Чей-то голос в домофоне. Следом щелчок, и меня окружила тишина старого сада. В саду был почерневший от времени фонтан, на дереве пел черный дрозд.

Женщину, открывшую мне дверь, звали Хайке. Заведующая, представилась она, а может, она была экономкой — я не настолько хорошо владею немецким, чтобы до тонкостей разбираться в названиях профессий. Несколько старше меня, чуть пухленькая, но на свой привлекательный манер. Крепкое, уверенное рукопожатие. Решительным шагом женщина повела меня внутрь дома.

— Как хорошо, что вы приехали. Гости у нас большая редкость. Молодые все разъехались, старые друзья болеют и уходят в мир иной. Простите, вы ведь родственница, верно? Я не разобрала по телефону ваше имя.

Заведующая — я решила называть ее про себя именно так — вошла в комнату, которая, похоже, являлась гостиной, обставленная так, как, должно быть, обставляли гостиные в позапрошлом веке. Большие полотна в рамах, стиль немецкого романтизма. Мебель практичная и вместе с тем старинная, на стульях плюш вместо бархата. В углу комнаты сидела очень пожилая дама с газетой, которая при нашем появлении даже головы не подняла.

— Хотите чашечку кофе?

Я поблагодарила и отказалась, объяснив, что я по делу. Хайке изучила открытку, которую я ей протянула.

— Это от его дочери Анны, верно? Она часто пишет ему открытки. Вы знакомы с ней?

Я почувствовала легкое головокружение, словно осушила бокал пьянящего, слегка туманящего сознание вина.

Его дочь. Ее отец.

— Боюсь, она умерла, — сказала я.

— Но… — Заведующая зажала руками рот, словно пытаясь остановить то, что готово было сорваться у нее с языка, или просто от удивления. — Как ужасно! Такая молодая… Ведь она была здесь не больше чем три-четыре недели назад, навещала его. После стольких лет. Просто в голове не укладывается. Что, рак?

Я покачала головой и рассказала все как есть. Хайке опустилась на край плюшевого кресла. Я ощутила приступ удовлетворения. Она действительно ничего не знала. Полиция так и не удосужилась позвонить сюда и пригласить к телефону человека, чье имя было указано на адресе открытки. Моя поездка оказалась ненапрасной.

Анна Джонс была дочерью А. Геллера. Кем же он, в свою очередь, приходился тем Геллерам, которые покоились на кладбище, я могла только догадываться. Внуком? Который назвал свою дочь в честь той Анны, что стояла на парадном крыльце усадьбы, позируя перед фотографом в 1914 году?

Пока заведующая вела меня по лестнице наверх, я пыталась разобраться в поколениях и возрастах. Сменяя друг друга, в голове проносились образы Анны Джонс. Вот она у нас в саду, в комнате наверху, в салоне. Как она внимательно все изучает, проводит рукой по лестничным перилам. Ее связь с усадьбой оказалась куда прочнее, чем когда-либо появится у меня. Так почему же она ничего не сказала?

Должно быть, она не знала наверняка, подумала я. Или же соврала. Я слишком наивная, верю людям на слово. Она хотела иметь копию договора, чтобы поискать в нем юридические огрехи, но в самом ли деле она хотела помочь нам?

Оказавшись на вершине лестницы, я постаралась отбросить прочь подобные мысли, вообразив на некоторое время, что не было у нее никаких скрытых мотивов. Возможно, существовало куда больше Геллеров и заброшенных усадеб, возможно, она просто ездила и осматривала их все. И вообще, я должна помнить, что я здесь, чтобы сообщить печальную весть пожилому человеку.

— Конечно, здесь есть подъемник, установленный для тех, кому уже трудно подниматься по лестнице. — Хейке обернулась ко мне, когда мы оказались в верхней передней. Меблировка здесь была проще, обитые позументом стулья. — Но господин Геллер до сих пор и сам прекрасно справляется. Мы хотим, чтобы наши постояльцы продолжали двигаться. Физические мучения не самое страшное для него.

Откуда-то доносилась классическая музыка, успокаивающая фортепьянная мелодия. Я заглянула в несколько залов — повсюду ряды нержавеющих кроватей, высоких и низких, по образцу больничных моделей. Ощущение, что роскошь на нижнем этаже всего лишь кулиса. Это был не дом отдыха рубежа прошлых столетий, а всего лишь обычный приют для престарелых. На четырех кроватях лежали старики, уже отошедшие ко сну, если они вообще сегодня вставали, на диванчике в коридоре сидели две пожилые леди и равнодушно смотрели перед собой в ожидании чего-то. Мое внимание привлекло лицо одной из женщин. Миловидное, немного похоже на мое, с волосами, забранными в узел, туманный взор светло-голубых глаз обращен внутрь. Вот и я буду выглядеть точно так же, если проживу достаточно долго. Если время галопом проскачет мимо.

Я ощутила в животе неясную тревогу. Мой папа ушел из жизни в таком же вот точно месте, только куда более некрасивом, с обшитыми позументом стульями. Незадолго до смерти он перестал разговаривать.

— Мы стараемся заботиться о них до самого конца, — сказала Хайке. — Мы частная альтернатива и стремимся дать своим постояльцам все самое лучшее в последние годы их жизни. Здесь никто из них ни в чем не нуждается.

Интересно, это она так пытается продать мне место здесь или просто извиняется за ту тоскливую обстановку, которую я вижу? Впрочем, возможно, ее слова были даже правдой. Голос заведующей звучал так уверенно, и сама она лучилась дружелюбием, заботливая рука на моем плече, когда мы остановились у закрытой двери дальше по коридору.

— Я только не знаю, вы давно знакомы с?..

— Не особо, — отозвалась я.

Она коснулась пальцами дверной ручки, помолчала немного, должно быть, обдумывая, что можно мне рассказать, не нарушив профессиональной тайны.

— Днем он более или менее спокойный, — проговорила она наконец. — По ночам же бывает сильно взволнован, но в то же время сознание более ясное. Я сама в это время не работаю, но регулярно получаю отчеты от ночных сиделок. Иногда им приходится запирать двери, потому что он будит остальных. Так что днем он чаще всего спит. Мы пытаемся привить ему правильный режим, но в то же время не хотим понапрасну пичкать его лекарственными препаратами. Такая вот дилемма получается.

— Я понимаю.

— Бывает, он осознает, где находится, а бывает, что и нет. Он может принять вас за совершенно другого человека.

— Я знаю, как это бывает. Мой отец страдал деменцией.

— Да, тогда вы в самом деле понимаете, что это такое, — согласилась заведующая, — но в то же время у всех бывает по-разному. Деменция не просто физиологический процесс, его причиной могут стать воспоминания и переживания, которые долго вытеснялись. Посттравматический синдром может проявить себя долгое время спустя в симптомах, похожих на те, что мы наблюдаем при болезни Альцгеймера.

Я отметила, что она рассуждает по большей части в общих чертах, словно речь идет не о конкретном человеке.

— Способ мозга защитить себя, если можно так выразиться. Для людей этого поколения, которые детьми пережили войну, подобное не редкость. Деменция становится бегством от трудностей и в то же время выпускает на свободу воспоминания, которые человек хотел бы гнать от себя прочь. Прошлое и настоящее в его сознании существуют бок о бок, без согласования между собой. Зачастую деменцию характеризуют как забывчивость. Господин Геллер же скорее заблудился в собственных воспоминаниях.

— Он помнит, что у него есть дочь? — спросила я. Мой папа довольно рано забыл, кто я, но, когда, навещая его, я брала с собой детей, он, случалось, называл мою дочь Соней. Я старалась смотреть на это с позитивной точки зрения — по крайней мере он помнит о моем существовании, но временами спрашивала себя, а что, если ему кажется, что он видит перед собой мою сестру. Может, он забыл, что она умерла, и помнит только то короткое время, когда она была еще жива.

— Вы можете с ним поговорить, — разрешила Хайке и надавила на дверную ручку, — но среди каких воспоминаний господин Геллер находится сегодня, я сказать не берусь.

В кресле сидел старик и, казалось, спал. Лицо повернуто к окну, рот приоткрыт. Одна его рука покоилась на коленях, и он что-то сжимал в ней. Смятую салфетку. Голубая рубашка, темные брюки, коричневые тапки из войлока. Я осталась ждать у дверей, а Хайке прошла вперед и, положив руку старику на плечо, наклонилась к нему и заговорила осторожно и ласково:

— Господин Геллер. Ахо. К вам гости.

Старик вздрогнул и издал какой-то звук. Хайке придвинула стул так, чтобы я смогла сесть напротив него. Глаза мутные, с дрожащими веками, но все-таки не сонные. Казалось, он глядит на меня и в то же время пытается вспомнить, кто я такая.

— Значит, это вы ко мне пришли.

— Соня должна вам кое-что рассказать. Боюсь, у нее печальные новости.

Я взяла старика за руку, поздоровалась и, назвав свое имя, села на стул. С чего же мне начать? К сожалению, произошло нечто печальное, нет, очень прискорбное, нет, нечто совершенно ужасное — я перебирала в уме слова, выискивая подходящие.

Ахо Геллер переложил салфетку в другую руку. Внимательно поглядел на нее, словно соображая, для чего она ему понадобилась. Наконец вытер ею нос.

— Анна? — спросил он, когда я наконец выдавила из себя первую фразу.

— Ваша дочь, — уточнила Хайке. Она стояла по другую сторону от старика, ее поддерживающая рука на его плече. — Я очень сожалею.

Плечи старика чуть поникли. Неужели он понял? Вот почему он сморкался и взгляд его глаз, казалось, был устремлен на нечто другое? В иное время, на кого-то из живых.

— Я принесу свечу, — сказала Хайке, — чтобы вы могли поставить ее в память о своей дочери.

Старик повернулся вполоборота, провожая заведующую взглядом. На бюро возле окна я увидела прислоненные к стене открытки. Знакомые виды: церковь, городская площадь, Правчицкие ворота. Еще там был поблекший от времени семейный фотоснимок, сделанный, должно быть, в начале семидесятых. Мама, папа и их дочка, один глаз девочки прищурен от солнца. Анна.

Я как раз прикидывала, насколько бессовестно будет с моей стороны подойти и прочесть эти открытки, когда старик внезапно заговорил, и я вздрогнула от неожиданности при звуках его голоса:

— Куда она отправилась? Где Юлия?

Прошло несколько секунд, прежде чем я поняла, что он сказал.

— Кто такая Юлия? — осторожно поинтересовалась я.

Нет ответа. Я наклонилась ближе.

— Это ваша мама? Ее звали Юлия Геллер?

Ахо Геллер забарабанил пальцами по подлокотнику кресла, словно он устал от меня, словно я его раздражала. Тогда я достала открытку, собственно, ту самую причину, почему я здесь. Старик просиял и, поблагодарив меня, принялся внимательно разглядывать снимок на лицевой стороне. Я осторожно повернула открытку в его руках обратной стороной вверх.

