В весенний день 1991 года у здания ЦК КПСС остановился блестящий черный лимузин. Выскочивший адъютант открыл заднюю дверцу машины. Стоявшая у дверей охрана вытянулась по стойке «смирно». Офицеры взяли под козырек. Резкие звонки призвали к вниманию охрану внутри здания. Массивные двери бесшумно открылись, пропуская в здание, где определялась вся внешняя и внутренняя политика огромной страны, одного из самых высших должностных лиц СССР — Председателя Комитета Государственной Безопасности генерала армии Крючкова. Толстые ковровые дорожки заглушали шаги в широком коридоре, ведущем в комплекс помещений, занимаемых Генеральным Секретарем ЦК КПСС Михаилом Горбачевым. Последнее время, став президентом СССР, Горбачев редко посещал свой кабинет на Старой площади, но Крючков настоял, чтобы встреча произошла именно здесь.

Перед президентом страны он испытывал нечто напоминающее комплекс неполноценности. Президент! Что за президент СССР? Такого еще не было. А Генеральный секретарь — это понятнее и ближе, роднее даже. Брежнев, Андропов, Черненко, царство им небесное, были настоящими генсеками, а не лезли в какие-то там непонятные президенты, как на Западе. С генсеком и говорить проще, и понимания больше, особенно если честь, что сам Крючков член Политбюро ЦК, и приехал доложить Горбачеву сообщение чрезвычайной важности: ближайший сотрудник генсека-президента, такой же член Политбюро как и Крючков — Александр Яковлев — оказался старым и матерым американским шпионом. Новость ошеломила Горбачева. «Колумбийский университет!» — почти воскликнул генсек-президент, сразу догадавшийся, где могло произойти грехопадение Яковлева. Ведь тот учился в Колумбийском Университете Соединенных Штатов Америки. Крючков скорбно кивнул. Да, именно там завербовали одного из главных идеологов КПСС и прорабов перестройки. Горбачев сел на свое место за огромным столом из красного дерева, привезенным в свое время с дачи Орджоникидзе. Ходили слухи, что за этим столом сиживал сам Николай I. Взгляд президента стал строгим: «Доказательства есть?» Лицо Крючкова вытянулось: «Да… То есть какие нужны доказательства, Михаил Сергеевич, когда и так все ясно…» «Что ясно?» «Что шпион». «Вам ясно. Мне нет. Представьте документы. Вынесем на закрытое заседание Политбюро». «Колумбийский университет», — напомнил Крючков. «Да, Университет, — согласился Горбачев, — вот мы с вами, Владимир Александрович, Колумбийских Университетов не кончали…» Что-то резануло Крючкова по сердцу. Внимательно взглянул на генсека, но не нашел ответного взгляда. Куда-то вверх смотрел Горбачев, откуда хитро прищуривался Ильич с портрета. А уж его-то где только ни могли завербовать: и в Германии, и в Австрии, и во Франции. «Доказательства есть?» — снова спросил Горбачев, с каким-то непонятным интересом рассматривая шефа КГБ: шутит он или серьезно? Наверное, переутомился, но снимать его с должности нельзя. Именно на реакции Крючкова основан весь план, который уже нельзя изменить.

Садясь в машину, шеф КГБ не мог отделаться от мысли, что думает о том, сколько времени провел за границей президент-генсек… В июле 1991 года только что выбранный президент Российской Федерации Борис Ельцин и его верный соратник Руслан Хасбулатов уединились в помещении, которое, как они надеялись, не прослушивалось КГБ. «Они уходят и уничтожают Союз, — сказал Ельцин, протягивая Хасбулатову ксерокопию секретного-секретного совещания на Старой площади. «Да, — согласился тот, — Указ о департизации уже не успеет сработать». «Может быть, еще успеет, — не согласился Ельцин, — если удастся нейтрализовать Крючкова и его команду. Ельцин всегда был идеалистом. Разве можно нейтрализовать монстра, который подчинялся собственным инстинктам, а вовсе не Крючкову. Взгляд Хасбулатова засветился каким-то странным огнем. Так неожиданно светятся заснеженные вершины гор его родины, которая столько лет жила надеждами на свободу. «Мы уже ничего не успеем сделать, — покачал головой Хасбулатов, — нам не сорвать их выступление. Да и нужно ли это?» Президент России взглянул на часы. Приближалось время играть в теннис, а Ельцин еще со времен свердловского обкомства любил жить по строгому распорядку.

В августе 1991 года молодой, широкоплечий, подтянутый десантный генерал с Золотой Звездой Героя Советского Союза стоял перед председателем КГБ СССР Крючковым. Генерал нравился Крючкову, с такими парнями не страшно начинать любое дело. «Задачу поняли? Всю эту сволочь арестовать и отвезти на одну из наших баз. А там посмотрим». «Так точно, — ответил генерал, — задача понятна, не в первой нам. Все будет в лучшем виде…» В сейфе у генерала уже лежал приказ: по получении сигнала немедленно изолировать Крючкова. Подпись под приказом не оставляла сомнений в том, что он будет выполнен. Коммунистическая империя агонизировала. Военно-конспиративная по сути, кровожадная по духу, вскормленная на идеологии мирового господства океанами народной крови — она умирала долго и мучительно. Предсмертные судороги и конвульсии издыхающего монстра, продолжающего держать в своих звериных лапах несметный ядерный потенциал, будоражили и тревожили мир. И тем не менее, оставалась надежда, что былой авторитет и ответственность ядерной сверхдержавы даже на смертном одре предотвратят вспышку предсмертного безумия. Мир надеялся, но напрасно. Великая ядерная сверхдержава и экономически, и нравственно стремительно деградировала до уровня «банановой республики»…

Перестройка, задуманная в середине восьмидесятых годов в недрах политбюро и ЦК КПСС, ставила две основных задачи: как заставить рабов лучше работать, ибо были уже безрезультатно перепробованы все возможные методы принуждения вплоть до расстрела, и как получить остро необходимую помощь с Запада, ибо к этому времени фактически ни одна страна свободного мира не желала иметь никаких дел с «империей зла». За семьдесят лет своего существования внутренняя жизнь в СССР приняла все черты классического платоновского социализма. Общество четко разделено: немногочисленная, купающаяся в роскоши партийно-государственная элита, давно уже построившая для себя ежедневно обещаемый народу «коммунизм»; карательная и идеологическая стража, способная на любые преступления против собственного народа во имя права быть допущенной поближе к элитарной кормушке, на которую номенклатурная стража взирала с горящими от жадности глазами; многомиллионный, раздавленный, оболваненный, люмпенизированный народ, чье материальное и духовное обнищание стремительно двигалось к тому же самому беспределу, что и роскошь элиты. Зажатый между колючей проволокой лагерей, где томился цвет нации, и колючей проволокой границ, беспощадно обираемый, сознательно спаиваемый народ, лишенный свободы любого творческого порыва, впал в социальную летаргию и фактически не имел уже никаких желаний кроме инстинктивного желания выжить. Огромная армия, которую режим считал одной из своих главных опор, чьи трубы и барабаны по поводу побед полувековой давности заглушали любое живое слово в стране, преступно втянутая в афганскую авантюру, терпела унизительные поражения, демонстрируя свою полную беспомощность во всем диапазоне современного военного дела. Стагнировала промышленность и ее «святая святых» — военно-промышленный комплекс, безнадежно отставая от мировых стандартов и пожирая сам себя. Резкое понижение мировых цен на нефть — единственный продукт, за который еще можно было получать иностранную валюту — и сокращение объема ее добычи из-за в прах устаревшего оборудования болезненно уменьшили приток твердой валюты в страну, угрожая уже благосостоянию самой элиты, привыкшей купаться в долларах наподобие саудовских принцев. Совершенно секретные сводки ложились на стол перед маразматическими старцами из Политбюро, взывая к действию. Самая высокая в мире детская смертность, самая низкая продолжительность жизни, катастрофически падающая производительность труда. Коррупция, пронизавшая все общество по вертикали и горизонтали. Глобальное воровство всего: от с трудом полученных иностранных займов до тарелок в рабочих столовых. Одни воруют, чтобы выжить, другие уже просто не могут не воровать, закапывая в землю трехлитровые банки, наполненные золотыми монетами и бриллиантами. Вооруженные отряды партии — КГБ и армия — требуют Десятикратного увеличения своей численности и ассигнований, грозя выйти из-под контроля. Партийно-чекистскую и военную верхушку раздирают интриги, разлагает коррупция и вседозволенность, делая ее совершенно недееспособной. Один за другим мрут престарелые генсеки. Эта эпоха получила весьма мягкое название «период застоя», хотя ее скорее можно назвать «эпохой самопожирания». Ноги страны подломились под тяжестью ее окаменевшего, заполненного трупным ядом организма, и стало отчетливо видно, что уже невозможно двинуться ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево. Эпоха закончилась с появлением на сцене нового, небывало молодого, умного, хитрого и энергичного Генерального секретаря КПСС Михаила Сергеевича Горбачева.

Начиналась новая эпоха — эпоха Перестройки. Элита, сумевшая понять, что дряхлые и впавшие в прострацию кремлевские старцы своим нежеланием и неумением что-либо предпринимать для оживления режима ставят под угрозу сами условия существования элиты — те самые роскошные условия, которые партия большевиков построила для себя на народных костях и которые менять отнюдь не собиралась, выдвинула нового генсека в затаенной, но твердой надежде, что тот оживит систему, не меняя ее. Горбачев — плоть от плоти партийно-чекистской номенклатуры, выдвиженец знаменитого партгромилы Андропова, сунувшего его в политбюро на освободившееся место убитого заговорщика Кулакова, казалось, отвечал всем требованиям разлагающейся элиты и не мог не оправдать ее доверия. С бесстыдством и безответственностью, свойственным всем коммунистическим лидерам, начиная с Ленина, Горбачев начал новую эпоху с новых непродуманных авантюр. «Жилище-2000», антиалкогольная компания, грозившая перерасти в новый виток массового террора, всевозможные интенсификации и ускорения окончательно добили больную страну. Но новый генсек полон сил, его энергия подобна энергии вулкана. Стоит лишь обновить партийную и государственную номенклатуру и все проблемы решатся сами по себе. Один за другим выгоняются в отставку первые секретари республиканских компартий, крайкомов, обкомов, горкомов. Идет чистка до уровня секретарей первичек. Отупевшие от роскоши и безделья, они почти не сопротивляются, тем более, что Горбачев заручился поддержкой почти всех членов возглавляемого им всемогущего политбюро. Но на смену выгнанным мерзавцам и казнокрадам приходят новые, со всеми врожденными инстинктами своих предшественников, но более молодые и энергичные. Дорвавшись наконец до настоящей кормушки и не зная отпущенного им срока, они позволяют себе такое, на что не решились даже их разжиревшие предшественники в эпоху «застоя». Генсек не сдается, он гонит и их, но на смену приходят еще худшие негодяи. Партийные инкубаторы уже создали стойкий генетический тип руководителя. Казалось, что уже ничего сделать нельзя, но в молодом генсеке неожиданно просыпается настоящий политик.

Вслед за ПЕРЕСТРОЙКОЙ объявляется ГЛАСНОСТЬ. Сообщники по политбюро категорически против, но Горбачев доходчиво им объясняет, что иначе совершенно невозможно получить западные кредиты, без которых, как хорошо известно товарищам, не обойтись. Из лагерей освобождаются со скрипом и неохотой политические заключенные. Гласность выплескивает на страницы книг, журналов и газет, на экраны телевизоров всю страшную правду о семидесятилетием владычестве банды преступников, именующей себя коммунистами, над раздавленной и изнасилованной страной. КПСС — в панике. Сначала отдают на растерзание Сталина, которого обгладывают до костей и съедают сами кости. В ужасе КПСС пытается укрыться за черной дымовой завесой антисемитизма, отдавая толпе на растерзание не только давно уже съеденного Троцкого, но и Свердлова, чье имя еще носили города, заводы и боевые корабли. Но вместе со «зловещими евреями» из ленинского окружения мгновенно разорвали на куски и самого вождя мирового пролетариата. Далее отступать было некуда. Перепуганная партия, отказавшись от 6-й статьи Конституции, спряталась «в окопы», пытаясь сформулировать какую-то новую идеологию «во спасение» и выдвинув в сторожевое охранение уже совершенно карикатурных деятелей вроде Нины Андреевой и Ивана Полозкова. Армия, униженная Афганистаном и оплеванная при возвращении на Родину, открыто брюзжала, чугунно сопротивляясь каким-либо переменам и гласности. Сенсационный полет немецкого пилота Руста, пролетевшего через все зоны ПВО и посадившего свой самолет прямо на Красной площади в Москве, позволил Горбачеву сменить всю военную верхушку во главе с маршалом Соколовым. Новым министром обороны был назначен генерал Язов, никому ранее неизвестный командующий Дальневосточным округом и чем-то приглянувшийся Горбачеву во время поездки во Владивосток. Вместе с новым назначением Верховный Совет подписал Указ о ликвидации звания маршала Советского Союза в мирное время, дававший понять общественности мира, что былое значение армии в новом перестроечном обществе значительно понижено. Именно поэтому во главе ее и поставлен генерал, не принимавший ранее участия в военно-аппаратных играх и интригах, и «незамазанный афганской авантюрой». Однако и ссориться со старой армейской верхушкой Горбачев не захотел.

Оставшийся не у дел бывший начальник Генштаба маршал Ахромеев был назначен на специально созданный пост военного советника при Горбачеве, а рьяный исполнитель откровенных военных авантюр генерал-лейтенант Громов, командующий войсками в Афганистане, вместо отдачи под суд был произведен в генерал-полковники и назначен командовать Киевским военным округом. Но если партия, идеологически уйдя «в окопы», сохранила незыблемой всю свою структуру от ЦК до райкомов, если потрясенная и взбудораженная армия вынуждена была пожертвовать своей верхушкой, но сохранила свои мощные политорганы и прямое подчинение партии, то КГБ — самая зловещая из опор режима — не подвергся даже косметическим преобразованиям. Глава этого заведения генерал армии Чебриков по доброй сталинско-брежневской традиции был членом всемогущего Политбюро, постоянно напоминающего своему генсеку, что с ним будет, если он не оправдает оказанного ему доверия. Пытаясь вырваться из железных объятий своих сообщников, Горбачев, смело маневрируя, придумывает «институт президентства» и становится первым Президентом СССР. Должность выборная и уже никакой чрезвычайный пленум не может его с этой должности снять, если он не оправдает доверия Политбюро. Генерал Чебриков (правая рука покойного Андропова) идет с «повышением» в группу генеральных инспекторов, оставляя пост Председателя КГБ своему заместителю Владимиру Крючкову.

Как и большинство его предшественников, Крючков прошел закалку в сталинском комсомоле и бериевском МГБ. В 1956 году, во время народного восстания в Венгрии, будучи секретарем (от КГБ) советского посольства в Будапеште, вместе с послом Юрием Андроповым сделал все для кровавого подавления восстания. Особой его заслугой, первенство в которой, разумеется, досталось самому Андропову, было завлечение в советское посольство и арест венгерского премьера Имре Надя-первого, сделавшего попытку порвать с тоталитарной сталинской империей. (Ходили слухи, что Надь был повешен прямо на территории советского посольства, чему Андропов и обязан своей дальнейшей головокружительной карьерой.) Так это было или иначе, но Андропов не забыл своего сообщника и, став в 1967 году шефом КГБ, немедленно назначил Крючкова сначала начальником Первого Главного Управления КГБ (внешняя разведка), а затем одним из своих заместителей. Профессиональная деятельность Крючкова на вверенном ему поприще руководителя воспетой дешевыми детективами и телесериалами советской разведки ознаменовалась небывалым количеством провалов н повальным бегством огромного числа наших «штирлицев» на Запад. Однако это нисколько не отразилось на его карьере. Напротив, после организованного им убийства брежневского шурина генерала КГБ Цвигуна, Крючков с Андроповым вторично повязались кровью гнусного антиправительственного заговора. Став (с подачи Горбачева) Председателем КГБ и, естественно, членом Политбюро, произведенный в генералы армии, Крючков, казалось, сохранял в общем хаосе полное хладнокровие. Он не устраивал истерик, как многие партаппаратчики, не срывался на рык, как представители вооруженных сил, а молча и целенаправленно продолжал свою деятельность. Осведомительные сводки ясно говорили, что оснований для паники нет. Все партийные н государственные структуры остались незыблемыми. Демократические крикуны слабы и немногочисленны. Это очень даже хорошо, что они проявили себя. Списки наиболее опасных составляются и корректируются, вкладываются в компьютеры и рассылаются во все региональные Управления.

К сожалению, констатируют сводки, старая коммунистическая идеология и фразеология, так и не обновленная из-за общей деградации идеологических структур ЦК КПСС, действительно перестала действовать на широкие массы, чем и пользуются так называемые «демократы», воспевая совершенно чуждый нашему народу образ жизни. Для спасения режима необходима новая идеология, которую можно было противопоставить воплям о свободе, демократии и частной собственности. Пока в КГБ ломали голову над новой идеологией, понимая, что на одном антисемитизме далеко не уедешь, события стремительно начинали выходить из-под контроля. Как ветром сдуло марионеточные коммунистические режимы в Восточной Европе. Рухнула Берлинская стена и объединилась Германия. На телевизионных экранах всего мира калейдоскопом пошли кадры: трупы застреленных супругов Чаушеску, гебистские генералы с сорванными погонами, дающие дрожащими голосами показания следователям, плачущие от страха, недавно еще всемогущие генеральные секретари и партаппаратчики, арестованные или тайно вывезенные в СССР на Военных "самолетах". Громом прогремел указ нового президента. Польши знаменитого Леха Валенсы о лишении профессиональных партийцев пенсий и конфискации незаконно принадлежащей им недвижимости. Все это показывало парализованному от шока коммунистическому аппарату в нашей- стране, что его ждет в самом ближайшем будущем, если он будет продолжать трусливо отсиживаться в «окопах». Но генсек-президент еще в их руках. Обласканный президентом США и западно-европейскими лидерами, он получает, как и обещал, миллиардные кредиты, которые КПСС, молча и сопя от удовольствия, спешно распихивает по своим многочисленным бездонным карманам. В каждом своем выступлении президент-генсек подчеркивает свою приверженность социалистическому выбору и уверяет, что прячущаяся за его спиной партия может быть реформирована на основе обновленного марксизма.

Это повергает в шок уже почти весь мир, но дает возможность партаппарату чувствовать себя увереннее. Отчаянные крики демократов, что надо спасать не партию, а страну, президент-генсек не слышит. И.это вызывает недоумение, ибо страна действительно гибнет; а партия продолжает процветать. Начиная со страшной Чернобыльской катастрофы, погибающая сверхдержава сотрясается экономическими, политическими и стихийными катастрофами. Взрываются шахты, заводы и поезда, тонут атомные подводные лодки и шикарные океанские лайнеры, бьются самолеты. Страшные землетрясения накрывают Армению, Грузию и Азербайджан. Отовсюду идут сообщения об оползнях, смерчах, наводнениях и эпидемиях. Но и это не самое страшное.

Империя начинает рассыпаться. Первыми поднимают голову Прибалтийские республики, объявляя преступным давний сговор Молотова — Риббентропа, лишивший их независимости. Закавказские республики вторят им, напоминая, что они были оккупированы и лишены независимости в 1921 году. То же творится и в Молдавии, и в республиках Средней Азии. Все это дает шанс издыхающему режиму продлить свое существование. На смену затасканным марксистско-ленинским догмам приходят громкие фразы о «тысячелетней русской государственности», о «незыблемости Союза ССР», о «Великой России». Коммунисты быстро перекрашиваются в «державников», и страну потрясает новый поток хотя и плохо продуманных, но хорошо организованных преступлений. В Азербайджане, в страхе перед приходом к власти демократического Народного фронта, партия и КГБ организуют страшную резню армян. Диверсанты из КГБ взрывают телецентр. Под предлогом наведения порядка в Баку врывается армия, убивая всех подряд и приводя к власти члена ЦК КПСС Муталибова. В Тбилиси армия откровенно расстреляла мирную демонстрацию у здания местного ЦК, применив при этом разрывные пули и боевые отравляющие вещества. Резня начинается и в Средней Азии — страшная, азиатская резня друг друга, что помогает старому партаппарату сохранить власть под грубо перелицованными вывесками. Растет напряжение в Прибалтике, куда стягиваются войска специального назначения. Прибалтика — это не Кавказ и Средняя Азия. Она близка к Европе и географически, и по духу. Здесь нельзя действовать методами резни и погромов, но по-другому действовать режим не умеет…

Мрачными памятниками сталинской псевдоархитектуры во всех городах страны высятся огромные здания ЦК и обкомов. Зашторенные зеркальные окна, массивные казенные подъезды, охраняемые солдатами КГБ и ОМОНа с автоматами наперевес. Партия ушла в «окопы». Что творится за этими окнами? Какие указания передают телетайпы, какие приказы передаются по незаконно контролируемой правительственной спецсвязи? Куда спешат черные «Зилы», «Чайки» и «Волги»? Чем занимается миллионная армия аппаратчиков, инструкторов, лекторов? Какие сигналы идут через щупальца огромного спрута, парализовавшего всю экономическую жизнь страны? «Я знаю, чем они занимаются! — воскликнула по этому поводу мужественная московская журналистка Татьяна Иванова, — они бастуют!», но была права лишь отчасти. Потерпев сокрушительное поражение на выборах, обанкротившаяся КПСС, вместо того, чтобы публично покаяться и тихо уйти с политической сцены, занялась откровенным саботажем по старому сталинскому сценарию организации всенародного голода. Магазины даже в столицах бесстыдно сверкали абсолютно пустыми прилавками. В провинции выстраивались огромные очереди за хлебом. Исчезли и промтовары — от тканей до холодильников и телевизоров. В аптеках исчезли даже анальгин с аспирином. С партийных трибун в этом открыто обвинялись первые робкие кооперативы, затерроризированные налогами и милицией. Пришедшие номинально к власти, советы были бессильны что-либо противопоставить партийному монстру. Мужественные журналисты прорывались на переполненные товарами склады; снимали свалки с выброшенными тоннами продуктов; в советах требовали расследования, нити которого обрывались на порогах обкомов. КПСС ждала, когда отчаявшийся народ позовет ее обратно к власти. Народ голодал, но «родную партию» обратно к власти не звал, и становилось ясно, что и не позовет. Более того, выбранные народом советы стали формировать какие-то хулиганские комиссии, которые вместе с телеоператорами прорывались на роскошные дачи партийных бонз, демонстрируя нищему, ограбленному народу двухэтажные особняки, теннисные корты и плавательные бассейны за высокими непроницаемыми заборами.

Депутатов арестовывали, напускали, выгоняли, избивали. Армия развернула на подъездах к дачным комплексам бронетранспортеры и вооруженных солдат. Генерал-историк Филатов напомнил всем заинтересованным лицам, что и дело маршала Тухачевского начиналось с прибытия какой-то комиссии для проверки его дачи. Слушавшие грозно задвигали скулами. А из советов всех уровней, от местных до Верховного, уже неслись требования о департизации, деидеологизации, о национализации и разделе партийного имущества. Не реагировать уже было нельзя. Последовал приказ выйти из «окопов». Надвигались выборы первого Президента России, и партия, ничему не научившись на предыдущих выборах, снова решила проверить свои силы в политической борьбе. Став Президентом, Горбачев совершенно справедливо учредил и пост вице-президента, как это водится во всех цивилизованных странах. По конституции, вице-президент автоматически становится президентом в случае гибели или смерти президента, его болезни или изоляции. «Я хочу, — объявил Горбачев, — чтобы вице-президент стал как бы дополнением к президенту, беря на себя определенную часть работы. Это должен быть умный, деловой и пользующийся большим авторитетом человек». Зал Верховного Совета СССР затаил дыхание, ожидая, кого же Горбачев порекомендует на эту высокую должность. Шум, хохот и даже свист были реакцией зала, когда Горбачев ко всеобщему изумлению предложил утвердить вице-президентом Геннадия Янаева, ибо большего ничтожества было трудно придумать.

