардейцев «Щ-303». Бороздя моря и океаны, он настойчиво совершенствует свою боевую и политическую подготовку.

Сумеречный февральский день. Я подхожу к плавучей базе «Иртыш», вмерзшей в лед Невы. Два чувства борются в моей душе: очень жалко расставаться со славным гвардейским экипажем «Щ-303», с которым меня связала крепкая дружба, закаленная в боях и опасностях, и вместе с тем радует назначение на новый большой корабль, боевые возможности которого намного выше, чем у «щуки».

За восемь лет службы на «Щ-303» я досконально ее изучил, и она слушалась меня безотказно. Как поведет себя новый корабль? Как меня встретят его люди?

Над городом сгустились низкие, темные облака. Порывистый ветер метет по набережной снежную пыль. Холодно, неуютно. И вдруг я увидел ее, «катюшу» — подводную лодку «К-52», которой мне отныне предстояло командовать. Она прижалась, к борту плавучей базы. Стою и смотрю как зачарованный, забылись и холод, и ветер. Какая она громадная! Почти вдвое длиннее нашей доброй «старушки». Массивная рубка, широкий мостик, четыре орудия, в том числе две могучие «сотки». Я знаю, что у «катюши» десять торпедных аппаратов, большой запас торпед, превосходная скорость — в надводном положении она может помериться в быстроте хода даже с некоторыми миноносцами.

И вот я ступаю на ее палубу. На мостике встретил дежурный, четко отдал рапорт. Хорошо, если весь экипаж так хорошо службу несет!

Прежний командир уже ждал меня. Рассказал об экипаже, о ходовых и маневренных качествах корабля. Разумеется, беседа носила довольно общий характер, и многое еще было неясным. Но я уже испытывал радостное нетерпение поскорее и поближе познакомиться с кораблем и его людьми.

По своим маневренным возможностям, по мощности механизмов и вооружения лодки типа «К» — подводные крейсера — значительно отличались от «щук». И служба моя на новом месте началась с того, что я в течение месяца упорно изучал корабль и его технику. В этом мне помогал весь экипаж, но более всего старшина группы трюмных мичман Перевозчиков.

Павел Петрович Перевозчиков служил на «К-52» с момента ее закладки, отлично знал лодку и всем сердцем любил ее. Своими знаниями он с готовностью делился с товарищами, чем заслужил уважение всей команды. Мы с ним облазали отсеки и трюмы, всю надстройку, пощупали каждый клапан и каждую трубу.

Постепенно знакомился я с людьми. Моряки собрались хорошие, трудолюбивые и старательные. Одна беда — имели, если можно так сказать, только теоретическую подготовку. Боевого опыта не было. Да и откуда ему быть: ведь лодка достраивалась уже во время войны (еще одно красноречивое свидетельство стойкости и мужества ленинградцев!) и вступила в строй в 1943 году. Поэтому особенно велика была моя радость, когда инженер-механиком к нам назначили инженер-капитан-лейтенанта М. А. Крастелева — знающего, опытного и требовательного специалиста. Повезло и с помощником командира. На эту должность к нам прибыл старший лейтенант Г. Т. Кудряшов, который уже воевал на Балтике штурманом лодки, имел боевой опыт и отлично знал организацию корабельной службы. С такими помощниками можно было хорошо подготовить корабль, тем более что на условия для учебы теперь мы не могли пожаловаться.

В январе 1944 года была окончательно ликвидирована вражеская блокада Ленинграда. Фашисты отброшены от города. Прекратились обстрелы. А в результате летнего наступления 1, 2 и 3-го Прибалтийских фронтов наши войска освободили часть Эстонии и к осени вышли на линию Нарва — Чудское озеро.

В начале сентября 1944 года восточная часть Финского залива также была очищена от гитлеровских захватчиков. Нам представилась возможность выйти в Лужскую губу, чтобы практически отработать основные учебные задачи боевой подготовки. Отработку этих задач обеспечивал отряд катеров морских охотников (МО) под командованием капитан-лейтенанта И. П. Чернышева. Перед началом занятий устроили товарищеский обед. Пригласили Чернышева. Он рассказал, как в июне 1943 года катера дивизиона встречали лодку «Щ-303», возвращавшуюся из похода. Его рассказ личный состав слушал с большим интересом.

Мы испытывали свой корабль на всех режимах. Волнение на море было не очень сильным, но при срочном погружении лодка почему-то «не хотела» уходить на глубину. Крастелев продолжал заполнять уравнительную цистерну. И вдруг лодка камнем пошла ко дну с дифферентом на нос. С великим трудом задержали ее падение на тридцатиметровой глубине.

Нет, так дело не пойдет. При таком «срочном погружении» вражеские корабли успеют нас протаранить раньше, чем мы скроемся под водой.

Повторили маневр. Результат тот же. На волне лодку страшно трудно загнать под воду.

Как только вернулись в базу (мы к тому времени перебрались в Кронштадт), вместе с помощником и инженер-механиком стали выяснять причины «непослушания» лодки. Как и следовало ожидать, дело было не в конструкции корабля и его систем, а в людях. Им не хватало навыков, сноровки, особенно рулевым-горизонтальщикам. Их тренировке надо было уделить особое внимание.

Учились мы настойчиво, напряженно. С утра до позднего вечера пропадали на полигоне. Постепенно открывались все новые возможности нашего корабля. Для того времени это были первоклассные лодки. И мы все больше гордились нашей «катюшей». Теперь мы точно знали быстроту погружения лодки на различные глубины на любой волне, ее скорость на всех режимах работы двигателей, крутизну циркуляции при том или ином положении руля.

С выходом Финляндии из войны в конце сентября 1944 года советские подводники развернули активные действия на морских сообщениях противника в южной части Балтийского моря. Первая группа лодок с обеспечивающими силами вышла из Кронштадта 26 сентября. От Улькотамио она проследовала шхерными фарватерами до устья Финского залива, а оттуда направилась на позиции.

Гитлеровцы стали осторожнее. Конвои их теперь ходили только ночью, коммуникации охранялись разветвленной сетью корабельных и авиационных дозоров.

Мы заканчивали последние приготовления к боевому походу.

28 октября начальник штаба бригады вручил мне боевой приказ. На лодке царило радостное возбуждение. Еще бы! Ведь минуло три года войны, а моряки «К-52» все еще ни разу не участвовали в боях. И хотя они не были в том повинны, каждый из них чувствовал себя неловко при встречах с товарищами, уже хватившими лиха трудных походов и познавшими радость побед. Мне хорошо понятны переживания моих друзей: в 1941 году и я испытал такое.

А теперь люди услышали: завтра в море, в бой!

Матросы трудятся без устали. Мы снова и снова изучаем район предстоящих действий. Предупреждаю офицеров, что фашисты сосредоточили большое количество кораблей, оснащенных радиолокационной и гидролокационной аппаратурой. Над морем постоянно патрулируют фашистские самолеты. Все это усложнит наши действия, потребует величайшей бдительности.

Утром мы покинули Кронштадт. Сначала прошли в Хельсинки, где теперь находилась временная база советских подводных лодок, а 9 ноября направились в южную часть Балтийского моря. В плавание с нами пошел командир дивизиона капитан 2 ранга Шулаков, в прошлом командир этой лодки, ни разу еще не бывавший в боевых походах. Через четыре дня прибыли в назначенный район.

Осенняя Балтика встретила неласково. Над морем гулял холодный ветер, срывая пенистые гребни волн. Несладко было вахтенным на мостике, да и внизу не легче, особенно тем, кто не привык к качке, а таких хватало в нашем экипаже.

Трое суток вели разведку в Гданьском заливе. Противник создал здесь три линии противолодочных дозоров. Кроме того, пути сообщений непрерывно контролировались поисковыми группами кораблей, задачей которых было уничтожение наших подводных лодок.

За эти дни нам попадались только катера и сторожевики. Ни одного транспорта мы не видели.

15 ноября мне сильно не повезло. На море бушевал шторм. Даже на двадцатипятиметровой глубине ощущалась качка. Вечером всплыли. Как всегда, я первым вышел на мостик, быстро оглядел горизонт. Не увидев ничего опасного, склонился над люком, чтобы вызвать наверх вахтенного офицера и наблюдателей. И в это время гигантская волна обрушилась на мостик. Через открытый люк вода хлынула внутрь лодки и потащила с собой меня. С высоты нескольких метров я упал на стальную палубу центрального поста и потерял сознание. Когда очнулся, первая мысль: что с кораблем? Оказалось, ничего существенного, только шахты перископов залило, но их уже успели осушить.

А вот со мной дело хуже: сломана правая рука, от удара голова все еще мутится, и в поврежденном глазу адская боль. Командование кораблем пришлось сдать командиру дивизиона.

Рано утром акустик услышал шум винтов. Подвсплыли под перископ и увидели на горизонте большой мотобот. Он сейчас же пошел на сближение с лодкой и стал неотступно следовать за нами.

Шулаков понимал, что это не простой мотобот. Уже хотя бы потому, что он очень назойливо преследовал нас, все время ощупывая лодку гидролокационными импульсами. Мы уже слышали о таких судах-ловушках. С виду безобидный рыбацкий бот или траулер, а на самом деле корабль, оснащенный новейшими средствами обнаружения подводных лодок. Напав на след лодки, он устанавливал с ней гидролокационный контакт и преследовал ее, пока не подходили вызванные им сторожевые корабли и авиация.

Мы представляли себе всю опасность такого соседства и потому старались освободиться от него. Чтобы оторваться от мотобота, резко отвернули в сторону и прибавили ход. Хорошо, что у нас и подводная скорость порядочная. Мотобот отстал и потерял нас.

В последующие дни продолжали поиск. Транспорты не попадались. Видно, шторм разогнал их по портам.

В ночь на 21 ноября лодка шла в надводном положении, переваливаясь с волны на волну. Неожиданно остановились дизели. Оказалось, что захлестнуло воздушную шахту и в цилиндры двигателей попала вода. И в этот самый момент сигнальщики обнаружили четыре неприятельских сторожевика, которые полным ходом мчались на лодку. Раздался сигнал срочного погружения.

Я лежал в своей каюте, чувствовал себя еще очень неважно. Услышав команду «Срочное погружение», с тревогой посмотрел на манометр, показывающий забортное давление. Оно нарастало с каждой секундой: лодка погружалась быстро. И вдруг на двадцатипятиметровой глубине до всему кораблю раздался страшный треск. Грохот такой, словно снаряды рвутся в отсеках. Что это?

Лодка накренилась, палуба стала уходить из-под ног. Сквозь шипение воздуха высокого давления, врывающегося в цистерну быстрого погружения, слышу треск рвущейся стали. Где-то в корме раздался сильный удар, от которого дрогнула вся лодка, за ним второй, третий... Мигнул и погас свет. Звон стекла, звон и скрежет металла смешались с криками людей и грозным ревом воды, врывающейся внутрь корабля.

Лодка стремительно проваливалась вниз. На наше счастье, глубина в этом районе не превышала предельной для лодок нашего типа. А то давлением воды корпус корабля раздавило бы как яичную скорлупу. На глубине 97 метров лодка ударилась о грунт. В центральном посту, судя по доносящимся оттуда звукам, наступило замешательство. Чувствовалось, что Шулаков никак не может принять нужного решения. С помощью корабельного фельдшера перебираюсь в третий отсек и принимаю командование лодкой.

— Слушать мою команду! Осмотреться в отсеках!

Где-то наверху бороздили море дозорные корабли противника и сбрасывали глубинные бомбы. Они рвались над нами, но вреда не причиняли, так как не достигали лодки, лежавшей на большой глубине. В отсеках тускло засветились лампочки аварийного освещения.

Основные повреждения оказались в четвертом отсеке — по соседству с центральным постом. Там разорвало топливную цистерну, и соляр залил аккумуляторную яму. Разбило много аккумуляторных баков. Нарушилась герметичность прочного корпуса, и в отсек под большим давлением стала поступать вода. Обстановка серьезная. Разрушенные аккумуляторные баки каждую секунду могли замкнуть батарею на корпус, и тогда — пожар. Правда, до этого не допустили. Смелый и знающий свое дело электрик Иван Чугай своевременно разомкнул цепь.

Вода прибывала. Смешанная с соляром, она заполнила четвертый отсек по палубный настил. Люди самоотверженно боролись за спасение корабля. О том, что происходит в аварийном отсеке, мы могли судить лишь по докладам, которые изредка поступали в центральный отсек. Время тянулось невыносимо медленно. Мы знали, что там, в четвертом, людям очень трудно, а мы ничем не могли помочь. Хватит ли у них сил, хватит ли выдержки? Мы верили им и ждали.