— Можно я прочту вам? Этот от Анны, вашей дочери.

Он посмотрел на меня растерянно — должно быть, это и было ответом. Я прочла. Пока я читала, Ахо Геллер кивал и улыбался, после чего я положила открытку обратно ему на колени. Он оставил ее там лежать, легонько постукивая по ней кончиками пальцев.

— На ней изображена площадь в Карловом Млине, — пояснила я. — Я недавно там поселилась. Приобрела виноградник прямо за городом, возле реки, после моста нужно свернуть на запад. Может, вы как раз там выросли? Продолжая говорить, я рассказала ему про розы, припомнив даже несколько названий сортов, упомянула липу и даже сказала пару слов о кошке.

Он вздрогнул или мне показалось? Пробормотал что-то.

— Арамис, — проговорил он.

— Кто это?

Вместо ответа Ахо Геллер откашлялся, может, просто забыл, о чем хотел сказать.

— Там есть один человек вашего возраста, возможно, вы его знаете? Его зовут Ян Кахуда, его отец был садовником. В детстве Ян играл в туннеле под домом. Вы тоже там играли?

Я не заметила, как Хайке вернулась обратно в комнату, настолько меня поразили перемены, произошедшие с глазами старика. Казалось, Ахо Геллер пристально смотрит на что-то отдаленное, что стремительно на него надвигается, словно мчащийся поезд. Я не знаю, как мне это описать. Страх, который охватывает тебя, когда на самом деле все уже давно позади. Руки старика затряслись.

— Что он там делает? Туда нельзя. Прочь оттуда. Прочь!

Ахо Геллер зажал руками уши. Хайке бросилась к нему, приобняла, успокаивая и возвращая его в настоящее, или в бесцветное ничто, или где он там сейчас мысленно пребывал, пока не появилась я.

Я извинилась, когда мы покинули комнату и принялись быстро спускаться по лестнице. Мне хотелось задержаться на подольше, дождаться проблесков в сознании, но по напряженной спине заведующей я догадалась, что она уже жалеет, что впустила меня. Я посмела рассказать о том, о чем прежде не упоминала, что я купила виноградник в Богемии, где с большой долей вероятности вырос Ахо Геллер. Что я общалась с его дочерью Анной и даже встретила того, кто вполне мог быть другом его детства. Но разве это плохо — говорить о прошлом, воскрешать его в памяти? Разве не проще иметь дело с тем, что было давным-давно?

Внизу Хайке остановилась.

— Это его дочь так сказала? Что он там родился? Странно. — Она посмотрела на меня задумчиво или скорее скептически. — По-моему, в его документах указано, что он местный, и ни слова о том, что он родом из других краев. И в довершение всего виноградник? Чрезвычайно странно, но я что-то не припомню такого.

Заведующая жестом показала, чтобы я следовала за ней в кабинет. Три стены кабинета были сверху донизу увешаны полками из темного дерева. Сама комната напоминала небольшую библиотеку, такие же цвета, темные и в то же время тусклые; выцветшие, пожелтевшие обои с медальонами, которые запросто могли быть там с самого начала. Хейке достала папку и принялась ее листать.

— Здесь нет никаких сведений о родителях или других родственниках, кроме жены, которой не стало в 1994 году, и дочери, Анны… Обычно мы просим родных рассказывать о семье и прочем, это помогает нам, когда нашим постояльцам бывает сложно сориентироваться в своих воспоминаниях. Но, сказать по правде, тут у нас мало чего… Работал на шахте до того, как она закрылась в 1992 году, прочие сведения о занятости отсутствуют. Должно быть, он рано вышел на пенсию, таких было много, кто не смог устроиться на работу nach Die Wende[24], после падения стены…

Хайке наморщила лоб, еще сильнее склонившись над папкой:

— Я немного ошиблась. Он родился в Берлине в 1934 году, а в Гросрешене появился после 1946 года.

Могла ли я так сильно ошибаться? Может, Анна спрашивала у отца всего лишь о какой-нибудь семейной поездке, во время которой они пересекали границу какого-нибудь другого края, который просто выглядел похоже? Счастливое воспоминание, которое, как она думала, его обрадует. Я жалела, что не решилась поближе взглянуть на остальные открытки, пока Хайке не было в комнате.

Заведующая между тем сосредоточенно читала дальше. Ее, кажется, задело, что она так промахнулась.

Ахо Геллер, подумала я.

Родился в 1934 году. Выходит, сейчас ему восемьдесят пять. А сколько лет ему было, когда закончилась война?

Одиннадцать.

Следом я подумала о том двенадцатилетнем пареньке, который как раз тогда застрял в подземном ходе и не смог выбраться наружу. О предплечье, которое еще не окончательно сформировалось. Худенькое щуплое тельце ребенка.

В последний раз я спускался в туннели еще ребенком… мы, бывало, играли там внизу…

Ощущение нехватки воздуха в этом кабинете.

— Вовсе не факт, что все это правда. Была война… — Хайке села за письменный стол. — Если он приехал сюда сразу после войны, то… в то время по Германии скитались миллионы беженцев, изгнанных из Судетской области и Польши, или те, кто потерял свои дома во время бомбежек. Адреса терялись, все было крайне приблизительно. Я не уверена, что можно полагаться на бумаги того времени.

— А его дочь часто его здесь навещала? — спросила я.

— За много лет — ни разу. Ведь она жила в Англии. Возможно, она не видела его с тех пор, как туда переехала, но тогда я здесь еще не работала. В первый раз она появилась весной… — Заведующая взяла ежедневник и пролистала его. — В конце апреля этого года. Она приезжала тогда несколько раз, и потом еще — в мае…

— Он упомянул имя Юлия. Вы не знаете, кого он имел в виду? И еще Арамис, разве это не один из трех мушкетеров?

Хайке не слушала, роясь в ежедневнике.

— Друзья Ахо, наверное, должны об этом знать, — рассеянно проговорила она, пока ее взгляд был прикован к датам в календаре. — Они давно знакомы. Быть может, они также знали его дочь.

Я мысленно представила себе этих друзей, играющих в туннелях. Как играли все мальчишки в двенадцать лет. Во все времена.

— Вряд ли, — возразила я, — ведь они были еще детьми.

— Да нет же, они знакомы уже много лет, — в голосе заведующей послышалось легкое раздражение. — Эти господа часто приезжают сюда, чтобы навестить его.

Она открыла журнал посещений и показала мне имена.

Курт Леманн.

Удо Кёрнер.

До меня наконец дошло, о чем она говорит.

У Ахо Геллера действительно были друзья. Люди, которые его навещали. Не знаю почему, но это меня удивило. Внутри этих стен одиночество казалось таким сильным, оно, словно невидимая оболочка, обволакивало живущих здесь. Это было место, где человек оказывается вырванным из реальной жизни и всеми забытым, как обычно забывают тех, кого теряют из виду. И следом еще одна мысль: только старые, по-настоящему верные друзья будут продолжать сюда приходить. Папу в последние годы его жизни тоже навещал его единственный друг еще со студенческой скамьи, пока со временем даже он не сдался, не устал или что там происходит с теми, которые не должны и не обязаны.

— Четко, каждую неделю. Статные такие господа и всегда с кексом и чем-нибудь крепким к кофе. Да, это разрешено. Мы часто угощали наших подопечных бокалом вина или ликером по выходным, но прошлой зимой, после того как у одного из них случился инсульт, мы стали позволять им горячительные напитки только раз в месяц, по воскресеньям. На поезде или автобусе сюда, конечно, добираться затруднительно. Поэтому господин Кёрнер приезжает на своей машине.

— Пожалуй, я могла бы им все это рассказать. — Я сняла номер в отеле на две ночи и собиралась уезжать отсюда не раньше послезавтрашнего утра. Одна ночь — мало, две же казались мне целой вечностью. — И потом, мне будет легче ответить на их вопросы, чем вам.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказала Хейке и, тепло улыбнувшись, взяла меня за руку и еще раз поблагодарила за визит. — Я знаю, что подобное нелегко.

У ворот я обернулась, чтобы взглянуть на окна верхнего этажа, где жил Ахо Геллер, — высокие, узкие, с горбыльками для стекол, — и снова вспомнила про Юлию Геллер. Или, точнее, руки старика, когда я спросила о ней. Как его пальцы забегали по подлокотникам и следом по открытке, которая лежала у него на коленях, точно пальцы помнили нечто такое, чего сам Ахо Геллер вспомнить не мог. Они словно наигрывали на клавишах пианино.

На стойке регистрации в отеле «У озера» давали напрокат велосипеды в надежде, что туристы станут разъезжать по округе и восхищаться видами искусственных озер.

Курт Леманн жил в Вельцове, городке, где еще добывали бурый уголь. Я как раз пыталась разобраться в расписании ходивших туда электричек и автобусов, когда вдруг обнаружила, что ехать туда всего ничего — тринадцать километров.

За дополнительную плату в пять евро я приобрела также карту велосипедиста.

Вскоре я уже была за пределами городка и катила по велосипедным дорожкам и проселочным дорогам через поля и деревеньки, мимо пришедших в упадок заводов и фабрик и недавно посаженных лесов, где ровными рядами зеленели молодые деревца.

Среди сосен то здесь, то там попадались поздно цветущие яблони и кусты сирени — следы садов, которые когда-то там были. Одиноко торчащая воротина на заросшем поле, обсаженная могучими липами аллея, ведущая в никуда, — такое ощущение, что все вокруг было каким-то случайным и непостоянным. На длинных отрезках пути я не слышала ничего, кроме шороха шин по асфальту да низкочастотного гула ветряных установок — слабый, зловещий шум, словно предвестник шторма, который вот-вот обрушится.

Первые дождевые капли упали на меня, когда я сворачивала к Вельцову. Паб, в котором Курт Леманн предложил нам встретиться, назывался Kumpelklause — «Ущелье шахтера».

Он сидел возле барной стойки с сигаретой в руке. При взгляде на него я не поверила, что он был первым другом Ахо Геллера, уж больно молодо он выглядел. Ведь вполне логично ожидать, что все старые друзья должны быть ровесниками друг другу. Здесь же — прямая спина, строгий аккуратный костюм и нечто серо-стальное, что не ограничивалось одними лишь волосами и глазами, а сквозило во всем его облике. Должно быть, Курту Леманну было лет семьдесят или шестьдесят пять. Он поймал мой взгляд и затушил сигарету.

— Фрау Острём?

— Можно просто Соня.

— Курт Леманн. Как добрались?

Вежливый обмен учтивыми фразами, рукопожатие. По телефону я сообщила только, что я знакомая дочери Ахо Геллера и что у меня плохие новости.

— Как там старик? — спросил он, когда мы сели. Синие панели из мореного дерева и светлая сосновая мебель — обстановка напоминала шведский кафе-ресторан семидесятых годов. — Надеюсь, ничего серьезного?