Выросший в недрах аппарата ВЛКСМ, Янаев славился повсюду как виртуозный матерщинник, постоянно напевающий песенку «Мимо тещиного дома просто так я не хожу», и умением завалить любую поручаемую ему работу. Он был настолько безнадежно туп, что КГБ, питавший свои кадры комсомольскими аппаратчиками, не решился взять его к себе, но, всегда лояльный к своим осведомителям и отдавая должное его исполнительности, сделал Янаева председателем Комитета молодежных организаций. Однако для этого комитета, который был всего лишь «крышей» для действий КГБ за границей, Янаев из-за своей серости совершенно не годился, а потому был передвинут на совершенно синекурную в СССР должность председателя ВЦСПС, сменив заворовавшегося и отправленного на пенсию Шибаева. Опомнившись от удивления, депутаты, невзирая на свои политические расхождения, дружно прокатили Янаева и предложили Горбачеву подобрать другого кандидата. Каково же было потрясение всех собравшихся в зале высшего законодательного органа страны, когда президент, поразмыслив, вышел на трибуну и… снова порекомендовал Янаева. Наступила гробовая тишина, ибо все пытались сообразить, что бы могло означать подобное нарушение всех процедурных норм со стороны президента-генсека. Простое неуважение к парламенту страны или нечто большее? Какой-то «народный» акын в тюбетейке выскочил на трибуну и стал, завывая в рамках своего жанра, убеждать депутатов не нарушать счастья президента, поскольку президент беззаветно любит Янаева, ибо вторгаться в чужую любовь и опасно, и безнравственно, о чем свидетельствует весь народный эпос Калмыкии.

Зал еще не пришел в себя, когда зычный голос Анатолия Лукьянова, назначенного Горбачевым Председателем Верховного Совета страны, предложил голосовать. Однокашник президента по Университету, где они оба, по путевке сталинского МГБ, учились на юридическом факультете, Лукьянов всей своей карьерой был обязан Горбачеву. По мере собственного продвижения к вершинам власти, Горбачев неизменно тащил Лукьянова за собой, сделав его членом ЦК, членом Политбюро и добившись его назначения сперва заместителем Председателя Верховного Совета, когда сам занимал должность президента. Вскормленный и вспоенный аппаратом ЦК, Лукьянов руководил Верховным Советом грубо и произвольно, проводя все решения, нужные партийной номенклатуре и блокируя неугодные. Предложив снова голосовать за Янаева, Горбачев и Лукьянов бросили открытый вызов законодателям, видимо отдавая себе отчет, что почти половина депутатов пришла в Верховный Совет от КПСС без выборов, фактически по назначению, как представители родовой аристократии в средневековых парламентах Европы. Но и результаты повторных выборов оказались неясными.

Горбачев и Лукьянов пошли на подлог выборов, изъяв более 400 бюллетеней «против», чтобы провести это заведомое ничтожество на должность второго лица в государстве. И правые, и левые недоумевали: «Зачем? Неужели именно так Горбачев реализует свое обещание «обновить руководство за счет наиболее' авторитетных представителей общества»?» И мало кто знал, что назначить Янаева на этот пост приказал Крючков звонком на Старую площадь. Понимая, что ему самому неэтично становиться при его должности главой государства, всемогущий шеф «государства в государстве» готовил себе будущее подставное правительство. И Горбачев ответил: «Есть!» Он с малого детства боялся КГБ и никогда не забывал, что и охранники, дежурившие ночью у дверей его спальни, подчиняются Крючкову. Но зачем Крючкову понадобился Янаев, президент еще не понимал… Между тем в «подвалах ЧК» родилась новая идеология, имперская по форме, национальная по духу и социалистическая по содержанию. Другими словами — национал-социалистическая.

На Старой площади новая идеология была встречена с восторгом. Структуры коммунистов и фашистов всегда были братьями-близнецами, поэтому верхушка партии не очень комплексовала при ничтожном сдвиге — от интернационализма к национализму. Как грибы после дождя, стали появляться всевозможные патриотические издания, громко требовавшие «наведения порядка в стране», который невозможен при нынешнем составе правительства. Им вторили бесчисленные советы ветеранов, состоящие главным образом из отставных офицеров армии и КГБ. Радиостанции с территорий воинских частей нагнетали напряжение в Прибалтике, Армении и Молдове, провоцируя антирусские настроения. Поток русских беженцев хлынул из национальных республик в Россию. Здесь их никто не ждал, и не было никакой возможности в условиях прогрессирующего экономического паралича оказать прибывшим какую-либо помощь. Сенсацией стало выступление по телевизору командующего Приволжским военным округом генерал-полковника Альберта Макашова, открыто призвавшего разогнать советы всех уровней и выразившего готовность немедленно под его личным руководством взять штурмом Верховный Совет РСФСР.

Генерал знал, что говорил. Он только что вернулся из Багдада, где провел совещание группы советских военных советников при иракском диктаторе Саддаме Хусейне. Активная внешняя политика, которую Горбачев вел с твердой последовательностью, привела к нормализации и значительному потеплению отношений с Соединенными Штатами и НАТО, размыла складывавшийся десятилетиями образ врага. А без врага коммунистическая система не могла существовать и начинала сразу задыхаться, как выброшенная на мелководье акула. Необходимо было что-то предпринять, чтобы резко дестабилизировать международную обстановку. Саддам Хусейн — самый гнусный из оставшихся на земле диктаторов, правивший Ираком с такой жестокостью, которой страна не знала со времен калифов, давно с нарастающей тревогой и без всякого удовольствия следил за переменами в СССР. В течение десятилетий Советский Союз снабжал его современным оружием и обучал огромную армию.

Ведя восьмилетнюю войну с соседним Ираном, Саддам Хусейн, хотя и не добился значительных успехов, но надежно обеспечил с юга советскую авантюру в Афганистане. Теперь, все поняв с полуслова, он с готовностью принял план Макашова, который полностью соответствовал его собственным устремлениям. Южный сосед Ирака, Кувейт, обладающий несметными нефтяными богатствами, но фактически беззащитный, должен был стать той естественной целью, удар по которой со стороны Ирака отвлечет внимание Соединенных Штатов и всего мира от событий в СССР. Так и случилось. В течение нескольких часов огромная армия Саддама Хусейна оккупировала Кувейт, объявив его своей провинцией и отказавшись вести какие-либо переговоры относительно законности своего поступка. Поставленный перед совершившимся фактом новой акции международного разбоя, потрясенный мир несколько ослабил внимание к событиям в СССР, чем и воспользовались сообщники генерала Макашова. Реакция грозно поднимала голову. Образованная в Верховном Совете так называемая депутатская группа «Союз», якобы обеспокоенная перспективами целостности страны, обнаглевшая от прямой поддержки аппарата КПСС, армии и КГБ, стала устраивать истерики на съездах и заседаниях Верховного Совета, обвиняя Горбачева и его ближайших сотрудников чуть ли не в государственной измене.

Плечом к плечу с ними стояли всевозможные коммунистические фракции, из которых наиболее крикливой и разнузданной оказалась партия коммунистов России, возглавляемая Иваном Полозковым. «Патриотические» газеты громко вопили о неизбежной гибели страны, стонущей «под игом сионистов и демократов». Уход войск из Восточной Европы рассматривался как национальная катастрофа. Истерика, умело раздуваемая партийными структурами, сопровождается какими-то странными передвижениями войск вокруг Москвы. Танки, бронетранспортеры, десантники в полном боевом снаряжении группируются и сосредотачиваются на подступах к столице. На все официальные запросы Министерство обороны отвечает, что войска подняты для сбора картошки, не собранной по вине демократов на подмосковных полях. Абсурдность этого утверждения понятна всем, но шеф КГБ Крючков на официальный запрос публично отвечает на сессии Верховного Совета: «…по данным военной контрразведки, никаких передвижений войск, которые бы настораживали, не наблюдается». Все ждут реакции Президента. И она последовала: генералу Язову указом Горбачева присваивается звание Маршала Советского Союза, которое Горбачев совсем недавно упразднил для мирного времени также своим специальным указом.

Окрыленные поддержкой президента-генсека, боевые отряды партии, сосредоточившиеся в группе «Союз», переходят в решительное наступление на 4-м внеочередном съезде народных депутатов СССР. Выдвинув вперед двух наиболее воинственных и крикливых из своих членов — полковников Алксниса и Петрушенко, они открыто обвиняют представителей демократического движения страны в прямых связях с ЦРУ США. Ледяным холодом тридцатых и сороковых годов повеяло в зале. Полковник Виктор Алкснис, внук расстрелянного Сталиным знаменитого комкора, таинственно закатывая глаза и ссылаясь на имеющийся у него доступ к секретной информации Главного разведывательного управления Генерального штаба, сообщает, что в одной из прочитанных им шифровок говорилось о встрече резидента ЦРУ с руководителями демократических движений Прибалтики, Белоруссии, Украины и России «в одной из восточно-европейских стран». Резидент проводил совещание на тему «Как развалить СССР и образовать Балтийско-Черноморский союз».

Получив указание «шефа», демократы-агенты ЦРУ разъехались по своим республикам, чтобы продолжить свое «грязное дело». Насладившись эффектом от своей разоблачительной речи, полковник переходит к открытым угрозам в адрес министра иностранных дел Эдуарда Шеварнадзе, обвиняя его в «капитуляции» перед империализмом, выразившемся в уходе советских войск из Восточной Европы, а затем берется за самого Горбачева. «Президенту пора определиться, с кем он, — рычит с трибуны Алкснис, — иначе мы будем ставить вопрос персонально о вас, Михаил Сергеевич!» Президент сидит с непроницаемым лицом. Он только что вернулся из-за границы, где, излучая улыбки, уверял западно-европейских лидеров в неизменности своего курса на реформы и преобразования, о необратимости происходящих в СССР процессов демократизации. После возвращения из-за рубежа Горбачеву пришлось выслушать массу нотаций от своих сообщников на Старой площади, куда приехал из своей резиденции на Лубянке сам Крючков. Преобразования и реформы зашли слишком далеко! Пора остановиться, ибо под угрозу уже ставится сам социалистический выбор, о неизменной приверженности которому президент говорит при каждом удобном случае. Серые глаза Крючкова буравят его насквозь. Президент молчит. Он молчит и на съезде, никак не реагируя на злобные нападки завравшегося полковника, на которого с отцовской гордостью благодушно смотрит новоиспеченный маршал Язов. Но тут лопается терпение у Шеварнадзе. Министр иностранных дел поднимается на трибуну и заявляет о своей отставке, открыто предупреждая приникшую к телеэкранам страну о готовящемся военном перевороте и наступлении диктатуры. Шеварнадзе подчеркивает, что воинственные полковники — всего лишь визгливые шавки, за которыми прячутся гораздо более грозные силы. Информационная служба МИДа может соперничать с любой разведструктурой, а сам Шеварнадзе — бывший генерал КГБ и первый секретарь ЦК Компартии Грузии — имеет и личные, абсолютно надежные каналы информации, чтобы непродуманно бросаться словами. Но президент молчит.

Отставка Шеварнадзе принимается. Его заменяет Александр Бессмертных — бывший посол СССР в США, известный даже в своем ведомстве под прозвищем «Бесхребетных», более занятый своей третьей молоденькой женой и убранством роскошного особняка, нежели проблемами страны. Такой сделает все, что ему прикажут. Однако этого мало наступающим после выхода из своих комфортабельных окопов коммунистам. Их уже не устраивают ни премьер-министр страны Николай Рыжков, ни министр внутренних дел Вадим Бакатин. Николай Рыжков, хотя и является верным слугой партаппарата, в новых конкретных условиях проявил себя трусливым и нерешительным. Это стало ясно по его поведению во время шахтерских забастовок и в громком скандале с разоблачением опекаемого премьером кооператива АНТ. Подчиняясь приказу, Рыжков, симулируя сердечный приступ, уходит в отставку. Он охвачен более всего страхом за судьбу собственной дачи, которую благодарная партия подарила ему в пожизненное пользование, мелкая возня вокруг дачи вызвала бурю возмущения в демократической печати. На место премьера выдвигается ранее мало кому известный Валентин Павлов, бывший министр финансов, выпускник Московского финансово-экономического института, активный комсомольский работник, он уже тогда обратил на себя внимание жестким прагматизмом и любовью цитировать и к месту, и не к месту живых «классиков» марксизма. КГБ обратил внимание на расцветающего экономиста, но не взял его к себе из-за непомерной самовлюбленности и слишком сильной склонности Павлова к сибаритству. Начальству на Лубянке импонировала фарсовая самонадеянность Павлова, его активные выступления на партсобраниях, где похожий на раздувшегося упыря финансист боевито доказывал, что «в белых перчатках политику не делают», и если ты настоящий коммунист, то главный твой принцип — активное нападение. На кого? Это было ясно, когда в КГБ прочли и одобрили рукопись книги Павлова «О налогах с населения» (вышла в 1990 году).

Внедренный в министерство финансов и перемещенный в нужный момент на пост министра, Павлов сделал очень много, чтобы экономически перестройка буксовала на месте или откатывалась вспять. В стране наступил финансовый хаос. Арестовывались и блокировались счета. Сотни невнятных и противоречивых инструкций, поступающих в банки, не давали возможности работать не только зарождающимся малым предприятиям и кооперативам, но, порой, и государственным индустриальным гигантам. Срывалась земельная реформа. Налоги и система их сбора превращали любую экономическую деятельность в бессмысленную мастурбацию. Но это было только начало. Основную свою задачу, оказавшуюся не по силам вялому Рыжкову, предстояло еще выполнить. С ужасом взглянув на нового премьера, Горбачев махнул рукой — делайте, что хотите. Промолчал и утвердил. Министр внутренних дел Вадим Бакатин, несмотря на свое партаппаратное прошлое, вызвал ненависть со стороны своих старых друзей со Старой площади, обвиняющих его в бездействии власти и потакании экстремистам. Лукьянов, уже задавивший своими аппаратными методами и ловкими ротациями Верховный Совет, обвинил Бакатина виновным в параличе исполнительной власти, поскольку министра внутренних дел никак нельзя было подбить на разгон и арест Верховных Советов Прибалтийских и прочих республик, упорно принимающих законы о собственной независимости, что естественно, противоречило законам СССР, принятым еще в славные времена Иосифа Виссарионовича. В своем обращении к Лукьянову 19 ноября 1990 г. Вадим Бакатин разумно писал: «Зря мы ищем причины паралича власти в недостатках милицейских структур. Это уже следствие. Есть немало причин более высокого порядка, но одна из главных в том, что у нас за 73 года не создан, да и не мог быть создан правовой и исполнительный механизм, пресекающий беззаконие власти…»

Если Бакатин и хотел что-либо доказать своим посланием, то доказал только то, что с такими мыслями, ему совсем не место на занимаемом посту. Его с треском гонят с занимаемой должности и из Президентского совета. На пост министра внутренних дел назначается Борис Пуго. Начав свою карьеру на комсомольской работе в.60-х годах, Пуго своей почти садистской жестокостью обратил на себя внимание КГБ, куда и перешел в 1976 году, стремительно продвигаясь по скользкой от грязи и крови чекистской-служебной лестнице. Всего через четыре года — в 1980 году — он стал уже председателем КГБ Латвии, а в 1984 году — первым секретарем ЦК Компартии Латвии, совмещая, по андроповской задумке, оба поста. Начавшиеся в стране перемены сделали положение Пуго в Риге, где он беспощадно подавлял всякое инакомыслие, распихивая тысячи людей по концлагерям и спецпсихушкам, несколько шатким. Он был отозван в распоряжение ЦК КПСС и вскоре всплыл на Старой площади в качестве председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. То, что Старая площадь делегировала своего «старого бойца» на пост министра внутренних дел, говорило о подготовке «последнего и решительного боя», который загнивающая партия считала себя еще в силах дать новорожденному демократическому движению.

И чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений, что времена либеральной говорильни заканчиваются, заместителем Пуго был назначен знаменитый «афганский герой» генерал Борис Громов, карьерист самого худшего пошиба, прославившийся холодной беспощадностью как к собственным солдатам, так и к гражданскому населению. Командуя армией в Афганистане, Громов лелеял мечту получить за себе бездарное руководство Золотую Звезду героя. В высоких коридорах министерства обороны ему дали понять, что он может рассчитывать на «звезду», если деблокирует Хост — крупный афганский город, который партизаны держали в осаде уже в течение нескольких лет. Все попытки советских войск прорвать кольцо осады приводили лишь к большим потерям, но не давали никакого результата. И тут выяснилось, что деблокировать Хост не так уж сложно. Командиры партизанских отрядов и старейшины племен, блокирующих Хост, заявили, что за деньги они готовы увести свои отряды в горы и освободить ведущие в город дороги. Все зависит от суммы. Сумма была названа. Вожди и старейшины, посовещавшись, заявили, что за названную сумму они готовы деблокировать Хост на две недели. Этого было вполне достаточно для получения вожделенной звезды героя. Но, предупредили честно представители партизан, все дороги заминированы итальянскими и американскими минами. Мин тысячи и как их разминировать, знают только инструкторы в Пешеваре. Специалисты в штабе Громова быстро подсчитали, что нужно минимум месяца четыре, чтобы очистить дороги от такого количества мин, устройство которых в советской армии знали считанные профессионалы. «Это ваши дела», — сказали представители партизан и, забрав деньги удалились. Ни минуты не колеблясь, генерал Громов погнал свои войска на мины. Это была старая традиция, восходящая к временам Великой Отечественной. Вечный дефицит необходимого саперного снаряжения и презрение к человеческой жизни делали подобный способ разминирования оперативно быстрым и тактически наиболее эффективным. Хост был деблокирован, о чем с упоением, под звуки фанфар, сообщила вся Советская пресса.

Генерал Громов — уже с Золотой Звездой героя — вскоре был вынужден увести остатки своей измученной и деморализованной бесконечными неудачами армии из Афганистана, что было представлено средствами массовой информации как очередная великая победа. Теперь генералу предстояло применить отработанные в Афганистане методы на собственном народе. (Киевляне еще когда-нибудь оценят, как им крупно повезло, что генерал Громов был убран с поста командующего Киевским военным округом в Москву на полицейское поприще.) Наступление реакции тем временем продолжается. Из президентского совета с шумом и улюлюканием гонят Бакатина, Шаталина, Примакова, Шеварнадзе, Яковлева — всех, с кем Горбачев начинал свои реформы. На их место приходит классическая советская тройка — Крючков, Пуго и Язов — два генерала КГБ и маршал, Зюганов и Дзасохов — от ЦК КПСС, Павлов — выпестованный ими премьер и мало кому известный, предпочитающий пока держаться в тени — Олег Бакланов. Последний, по-своему, особенно интересен. Секретарь ЦК КПСС, в прошлом генеральный директор крупного оборонного завода, а затем министр общего машиностроения, в это время он курирует от ЦК Военно-промышленный комплекс страны — тот самый непосильный груз, который страна уже нести не в состоянии.

Задуманный еще Лениным в мечтах о мировой революции, возведенный Сталиным на крови и костях миллионов человеческих жизней, Военно-промышленный комплекс представлял из себя всю работоспособную промышленность страны. Военная индустрия постоянно модернизировалась и расширялась, продолжала ковать оружие, заваливая им страну и весь мир. Страна в страшном экономическом кризисе. Останавливаются хлебозаводы, мясокомбинаты, текстильные, прядильные и обувные фабрики, фармацевтические предприятия, мукомольные комплексы. Построенные до революции, некоторые еще в царствование Александра III, они ни разу не модернизировались, отремонтировать их невозможно, поскольку уже нигде в мире нет запчастей к французским и немецким машинам начала века. А ВПК продолжает заваливать страну оружием. Новые реактивные истребители и бомбардировщики, продемонстрированные в Бурже, вызывают восхищение всего мира. Советские подводные лодки — самые бесшумные среди существующих. Танков уже столько, что не хватает экипажей, чтобы их обслуживать, но конвейеры, работая круглосуточно, продолжают ежемесячно добавлять в огромный арсенал все новые и новые сотни боевых машин.

Положение становится нелепым до предела. В стране нет продовольствия, одежды, лекарств и жилищ. По дорогам Европы идут колонны автомашин с западной продовольственной помощью. В аэропортах садятся камуфлированные военно-транспортные самолеты США и НАТО, набитые ящиками с макаронами и банками с тушенкой. С экранов телевизоров раздаются призывы дать валюту для умирающих детей, чтобы они могли лечиться за границей. Их много — они повсюду. Вымирающее будущее нашей страны. На Родине для них нет ни лекарств, ни больниц, ни врачей. Киевский ЦК КПСС сорвал эвакуацию детей Чернобыля, но поступиться хоть чем-нибудь из своих несметных богатств уже даже не для спасения, а для облегчения их смерти, не хочет, даже не слушает. И в это же самое время, впервые в нашей истории (гласность!) все видят, как со стапелей Николаевского завода спускаются на воду огромные авианосцы, а от стапелей Ленинградских заводов уходят в море атомные крейсеры, превышая по своим размерам былые линкоры, президент с супругой идут по пирсам Полярного вдоль строя чудовищных по размеру подводных лодок. Мир недоумевает. Уже пять лет Горбачев бегает по. миру с сумой, вымаливая кредиты для своей нищей страны. Во имя этих кредитов он ввел гласность в тоталитарной стране, пожертвовал сателлитами из Восточной Европы, пообещал (подумать только!) восстановить дипломатические отношения с Израилем. И при этом продолжает строить авианосцы, атомные лодки и несметное количество другой вполне современной военной техники. «Может быть стоит ее выпускать чуть меньше?» — осторожно советуют деликатные лидеры европейских стран. Есть такое понятие — конверсия, когда военные заводы, отдавая должное обороне, выпускают также и товары широкого потребления. Однако первые же робкие упоминания о конверсии вызывают бурю в Военно-промышленном комплексе. Директора военных заводов, увешанные лауреатскими медалями и учеными степенями, решительно отказываются выпускать какие-то нелепые инвалидные коляски (тысячам афганских инвалидов коляски поступают из ФРГ) и утюги. Их куратор в ЦК КПСС — Бакланов — полностью согласен со своими подопечными. Зачем народу коляски, утюги и разные там кастрюли, когда у него столько танков, самолетов и даже авианосцев! Он устраивает президенту встречу с директорами военных предприятий. Несокрушимым фронтом директора убеждают Горбачева, что страна идет к гибели. Пора кончать с либерализмом и гласностью, а прежде всего — хватит заигрывать с Западом. Те же слова звучат на совещании первых секретарей обкомов и крайкомов. Стая буквально рвет на куски своего вождя. Прежде всего необходимо отменить гнусный закон о печати, распустивший средства массовой информации; пора кончать с реформами и признать, что они провалились. На совещании звучат выспренные завывания по поводу «идеалов социализма», «завоеваний социализма», «исторического выбора нашего народа» и прочие речитативы в жанре партийного плача. Президент уверяет собравшихся, что не только он, но еще и его дед сделали «социалистический выбор», с которого он никогда не свернет. Он не решается отменить закон о печати, хотя и заикается об этом на весь мир, давая понять немногочисленным демократическим газетам и журналам, что они все печатаются в партийных типографиях и на бумаге, выделяемой КПСС. Его ставленник Леонид Кравченко блокирует телевидение и радио, разгоняя журналистов и ведущих, запрещая ненавистные партаппарату программы.

В здании ЦК на Старой площади в огромном кабинете генсека проходят секретные совещания Государственного совета обороны. Председательствует Горбачев. Присутствуют его товарищи по партии: секретари ЦК Зюганов, Шенин и Бакланов (официального зама генсека — Ивашко — не допускают. Личность бутафорская). От КГБ: естественно, сам Крючков, его заместитель генерал Грушко. От армии: маршал Язов, начальник генерального штаба Моисеев и начальник ГРУ генерал Михайлов. Обстановка складывается более чем благоприятно. Американцы попались на наживу, которую им товарищ Саддам Хусейн подсунул, захватив Кувейт. Наши прогнозы оправдываются. Соединенные Штаты, снимая корабли и войска с многих направлений, стягивают их в Персидский залив, пытаясь оказать давление на Багдад. Но Саддам Хусейн тверд и смел. Он смеется над американскими угрозами. Его армия огромна и прекрасно оснащена самым современным нашим оружием, обстреляна восьмилетней войной с Ираном и рвется в бой, чтобы окончательно сокрушить империализм и сионизм. Кроме того Ирак имеет большие запасы химического и бактериологического оружия, а также иа пути к созданию атомной бомбы.