Аварийными работами в отсеке руководил инженер-механик Михаил Андронович Крастелев. Парторг корабля И. К. Середин, старшина электриков В. Г. Клюкин, матросы Г. М. Ерохин и С. Ф. Соколинский в легководолазных костюмах по очереди ныряли в ледяную, смешанную с соляром воду, пытаясь добраться до пробоины. Заделать течь не удавалось. Тем временем электрик Чугай, рулевой Гусаров и кок Лихобаба продолжали разъединять затопленные аккумуляторные баки, чтобы предотвратить взрыв батареи. Руки их были в крови, пальцы сводила судорога, но моряки работали не щадя себя.

А на поверхности моря ходили сторожевые корабли. Они искали нас, прослушивая толщу воды. Доносились характерные писки гидролокаторов — противник не сомневался, что лодка находится где-то поблизости.

То и дело грохочут взрывы. Они то ближе, то дальше. Матросы молча прислушиваются. Это первое для них боевое крещение, и, ясно, многим, не по себе.

Оставаться ли нам и дальше на грунте или пытаться перейти в другое место? Но чтобы всплыть с грунта, надо откачать воду из аварийного отсека. А это делать нельзя, так как вода смешана с соляром и на поверхности сразу появятся предательские жирные пятна, показывающие точное место лодки. Значит, надо ждать.

Но вода в четвертом все прибывает...

Взрывы раздались совсем близко. Неужели нащупали нас...

И когда мы уже подготовились к самому худшему, шум корабельных винтов стих. Ушли сторожевики или только застопорили машины?

Ждем час, другой. Больше нельзя: вода зальет многие механизмы. Посоветовавшись с командиром дивизиона, командую включить помпы. Но только они заработали, гидроакустик услышал шум винтов. Не дожидаясь команды, матросы мгновенно остановили помпы. Все застыли на своих местах. Корабли побомбили немного и удалились. Очевидно, это были «прощальные гостинцы». Последние два корабля, которые оставались над нами, ушли.

Над морем уже занималась заря, когда мы снова принялись осушать четвертый отсек. Откачка воды подвигалась туго. Отросток приемной трубы без конца забивался обломками эбонитовых аккумуляторных баков, засорялись фильтры насосов. Приходилось помпы пускать по очереди: пока одна работает, вторую чистят.

Вода медленно убывала.

Только бы не оказалось поблизости самолетов противника, которые могли заметить на поверхности моря масляные пятна... Гидроакустик через каждые две-три минуты докладывает, что шум винтов кораблей противника не прослушивается.

Готовимся к всплытию. Наконец лодка отрывается от грунта. Всплыли, осмотрелись вокруг. Горизонт чист. Дизели к запуску готовили еще под водой, а тут их вдруг никак не запустишь: соляр не поступает. Крастелев и Перевозчиков мечутся от клапана к клапану. Но вот заработали дизели. Не давая им прогреться, включаем форсированный ход. К этому вынуждает обстановка: показались корабли противника. Вот когда пригодилась большая скорость надводного хода! Отстают от нас вражеские сторожевики. Вначале их снаряды падают поблизости. Один с рикошета даже пробивает надстройку в районе злополучного четвертого отсека. Но вскоре вражеские корабли остаются далеко позади.

Когда совсем рассвело, определились по маякам Хоборг и Фаульден и снова легли на грунт. Пробоину заделать не удалось. Единственное, чего добились, — уменьшили поступление воды.

Секретарь партийной организации Середин предложил провести открытое партийное собрание.

Лодка лежит на грунте. Моряки, свободные от вахты, собрались в первом отсеке. Разбираем причину аварии. Выясняется, что в тот момент, когда была подана команда «Срочное погружение», мотористы занимались продуванием дизелей, в которые попала вода. В отсеке стоял сильный шум, команды никто не слышал, а приборы сигнализации залило водой. Поэтому забортный клапан соляровой цистерны перекрыть опоздали. При погружении лодки забортная вода, поступавшая под большим давлением, разорвала соляровую цистерну (она находится внутри прочного корпуса), разрушила аккумуляторную батарею и затопила четвертый отсек.

Авария настолько тяжела, что продолжать боевые действия мы не можем. Надо возвращаться и ставить лодку в док.

Настроение у подводников подавленное. Слово попросил комсомолец Гусаров:

— Товарищ командир, как же мы можем вернуться, не потопив ни одного вражеского корабля? Это же позор на весь флот!

— Конечно, — отвечаю, — приятного мало. Но возвращаться необходимо. Постараемся после расквитаться с фашистами.

Под вечер, сидя в своей каюте, я составлял донесение о случившейся аварии. На душе кошки скребли, и писать не хотелось. Как все получилось нелепо. Может, окажись я в ту минуту на мостике, не случилось бы этого...

Рядом со мной сидит шифровальщик. Владимир Магницкий пишет под мою диктовку. Худощавый, щупленький, совсем подросток. Спрашиваю его:

— Страшно было во время аварии?

— Страшно, товарищ командир. Ведь в первый раз такое.

Нам разрешили вернуться в базу. В ночь на 23 ноября всплыли и на полной скорости направились домой. Забортная вода постепенно прибывала в четвертый отсек, и это меня беспокоило. В случае срочного погружения отяжелевшая лодка могла оказаться в опасном положении, она теперь имела свободно переливающийся груз, который в любой момент мог вызвать катастрофический дифферент.

Но ничего, дошли в Хельсинки, а в конце ноября перевели нас в Кронштадт и поставили на длительный ремонт в док.

Советская Армия на всех фронтах вела победное наступление. Наши товарищи наносили удары по врагу на море (теперь они могли воевать и зимой, так как южная часть Балтики не замерзает круглый год). А мы снова в глубоком тылу... Больше всего нас тревожило одно: ледовая обстановка в восточной части Финского залива могла помешать нам выйти в море.

2 декабря на открытом партийном собрании мы обсудили вопрос о том, как ускорить ремонтные работы. В те дни это было для нас главным. Всех заставило задуматься выступление коммуниста мичмана Андреева, старшины группы мотористов. Он сказал:

— Наше заведование не нуждается в ремонте. Мы подумали у себя на собрании и решили оказать помощь товарищам из трюмной группы — у них работы больше всего. А со своими заботами мы справимся в вечерние часы.

От имени торпедистов выступил мичман В. А. Крестин. Он заявил, что торпедисты помогут электрикам, которым придется много потрудиться на ремонте аккумуляторной батареи.

Собрание приняло решение: отремонтировать лодку не за три месяца, как планировал завод, а вдвое быстрее.

Всеми ремонтными бригадами руководили коммунисты. Работы выполнялись быстро и доброкачественно. Корабельный боевой листок ежедневно сообщал о ходе ремонта, отмечал отличившихся, критиковал отстающих. Помню, всем понравился дружеский шарж на нашего кока Ивана Лихобабу. Он был изображен в белом колпаке и чистом фартуке у разобранного дизеля — тоже занятый ремонтом.

Иван Никанорович — только так его звали матросы — был, пожалуй, самым популярным человеком на лодке. Дело тут не только в его очень нужной всем специальности. Коки бывают хорошие и плохие. Лихобаба же был артистом своего дела. Готовить ему приходилось в крайне не подходящих для этого условиях: только ночами, когда лодка всплывала в надводное положение, при сильной качке {Балтика осенью беспрерывно штормила), в жарком и тесном камбузе. И несмотря на это, он из ограниченного набора консервов и концентратов готовил нам такие блюда, которые у измотанных морской болезнью новичков вызывали превосходный аппетит. А об особенных пончиках нашего Лихобабы слава шла по всему дивизиону.

Но дело не только в пончиках. Общительный, дружелюбный, неунывающий, коммунист Лихобаба был отличным подводником. Он знал устройство корабля, в совершенстве владел специальностью моториста (на этой должности он и числился у нас). Не случайно во время аварии он оказался там, где всего труднее, и, прямо скажем, проявил мужество и подлинное мастерство.

Моряки работали по двенадцать, четырнадцать часов в сутки. Лишь бы скорее в поход, в море. Впрочем, нескольким нашим товарищам неожиданно повезло. В начале декабря в боевой поход уходила подводная лодка нашего дивизиона «К-56». На ней по различным причинам не хватало нескольких специалистов, и штаб дивизиона решил их взять «взаймы» у нас. Среди счастливцев оказались штурман лейтенант Жолковский, штурманский электрик Баронов, командир отделения акустиков Козловский, кок Лихобаба, электрик Чугай, командир отделения торпедистов Соколов и несколько мотористов. Через десять дней «К-56» под командованием капитана 3 ранга И. П. Попова заняла позицию в районе банки Штольпе и Померанской бухты. Район этот не удобен для боевых действий больших подводных лодок в навигационном отношении — здесь малые глубины и минные поля.

Утром 23 декабря после шестидневных бесплодных ночных поисков лодка погрузилась. И тут акустик Козловский доложил, что слышит шум винтов. Попов приказал всплыть. Темно, ничего не видно. Двинулись по курсу, подсказанному акустиком. Транспорт увидели, когда до него оставалось несколько кабельтовов. Надеясь на темноту, он шел без охранения в Свинемюнде (Свиноуйсьце). Били с близкого расстояния, наверняка. Ночь озарилась ослепительной вспышкой. Транспорт пошел ко дну.

Поздним вечером 25 декабря командир, который очень хорошо видел в темноте, различил силуэты немецких кораблей. Повернули на них. Оказалось, следует конвой. Попов выбрал концевой транспорт. Большой, водоизмещением с десяток тысяч тонн. Но прицелиться не успел: к лодке устремился вражеский катер охранения. Срочное погружение. Катер сбросил несколько бомб. Через некоторое время лодка всплыла, догнала конвой и атаковала его. Концевой транспорт пошел ко дну. Новая атака. На этот раз командир целился в танкер. Тот успел отвернуть: следы от торпед хорошо заметны в лунную ночь. Корабли охранения открыли огонь. Пришлось погрузиться. Позже «К-56» снова нагнала тот же конвой. И снова корабли эскорта отбили атаку и загнали лодку под воду.

29 декабря был утоплен еще один транспорт в районе Карлскроны.

Через неделю «К-56» благополучно возвратилась в Хельсинки.

Пятнадцатого января 1945 года «К-52» снова стояла у пирса Кронштадтской береговой базы подводных лодок, готовая к новым походам. Помощником ко мне назначили старшего лейтенанта Николая Ивановича Пенькина, того самого, с которым мы вместе служили на гвардейской «Щ-303». Геннадий Трофимович Кудряшов во время ремонта был переведен на другой корабль.

Возвратилась из похода подводная лодка «К-56» и вместе с ней наши товарищи. На боевом счету этой лодки появились три потопленных транспорта противника. Все с большим интересом слушали рассказы участников похода.

В конце января мы получили приказ выйти в море. Финский залив сковали льды. Дорогу нам должны были пробить ледоколы.

Как известно, ледовая обстановка в Финском заливе особенно тяжела с февраля по апрель. Нагромождения льда достигают порой высоты трех метров. Чтобы не повредить носовую часть лодки, мы установили на ней прочный стальной щит — «намордник», как его назвали матросы. Он защищал от повреждений форштевень, носовые горизонтальные рули и торпедные аппараты. Рулевой Морозов предложил выделить группу крепких ребят, которые во время перехода находились бы на верхней палубе и отталкивали баграми крупные льдины. Предложение приняли.

Коммунисты детально обсудили план партийной работы на походе. Наш парторг Середин сумел найти дело для каждого члена и кандидата партии. Забот у Середина много. В это время на лодках не было заместителей командиров по политической части. Вся работа теперь ложилась на парторга.

7 февраля 1945 года в десять часов утра ледокол «Сампо» взял нашу «К-52» на буксир. Впереди «Сампо» прокладывал путь ледокол «Иокарху».

Первую часть маршрута, до острова Бьерке, преодолели спокойно, без каких-либо задержек и повреждений. Но в шхерах лед стал более торосистым и крепким, льдины начали затирать лодку. Пришлось укоротить буксирный трос, чтобы лодка оказалась в струе от винтов ледокола. Этот мощный поток отгонял льдины в стороны.

Переход был очень тяжелым. Иногда за сутки проходили всего несколько километров. Двигались только днем. Ночью маленький караван прекращал движение, и к утру лед так сковывал лодку, что матросам приходилось скалывать его вручную.