Я заверила его, что Ахо Геллер здесь ни при чем, дело касается его дочери. Курт Леманн пожелал узнать все подробности. Он обладал тем, что свойственно некоторым людям и чему невозможно противостоять — способностью добиваться от человека правды.

— Порой забвение может оказаться благословением, — произнес он спустя некоторое время, после того как я рассказала ему об убийстве и о том, что моего мужа забрали на допрос, — способом бегства от настоящего. Как вам показалось, Ахо понял, о чем вы с ним говорили?

— Не знаю. Возможно, он забыл обо всем уже в следующую минуту.

— Как я и сказал — благословение.

Курт Леманн аккуратно вытряс сигарету из пачки, подержал ее незажженной между пальцами, словно внимательно ее разглядывая.

— Так вы сказали, это случилось на винограднике?

— На нашей земле, неподалеку от дома. Мы с мужем только что переехали туда.

— В Königsmühle?[25]

— Нет… городок называется Карлов Млин. — Название по-прежнему казалось мне до странности чужим, настолько редко у меня появлялся повод упоминать его. Дома в Швеции все равно никто не знал, где находится этот городок, о Богемии же все имели лишь слабое представление, не говоря уж о Судетской области. Стоило мне упомянуть эти названия, как я натыкалась на растерянные взгляды, напряженные попытки вспомнить курс школьной географии, словно речь шла о вопросе из игры-викторины.

— Это одно и то же. — Курт Леманн вздохнул и махнул сигаретой бармену. — Поменяй названия городов и деревень, улиц и площадей, сорви все вывески и повесь новые, и ты сотрешь память о том, что было. Предашь забвению все и вся.

На столик перед ним приземлилась пепельница.

— В его документах указано, что он родился в Берлине, — заметила я.

— Значит, неверно указано. — Курт Леманн достал серебряную зажигалку и выпустил струю дыма совсем близко от меня. — Но, возможно, он сам сказал, что из Берлина, когда они прибыли на место. Это была узловая железнодорожная станция в советском секторе, откуда они еще могли приехать?

Я спросила, можно ли мне тоже взять сигарету. Прошло уже много лет с тех пор, как я бросила курить, еще до рождения детей, но сейчас был совсем другой случай. Я ощущала потребность закурить. Он поднес зажигалку. Вкус был не особо, но время чуть растаяло, словно в дымке, и я погрузилась в атмосферу прошлых лет, когда еще можно было курить в ресторанах и кафе.

— Возможно, он уже тогда решил стать немцем, — продолжил Курт Леманн. — Я хочу сказать, настоящим немцем, не фольксдойч.

— Кто они?

— Этнические немцы, которые зачастую многими поколениями жили за пределами Германии, даже еще до того, как Европа приобрела современные очертания.

— Простите, я хотела спросить, кто еще прибыл с Ахо Геллером из Берлина. Мне показалось, вы сказали «они».

Курт Леманн аккуратно потушил окурок.

— Его нашел мой отец. Или, правильнее будет сказать, Ахо Геллер нашел моего отца, в руинах возле железнодорожной станции Ангальтер.

Повальное молчание. Вот как отец Курта Леманна, Эмиль Леманн, охарактеризовал сыну тот послевоенный период, когда на склоне лет принялся рассказывать ему о своей жизни. Он привык молчать о том, кто он и откуда, как и все восточные беженцы. Потому что никто не желал мириться с их присутствием. К тем, кто уже голодал, добавлялись новые голодающие, их было слишком много, изгнанники со вновь завоеванных территорий Судетов и Польши. День за днем, тысяча за тысячей, они потоком текли в страну, прибывая с поездами, которые не прекращали приходить и разгружать свои товарные вагоны, в которые рекой лил дождь, потому что эти товарные вагоны использовались вовсе не для перевозки грузов. Число беженцев возросло до двенадцати миллионов, может, до четырнадцати, подсчитать точно не смог бы никто. Почти полмиллиона фольксдойчей сгинули по дороге, и в одной только Судетской области отсутствовали сведения о двухстах тысячах зарегистрированных в ней немцах. Часть из них скорее всего полегла еще во время войны, другие погибли во время перевозки или в лагерях, сдохли от голода и болезней или же стали жертвами убийств в то дикое время, которое последовало сразу по окончании войны.

С осенью пришли холода и затяжные дожди. Пригороды Гамбурга и Рура были объявлены «черной зоной», куда больше не впускали новых беженцев, и в Саксонии они садились на паромы, курсировавшие по Эльбе. Они ютились в школах и разрушенных бараках вермахта, возводили в парках палаточные городки, оккупировали бункеры и пункты ПВО, пока войска союзников не прогоняли их оттуда, чтобы подорвать эти самые пункты и тем самым уничтожить любой намек на новую войну.

Многие беженцы вообще не уходили дальше железнодорожных станций. Скорее всего потому, что у них не было на это сил или же они тщетно надеялись, что придет поезд, который увезет их в лучшие места.

Спали на перронах, в обгоревших товарных вагонах, на искореженных путях, в туннелях и туалетах.

Молчание.

Пока беженец держал рот на замке, он мог раствориться среди других обездоленных войной людей, которые лазили по руинам в поисках металлолома, чтобы продать, сорняков, чтобы сварить, или останков домов, чтобы получить временную крышу над головой. Которые клянчили милостыню у менее бедных или продавались солдатам за плитку шоколада.

А еще воровали у тех, у кого ничего не было, как этот грязный быстроногий юнец однажды вечером, когда Эмилю невероятно повезло и он выбрался на местном поезде к огородам на окраине. Мальчишка-беспризорник вырвал мешок картошки прямо у него из рук и бросился бежать через руины, где обитавших там уличных детей с востока прозвали волчатами, потому что они сбивались в стаи и по ночам творили беззаконие. Эмиль бросился за ним в погоню и повалил наземь, никакой борьбы не получилось. Парнишка был щупленьким, словно семилетний, извивался, как угорь, и вопил, чтобы его отпустили.

Проклятия, которыми он сыпал, были слишком знакомы Эмилю, равно как и манера их произносить.

— Herrgott Sakra! — орал мальчишка и размахивал руками.

— Ты откуда? — спросил Эмиль Леманн, когда уселся на мальчишку сверху и, поймав его руки, прижал их к земле. — Я из города Пресснитцы, знаешь такой?

Но мальчишка только еще пуще бранился, поминая небеса, Господа и чертей, а после исторг еще одно ругательство Kruzitürken и плюнул Эмилю прямо в лицо. Это было оскорбление, которое едва ли можно услышать в наши дни, но которое еще оставалось в консервативных и католических краях Богемии после войны с мусульманами. Турок, которых захватили и заставили воевать под христианским крестом, прозвали крестовыми турками, и это прозвище стало самым обидным для того, кого хотели унизить. Но Эмиль Леманн не воспринял это как оскорбление. Наоборот, он разразился смехом.

— Я же слышу, откуда ты родом, — сказал он. — Мой родной город находится неподалеку от Карлсбада, чуть дальше на север к горам, рядом с Теплице. Будем знакомы, земляк. Меня зовут Эмиль Леманн.

Он поманил мальчишку за собой той же самой картошкой, которую тот только что пытался у него стащить. Должно быть, Леманн узнал этот взгляд и то, что в нем крылось. Пустота. Тоска по тому, чего больше нет. Когда не знаешь, куда идти и нет возможности вернуться, страх, что окончательно заблудишься и навсегда потеряешь самого себя. Позже, размышляя над этим случаем на старости лет, Эмиль понял, что увидел в этом беспризорнике самого себя. В глазах мальчишки был только голод.

— Ахо, — назвал тот наконец свое имя.

Пообещав картофельный суп с зеленью сорняков, Эмиль сумел уговорить мальчишку остаться в тот вечер с ним. В том, чтобы вновь обрести себя, было что-то особенное. Кроме имени мальчишка назвал также город, Königsmühle, откуда он был родом, и рассказал, что их дом находился самое большое в четырех милях от остальных домов.

Эмиль попытался разузнать у Ахо Геллера, где его семья.

Мальчишка заупрямился, зато Эмиль впервые за последние месяцы смог поговорить о чем-то еще, кроме как о том, где можно найти работу, пропитание и ночлег, прежде чем придет зима, и как выбраться из этого ада, каким был в то время Берлин.

Семье Эмиля пришлось спасаться бегством из Судетской области после того, как несколько местных жителей вломились к ним в дом. Это случилось еще до того, как началось организованное выселение людей из страны. Остальных немцев избивали на улицах, увечили и даже убивали. Для этого достаточно было показаться на людях с белой повязкой, которую обязаны были носить все немцы. Присесть на скамейку, где им не разрешалось сидеть, или даже просто пойти не той дорогой.

Семье Леманн дали пятнадцать минут на сборы и приказали топать к границе. По дороге семью разбросало, и Эмиль не знал, где теперь его родители.

— А что случилось с семьей Ахо?

Курт Леманн отодвинул от себя пепельницу. Появились еще посетители, молодые люди зависли у барной стойки, следя за вечным футболом на экране.

— Он упоминал несколько лагерей, куда их отправили, один из них был Дахау.

— Концентрационный лагерь?

— Это была крыша над головой. Когда нужно приютить больше двенадцати миллионов беженцев в разбомбленной стране, то выбирать не приходится.

Я попробовала представить себе этого мальчишку, лагерь и руины, пока Леманн возмущался по поводу президентского указа, согласно которому судетским немцам навсегда было запрещено возвращение в страну, возврат имущества или гражданства. Каждый немец несет вину за деяния Гитлера, даже те, которые гнули шеи, только чтобы выжить. В указе было также сказано, что ни один чех не будет осужден за насилие против немца, если это было спровоцировано. После семи лет существования под властью Гитлера провокацией могло считаться все что угодно.

Среди тех, кого изгоняли, в основном были старики, женщины и дети. Взрослые мужчины по большей части уже давно покинули страну. Сначала депортированным разрешалось брать с собой пятнадцать кило багажа. Позже это число выросло до пятидесяти, и время на сборы было продлено до сорока восьми часов. Не имея возможности унести, многие закапывали свои ценные вещи.

Говорили, что исключение будет сделано только для тех, кто сможет доказать, что он был противником нацизма, но на деле даже социал-демократы оказались вместе со всеми в товарных вагонах, равно как и евреи, которые регистрировались как немцы, чтобы избежать преследований.

Эмиль Леманн никогда не пытался доказать свою невиновность, это было бесполезно. Уже в самом начале войны он оказался втянут в молодежное нацистское движение. «Ему тогда было всего четырнадцать! Выбрал ли он это сам или просто пошел за компанию?» Подобными вопросами Курт Леманн еще долго задавался после того, как разузнал побольше о своем отце. Но что вообще может понимать мальчишка в четырнадцать лет?