В таких условиях американцы вряд ли решатся yа конфликт, а если и решатся, то потерпят сокрушительное поражение. Это означает, что Хусейн захватит и Саудовскую Аравию и будет контролировать более половины мировых запасов нефти. Итак, американцы зажаты между перспективой полной потери лица в случае невмешательства и нового Вьетнама — в случае развязывания войны. Это открывает перед нами широкие, возможности. Не следует забывать, что мы связаны с Ираком договором о дружбе и союзе. Во-вторых, американцы, стягивая войска к заливу, ослабили многие направления, что коренным образом изменило обстановку в Центральной Европе и создало предпосылки… «Насколько точны эти сведения?» — интересуется президент. Генералы раскрывают свои секретные номерные папки. Колонки тщательно выверенных цифр, графика, диаграммы. Последние данные и анализы, обработанные на современнейших компьютерах, тайно вывезенных из США и Японии. Расчеты огневой мощи, оперативной насыщенности, пропускной способности дорог, стратегических ресурсов. Разведданные о боевой подготовке армии США, ее моральном состоянии, ее проблемах, связанных с материальным обеспечением, наркоманией, алкоголизмом и расовыми отношениями. Их вывод основан не на пустозвонстве, не на слепом пренебрежении к потенциальному противнику, а на строго научном анализе: в случае конфликта американцев ждет весьма чувствительное поражение. Генералы совершенно искренни. Они далеки от мысли обманывать генсека-президента или как-то вводить его в заблуждение. Как и все сидящие в кабинете на Старой площади, они еще не понимают, что время отсчитывает им последние часы, безвозвратно уходя в историю. Что общая деградация страны очень сильно коснулась и их самих и созданной ими военной науки. Привязанные собственными мифами ко Второй мировой войне, они во многом думают и планируют по давно устаревшим критериям, не заметив революции в военном деле, сделавшей всю их огромную военную машину совершенно бессмысленной и устаревшей.

Генерал Макашов, чей доклад (после возвращения из Ирака) лег в основу этого совещания, не только безответственный политический экстремист, призывающий штурмовать и разгонять советы всех уровней. Он прежде всего генерал, окончивший с золотой медалью две академии, и дело свое, военное дело, знает превосходно. Он все проверил сам, и его план захвата Кувейта, несмотря на несколько упрощенное его выполнение иракским командованием, был блестяще воплощен в жизнь. Несметные богатства Кувейта захвачены за несколько часов и без всяких потерь. Все это хорошо, но президент не давал санкции на проведение подобной акции. «Это, товарищи военные, знаете ли чревато, — пытается на ходу сформулировать свои мысли президент, что у него всегда плохо получается, — это, знаете ли, самодеятельность…» «Почему самодеятельность, — обижаются генералы, — с Ираком действуют двусторонние договоры о дружбе и союзе, секретные протоколы к которым предусматривают и сотрудничество в ситуациях, подобных обсуждаемой… Договор заключен в стародавние брежневские времена, и о нем как-то забыл Горбачев в водовороте своей кипучей деятельности, а о протоколах просто ничего не знал, равно как и о протоколах к пакту Молотова — Риббентропа.

Секретарь ЦК КПСС Зюганов берет генералов под защиту. Товарищ Зюганов, отвечающий за международные связи КПСС, напоминает генсеку, что создание в мире режимов наподобие саддамовского осуществлялось в так называемых рамках «радикализации» мирового рабочего движения с целью ускорения ликвидации прогнившей системы империализма, дни которой, как известно, сочтены. Президент обдумывает ситуацию, мысленно прикидывая, сколько удастся «содрать» с президента Буша за нейтральную позицию Советского Союза, ибо валютные поступления — главное, что ныне интересует Горбачева. Именно это он обещал своей партии. Однако такая распущенность военного руководства совсем его не радует. Беспокойство генсека разделяет и Крючков. В армии, благодаря предательской деятельности группы «Щит» и ряда народных депутатов — агентов ЦРУ — падает авторитет политорганов и парторганизаций, а вместе с тем и дисциплина. Безусловно, необходимо создать параллельную структуру вооруженных сил, независимую от министерства обороны и способную нейтрализовать любые неожиданности, которые может преподнести армия. Крючков предлагает перевести в подчинение КГБ три воздушно-десантные и две танковые дивизии. Подобные мероприятия, наряду с уже находящимися в подчинении КГБ сухопутными, морскими и воздушными частями погранвойск, многочисленными отрядами спецназа и подчиненными Пуго внутренними войсками и милицией, создадут надежный противовес армии.

«Может быть, информируем Верховный Совет?»— произносит Горбачев, подписывая необходимые распоряжения. Презрительные усмешки играют на лице Крючкова и его заместителей. Лукьянов еще не до конца выдрессировал депутатов, чтобы им можно было доверять подобную информацию, которая неизбежно тут же попадет к противнику. Кого имел в виду шеф КГБ под словом «противник», он не уточнял. Впрочем, никто уточнения не требовал. Противник был хорошо известен. Более семидесяти лет он вызывал панический страх своей многочисленностью и ненавистью. Именно он заставлял огромную военно-карательную машину действовать в условиях постоянной конспирации, бесстыдно лгать, изрыть все крупные города системами подземных ходов на случай непредвиденного бегства, держать вертолеты на крышах официальных зданий и заграничные паспорта в сейфах. Против этого противника вели все виды войн. Войну на истребление — подвергая его массовому уничтожению, войну электронную, тратя миллиарды на глушилки, войну психологическую, оболванивая его всеми возможными способами, войну биологическую, вызывая мутацию продуманными рецептами «бормотух» и продовольствия, и даже ядерную с химической, как показал опыт Чернобыля и Киришей. А противник все не сдавался. Пять лет уже бурлил огромный концлагерь, занимающий шестую часть суши с 300 миллионами то ли заключенных, то ли военнопленных…

Опасения Крючкова были не напрасны. Как ни старался член Политбюро ЦК КПСС Анатолий Лукьянов, протащенный Горбачевым на пост председателя парламента (а именно это слово употреблялось все чаще), в Верховном Совете, пусть редко и слабо, но еще звучали голоса протестующих и требующих разъяснений. Кто санкционировал более чем странные передвижения крупных воинских контингентов в Прибалтику, в Закавказье и в Молдову? Что делал генерал Макашов в Ираке? Почему Витебская десантная дивизия переподчинена КГБ? Почему не расселяются отравленные Чернобылем села Украины и Белоруссии? Слабые голоса тонут в рыке воинственных полковников, визге «народных учительниц» и в завываниях «акынов». Меняется и тон самого Горбачева. В его лексикон прочно входит определение «так называемые демократы», которых президент открыто обвиняет в развале страны и в параличе экономики. Верный Лукьянов волком смотрит на депутатов, умело пресекая любые попытки неповиновения.

Куда-то исчезли Шеварнадзе, Бакатин, Петраков и Шаталин. Затравлен экономист Явлинский вместе со своей программой выхода из экономического кризиса. На экранах телевизоров все чаще появляются Крючков, Пуго, Язов, Янаев и Зюганов с Дзасоховым. Режут слух уже почти позабытые формулировки: «Пребывание члена Политбюро ЦК КПСС товарища Зюганова в…» В подобной обстановке взоры измученного народа все более и более устремляются к мощной фигуре Бориса Ельцина. Бывший первый секретарь одного из крупнейших обкомов — Свердловского — Ельцин на заре перестройки был вызван Горбачевым в Москву, включен в Политбюро и назначен первым секретарем МГК с фантастической задачей реформировать партию в лице ее боевого авангарда — московского горкома, разжиревшего до полной бесформенности на воровстве и взятках. О бывшем шефе МГК Гришине ходили легенды как об Гарун-аль-Рашиде.

Приняв порученное ему дело за чистую монету, Ельцин начал с того, что позакрывал горкомовские спецраспределителн, посадил аппаратчиков на зарплату, назначил ряд финансовых расследований и стал преследовать тех, у кого обнаружилось более трех дач и пяти автомобилей. Эти действия совпали по времени с сенсационными разоблачениями следственной группы Гдляна и Иванова, раскрывшей хищения государственной собственности в таких масштабах, что вся страна стала копаться в справочниках, вспоминая, какая цифра идет после миллиарда. Из полуфеодальных среднеазиатских республик следы преступников явно вели в Кремль. В печати замелькали фамилии партийных вельмож вроде Лигачева, Соломенцева и Чебрикова. Следственную группу немедленно разогнали, а московские аппаратчики взбунтовались против, своего первого секретаря. На XIX партконференции Ельцина со скандалом выгнали со всех партийных постов и запрятали куда-то на должность замминистра по строительству. Однако даже не подтвержденные слухи о том, что он пытался закрыть спецраспределители и нескрываемая ненависть со стороны партийной верхушки создали ему такую популярность, что на выборах народных депутатов Ельцин набрал огромное количество голосов, а несколько позднее буквально пробился в яростной борьбе с лидером РКП Иваном Полозковым на пост Председателя Верховного Совета России. Ельцин немедленно вышел из КПСС, увеличив свою популярность еще больше, хотя со всех сторон был обложен хищными и беспринципными партийными функционерами, пробившимися на посты его заместителей. Все это происходило под аккомпанемент самого грязного шельмования Ельцина всеми партийными газетами от «Правды» до журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Центральная «Правда» поведала читателям, что Ельцин, как и всякий русский человек, является пьяницей, пьет непрерывно с утра до вечера, а во время недавнего визита в США в состоянии смертельного опьянения даже выступал по телевидению. Видимо боясь, что подобное заявление, не дай Бог, еще пуще увеличит популярность Ельцина, журнал «Молодая гвардия», редактору которого Анатолию Иванову позавидовал бы и сам Юлиус Штрейхер, не будь он повешен в Нюрнберге, помещает целое «научное» исследование, доказывая, что фамилия Ельцин не более, чем сознательно измененная еврейская фамилия Эльцер… Как председатель Верховного Совета России Ельцин фактически не имеет реальной власти. Добрую половину депутатов составляет так называемая группа «Коммунисты России» во главе с Иваном Полозковым. К ним примыкает группа «России» — шовинисты, возглавляемые молодым, нахальным авантюристом Сергеем Бабуриным. Демократы весьма настороженно присматриваются к Ельцину, не забывая его обкомовское прошлое. Совсем недавно демократическая Россия проводила в последний путь свое знамя — великого русского гуманиста академика Андрея Сахарова, безвременно умершего от издевательств и пыток в застенках КГБ. Сейчас они разобщены, лишь изредка выступая единым фронтом против полозковцев. Но положительной программы у них нет. Нет и общепризнанного лидера.

А между тем обстановка становится все более напряженной. Огненные зигзаги, пройдя через Алма-Ату, Фергану, Душанбе, Ереван, Тбилиси, Баку и Кишинев, перемещаются на север. Прибалтийские республики упорно стремятся к независимости. Все тверже и тверже звучат голоса, требующие роспуска компартий и национализации партийной собственности. На защиту своей собственности партия вызывает войска, которые захватывают типографии, издательства и радиостанции. Десантники, под предлогом поиска дезертиров и уклоняющихся от воинской повинности, врываются в литовские дома, хватают литовских парней прямо с больничных коек. На демонстрации протеста устраиваются контрдемонстрации спешно созданных на партийные деньги «интерфронтов», требующих покончить «с экстремизмом и национализмом». В лексиконе Горбачева появляется новое выражение «деструктивные элементы», с которыми будет вестись самая решительная борьба. 9 января 1991 года по каналам советской военной разведки и КГБ пришло экстренное сообщение: правительственные и военные структуры США заактивировали боевые средства связи и управления. Анализ агентурной и спутниковой информации убедительно показывал, что в понедельник 14 января американцы намерены начать боевые действия против Ирака. Несколько месяцев уговоров Саддама Хусейна уйтн из Кувейта не привели ии к чему. Багдадский диктатор становился все более воинственным, грозя Америке страшным ответным ударом и обещая на белом коне въехать в Иерусалим.

На Лубянке царило радостное возбуждение: вскоре американцы, втянутые в жестокие кровопролитные бои, терпя унизительные поражения, потеряют свой мировой престиж и не смогут уже давить на СССР, ставя свою финансовую помощь в прямую зависимость от проведения демократических реформ в коммунистической империи. Они будут платить только за то, что мы не вмешиваемся в конфликт на стороне Хусейна. А пока настал час навести, наконец, порядок в стране. Начать решено было в Прибалтике — в ее двух наиболее горячих точках: Вильнюсе и Риге. Командующий Прибалтийским военным округом генерал-полковник Кузьмин, получив все указания из Министерства обороны, отнесся к затее без всякого энтузиазма. Он пытался возражать маршалу Язову, убеждая его «не подставлять армию». Пусть партия и КГБ разбираются сами. Договорились, что армия «окажет содействие» внутренним войскам н ОМОНу в наведении и поддержании порядка. Крючкову становилось ясно, что части Прибалтийского округа не слишком надежны и вовсе не горят желанием закрывать своими телами загнивающую партию от народного гнева.

Шеф КГБ принимает решение прислать в Вильнюс спецкоманду КГБ «Альфа» — отряд профессиональных убийц, созданный еще в андроповские времена и подчиненный наиболее секретному 7 управленню КГБ. Правда, командир «Альфы» полковник (позднее генерал) Карпухин с некоторой озабоченностью докладывал Крючкову, что общее «разложение» общества коснулось и его людей. Дистанционно управляемые роботы, запрограммированные только на «выполнение задачи», стали последнее время задавать своему командиру вопросы, наличие которых «программой» ие предусматривалось. В частности, среди вопросов были н такие позорные, как вопросы «о низкой зарплате» и «отсутствие жилья». Крючков пропустил мимо ушей слова Карпухина — «Альфа» недавно вернулась с юга, где парни проявили себя прекрасно, убивая всех, кого было приказано убить. Партия, самая трусливая из правящей триады (партия — КГБ — армия), в последний момент испугалась действовать открыто. В Вильнюс и Ригу со Старой площади полетели шифрограммы в адрес местных первых секретарей ЦК Бурокявичюса и Рубикса спешно сформировать «Комитеты национального спасения», которые должны быть анонимными и действовать от лица «трудящихся» с задачей захвата власти в республиках после разгона ненавистных народных фронтов. Напрасно Крючков и начальник Главного Политуправления Вооруженных сил генерал-полковник Николай Шляга, в недавнем прошлом руководящий работник секретариата ЦК, брошенный в ГлавПУР «для усиления кадров», пытались убедить перетрусивших вождей действовать открыто, а не скрываться, подобно террористической организации, под масками анонимных комитетов. ЦК было непреклонным, поскольку обстановка была, мягко говоря, весьма деликатной; с. тех пор как в Прибалтийских республиках к власти пришли Народные фронты, а компартии потеряли практически все влияние, именно этот регион привлекал внимание ЦК, поскольку там было очень трудно организовать беспорядки. Слишком высок был уровень почти европейской цивилизации. В отличие от других союзных республик, где уже во время перестройки почти повсеместно пролилась кровь (Казахстан, Узбекистан, Киргизия, Азербайджан, Армения, Грузия, Белоруссия), где совершались погромы, поджоги, убийства, террористические акции, в Прибалтике за все время существования новой власти не было ни одной жертвы, ни крупных беспорядков, ни погромов. Оснований для силового вмешательства, как ни крути, просто не было. Но и терпеть все эти безобразия дальше не было никакой возможности. Причем, речь уже шла не только о Прибалтике, но и о всей стране. Близость Литвы к Европе позволяла проверить реакцию Запада, глупость и гуманизм которого пока позволял беспрепятственно получать валюту, оседающую на партийных счетах.

После падения цен на нефть партия не брезговала никакими средствами для получения валюты, участвуя активно даже в мировом наркобизнесе через товарища Фиделя Кастро. Все богатства огромной страны были «экспроприированы» загребущими лапами КПСС. Правда, и расходы предстояли немалые. Товарищ Саддам Хусейн, например, потребовал за свои услуги три миллиарда долларов. Собрали секретариат, заслушали товарищей Дзасохова и Шенина, постановили: удовлетворить. На товарища Саддама сейчас много надежды. Доверие ему оказано большое. Могло ли быть такое решение принято без ведома Генерального секретаря в партии, организованной по образцу ордена «меченосцев», зажатой жесточайшими связями железной дисциплины? Не поддавайтесь на соблазн простых ответов… 11 января группа «Альфа», переодетая в форму внутренних войск, прибыла на военный аэродром под Вильнюсом. Карпухин объявил задачу: необходимо захватить телецентр, а затем здание парламента. Надо было, конечно, обе акции проводить одновременно, но не хотелось дробить силы. Генерал-полковник Кузьмин согласился только содействовать, а затем взять «объекты» под охрану, но участвовать в вооруженных акциях он войскам разрешения не даст. Кроме того, у него нет никакого конкретного приказа от министра обороны на применение оружия. Ладно, чистюли, содействуйте. Обойдемся без вас. Карпухин предупреждает своих людей, что здания телецентра и парламента оцеплены вооруженными «боевиками «Саюдиса». Надо их убить как можно больше по бакинскому варианту. Карпухин не видит никакого восторга на лицах вымуштрованных исполнителей. Мало того, происходит совершенно неслыханная вещь: лейтенант Шацких решительно отказывается принимать участие в акции, связанной с убийством людей. Такого еще не бывало за всю историю существования группы «Альфа», хотя мудрые инструкции предусмотрели возможность и такого события, естественно считая «расстрел иа месте» единственным выходом из подобной ситуации. Что и было иемедленно сделано. В душе Карпухин даже был доволен: труп лейтенанта Шацких было решено подкинуть к зданию телецентра в качестве доказательства существования «вооруженных боевиков». Завернутый в брезент труп мужественного офицера грузили в машину. Перепуганный представитель военного округа — генерал ВДВ Сергеев случайно увидел эту картину и спросил Карпухина: «У вас груз-200?» Тот ничего не ответил и сел в машину…[1]

Ночью 13 января группа «Альфа», убив 13 человек и ранив более ста, захватила здание телецентра в Вильнюсе. Их действия поддерживал армейский танк, который стоял вблизи здания, грозно крутя башней с задранным вверх орудием, но активного участия в событиях не принимал, если не считать одного задавленного им человека. Передав охрану телецентра десантникам, «Альфа» кинулась к парламенту, где ее ждал сюрприз и весьма неприятный. Здание парламента по призыву президента Литвы Ландсбергиса окружили десятки тысяч людей. Становилось ясно, что без армии здесь не справиться. Армейские танки и бронетранспортеры шли по ночным улицам литовской столицы, паля для устрашения холостыми из орудий, но никаких других действий предпринимать не желали. Карпухин бросился к коменданту города, прося батальон десантников. Доведенный уже до истерики генерал-полковник Кузьмин просто заорал на коменданта, требуя немедленно убрать боевую технику с улиц города, даже не услышав о просьбе представителя Лубянки. Операция провалилась. В Риге уже не решились на подобные действия. Была спорадическая стрельба на улицах, но не более того. И в довершение всего оскандалилась в очередной раз советская разведка, клюнув на подсунутую американцами дезинформацию: военные действия в Ираке не начались 14 января.

Военные действия не начались, но начался грандиозный скандал. На срочно собравшемся Верховном Совете был задан конкретный вопрос: кто дал приказ открыть огонь в Вильнюсе? Растерявшийся маршал Язов мямлил что-то совершенно невнятное об уставе караульной службы. Борис Пуго был более откровенен, заявив, что «Комитет национального спасения» Литвы направил в Верховный Совет республики группу из ста человек с требованием прекратить антисоветские теле- и радиопередачи. Их отказались слушать и даже избили. «Сторонники здоровых сил и народные дружинники, — продолжал вещать Пуго с трибуны Верховного Совета, — пытались у здания радио и телевидения пресечь клеветническую кампанию, но охранники встретили их палками и кастетами. Тогда «Комитет национального спасения» обратился за помощью к командиру гарнизона Советской Армии в Вильнюсе, и он отдал приказ направить воинский контингент с танками и бронетранспортерами. Со стороны представителей «Саюдиса» началась стрельба. Был убит один военнослужащий… После этого воинские формирования открыли стрельбу вверх, потом на поражение. В результате убиты 13 человек… 163 человека обратились за медицинской помощью. Внутренние войска взяли под охрану радио- и телецентр… Ни президент СССР, ни кто-либо из центра руководства страны не давал распоряжений о применении армейских подразделений в Вильнюсе.

Это инициатива командира гарнизона, выполнившего просьбу «Комитета национального спасения»., «Однако, — закончил свое яркое выступление министр внутренних дел, — вооруженные силы действовали правомерно». Это уже была чистая «подлянка», подставляющая армию. Уже тогда многие из слышавших речь Пуго генералов начали делать правильные выводы, какие планы имеются у «родной партии» относительно самой большой армии в мире. Командующий гарнизоном Вильнюса пригласил журналистов и твердо заявил, что подчиненные ему подразделения не только не открывали огня, но и не имели боевых патронов, ибо на выдачу боевых патронов необходима санкция министра обороны. Никто ему тогда не поверил, но вопросы посыпались один за другим. Что это за анонимные комитеты национального спасения, имеющие право вызывать войска из-за того, что им не нравятся телепередачи? Имеют ли право только коммунисты вызывать армию или армия откликнется на призыв и других политических партий? Что за лица входят в комитет? Вызванный, на заседание Верховного Совета президент-генсек Горбачев был на даче и не знал ничего. Тогда вопрос был поставлен так: если президент знал, а значит разрешил, то он преступник, если же не знал, то он не президент, если может позволить вооруженным силам страны откликаться на призыв каких-то анонимных «комитетчиков» и заниматься подобной самодеятельностью. Многие уже забыли, что президент еще и генсек…

Пока мировая и наша общественность требовала отчета о случившемся побоище в Вильнюсе, в ночь с 16 на 17 января американская авиация нанесла первый удар по товарищу Саддаму Хусейну. Это немного отвлекло от внутренних скандалов, тем более что прогнозы генералов о неминуемом. поражении США уже обошли почти все советские газеты, как правого так и левого толка. Но уже первые дни войны показали, что непобедимый маршал Саддам Хусейн не в состоянии оказать американцам ни малейшего сопротивления. Он был разгромлен вдребезги настолько быстро и с такими ничтожными потерями со стороны сил союзной коалиции, что в СССР наступило тягостное молчание. Все помнили, что иракскую армию готовили советские военные специалисты и что она была вооружена нашим оружием. Военная империя оказалась несостоятельной даже на своем самом любимом поприще. Встал вопрос, что за оружие кует наш мощный ВПК, если оно в реальных условиях или вообще не стреляет, или стреляет, но не попадает. В генеральном штабе прятали в сейфы совершенно секретные сводки, докладывающие с тревогой о том, что когда американцы в далеком Персидском заливе включили на боевой режим свои средства радиопротиводействия, оказались «забитыми» все средства связи, контроля и управления кавказского и причерноморского округов. Но этим уже заниматься было некогда.

События в стране развивались со стремительностью падающего на землю самолета с отказавшими двигателями. 19 февраля Ельцин, пробившись после долгих усилий на экраны телевизоров, не тратя время на выбор выражений, открыто называет врагами все центральное руководство, призывая народ подняться на борьбу. Он объявляет о своем полном недоверии к Горбачеву и призывает его немедленно уйти в отставку и назначить общенародные выборы нового президента. Реакция не замедлила. Шесть партийных функционеров, занимавших посты заместителей Ельцина на посту председателя Верховного Совета, выступают с заявлением, шельмующим Ельцина. Бывший прокурор Светлана Горячева чеканными фразами, составленными в стиле лучших образцов партийных доносов, громогласно требует призвать Ельцина к ответу и объявить ему недоверие как Председателю Верховного совета России. Из семи заместителей Ельцина только Руслан Хасбулатов ие подписал этого заявления, но и его позиция пока недостаточно ясна. Но призыв Ельцина был услышан.