Четверо суток пробивались мы сквозь ледяные нагромождения. На пятые сутки Финский залив остался позади. Ледоколы вывели нас в открытое море. Мы тепло распрощались с ними и полным ходом пошли на позицию.

В открытом море льдов не было. Но какими холодными, неприветливыми были серые воды Балтики! Корпус лодки, особенно в концевых отсеках, покрывался изнутри толстым слоем инея. Свободные от вахты моряки спали не раздеваясь, прямо в ватных штанах и телогрейках.

— Жарко как в парной, — острил торпедист Тарасенко и шумно выдыхал белые клубы пара.

Как-то днем, когда лодка шла на перископной глубине, вахтенный офицер, осматривая поверхность моря, заметил след соляра, тянувшийся за лодкой. Очевидно, из-за сильного сжатия льдами корпус лодки деформировался, и одна из междубортных цистерн, заполненных соляром, дала небольшую течь. Обнаружилось и другое повреждение: через сварные швы топливной цистерны, находящейся внутри прочного корпуса в районе четвертого отсека, соляр начал просачиваться в аккумуляторную яму.

Командир группы движения старший инженер-лейтенант Сулоев, осмотрев цистерну, сказал мне, что надо срочно возвращаться в Хельсинки.

— А что думает Михаил Андронович?

М. А. Крастелев, ставший к тому времени инженер-капитаном 3 ранга, долго ничего не отвечал.

— Может, вы и правы, — задумчиво сказал я. — Нам действительно следовало бы вернуться в базу. Нас никто за это не осудит. Но проситься второй раз домой без боевого успеха — для меня хуже смерти! Подумайте, посоветуйтесь с людьми.

— Плавать в таком состоянии нельзя! — заговорил наконец Крастелев. — Но все-таки что-нибудь сделаем.

Нашли выход. Из поврежденной междубортной цистерны стали расходовать топливо в первую очередь, чтобы быстрее ее освободить. А швы цистерны четвертого отсека зачеканили. Выручили золотые руки коммунистов старшины мотористов Андреева и старшины электриков Гиренко.

21 февраля заняли отведенную нам позицию. Нашим предшественником здесь была подводная лодка «С-13», которой командовал капитан 3 ранга А. И. Маринеско. Видно, крепко он здесь насолил немцам. Двое суток подряд нашу лодку без конца преследовали противолодочные корабли и авиация противника. Стоило только нам попробовать поднять перископ, как нас тут же загоняли на глубину и нещадно бомбили. Прямо хоть покидай позицию. Уж мы и соляровые цистерны проверяли — нет ли маслянистого следа за лодкой, и клапаны воздуха высокого давления — не тянется ли за нами дорожка из воздушных пузырьков. Все было в порядке. Секрет был в другом: мы расплачивались за те неприятности, которые Маринеско причинил врагу в этом районе.

«С-13» потопила здесь немецкий океанский лайнер «Вильгельм Густлов» водоизмещением двадцать пять тысяч тонн. На борту его находилось несколько генералов и почти девять тысяч вражеских солдат, матросов и офицеров, в том числе почти две с половиной тысячи специалистов-подводников, эвакуировавшихся из Данцига — крупнейшей учебной и судостроительной базы подводного флота фашистской Германии.

Через несколько дней в этом же районе «С-13» отправила на дно эскадренный миноносец.

Ясно, после таких потерь немецкое командование неистовствовало. Вот почему нам тут не давали, что называется, носа высунуть из воды. К счастью, разыгравшийся шторм разогнал мелкие противолодочные корабли по базам, и мы вздохнули несколько свободнее.

От шторма и нам досталось. Ударом волны заклинило носовые горизонтальные рули. Крастелев предложил послать людей отремонтировать рули. Командир отделения электриков Васин и командир отделения рулевых Солодов полезли в носовую надстройку. Едва они спустились в люк, как вахтенный командир Закаржевский доложил:

— Слева по носу два миноносца. Следуют на нас! Командую:

— Всем вниз!

Силуэты миноносцев уже отчетливо видны. Надо немедленно уходить под воду. Но я не могу подать нужную команду. Не могу я губить этих самоотверженных ребят, работающих сейчас в тесной, заливаемой водой надстройке.

Миноносцы все ближе.

— Скорее, скорее! — торопит Пенькин ребят.

Наконец мы слышим шуршание резиновых комбинезонов. Васин и Солодов кубарем катятся вниз по трапу. Лодка скрывается в волнах буквально перед носом миноносцев. Переменными курсами удираем от них. Взрывы глубинных бомб скоро остаются в стороне.

Шторм продолжался двое суток. На невысокий корпус лодки обрушивались тяжелые волны. Они перекатывались по палубе, ударялись о рубку и рассыпались веером жгучих брызг. Руки сигнальщиков коченели от мороза, лица деревенели. Вся одежда верхних вахтенных быстро намокала, обмерзала и становилась твердой, словно жесть. Ледяной ветер пронизывал до самых костей. Но наблюдатели за горизонтом Гусаров, Солодов и Шведенко, поочередно сменяясь, бдительно несли вахту. Четко исполняли свои обязанности, несмотря на сильную качку, и вахтенные у дизелей, в центральном посту, в радиорубке, во всех отсеках. И только гидроакустики — командир отделения Михаил Козловский и его подчиненный Октябрь Плотников — ходили в «безработных»: в такой сильный шторм они не могли выслушивать море, потому что все шумы забивались ударами волн. Оттого и был старшина угрюмый, недовольный собой и заставлял молодого акустика до блеска начищать и без того сверкающую аппаратуру.

А темень над морем — хоть глаз коли. Стоим мокрые, продрогшие на мостике, клянем погоду. То и дело склоняюсь над люком:

— Штурман, где идем?

А ведь он тоже прокладывает курс вслепую, давно уже ни одного ориентира не видел, руководствуется только своими расчетами да картой. И вдруг доклад сигнальщика:

— Открылись звезды!

Штурман Евгений Жолковский мигом взлетел на мостик, поймал звезды секстаном, вернулся к своему столику, произвел расчеты. И тут слышу его отчаянный крик:

— Товарищ командир, впереди — камни!

Командую:

— Стоп! Назад средний!.

Ложимся на новый курс. Подхожу к штурманскому столику. Действительно, если бы двигались прежним курсом, лодка оказалась бы на камнях банки Штольне. Штурман мой ни жив, ни мертв. Пот со щек падает на карту. Успокаиваю его:

— Ничего, бывает. Позаботьтесь только, чтобы больше подобное не случилось, обидно будет погибать без боя.

Ночные плавания очень утомляли верхнюю вахту. Тем более что в нашем районе даже в шторм рыскали большие противолодочные корабли. Внутри лодки тоже мало кто из свободных смен ложился спать. Очень уж часто приходилось вскакивать с коек по сигналу боевой тревоги и бежать на свой боевой пост.

— Хватит мучиться, — говорю вахтенному офицеру лейтенанту Бузину. — Будем погружаться.

Когда глубиномер показал тридцать пять метров, качка прекратилась. Люди, спустившиеся с ходового мостика, выжимали мокрую одежду, чистились, мылись.

Перед тем как лечь отдохнуть, прошелся по кораблю. В дизельном отсеке был абсолютный порядок, кругом чистота, светло и тепло, обстановка располагала ко сну, но люди не спали, выглядели бодро. У нас шутили: мичман Андреев так гоняет своих подчиненных, что им некогда даже думать о морской болезни.

Наконец шторм утих. Ночь на 24 февраля выдалась тихая, звездная. Спокойно и ровно дышало море. Невысокие волны лениво бились о борт.

В боевой рубке, освещенной густым синим светом, как обычно в надводном положении, собралось несколько курильщиков. Вообще курильщикам на подводной лодке живется худо. В отсеках курить строжайше запрещено, да это и в голову никому не придет. Курим только тогда, когда лодка всплывает, по очереди в боевой рубке. По существу, не более одного-двух раз в сутки. Многие из подводников, уходя в боевой поход, публично объявляли о том, что бросают курить, и даже демонстративно не брали с собой папирос. Как правило, выдержки не хватало, и уже через неделю они начинали, как говорится, «стрелять», подвергаясь при этом беззлобным насмешкам.

Прикинув наше положение по путевой карте, я направился на мостик. Задержался в рубке, чтобы глаза привыкли к темноте. Очередная смена курильщиков вела оживленный разговор о том, удастся ли нам в этом походе добиться боевого успеха.

— Ох, чувствую, братцы, будет нам скоро пожива, — тихонько басил моторист Виктор Веригин,— уж больно аппетит у меня нынче разыгрался.

— А ты когда-нибудь страдал отсутствием аппетита? — удивился моторист Костяной.

Надо сказать, что неуемный аппетит Веригина стал на лодке притчей во языцах. Невысокого роста, но богатырского сложения, этот матрос обладал необыкновенной физической силой. Мне приходилось однажды видеть во время ремонта, как он один поднимал крышку цилиндра дизеля. А в ней куда более ста килограммов. И если ел Веригин за двоих, то работал за четверых. Впрочем, характер у него был на редкость добродушный, на насмешки и шутки по поводу своего аппетита он не обращал никакого внимания, а к нашему коку Ивану Лихобабе относился с величайшим почтением и охотно выполнял все его просьбы — мусор вынести, помочь вымыть бачки и т. п. Он знал, что доброе сердце кока в долгу не останется.

Я уже находился на мостике, когда радисты приняли радиограмму о движении конвоя противника. Мы тут же взяли курс в указанный район. По расчетам, встреча с конвоем должна была произойти в полночь неподалеку от осевого буя, у которого сходились пути судов из основных баз противника в Либаве и Померанской бухте.

Через некоторое время авиаразведка сообщила уточненные данные о движении конвоя.

На мостике воцарилась тишина. Вахтенные напряженно вглядывались в ночную тьму. Все знали — враг где-то недалеко.

На мостик поднялся старшина радистов.

— Товарищ командир, недалеко от лодки слышны какие-то переговоры на ультракоротких волнах.

Мы остановили дизели, и я приказал Козловскому внимательно прослушать горизонт.

— На курсовом тридцать градусов правого борта шум винтов, — доложил через несколько минут акустик.

Проложили курс на сближение с кораблями, а через пятнадцать минут наблюдатель за горизонтом матрос Гусаров обнаружил медленно приближавшийся к нам двухтрубный транспорт водоизмещением в восемь-девять тысяч тонн. Он шел в охранении миноносца и нескольких сторожевиков.

Наконец-то «К-52» встретилась с противником, который, судя по всему, еще не подозревал о нашем присутствии. Но мы знаем, что обнаружить нас могут в любую минуту. На кораблях теперь появились гидролокационные и радиолокационные приборы.

Чтобы обеспечить внезапность, я повел лодку в атаку на большой скорости, с темной части горизонта. Отдал сразу два приказа:

— Три носовых торпедных аппарата, товсь!

— Приготовиться к погружению! — (В памяти еще свежа авария при срочном погружении.)

Через несколько минут последовал залп. Торпеды пошли к цели. Все наше внимание сосредоточилось па вражеских кораблях. Скоро ли последует взрыв?

В такие минуты всегда кажется, что стрелка секундомера очень уж медленно совершает свой круг по светящемуся циферблату: тридцать секунд, сорок, пятьдесят, шестьдесят... Неужели промазали?

— Право на борт. Приготовить кормовые торпедные аппараты. Идем в повторную атаку.

Но на семидесятой секунде раздался оглушительный взрыв — торпеда попала в транспорт. А через пять секунд еще один взрыв — со стороны сторожевого корабля. Два огненных языка, словно два гигантских факела, взметнулись к ночному небу, поднялись выше корабельных мачт, осветили большой участок моря. Повторная атака не потребовалась.

Мы несколько секунд наблюдали, как тонут вражеские корабли, затем погрузились.

Преследование началось минут через пятнадцать. Первые бомбы взорвались где-то за кормой. Но вскоре два сторожевика обогнали нас и застопорили ход. Они, видимо, прослушивали шум винтов лодки.

Мы сделали крутой поворот влево так, чтобы преследователи оказались у нас за кормой. Это удалось. Минуты через две шум их винтов стал удаляться, взрывы бомб слышались уже на большом от нас расстоянии. А еще через десять минут акустик доложил, что горизонт чист. Сторожевики совсем потеряли лодку.