— Но попробуйте только заикнуться об этом, когда вернетесь обратно в Königsmühle, простите, как, вы говорите, он называется? Карлов Млин. Сразу услышите, что мы это заслужили, что это мы пригласили Гитлера на эту землю и что все мы сплошняком были нацистами, которые снова бросили бы страну в топку войны, если бы от нас вовремя не избавились. И что дети даже опаснее взрослых.

— Что-то такое я уже слышала, — кивнула я.

— Моя бабушка, мать отца, даже не голосовала за нацистов, — продолжал возмущаться Курт Леманн. — Она даже на немку особо не походила. Oma была родом из Центральной Европы, «габсбургаре», родилась в Пресснице в Богемии как гражданка бывшей Австро-Венгрии и всю жизнь боготворила императора, несмотря на то что империя Габсбургов пала. Оma находила Гитлера вульгарным и не слишком умным человеком. Она желала видеть своих детей учащимися в университетах Праги или Вены и проклинала войну, которая помешала воплощению этих замыслов. Больше всего ее раздражали чешские националисты, но в друзьях у нее ходили и чехи, и евреи. Она сроду не мечтала войти в состав немецкого государства.

Тут Курт Леманн извинился, сказав, что ему нужно в туалет. Окна стояли открытыми, под потолком жужжал вентилятор.

Подошел бармен и поменял пепельницу.

— Вот уж не думала, что в наше время где-то еще разрешают курить в кафе, — заметила я.

Бармен рассмеялся:

— Совершенно верно, уже лет десять как запретили, хотя в Баварии сделали исключение для небольших пивнушек и ларьков, а то иначе куда людям идти? В Берлине пивные переименовали в клубы культуры, и общественность восприняла это спокойно, но здесь народ, пожалуй, отнесется с подозрением, поменяй мы название на нечто столь же заумное. — Он вытер тряпкой стол и собрал пустые бокалы из-под пива. — Если же кто-нибудь начинает жаловаться, мы называем это демократией, а Адольф Гитлер, как известно, был первым, кто хотел запретить курение.

Когда Курт Леманн вернулся обратно к столику, он заказал себе еще еды и бокал пива в придачу. Я же после велосипедного турне ощущала просто зверский голод и больше была не силах воспринимать информацию про депортацию людей. У меня не было никакой возможности оценить долю правды в том, что он рассказывал, потому что всего несколько недель назад я и понятия не имела об этих страницах истории. Есть ли они вообще в школьных учебниках о Второй мировой войне?

Вместо этого я решила спросить о другом:

— А говорил Ахо когда-нибудь о Юлии Геллер?

— О своей матери?

— Так вы в курсе, что она была его матерью?

Курт Леманн кивнул, глядя в меню.

Юлия Геллер. Я не знала, почему она так прочно засела во мне. Должно быть, это все книги, ноты. Ее образ стал частью моих фантазий, которые я питала насчет усадьбы. То, что Ахо Геллер назвал меня ее именем, лишь усилило ощущение того, что мы с ней связаны, что мы не только жили в одном и том же доме, но и, возможно, даже внешне чем-то похожи. Я представляла, как она сидит за роялем — он скорее всего стоял почти в центре зала, — а сквозь стеклянные двери на клавиши падают лучи света и играют вместе с ней ту самую музыку, что пробуждает любовь, Liebestraum, пока сын… погодите-ка, а что же в это время делал ее сын? Играл внизу в туннелях? А до этого, пока был совсем маленьким, не отходил от матери ни на шаг, сидел у нее на коленях, следил, как бегают пальцы по черным и белым клавишам?

Курт Леманн захлопнул меню.

— Я возьму Zanderfilet[26] и пиво.

Я заказала то же самое, имея лишь смутное представление о том, что это такое. Пока официант не ушел, Курт Леманн хранил молчание.

— Юлия Геллер скончалась в одном из лагерей, — проговорил он наконец. — В каком именно и где она похоронена, мой отец понятия не имел. Должно быть, сам мальчишка этого не знал.

Вероятнее всего, дизентерия или тиф. Ахо смог только рассказать, что она заболела, ее лихорадило и в бреду она повторяла, что Йоханн, его отец, пришел, чтобы забрать ее.

После смерти матери Ахо удалось в одиночку добраться до Берлина. Чтобы не подохнуть с голоду, он промышлял воровством в поездах, преодолевая в эшелонах большие расстояния, так что ему трудно было понять, как далеко он заехал. Он этого и не знал, лишь скороговоркой бубнил про себя названия многочисленных станций и пытался запомнить, в каком порядке они следовали.

Самому Эмилю Леманну эти названия ни о чем не говорили. Какие-то из них он, возможно, слышал по радио или проходил на уроках географии, но на деле не имел ни малейшего представления о тех местах, потому что никогда прежде не бывал в Германии. Германия. Страна, которая, как утверждали, была их родиной и чье население теперь неприязненно взирало на них, желая, чтобы все они убрались обратно, откуда пришли.

Ахо Геллер рвался на восток.

Он твердо вознамерился разыскать своего отца, который воевал на Восточном фронте. Возможно, Йоханн Геллер заблудился, заболел или оказался военнопленным в советском лагере и потому не смог вернуться домой.

Йоханн Геллер, подумала я, тот самый младенец на руках у матери на черно-белой семейной фотографии 1914 года. Все сходится. Он женился на Юлии, унаследовал усадьбу с виноградником, у них родился сын.

Ахо.

Эмиль Леманн пообещал, что они поищут имя его отца в списках — когда все наладится, он обязательно где-нибудь найдется, — потому что немецкому мальчишке бродить в одиночку по Советскому Союзу нельзя.

Сам он тоже держал путь на восток. Это было не так-то легко, учитывая, что поезда, на которых они добирались, были переполнены такими же, как они, беженцами, стремившимися попасть в сельскую местность, чтобы выменять мешок картошки и немного капусты. За исключением Берлина и Дрездена, восточная часть Германии, куда не добрались бомбежки союзников, пострадала куда меньше западной. Не сказать, что там было много пустующих домов, но земельные участки беженцам давали. У Эмиля был товарищ из судетских немцев, Удо Кёрнер, который тоже оказался в Берлине, они ночевали в туннелях метро, по очереди охраняя свои немногочисленные пожитки. Вдвоем друзья нацелились на угольные шахты. Скоро Германия станет отстраиваться заново. И каждый понимал, что для этого понадобится энергия, причем в колоссальных количествах.

Удо удалось напасть на одного из молодчиков, набиравших рабочую силу для работы в шахтах, или же это был обычный проходимец, который наврал ему с три короба, этого они не знали, но где угодно было лучше, чем в том аду, каким был Берлин. Они не имели даже права там показываться, им было запрещено искать работу или жилье в больших городах, действовал Zuzugsverbot — запрет на иммигрантов, потому что уже и без того хватало беженцев и бездомных.

Эмиль и Удо, прихватив с собой мальчишку, сели на поезд. В купе, рассчитанном на восьмерых, вместе с ними набилось еще двадцать пять мужчин. Окна были заколочены, и они не видели ни дороги, ни станций, мимо которых следовали, что очень сильно беспокоило Ахо.

Они взяли его с собой в шахтерский край. Пару лет спустя уже никто не смог бы сказать наверняка, откуда они приехали.

Курт Леманн рос с уверенностью, что Ахо — его старший родственник — брат отца или кузен.

— Анна ничего об этом не знала, — произнес он с комком в горле. После чего собрал ломтиком хлеба остатки соуса и отставил пустую тарелку в сторону. — Ахо упоминал только, что его предки были родом из городка по ту сторону границы, но это было давно и что из родни там уже никого не осталось. Она никогда не слышала, чтобы он говорил об усадьбе с виноградником, и уж подавно не знала ничего из того, что я только что вам рассказал. Мне кажется, это я невольно подтолкнул ее поехать туда.

Курт Леманн замолчал, и на этот раз молчал очень долго.

— Это вовсе не означает, что вы виноваты в случившемся, — мягко заметила я.

— Я думаю, что Бог — это лишь отговорка, чтобы облегчить нашу вину.

Курт Леманн аккуратно вытер салфеткой уголки рта, его лицо приняло сдержанное выражение.

— А вы-то сами зачем здесь? Вы же не знали ничего из того, что я рассказывал вам перед этим, выходит, вы не были с ней слишком близки.

Не найдясь с ответом, я пробормотала что-то неразборчивое. Я чувствовала себя разоблаченной. От его серо-стального взгляда невозможно было укрыться.

— Наверное, я тоже чувствую себя виноватой, — выдавила я наконец. — Я пригласила ее к нам в гости. Я купила эту проклятую усадьбу, ничего не зная о ней.

— Быть может, у нее были свои причины ничего вам не рассказывать, — заметил Курт Леманн.

Он открыл пачку сигарет и предложил мне. После первой затяжки меня затошнило, но я все равно сделала еще. Когда куришь, вести разговор куда легче, и сейчас я, пожалуй, нуждалась в этом — самом меньшем общем знаменателе двух людей, которые незнакомы друг с другом.

Анна Джонс замучила его своими вопросами. Это было весной, когда она неожиданно нагрянула в Гросрешен. Курт Леманн не видел ее много-много лет. Ее отец к тому времени окончательно заплутал в закоулках своей памяти и говорил о вещах, о которых его дочь прежде никогда не слышала, кричал на призраков, которых не было в комнате. Это пугало ее и приводило в отчаяние, но в то же время будило любопытство. Почему он говорил о липе, кто кричал и что же такое произошло на рассвете, что его так напугало?

Должно быть, она приблизилась к той вехе своей жизни, когда была морально готова задать свои вопросы. Но было уже поздно.

Курт Леманн рассказал что смог. О депортации Ахо, о лагерях и смерти ее бабушки, поделился теми крохами информации, которые он собрал о городе, откуда Геллеры были родом. Семнадцать лет назад его собственный отец Эмиль Леманн, замученный Heimweh, ностальгией и бесплодной тоской по родине, решил съездить в Судетскую область со своей женой и друзьями. Правда, без Ахо, тот отказался в этом участвовать, но остальные все равно поехали, ради него взяв курс через Königsmühle. Да, Курт Леманн не собирался заучивать другое название. Расспрашивая местных, они разыскали виноградник, на вид давно заброшенный. Их взору предстали довольно большие владения, великолепный дом, пришедший в упадок (стыд и позор!), и такой очаровательный вид на реку.

Закон, реституция[27], международное право, собственность.

Анна была юристом. Она с легкостью жонглировала подобными терминами.

— Я ей сразу сказал, что это бесполезно. Что если она отправится в Судеты, то надо быть предельно осторожной и не рассказывать направо и налево, кто она и откуда, не требовать одно, второе, третье в своей довольно настойчивой манере, которая была ей присуща…

Курт Леманн уткнулся лбом в ладони, внезапно он показался мне очень старым.

— Они тоже должны узнать, — сказал он тихо.

— Кто?