Демократы, позабыв прежние подозрения и собственные распри, решили сплотиться вокруг него. Шахтеры Воркуты, Донбасса и Кузбасса грозят начать политическую забастовку в случае отстранения Ельцина. По сигналу Крючкова в дело вступает новый премьер Павлов, развязывая против народа финансовый террор, извечный предшественник террора политического. Народ — это быдло — надо поставить на место. Он ни о чем не должен думать, кроме как о куске хлеба. Достигнув полной внезапности, как союзная авиация в Персидском заливе, Павлов объявляет о замене сторублевых и пятидесятирублевых купюр на новые, давая два дня на обмен. Нищие люди, сжимая свои последние гроши, бросаются к сберкассам. По всей стране образуются длинные, страшные очереди, где люди падают в обморок и умирают от инфарктов. Мотивировка, разработанная в КГБ гласит, что западные банкиры, набрав огромное количество старых сторублевок, готовились скупить весь Советский Союз. До такого не додумался бы и сам Ленин, будь он жив. Западные банки, кормящие уже пять лет Советский Союз, с возмущением требуют объяснений от Горбачева.

Улыбающийся президент успокаивает банкиров, говоря, что «слова премьера не следует понимать обобщенно». Между тем Павлов делает следующий шаг, вздувая все цены в среднем в четыре — пять раз. В один миг нищими становятся почти все граждане, поскольку предусмотрительный премьер принимает меры, чтобы заморозить зарплату. Хотя всем ясно, что повышение цен не имеет под собой никакой экономической подоплеки, а используется в качестве средства террора против распоясавшегося народа, премьер, гнусно улыбаясь с телевизионных экранов, объясняет населению, что расчет, произведенный аппаратом Минфина, показывает, что вполне можно прожить на 140 рублей. Вводятся новые налоги и таможенные правила, губя на корню малые предприятия и первые ростки частного бизнеса. Партия вышла из окопов. Увы, семидесятилетняя монополия на власть лишила КПСС каких-либо навыков конкурентной политической борьбы. Партии просто нечего сказать народу, а переходить на обычные марксистско-ленинские заклинания и завывания уже нельзя. Остается только то, что партия всегда умела делать прекрасно — наносить неожиданные и страшные удары по народу. В разгаре всех этих событий собирается III внеочередной съезд народных депутатов России, созванный коммунистами с целью свержения Ельцина.

Страх перед собственным народом, никогда не покидавший коммунистов, на этот раз их сильно подводит. Перепуганные, они от лица своих депутатов просят ввести в Москву войска, чтобы обеспечить их охрану (от кого?) и не допустить митингов. Колонны БТРов оцепляют парламент. Депутаты проходят в зал между шеренгами солдат в касках и бронежилетах, с автоматами, дубинками и щитами. В ответ на это десятки тысяч людей выходят на улицы Москвы, объявляя о своей солидарности с Ельциным и демократами. Шахтеры начинают политическую забастовку, требуя ухода в отставку союзного правительства во главе с Горбачевым и Павловым. Проведенный правительством референдум «О единстве Союза» объявляется жульническим и не имеющим силы. В результате на съезде впавшие в панику коммунисты не только не осмеливаются поднять вопрос о недоверии к Ельцину, но по призыву своего перепуганного «вождя» Полозкова послушно голосуют за предоставление Ельцину дополнительных полномочий и о введении президентского правления в России. Выборы президента — первого свободно выбранного президента в тысячелетней истории России — назначаются на 12 нюня 1991 года. Экономический паралич, страны, политические бои и шахтерские забастовки очень способствуют умело распускаемым слухам о возможном военном перевороте. Недавние события в Вильнюсе н Москве заставляют в эти слухи верить. Армия заблаговременно снова подставляется под удар общественного мнения, совершенно не понимающего истинного положения вооруженных сил, зажатых между особыми н политическими отделами ЧК н КПСС.

Провокатор Алкснис, давая интервью чехословацким журналистам, Со свойственной ему наглостью, открыто излагает якобы собственную позицию. Путь из кризиса в СССР полковник Алксннс видит в использовании чрезвычайных мер, конкретно — в создании комитета общественного спасения. «В стране есть силы, — утверждает он, — способные объявить чрезвычайное положение: МВД, КГБ и армия. Армия будет играть главную роль, первую скрипку». «Ряд политических партий, — разъясняет Алкснис мечту ЦК КПСС, — уйдет при этом в подполье н начнет нелегальную деятельность, против чего придется применять «законные меры»». Полковник подтверждает журналистам свои ранее сказанные слова о том-, что комитеты национального- спасения в Прибалтике были созданы по инициативе Горбачева, который, затем трусливо от них отказавшись, потерял право на свой пост… В стране продолжает литься кровь. Война в Закавказье начинает принимать все зловещие формы второго Афганистана. Войска внутренней службы Бориса Пуго и отряды ОМОНа обрушивают на армянские села огонь реактивных минометов, обстреливают их с воздуха, давят танками. Солдаты жгут деревни, убывают и куда-то угоняют жителей. Армянские партизаны совершают ответные налеты, убивая военнослужащих и захватывая их в плен. Распоряжение Ельцина, принятое после событий в Вильнюсе и говорящее о том, что военнослужащие, призванные на территории России, не могут использоваться в межнациональных конфликтах, никто не собирается выполнять.

Русские мальчики продолжают проливать свою и чужую кровь во имя кувшинорылых аппаратчиков со Старой площади. В Прибалтике бесчинствует ОМОН. Горят таможенные посты, безоружные люди лежат лицом вниз на асфальте под дулами автоматов, гибнут журналисты и полицейские. Телерепортер Невзоров, ободренный змеиными улыбками первого секретаря обкома Бориса Гидаспова, прославляет распоясавшихся бандитов, подстрекая их на новые бесчинства. В Москве первый секретарь МГК Прокофьев организует на предприятиях столицы цикл лекций, разъясняющих трудящимся, что слова демократия и сионизм являются синонимами. В это же время не дремлющий Крючков вносит в Верховный Совет СССР проект нового закона о КГБ, предоставляющий его ведомству такие легальные права, о которых тайная политическая полиция не смела мечтать даже во времена незабвенного Лаврентия Павловича. Лукьяновский парламент почти без возражений проштамповывает новый закон. Сам Крючков неожиданно оказывается в эпицентре вспыхнувшего политического скандала. В кабинете Ельцина обнаруживается подслушивающая аппаратура.

Привыкший рубить сплеча Ельцин приказывает вскрыть смежные с его кабинетом секретные помещения КГБ и демонстрирует аппаратуру журналистам. Крючков не моргнув глазом объявляет все это «гнусной клеветой» — аппаратура не подслушивания, а «информационной защиты». После этого дело быстро похоронили в какой-то очередной депутатской комиссии. Крючкову некогда заниматься подобными мелочами. Его ведомство охвачено мощным творческим порывом. Неблагодарные скоты, которых вели к светлому будущему, слишком сильно возомнили о себе. Придется их пропустить через еще одну мясорубку массового пролетарского террора, чтобы еще на сто лет отбить охоту вопить на митингах, ставя под сомнение священное право КПСС править ими — рабами по духу, рабами по уровню жизни, рабами по рождению. Однако под такое мероприятие как массовый террор необходимо подвести известную идеологическую базу, понятную всем. Былое определение «враг народа», несмотря на свою гениальную простоту и доходчивость, сегодня уже несколько устарело и потеряло от частого употребления былую остроту. Секретно политический отдел КГБ любовно оттачивает и передает на утверждение Крючкову новый «ярлык» — «агент влияния». Крючков в восторге. Это как раз то, что нужно. Если говорить честно, то это блестящее определение государственных преступников не является совершенно новым. Еще в 1977 году Андропов, вечно страдающий от того, что в стране невозможно установить дисциплину без ясного осознания каждым своей преступной деятельности и вытекающих отсюда последствий, приказал подготовить документ с весьма поучительным заголовком «О планах ЦРУ по приобретению агентуры влияния среди советских граждан». «Агентом влияния», разъяснял документ, мог оказаться каждый советский гражданин, который вольно или невольно своей деятельностью или поведением способствует распространению влияния западной идеологии или образа жизни в Советском Союзе. Другими словами, посадить можно было любого, кто, скажем, ходил в американской футболке, влияя на всех остальных тем, что в СССР такие футболки не выпускаются.

Захватив в 1982 году власть, Андропов, втянутый в водоворот смертельных кремлевских игр, сгинул в этом водовороте, так и не успев дать этому документу ход. Теперь он, слегка переработанный, чтобы соответствовать духу времени, лежал на столе Крючкова, готовый к действию. Задуманное мероприятие требовало подготовки, на которую уже не хватало времени, съедаемого митингами и рабочими забастовками. На ряде заводов был спешно размещен заказ на срочное производство 250 тысяч наручников. С большим трудом и путем блестяще произведенной дезинформации необходимый для этого металл удалось получить у Министерства сельского хозяйства. Тысячи тонн бумаги, изъятой в основном из партийных запасов, завезены в ведомственные типографии, где в сотнях тысяч экземпляров печатаются новые ордера на арест, бланки протоколов обысков и допросов, бланки на депортацию, постановления на высылку, распоряжения на создание трибуналов. Тайно вывезенные из Америки компьютерные системы уже начали распечатку списков, подлежащих уничтожению, аресту, интернированию, депортации, высылке, задержанию. Не хватает бумаги и времени для составления поименных списков. Поэтому многие циркулярные и директивные документы имеют общий характер: «Всех выступлений и публикаций, всех членов партий демократическая Россия, демократический Союз, всех депутатов межрегиональной группы, всех, ранее отбывавших наказание по ст. 70 и 190-прим…

Всех советских граждан, работающих на западные радиостанции и другие средства массовой информации, всех, дававших интервью западным средствам массовой информации в негативных к существующему строю аспектах, всех членов стачкомов…» ВСЕХ! В лагерные комплексы Мордовии и Перми летит секретное указание подготовиться к приему «контингента». Из всех тюрем и следственных изоляторов затребованы справки о количестве посадочных мест «при максимальном наполнении». Дымятся компьютеры, гнутся от перегрузки линии закрытой связи… Пока на Лубянке трудятся в поте лица, президент-генсек перестает вообще появляться в Кремле, деля свое время между поездками за границу и пребыванием в своей загородной резиденции на подмосковном курорте в Ново-Огарево. Все крепче Горбачева сжимают щупальца партии, КГБ, военно-промышленного комплекса и армии. Очухавшиеся от шока, вызванного результатами войны в Персидском заливе, генералы требуют денег на новый виток гонки вооружений для достижения утраченного паритета с Америкой. Им вторит Военно-промышленный комплекс. Родная партия близка к истерике из-за отсутствия твердой валюты. Их можно понять — одно хорошее сафари в Кении стоит 50 тысяч долларов, а не очень шикарный особняк на Лазурном побережье тянет почти на миллион.

Товарищи Шенин, Дзасохов и Ивашко вкупе с генералами Шлягой и Овчинниковым из ГлавПУРа с тревогой отмечают падение влияния армейских парторганизаций, деморализованных постоянными слухами о департизации, деполитизации государственных структур и прочим вздором, распространяемым безответственными средствами массовой информации. Принимается решение о создании еще невиданного органа — Всеармейского парткома. В присутствии президента-генсека собирается Первая Всеармейская партконференция, единогласно принимающая решение о создании Суперпарткома. Горбачев сидит в огромном зале среди партаппаратчиков, напяливших военную форму, украшенную высшими воинскими знаками и колодками боевых орденов, полученных неизвестно за что. Секретарем Всеармейского парткома назначается (выбирается?) генерал-лейтенант Михаил Суроков — член Политбюро ЦК КПСС. Ему ставится главная задача: во взаимодействии с особыми отделами искоренить всякое инакомыслие в вооруженных силах на основе высокой партийности. Президент одобряет эти «совершенно своевременные меры», но весь занят своей главной задачей — добиться новых кредитов для своего ненасытного трехглавого дракона, чтобы тот не сожрал его самого. По дипломатическим каналам он начинает зондировать почву своего участия в предстоящей встрече глав правительств семи ведущих западных стран. Такого еще не бывало. На Западе реагируют сдержанно и удивленно. Зачем? Всем, впрочем, ясно зачем: будет снова просить денег. Недавно, не поставив в известность ни Верховный Совет, ни руководство России, Горбачев дал команду продать на Запад 300 тони золотого запаса. На какие нужды? Информация просочилась, но ее объявили клеветнической.

Министр Внешних Экономических связей Катушев — старый партаппаратчик, уцелевший еще с раннебрежневских времен — в телеинтервью категорически опровергает «все измышления» по поводу продажи золота. А что он может еще сказать? Сразу после его интервью на экранах светятся буквы бесчисленных отчаянных призывов: «Помогите собрать 10000 долларов, чтобы спасти детей, спасти парней, искалеченных в Афганистане…» и до бесконечности… На таком фоне в России проходит первая в ее истории избирательная кампания по выборам президента. Единым строем против ренегата — Ельцина — выступают все партийные структуры. Целая шеренга партийных кандидатов на этот пост брошена партией в бой с единственной задачей отобрать нужные Ельцину голоса и сорвать выборы. Но Ельцин, одержавший уже несколько крупных побед в Российском Верховном Совете, слыша ободряющий гул рабочих забастовок, держится твердо и с достоинством. В качестве вице-президента он неожиданно предлагает довольно уже известного в стране полковника Александра Руцкого. В прошлом боевой пилот, дважды сбитый в Афганистане (первый раз — партизанским «Стингером», второй — пакистанским истребителем), познавший предсмертный туман реанимационных палат и унижение плена, Руцкой примкнул к полозковской банде. Однако быстро разобравшись, что ему совсем не место среди свиноподобных рыл первых и вторых секретарей комитетов КПСС, составлявших костяк полозковской партии, Руцкой, лихо совершив левый разворот, сколотил собственную депутатскую группу, дав ей совершенно сказочное название «Коммунисты за демократию». Группа «Коммунисты России» оказалась расколотой; перетрусивший Полозков, дав сигнал к отступлению, закончил тем самым свою политическую карьеру.

Ельцин не забыл этой услуги, оказанной в трудное время Внеочередного съезда, и предложил Руцкому идти вместе и дальше. Тот согласился. Тандем получился серьезный и боевой. Главным в предвыборной программе был пункт о немедленной департизации всех государственных и военных структур на территории России. На Старой площади понимали, что это отнюдь не шутка, и мобилизовали все силы и средства, чтобы Ельцин президентом не стал. Но, увы, к этому времени изолгавшаяся и заворовавшаяся партия не имела ни одного кандидата, который мог бы серьезно противостоять Ельцину. В бой против Ельцина был брошен Рыжков — бывший премьер, уже показавший свою полную несостоятельность в качестве руководителя. «Забыв» о недавнем инфаркте, он выдвинул свою кандидатуру, а пост будущего вице-президента предложил генералу Борису Громову, восседавшему на должности заместителя Пуго,

Вторым противником Ельцина, неожиданно для многих, оказался генерал Макашов, собиравшийся совсем недавно разгонять советы всех уровней. Не поскупившись на затраты, — ‘КПСС создала впопыхах бутафорскую команду, назвав ее «Либерально-демократической» партией. Численность новой «партии» не знал никто, но ее лидер Владимир Жириновский сразу привлек к себе внимание талантом незаурядного клоуна. Собирая митинги по всей стране, он обещает отобрать у турок Дарданеллы, вернуть Финляндию в лоно России, учредить губернии и ликвидировать само понятие «Прибалтийские республики». А равно резко понизить цены на водку. Весь этот бред, по крайней мере, излагал с жаром по всем правилам жанра клоунады. Слушатели хохочут до слез, задают вопросы, аплодируют. А что может сказать слушателям Рыжков? Он что-то мямлит о «немеркнущих ценностях социализма», путается в показаниях относительно собственной дачи. На вопросы о здоровье (все помнят инфаркт) отвечает уклончиво, мол, сейчас ничего, а там посмотрим. Сразу же проигрывается ситуация: став президентом, Рыжков немедленно уйдет в отставку «по состоянию здоровья» и президентом станет генерал Громов. Это уже страшно. Громов говорить не горазд. Он волком смотрит на избирателей, прищурившись, как через прицел. Рубленые фразы о порядке, дисциплине и повышении производительности труда уже только пугают. Настораживает и то, что вся номенклатура высшего уровня от Горбачева до председателя комиссии по парламентской этике профессора Денисова, усиленно агитируют за Рыжкова. Оторванные от жизни, они не понимают, что своей поддержкой отнимают у бывшего премьера последние шансы. А программа генерала Макашова с превращением России в огромный танкодром, где демократы и космополиты будут копать окопы, вызывает хохот. Нежность Невзорова, сообщившего о том, что Макашов горел в танке, заставила журналистов внимательно вглядеться в лицо генерала, но они ие обнаружили ничего, кроме сходства Макашова с Гитлером. «Нынешнее поколение, — передавал в те дни из Москвы корреспондент радио «Свобода» Дмитрий Волчек, — поставленное перед выбором между казармой и бардаком, безоговорочно выбирает бардак»…

12 июня Ельцин уверенно побеждает в первом же туре выборов и становится первым в истории Президентом России. В тот же день проводились выборы мэров Москвы и Ленинграда. К руководству столицами пришли соратники Ельцина: Гавриил Попов и Анатолий Собчак. КПСС потерпела новое сокрушительное поражение, но не сдается. На экранах телевизоров возникает искаженное ненавистью лицо ленинградского обкомовского идеолога Белова. Куря сигарету за сигаретой, срывающимся от злости голосом он предупреждает, что любая попытка протянуть руку к партийной собственности приведет к гражданской войне. Они еще уверены, что кто-то пойдет воевать за то, чтобы они спокойно продолжали пьянствовать за глухими заборами своих особняков… «Свободные выборы победили социалистический выбор!» — ликует демократическая пресса и совершенно напрасно. Ничего не изменилось. 13 июня газеты публикуют заключение Прокуратуры СССР по поводу кровавых январских событий в Вильнюсе. Генеральный прокурор СССР Трубин, подводя итог событиям 13 января, приходит к тому же выводу, к которому его высокое правоохранительное учреждение приходило и ранее, разбирая обстоятельства трагедии в Новочеркасске в июне 1962 и бой и и в Тбилиси в апреле 1989 года. Прокуратура считает, что «применение оружия против населения в Вильнюсе оправдано». Виноваты сами погибшие. Сами пострадавшие. Не надо было бунтовать, сопротивляться, толкать друг друга под танки…

14 июня на трибуну Верховного Совета СССР прорывается Элла Панфилова — секретарь Комиссии Верховного Совета по вопросам привилегий и льгот. «Мы не первый раз рассматриваем недостатки и злоупотребления в Министерстве обороны, — заявляет она, — Первое слушание было посвящено дачам н заповедникам этого ведомства. Наша комиссия приняла постановление о нарушениях, допущенных Министерством обороны в их использовании, а Министерство финансов провело ревизию, которая подтвердила наши выводы. На последних слушаниях о злоупотреблениях транспортной авиацией фигурируют в основном уже знакомые нам по «дачным делам» имена маршалов и генералов. Это те же люди, что раскупали по дешевке мебель с освобождаемых дач. Барство пышно расцвело среди генералитета. Оно и подрывает армию изнутри». Сидящие в зале многочисленные маршалы и генералы гневно сверкают глазами, возмущенно переговариваясь. Последнее время их просто травят. Почему все комиссии прорываются именно к их дачам?! Почему телевидение еще не показало ни одного сюжета, а Комиссия по привилегиям даже не заикалась о партийных дачах — гораздо более шикарных и дорогих? Почему Павлов на которого они возлагали столько надежд, натравливал на них ревизоров из своей бывшей вотчины — Министерства финансов. Им невдомек, что родная партия, отведя армии роль сторожевого пса, дрессирует их по методике, разработанной для сторожевых собак. На ногн вскакивают представители группы «Союз» с воплями: «Не трогайте армию!», «Не будоражьте народ!», «Прекратите очернительство!»…

Под шумок начавшегося скандала на трибуну поднимается премьер-министр Павлов. Спокойно и ненавязчиво он просит у Верховного Совета дополнительных полномочий и законодательных прав. Его дружно поддерживают Лукьянов и выпестованная им группа «Союз». Проснувшиеся депутаты недоумевают: зачем премьеру полномочия, которые уже имеет Президент? «Для введения чрезвычайных мер, — докладывает Павлов, — в промышленности мало кто возражает, но многие не понимают — почему это должен делать Павлов, а не Горбачев? Анатолий Лукьянов прекращает полемику и объявляет, что в понедельник, 17 июня, будет проведено закрытое заседание в Верховном Совете. Перед депутатами выступят Язов, Крючков н Пуго с докладами «О положении в стране»… 15 июня в продажу поступает отдельный оттиск статьи маршала Сергея Ахромеева «Быть или не быть Советскому Союзу», ранее опубликованный газетой «Советская Россия» — рупором национал-большевизма. (В ходе предвыборной кампании «Советская Россия», ничего не говоря о программе Ельцина, требовала от будущего Президента России отчета: почему у его жены такое странное отчество — «Иосифовна».) Маршал Ахромеев, в прошлом начальник Генерального штаба, одни из тех, кто подбил больного н впавшего в детство Брежнева на афганскую авантюру, уверяя, что она не продлится более двух недель, ныне занимает пост военного советника президента Горбачева. Отмечая в своей статье, что мы жили и живем при самом прогрессивном строе и в самой справедливой политической системе, маршал уверяет, что все стоящие перед страной проблемы могли быть успешно преодолены, если бы не злокозненное вмешательство и подрывная работа империалистов, продажных демократов… Сейчас они сосредоточили огонь против последней опоры государственностн и социализма — армии. Добейся они успеха — н государство развалится, страна окажется в империалистической кабале, народ в капиталистическом рабстве. Маршал, по его словам, обнаружил заговор, источающий смертельную угрозу Отечеству н, со свойственной ему солдатской прямотой, называет злейших врагов государства по именам: Ельцин, Попов, Собчак, Афанасьев. Сферы деятельности врагов четко разделены. Ельцин сеет хаос в стране. Попов расчленяет Советский Союз. Собчак громит КПСС.

В заключение Ахромеев, с той же прямотой, призывает: защитить армию от нападок и очернительства, бюджетных сокращений, разрушительной конверсии, легкомысленных договоров о выводе войск с зарубежных плацдармов, потери классовых ориентиров в определении стратегического противника. И, наконец, открытым текстом звучит уже не призыв, а почти приказ: опираясь на армию и другие здоровые силы общества, восстановить в стране старый порядок. Президент Горбачев никак не прокомментировал слова своего ближайшего советника, которого он совсем недавно делегировал в США как человека, имеющего полномочия говорить от имени Президента. 17 июня на трибуне Верховного Совета перед притихшими депутатами появляется сам Крючков. Идет закрытое заседание. Голос шефа КГБ звучит зловеще спокойно: «ЦРУ США разрабатывает планы по активизации враждебной деятельности, направленной на разложение советского общества и дезорганизацию социалистической экономики. В этих целях американская разведка ставит задачу осуществлять вербовку агентов влияния из числа советских граждан, проводить их обучение и в дальнейшем продвигать в сферу управления политикой, экономикой и наукой Советского Союза…

Одним из важнейших аспектов подготовки такой агентуры является преподавание методов управления в руководящем звене народного хозяйства. Руководство американской разведки планирует целенаправленно и настойчиво, не считаясь с затратами, вести поиск лиц, способных по своим личным и деловым качествам в перспективе занять административные должности в аппарате управления и выполнять сформулированные противником задачи…» В зале гробовая тишина. Крючков открывает страшные вещи. Раньше за кадровую политику в стране отвечала КПСС — и все было в порядке. А сейчас, оказывается, ЦРУ (не считаясь с затратами!), и огромная созидательная работа нашего народа, шедшего под предводительством партии от успеха к успеху, пошла насмарку. Куда же смотрит президент? «Мы пишем обо всем в наших документах Президенту», — подчеркивает Крючков, пожимая плечами и давая понять, что тот палец о палец не ударяет.