По переговорной трубе я поздравил экипаж с первым боевым успехом. Потоплено два фашистских корабля — транспорт и сторожевик. Особенную похвалу заслужили акустик Козловский и сигнальщик Гусаров за бдительное несение вахты, а также торпедный расчет первого отсека во главе с лейтенантом Бузиным.

Радость победы окрылила нас. Через два часа редколлегия выпустила боевой листок, в котором говорилось, что этот успех — наш подарок к 27-й годовщине Советской Армии и Военно-Морского Флота.

Вскоре в районе нашей позиции стали появляться вражеские подводные лодки. Действуя как в темное, так и в светлое время суток, они стремились выследить советскую лодку и внезапно нанести ей торпедный удар. Немецкие субмарины имели гидролокаторы и самонаводящиеся торпеды и потому представляли особенно серьезную опасность. Но благодаря бдительности гидроакустика мы всякий раз вовремя обнаруживали врага и уклонялись от его преследования.

Часто атаковали нас и самолеты противника.

В связи с этим мы решили временно уйти с нашей позиции в запасной район, предусмотренный в боевом приказе для такого случая.

С наступлением темноты всплыли на поверхность. Небо сверкало звездами, светила луна. Но море было не совсем спокойное — дул ветер.

За кормой тянется светящийся от медуз пенистый след. Идем зигзагом. Так труднее нас атаковать фашистским подводным лодкам.

В рубке на связи ходового мостика с центральным постом по расписанию стоял фельдшер — высокий, плотный, несколько медлительный человек. Когда его назначили служить на подводную лодку, он вначале никак не мог привыкнуть к стремительным темпам при погружении.

Как только раздавалась команда «Срочное погружение», все моряки, находившиеся в этот момент наверху, бросались к единственному открытому рубочному люку и прыгали в лодку. В таких случаях фельдшер обычно задерживал всех, с трудом протискиваясь в люк. А ведь от быстроты действий каждого отдельного человека часто зависела жизнь всего экипажа.

И вот той ночью радист ясно услышал в эфире где-то неподалеку работу вражеской радиостанции. Он попросил фельдшера сообщить об этом на мостик. Едва тот поднялся наверх, как вахтенные обнаружили неприятельский сторожевик, шедший полным ходом на лодку.

Объявили срочное погружение. Первым в люк бросился фельдшер и, как обычно, застрял в нем. За ним кинулись два сигнальщика и вахтенный офицер и с силой протолкнули фельдшера вниз. В такой обстановке не до вежливости. Падая, он зацепился капковым бушлатом за какой-то выступ. И тут же вновь почувствовал на своих плечах твердые подошвы. В конце концов фельдшер упал на железный настил центрального поста. С того раза он проскакивал через рубочный люк как молния.

А между тем вражеский сторожевик приближался. Через некоторое время он сбросил серию глубинных бомб. Они взорвались за кормой. Враг начал бомбить лодку точно по курсу, на котором ее обнаружил, но не заметил, когда мы внезапно отвернули, и взрывы стали удаляться, а затем прекратились вовсе.

На запасной позиции мы находились несколько дней. Однажды в районе банки Штольне обнаружили тяжелогруженый транспорт. Несмотря на мелководье, пошли в атаку. Но слишком большой курсовой угол не позволил лодке выйти в точку залпа. Не атаковали мы и сторожевые корабли противника, сберегая торпеды для груженых транспортов, представлявших гораздо большую ценность.

Наступил март. Близилась весна, но штормовая погода продолжала удерживаться. Мы по-прежнему вели поиск вражеских судов.

Как-то в полдень, когда в отсеках загремела посуда и кок Лихобаба начал раздавать обед, гидроакустик Козловский попросил вахтенного офицера передать команду о соблюдении тишины. Через некоторое время он доложил:

— Девяносто градусов правого борта, слышу шум винтов! Разобраться пока трудно, но, кажется, идет транспорт; слышны и еще какие-то посторонние шумы.

Разумеется, обед в сторону. По сигналу тревоги матросы и офицеры моментально разбежались по своим боевым постам.

Увеличив ход,. «К-52» всплыла на перископную глубину, но ее тут же подхватила волна и стала выбрасывать на поверхность. Лодка снова погрузилась.

Что же делать? Всплывать нельзя: наверху день, нас сразу же обнаружат и корабли охранения, и авиация противника. Удерживаться на перископной глубине не позволяет шторм. И тогда решили мы атаковать транспорт из подводного положения, по гидроакустическим данным.

— Приготовиться к торпедной атаке.

Нам удалось определить направление и дистанцию до противника. Акустик докладывал пеленги через каждую минуту.

Элементы атаки рассчитывали сразу трое: помощник командира старший лейтенант Пенькин, дивизионный штурман Настай и штурман лодки Желтковский. Я проверял их расчеты.

Все с нетерпением ждали момента залпа. Дистанция до транспорта, по нашим расчетам, была мала, и мы очень опасались, как бы не проскочить лишнего. В этом случае лодка могла оказаться под кораблями охранения, и тогда атака сорвалась бы.

А тут еще так некстати старшина Козловский доложил, что слышит работу винтов неприятельской подводной лодки, которая выслеживает нас. Мне сразу вспомнился случай со «Щ-303», когда мы вынуждены были, атакуя транспорт, сами уклоняться от атаки вражеской лодки. Неужели история повторяется?

Наконец вражеский транспорт пришел на залповый пеленг.

— Аппараты, пли!

Лодка вздрогнула всем корпусом. Три торпеды пошли к цели. И теперь мы замерли в ожидании — последует ли взрыв? При этом каждый, кто определял элементы атаки, мысленно проверял свои расчеты. Ведь это была наша первая гидроакустическая атака.

Волнуясь, смотрели на часы. Прошло около минуты. Неужели ошибка?

И вдруг лодку сильно встряхнуло, послышался глухой взрыв. Акустик также доложил о взрыве.

Значит — победа! Хотя мы и не имели еще практического опыта в проведении атак из подводного положения по гидроакустическим приборам, но коллективное решение задачи принесло успех.

Экипаж «К-52» нанес еще один ощутимый удар по врагу.

Сторожевые корабли противника, охранявшие транспорт, нас не преследовали.

Через несколько минут мы всплыли под перископ и осмотрели горизонт. Транспорт уже затонул. Вдалеке виднелись сторожевики, ходившие переменными курсами.

В течение всего дня нас преследовали подводные лодки противника. Гидроакустик Козловский прослушивал шум винтов сразу двух лодок. Они пытались приблизиться к нам и атаковать. Но каждый раз мы уклонялись, изменяя курс и глубину погружения.

На другой день мы возвратились в свой основной район. Всплыли на поверхность. Шторм достигал восьми баллов. На мостике невозможно было стоять. Через рубочный люк захлестывало центральный пост. Вода могла вывести из строя гирокомпас и затопить шахты перископов.

Погрузились и ушли в район банки Южная Средняя. Там лодка легла на грунт. Люди нуждались в отдыхе, и, кроме того, требовалось заменить поврежденные аккумуляторные баки.

К пяти часам утра все необходимые работы были завершены. Я тоже закончил все свои записи за последние сутки и лег на часок отдохнуть.

В лодке стояла абсолютная тишина, только слышалось мерное журчание гирокомпаса да очень тихий и спокойный скрежет корпуса о грунт (даже сюда доходили отголоски бушевавшего наверху шторма).

Уютная каюта освещалась одной настольной лампой, и обстановка располагала ко сну.

Вокруг овального стола в кают-компании, которая располагалась рядом с моей каютой, сидели комсорг Васин, старший торпедист Тарасенко и штурманский электрик Баронов — редколлегия боевого листка готовила очередной номер. Тут же примостился молодой моторист Никишкин, которого попросили написать заметку о своих походных впечатлениях.

Сначала все они переговаривались шепотом, и я стал было засыпать. Проснулся от довольно громкого говора. Спорили между собой Васин и Тарасенко. Начала их спора я не слышал, но уже через минуты две стало ясно, что речь шла о мелочах больших и малых. Поистине вечная у подводников тема, ибо так называемые «мелочи» на лодке играют огромную роль. В разгар бурного разговора, когда раскрасневшиеся противники уже перешли на «вы», а их голоса приобрели железный холодок, к столу подошел Михаил Андронович Крастелев. Шум стих. Авторитет Михаила Андроновича непререкаем. О спокойной отваге, справедливости и щепетильной до мелочей пунктуальности этого человека среди подводников ходят легенды.

Сквозь чуть приоткрытую дверь каюты я видел, как Крастелев легко провел ладонью по широкому потному лбу, оглядел нахохлившихся спорщиков и дружески улыбнулся:

— Петухи, да и только. Эвон как распалились, хоть прикуривай от вас.

Спорщики смутились.

— А что касается мелочей, то полезно вспомнить наш первый поход. Товарищу Никишкину тем более полезно послушать об этом, потому что он в том походе с нами не был.

Инженер-механик, хитро сощурившись, посмотрел па Тарасенко:

— Осенью сорок четвертого года из-за легкомысленного отношения некоторых товарищей к так называемым мелочам наш корабль попал в очень тяжелое положение. Во время шторма вода через люк залила коробки сигнализации, а матрос, в чьем заведовании они находились, не удосужился их проверить. Когда надо было дать сигнал срочного погружения, ревуны отказали, из-за этого мотористы вовремя не перекрыли клапан замещения соляровой цистерны, и ее разорвало давлением забортной воды. Мы были вынуждены вернуться в базу, не выполнив боевого задания. Вот что значат мелочи на подводной лодке...

На рассвете 3 марта мы получили из штаба радиограмму, в которой сообщалось о движении конвоя противника. Штурман нанес на карту место конвоя и рассчитал время, когда он должен пройти через нашу позицию.

Расчет показал, что если корабли противника по пути не зайдут в какой-либо порт, то мы встретим их в семнадцать часов.

Однако в тот день встреча с конвоем почему-то не состоялась. Только на следующие сутки акустик Козловский доложил:

— Неприятельский корабль справа.

Лица всех сразу стали серьезными. Всплыв под перископ, обнаружили на востоке облако дыма. Потом показались мачты. Увидев, что это сторожевик, немедленно убрали перископ.

Сторожевик приближался. Было странно, почему он шел прямо на восток.

Дали возможность неприятельскому кораблю пересечь наш курс, ибо атаковать его не имело смысла из-за малой осадки.

Когда стемнело, лодка всплыла. Я принял решение идти позади сторожевика. Может быть, он направляется встречать конвой, о котором мы имели известие, и выведет нас прямо к нему?

Шли за сторожевиком полным ходом. На горизонте отчетливо вырисовывался его силуэт. Ночью подошли к своему «проводнику» поближе, чтобы не потерять в темноте.

Я спустился на минуту в центральный пост взглянуть на карту, на которую заранее был нанесен возможный курс ожидаемого конвоя. Вероятно, он заходил в Данциг (Гданьск), а теперь направляется в Свиноуйсьце.

Неожиданно в рубке раздался тревожный голос вахтенного офицера:

— Сторожевик идет перед самым носом подводной лодки.

Оказывается, он уменьшил скорость, и мы быстро его догнали.

Вражеский корабль был совсем близко. На его борту, в кормовой части, видимо, кто-то распахнул дверь, и наружу проник свет.

У меня замерло сердце. Неужели заметят? Хотел было уже дать сигнал срочного погружения, но сторожевик спокойно продолжал идти вперед. Огонь на его корме скоро затемнили, и корабль стало плохо видно. Мы следовали за ним и дальше, не упуская из виду.

Вскоре старшина радистов Горюнов передал на мостик, что в эфире слышны оживленные переговоры по радио. Судя по медленному темпу передачи и гудящему тону, переговоры шли между транспортами.

Неприятельский сторожевик действительно привел нас к конвою!

На мгновение вдали показался свет, и мы заметили с левого борта судно на дистанции около пятнадцати кабельтовых. Тут же вахтенный офицер обнаружил второй транспорт.

На лодке прозвучал сигнал боевой тревоги. Чтобы не подойти слишком близко к транспортам, сбавили ход до самого малого. Определили скорость противника — одиннадцать узлов.

— Носовой трехторпедный залп, товсь!

Цель пришла на визирную нитку ночного прибора торпедной стрельбы...

— Залп!

Лодка резко повернула на контркурс с противником. А через минуту мы услышали и увидели сильнейший взрыв у борта транспорта.

Срочно погрузились. Акустик, прослушивая горизонт, докладывал:

— Справа на курсовом сто десять градусов шум винтов сторожевика.

— Слева на курсовом тридцать пять градусов шум винтов подводной лодки противника.