— Кёрнеры. Удо Кёрнер и прежде всего его жена Ирене. Она души не чаяла в Анне…

— Он жив?

Курт Леманн кивнул, не отрывая лица от ладоней, его плечи поникли. Жалости к нему я не испытывала. Его отец симпатизировал нацистам, и, кроме того, мне трудно общаться с людьми, которые могут сильно расчувствоваться и удариться в слезы. Не знаю, почему так происходит, хоть и понимаю, что гордиться мне здесь нечем. Разумеется, каждый имеет право поплакать, не спорю, но плачущие люди будят во мне неприятное чувство, этакое смутное требование, что я должна их понять, взять за руку и наставить на путь истинный.

— Во всяком случае, сегодня утром, когда мы разговаривали с ним по телефону, он был еще жив. Только больше никуда не выбирается. Девяносто четыре года — это не шутки. Я даже не знаю, будет ли он жив завтра.

Курт Леманн высморкался. Носовой платок, когда я видела нечто подобное в последнее время? Он немного помял сигаретную пачку. После чего выпрямился.

— Мы должны поехать к ним, — сказал он. — Я бы предпочел, чтобы они узнали эту новость от вас.

— Они живут здесь неподалеку?

— В Гросрешене. — Он бросил взгляд на часы. — Мы могли бы отправиться прямо сейчас, тогда успеем к обеду, если вы будете столь любезны и подвезете меня потом домой.

— Мне жаль, но у меня нет машины, я приехала сюда на велосипеде.

— Да, тогда будет сложновато.

Он подумал и пришел к выводу, что в Гросрешен его мог бы подвезти на следующий день его племянник.

— Будем надеяться, что к тому моменту Удо Кёрнер будет еще жив.

Курт Леманн настоял, чтобы я взобралась вместе с ним на смотровую площадку. Якобы ему все равно нужно совершать ежедневный моцион, а я просто не могу покинуть Вельцов, не побывав на самой высшей точке, оттуда вся шахта видна как на ладони. Он произнес это с такой гордостью, что я не сумела ничего ему возразить, хотя куда охотнее вернулась бы на велосипеде обратно в отель, пока тучи на востоке не потемнели еще больше, как раз в той стороне, куда мне надо было ехать.

Я долго вела велосипед в гору. Зато, когда мы добрались до места, моим глазам предстало головокружительное зрелище. Далеко, насколько хватало глаз, передо мной простиралась пустынная дымящаяся равнина — я в жизни не видела ничего подобного. Земля была перекопана, опустошена, иссушена, просто конец света какой-то, раскинувшийся на многие километры Мордор в серо-коричневых тонах. У равнины не было ни конца ни края, лишь небо могло посоперничать с ней своим размахом. Нельзя было толком разобрать, что за дым поднимается от земли, в воздухе клубились тучи пыли и мусора, затягивая собой горизонт.

Я подумала о том, как все это попадает в дыхательные пути, прилипает вместе с потом к коже и проникает сквозь ее поры внутрь, оседает копотью на стеклах домов, от чего смотришь на мир, словно сквозь серо-коричневую дымку. Если, конечно, в этих городках вообще удается что-либо отмыть.

Курт Леманн говорил что-то о том, сколько тонн бурого угля здесь добывают, показывая кепкой на юг, где вдали торчали краны, экскаваторы или что еще там было. Посетовал, как мало народу трудится сейчас в карьере по сравнению с прежними временами. И добавил, что его отец гордился тем, что дал ему возможность получить образование и стать учителем, что Эмиль Леманн усердно трудился для этого, причем его труд выражался не столько в экономическом плане, сколько в том, что он молчал и не распространялся о том, чего говорить не следует.

— А отца Ахо Геллера так и не нашли?

— Они его и не искали. Должно быть, мой отец и Удо Кёрнер что-нибудь еще придумали для Ахо, чтобы он успокоился и больше никуда не рвался. Сам я никогда не слышал, чтобы он хоть что-нибудь об этом говорил.

Год спустя, после того как они осели на новом месте, на смену советской зоне пришло государство ГДР. Разыскивать родственников, которые могли оказаться нацистами, судетскими немцами и в придачу солдатами вермахта, было далеко не самой лучшей идеей. Те, кто поумнее, молчали о том, откуда они родом, усердно вкалывали на шахте и учились правильно говорить по-немецки.

— Ничего не поделаешь, они делали что могли.

Когда Берлинская стена пала, Курт Леманн отправился в Мюнхен на розыск сведений о пропавшей семье своего собственного отца.

В Мюнхене существовало организованное сообщество судетских немцев, которые не стали настоящими немцами, как все, и пятьдесят лет спустя по-прежнему отказывались принять тот факт, что у них отобрали их родину.

Ему помогли с расследованием. В многочисленных длиннющих списках, составленных после войны, он разыскал имена родителей и сестры своего отца.

Эмиль Леманн потерял их во время жестоких гонений, начавшихся сразу после заключения мира, когда всю его семью выгнали из дома и погнали к границе. Сам Эмиль в это время был на работе, потом задержался допоздна у одной знакомой девчонки, а когда вернулся, дом был пуст. Несколько месяцев спустя его самого погрузили на поезд.

Теперь он выяснил, что его родные оказались в Австрии. Они проделали долгий путь, чтобы получить жилье в домике привратника на хуторе и продолжить трудиться, в отличие от многих других восточных беженцев, которых гнали со двора, едва урожай оказывался убран. Родители отца Курта Леманна прожили недолго, но он сумел связаться со своей теткой по отцу, которая впоследствии переехала жить еще дальше — в городок Санкт-Петербург во Флориде.

Она-то и рассказала, как они каждый день приходили на станцию и смотрели на приходящие и следующие дальше поезда. Снаружи стенки вагонов были исписаны мелом — то были имена и фамилии тех, кто в них ехал. Так беженцы пытались дать знать, где они находятся. Товарные вагоны с именами людей по перекроенной заново Европе.

Но фамилии Леманн они так и не увидели.

— Будучи в Мюнхене, я навел также справки о Йоханне Геллере. Сведения о нем обнаружились в архиве Красного Креста. Он умер в 1947 году в Советском Союзе.

— Выходит, он был еще жив, когда Ахо хотел разыскать его?

— Он скончался в лагере для немецких военнопленных в Сибири. Думаю, мой отец поступил правильно, что помешал ему поехать туда.

Сквозь грязную пелену смога тускло проглянуло солнце.

Я рассказала Курту Леманну о мертвом мальчике, которого мы нашли в подвале под домом.

— Они считают, что он носил ту самую нарукавную повязку и был судетским немцем. Должно быть, это случилось сразу после войны.

— Едва ли он был единственным.

— Мне кажется, Ахо Геллер должен его знать. Они были ровесниками, могли ходить в один класс. Возможно, он в курсе, что же там на самом деле произошло.

Курт Леманн какое-то время стоял, молча глядя на пустынный ландшафт. Впрочем, пустынный — неверное слово. Земля был разорена, но она жила, складывалось ощущение, что она почти дышит.

— Ахо никогда не упоминал ничего подобного, — наконец проговорил он, — но ведь он не рассказывал о том, что было. Когда я был ребенком, мы часто играли с ним в железную дорогу, ему нравилось собирать вагончики поездов.

— Заведующая в доме престарелых сказала, что память может возвращаться и что деменция зачастую вызвана тем, что в прошлом человек пережил некие трагические события, которые могли травмировать его психику.

— Он даже получал из-за границы посылки с вагончиками и локомотивами, — продолжал Курт Леманн, словно не слыша меня. Здесь, на высоте, не встречая никакого сопротивления, крепко задувал ветер, трепал перед лицом мои волосы. — В те годы получать с Запада по почте только и можно было, что марки да модели поездов. Дядя Ахо следил за тем, в каком порядке располагаются станции. Некоторые из них я потом узнавал, когда мы уже могли ездить на Запад. Часть же названий отсутствовала. Пустые белые таблички. Сам Ахо Геллер не хотел никуда ездить. Он лишь пытался воссоздать тот путь, которым приехал сюда.

— Вы упомянули, что он говорил о липе и о том, что кто-то кричал…

— Я угощаю его коньяком, — рассказывал Курт Леманн, — совсем немного, сорок миллилитров, не больше. Мы разговариваем с ним о сегодняшнем дне. Иногда он путает и принимает меня за моего отца. Тогда я напоминаю ему, кто я есть на самом деле, хотя это всегда его расстраивает. Эмиль был для него и как брат, и как отец. У меня с собой газета, и я показываю ему сегодняшнюю дату, читаю ему последние новости. Однако в дни, когда у него случаются приступы мозгового расстройства, мы встречаться не можем. Стоит уступить сумбуру, что творится у нас в головах, и вот мы уже в какой-то степени потеряны для самих себя.

Он настоял на том, чтобы я отправилась в дорогу, пока меня не застал дождь. Видно было, что наша встреча его утомила.

Я скатилась с горы вниз на велосипеде и взяла курс обратно на Гросрешен.

Дозвониться до Поля оказалось не так-то просто. Я решила написать ему эсэмэску, в которой попыталась объяснить, зачем мне понадобилась копия квитанции об оплате нашего номера в Праге, запуталась в собственной лжи о вычете расходов и все стерла. Звучало не слишком убедительно.

Я поглядела в окно на озеро, гладь которого мерцала стальным блеском в сумерках. В двадцати милях от дома, от усадьбы, от Даниеля — легче, чем сейчас, уже не будет.

— А, это ты… Привет.

Этот голос вечно творил со мной что-то странное, делая меня абсолютно беззащитной перед ним. Сейчас он прозвучал легко и беззаботно, но вместе с тем чувствовалось, что Поль напряжен.

— Можешь говорить? — прошептала я.

— Да… Случилось что-то?

— Нет, то есть да, но речь сейчас не о нас.

— Хорошо.

Настороженная тишина, учащенное дыхание в трубке.

— Та ночь… — начала я. Пожалуй, будет лучше рассказать как есть, тогда он поймет всю серьезность ситуации. По ходу рассказа мне несколько раз приходилось прерываться и спрашивать, на связи ли он еще, настолько тихо становилось в трубке. Я не стала рассказывать о задержании Даниеля, ведь все уже закончилось, сказала только о том, что полиция хочет проверить мои показания.

Чистая формальность.

— Представляю, каково тебе сейчас, — посочувствовал он, — но я не испытываю желания оказаться втянутым в это дело.

— Это просто бумажка.

— Я не уверен, что она у меня осталась.

Еще как осталась, подумала я, ты постоянно сохраняешь все чеки, вычитаешь свои издержки на налоги или оставляешь их организатору турне, сколько раз ты писал мое имя на квитанциях, с ошибками или очень неразборчиво, потому что проверяющий требует, чтобы в чеке было проставлено имя.

— Я буду тебе очень благодарна, если ты поищешь, — сказала я.