«Полвека назад, — трагическим голосом продолжает Крючков, — началась война против Советского Союза — самая тяжелая война в истории наших народов. Вы, наверное, сейчас читаете в газетах о том, как разведчики информировали наше руководство о том, что делает противник, какая идет подготовка и что нашей стране грозит война. Как вы знаете, тогда к этому не прислушались. Очень боюсь, что пройдет какое-то время и историки будут копаться в сообщениях не только Комитета госбезопасности, а и других наших ведомств и будут поражаться тому, что мы многим вещам, очень серьезным, не придавали должного значения… Скажу больше — есть прямые данные о разработке планов умиротворения и даже оккупации Советского Союза…» Притихшие парламентарии слушают шефа КГБ с разными чувствами. Многие еще помнят, как совсем недавно «всеведающий и всевидящий» Крючков «разоблачил» западных хлеботорговцев, уже много лет в счет кредитов кормящих Советский Союз. По уверению шефа КГБ «они» продают нам за золото зараженное, отравленное зерно. Разразился скандал, от Советской стороны требовали подтвердить или опровергнуть обвинение. В ответ Советский Союз хранил суровое молчание. Мы бедные, но гордые…

Выступившие следом за Крючковым маршал Язов и министр Пуго, подчеркивали правильность выводов Крючкова, предрекали национальную катастрофу и призывали к чрезвычайным мерам, проводя аналогии с беспечностью общества накануне 22 июня 1941 года. Становилось ясно, что конец партийного всевластия оказался для них даже страшнее кровавой грозы Великой Отечественной. То очевидное обстоятельство, что их система давно обанкротилась, обрекши великий народ на унижение и нищету, их нисколько не волновало Все беды от саботажников и ЦРУ, а также от порочной политики Президента. Речь Крючкова считалась секретной, но КГБ сам же организовал «утечку» информации, передав кассету с речью своего шефа сначала своему прямому агенту Невзорову, а затем и редакторам некоторых, финансируемых их ведомством газет вроде «Пульса Тушино», «Народного слова» и «Русского Клича». Неизвестно, какую цель ставил Крючков, организовывая «утечку» своей секретной речи, но политические обозреватели как в СССР, так и заграницей увидели в ней прежде всего попытку компрометации курса Горбачева, что было весьма странно, если учесть, что и Крючков, и Язов, и Пуго были членами президентского совета безопасности. Главный редактор еженедельника «Новое Время» Александр Пумпянский в статье «Все ЦУ дает ЦРУ» высказал свое мнение весьма резко и открыто. «Глава такого сугубо государственного ведомства, как КГБ, — подчеркивал Пумпянский, — не может бросать тень на главу государства…

Во всем мире достоинства секретных служб лежат совсем в иной области. Там ценится умение добывать информацию и держать язык за зубами. И, конечно, абсолютная лояльность. Госбезопасность — дело не политическое и не идеологическое, а профессиональное. Еще в 60-е, 70-е годы мы слышали об анализах н прогнозах ЦРУ. Тогда КГБ помогал разоблачать злобные выдумки классового врага о якобы наступающем на нас кризисе. Сейчас, когда кризис превзошел все худшие предсказания, выяснилось, что виновато именно ЦРУ. Вот что происходит, когда в профессиональном деле занимаются идеологизированием. Нарушив законы собственной службы н бросив вызов президенту, В. А. Крючков не оставил выбора. Теперь он должен подать в отставку. Либо президент должен его уволить…» Но не происходит ни того, ни другого. Президент молчит, вообще никак не реагируя на «бунт» трех ведущих министров. Напротив, в газете «Правда» в защиту Крючкова выступает ближайший помощник Горбачева по партии Олег Шенин — член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК по идеологии. Статья члена Политбюро называется «Мнение по поводу» н содержит грубый окрик в адрес зарвавшегося еженедельника. «Главный редактор еженедельника, — раздраженно отмечает секретарь ЦК, — по-видимому решил, что Президент страны М. С. Горбачев не сможет без его помощи определить, кто из членов Совета Безопасности СССР н в какой степени соответствует занимаемой ими должности, о чем н поведал в достаточно бестактной форме союзной н мировой общественности». Напротив, считает вельможа со Старой площади, — речь Крючкова была мудрой, взвешенной н совершенно не оскорбительной по отношению к президенту. И вообще, советует Шенин, не лезьте не в свое дело…

Президент молчит, но введенный Крючковым новый термин «агент влияния» неожиданно берется прокомментировать полковник Алкснис. Агент-провокатор с удовольствием разъясняет, что если кто-то «агент влияния», это не значит, что человек является агентом ЦРУ, шпионом, который под одеялом ночью фотографирует секретные документы. Нет, агент влияния — это просто человек, с которым налаживаются добрососедские отношения н ему советуется, рекомендуется — не за деньги конечно, — поступать тем или иным образом. Знал ли «всезнающий» Алкснис, имеющий, по его собственным словам, доступ к секретной информации, что компьютеры КГБ уже ведут распечатку сотен тысяч «агентов влияния» на бланках «Депортация», «Интернирование», «Профилактика» н даже «Нейтрализация», что может означать все — вплоть до ликвидации? А Горбачев молчит. На экранах телевизоров вместо него все чаще мелькает пьяная физиономия вице-президента Янаева. Горбачев явно сторонится своего вульгарного, вечно в подпитии, комсомольца-вице-президента. Они никогда не появляются вместе, даже когда этого требует протокол. Не так давно Янаев, принимая делегацию бастующих шахтеров, видимо, по-пьянке, но с комсомольской искренностью воскликнул: «Ребята, если я не решу ваших проблем до 25 мая, назовите меня козлом!» И, естественно, ничего не решил. В шахтерских городах и поселках выходят газеты и листовки с огромными заголовками «Янаев — КОЗЕЛ!» Рабочий класс уже давно перестал уважать свой «боевой авангард». Шахтерские забастовки грозят парализовать весь энергетический комплекс страны. На грани остановки металлургические заводы и транспорт. Но Янаев, преисполненный государственной мудрости, заявляет корреспондентам: «Если они (шахтеры) считают меня козлом, то я с ними вообще больше разговаривать не буду!» Он продолжает принимать какие-то делегации, вручать какие-то награды, улыбаться послам из стран третьего мира…

21 июня Горбачев неожиданно появляется на сессии Верховного Совета СССР. Впервые с момента пребывания на посту президента он гневно обрушивается на депутатскую группу «Союз», обвиняя ее в попытках «дестабилизации» как всего общества, так и сотрудничества республик и президента. Он с гневом и яростной жестикуляцией называет фамилии Алксниса, Петрушко и Блохина. Он высмеивает поползновения Павлова на дополнительные полномочия. Премьер сидит, как побитый щенок. На осторожные вопросы, что думает президент о недавней речи трех его ведущих министров на закрытом заседании Верховного Совета, Горбачев отвечает: «Мы побеседовали с товарищами. Все в порядке… и с Павловым у нас никаких разногласий нет». Все понимают — впереди Лондон, встреча с европейской семеркой — президент снова перешел на крутое маневрирование. Западная пресса отмечает, однако, что рассказы «вооруженных» министров о заговоре ЦРУ и угрозе нападения звучат все напористее и чаще… Тревогу заглушает торжественное вступление Ельцина в должность президента России. Его приветствует народ и благословляет патриарх.

Давно уже разочарованный, запутанный Горбачевым народ ждет от Ельцина быстрых и решительных действий. Остановив шахтерские забастовки и договорившись с Горбачевым о новой форме союзного договора по схеме «9 + 1», объявляет свой Указ о департизации. Все партийные структуры ждали этого указа, но его объявление вызвало шок в КПСС, которая солидно, как и в старые времена, готовилась к пленуму своего ЦК, убеждая себя в том, что она — правящая партия, рассуждая о том, как править и куда, а тут оказалось, что с ней просто управились указом. Управились грубо и по-хозяйски — без обсуждения в Верховном Совете, без изнуряющих голосований, без аппаратных утрясок и согласований, не оставляя никаких иллюзий, кто действительно правит. В принципе указ Ельцина не содержал в себе ничего страшного для КПСС. Он не касался ни ее структур, ни ее собственности, а лишь запрещал — только на территории РСФСР — иметь парторганизации в системе промышленных предприятий, государственных организаций и вооруженных силах. Но у КПСС аж дух захватило от обиды и возмущения. Посыпались ссылки на статьи Конституции, апелляции к международным пактам о правах человека, обращение в Комитет конституционного надзора. «Удар по миллионам коммунистов, которые не мыслят себя вне трудовых коллективов!» — истерично вопила партийная пресса, сознательно передергивая факты, тогда как на самом деле это был удар по параллельной государственной структуре. Удар по неконституционной структуре, подмявшей законную власть и явочным порядком захватившей право управлять и решать.

Огромным мешком мокрого песка висела КПСС на парализованной стране, не давая ни шелохнуться, ни вздохнуть. И уступать не собиралась, грозно намекая, что собирается отстаивать свои права и свое имущество танками. Имущество партии: дворцы и небоскребы обкомов, горкомов и райкомов по всей стране, типографии, санатории и больницы, специальные обкомовские цеха на мясокомбинатах, кондитерских фабриках и хлебозаводах. Обкомовская колбаса, обкомовские конфеты, обкомовское молоко. Партия создала отделенный от страны материальный мир, этакое Зазеркалье внутри СССР, роскошный оазис посреди нищеты, где иначе едят и пьют, иначе летают и ездят, иначе отдыхают и лечатся, иначе умирают и иначе сходят в могилу. Можно было еще выбить себе визу куда-нибудь в Париж, но в это Зазеркалье — никогда. Оно охраняется тщательнее государственных границ и никто кроме избранных не имеет туда доступа. Однако все это — лишь небольшая часть принадлежащего партии. Главная же собственность партии — все, что есть в нашей стране, вся промышленность, весь транспорт, все колхозы и совхозы, все учреждения культуры — практически все, что есть на одной шестой планеты, включая, естественно, и население. Именно в ЦК КПСС, а не где-нибудь утверждались все главные руководители, не только партийные, но и хозяйственные, и даже выборные советские. Над каждым министром дамокловым мечом висел соответствующий завотделом из ЦК. Его имени не знал никто в стране, но его власть была безгранична.

Огромные суммы перечислялись, переводились, тратились с таинственной ссылкой:

«По указанию директивных органов». Директивные органы — одна из подпольных кличек КПСС. И теперь это все отдать вот так — по Указу какого-то там президента?! Извините. Никто всерьез не собирается выполнять приказ Ельцина, понимая, что выполнение будет началом конца. Партия апеллирует к своей последней надежде — к своему генсеку. Но тот собирается в Лондон на встречу с семеркой. Ему не до партийных интриг. Впрочем, на спешно собравшемся пленуме, Горбачев выражает готовность сложить с себя должность генсека, «если товарищи так настаивают». «Товарищей» охватывает паника. Президент соглашается и улетает в Лондон. Давно уже президент чувствует на западе гораздо спокойнее, чем дома. Сколотилась уже своя компания: президент Буш, Джон Мэйджер, Миттеран, канцлер Коль. Все уже давно на «ты». «Как твои дела, Майк?» Сочувствующие взгляды, сердечные улыбки, крепкие рукопожатия. Но денег не дают. Под обещания больше ни цента. Под конкретные программы дадим. Но конкретных программ нет. «Я не понимаю, Майк, — спрашивает президент США, — почему ты так цепляешься за устаревшие структуры? Они же прогнили насквозь. Дунь — и они рассыпятся». Последние аналитические выводы ЦРУ объемно дали ситуацию в СССР и Буш внимательно их прочел перед отлетом в Лондон. Горбачев бледнеет, красное родимое пятно на его лбу становится ярким, как пятно крови. За его спиной стоит начальник его личной охраны генерал КГБ Медведев, его личные переводчики — офицеры КГБ. Он нигде не может позволить себе ни одного лишнего слова. «Дунуть некому», — улыбается он в ответ, хотя ему совсем не до смеха.

Впервые за шесть лет Горбачев возвращается в СССР с пустыми руками. И товарищи из Политбюро могут правильно поставить вопрос, что кредит доверия к нему исчерпан. Буш пытается подбодрить его. На конец июля назначен визит американского президента в Москву на подписание договора о сокращении стратегических вооружений. «Все будет О’Кей. Только не прячьте ракеты за Урал, как вы уже это сделали с танками»… В здании ЦК КПСС идет совещание. Присутствуют члены Политбюро товарищи Шенин и Дзасохов и, конечно, Крючков. На этот раз один. Крючков уже знает результаты переговоров Горбачева с семеркой. Впрочем, эти результаты можно было предвидеть заранее. Но была некоторая надежда на личное обаяние президента — генсека. С сообщением выступает шеф КГБ. Положение критическое. Есть информация, что Горбачев дал обязательства Западу покончить с КПСС и социализмом в нашей стране. Пока он экспериментирует руками Ельцина, но вскоре подключится и сам. Он предал партию. Необходимы решительные меры. Горбачев должен быть устранен от руководства страной, передав, как и положено по конституции, президентскую власть Янаеву. Конечно, Янаев не годится даже для простого представительства. Это понятно. Но он объявит о введении в стране чрезвычайного положения и, сославшись на недостаток опыта или на здоровье попросит об отставке, и опять же — по конституции — передаст президентскую власть Анатолию Лукьянову. Члены Политбюро согласно кивают. Именно так.

На ближайшем пленуме Лукьянов будет выбран генсеком и, сохранив за собой должность Председателя Президиума Верховного Совета, вернет страну на проверенный путь, существовавший до 1988 года. Олег Шенин напоминает, что нужно покончить вообще с институтом президентства, как с чуждым нашему обществу. Товарищ Дзасохов напоминает, что на первом этапе необходимо действовать строго в конституционных рамках. Собрать Верховный Совет. Никаких сбоев не предвидится — Анатолий Иванович не зря трудился все эти годы. Что делать с Ельциным? Крючков склонен его арестовать еще до начала активных действий и пристрелить при попытке к бегству, объяснив затем его скончавшимся от какой-нибудь болезни, тем более, что у него их полно. Члены Политбюро категорически против. Ни в коем случае! Из первого списка в 176 человек, подлежащих ликвидации, в первые дни не трогать никого. Не забывайте, что нам придется дальше жить в мировом сообществе. И кредиты получать тоже. Ельцину будет оказано недоверие на российском съезде, где преобладают наши товарищи, а разные там мэрии и префектуры — можно просто запретить. А убирать их всех потом — быстро, но без шума: болезни, самоубийства и все такое прочее. Хорошо. А что делать с Горбачевым. Как заставить его передать власть добровольно? Тут в принципе, поясняет Крючков, проблемы вряд ли возникнут. В начале августа Горбачев собирается в отпуск на свою дачу в Форосе. Место легко блокируется. В охране мои люди. Предполагается, что его удастся убедить объявить чрезвычайное положение в стране даже от своего имени, благо он набрал себе достаточно полномочий. Затем он заболеет, ну, а дальше видно будет. Рейтинг у него сейчас в стране нулевой, плакать никто не будет. Крючков имел время изучить Горбачева и знает, как легко убедить президента в самой нелепой информации, если она проходит по каналам его ведомства.

28 марта, когда коммунисты лелеяли надежду согнать «законным» путем Ельцина с поста председателя Верховного Совета РСФСР, Крючков, убеждая Горбачева дать разрешение на ввод войск в столицу, сообщил президенту страшную информацию: демократы запаслись канатами с абордажными крючьями, чтобы штурмовать Кремль. Вид тысяч людей, взбирающихся по канатам на кремлевскую стену, ужаснул Горбачева и он дал просимое разрешение… Больше проблем вызывал народ, которого по устоявшейся партийной фразеологии называли «населением». Анализ стекающейся со всей страны информации, обработанный по всем правилам современной науки, показывал, что народ, т. е. население доведено продуманными и эффективно проведенными мероприятиями до такого уровня нищеты и бедствия, что одним инстинктом выживания обрадуется любым переменам, откуда бы они ни исходили. Немедленно надо будет объявить о повышении зарплат и понижении цен (особенно водку).

Товарищ Стародубцев — председатель созданного месяц назад Крестьянского Союза СССР, состоящего из секретарей сельских райкомов и работающего под строгим теневым надзором знаменитого Егора Лигачева, получит указание наконец открыть ломящиеся от продовольствия склады и слегка подкормить изголодавшееся население. Товарищ Стародубцев — колхозный «бунтарь» 70-х годов, неожиданно показал себя решительным и инициативным товарищем, которому можно оказать достаточно большое (не любое, конечно) доверие. Все эти годы шли бесконечные разговоры о формах собственности на землю, сопровождаемые воплями демократов о полной несостоятельности изжившей себя рабовладельческой колхозной системы. Был проведен даже закон о земле и с опасной быстротой, разрушая колхозную систему, стали плодиться разные арендаторы и фермеры. Смотря на этих новых «кулаков» и другие сельские жители начали копить деньги, мечтая в будущем работать на земле самостоятельно и свободно. Повышение закупочных цен на сельскохозяйственные продукты и подскочившие рыночные цены позволили вчерашним рабам увериться в том, что их мечты не так уж беспочвенны. Вот тут-то товарищ Стародубцев и совершил свой подвиг, восхитивший всех на Старой площади. Дело в том, что в отличие от городского населения, сельские жители не хранили деньги в сберкассах, которых в сельских районах было мало, да и добираться до них было мытарно, а то и просто невозможно. Стародубцев и подал Павлову идею замены крупных денежных купюр новыми, обрушив страшный новый удар на робко поднимавшее голову после десятилетий геноцида русское крестьянство. Кампания по раскулачиванию прошла быстро и эффективно, а главное — почти совершенно незамеченной для страны, поскольку у крестьян не было другого рупора кроме самого товарища Стародубцева и стоящего за его спиной Егора Лигачева.

Доказав, что с ним можно работать, Стародубцев должен был держать под контролем колхозно-совхозную систему и быстро ликвидировать разные арендные и фермерские глупости. Конечно, необходимо было предусмотреть, что какая-то часть антисоциальных и уголовных элементов (только в одной Москве, по докладу Пуго, более 200 тысяч лиц категории БОМЖ и 3) попытаются организоваться в какой-то форме протеста. Вероятнее всего, в виде стихийных демонстраций и митингов, которые быстро смогут перерасти в массовые беспорядки. Чтобы этого не случилось, во все крупные города страны необходимо сразу же ввести войска с видимыми атрибутами силы: танками и БТРами. Это даст понять, что мы не шутим. В случае необходимости ввести в городах режим комендантского часа. Огонь по толпе открывать в случае крайней необходимости, помня однако знаменитые слова Микояна, сказанные им после расстрела рабочих в Новочеркасске: «Необходимо было произвести небольшое кровопускание, чтобы успокоить народ и избежать большой крови».

Насколько надежна армия? В ушах товарища Шенина еще звучит набатная медь военных оркестров. Несколько дней назад Шенин с Баклановым в сопровождении генералов Шляги, Овчинникова и Варенникова инспектировали Таманскую и Кантемировскую дивизии, а также подчиненную Крючкову знаменитую дивизию им. Дзержинского, переросшую по своему численному составу и насыщенности техникой общевойсковую армию. От КГБ присутствовали: первый заместитель Крючкова генерал Шебаршин и начальник управления особых отделов КГБ генерал Каземир. По случаю пятидесятилетия со дня начала Великой Отечественной войны в частях проводились бесконечные парады и смотры. Части проходили церемониальным маршем перед трибуной с генералами и партийными вождями, послушно кричали «Ура». Генерал-полковник Овчинников неожиданно прокричал в микрофон: «Да здравствует наша родная коммунистическая партия — организатор и вдохновитель всех наших побед!» В ответ последовало громкое «Ура!». Оркестр, игравший марши, грянул гимн Советского Союза: «Партия Ленина — сила народная — нас к торжеству коммунизма ведет». Генералы и полковники еще не забыли и старые слова гимна: «Нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил!» Веяли красные флаги, гремела медь оркестров, заглушая салют.

Громкое «Ура» служило гарантией выполнимости задуманного. Вид у солдат и офицеров был бодрый, в глазах восторг и никаких сомнений. Позднее Шенин и Бакланов разговаривали в Министерстве Обороны с руководителями вооруженных сил страны. Присутствовали: сам маршал Язов, начальник генерального штаба генерал армии Моисеев, главком сухопутных сил генерал армии Варенников, начальник оперативного управления генштаба генерал-полковник Денисов, начальник штаба войск ПВО генерал-полковник Мальцев и бывший командующий воздушно-десантными войсками, ныне заместитель министра обороны по экстремальным ситуациям генерал-полковник Очалов. Хотели пригласить и начальника ГРУ генерала Владлена Михайлова, но КГБ был категорически против. В КГБ и ГРУ давно уже культивировалась, мастерски подогреваемая десятилетиями (из страха перед возможным объединением двух могущественных контор) взаимонеприязнь, переросшая в ненависть. Крючков не без оснований опасался, что Михайлов сорвет все дело, только чтобы напакостить КГБ.

Генералы молча слушали Шенина и Бакланова. Это были не партаппаратчики в военных мундирах, а боевые генералы. Большинство из них мальчишками, со школьной скамьи, были брошены в огонь второй мировой войны. Учеба в училищах и в академиях, долгим путь по крутым служебным лестницам, возрастающая ответственность не давали им не только возможности, но и времени усомниться в том, что им с детства вдалбливали в голову политруки, замполиты, особисты и партийные секретари. Привыкшие к суровой дисциплине, поклонники совершенно необходимого в армии строгого порядка, они меньше всех понимали происходящее в стране. Для них давно срослись понятия «партия» и «государство», которому они присягали и которое клялись защищать. Они свято верили в миф о капиталистическом окружении, об американских поджигателях войны, стремящихся уничтожить страну, которую им доверили защищать. Недавние поездки самого Язова, Моисеева и Ахромеева в Соединенные Штаты и Европу только убедили военных в собственной правоте: Америка и НАТО вооружены до зубов. Молниеносный разгром огромной армии Хусейна встревожил их не на шутку. А что же творится в стране? Варшавский пакт прекратил свое существование, но НАТО существует.