Чтобы избежать атаки вражеской лодки, повернули прямо на нее и увеличили глубину погружения. Через двадцать минут шум винтов лодки прослушивался уже с другого борта, дистанция до нее увеличилась.

Сторожевой корабль нас тоже не обнаружил.

После успешной атаки мы покинули район позиции и ушли на перезарядку торпедных аппаратов к северу от банки Южная Средняя.

На переходе наш Иван Лихобаба отличился: в честь новой победы он угостил нас таким вкусным обедом, каким еще никогда не угощал. Особенно хороши были знаменитые его пончики. По отсекам ходили слухи, что Веригин съел их два десятка и просил еще добавки.

Когда лодка легла на грунт, я прошел по всем отсекам и поздравил личный состав с потоплением еще одного транспорта.

После перезарядки торпедных аппаратов экипажу был дан отдых.

6 марта в течение всего дня мы слышали взрывы авиационных бомб. Это вражеские самолеты перед движением конвоев проводили профилактическое бомбометание, пытаясь заставить советские лодки уйти с вероятных курсов следования транспортов. Знали мы и от нашей авиаразведки, что здесь должны пройти неприятельские суда.

От нас теперь требовалась чрезвычайная осторожность. Чтобы не обнаружить себя, следовало своевременно уходить из зоны радиолокационного обнаружения и не давать возможности дозорным кораблям атаковать лодку.

Во время этого боевого похода «К-52» действовала исключительно ночью, в надводном положении, и прежде всего потому, что днем лишь отдельные быстроходные корабли противника совершали рейсы между Либавой и Померанской бухтой. Конвои же ходили только по ночам, с большим охранением.

В ночь на 7 марта лодка всплыла в том районе своей позиции, где находился узел коммуникаций, проходивший из Свиноуйсьце, Засница и с Борнхольма на Лиепаю и Гдыню. Вахтенные поеживались от холода. Едва заметная зыбь слегка покачивала корабль.

Ночь выдалась темная. Небо заволокло тяжелыми, свинцовыми тучами, и каждый, кто выходил на мостик, не мог удержаться от восклицания: «Ну и потемки!»

— Такие ночи, как сегодняшняя, — задумчиво сказал стоящий рядом со мной на мостике лейтенант Бузин, — радовали нас в дни блокады. Темнота скрывала прекрасные здания города от фашистских снарядов и бомб. Помните, товарищ командир?..

К полуночи я совсем замерз. Оставив вахтенного офицера Бузина на мостике, спустился в лодку. Лихобаба подал кружку горячего кофе:

— Погрейтесь, товарищ командир.

Но не прошло и пяти минут, как с мостика доложили:

— Прямо за кормой миноносцы противника.

Я бросился наверх: на дистанции двух-трех кабельтовых шли строем фронта три вражеских корабля.

Погружаться было уже поздно — миноносцы могли протаранить лодку.

Я подозвал механика к люку, приказал увеличить ход до полного и предупредил:

— Только смотрите, чтобы дизели не искрили.

Можно было надеяться на сообразительного и всегда невозмутимого главного старшину трюмных Перевозчикова, на спокойного, выдержанного главного старшину мотористов Андреева. Я знал: эти не подведут и выполнят задуманный маневр.

Каждую секунду нас могли обнаружить, так как расстояние между лодкой и миноносцами увеличивалось очень медленно. Хотелось как можно быстрее оторваться от противника, занять выгодную позицию и атаковать его.

Как назло, видимость стала улучшаться, и в разрывах облаков кое-где уже показалось звездное небо.

Напряжение возрастало с каждой минутой. Казалось, вот-вот на миноносцах заметят нас, увеличат скорость, откроют артиллерийский огонь, пойдут на таран, В какое-то мгновение я уже готов был произвести срочное погружение, но сдержался.

Наконец дистанция от противника увеличилась, появилась возможность самим атаковать врага. Мы развернулись на боевой курс.

Я подал команду приготовить носовые и кормовые торпедные аппараты. Как только первый миноносец пришел на прицел, скомандовал:

— Кормовые аппараты, пли!

И вдруг на мостик доложили, что торпеды из носовых аппаратов вышли. Почему из носовых?! Потом выяснилось, что в центральном посту перепутали команду, а в те мгновения на мостике некогда было удивляться, возмущаться, раздумывать. Надо было немедленно исправлять ошибку. Вновь подал команду:

— Кормовые аппараты, товсь!

Произвели необходимое маневрирование и снова выпустили торпеды, теперь уже из кормовых аппаратов.

Секунды казались долгими. Но вот раздался взрыв. Вражеский миноносец торпедирован! Один из оставшихся миноносцев повернул на лодку. Теперь скорее на глубину. Прозвучала команда, и подводная лодка мгновенно исчезла с поверхности моря. Перевозчиков обеими руками ухватился за маховики клапанов. Стрелка глубиномера двигается вправо. А я думаю: продул ли Перевозчиков цистерну быстрого погружения? Если нет, лишний балласт не даст нам удержать лодку на нужной глубине.

С дифферентом на нос лодка продолжает стремительно опускаться. Еще мгновение, и она форштевнем врежется в грунт, но злое шипение сжатого воздуха прозвучало в ушах чудесной, чарующей музыкой. Перевозчиков своевременно продул цистерну быстрого погружения, а сейчас успел дать пузырь в носовую балластную, облегчил нос, и лодка стала выравниваться.

Павел Петрович вынул из кармана клок чистой ветоши, вытер с лица капли пота и сказал с улыбкой:

— Вот бешеный корабль! Молнией уходит под воду, не удержишь!

Я спустился из боевой рубки в центральный пост, крепко пожал руку Павлу Петровичу (его весь экипаж звал по имени и отчеству) и поблагодарил за смелость, находчивость и мастерство.

Миноносцы беспорядочно сбросили несколько глубинных бомб. Вслед за тем акустик доложил, что слышит шум еще нескольких кораблей. Это подошли сторожевики, которые, по-видимому, сопровождали транспортные суда.

Я приказал уходить. И как раз вовремя — неподалеку стали рваться бомбы. Сторожевики атаковали лодку строем фронта, старались вытеснить ее из района позиции к северу. Однако бомбы рвались все время за кормой. Должно быть, корабли не обнаружили нашу лодку.

Вскоре нам удалось от них оторваться. А приблизительно через полчаса акустик доложил:

— На курсовом сто десять градусов правого борта слышу шум винтов многих транспортов!

Идет конвой! И большой конвой! Так вот почему фашисты провели такое сильное профилактическое бомбометание 6 марта, вот почему сторожевые корабли старались вытеснить нас из этого района.

Сейчас бы только и атаковать врага. Но, к великой нашей досаде, в торпедных аппаратах не осталось ни одной торпеды. В таком случае, раз уж мы сами не имели возможности уничтожить вражеские транспорты, надо было немедленно сообщить об их движении командованию.

Мы знали, что в феврале советские торпедные катера и авиация, перебазировавшиеся в район южнее Лиепаи, развернули активные действия на морских сообщениях противника в Балтийском море. Они-то и перехватят этот конвой.

Проведя разведку и установив, что идет шесть тяжелогруженых транспортов, мы дали об этом радиограмму командующему флотом, а сами тут же ушли в сторону с вероятных курсов дозорных кораблей противника. Нам требовалось перезарядить торпедные аппараты и определить точно свое место.

В подводном положении прошли около трех часов, затем всплыли на поверхность и взяли курс на север. Определили свое место по маяку Хоборг и легли на грунт.

Торпедисты перезарядили торпедные аппараты, и на следующую ночь лодка вновь вернулась в свой район.

Ярко светила луна, видимость была хорошая, волна около трех баллов — самые благоприятные условия для атаки.

На мостике верхнюю вахту вместе со мной несли вахтенный офицер старший лейтенант Пенькин, сигнальщики старший матрос Шведенко и матрос Климов.

Шведенко долго молча наблюдал за горизонтом, а потом повернулся ко мне:

— Товарищ командир, вы не забыли, что сегодня восьмое марта? Хорошо бы преподнести боевой подарок нашим женщинам. Торпедисты уже написали на торпедах «За славных советских женщин».

— Помню, Шведенко, о празднике, помню. Если найдем противника, то уж подарок нашим труженицам обязательно преподнесем. Зорче наблюдайте — от вас ведь очень многое зависит.

Рулевой Шведенко, высокий, статный парень, был у нас одним из лучших вахтенных сигнальщиков. Обычно он замечал силуэты вражеских кораблей раньше других. Товарищи подшучивали над ним:

— У тебя, Шведенко, не глаза, а локаторы.

Около полуночи мимо нас прошел на восток небольшой корабль. Мы уклонились от него, а минут через пятнадцать сигнальщик Шведенко доложил:

— Товарищ командир, на курсовом сорок градусов правого борта вижу силуэты кораблей.

Это новый конвой. Мы подкрались к нему поближе, оставили его на лунной дорожке, а сами зашли в темную часть горизонта.

В составе конвоя шли три тяжелогруженых транспорта в охранении четырех сторожевых кораблей. Я выбрал цель — головной транспорт водоизмещением в четыре-пять тысяч тонн.

Чтобы произвести верный выстрел, нужно определить скорость и курс конвоя как можно точнее. Поэтому мы некоторое время двигались параллельно конвою на предельной видимости и с такой же скоростью, как противник.

Помощник командира занял свое место в запасном командном пункте. Я приказал готовить трехторпедный носовой залп. Еще раз проверил все расчеты и установки на ночном прицеле. Приказал дать средний ход. «К-52» стремительно шла в ночной темноте, временами чуть зарываясь во встречную волну.

Знаю: лейтенант Бузин в носовом торпедном отсеке приник сейчас к переговорной трубе, его подчиненные замерли у торпедных аппаратов.

Огромное судно приближалось к залповому пеленгу. Я отчетливо видел высокий бурун у его форштевня.

— Носовые аппараты, товсь!

Нить ночного прицела прошла через нос транспорта и поравнялась с фок-мачтой...

— Носовые аппараты, пли!

Через одну минуту и семнадцать секунд раздался грохот взрыва, и в ночной тьме полыхнуло огненное зарево. Яркое пламя взметнулось к небу.

— Лево на борт, ложиться на курс ноль градусов!

Это значит строго на север.

На полной скорости в надводном положении мы пытались оторваться от кораблей охранения, и это нам удалось.

— Товарищ командир, — радостно крикнул мне Шведенко, — транспорт тонет!

Теперь можно было погружаться. Глубинные бомбы, сбрасываемые сторожевиками, рвались на большом удалении от нас. Но нужно было все-таки быстрее уходить из зоны действия гидролокаторов, этих зловещих щупалец, пытающихся схватить лодку. Мы увеличили скорость. Однако скоро взрывы загрохотали недалеко от нас. Очередная серия глубинных бомб сильно встряхнула лодку.

И в этот момент начал быстро расти дифферент — пять, десять, пятнадцать градусов. Все предметы, оказавшиеся плохо закрепленными, покатились по палубе. Больше всего я боялся, что две торпеды, подготовленные для зарядки в аппараты, ударят всей своей тяжестью в переборку дифферентной цистерны и пробьют ее. Это была бы тяжелая авария. Но старшина торпедистов Крестин и Тарасенко успели закрепить торпеды, и это спасло нас от катастрофы.

А дифферент нарастал. В голове мелькнуло: «Ударимся о грунт, и сорвутся дизели с фундамента».

— Пузырь в нос! Оба полный назад!

Мичман Перевозчиков открыл клапан. Дифферент начал убывать. А потом нос лодки потянуло вверх.

— Снять пузырь с носовой группы цистерн!

Причина катастрофического дифферента на нос заключалась в том, что носовые горизонтальные рули заклинило на погружение. Рулевой-горизонтальщик Морозов теперь перевел рули на ручное управление и с большим усилием установил их в нулевое положение, а кормовыми рулями мастерски удержал лодку в горизонтальном положении на глубине сорока пяти метров.

Сторожевики долго не успокаивались. Они то быстро приближались к лодке, то удалялись. Но нащупать нас враг так и не смог.

Вскоре взрывы бомб затихли. Корабли противолодочной обороны противника покинули этот район.

По переговорным трубам я сообщил экипажу о потоплении транспорта водоизмещением в четыре тысячи тонн, поздравил всех с новой победой. Позже, проходя по отсекам, задержался возле Гусарова.

— Помните, Гусаров, как после первого похода вы сокрушались, что мы идем в базу ни с чем? Ну, а теперь как настроение?