— Само собой, поищу. Пришлю тебе, как только найду.

— Спасибо.

Снова тишина, пока мы подыскивали подходящие слова для прощания.

— Созвонимся, — сказал Поль.

— Созвонимся, — сказала я.

Мне захотелось подвигаться, и я спустилась вниз. На стойке регистрации никого не оказалось, зато в обеденном зале был накрыт чай с печеньем, я взяла себе еще пригоршню карамелек. В баре за кружкой пива сидел один-единственный посетитель. И хотя я не смотрела в его сторону, мне показалось, что он наблюдал за мной, когда я снова пошла наверх.

Время было еще не совсем позднее, и я решила позвонить Даниелю.

— Прости, — сказал он, прежде чем я успела вымолвить хоть слово.

— Тебе не нужно просить прощения.

— Я наговорил ужасных вещей.

Я сглотнула и поглубже забралась под одеяло, в гору из гостиничных подушек, во что-то мягкое.

— Отчасти это было правдой. Я действительно хочу, чтобы все всегда было хорошо, и зачастую не желаю видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. — Мне показалось, что я слышу на заднем плане шум воды, должно быть, он стоял на берегу реки.

— Это не так уж и плохо. Желать, чтобы все было хорошо, — заметил Даниель.

Пока длилась пауза, я успела во всем раскаяться, в том, что уехала, что предала его и разговаривала с Полем, несмотря на то что с ним уже покончено, да, покончено. Раскаялась во всем, что я сделала или, наоборот, не сумела сделать.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Я снова был в полицейском участке, — сообщил Даниель.

— Это еще зачем?

Я вылезла из постели, снова ощущая потребность в движении. Четыре шага до одной стены комнаты и пять шагов до другой — это напомнило мне тюремную камеру.

— Ничего страшного, они только хотели, чтобы я взглянул на снимки. Молодые люди, все как один темноволосые. Должно быть, они всех цыган собрали с округи с тем, чтобы я указал на одного из них.

— И что ты сделал?

— Я ведь никого не видел в то утро. Я им много раз это повторял, и все же они настояли, чтобы я взглянул. У меня сложилось впечатление, что они очень хотят, чтобы я на кого-нибудь указал, не важно, виновен человек или нет, главное — чтобы они могли считать дело раскрытым.

— А я встречалась с отцом Анны Джонс, — призналась я. — Я тебе все расскажу, когда вернусь домой.

— А когда ты вернешься?

После звонка сон еще долго не шел ко мне. Тогда я устроилась с ноутбуком и принялась записывать для памяти, чтобы ничего не забыть.

Во всех моих записях его имя было изменено. Он не будет в это втянут.

Поль. Я решила назвать его Полем.

В окне верхнего этажа виднелся силуэт. Желтый свет ночника в его комнате.

Ахо Геллер не спал.

Я вышла, только чтобы немного прогуляться, подышать свежим воздухом и подумать. Звонить так поздно я не собиралась, но внезапно над входом зажегся яркий свет. Кто-то вышел наружу. Молодой парень, должно быть, временно исполняющий обязанности медбрата, катил по гравию велосипед.

Я поздоровалась и ухватилась за створку ворот прежде, чем они захлопнулись.

— Вам сюда?

— Совсем ненадолго, — заверила его я, — у меня здесь родственник, который…

Но он уже вскочил на велосипед и покатил прочь. Слабый свет фонаря делал дорожку едва различимой, под густыми кронами деревьев царила тьма. У дверей зловещий свет зажегся снова, датчик движения уловил мое присутствие. Я постучала, чтобы не производить звонком слишком много шума, и в ожидании, пока мне откроют, постаралась придумать причину, почему я здесь.

— Простите, что так поздно.

— Кто вы?

Ночная сиделка была маленькой и хрупкой, вероятно, лет тридцати, хотя по виду ей нельзя было дать больше двадцати двух. Я назвала свое имя, сказав, что я друг семьи. Что накануне я была здесь и теперь, прежде чем покинуть Гросрешен, хотела бы узнать, как старик чувствует себя после известия о смерти дочери.

По-моему, неплохо придумано.

— Входите.

Оказалось, что сиделка уже наслышана о том, что случилось, и принесла мне свои соболезнования. На ее приколотом к груди бейдже стояло имя Шарлотта, но девушка представилась мне как Лотта.

— Вчера я не заметила никаких перемен в его состоянии, и сегодня вечером тоже. Он был взбудоражен и взволнован, но я не сказала бы, чтобы его тревога отличалась от обычной. — Голос девушки оказался куда более глубоким, чем могло показаться по ее телосложению, этакий густой и мелодичный альт.

— Только что я совершала обход, и они все спали.

— Мне кажется, я видела его в окне.

— Да, когда я вхожу к нему в комнату, то часто его там застаю. Бывает, даже посреди ночи. Порой он стоит в одних трусах или вообще голым.

— Заведующая сказала, что по ночам у него более ясное сознание.

— Не уверена, что это подходящее определение. Я бы назвала его более активным.

Мы все еще топтались в вестибюле, и сиделка искоса разглядывала меня. Она выглядела слегка обеспокоенной, должно быть, уже жалела, что впустила меня.

— Думаете, это плохая идея — попробовать снова с ним поговорить? — спросила я. — Пусть не о его дочери, но знаете, оказывается, я купила усадьбу с виноградником, где он вырос. Я могла бы рассказать ему о том, что там сейчас растет, игры, детские воспоминания…

— Виноградник? — Девушка повторила это слово не с тем мечтательным изумлением, к которому я успела привыкнуть, а скорее задумчиво и слегка встревоженно. — Вот черт! Вы имеете в виду настоящий виноградник?

— Со своей собственной маркой вина, — подтвердила я. — Мы нашли в подвале бутылки, датированные 1937 годом. Я так думаю, он только-только родился, когда они заложили это вино.

Лотта попросила меня проследовать за ней в кабинет.

— Я здесь не одна, — сообщила она, словно ей внезапно пришла в голову мысль о том, что я могу оказаться сумасшедшей. — Мой коллега тоже на дежурстве, здесь разрешают спать, пока что-нибудь не понадобится. Днем он учится. Я бужу его, только когда что-то случается.

Внутри было прохладно, одно окно было распахнуто в сад. Вдалеке между деревьями поблескивало озеро, в котором отражался месяц. Тихий шелест ветра в кронах дубов. Непогода пришла и ушла.

Сильно пахло жасмином.

— Когда наши постояльцы были еще молоды, там был целый город, — сказала Лотта, проследив за направлением моего взгляда. — Улицы, магазины, кафе, бульвар. Все снесли, когда было принято решение расширить шахту, осталось только несколько домов вроде нашего. Теперь там озеро, которого прежде не было, и нашим старикам уже больше ничего не напоминает о прошлом. Оттого нам трудно порой бывает помочь им разобраться в своих воспоминаниях. Ведь даже страна, в которой они жили, прекратила свое существование.

Лотта взяла в углу большую дамскую сумку и, присев на край письменного стола, принялась в ней рыться. На стол легли упаковка ватных тампонов и косметичка.

— Большая часть местной молодежи рассматривают здешнюю работу лишь как временную, только чтобы заработать денег, прежде чем отправиться путешествовать и переехать жить в Берлин. Но я гляжу на это совсем не так. Я хочу продолжить обучение. Я делаю обходы по вечерам и ночам, заглядываю к ним в те моменты, когда они просыпаются, наблюдаю за их тревогами и страхами, которые пробуждаются в предутренние часы. Я гляжу, как они уходят в себя, они и старики, и дети одновременно. Порой они мысленно видят своих собственных детей, а порой в дверях появляется образ любимого и давно умершего человека, и тогда я вижу, как на лице старой женщины расцветает любовь. В этих мгновениях заключается их счастье. Прежде считалось важным следить за тем, чтобы наши постояльцы знали текущую дату и кто сейчас канцлер, но разве это так существенно? Я проходила практику, ухаживая за пациентами с деменцией, и написала по этой теме диплом. Мне был интересен их язык, то, что прорывается сквозь забвение. Можем ли мы перевести его, если постараемся? Думая об этом, я представляю себе одуванчики на зеленом газоне. Которым, сколько ни старайся, все равно не помешаешь расти. Год за годом их выпалывают, но в итоге настает момент, когда уже больше нет сил с ними бороться. И тогда они заполоняют собой все.

Лотта достала из сумки черную записную книжку, слегка провела рукой по ее обложке.

— Я никому это не показываю. Записываю только лично для себя, не упоминая никаких имен. — Сиделка какое-то время пристально глядела на меня, словно раздумывая, можно ли мне довериться.

— Я решила показать вам это как родственнику, с которым мы имеем право делиться информацией.

— Пожалуй, у него никого нет, — призналась я.

— Кого?

— Родственников.

— Все равно.

«Запись из дневника наблюдений», значилось поверх каждой страницы. Лотта старалась записывать слова точно в том порядке, в котором они следовали. Когда она задавала осторожные вопросы, Ахо Геллер порой мог ухватиться за обрывок. Лотта хотела научиться разговаривать со слабоумными на их языке. Языке рваном, беспорядочном и в то же время в высшей степени конкретном. Абстрактные понятия пропадали рано, к ним принадлежало все, что было связано со временем. Реальные вещи понять было куда легче.

Сбежавшая кошка, разбитая бутылка вина.

— Им запрещалось притрагиваться к вину, — сказала она. — Он регулярно к этому возвращается. Разбилась бутылка, кто-то рассердился, я так поняла, что это была его мама. Я вспомнила об этом, когда вы заговорили о винограднике. Кажется, это воспоминание сильно его травмировало, что удивительно для человека, пережившего войну, но о логике здесь и речи быть не может. Факт тот, что мать напугала его, для ребенка это могло стать большим потрясением, вызвать тот же самый страх, что и воспоминания о мертвых.

— Мертвых?

— Мертвые несут живых, — прочла она запись в книжке. — Потом он поправился, сказав, что это живые несут мертвых. Это происходит на рассвете, в это время его часто охватывает тревога. Он слышит крик.

— Что за крик?

— Кто-то кричит. Это повторяется, вот здесь… и здесь. Он сердится, что я не слышу того, чего нет. Он говорит, что «ему» нельзя быть там. Тревога достигает пика, когда крики смолкают.

— Но кто кричит?

— Этого я не знаю.

Сплошные догадки и предположения. Как же я устала постоянно делать выводы о том, чего я не знаю и знать не могу. Но крики, вино… Я рассказала о мальчике, которого мы нашли мертвым в подвале, о туннелях и детских играх.

— Думаю, Ахо Геллер в детстве дружил с Яном Кахудой, — сказала я, — но, как мне кажется, друзей было трое, как три мушкетера. Ахо упоминал имя одного из них — Арамис.

Лотта рассмеялась и попросила меня подождать, пока она перелистывала записи назад.