Гордость армии — Западная группа войск, дислоцированная на территории Германии, фактически разгромлена и разложена. Южная группа, грозно нависавшая над первым флангом НАТО, уже выведена в Союз. Ее негде размещать. Летчики-перехватчики — высочайшие профессионалы своего дела — живут с семьями в бараках, неотапливаемых и грязных. Их детям негде учиться, женам — работать. Остальных разместили где попало: в палатках и землянках. В национальных республиках солдат открыто называют оккупантами. Задергали и их самих назойливыми проверками дач, автомашин и садовых участков. Маршал Соколов купил старый холодильник не по той цене — вся пресса подняла вой, как будто он сдал противнику целую армию. После стольких лет мытарства по частям и гарнизонам неужели они не заслужили право на дачу или свое охотничье хозяйство. Никто не может измерить тяжесть их ответственности, бессонные ночи и бесконечные рабочие дни. Никто не имеет права попрекать их возможностью поохотиться или поудить рыбу в тишине и покое. Что у них было в жизни: служба, спорт, охота и рыбалка. Все. И было, и осталось. Они согласны с Шениным и Баклановым. Консервативные, как и все пожилые военные, они согласны: страна гибнет и их долг страну спасти. Сделать ее такой, какой она была до Афганистана: могучей и уважаемой миром атомной сверхдержавой, руководимой коммунистической партией страны. И судить именно их строго нельзя…

Гораздо больше тревог вызывала возможная реакция мира. Товарищ Дзасохов пояснил, что реакция, конечно, будет неоднозначной, но все постепенно наладится. Примером может служить Китай. Когда танки в Пекине утопили в крови студенческие демонстрации, а затем начались массовые аресты и расстрелы активистов демократического движения, Запад сначала поднял крик («А разве мы с вами, товарищи, позволим вмешиваться в свои внутренние дела?»), затем успокоился, а отношения США с КНР, в принципе, никак не изменились. Помните, как гениально сказал Ильич: «За деньги они продадут нам даже веревку, на которой мы их же и повесим». В конце совещания встал вопрос о публикации какого-либо заявления обращенного к здоровым, патриотическим силам общества. Крючков сомневался в целесообразности этого. Настанет час — тогда и опубликуем. Однако товарищи Шенин и Дзасохов, поддержанные генералами из главпура, не согласились с мнением товарища Крючкова, еще раз продемонстрировав наличие демократического централизма в партии. Обращение нужно. Здоровые силы обществ должны быть предупреждены. Крючков согласился, но предупредил, что никто от его ведомства обращение подписывать не будет. Не будет — и не надо, — подпишет кто-нибудь от Пуго…

Генерал Шляга немедленно соединился по телефону с главным редактором совместно финансируемой армией и КГБ газеты «День» Прохановым, который еще во время афганской войны получил кличку «Соловей генштаба» и приказал составить «Слово к народу». Писать сам Проханов не умел и позвонил своему другу Бондареву, достаточно владеющему пером для выполнения поставленной задачи. Но работа не клеилась. Тогда к ней привлекли Распутина — талантливого писателя, непонятно как попавшего в эту компанию графоманов и проходимцев… 23 июля «Слово к народу» появилось в «Советской России», «Московской правде» и в гидасповской «Ленинградской правде». На следующий день «Слово» перепечатали региональные партийные и военные газеты, а также финансируемые ими, газеты «патриотов». «Слово» подписали двенадцать человек. Никого не удивили подписи Проханова, Бондарева и Распутина. Удивляло скорее то, что из их группы примерно в 50 человек подписалось всего трое. Где Василий Белов? Где Станислав Куняев? Видимо, за них подписались Клыков и Володин. Стояла подпись и известной певицы Зыкиной. Что случилось в рядах патриотов, которые обычно труся и страхуя друг друга, подписывают свои истерические письма количеством не менее пятидесяти человек? Почему они испугались на этот раз? Наибольшее удивление вызвало то, что под «Словом» к народу стояли подписи: заместителя министра обороны, главкома сухопутных войск генерала армии Варенникова, заместителя министра внутренних дел, неудавшегося рыжковского вице-президента генерал-полковника Громова, ближайшего сотрудника Бакланова по ВПК Тизякова (которого, кстати, почти никто не знал), председателя Крестьянского союза Стародубцева и члена Политбюро РКП Зюганова. «Слово к народу» по содержанию было прямым призывом к свержению законно избранной демократической власти в России. По форме — это было нечто эпическое, метко названное журналистами «большевистско-аппаратным плачем». «Дорогие россияне! Граждане СССР! Соотечественники! — взывало «Слово». — Случилось огромное небывалое горе. Родина, страна наша, государство великое гибнут, ломаются, погружаются во тьму и небытие». (Термин «небывалое горе» последний раз употреблялся газетами, когда умер Андропов. Даже Чернобыльская катастрофа не возродила этот термин, скромно называясь «аварией». Что же случилось сейчас? Догадаться было нетрудно — указ Ельцина о департизации и предстоящее подписание нового союзного договора, ликвидирующего гигантские бюрократические структуры центральной власти.) «Братья, — взывает «Слово», — поздно мы просыпаемся, поздно замечаем беду, когда дом наш уже горит с четырех углов, когда тушить его приходится не водой, а своими слезами и кровью». Власть в России попала в руки «лукавых и волеречивых властителей», «умных и хитрых отступников», «жадных и богатых стяжателей», «губителей и захватчиков», «фарисеев», «безответственных политиканов», «безнравственных лукавцев», «губителей Родины», «алчущих нуворишей». Армия и народ призывались подняться на борьбу с захватчиками, используя все средства вплоть до топора. Русь призывалась к топору! И хотя практически никакого общественного резонанса «Слово» не вызвало — народ уже не реагировал на партийные плачи — сам факт, что под прямым призывом к мятежу стояли подписи заместителей министров обороны и внутренних дел и члена Политбюро компартии, не остался незамеченным.

Все ждали реакции Президента, но тот не проронил ни слова. В конце июля в Москву с официальным визитом прибыл президент США Джордж Буш. Он провел с Горбачевым очередные переговоры по сокращению стратегических вооружений. На совместной прессконференции Буш заметил, что его очень беспокоят акты насилия в Прибалтике и он надеется на мудрость президента Горбачева и на его умение находить компромиссы. Горбачев заверил гостя, что полностью контролирует обстановку и работает в нужном направлении. Через несколько часов после пресс-конференции, 31 июля, весь мир облетела страшная новость: на одном из литовских таможенных пунктов вблизи белорусской границы расстреляны в упор из автоматов семь сотрудников таможни и полицейских. Их разоружили, поставили на колени и убили выстрелами в голову. Добивали ножами. Убийцы скрылись. Потрясенный Буш, скомкав свой визит, улетел домой, сказав на прощание: «Так кто же, черт возьми, правит в этой стране?» Горбачев заверил, что лично возьмет следствие под контроль, но на следующий день уехал в отпуск на свою дачу в Форосе. 4 августа вступил в силу Указ Ельцина о департизации, который никто не собирался выполнять. За нарушение Указа полагался штраф. В райкомах посмеивались: «Заплатим, если надо. Даже больше заплатим». Верховные советы разъехались на каникулы. Вслед за Горбачевым уехал в отпуск министр иностранных дел Бессмертных. Вместе со своей молодой женой и восьмимесячным сыном глава дипломатической службы решил отдохнуть в белорусских лесах у озера Нарочь. ЦК КПСС исключил из партии бывшего члена Политбюро и советника президента Александра Яковлева, а член Политбюро товарищ Дзасохов «пребывал» в Донецке, ожидая сигнала к выступлению.

Заместитель генерального секретаря ЦК КПСС (заместитель Горбачева по партии) товарищ Ивашко, благодаря болтливости своих подчиненных и шестому чувству старого аппаратчика, понял, что творится что-то неладное и лег в больницу, оставив за себя товарища Шенина. Выгнанный с поста первого секретаря ЦК РКП Иван Полозков осваивался на посту замминистра сельского хозяйства, а его преемник Валентин Купцов уже успел продемонстрировать свои бойцовские качества Крючкову: коммунисты России насмерть заблокировали избрание нового председателя Верховного совета РСФСР. Руслан Хасбулатов их не устраивал в связи «с нерусским происхождением», а своего кандидата Бабурина провести не удавалось. Купцов демонстрировал Крючкову возможность «законного» устранения Ельцина. Разгорелась война в Закавказье. Следствие по убийству литовских таможенников, как и ожидалось, моментально зашло в тупик, как и во всех предыдущих случаях. Президент США Буш отдыхал в своей резиденции в штате Мэн. Председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов изучал новый союзный договор, находя его «недоработанным». Он ждал своего часа. Сорок лет Горбачев считал его своим другом, таща за собой по смертельно опасным горным тропам высшей партийной иерархии. Он был обязан президенту всем: и членством в Политбюро, и должностью председателя. И сорок лет он завидовал «ставропольскому выскочке», считая себя умнее и талантливее очень провинциального президента. Крючков знал это и не ошибся. Лукьянов должен был повернуть страну на обратный курс, став одновременно генсеком и председателем президиума ВС, как были Брежнев, Андропов и Черненко. Он должен был вернуть всю полноту власти КПСС и КГБ, загнав народ обратно в стойло, а недовольных — по лагерям и психушкам.

Такова была незатейливая идеология заговора, главным идеологом которого был даже не столько сам Лукьянов, сколько сама умирающая система. Это была утопия, но никто из них не понимал этого, как не понимает умирающий значения своих предсмертных конвульсий… В огромное здание на Лубянке стекается информация со всей страны. В Москве сосредотачиваются боевики, вооруженные автоматами и даже ракетами «Стингер». По каким-то, известным только ему каналам, Израиль засылает в СССР огромное количество автоматов «Узи», производство которых в самом Израиле подскочило в пять раз. В Нагорном Карабахе с армянской стороны начали действовать английские бронемашины «Салладин». Афганские партизаны переправляют в СССР часть своих огромных арсеналов, включая тяжелые пулеметы и ракеты. Недавняя бомбежка афганскими самолетами советской территории совсем не трагическая ошибка, как пытается всех уверить Наджибулла. В мусульманских республиках резко увеличилась активность духовенства, призывающего правоверных сплотиться под зеленым знаменем пророка. Мечети набиты коммунистами, поющими хором, что нет Бога кроме Аллаха…

На полях страны гибнет урожай. Никто не работает и не желает их заставить работать. Сорван призыв в армию. Вспыхивают странные пожары на боевых кораблях. Сгорел дотла ракетный крейсер «Севастополь», с трудом удалось погасить пожар на авианосце «Киев». Эсминец «Безбоязненный», идя с визитом дружбы в Антверпен, врезался в причал. Оказалось, что на вахте все пьяны, включая командира. Под шумок один из членов экипажа — секретчик — сбежал с корабля, прихватив всю имеющуюся на борту валюту… Ельцин и Силаев прибыли в Алма-Ату. Просочилась информация, что туда съедутся все президенты республик, кроме Горбачева, и будут подписывать какой-то свой «договор» вообще без какой-либо власти центра. На прямой вопрос журналистов министр иностранных дел России Козырев улыбнувшись, ответил: «Можете считать, что здесь очень шумно, и я не слышу о чем вы спрашиваете». На грани забастовки «Аэрофлот» и железнодорожники, угроза транспортного паралича. Грозят забастовкой металлургические заводы, снова детонируя угольные шахты… Обо всем этом Крючков постоянно докладывает президенту в Форос. «Что вы предлагаете?» — неизменно спрашивает президент. «В стране необходимо ввести чрезвычайное положение», — неизменно отвечает шеф КГБ. Президент, в принципе, не возражает. Он вернется из отпуска и можно поставить вопрос на Верховном Совете. Но зачем вводить по всей стране? Можно ограничиться рядом районов и некоторыми отраслями промышленности. Крючков начинает выходить из себя. Президент либо не понимает обстановки, либо делает вид, что не понимает. Разве речь идет о промышленности? Необходимо вернуть полную власть партии, вернуть шестую статью конституции, отменить закон о печати. «Хорошо, разберемся» — добродушно отвечает президент всякий раз и вешает трубку. Через несколько часов Крючков снова вызывает Форос. Обкомы и горкомы бездействуют. 18 миллионов коммунистов ждут каких-то указаний, но ЦК не может принять решений без своего Генерального секретаря. «Безобразие, — соглашается президент, товарищи просто самоустранились от политической жизни. Это, знаете ли, чревато. От народа отрываться нельзя. Это еще Ильич предупреждал. Где Ивашко? В больнице? Нашел время». Президент обещает, вернувшись из отпуска, радикально изменить настроения в партии.

Возьмите, например, Купцова. Какой энергичный товарищ. Стоило только сменить Полозкова — и видите! Прав был Ильич: главное — подбор кадров. Вы не согласны? В голосе президента сквозит раздражение. Товарищ Крючков, если у вас по Садовому кольцу бродят боевики с американскими ракетами, то зачем вам чрезвычайное положение? Вы председатель Комитета Государственной Безопасности. Вот и действуйте. Свяжитесь с Пуго, посоветуйтесь с военными. У вас достаточно власти и так. Если же вы не можете даже установить, по каким каналам Израиль засылает к нам оружие, то ведь можно поставить вопрос о вашем соответствии? Обеспечьте порядок в столице. Это ваша обязанность. Свяжитесь с Шениным и Дзасоховым. Дзасохова нет в Москве? А где он? В Донецке? Зачем он туда поехал? Не знаете? Как это вы не знаете, зачем член Полютбюро выехал из Москвы? Это, знаете ли…

Указ Ельцина о департизации взбудоражил всю страну? Да, да. Мы говорили с Борисом Николаевичем. Конечно, указ недостаточно продуман. Ну вы же знаете Ельцина. Он всегда сплеча рубит, а потом уже думает. Что? Отменить указ? Как же я могу отменить указ? Я могу поправить, посоветовать, поставить вопрос на съезде. Да, ничего, все образуется. Подпишем новый союзный договор… У президента легкий приступ радикулита. Он просит Крючкова не беспокоить его по мелочам. Он работает над большой статьей о будущем Советского Союза и должен сосредоточиться. Вернется из отпуска и во всем разберется. Крючков вешает трубку. Его заместители Грушко и Шебаршин скорбно покачивают головами. И это Горбачев? Тот самый молодой первый секретарь Ставропольского крайкома, которого им представлял сам Андропов, рекомендуя будущего Президента в Политбюро, как совершенно надежного и своего человека. Он, что действительно возомнил себя Президентом? У многих уже готово сорваться с языка страшное слово: «Предатель!» Но старые чекисты знают цену словам и молчат, сжав зубы. За них говорит Нина Андреева, спешно собравшая съезд основанной ею партии большевиков-ленинцев. Скромная преподавательница химии одного из ленинградских ВУЗов, известная ранее только склоками и анонимками, не выходящими за пределы института, Нина Андреева с начала перестройки получила почти всемирную известность своей статьей, опубликованной, конечно, «Советской Россией», с громким заголовком «Не могу поступиться принципами». Анализ статьи мгновенно показал, что Андреева — запрограммированная кукла, через которую, как через громкоговоритель, вещают пока желающие остаться анонимными мощные силы партийного и чекистского аппаратов. Любые робкие шаги Горбачева по пути демократизации страны вызывали буйную «пролетарскую ярость» Андреевой и предвидимых ею большевиков-ленинцев. «Самый яростный оппонент Горбачева» констатировала западная пресса.

После указа Ельцина о департизации Андреева собрала чрезвычайный съезд своей партии в Минске — заповеднике марксизма, как его стали называть, поскольку Москва и Ленинград (уже почти переименованный в Петербург) запретил съезд на своей территории. Игнорируя все законы о защите чести и достоинстве президента, Нина Андреева в истерике ревела в микрофон: «Горбачев сорвал с себя маску. Это классовый враг! Это предатель! Это агент ЦРУ!» Президент всесоюзной телекомпании Кравченко, уверявший, что он личный друг президента, а первая программа ЦТ — это президентский канал, с удовольствием транслировал речь Нины Андреевой на всю страну через программу «Время». Плюрализм мнений… Оставшийся за генсека КПСС Шенин уже не тратил времени на разговоры со своим генсеком в Форосе. На все вопросы Горбачев отвечал трафаретно: «Осенью соберем съезд и обсудим». Получая информацию от Крючкова и имея собственную, Олег Шенин понимал, что КПСС загнана в угол. Все предыдущие попытки «выхода из окопов» кончались поражениями и сдачей новых позиций. Сейчас, при действующем законе о департизации, КПСС боялась проронить слово, понимая, что уже любое слово может ее окончательно погубить. Надеясь еще на КГБ и армию, Шенин не разделял оптимизма Лукьянова, что все пройдет гладко, как в 1964 и 1982 гг. Кроме того, его совсем не радовала перспектива иметь упрямого, капризного и амбициозного Лукьянова генсеком партии. А то, что тот пишет стихи (и даже публикует их под псевдонимом Осенев), даже пугало: Сталин, Мао и Андропов тоже баловались стихами. Поэтому Шенин дал команду в обкомы уничтожить наиболее секретные документы.

В течение уже нескольких месяцев шла гигантская работа по приватизации партийной собственности. Маскировались с помощью Павлова партийные счета, валюта переводилась на личные вклады в зарубежные банки. Между Европой и Москвой сновали «золотые» курьеры, как в последние дни Третьего Рейха. Все было настолько сложно и запутанно, что сам Шенин и его коллеги по Политбюро перестали уже четко соображать, что и куда удалось распихать. На это существовал Управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина — все знающий и все фиксирующий, помнящий наизусть номера и шифры счетов даже в банках Кейптауна… На душе у Крючкова было неспокойно. Казалось, все было организовано и пора начинать. Но оставались вопросы, вызывающие беспокойство. Во-первых, Горбачев перед отлетом в Форос о чем-то в течение двух часов беседовал с Ельциным, прогуливаясь с ним по парку в Ново-Огарево: Разговор пытались прослушать, но аппаратура оказалась «забитой» какой-то штукой, находящейся то ли у Ельцина, то ли у Президента. Было известно, что американцы передали охране Ельцина, насчитывавшей 300 человек, какие-то новые средства защиты информации. Часть аппаратуры удалось перехватить, но специалисты еще в ней не разобрались. Кроме того, появилась информация от руководителя аппарата президента — Болдина, что у Горбачева есть какие-то средства связи, не контролируемые КГБ. Сведения пришли из аппарата президента, руководитель которого Болдин, подчиненный Крючкова, проделал очень большую работу, специально отбирая информацию для президента и дозируя по прямым указаниям с Лубянки…

Выводит из себя и поведение Янаева. Несмотря на приказ, с Горбачевым он связи не держит — не любит с ним разговаривать. Ждет, когда тот позвонит сам, а тот не звонит — Горбачеву тоже не о чем разговаривать с Янаевым. В субботу, 17 августа, вице-президент просто пропал. К телефонам везде подходили помощники, уверяя, что им ничего неизвестно. Пришлось искать как следует. Нашли на одной закрытой точке ЦК ВЛКСМ, где вице-президент плескался в бассейне с какими-то голыми девками и был по обыкновению пьян. На вопрос о здоровье стереотипно ответил: «Жена не обижается» и, подмигнув девкам, пьяно засмеялся. Увезли на Лубянку, девок забрали. Проверили: девки оказались случайными — подарок благодарных московских фарцовщиков, которых Янаев опекал еще в годы бурной комсомольской молодости. Девок допросили. Оказывается, Янаев хвастался, что скоро будет президентом. Удручало то, что девок, как выяснилось, было четыре, а взяли троих. Одна тихо исчезла. Может быть, случайность, но приходилось считаться, что за Янаевым следит и чья-то другая служба. Но кто? ГРУ или ЦРУ? Или Ельцин успел создать что-то свое? Доложили Крючкову. Тот только вздохнул, но Янаеву не сказал ничего, кроме главной новости: «Завтра начинаем». У Янаева задрожали руки. Попросил стакан коньяка. Выпил, кляцкая зубами о стекло. Сделали укол, чтобы поспал… Утром 18 августа вице-президент Янаев позвонил в Форос. Поинтересовался у Горбачева, когда тот собирается вернуться в Москву. Президент ответил не сразу, подумал и сказал, что вернется во второй половине дня 19 августа, т. е. завтра, и приказал Янаеву оповестить через Павлова кабинет. Кроме того, заметил президент, он не может дозвониться до Болдина. Необходимо его разыскать, чтобы связался с республиками и вызвал в Москву их президентов или председателей Верховных Советов для подписания Союзного договора.

Янаев звонил из Кремля, где в этот момент шло бурное совещание. За огромным столом сидели, стояли, нервно ходили высшие должностные лица огромного государства: вице-президент Янаев, председатель КГБ Крючков, министр обороны маршал Советского Союза Язов, его заместитель генерал армии Варенников, заместители Крючкова генерал-полковники Грушко и Шебаршин, министр внутренних дел генерал-полковник Пуго, премьер-министр и глава кабинета Павлов, член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС по идеологии Шенин, руководитель аппарата президента Болдин, начальники управления охраны КГБ (бывшего 9-го управления) генерал-лейтенант Плеханов и его заместитель Генералов. Неизвестно, председательствовал ли по привычке Лукьянов на этом совещании, но сидел он во главе стола рядом с Крючковым. Не было министра иностранных дел, отдыхавшего в Белоруссии, но за ним уже послали самолет. Обсуждался старый российский вопрос: «Что делать?» Мнения разделились. Многие считали, что лучше попытаться действовать через самого Горбачева. Пусть объявит о введении в стране чрезвычайного положения и о создании Государственного Комитета по Чрезвычайному положению. Кого включить в новый комитет персонально: Янаева, Язова, Пуго, Крючкова, Павлова, Бессмертных, конечно, Лукьянова и Шенина. «С ума сошли, — грубо отреагировал Лукьянов, — я же председатель Верховного Совета. Мне же придется утверждать и ваш комитет и режим чрезвычайного положения. Вспомнили о генеральном прокуроре Трубине, который находился на Кубе. Решили не включать, но информировать через первого заместителя Васильева. Шенин тоже взял отвод, заметив, что партии не следует прямо участвовать в этом деле и вообще, по возможности в заявлениях и постановлениях избегать упоминаний о КПСС и коммунизме.

В этот момент на совещании появился еще один член Политбюро ЦК КПСС Бакланов. Он не только согласился быть вписанным, но и попросил вписать и своего заместителя Тизякова — председателя созданной в июне 1990 года Ассоциации директоров предприятий, устроившей позднее громкий скандал Горбачеву. По аналогии вспомнили Стародубцева, который куда-то исчез. Вписали его заочно. В спешке составлялись тексты «Обращения к народу» и «Постановления ГКЧП». Еще было не совсем ясно, на каком основании президент передает власть Янаеву. Шенин исправлял и редактировал тексты, пуская их по кругу. Лукьянов делал замечания, по которым спорили, но в конце концов принимали. Язова вызвали к телефону. На проводе был начальник генерального штаба генерал армии Моисеев. Из Крыма докладывали генерал армии Мальцев и генерал-полковник Денисов. Взлетная полоса, с которой мог бы взлететь самолет президента, блокирована тягачами. Севастопольский полк КГБ поднят по тревоге и оцепляет район президентской дачи. Морские части пограничных войск КГБ направляют в район дачи четыре дополнительных сторожевика. Генерал Мальцев просил Моисеева быстрее «решить вопрос», пока информация не просочилась.

После возвращения Язова стали думать, кого послать в Форос. Решили на удивление быстро. Полетят Болдин, Шенин, Бакланов и главком Сухопутных войск Варенников. Последний напросился сам, уже, видимо, видя себя министром обороны. С ними полетели Плеханов и Генералов со своими людьми. Генерал Плеханов отвечал за охрану всех государственных и партийных деятелей, а также за охрану объектов государственной важности. Без него всю делегацию могли просто не пропустить на дачу Горбачева, а Плеханов имел право входить куда угодно и с кем угодно. Начальник личной охраны президента подчинялся непосредственно ему… После отъезда делегации, направленной к президенту, оставшиеся в Кремле продолжали обсуждать тактику действий. Быстрый ввод войск в крупные города. Мобилизация коммунистов и возвращение к власти партийных структур. Наведение порядка на предприятиях. Мобилизация народа на общественные работы и уборку урожая. Возвращение республикам старых названий. Восстановление Союза Социалистических Республик. Приостановка, а затем и отмена закона о печати. Закрытие ряда газет. Полное взятие под контроль радио и телевидения. Восстановление через Верховный Совет шестой статьи конституции. Прекращение заигрывания с Западом, восстановление утраченных позиций в Восточной Европе. В этот момент пришло сообщение, что в Москву из Казахстана прилетел Ельцин вместе со всей своей командой и последовал в Архангельское, где находилась его резиденция. Начался спор, а не арестовать ли всю эту банду прямо сегодня ночью. Там, кстати, и Собчак — новоиспечённый мэр Ленинграда. Крючков был склонен поступить именно так, но Шенин и Лукьянов с сомнением покачивали головами. Нет, нет, нет. Это никогда непоздно сделать, но начинать с этого не следует…

Язов сидел размякший и какой-то добродушный, совсем не напоминая ни маршала Жукова, оказавшегося примерно в такой же ситуации в 1954 году, ни тем более Пиночета… На своей даче в Форосе президент Горбачев работал в кабинете на втором этаже. С ним находился его ближайший помощник Черняев. Из окон кабинета открывался вид на искрящуюся под солнцем рябь Черного моря. Черняев обратил внимание, что вместо одного сторожевика пограничной охраны стоит уже шесть — целая эскадра. Он не решился отвлекать внимание Горбачева подобными мелочами. Анализируя возможности выхода страны из кризиса, Горбачев гипотетически описывал ситуацию, способную привести к военному перевороту, и ее последствия. Отпуск с президентом проводили: его жена, раздражавшая всю страну Раиса Максимовна, дочь Ирина, зять Андрей и внучка Настя. В отдельном домике жила охрана под командованием неотлучного Медведева, личный враг президента Игорь Борисов, повар и водители. В соседнем санатории жили: советник президента Шахназаров, стенографистка Ланина и несколько референтов. Президент приказал подготовить на завтра свой самолет ВВС 1. Его отпуск завершался, и он предполагал вернуться в Москву.