— Отличное, товарищ командир! Крепко мы дали фашистам. Надолго нас запомнят, — ответил подводник улыбаясь.

Через четыре часа после атаки лодка всплыла. Я послал командованию бригады радиограмму: «Потоплено пять кораблей противника. Торпедирован миноносец. Боезапас израсходован. Прошу указаний».

Вскоре мы получили ответ с поздравлением и разрешением возвратиться в базу.

Определив свое место по маяку Хоборг, взяли курс на север. В темное время суток шли в надводном положении, заряжая аккумуляторную батарею.

По нашим расчетам, к финским шхерам, где нас ждали тральщики, лодка должна была подойти с рассветом.

Наступило утро 11 марта, чудесное утро, когда уже чувствуется приближение весны. Только что взошло солнце, и лучи его заискрились на гребнях волн.

Мы уже приближались к маяку Чекарсэрн, как вдруг вахтенный сигнальщик Гусаров обнаружил на курсовом углу тридцать градусов правого борта рубку подводной лодки. Это мог быть только вражеский корабль.

Увеличив скорость, резко развернулись на противника.

И тут Гусаров, а потом и все, кто находились на мостике, заметили, как от фашистской лодки протянулись в нашу сторону две пенистые нити — враг выпустил торпеды. Мгновенно оценив обстановку, я приказал переложить руль вправо. Торпеды проскользнули вдоль нашего борта.

Все обошлось благополучно. Мы вошли в финские шхеры. На корабле полным ходом шла приборка. До блеска вычистили все механизмы, матросы брились, приводили в порядок одежду, словно готовились к празднику. Да это так и было. День возвращения в базу после успешных боевых действий — для моряков настоящий праздник.

Солнце стояло уже высоко, когда мы приблизились к Хельсинки.

После торжественной встречи и двухдневного отдыха меня вызвали в Кронштадт на доклад к командующему флотом. Владимир Филиппович Трибуц выслушал мой рассказ о походе и поздравил с большой победой. Засчитав нам потопление четырех транспортов и одного сторожевого корабля, приказал вывести на рубке нашего корабля цифру «5».

Весь экипаж лодки был награжден орденами.

В середине апреля 1945 года мы снова получили приказ выйти в южную часть Балтийского моря.

Район, куда мы прибыли без особых задержек, был нам хорошо знаком — мы не впервые выполняли здесь боевые задачи. Через этот район проходили важные коммуникации гитлеровцев.

На этот раз удача сопутствовала нам с первого дня поиска.

В полдень 21 апреля гидроакустик Козловский услышал шум винтов надводного корабля. Тотчас же всплыли под перископ, я взглянул в окуляр и увидел транспорт водоизмещением приблизительно в шесть тысяч тонн. Он шел курсом на запад. Сопровождали его два сторожевых корабля. Чтобы не обнаружить себя во время сближения, ушли на глубину. Торпедисты быстро изготовили аппараты к стрельбе.

Через несколько минут снова всплыли на перископную глубину, определили все элементы движения транспорта: скорость — примерно десять узлов, курсовой угол — двадцать восемь градусов левого борта, дистанция — тридцать кабельтовых. Развернулись на боевой курс. Увеличили ход, стали всплывать для уточнения элементов движения цели, На глубине четырнадцати метров лодку подхватила волна и начала выносить на поверхность, но Василий Морозов удержал корабль. Мне удалось взять пеленг и определить дистанцию до противника. Все стало ясно: мы оказались между транспортами и кораблями охранения. Выйти в атаку в такой обстановке трудно. Шумы винтов слышны уже совсем рядом.

— Всплывать выше!

Вся надежда на рулевого-горизонтальщика. Я прижимаю глаз к резиновой раковине окуляра и крепко схватываю рукоятки, чтобы при всплытии иметь возможность быстро поворачивать перископ. Вода зеленеет, становится светлее и прозрачнее. Вижу воздушные пузыри, ослепительный блеск — и передо мной серый борт сторожевого корабля. Мы его тараним или он нас? Долго раздумывать некогда: быстрее на глубину! Лодка, обычно в шторм плохо слушающаяся рулей, на этот раз вела себя удивительно покорно. Это потому, что на горизонтальных рулях наш лучший рулевой Морозов. С исключительным мастерством, а главное быстротой, он увел лодку на безопасную глубину. Через несколько минут, когда мы снова всплыли под перископ, транспорт уже пришел на залповый пеленг.

— Аппараты, пли!

Три торпеды одна за другой устремились в сторону судна. А теперь погружаться! Мощный взрыв донесся до нас, когда мы были уже на тридцатиметровой глубине.

Через некоторое время всплыли и осмотрели в перископ горизонт. Транспорт уже затонул. Над водой торчали только его мачты. Сторожевики сбрасывали глубинные бомбы в противоположной от нас стороне.

Мы незаметно ушли. Вражеские корабли и авиация до самого вечера искали нас и вели ожесточенное бомбометание района. А мы, сообщив командованию о потоплении транспорта, легли на грунт для перезарядки торпедных аппаратов. Ночь надо было встретить во всеоружии.

Перед обедом во втором отсеке, по обыкновению, собралось много народу. Лица у подводников были довольные и радостные.

— Ох и везет же нам за последние два похода, — шумно восхищался Тарасенко, — не то что в первом.

— Дело не в везении, а в умении, — отозвался Середин. — Если бы Морозов сегодня замешкался, то перерезал бы нас сторожевик на две части и загорали бы сейчас на дне.

Я вышел из своей каюты. Пригласил к столу Василия Морозова и поблагодарил его за отличную работу.

У Морозова солидная морская биография. Еще до войны он плавал на Каспии рулевым танкера «Комсомол». Зимой 1942 года друзья проводили его на Балтику.

И стал он рулевым-сигнальщиком на нашей подводной лодке. Лучше его никто не несет вахту на горизонтальных рулях. И во время атак я всегда его вызываю к штурвалам.

В конце войны морские перевозки врага из портов Лиепая и Пиллау в порты Померании значительно возросли. За один март было отмечено около двадцати пяти конвоев.

Врагу все труднее было обезопасить свои суда. Два-три транспорта шли теперь в охранении шести — восьми боевых кораблей. Охранение, как правило, состояло из миноносцев, сторожевиков и больших тральщиков. Конвою придавалось также до пяти самолетов прикрытия даже в темное время суток.

22 апреля, с рассветом, «К-52» всплыла на перископную глубину. Погода стояла тихая и солнечная, видимость была хорошая.

На вахту в центральном посту заступил лейтенант Бузин. Он выше среднего роста, молчаливый. На вид кажется немного флегматичным, но в нужный момент стремителен и энергичен. Кажется, Бузин специально родился для службы на подводных лодках — зоркий, внимательный, требовательный.

Около девяти часов утра вахтенный офицер обнаружил в перископ самолет противника. Не успела подводная лодка погрузиться, как раздались сильные взрывы. Однако повреждений они нам не причинили.

Через час опять всплыли. Самолет противника снова атаковал лодку. Вражеские бомбардировщики преследовали нас до самого вечера. При каждом подъеме перископа мы получали очередную порцию бомб.

Возможно, за лодкой тянулся след соляра, выдававший наше местонахождение, но в перископ мы этого не замечали.

В половине десятого вечера акустик доложил, что по пеленгу двести пятьдесят семь градусов слышит шум винтов большого конвоя, дистанция приблизительно тридцать пять кабельтовых.

Красный диск солнца провалился наконец за горизонт. Начинало темнеть. В небольшой дымке я разглядел в перископ очертания кораблей. Невдалеке кружили самолеты.

Предложил посмотреть своему помощнику. Старший лейтенант Пенькин поспешно подошел к перископу, посмотрел в окуляр и сказал:

— Транспорт в охранении миноносца и нескольких сторожевиков! Превосходный подарок червонного заката.

Прозвучал сигнал боевой тревоги. Подводники разбежались по боевым постам. Транспорт шел вдоль берега на восток. Дистанция до него кабельтовых тридцать. Легкая суета людей, занимавших свои посты и готовивших технику, прекратилась. Все было приведено в боевую готовность.

Выстрелили тремя торпедами.

Но взрыва их не дождались. Едва успели опустить перископ, как лодку атаковал самолет, сбросив бомбы. Гидроакустик предупредил, что миноносец и сторожевики также идут на нас. Шум их винтов быстро приближался. На дистанции около семи кабельтовых они сбросили две серии глубинных бомб.

Все же через двадцать минут мы всплыли на перископную глубину. Осмотрели горизонт.

Транспорт, тот самый, который мы только что атаковали, спокойно шел в охранении миноносца и сторожевиков курсом на восток. Видимо, самолет успел показать ему на следы торпед, и транспорт вовремя отвернул от них.

Самолеты снова обнаружили нас и загнали на глубину.

Только к полуночи мы получили возможность всплыть на поверхность. Пошли вдогонку за ушедшими кораблями. Но настигнуть их нам так и не удалось. Наверное, они резко изменили курс, чтобы скрыться от подводной лодки.

Когда на востоке заалело небо, нам пришлось погрузиться.

22 апреля тоже выдался трудный день. Нас преследовали и яростно бомбили авиация и корабли противника. Люди вымотались, но в полночь пришла радиограмма, которая заставила нас позабыть об усталости. Военный совет флота сообщил о награждении нашего корабля орденом Красного Знамени.

Я прошел по отсекам и поздравил боевых товарищей с высокой правительственной наградой. Вся команда с ликованием встретила радостную весть.

Утром гитлеровцы снова отчаянно бомбили район нашей позиции. Мы понимали, что они неспроста тратят столько бомб. Наверное, снова готовятся провести здесь конвой.

И действительно, к вечеру гидроакустик Козловский услышал в отдалении шум винтов нескольких кораблей. Решаю всплыть в надводное положение.

Когда отдраили крышку рубочного люка и я вышел на мостик, было уже совсем темно, но видимость довольно хорошая, волна небольшая.

Увеличив скорость до четырнадцати узлов, начали погоню за конвоем.

Из рубки послышался голос старшего лейтенанта Пенькина:

— Товарищ командир, радиограмма на ваше имя. Вас поздравляют с присвоением звания Героя Советского Союза.

Бинокль дрогнул в моих руках, перехватило дыхание. Я не находил слов, чтобы ответить Пенькину. Еще хорошо, что темнота скрывала лицо. В этот момент почему-то вспомнился первый боевой поход на «Щ-303», вспомнился скрежет минрепов о борт корабля, грохот первых глубинных бомб... Вспомнился Ленинград в страшные дни блокады и маленькие дочки — худенькие, ослабевшие, с припухшими от голода веками...

Все это пронеслось в мыслях мгновенно, затем все захлестнула волна радости.

Но порадоваться по-настоящему было пока некогда. Я не мог даже спуститься в отсеки, когда Пенькин сказал, что матросы хотят поздравить меня с высокой наградой. Каждую минуту ожидалась встреча с противником.

И действительно, вскоре сигнальщик Климов заметил на дистанции пятнадцати — двадцати кабельтовых с левого борта три транспорта противника, шедших в кильватер в охранении пяти сторожевиков и нескольких катеров-охотников.

Один из транспортов был водоизмещением около десяти тысяч тонн. Он находился в середине конвоя.

Атаковать нужно было как можно быстрее, пока нас не обнаружили и не загнали под воду противолодочные корабли.

— Боевая тревога!

На большой скорости лодка пошла в атаку. Цель выбрали, конечно, самую заманчивую — то огромное судно, которое выделялось из всего конвоя.

— Залп!

Под гладкой поверхностью моря торпеды пошли прямо, как по нитке.

Мы развернулись на курс отхода. Минуты через полторы раздался сильный взрыв, а за ним, через несколько секунд, второй. В цель попали обе торпеды.

Что же, не буду скрывать, этим залпом мы особенно гордились. От стал как бы ответом на ту высокую честь, которой удостоила нас Родина, наградив нашу лодку орденом Красного Знамени.

Погрузились. Противолодочные корабли беспорядочно сбросили несколько глубинных бомб, но нас не преследовали. Они, видимо, не хотели оставлять без охранения уцелевшие транспорты или же спасали людей с торпедированного судна.

Я решил вторично атаковать уходивший конвой. Лодка всплыла и пошла вдогонку за кораблями.

Вскоре на горизонте снова показались силуэты знакомых судов. Конвой шел со скоростью восемь-девять узлов.

Замыкающее колонну судно было слишком мало, поэтому выбрали транспорт, шедший впереди, — большой, тяжело груженный.