— Вот здесь это есть, — наконец нашла она. — Он играет с Арамисом. Арамис удрал. Кто-то должен впустить кота. Ну, разве это неудивительно, что человек помнит подобные вещи, хотя забыл так много из своей жизни?

— Так Арамис это кот?

Фрагменты, кусочки головоломки. Словно нечто по роковой случайности разлетелось на тысячи осколков, и ты воображаешь себе, что способен все собрать и увидеть целое. Я не могу сказать, сколько на самом деле содержалось сведений во фрагментах воспоминаний Ахо Геллера и сколько додумывала я сама, но пока мы сидели там — полчаса, может час, — я мысленно представляла себе одну картину за другой.

Спальня на верхнем этаже, с видом на реку, ворота и липу — могла ли она быть комнатой Ахо? Я представляла себе, как он стоит там и смотрит наружу, точь-в-точь как он стоял у окна дома престарелых, когда я пришла.

Чей-то крик. Удравший кот.

Мальчик, который скорчился в туннеле, выпив прежде вино, которое не разрешалось трогать.

Крик затих.

Я нашла недостающий фрагмент, который мог бы заполнить пробелы, мои мозги требовали разложить все по полочкам, но были слишком измучены. Ночь затопила их своей тьмой.

Липа часто фигурирует в его воспоминаниях, продолжала Лотта, листая свои записи. Она продекламировала строчки из чего-то, похожего на песню или стишок.

Смутные образы появились передо мной и тут же растаяли. Липа, вереск, что-то об укромном уголке. «Рядом с лесом в долине…».

— Мне хотелось бы поговорить с ним, — сказала я. — Я понимаю, что уже поздно и все такое, но если он сам не может отличить день от ночи…

Внезапно Лотта замерла. Звук на верхнем этаже, мужской голос, стук. Она стремительно вскочила, записная книжка упала в ее карман.

— Мне нужно наверх, — сказала она.

Я вышла вместе с ней из кабинета и была уже готова откланяться и уйти, но вместо того, чтобы пожать протянутую мной на прощание руку, сиделка задумалась, держа связку ключей в своей. Наверху теперь снова царила тишина.

— Вы можете подождать снаружи, в коридоре.

Мягкие шаги вверх по лестнице, чтобы потом не пожалеть о случайно наделанном шуме. Дверь в комнату Ахо Геллера оказалась заперта. В поисках нужного ключа Лотта объяснила мне, что он может разгуливать по ночам.

— Мы несколько раз находили его в других палатах. При виде спящих постояльцев он пугается, может даже вообразить себе, что те, кто лежит в постелях, мертвы. Сидя же один в своей комнате, он никому не помешает. Я думаю, ему так спокойнее.

Первым делом мне бросился в глаза царящий в комнате беспорядок. Носки и нижнее белье разбросаны по полу, постель разворочена. Ночник у двери и несколько аварийных огней вдоль пола давали достаточно света.

— Он куда-то собирается и пакует вещи, — прошептала Лотта. — Такое с ним порой бывает.

Я осталась дожидаться снаружи, пока она успокаивающим тоном разговаривала внутри. Уловила, как она сказала, что прямо сейчас никто никуда не едет, все-таки ночь на дворе. Когда ожидание затянулась, я приблизилась на шаг к двери.

Ахо Геллер сидел на постели, наклонившись вперед. Торчащие из-под ночной рубашки худые ноги, костлявые ступни. Теперь, когда его кожа была обнажена, старческое тело проступало более отчетливо. Вены, пигментные пятна. И все же я видела его другим, более здоровым, что ли. Когда папа переехал в приют для престарелых, я узнала, что можно вешать в палате фотографии пациентов в молодости, чтобы персонал помнил, какими эти люди были в жизни. Мне тогда казалось странным, что отец мог целыми днями таращиться на собственные снимки, но сейчас я вспомнила об этом. Учитывая все то, что я успела о нем узнать, Ахо Геллер предстал предо мной в совершенно ином свете — мальчишка, который в одиночку сбежал из лагеря и скитался по поездам, его отец, которого он искал, но так и не нашел. Я ощутила исходящую от него силу и упрямство, с которым он продолжал цепляться за жизнь.

Не переставая с ним разговаривать, Лотта подала старику стакан воды, и тот выпил, попутно девушка бросила на меня предостерегающий взгляд и слегка покачала головой. Я поняла, что внутрь мне нельзя. Пара открыток упали с бюро на пол. Как же мне хотелось их прочесть, но я знала, что просить бесполезно.

Потом я расслышала имя Яна Кахуды, сиделка спрашивала Геллера о его друзьях. Должно быть, она специально повысила в этот момент голос, чтобы я тоже смогла услышать. Ахо Геллер обернулся, но не думаю, что он смотрел на меня. Его взгляд беспорядочно блуждал, словно он искал кого-то.

— Ведь у вас был друг по имени Ян, — продолжала тем временем Лотта, взбивая подушки. — Он передает вам привет. Вы, наверное, часто с ним играли в детстве. Вы были как три мушкетера? Были вы и Ян. Ахо и Ян…

Старик что-то пробормотал. Я догадывалась, чего она добивается. Это как детский стишок, механизм памяти, где одно цепляется за другое, как вторник и среда, как песенки, которые помнишь с детства.

— Простите, что вы сейчас сказали? Был Ахо, был Ян и был…

— Людвиг.

— Людвиг?

Что-то замерло у меня в груди, я задержала дыхание. Лотта бросила взгляд в мою сторону.

— Вы знаете, что случилось с ним?

— Людвиг, — повторил Ахо Геллер и принялся теребить постельное белье.

— Что случилось с вашим другом? Это ведь он кричит?

Но взгляд старика снова стал пустым, и руки бессильно легли на простыню.

Я продолжала стоять в коридоре, пока Лотта собирала с пола разбросанную одежду и складывала обратно в ящики бюро. Там было несколько носовых платков, рубашка, галстук и ботинки. Кроме них, я заметила еще пару вагончиков и фрагменты рельс, которые переместились в самый нижний ящик — модель железной дороги, которая, судя по всему, сопровождала его до последнего.

Наконец Ахо Геллер улегся обратно в постель, и я потеряла из виду его лицо. Сиделка укрыла его одеялом и, уходя, снова заперла дверь.

Когда я вышла на крыльцо, дежурный свет над дверями погас, погрузив ночной сад почти в кромешную тьму.

Пока я шагала к воротам, меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают, словно старики поднялись со своих постелей и, прячась за шторами, следят за каждым моим шагом. Я обернулась, но увидела только слабый свет от ночников и неподвижные тени. На ощупь нашла кнопку, открывающую ворота. Слабое жужжание и следом тихий щелчок.

Гладь озера была совершенно неподвижна, лунная дорожка серебрилась во мраке. Деревья словно парили над водой. Корявые тени.

В баре возле вестибюля сидел все тот же мужчина, что и раньше, но только уже в другом кресле. Бутылка пива без бокала на столике. Он пожелал мне доброго вечера на английском, с сильным акцентом.

— Не хотите составить компанию? Кажется, мы здесь единственные постояльцы.

У меня появилось слабое, необъяснимое ощущение, что я уже видела лицо этого человека раньше, где-то в другом месте. Оно было без каких-либо запоминающихся черт, довольно круглое и совершенно без морщин, что позволяло незнакомцу выглядеть чуть моложе, легкая складка возле рта и полное отсутствие растительности на голове, заурядные очочки в тонкой металлической оправе. Мужчин такого возраста и с подобной внешностью, должно быть, тысячи, бессчетное множество, на которое я не обращаю внимания.

— Бар закрыт, — сообщил он, — но можно взять в номер бутылку пива.

— Нет, спасибо.

— Или бокал вина, если вы предпочитаете.

— Спокойной ночи, — сказала я и, поспешно поднявшись к себе в номер, заперла замок на два оборота.

Непривычно было оказаться в обжитом ухоженном доме, где вкусно пахнет яблочным пирогом и витает дух заботы. На накрытом скатертью столе стояли кофейные чашки с узкой золотой каемкой и блюдо с печеньем из того же сервиза. Фотографии детей на стенах, цветущие комнатные растения в горшках. Я вдруг поняла, что не бывала в столь уютной обстановке с тех пор, как покинула свой собственный дом в Стокгольме, предварительно убрав из него все, что могло напомнить о личности владельца, вычистив его до такой степени, что остались только голые стены.

А потом последовал переезд в чужую усадьбу, которая по-прежнему даже близко не походила на жилой дом, продолжала сопротивляться мне и пыталась ускользнуть прочь. Интересно, смогу я когда-нибудь стать ее полноправной хозяйкой? Я даже зеркала не успела распаковать до того, как Даниель закатил скандал, так они и остались стоять завернутыми в холле.

Начать на новом месте с чистого листа — так ли это просто?

Ирене Кёрнер разливала кофе, складывалось ощущение, что она накрыла стол загодя и что гость в этом доме большое событие. Когда настал черед резать яблочный пирог, она чуть замешкалась, стараясь, чтобы куски вышли поровнее.

— Мы жили по соседству, — рассказывала она, — в том, прежнем городе, в одном из старомодных домов до того, как их снесли. Наши дети были еще маленькими, и Анна была мне почти как дочь, близка настолько, насколько только может быть близок чужой ребенок.

Ирене Кёрнер всхлипнула и положила лопаточку для пирога на блюдо.

Мать Анны звали Хильда. Роды дочери оказались трудными, и потом ей тоже тяжело пришлось, почти не было молока для вскармливания.

— Нашему младшенькому было всего полгода, и я каждый вечер оставляла ей бутылочку. У меня-то молока было хоть отбавляй, так и капало из груди. Сама она никогда об этом не просила, я просто так делала, и все. Помогали друг другу чем могли, соседи все-таки. Все мы в то время в чем-то нуждались, и у каждого было не больше, чем у других.

Чета Кёрнеров жила в аккуратном домике на противоположном конце Гросрешена. Через дорогу располагались небольшие садовые участочки, на которые, пользуясь хорошей погодой, высыпали жильцы. Кто подстригал газоны, кто ухаживал за цветниками, а кто просто отдыхал с кувшином сока под разноцветным зонтом от солнца. Такое ощущение, словно я перенеслась в пятидесятые, пусть даже и не в этой части света.

— Сплоченность, вот чего не хватает нынешнему поколению, — сказала Ирене Кёрнер. — Я не говорю, что в прежние времена было лучше, но в любом случае не так уж и плохо.

Она была лет на пятнадцать моложе своего мужа и относилась к женщинам того типа, что отказываются сесть с гостями за накрытый стол, потому что привыкли постоянно находиться на шаг впереди, изыскивая все новые и новые дела из опасения, что возникнет пауза, во время которой наружу сможет просочиться что-нибудь неприятное. Этим она напомнила мне мою маму. Кто-то должен поддерживать размеренное течение будней, позволяя себе самое большее полминуты постоять с чашкой кофе в руке.