Около половины шестого вечера в кабинете раздался звонок телефона внутренней связи. Докладывал заместитель Медведева полковник Голенцов. Из Москвы приехала группа товарищей и просит их принять. Президент удивился: он никого не вызывал. Кто такие? Голенцов назвал: Шенин, Бакланов, Болдин и Варенников. Горбачев и Черняев переглянулись. Что же могло случиться, чтобы так бесцеремонно, нарушая строгую этику общения с главой государства, на Форос прибыла такая странная компания? Президент схватил трубку телефона прямой связи с Москвой. Телефон не работал. Напрасно Горбачев поднимал трубки многочисленных аппаратов прямой и экстренной правительственной связи. Вся связь была отключена. Сопровождаемый Черняевым, он вышел из кабинета, но прибывшая из Москвы делегация уже поднималась по лестнице. Ни Голенцов, ни выскочивший к воротам Медведев не могли не пропустить на территорию дачи своего начальника Плеханова. Увидев Плеханова и Генералова, Горбачев побледнел. «В чем дело, Олег Семенович? — встревоженно спросил он Шенина, — что случилось?» «Случилось, Михаил Сергеевич, случилось, — нервно ответил главный идеолог ЦК КПСС, — пройдемте в кабинет». Шипя и разбрасывая искры, загорелся бикфордов шнур, подсоединенный не знающими обстановки авантюристами к такому детонатору, которому вскоре суждено будет взорвать тысячелетнюю империю… Разговор в кабинете президента получился нервный. Начал Шенин. Обстановка критическая. Надо спасать страну и партию, а для этого немедленно объявить чрезвычайное положение. Немедленно. Горбачев взглянул на Бакланова. Тот кивнул головой: «Другого выхода нет». «Если Верховный Совет…» — начал было Горбачев, но Болдин — руководитель его собственного аппарата перебил Президента: «Ждать созыва Верховного Совета уже нет времени. Москва набита вооруженными боевиками. Готовится захват власти. Надо действовать незамедлительно». Шенин поддержал сообщника: «Верховный Совет дал все необходимые полномочия Горбачеву, чтобы тот мог сам ввести в стране режим чрезвычайного положения. Вот текст — его надо только подписать». Президент пробежал текст глазами. «Нет, — сказал он, — я этого не сделаю». «Вы — Президент, вы — Генеральный секретарь партии, — жестко произнес Бакланов, — и вы должны спасти страну на краю гибели». «Поймите, — ответил Горбачев, — так делать нельзя. Вы все погубите». «Что погубим? — зло спросил Шенин, — и так уже все погублено. И если еще что-то можно спасти, то только с помощью мер, которые мы предлагаем». «Как хотите, — твердо ответил Горбачев, — но я этого делать не буду». «Тогда уходи в отставку! — неожиданно заревел генерал Варенников, — погубил страну и еще сидит здесь, поучает!» Главком сухопутных сил громко, по-солдатски, выругался матом.

Президента взорвало. «Вы — мудаки! — по-русски заявил он присутствующим, — и я с вами больше говорить не намерен. Завтра я вернусь в Москву и поставлю вопрос о…» «Никуда ты не вернешься! — продолжал орать Варенников, — или ты сейчас уйдешь в отставку или…» «Успокойтесь, генерал, — раздраженно сказал Бакланов и обратился к Горбачеву: — Михаил Сергеевич, вы должны передать полномочия вице-президенту и подписать заявление об отставке». «Это кто же решил?» — поинтересовался Горбачев, стараясь выглядеть спокойным. Никто не ответил, не желая брать ответственности. Все отчаянно трусили. «Где Лукьянов? Где Крючков? Где Язов? — быстро стал задавать вопросы Горбачев, надеясь перехватить инициативу, — почему прилетели сюда вы, а не они?» «Вы подпишете Указ?» — вместо ответа спросил Бакланов. «Что с ним разговаривать! — снова заорал Варенников, — только время теряем. Пусть сидит здесь, если такой трус…» «Товарищ Варенников, — поморщился Шенин, — подождите. Дайте поговорить спокойно…» «Вы — авантюристы, — повысил голос президент, — если вы решили погубить себя, то и… с вами — это ваше дело. Но вы погубите страну и много людей. Все надо было делать на съезде…» «Нет, он не слышит, что ему говорят. — Так вы подпишете Указ?» — снова спросил Бакланов. «Если вы не согласны с моим мнением, — продолжал президент, — то должны были потребовать срочного созыва съезда и…»

«Он над вами издевается, — вставил слово Болдин, хорошо знавший привычки своего шефа, — он вас сейчас заговорит так, что вы забудете, ради чего приехали». «Так подпишешь ты Указ или нет? — снова рыкнул генеральский бас Варенникова, — или подписывай или пиши заявление об отставке!» «Нет, как хотите, но я вам ничего не подпишу, — твердо сказал Горбачев и добавил, — у вас Янаев — к нему и приставайте!» «Значит вы передаете свои полномочия Янаеву? — поинтересовался Бакланов. — Тогда подтвердите это письменно». «Все, — отрезал Горбачев, — я с вами больше разговаривать не намерен. Соедините меня по конференцсвязи с Лукьяновым, Язовым и Крючковым». Президент встал. Встали и все прибывшие, направляясь к выходу с красными от злости и возбуждения лицами. Президент выходил за ними, но путь ему преградил генерал Плеханов: «Посидите пока здесь».

Люди Плеханова собрали все средства президентской связи и погрузили их в машину. Туда же посадили и начальника охраны Медведева. Плеханов с завидной непринужденностью подошел к полковнику КГБ Быстрову, у которого находился кодовый чемодан президента, и, жестом предложив полковнику сесть в машину, взял чемодан из его рук. Этот чемодан или, как его называют на американский манер, «КЕЙС ПРЕЗИДЕНТА», содержал специальную аппаратуру для активации и постановки на боевой взвод ядерного оружия и программу шифрованных команд в ракетные части стратегического назначения, включая и подводные лодки. Сигнал, передаваемый этой аппаратурой, означал войну, а перехваченный противником, немедленно подставлял страну под ответный или упреждающий удар. После начала работы «КЕЙСА» время до атомной катастрофы начинало измеряться минутами. Где бы ни находился глава государства Горбачев, «КЕЙС» постоянно находился при нем. На всей территории СССР не было более важного и тщательнее охраняемого объекта. Полковник Быстров по уставу должен был умереть, но не передавать «КЕЙС» в чужие руки. Но порядки в бывшем управлении КГБ были таковы, что генерал Плеханов отобрал у своего подчиненного «КЕЙС», как будто в этом чемодане лежали термос с чаем и бутерброды. (Такие же «КЕЙСЫ» имелись у министра обороны маршала Язова и начальника генерального штаба генерала армии Моисеева. Их чемоданы охраняли полковники из ГРУ.)

После отъезда незваных гостей помощник Горбачева Черняев и полковник Голенцов, подойдя к воротам дачи, обнаружили там караул из незнакомых офицеров, получивших приказ никого с территории дачи не выпускать. Плеханов перед отъездом предупредил Голенцова, что район дачи оцеплен спецназом КГБ из Севастополя. Внутренние телефоны дачи также оказались отключенными. Но на даче оставался полковник Голенцов и 32 офицера охраны, вооруженные автоматами и пистолетами. Личный врач президента в домике обслуживающего персонала имел беседу с заместителем Плеханова — Генераловым, который убеждал Борисова составить медицинское заключение, свидетельствующее о недееспособности Горбачева. «Посильнее составьте, — советовал генерал, — Горбачев, видимо, скоро будет арестован. Медицинская справка ему пригодится…» Врач отказался, но в свою очередь спросил Генералова, что ему делать если кому-нибудь из оставшихся на даче понадобятся лекарства, которых нет в наличии. Может ли он съездить в Севастополь или хотя бы до ближайшего телефона, чтобы их заказать. «Нет, — твердо ответил Генералов, — отсюда никто не выйдет!» По дороге на аэродром Плеханов передал «КЕЙС» именно Генералову, а тот одному из своих подчиненных, даже не сообщив, что это за чемодан. Чемодан был слишком тяжелым, чтобы доставлять удовольствие, и офицер, зайдя в самолет, сунул его в отсек между туалетом и салонами.

Между тем в Москве события развивались своим чередом. В Кремле продолжалось совещание. Генеральный штаб передал оперативным дежурным в округа короткий сигнал, предупреждавший, что в ближайшие несколько часов возможно повышение степени готовности вооруженных сил. В принципе, в этом сигнале не было ничего особенного, если бы не договор с американцами, предусматривавший информирование друг друга о подобных мероприятиях. Сигнал был перехвачен разведкой США, о чем было немедленно доложено президенту. Президент Буш играл в гольф на лужайке своего дома в штате Мэн. Выслушав сообщение, что русские повышают готовность вооруженных сил, президент отреагировал вяло. «О’Кей, — сказал он, — держите меня в курсе, но ничего не предпринимайте». Возвращающиеся с дач москвичи были удивлены невиданно большим количеством патрулей ГАИ на дорогах, ведущих к столице. Вопреки обычной практике гаишники были вооружены автоматами. Буквально на каждом километре машины останавливались и осматривались. На удивленные вопросы следовал стереотипный ответ: «Разыскиваем машины в угоне»…

Около 10 часов вечера в Кремль вернулись посланные на горбачевскую дачу в Форосе. «Он отказался с нами разговаривать», — доложил Шенин. «Вот как? — удивился Крючков. — А с кем он будет разговаривать?» «С Вами, Язовым и Лукьяновым», — сообщил член Политбюро ЦК. Крючков поинтересовался — привезли ли они какие-нибудь документы, подписанные президентом? Нет, не привезли. Кто-то высказал мнение: не слетать ли к Горбачеву тем составом, о котором шла речь. «Слетаем, — согласился Крючков, но позднее. Сейчас уже поздно». Опять встал вопрос, что делать? Умный Лукьянов придумал замечательно: пока объявить Горбачева больным. Это даст возможность для маневрирования в любую сторону. «Даже в Кремлевскую стену», — сострил злой Варенников. Никто не смеялся: все хорошо знали правила подобных игр. Плеханов отвел своего шефа в сторону и доложил ему об обстановке в Форосе. Крючков слушал и кивал головой. За делами и волнениями Плеханов как-то забыл о «КЕЙСЕ» президента, а Крючков не вспомнил. Зато вспомнили, что в Москве остался прессатташе Горбачева Игнатенко и неплохо было бы установить за ним наблюдение…

Около полуночи доставили Бессмертных, вынутого прямо из леса, где министр иностранных дел собирал чернику. Своей быстрой карьерой Бессмертных был во многом обязан Крючкову. Впрочем, весь МИД был отчасти филиалом КГБ, отчасти — ГРУ. Бессмертных был из крючковского филиала. Осмотрев встревоженным взглядом присутствующих, Бессмертных спросил, что случилось. Серьезно заболел Горбачев, сказали ему. Где он? На даче в Форосе. Инсульт или инфаркт — точно неизвестно. Медицинское заключение будет позднее — тогда узнаем точно. Туда уже летали Бакланов и Шенин. Раиса Максимовна в полуобморочном состоянии. Даже Володе Медведеву стало плохо — пришлось привезти его в Москву. Крючков отвел Бессмертных в другую комнату и сообщил о планах введения в стране чрезвычайного положения. Он показал министру список комитета, где уже стояла его фамилия, и попросил расписаться. У Бессмертных потемнело в глазах. «Это необходимо, — пояснил Крючков. — Известные силы ждут только известия о болезни или смерти Горбачева, чтобы насильственным путем захватить власть». Бессмертных стал просить вычеркнуть его фамилию. Ему нужно руководить дипломатической службой, а не заседать в комитетах. Крючков пристально на него посмотрел, подумал и вычеркнул.

Бессмертных поехал к себе в Министерство. Еще по дороге почувствовал себя плохо. В кабинете лег на жесткий кожаный диван, стоявший там еще со времен Громыко. Начались печеночные колики. Приехал врач из лечебно-оздоровительного объединения при кабинете министров СССР. Сделал укол, предложил госпитализировать. От госпитализации Бессмертных отказался, но попросил больничный… Бикфордов шнур продолжал гореть, приближая огонь к мощному детонатору. Около часа ночи уехали Лукьянов и Язов. Затем Шенин, Бакланов и Павлов. Янаев и Крючков остались в Кремле. Самонадеянные, привыкшие к безграничной власти, деградировавшие до полного ничтожества, они не подозревали, что взрывчатка, которой они хотели взорвать страну, подложена под них самих. Их время давно ушло, но они не понимали этого. Они не понимали и того, что более молодые и энергичные общественные силы страны могут оказаться и умнее, и хитрее их, что они, желая поймать своих противников врасплох, сами идут в подготовленный для них капкан. Они не понимали, что их мотивы и реакции понятны и легко прогнозируемы, как реакция пса, которому наступают на хвост, чтобы получить повод его пристрелить. Отрезанные дубовыми стенами своих кабинетов от жизни и истинной информации, не зная ни фактического соотношения сил в стране, ни настроений народа, не зная даже толком собственных сил, они были обречены…

Ровно в час ночи заработали телетайпы ЦК КПСС, КГБ и Министерства Обороны.

«Совершенно секретно. Копий не снимать. № 36/3. 19 августа 1991 года. Всем секретарям республиканских ЦК, первым секретарям областных и краевых комитетов КПСС. В связи с введением в стране чрезвычайного положения и образованием Государственного Комитета по Чрезвычайному положению (ГКЧП) важнейшей задачей партийных комитетов всех уровней является обеспечение содействия претворению в жизнь решений ГКЧП, созданию на местах комиссий по чрезвычайному положению, срыву митингов и демонстраций, направленных против мероприятий ГКЧП, разъяснению трудящимся необходимости принятых мер и мобилизации их на созидательный труд. Всем коммунистам выявлять и передавать в руки правоохранительных органов лиц, зарекомендовавших себя антисоциалистической и деструктивной деятельностью, а также оказывать содействие органам МВД, КГБ и Прокуратуры СССР по розыску антисоциальных и уголовных элементов. Организовать для этой цели рабочие дружины.

Член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС О. С. Шенин.

Секретариат ЦК КПСС».

«Секретно. Генеральный Штаб Вооруженных Сил СССР.

Шифротелеграмма № 8825.

Заместителям министра обороны СССР (всем); Главнокомандующим войсками направлений и Дальнего Востока (всем); Командующему Воздушно-десантными войсками; Командующим группами войск, войсками округов и флотов (всем); Начальникам Главных и Центральных управлений Министерства обороны СССР.

В связи с обострившейся внутриполитической обстановкой в стране ПРИКАЗЫВАЮ:

Объединения, соединения, части и учреждения всех видов Вооруженных Сил СССР на территории СССР привести в боевую готовность повышенную. Руководящий состав округов, флотов, армий, флотилий, корпусов, эскадр, соединений и учреждений из отпусков отозвать… Постоянно отслеживать обстановку в районах ответственности и принимать безотлагательные меры по наведению должного порядка. Организовать взаимодействие со здоровыми силами местных органов власти, с органами КГБ СССР и МВД СССР. О всех случаях изменения общественного порядка и противоправных действий немедленно докладывать по командной линии штабов и линии оперативных дежурных. В городах МОСКВА и ЛЕНИНГРАД комендантами гарнизонов назначить командующих войсками военных округов, в остальных гарнизонах — начальников гарнизонов.

Министр обороны СССР маршал Советского Союза Д. Язов».

«Секретно. Снятие копий запрещается. Подлежит возврату в 4-й отдел 1-го Управления ГШ ВС.

Исходящая шифротелеграмма № 8826.

Заместителям министра обороны СССР; Главнокомандующим войсками направлений и Дальнего Востока; Командующим войсками военных округов, флотами; Командующему ВДВ.

В целях консолидации всех здоровых сил общества по сохранению Союза Министр обороны СССР ПРИКАЗАЛ:

Резко активизировать работу по разъяснению военнослужащим, служащим Советской Армии и местному населению истинных замыслов оппозиции, направленных на дезинформацию и раскол общества, дестабилизацию обстановки в стране, на компрометацию и развал армии. Принять решительные меры по пресечению агитации среди военнослужащих, не допускать проникновения агитаторов и подстрекателей на территории воинских частей, учреждений и на корабли. В целях перекрытия каналов поступления информации и агитации, направленных против мер, принимаемых ГКЧП, учесть и при необходимости взять под охрану все объекты технических средств передачи информации независимо от их ведомственной принадлежности (телевидение, радио, звуковещательные станции, средства связи МПС, гидрометеослужбы, Диспетчерские пункты метрополитена, таксопарков и другие). Максимально использовать все средства и методы работы по разъяснению правильности проводимых ГКЧП мер по стабилизации обстановки в стране, а также воспитания личного состава частей, подразделений и учреждений в духе патриотизма и их ответственности за судьбу Советского Союза. Постоянно поддерживать высокую степень готовности соединений, частей и подразделений к решению задач в условиях чрезвычайного положения и экстремальных ситуациях. № 312/27.

Начальник Генерального Штаба Вооруженных Сил СССР

Генерал армии М. Моисеев

«Совершенно секретно. Копий не снимать.

Председателям республиканских комитетов государственной безопасности, Начальникам областных и краевых управлений КГБ, Начальникам УКГБ Москвы и Ленинграда…

В связи с введением в стране режима чрезвычайного положения вскрыть секретные пакеты с пометкой ЧП и, взаимодействуя с органами МВД СССР, партийными комитетами и здоровыми силами общества, принять меры по интернированию лиц, указанных в списках. Оперативно и четко реагировать на сигналы трудящихся по выявлению и изъятию лиц, замеченных в антисоциалистических настроениях, лиц, ранее отбывавших наказания по ст. 70 и 190-прим. УК РСФСР или по соответствующим статьям союзных республик… Находиться в готовности к принятию аналогичных мер к лицам, списки которых будут направлены к вам по каналам телесвязи… Личный состав управления и служб до особого распоряжения перевести на круглосуточный режим работы… объявить всему личному составу о повышении зарплаты в четыре раза… Крючков, Грушко».

В начале второго часа ночи президент Всесоюзной телерадио компании Леонид Кравченко был разбужен длинным и властным звонком в дверь. В подъезде дома всегда сидел дежурный милиционер и обычно о всех визитах предупреждал Кравченко по внутреннему телефону. Последнее время Кравченко подвергался яростной критике и даже угрозам за свою слишком «верноподданическую» политику на телевидении. В передвижениях по городу его даже сопровождала охрана, выделенная генералом Плехановым. Холодея от страха, Кравченко открыл дверь. Его срочно вызывали в Кремль. Машина у подъезда. В Кремле его приняли Крючков и Янаев. Кравченко обратил внимание, что вице-президент сидит в дымчатых очках, а Крючков очень бледен. В двух словах ему объяснили обстановку. Президент тяжело заболел. Антигосударственные и антисоветские силы хотят воспользоваться этим, чтобы свергнуть существующий строй. Поэтому в стране вводится режим чрезвычайного положения, главным образом, для спасения Союза. Вот пакет документов, которые Кравченко с шести утра должен объявить по всем каналам телевидения и радио. Все каналы перекрыть. Передавать только текст этих документов и классическую музыку, ожидая распоряжений. В студию ехать немедленно. По дороге один комплект документов просьба закинуть в ТАСС.

Крючков отдал приказ с шести часов утра начать глушение западных станций. Его начали отговаривать, убеждая, что сразу это делать нецелесообразно. Надо подождать реакции Запада и не бросать ему с первых же минут столь недвусмысленный вызов. Пока шла дискуссия на эту тему, выяснилось, что станции глушения, по крайней мере в Москве, выведены из строя, все оборудование разворовано. Это конечно, — не беда — можно использовать армейские средства РПД… На другом конце Земли президент США Буш, закончив свою традиционную прогулку верхом, принимал душ, когда его вызвали к телефону. Накинув халат, президент взял трубку и услышал голос генерала Пауэлла — председателя Объединенного Комитета Начальников Штабов Вооруженных Сил США: «Похоже, что в России что-то происходит, сэр. Такое впечатление, что там заработали сразу все телетайпы закрытой связи и резко возрос уровень радиообмена. Может быть, ткнуть моих ребят в бок, чтобы они не так крепко спали?» Президент пообещал связаться с госсекретарем Бейкером, прояснить обстановку по дипломатическим каналам, а затем дать указания. Однако не сделал ни того, ни другого. Настоящие президенты всегда знают гораздо больше своих генералов…

В два часа ночи Кантемировская и Таманская дивизии были подняты по тревоге. В слепящем свете прожекторов и фар открывались тяжелые ворота ангаров и гаражей, ревели моторы танков и бронетранспортеров. Никто ничего не знал толком. Поступил приказ идти на Москву. Задача, не раз проработанная на штабных и командных учениях и достаточно часто выполняемая на практике в послевоенной истории прославленных дивизий. На этот раз неразбериха началась сразу. Грузить или нет боезапас. Поступил приказ — наоборот — выгрузить, если он есть. Выдавать ли боевые патроны к табельному оружию? Брать ли с собой части химзащиты и санитарные подразделения? Выяснилось, что Генеральный штаб эти вопросы не проработал. Подразделениям в страшной спешке ставилась задача «по оседланию» московских улиц. Тверская. Что за Тверская? Бывшая ул. Горького. Калининский проспект, Арбат, Краснопресненский мост. Конечно, Кремль. Красная и Манежная площади. Что случилось? Слухи летели по ротам и батальонам: убит президент, в столице антисоветское восстание, сброшен американский десант. Тогда почему идем без боезапаса? Боезапас подвезут в Москву. Главное сейчас взять под контроль Кремль и другие правительственные здания. Штаб дивизии знал немногим больше. «Оседлать магистрали» и «противостоять действиям». Через 20 минут (вместо положенных восьми) танки и бронетранспортеры выехали на шоссе. Короткие команды, заглушенные грохотом двигателей, и две гвардейские танковые дивизии устремились к Москве.

Сигнал боевой тревоги сорвал с коек солдат и офицеров Тульской воздушно-десантной дивизии. Огромные транспортные самолеты, прогревая моторы, раскрыли свои гигантские грузовые люки, поглощая поток людей в полном боевом снаряжении и технику. Приказ гласил: высадиться на подмосковном аэродроме Кубинка и ждать дальнейших приказаний. Генерал-майор Лебедь успокаивал офицеров своего штаба — обычные учения. Такое бывало уже не раз. Рязанская дивизия ВДВ, Псковская дивизия ВДВ, Витебская дивизия ВДВ, подчиненная КГБ, ОМОНы, спецназы, боевые группы по борьбе с терроризмом, голубые, черные, краповые и зеленые береты разбегались на боевые посты, перекрывая, оседлывая, охватывая, блокируя, контролируя…

Начальники пограничных секторов и отрядов вскрывали секретные пакеты. В пограничных районах вводился особый режим, означающий закрытие границ. В пакетах оказались и списки лиц, подлежащих немедленному задержанию в силу особого статуса пограничных зон. Пограничные зоны СССР своей общей площадью превышают территорию всей Европы. Для управления этой территорией при КГБ существовала почти миллионная армия пограничников, вымуштрованных столь же тщательно, как и их свирепые овчарки. Зазвенели телефоны, заработала связь. Под лай овчарок заставы поднимались «в ружье!»… Спавший в своем служебном кабинете командующий войсками Московского Военного округа генерал-полковник Калинин был разбужен порученцем. Из КГБ прибыли бланки, он должен расписаться в получении. «Что за бланки?» — не сразу понял генерал-полковник. Одна пачка лежала уже на его столе. Калинин вскрыл ее и вынул лист бумаги:

Распоряжение коменданта г. Москвы об административном аресте

В соответствии со ст. 9 Закона Союза Советских Социалистических Республик «О правовом режиме чрезвычайного положения» санкционируется административный арест гражданина _ сроком на тридцать суток.