В тот момент, когда мы занимали позицию для атаки, сигнальщики заметили, что один из сторожевиков начал разворачиваться в нашу сторону.

Молодцы сигнальщики! Хорошо, что вовремя заметили. Значит, надо переходить на другую сторону конвоя и атаковать врага не с правого борта, а с левого — там меньше сторожевиков.

Мы быстро переменили позицию, но и здесь виднелись корабли охранения. Атаковать на близкой дистанции не было возможности.

Через несколько минут произвели залп тремя торпедами с дальнего расстояния, но взрывов не последовало.

Сторожевики обнаружили лодку. Они долго нас преследовали и без конца бомбили.

Погрузились на предельную глубину, несколько раз резко меняли курс и наконец оторвались от насевшего противника.

Вместе с помощником и штурманом проанализировали причина неудачи при повторной атаке конвоя. Пришли к выводу, что допустили ошибки в определении скорости и курсового угла конвоя из-за большой дистанции.

Теперь меня тревожило одно обстоятельство. Требовалось перезарядить торпедные аппараты. Но в подводном положении осуществить перезарядку мы на этот раз не могли — передняя крышка одного из торпедных аппаратов пропускала забортную воду. Оставалось одно — выполнить это на поверхности. Но уж очень светло было в ту ночь. В любую минуту нас могли обнаружить самолеты или корабли противника. А при срочном погружении возможна катастрофа: висящая торпеда при дифференте могла причинить много бед.

Однако другого выхода не было. И вот торпедисты носового отсека под руководством лейтенанта Бузина приступили к работе. Они быстро и четко произвели перезарядку.

Впрочем, в эти сутки нам было уготовлено еще одно суровое испытание, пожалуй, самое серьезное за весь поход.

На рассвете вахтенный сигнальщик Михаил Гусаров услышал нарастающий гул моторов самолетов. В небе, в восточной части горизонта, появились три черные точки. Раздалась команда:

— Всем вниз, срочное погружение!

Стоя на мостике, я не спускал глаз с этих точек, с каждым мгновением увеличивающихся.

Бомбардировщики ринулись в крутое, почти отвесное пике и открыли огонь из пулеметов и пушек. Огненные трассы полоснули стальное тело нашего корабля.

Как только последний вахтенный матрос исчез в люке, я прыгнул вслед за ним и захлопнул стальную крышку.

В этот момент по носу с левого и правого борта, метрах в пятидесяти от нас, разорвались бомбы. Лодку сильно тряхнуло, погас свет.

При повторном заходе сброшенные самолетом бомбы взорвались уже на большом удалении — лодка ушла на глубину.

Электрики Гиренко и Чугай быстро восстановили освещение. Из отсеков поступили доклады, что повреждений нет.

Однако не прошло и получаса, как акустик услышал шум винтов трех сторожевиков. Они приближались к нам на большой скорости. Вероятно, их вызвали сюда фашистские летчики.

В лодке сразу воцарилась тишина. Я приказал уменьшить ход, выключить все вспомогательные механизмы. Гидроакустик доложил, что слышит импульсы гидролокатора с правого борта. Да и нам в центральном посту был слышен этот характерный звук — будто корпус лодки посыпают горохом. Это означало, что враг обнаружил нас.

Увеличив ход, резко повернули влево. Но противник вновь нащупал лодку и начал бомбометание. Уклоняясь от преследования, мы старались держать сторожевики за кормой.

Взяли курс к восточной части банки Южная Средняя, где на дне была большая впадина: разница в глубинах здесь доходила до шестидесяти восьми метров. В этой впадине я и решил положить лодку на грунт.

— Три атакующих корабля справа, — предупреждает акустик.

Перекладываем руль вправо и резко увеличиваем скорость. За кормой взрываются бомбы, уже довольно близко.

Гидроакустик Козловский, полуоглушенный, морщась от боли в ушах, докладывает мне о движении вражеских кораблей. Руководствуясь этими данными, мы маневрируем и уклоняемся от глубинных бомб.

Помощник командира Пенькин и штурман Жолковский на карте воспроизводят маневры подводной лодки и указывают мне генеральный курс к месту, где мы должны лечь на грунт.

Приближаемся к восточной части банки Южная Средняя. Сторожевики временно прекращают бомбометание, но они не потеряли наш след: шум их винтов сопровождает нас. Однако преследователи находятся на большом удалении, и их гидролокаторы не достигают контакта с лодкой.

— Товарищ командир, подходим к месту покладки на грунт! — раздался голос штурмана.

Приказал ему взять эхолотом глубину. Я был восхищен точностью, с которой Жолковский вывел лодку в назначенную точку.

Здесь в одиннадцать часов дня легли на грунт. Сторожевые корабли долго искали нас, но безрезультатно.

В течение семи часов вражеские сторожевики преследовали нас. Они сбросили более ста глубинных бомб. Но отличная работа гидроакустика Козловского и четкие действия других моряков экипажа помогли нам уйти от опасности.

Лодка лежит на грунте. И как обычно, в такое время часть команды отдыхает, часть занимается приведением в порядок механизмов.

Я прилег отдохнуть, но в каюту вошел шифровальщик Магницкий.

— Товарищ командир, разрешите ознакомить вас со всеми шифрограммами за сутки.

Я бегло прочитал бумаги, расписался и шутя сказал:

— Придется, товарищ Магницкий, судить вас за разглашение тайны. О нашей награде знает весь экипаж. Как же так получилось, что экипаж узнал об этом раньше командира?

— Товарищ командир, я никому не говорил об этом, кроме старшего лейтенанта Пенькина. — И затем добавил: — А матросам говорить ничего не надо было: они все прочли по выражению моего лица.

У настоящего матроса всегда наготове ответ на любой вопрос. Хороший парень этот Магницкий.

К вечеру всплыли на перископную глубину. Солнце уже низко стояло над горизонтом, необъятная синева моря была покрыта бесчисленными белыми барашками.

Позже, когда над морем сгустились сумерки, лодка всплыла в крейсерское положение: требовалось зарядить аккумуляторную батарею.

Верхние вахтенные стояли на мостике и вглядывались в даль, не покажутся ли на горизонте силуэты вражеского корабля.

— А ведь скоро Первое мая! — мечтательно проговорил вдруг Пенькин, который находился тут же, на мостике. — Люблю я этот праздник. Солнечный всегда такой, радостный.

— Да, приближается Первомай, — откликнулся Бузин. — Нынче он будет особенно светел. Не за горами день нашей победы над фашизмом. Война-то к концу подходит. Вот уж праздник будет, когда отгремят последние пушки!

Бузин внимательно осмотрел горизонт и, помолчав немного, заметил:

— Хорошая в этом году весна. Но очень уж долго тянутся сумерки. Самые неприятные для нас часы: всплывать опасно, а в перископ ничего не видно.

Да, в сумерки находиться на поверхности опасно. Мы ушли на глубину.

Но не прошло и часа, как гидроакустик запеленговал на расстоянии примерно пятидесяти кабельтовых шум винтов нескольких кораблей. Объявили боевую тревогу. Вахтенный офицер поднял перископ. Над горизонтом виднелась еще узкая полоска света, но море было пустынным. Мы продолжали следить за кораблями по гидроакустическим приборам. Но, несмотря на сближение с ними, в перископ по-прежнему ничего не видели. Вскоре стало совсем темно. Всплыли на поверхность. Опять пусто вокруг. Стоя на мостике, я вместе с вахтенным офицером Бузиным напряженно всматривался в темноту.

И только после полуночи сигнальщики обнаружили конвой, на этот раз многочисленный. Я еще имел время внимательно разглядеть построение конвоя в ночной бинокль. Та же картина, что и накануне: пять пароходов различного водоизмещения, и вокруг них, как овчарки при стаде овец, сторожевики с наклоненными назад мачтами. Впереди огромный двухтрубный пароход.

Осторожно начали сближаться, готовясь к атаке. Шли мы почти перпендикулярно курсу конвоя, и не нужно было слишком много маневрировать.

На расстоянии примерно пятнадцати кабельтовых сбавили ход до самого малого. До залпа еще минуты три. Я не отрывал бинокля от глаз, чтобы не терять из виду противника.

— Аппараты, товсь!

Никогда в жизни не забуду я надводных торпедных атак с их безудержной стремительностью. В эти трудные, напряженные минуты от каждого члена экипажа требовались величайшая выдержка, собранность, мужество.

Вот недалеко от нас с левого борта проходит первый корабль охранения, за ним еще три. Они часто и быстро меняют курс. Порой сторожевики приближаются настолько, что напряжение достигает предела, так и хочется дать сигнал к срочному погружению. Но я беру себя в руки. Надо выдержать, выдержать!

Один из сторожевиков поворачивает на лодку. Все, мы обнаружены... Но вражеский корабль так же неожиданно отвернул от нас и стал удаляться.

До конвоя от нас осталось кабельтовых двенадцать. Огромный двухтрубный пароход, который мы решили атаковать, медленно приближался. Когда он подошел на прицел, командую:

— Залп!

Три торпеды устремились вперед. Но в момент залпа судно стало поворачивать вправо. Приближаясь к этой точке, последовательно меняли курс и другие суда конвоя.

Промах!

В то время как мы отходили, чтобы развернуться для повторной атаки, из темной части горизонта вынырнул самолет и на бреющем полете пролетел прямо над нами. Две бомбы упали в воду с правого борта, к счастью не задев нас.

Прождали несколько минут. Самолет больше не появлялся. Поворачиваем вслед за конвоем, мчимся вдогонку. Вскоре нагнали знакомый строй кораблей противника.

Теперь головной транспорт находится на невыгодном для нас курсовом углу. Решаю атаковать другое судно — водоизмещением в семь тысяч тонн.

Когда цель пришла на залповый пеленг, три торпеды снова устремились в сторону противника. Через восемьдесят секунд они взорвались.

— Подстрелили все-таки фашиста!—воскликнул Пенькин.

Транспорт с креном на левый борт быстро скрылся под водой, а мы погрузились и отвернули в сторону от кораблей охранения.

Преследователи не заставили себя ждать. Минуты через три акустик доложил, что сторожевики приближаются к нам с кормы. Загремели взрывы первой серии глубинных бомб, за ними — второй, но уже чуть подальше.

Напряженно вслушивался акустик Козловский, стараясь по шуму винтов определить маневры вражеских кораблей. По его точным докладам мы и выводили лодку из-под удара сторожевиков. Враги стремились взять нас в кольцо. Тогда мы решили поднырнуть под конвой. Это единственный выход в создавшемся положении.

Описываем циркуляцию. Над головой шум винтов. Тут, под транспортами, мы в безопасности.

Вскоре бомбометание прекратилось. Наверху было, видимо, не до нас: спасали людей с затонувшего судна.

Все, кто находились в рубке, крепко пожали друг другу руки, радуясь новому успеху. Мы не знали, что это наша последняя атака. Победа уже стучалась в двери.

Через некоторое время всплыли в крейсерское положение и положили курс на север. Мы шли по фосфоресцирующему морю с попутным ветром.

При подходе к финским шхерам сигнальщик Шведенко в предутреннем рассвете обнаружил прямо по носу в пятидесяти метрах плавающую мину.

— Лево руля! Лево на борт!

Теперь уже и я видел впереди зловещий черный шар. Лодка, накренившись, чертит кривую. Как медленно идет поворот... Мина приближается. Сейчас столкнемся... Нет. Форштевень проходит в двадцати пяти метрах левее. Красноватый от ржавчины корпус мины качается на волне у самого борта. Теперь необходимо быстрее отбросить корму.

— Право на борт!

Смертоносный снаряд, пройдя в двадцати метрах от среза кормы, закачался в струе винтов.

Легли на прежний курс. Шведенко вытирает лицо. Вахтенный офицер Закоржевский и старшина Гиренко глубоко вздохнули.

— Да, так бы и не встретили Первомай, — сказал Закоржевский.

В море все еще ходит смерть. Зевать нельзя.

С рассветом мы погрузились, чтобы избежать атаки подводных лодок противника, которые часто нас поджидали около входа в шхеры.

...29 апреля мы были у границы финских шхер. Всплыли на поверхность. Здесь нас ожидал тральщик с лоцманом. Я вышел на мостик и огляделся. Стоял чудесный весенний день. Солнце уже припекало палубу, его лучи искрились в волнах.

Пьянящее чувство счастья охватило меня — экипаж снова возвращался в базу с победой.