Комендант г. Москвы генерал-полковник Н. Калинин. 19 августа 1991 года.

Генерала удивило, что на бланках уже стоит его подпись и печать…

Начальник Управления КГБ по Москве и Московской области генерал Прилуков с радостью потирал руки. Все секретные пакеты были уже вскрыты, списки распечатаны, райотделы оповещены. Собрав своих заместителей и начальников отделов, Прилуков обратился к ним с краткой, но проникновенной речью. Перестройка, слава Богу, закончилась. Впрочем, пояснил он, перестройка закончилась еще в 1987 году, а затем началась махровая контрреволюция. Поздравив своих подчиненных с повышением окладов, генерал выразил надежду, что они будут действовать с той же решительностью и беспощадностью, что и в былые времена. Феликс Эдмундович с гордостью смотрел со стены на продолжателей своего великого дела…

В Ленинграде первый секретарь обкома Борис Гидаспов уже несколько суток не покидал своего кабинета в штабе революции — Смольном, выполняя директивы Шенина по сортировке и уничтожению секретных документов. Около четырех часов ночи Гидаспову доложили расшифрованную телеграмму из ЦК КПСС. Гидаспов ждал этого часа давно, нагнетая обстановку в городе всеми средствами: через контролируемую им программу «600 секунд», через свой официоз «Ленинградскую правду», через финансируемую обкомом антисемитскую газету «Народное слово». Чтобы подготовить народ к этому светлому дню, он лично дал распоряжение опубликовать «Слово к народу» в «Ленинградской правде» и приказал создать новую «Народную правду», поскольку газета «Народное слово», погрязшее в жидоборстве, уже не отвечала нуждам момента…

Вместе с циркулярными документами из Москвы прислали и список лиц, из которых необходимо сформировать в Ленинграде комиссию по чрезвычайному положению. Кроме самого себя и командующего округом Гидаспов с удивлением увидел в списке фамилии вице-мэра города Щербакова и председателя облсовета Ярова. Однако вспомнив, что первый является до сих пор контр-адмиралом действительной службы, а второй до недавнего времени был членом бюро обкома, подавил в душе сомнения. (Списки в Москве составлялись в страшной спешке с включением туда порой, совершенно случайных сомнительных личностей, которых удавалось вспомнить по ходу дела.) Вместе с директивой от Шенина пришла директива от ЦК РКП «всячески оказывать содействие всем мероприятиям ГКЧП». Однако у Купцова и Зюганова хватило ума или не хватило храбрости, но подписей своих под директивой они не поставили. В конце документа стояло: Секретариат ЦК РКП.

Несколько минут Гидаспов обдумывал ситуацию. Мэр города Собчак в Москве. Контр-адмирал Щербаков — вице-мэр — отдыхает на юге. Это хорошо. Приказав своему идеологу Белову собрать на 11 утра бюро обкома, Гидаспов снял трубку и позвонил в штаб Ленинградского военного округа. Командующий округом генерал-полковник Самсонов был немногословен. Да, округ приведен в повышенную боевую готовность. Больше он пока ничего не знает. Связь работает. Он ждет приказов из Москвы. Секретарь обкома позвонил начальнику управления КГБ города генералу Куркову. Ему ответили, что генерала нет на месте — он дома. Гидаспов набрал домашний телефон. Молодой женский голос сообщил, что товарищ Курков на даче, откуда отправится прямо на службу. Кипучая энергия Гидаспова не находила выхода. Он не понимал, почему в такую ночь — ночь великой реставрации — кого-то нет на месте, а кто-то так вяло реагирует. Неужели нельзя было все подготовить более организованно?

В Киеве первый секретарь ЦК Компартии Украины Гуренко также находился на своем боевом посту. Получив шифрограмму Шенина, Гуренко облегченно вздохнул. Последнее время все работники аппарата ЦК ходили встревоженные и нервные, как собаки перед землетрясением — чуяли беду, а откуда она придет, не знали. Гуренко сразу стал звонить председателю Верховного Совета Украины Кравчуку. Тот спал, а дежурный референт отказался его будить. Авторитет ЦК уже слишком пал. Гуренко пытался объяснить ему ситуацию, но референт не понимал ничего. Кравчук любил поспать и все его подчиненные знали это. Никто не умрет, если подождем до утра. Гуренко стал звонить командующему округом генерал-полковнику Чичеватову. Ответил какой-то полковник — заместитель оперативного дежурного. Оказалось, что командующий на рыбалке вместе со своим начальником штаба. Кто остался за него? Командующий воздушной армией генерал Морозов, но он на учениях, оперативная связь занята. Генерал Чичеватов — преемник Громова — на рыбалке не был. Получив шифротелеграммы от Язова и Моисеева, он приказал ни с кем себя не соединять и, запершись в кабинете, обдумывал со своим начальником штаба ситуацию. Решили выполнить букву приказа и ввести в округе повышенную готовность. Пока не предпринимать ничего. На 8 утра командующий приказал собрать Военный совет…

В шесть часов утра по Московскому времени, как обычно, заработали радио и телестанции Советского Союза. Одновременно с этим, пугая спешащих на работу людей и создавая мертвые транспортные пробки, в Москву ворвались танки Таманской и Кантемировской дивизии. С миллионов телеэкранов, из динамиков приемников и трансляционных точек, из громкоговорителей на площадях и улицах гигантского города в непрерывной записи лился поток сообщений, обрушиваясь на людей как водопад. «Обращение советского руководства. В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей Президента СССР и переходом в соответствии со статьей 127, пункт 7 Конституции СССР полномочий Президента Союза СССР вице-президенту СССР Янаеву Геннадию Ивановичу, в целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политической, межнациональной гражданской конфронтации, хаоса и анархии, которые угрожают жизни и безопасности граждан Советского Союза, суверенитета, территориальной целостности, свободе и независимости нашего Отечества, исходя из результатов всенародного референдума о сохранении Союза Советских Социалистических Республик, руководствуясь жизненно-важными интересами народов нашей Родины, всех советских людей, заявляем:

1. В соответствии со статьей 127, пункта 3 Конституции СССР и статьей 2 Закона СССР «О правовом режиме чрезвычайного положения», и идя навстречу требованиям широких слоев населения о необходимости принятия самых решительных мер по предотвращению сползания общества к общенациональной катастрофе, обеспечению законности и порядка, ввести чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР на срок шесть месяцев с 4 часов по Московскому времени 19 августа 1991 года.

2. Установить, что на всей территории СССР безусловное верховенство имеют Конституция СССР и законы Союза ССР.

3. Для управления страной и эффективного осуществления режима чрезвычайного положения образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП СССР) в следующем составе:

БАКЛАНОВ, первый заместитель председателя Совета обороны СССР.

КРЮЧКОВ, председатель КГБ СССР.

ПАВЛОВ, премьер-министр СССР.

ПУГО, министр внутренних дел СССР.

СТАРОДУБЦЕВ, председатель Крестьянского союза СССР.

ТИЗЯКОВ, президент Ассоциации государственных предприятий и объектов промышленности, строительства, транспорта и связи СССР.

ЯЗОВ, министр обороны СССР.

ЯНАЕВ, исполняющий обязанности Президента СССР.

4. Установить, что решения ГКЧП СССР обязательны для неукоснительного исполнения всеми органами власти и управления, должностными лицами и гражданами на всей территории СССР.

Москва, 18 августа 1991 года».

В своей книге «Золото Партии» я показал весь путь, начиная с 1917 года, который вел Коммунистическую державу к гибели.

Воскресить СССР так же невозможно, как невозможно воскресить Ленина и Сталина, хотя многие хотели бы и этого.

Страна погибла, но на ее останках еще не создано НИЧЕГО.

И в этом суть сегодняшнего дня. И об этом я напишу в своей следующей книге с рабочим названием «Беспредел». А пока я хочу подвести некоторые итоги на вторую годовщину «Путча», то есть на 19 августа 1993 года.

На осколках погибшей Коммунистической Империи власть захватили (а скорее — сохранили) представители высшей коммунистической элиты. Это ясно всем, но почему-то всех и удивляет. Хотя иного и быть не могло.

Пройдемся беглым взглядом по обломкам СССР.

Российская Федерация: Ельцин — бывший Первый секретарь Свердловского обкома КПСС, кандидат в члены Политбюро, правая рука Михаила Горбачева по спасению партии.

Украина: Кравчук — член Политбюро КПУ по идеологии, член ЦК КПСС.

Белоруссия: Шушкевич — секретарь ЦК БКП, член ЦК КПСС.

Казахстан: Назарбаев — Первый секретарь ЦК Компартии Казахстана, член ЦК КПСС.

Узбекистан: Каримов — Первый секретарь Компартии, член ЦК КПСС.

Туркменистан: Ниязов — Первый секретарь Компартии, член ЦК КПСС.

Кыргызстан: Акаев — Первый секретарь ЦК ВЛКСМ, второй секретарь Компартии.

Таджикистан: коммунисты, чтобы сохранить власть, разожгли в республике гражданскую войну, физически истребили оппозицию и сохраняют власть, сидя на российских штыках.

Азербайджан: как мина образца 1912 года, которую уже никто не знает как разрядить, к вершинам политической власти всплыл Гейдар Алиев — Первый секретарь ЦК Компартии республики, член Политбюро ЦК КПСС, правая рука Брежнева и Андропова.

Грузия: грубо устранив не очень умного президента Гамсахурдия, к власти пришел Эдуард Шеварднадзе — член Политбюро ЦК КПСС, правая рука Горбачева и левая рука Ельцина.

Молдова: Снегур — секретарь ЦК Компартии, член Политбюро, член ЦК КПСС.

Даже в Прибалтике к власти умудрился прийти Бразаускас — бывший Первый секретарь Компартии Литвы, в Латвии — Ульманис, с двадцатипятилетним стажем партработника. Только Эстония и Армения пока составляют исключение. Но — пока.

ПУСТЬ КТО-НИБУДЬ СКАЖЕТ, ЧТО НА ТЕРРИТОРИИ СССР НАСТУПИЛА ПОСЛЕКОММУНИСТИЧЕСКАЯ ЭПОХА.

Вернемся в Россию. После крушения Союза, в России, как впрочем и везде на территории бывшего СССР, не создано никакого государственного образования. Бывшая РСФСР без всякого управления плывет по воле волн среди обломков бывшей Империи, грозя ежесекундно наскочить на какой-нибудь риф и развалиться вслед за Советским Союзом.

Почему подобное происходит?

Да потому, что в стране нет власти, и подобное состояние культивируется. Президент, считающийся главой исполнительной власти, окруженный элитарной партноменклатурой, которая составляет скорее не правительство, а двор средневекового короля, куда помимо старой знати пробились и авантюристы «послеавгустовского» периода, дремлет, просыпаясь только тогда, когда грубо, за шиворот пытаются его стащить с трона. Проснувшись, он громогласно заявляет о божественных прерогативах своей власти, любуется впечатлением и засыпает снова.

А кого только не встретишь при его дворе! Там и Пастухов — первый секретарь ЦК ВЛКСМ еще брежневских времен, до которого хотел, но не успел добраться покойный Андропов, и Поленичко — бывший второй секретарь Компартии Азербайджана, ответственный за Сумгаит, автор операции «Кольцо» в Афганистане по истреблению мирного населения, с успехом примененной им же в Нагорном Карабахе.

Среди «послепутчевых» авантюристов резко выделился бывший друг и соратник президента и его вице-президент — Руцкой. Сделав себе рекламу на защите Белого дома, который никто и не пытался атаковать, катапультированный из кабины бомбардировщика в кресло второго лица в государстве, дважды сбитый в Афганистане полковник в добавок заболел кессонной болезнью, неизбежной от столь стремительного восхождения по служебной лестнице. Заболев, он немедленно попал под полное влияние наших и заграничных аферистов и, что говорится, пошел в разнос и, конечно, вскоре сломал себе шею своими акробатическими плясками. В любом государстве президент и вице-президент соотносятся как пилот и второй пилот в самолете. Представьте, что должно произойти с самолетом, если второй пилот неожиданно затеет драку с первым пилотом за штурвал. В любой стране вице-президент, не согласный с президентом, уходит в отставку. Но только не у нас. У нас принято цепляться за стул до самого расстрела.

Вот и сообразите, куда может прилететь такой самолет? Правильно, никуда. Он будет стоять на рулежке, из кабины будут доноситься мат и визг, и в конце концов самолет сгорит, подожженный одновременно президентом и вице-президентом, чтоб никому не достался.

А пассажиры, то-бишь население? Кто о нем когда думал и кому оно нужно. Пусть сгорает вместе с самолетом и ничего лучшего не ждет!

Но это только так называемая исполнительная власть. А она у нас не одна, а, как положено в демократическом государстве, имеется еще и власть законодательная. Это Верховный Совет, доставшийся по наследству от коммунистических времен, который любит называть себя «Парламентом». Когда партия уходила в тень, она выталкивала на авансцену тогда еще никому не известных людей, которыми надеялась управлять из-за кулис, как марионетками. И не ошиблась. Во главе парламента очутился Хасбулатов, аналог которому можно искать только в европейском средневековье, когда заезжие итальянцы, пленив игрой на лютне неаполитанскими песнями вдовствующих или пребывающих в вечном девичестве королев, становились первыми министрами.

Чеченец по происхождению, но лишенный чеченского гражданства специальным указом лихого генерала Дудаева, не имеющий российского гражданства авантюрист, возглавляет парламент «свободной» России! Более того, он присвоил себе титул, которого нет и не было в номенклатуре должностей, стал называть себя «Главой законодательной власти»! Подобные изумительные шутки могут проходить только в нашей стране. Назвал бы он себя «Светлейшим герцогом законодательной власти» — тоже бы сошло. И никто ухом не повел по поводу того, что законодательная власть на то и представительная, что нет у нее главы — ив этом ее суть как коллективного органа. А спикер — это председательствующий на собрании, регулирующий регламент и процедуру. Но это там — у них. А у нас парламент таков, что по неволе вспоминаешь историю развития в России представительной власти.

Еще в середине 15 века один заезжий иностранец сделал интересное наблюдение: «Московское царство есть абсолютная монархия, ограниченная институтом юродивых». Юродивые и кликуши всегда были носителями общественного мнения в нашей стране. Они пользовались правом неприкосновенности и отлично это понимали. Их иммунитет уважал даже Иван Грозный, которому Никола Салос, Василий Блаженный и другие юродивые в лицо высказывали все, что о нем думает страна. Они собирали уличные митинги, бродили по городам и весям, вечно предрекая беду, мор, неурожай, нашествие, голод и почти всегда оказывались правы. Петр Великий институт юродивых прикрыл, лишив их парламентского иммунитета, начав вешать и сжигать на кострах. Но стоило Николаю II создать Думу, как оказалось, что это вовсе не парламент, а возрожденный институт юродивых. Достаточно прочитать речи Милюкова, Гучкова и прочих господ, чтобы убедиться в этом.

В период большевистского правления Верховный Совет молча поднимал руки, а все речи, коли в них была необходимость, заранее писались в ЦК КПСС и раздавались «депутатам».

Но стоило объявить свободу слова, как в Верховном Совете снова возродился институт юродивых, кликушествующих и брызгающих слюной в радостном энтузиазме от сознания собственной безнаказанности, то есть неприкосновенности. Послушайте Павлова, Константинова, Исакова, Бабурина, Андронова, Саенко и самого «главу представительной власти» — Хасбулатова, и сразу же создается впечатление, что вы попали на Красную площадь во времена Бориса Годунова или, в лучшем случае, царя Михаила Федоровича. Хасбулатов и почти все юродивые, попав к государственно-номенклатурной кормушке прямо из дерьма повседневной жизни рядовых «совков», просто на глазах умирают от кессонной болезни.

Сам «глава представительной власти» въехал в квартиру, в которую в свое время постеснялся въехать не отличавшийся особой скромностью Леонид Брежнев. Покойный генсек почел ее слишком роскошной.

«Юродивые», дорвавшись до номенклатурного корыта, просто ошалели, как от восторга, так и от страха. От страха, что это все можно потерять, если кто-нибудь более толстой задницей оттеснит их от корыта. Более смерти все они боятся перевыборов и принимают все меры, чтобы этого не произошло. Они рады бы превратить депутатские мандаты в пожизненные и наследственные. Они приватизируют ведомственную жилплощадь, устанавливают сами себе чудовищные оклады, и немыслимые в полуголодной стране льготы, покупают по ценам 1990 года (сохраненные специально для них) машины, дачи и прочее имущество. Участвуют в самых темных аферах и, дабы закрепиться на своем месте, придумывают все новые и новые анти-демократические законы.

Как бы им замечательно жилось, если бы о их делишках никто не знал, а новый «Сталин» сделал бы их пожизненными депутатами, как в былые времена! Для этого прежде всего нужно обуздать прессу и выбрать нового диктатора, но такого, который бы их сразу не разогнал, а чего доброго не поставил бы к стенке. «Средства массовой информации надо либо закрыть, либо заставить служить народу!» — изрек не так давно Хасбулатов, собираясь совершить «хадж» в Саудовскую Аравию. Четкости изложения мысли и ее идеальной направленности позавидовал бы и сам Сталин, будь он жив.

При этом господа-товарищи «народные депутаты» не желают ровным счетом ни за что отвечать. Даже за собственные голоса, придумав небывалую в мировой практике процедуру тайного голосования в парламенте. Чтобы никто, ни их избиратели, ни их коллеги, никогда бы не узнали «за» они голосовали или «против». Вот какая у нас представительная власть.

Главной мишенью визга юродивых и их «главы» является президент и его окружение. Сутью визга является призыв «не выполнять указов Ельцина». Президент отбивается вяло, время от времени давая понять, что Верховный Совет ему не указ — собака лает — ветер уносит. В итоге в стране безвластие. То что хотят провести в жизнь правительство и президент запрещает Верховный Совет и Съезд Народных депутатов — гениальная выдумка Горбачева. И наоборот.

В безвластии идет разворовывание страны в масштабах, которые не снились никому и никогда. Разоблачения средств массовой информации разве что шокируют обывателя, но не приводят ни к каким мерам. И это естественно. Меры правительства блокируются Верховным Советом и наоборот. В случае патовой ситуации обе стороны апеллируют к улице, совсем как во Франции во времена гугенотских войн. Но в отличии от последних, власти воюют друг против друга довольно вяло. Отчетливо видно, что обе стороны подобная ситуация вполне устраивает, ибо и те и другие сразу же после распада СССР попали в хищные лапы «теневиков», созданных и взлелеянных КПСС, которая под конец своего существования намертво с ними срослась. В этих условиях они получили возможность грабить страну в масштабах еще невиданных.

Все разоблачения вице-президента Руцкого закончились недоуменным вопросом его спонсора — русско-израильско-канадско-швейцарского миллиардера Бориса Бирштейна: «Ты чего, мент?». Сам воруешь и другим дай. Вице-президент сник и отправился призывать к мятежу давно купленный китайцами и японцами Тихоокеанский флот, уверяя, что он через два месяца придет к власти, выбросив из окна президента. Все слушают, и никому не стыдно.

Не стыдно и третьей власти — Конституционному суду. Это вообще очень интересно: иметь Конституционный суд в стране, в которой нет конституции. Но это детали. А главным является то, что Конституционный суд, в лице своего председателя Зорькина — бывшего профессора академии МВД — делает все возможное, чтобы подобная ситуация в стране сохранилась, как можно дольше. Вспомните, когда Ельцин сделал робкую попытку ввести в стране президентское правление, Зорькин был срочно вызван… в Вашингтон. Вернувшись оттуда, он немедленно, вместе с подпрыгивающим от возбуждения вице-президентом, появился на экране телевизора, объявив, еще не читая никаких документов, о выходе президента «за пределы конституционного поля», и призывая его на это поле вернуться. Подобная терминология была вполне уместна, ибо Ельцин нарушил правила глобальной игры, согласованной еще Горбачевым в его бесконечных беседах с лидерами «Семерки».

Затем, принимая решения по апрельскому референдуму, Зорькин совершил тройное сальто юридической эквилибристики. Президент побеждает по проценту от явившихся на голосование, а парламент распускается по проценту от общего списочного состава избирателей. Всем было ясно, что в подобной игре уцелеют и президент, и Съезд. То есть ничего ровным счетом не изменится.

А при чем тут Соединенные Штаты? А при том, что даже великое воображение отцов-основателей этой страны не могло нарисовать подобного воплощения в жизнь «американской мечты». Всю свою поступательную и созидательную историю, набирая на трех основах свободы невиданную мощь, Соединенные Штаты всегда зависели от дешевых цен на стратегическое сырье. Ныне это дешевое сырье потоком идет из поверженного и, фактически, оккупированного Советского Союза. Но мало того! Деньги, которые Соединенные Штаты платят за это сырье, остаются в их же банках, поскольку то, кто им это сырье продает, с полным основанием опасается хранить эти деньги «дома». Украдут! И сырье, и деньги остаются в американском (читай — западном) обороте.

Тот, кто понимает, что оборот денег в экономике можно без всяких допущений сравнить с человеческим кровообращением, тот отлично поймет и от чего почил в бозе Советский Союз, и в каком положении оказалась сейчас Россия. Тот без сомнения поймет и то, почему всем выгодно бесконечно долго поддерживать нынешнюю ситуацию в стране. На постоянных склоках президента и Верховного Совета, усиливаемых византийскими интригами Конституционного суда, наживается все та же номенклатурная верхушка, которая привела к гибели СССР, а сейчас продолжает жадно обгладывать все, что еще осталось на российских костях.

Но подобная ситуация, как бы она ни была выгодна всем, бесконечно долго продолжаться не может. Прежде всего потому, что от постоянных склок и паралича власти с каждым днем слабеет центр и усиливаются регионы, которые уже фактически, в силу целого ряда причин, отрезаны от центра. Это неизбежно приведет к излому территории, особенно такой гигантской, которую имеет Россия, и в этот излом могут провалиться и исполнительная, и законодательная, и судебная власть, замененные губернатором, который приедет из Вашингтона для надзора за резервацией с тем, чтобы через пару сотен лет поднять эту территорию до статуса 51 штата. Это шутка, потому что действительность может быть много хуже.

Санкт-Петербург 1993 г

Кровавые события в Вильнюсе, помимо всего прочего, продемонстрировали весьма низкий профессионализм участников провокации. Полностью отсутствовала радиодисциплина. На каналах УКВ открыто переговаривались безответственные и откровенно пьяные армейские начальники, даже не подозревая, что их прослушивают и записывают па пленку. «Альфу» называли: «полосатенькими, что впереди», «те, что впереди», «те, что штурмовали здание», «те, что из Москвы прилетели». Причем всем тут же растрепали, что они везут «груз-200», как на армейском сленге называется труп. Командиры подразделений не понимали друг друга и переспрашивали: «Полосатенькие? Это чекисты из Москвы?» «Груз-200? Что за груз?» «Ну вспомни Афганистан. Черные тюльпаны. Понял?» «Покойник что ли? А откуда он у них?» и т. п. Труп лейтенанта Шацких был обнаружен среди убитых у здания телецентра. Никто вначале не знал даже — солдат он или офицер, десантник или из внутренних войск. И ВДВ, и ВВ хором публично клялись, что у них никто не погибал. Поскольку «Альфа» ходила на дела не как государственная структура, а как банда террористов, никаких документов или других признаков идентификации на трупе обнаружено не было. Фотография убитого была помещена в газетах — и, что значит гласность, почти сразу установили, что он офицер КГБ. Труп несчастного лейтенанта был отправлен в Москву, где и похоронен в присутствии чиновника из отдела кадров с Лубянки.