В полдень 30 апреля в районе полуострова Ханко мы встретили подводную лодку «К-53», которой командовал капитан 3 ранга Д. К. Ярошевич. Обменялись приветствиями.

Подводная лодка Ярошевича шла в море нам на смену.

Вот и рейд Хельсинки.

Велика радость возвращения с победой! Как приятно почувствовать себя среди близких людей! Нас обступают товарищи. Они вместе с нами радуются нашим успехам.

День Победы мы праздновали в Кронштадте, куда наша лодка прибыла в полдень 9 мая 1945 года. Морской город — огневой щит, в самые тяжелые времена надежно прикрывавший Ленинград с моря, а потом артиллерией своих кораблей и батарей помогавший войскам Ленинградского фронта снимать вражескую блокаду, — преобразился. Расцвеченный флагами, солнечный, необычно многолюдный (все население высыпало на улицы!), грозный Кронштадт ликовал. На Якорной площади рабочие Морского завода обнимались с матросами и солдатами. Взволнованные голоса тысяч людей заглушали медь оркестров.

Вечером шумно было в кубрике нашего экипажа. Моряки вспоминали пережитое, мечтали о будущем. У каждого были свои планы, увлекательные и светлые, как и сам этот день, к которому стремились столько трудных лет.

Кок Лихобаба и акустик Плотников собираются поступать в военно-политическое училище. Морозов, Солодов и другие «просоленные» моряки хотят остаться на сверхсрочную службу — жалко расставаться с флотом. Но большинство уже видят себя на заводах и в колхозах. Руки чешутся по мирному труду, сердца истосковались по семьям.

...С того дня прошло много лет. И снова я в Купеческой гавани Кронштадта. Вот и третий пирс. Отсюда уходили в плавание все наши лодки. Сюда они возвращались с победой. Возвращались всем смертям назло... Этот пирс помнит счастье встреч. Помнит он и тяжкое горе друзей, ибо не всем удавалось вернуться. Сколько жен и невест приходили сюда. Печальными глазами, сдерживая рыдания, вглядывались они в простор рейда, хотя и знали, что ждать уже напрасно...

Я снова схожу на пирс. Крепко жмет мне руку капитан 1 ранга Евгений Гаврилович Юнаков, в прошлом боевой командир дивизиона, а ныне председатель Комитета ветеранов-подводников. Рядом с ним бывший командир береговой базы. Вместе со мной сходят на пирс многие моряки. Они приехали на очередную традиционную встречу балтийских подводников-ветеранов. Здесь и те, кто служил на флоте еще в первые годы революции, и те, кто сражался в Великую Отечественную войну.

Вот подходит ко мне командир гвардейской подводной лодки «Л-3» Владимир Константинович Коновалов (в то время капитан 1 ранга, а впоследствии — контр-адмирал). Он воевал всю Великую Отечественную войну на «Л-3», с честью выполнял боевые задания — потопил несколько транспортов, миноносец и сторожевой корабль противника. Герой Советского Союза Владимир Коновалов подошел не один. Два его сына — Евгений и Марк, которых я знал еще мальчиками (мы с Володей были однокашниками по училищу), стали офицерами-подводниками.

Недавно контр-адмирал В. К. Коновалов умер, но его сыновья бороздят моря и океаны на подводных лодках, продолжая традиции отца.

...Открывается митинг. Командиры и политработники прославленных в боях кораблей торжественно вносят гвардейские и краснознаменные флаги своих подводных лодок — священные реликвии, которые сейчас бережно хранятся в музеях.

Оглядываюсь вокруг. Всюду знакомые лица. Вот дружной семьей собрались моряки гвардейской «Щ-303». Тут Герой Советского Союза Михаил Степанович Калинин. Волосы его серебрятся, но глаза светятся по-прежнему молодо. Вспоминаю: поступил он к нам на лодку штурманом, младшим лейтенантом, совсем юнцом. Война сделала его взрослым, как миллионы его сверстников. В боях мужал подводник, дорос до командира корабля, потопил восемь вражеских судов, стал Героем... И тут Михаил поделился со мной впечатлениями от первого самостоятельного похода в должности командира подводной лодки.

— Обнаружили мы три транспорта, — сказал Калинин. — Цель завидная, но идти в атаку опасно — рядом сторожевики. И глубина малая: временами лодка уже касалась грунта. Но вспомнил я нашу атаку в сорок втором в районе Хельсинки, на виду у финнов и на мелководье. Ведь тогда получилось! И рискнул я. Быстро довернул и выпустил сразу четыре торпеды. Машины на «стоп». Притаились на грунте. Два взрыва почти одновременно. Не выдержал я, подвсплыл под перископ. Вижу: двух транспортов нет, только спасательные шлюпки снуют в том месте. Можешь представить нашу радость. Уверенности, сил прибавилось. Мы в том походе еще четыре транспорта потопили...

А кто рядом с Михаилом Степановичем? Да это же наш старшина радистов Алексеев. Это ему в начале 1942 года мать написала: «Немцы сожгли нашу деревню, люди остались без крова на морозе, разбрелись кто куда. Я ночую в лесу. Отморозила руки, осталась без пальцев. Твою старшую сестру фашисты застрелили, а вторую сделали калекой на всю жизнь. Отомсти за нас, сынок».

Алексеев поклялся мстить фашистам, пока бьется сердце. Себя не жалел. Как-то во время шторма оборвало антенну. Радист полез на верхнюю палубу. Каждую секунду его могло смыть за борт. Мокрый, продрогший, он работал до тех пор, пока не срастил порванные концы.

Солидным стал Иван Антонович Алексеев. Сейчас он — видный специалист, работает на одном из ленинградских заводов.

А там вон Владимир Кириллович Толмачев. Прекрасный был рулевой-горизонтальщик. Рядом с ним наш славный гидроакустик Иван Стахович Мироненко. Спрашиваю, как у него со слухом. Ничего, выздоровел. Сейчас Иван Стахович работает на суше. Он — старший инженер научно-исследовательского института.

— Самый быстрый, — говорили на корабле о торпедисте Александре Нечуняеве. Он всегда был в движении, всегда у него дел по горло. Даже говорить торопился, и его скороговорку без привычки понять нельзя было. Таким и остался Александр Владимирович. На кронштадтском судоремонтном заводе, где он работает, все восхищаются его энергией и неутомимостью.

Заместитель командира по политической части Михаил Иванович Цейшер, душа экипажа гвардейской лодки, и здесь окружен сослуживцами. У него за плечами трудная и интересная жизнь. Начал флотскую службу матросом-электриком, дорос до крупного политработника. Вот только здоровье сдало в последнее время — пришлось уйти на пенсию.

Командир отделения электриков Борис Георгиевич Бойцов — наш партийный вожак — тоже тут. С трудом узнаешь веселого матроса в этом строгом человеке. Еще бы — начальник научно-исследовательской лаборатории!

А это кто? Неужели наш «трижды Василий» — Василий Васильевич Васильев, акустик? Всегда опрятный, серьезный. Трудится на одном из ленинградских заводов.

Широко улыбается наш неугомонный радист Василий Широбоков, которому так часто влетало от молчаливого боцмана за излишнее остроумие в тяжелые моменты бомбежки. Он так и остался любителем шутки и острого словца. Внешне Василий Алексеевич почти не изменился. Он стал инженером на большом ленинградском заводе. Моторист Михаил Алексеевич Косых ныне старший механик на одном из судов Северо-Западного пароходства. Командир минно-торпедной части Сергей Иванович Бутырский ушел в запас капитаном 2 ранга. Командир отделения трюмных Михаил Дмитриевич Макаров, великий труженик, как его называли матросы, человек, который мог с каждым механизмом нянчиться, как мать с младенцем, работает слесарем-механиком в Ленинграде.

Смотрю на товарищей. Большинство в гражданской одежде. Совсем мирные люди. Не зная их, и не подумаете, что перед вами испытанные воины, не раз побеждавшие смерть. Но ближе познакомитесь с ними, поймете — они остались гвардейцами. Традиции гвардии живут в их труде, в их пламенной любви к Родине, в стремлении отдать народу все свои силы, знания, весь пыл души.

Встретил я в Кронштадте и товарищей с Краснознаменной «К-52». Судьба разбросала друзей, но мы переписываемся и не упускаем случая увидеться. С гордостью слежу за успехами бывших членов экипажа «катюши».

Далеко шагнул талантливый инженер М. А. Крастелев. Он вице-адмирал, человек видный на флоте. Более 15 лет Михаил Андронович работал в должности начальника Севастопольского Военно-морского инженерного училища, вместе с преподавателями готовил командно-инженерные кадры для флота. Многие питомцы училища в настоящее время бороздят моря и океаны. Михаил Андронович с декабря 1971 года находится в запасе, но продолжает поддерживать связи с училищем, работает на одной из его кафедр.

Теплое слово хочется сказать и об Иване Никифоровиче Лихобабе, отличном мотористе и великолепном коке. Он окончил училище, а затем Военно-политическую академию имени В. И. Ленина. Сейчас в запасе. Способным политработником стал и его закадычный друг — акустик Октябрь Михайлович Плотников.

Совсем мальчишкой пришел на лодку штурманский электрик Олег Баронов. В первое время его укачивало страшно. Потом привык к морю. Специалист оказался хоть куда. И тогда уже у него появилась страсть писать об увиденном и пережитом. Почти все свободное время он отдавал боевому листку, стенгазете. И если стенная газета была интересной, остроумной и злой, все догадывались: руку приложил Баронов. Увлечение стало его призванием: Олег Баронов ныне военный журналист, его очерки часто встречаются на страницах центральной печати.

Большую радость доставила мне встреча с Павлом Петровичем Перевозчиковым, старшиной трюмных машинистов. Золотые руки его много раз выручали нас в бою. В годы войны Павел Петрович, обучая матросов борьбе за живучесть корабля, пришел к мысли, что необходимо совершенствовать и методы, и средства этой борьбы. После долгих творческих мук он создал особую раздвижную штангу, с помощью которой стало куда легче и быстрее заделывать пробоины в тесноте лодочного отсека. Прекрасная оказалась вещь. Вскоре штанга П. П. Перевозчикова была введена в табель аварийных средств на всех подводных лодках и до сих пор с успехом используется на флоте. Ныне Павел Петрович — офицер запаса, работает в отделе главного механика на машиностроительном заводе.

Старшина гидроакустиков Михаил Андреевич Козловский стал инженером-конструктором.

До сих пор служит на подводных лодках рулевой Василий Петрович Морозов. Мичман-сверхсрочник пользуется большим уважением. Он воспитал десятки первоклассных специалистов.

Довелось мне встретиться с нашим штурманом капитаном 2 ранга в запасе Е. А. Жолковским. Он работает старшим инженером Министерства морского флота СССР, активно участвует в военно-патриотическом воспитании молодежи. В период войны Евгений Александрович изобрел планшет маневрирования для выхода в атаку. Этот планшет очень пригодился командиру при ночной торпедной атаке конвоев противника.

Недавно я встретился с бывшим мотористом А. И. Костенным. В настоящее время он работает заместителем директора одного из научно-исследовательских институтов в Москве. После войны Александр Ионович награжден орденом Трудового Красного Знамени и медалью «За трудовую доблесть». Александр мне рассказал о некоторых наших сослуживцах.

Константин Сергеевич Лаврентьев — моторист — после демобилизации устроился токарем на опытном заводе в Москве, удостоен звания ударника коммунистического труда, неоднократно его премировали, награждали почетными грамотами. Электрик Иван Митрофанович Чугай трудится также в столице нашей Родины. Он механик-наладчик электровакуумных приборов в одном из научно-исследовательских институтов, ударник коммунистического труда, активист Добровольного общества содействия армии, авиации и флоту (ДОСААФ). Бывший командир отделения мотористов Виктор Михайлович Веригин в настоящее время — старший мастер опытного завода в Харькове, мастер спорта, заслуженный тренер республики, ударник коммунистического труда. В Волгограде трудится наш штурманский электрик Василий Александрович Чубаков. Он — научный сотрудник, ударник коммунистического труда. Бывший старший рулевой Михаил Николаевич Гусаров в настоящее время работает мастером на Подольском (Московская область) заводе «Подольск-кабель» имени Клемента Готвальда, недавно он награжден орденом Октябрьской революции.

Долго можно рассказывать о послевоенной жизни наших ветеранов-подводников. Все они нашли свое место в общем строю созидателей коммунизма. Мужество, упорство, несгибаемая воля помогали им в боях, помогают и сейчас в самоотверженном труде на благо Родины.