Удо Кёрнер сидел в инвалидной коляске и пил кофе из кружки с носиком. Известие о том, что дочь Ахо Геллера жестоко убита, вызвало у него сильный нервный тик половины лица и судороги в левой руке, которой он мог двигать после инсульта. Слова, которые он пробормотал, я разобрать не сумела.

— Но потом Анна уехала отсюда, — продолжала его жена, — и все эти годы мы ничего о ней не знали. А весной она вдруг заявилась сюда и обвинила нас в том, что мы помогли сфабриковать ту ложь, с которой она выросла. Так она и сказала, я права, Удо? Выглядела она при этом просто сногсшибательно. Еще бы, ведь она получила прекрасное образование.

Последние слова она произнесла, поджав губы и с оттенком горечи. Я догадалась, что упрек был адресован ее мужу.

Судя по тому, что рассказал мне чуть раньше Курт Леманн, когда мы встретились с ним на перекрестке перед домом Кёрнеров, Удо Кёрнер в молодости был тот еще ловелас, один брак позади и множество любовниц. Он не приспосабливался, как остальные, и постоянно болтал то, чего болтать не следовало, да еще и не тем людям, слал письма направо и налево, и в прежние времена его то и дело таскали на допросы. Поэтому в семье даже разговоров не было о том, чтобы дети получили хорошее образование. Двое из его сыновей ходили безработными, потому что вакансий никаких не было, что неудивительно, поскольку восток поимели и кинули. Да, Курт Леманн так и сказал, и из уст мужчины, который излучал такое классическое джентльменство, это звучало несколько шокирующе.

— Озеро, — сплюнул он. — Тысячи людей трудились на шахтах, мой отец, Ахо Геллер, Удо Кёрнер, а теперь элита из Берлина и Брюсселя хочет превратить все это в парк. А что прикажете делать людям? Расхаживать как музейным экспонатам в униформе ГДР, чтобы туристы приезжали сюда и таращились на нас? — Он постучал тростью по одному из предвыборных плакатов, которые висели на фонарных столбах, прежде чем мы двинулись к дому Кёрнеров. — Я голосовал за них. Может, Берлин наконец очнется.

Ирене Кёрнер настояла, чтобы я пересела на диван, и вскоре передо мной на журнальный столик лег фотоальбом.

— У вас есть дети? — спросила она, перелистывая страницы со снимками, на которых Анна Геллер играла с ее собственными малышами. Все голенькие, на пляже. Родители тоже были голыми. — На берегу моря, — пояснила она и рассмеялась собственным воспоминаниям, — потом это, конечно, запретили, когда вмешался Запад со своими религиозными убеждениями и стремлением решать за других. Уцелели только единичные нудистские пляжи, а ведь раньше они встречались на каждом шагу.

Я рассказала ей о своих собственных детях, и в груди защемило от тревоги, физическая боль как от укола, острая режущая тоска. Ощущение вины за то, что просидела еще несколько вечеров, безуспешно пытаясь написать им письмо, которое так и не отправила, лишь коротенькое привет-пока, надеюсь, все хорошо, слишком много всего, напишу чуть позже. Как только я пыталась написать более подробно, в памяти всплывал Поль. Неизбежные вопросы. А где же ты была, мамуля? Почему ты отсутствовала? Меня бесило, что он, словно главное действующее лицо, вмешивается в мои дела, отодвигает меня на задний план. Он был ничего не значащим, второстепенным персонажем, а речь шла о куда более важных вещах, и все же он имел наглость влезать куда не просят, словно секс важнее всего на свете. Нет, не только секс. Более сильные переживания, например ощущение того, что ты живешь, существуешь, балансируешь на краю.

— Или вот, взгляните сюда, — продолжала между тем Ирене Кёрнер, доставая папку с хранящимися в ней детскими рисунками. — Вот этот я помню очень хорошо, — сказала она, находя нужный рисунок. — Так все подробно нарисовано. Он долго висел у меня на стене, пока дом не снесли и мы не были вынуждены переехать. К тому времени дети уже выросли, и рисунки остались лежать в папке. Анна очень старательно подбирала цвета.

Пастельные мелки, здоровенное дерево, так рисуют лет в… восемь, пожалуй? И у выпиравших из-под земли корней — стрелка, сундук под землей, зарытые сокровища. Я попросила разрешения сфотографировать рисунок.

Под липой, подумала я, в вереске, укромный уголок.

Вслед за веселыми детскими рисунками и фотографиями детей на пляже появился другой альбом. Лес и холмы, церковь и река.

— Вот так все выглядело, когда мы приехали туда на машине, — объяснила Ирене Кёрнер и подвинула альбом вперед, чтобы мужчинам тоже было видно. — Помнишь, Удо? Это родной город Леманна, Прессниц, вот, взгляни.

Это были снимки, привезенные из поездки, в которую они отправились после падения Берлинской стены. Эмиль Леманн с супругой, которая была тогда еще жива, и чета Кёрнеров. Рядом Ирене разместила более старые снимки Прессница. Я смотрела на черно-белые фотографии небольшого городка в окружении полей, на торчащий шпиль церковной башни. На цветном снимке, сделанном во время поездки, там, где раньше был город, уже вовсю поднимался лес. И если бы не скалы на заднем плане, было бы невозможно догадаться, что это то же самое место.

— Стерт с лица земли, — резюмировал Курт Леманн.

Зато в уцелевшем родном городе Удо Кёрнера они даже обнаружили дом, где он вырос. Так, во всяком случае, ему казалось. Они попросили разрешения заглянуть внутрь. Эмилю и Удо пришлось поднапрячься и вспомнить знакомые с детства слова. Хозяйка, нервная тетка, говорившая только по-чешски, всю дорогу молчала, пока они ходили по комнатам, а едва они вышли на улицу, стремительно захлопнула за ними дверь. Дом оказался меньше, порядок комнат был прямо противоположен тому, каким Удо его запомнил, да и крыша выглядела слишком заостренной.

— Когда мы уезжали оттуда, разве ты не был уверен, что это тот самый дом, а, Удо?

Супруг Ирене Кёрнер усиленно замотал головой.

— Нам кажется, что мы можем вернуться, — заметил Курт Леманн, — но разве можно вернуться к тому, чего больше нет? Земля та же самая, но все, кто населял ее, сгинули, исчезли следы наших отцов, рассказы о том, что было.

Ирене Кёрнер продолжила дальше переворачивать страницы с фотографиями новых пейзажей, городов, от которых остались лишь отдельные дома, руины в чистом поле. Потом я узнала город, который они называли Königsmühle — Королевской Мельницей. Супруги Кёрнер и Леманн очень старательно его фотографировали, чтобы потом показать снимки Ахо Геллеру. Гостиница и городская площадь, крохотная церквушка, которая, как сообщила мне Ирене Кёрнер, была немецкой, мост через реку, по которому я обычно ходила домой.

А еще там была усадьба с виноградником. Чужая и в то же время такая знакомая. Когда они отправились в путешествие, стояла поздняя осень, листва на липе уже облетела — черные корявые ветви, тянущиеся за невесть чем к небу.

— То, что там случилось, просто ужасно, — задумчиво проговорила Ирене Кёрнер, проводя пальцем по изгибу реки на снимке. Я заметила, что ее обручальное кольцо глубоко врезалось ей в кожу, так что его уже невозможно снять.

— Ужасно, — повторила я.

Удо Кёрнер попытался сказать что-то и выронил кружку, которая укатилась под диван. Я наклонилась, чтобы поднять ее.

— Помнишь, как Ахо все отрицал, когда ты хотел узнать у него подробности? — продолжала между тем его жена, и я поняла, что она говорит сейчас не об убийстве Анны Джонс.

— Это было, когда ты начал заниматься своей писаниной и собирал доказательства, чтобы всколыхнуть общественность. Ахо не был уверен, что он помнит на самом деле, а что было лишь порождением ночных кошмаров тех времен. Он вообще не хотел к этому возвращаться. Он ушел дальше. — Ирене Кёрнер повернулась ко мне, ее улыбка а-ля «между нами женщинами». — Но Удо настаивал. Он всегда был очень упрямым.

Со стороны инвалидной коляски донеслось что-то требовательное. Я поняла, что Ирене Кёрнер научилась понимать исковерканный, состоящий из одних лишь только гласных язык мужа, или же знала, что ему обычно бывает нужно, потому что встала и принесла какой-то ящик. По словам Курта Леманна, на шахте Ирене Кёрнер была конторской служащей, работала с бумагами и папками. Порядок и аккуратность были ее коньком. Бумаги же Удо Кёрнера, напротив, были как попало свалены в ящик — то ли он не разрешал ей лазить туда, то ли она сама не хотела с ними возиться. Записи, отпечатанные на старой пишущей машинке, где часть букв стерлась, а печатная лента местами совсем износилась.

— Ахо ведь рассказывал об этом первое время, верно? Когда он был еще мальчишкой и не понимал, что ничего хорошего эти воспоминания ему не принесут. Его мучили кошмары. Меня самой тогда еще даже на свете не было. Мои родители не желали ворошить прошлое. Они жили будущим, наступали новые времена, какой смысл был копаться во всем этом?

Продолжая говорить без остановки, Ирене Кёрнер рылась в ящике, ее муж бормотал что-то подбадривающее или же пытался выразить протест, во всяком случае, он явно видел некий смысл в том, чтобы записывать это старье.

Рассказы людей, переживших депортацию, которые он помнил сам или слышал от других судетских немцев, с которыми он связался, когда стало возможным свободно общаться с теми, кто оказался на западе.

— Он хотел собрать доказательства того, что там творилось, чтобы потом было с кого спросить. Удо не понимал, что все это бесполезно.

— Тем, кто пришел на их место, их детям и внукам хорошо жилось в конфискованной собственности, — объяснил Курт Леманн. — А западные власти, как ни крути, приняли беженцев, так что кто их будет слушать?

— Вот!

Ирен Кёрнер протянула мне несколько густо исписанных листков, чтобы я смогла прочесть сама.

Начало было официальным. Имя Ахо Геллера, откуда он родом, далее шли различные случаи, описанные Удо Кёрнером, коротенькая история о том, как они столкнулись с мальчишкой в Берлине, ему тогда было двенадцать лет от роду. Подборка кусочков и фрагментов, с которыми поделился Ахо, ответы на вопросы Уго, которые он задавал мальчику, когда мучившие того кошмары становились совсем невыносимыми.

На этом рассказ Ахо Геллера обрывается. Чуть ниже что-то накарябано от руки поблекшими от времени чернилами.

Ирен Кёрнер попыталась разобрать почерк своего мужа и покачала головой:

— Что-то о волках…

— О Волках-оборотнях?

— Шайки нацистских бандитов, — пояснил Курт Леманн. — Несомненно, они существовали и ушли в подполье, когда Германия пала, но никто не может подтвердить, что они орудовали в лесах Судетской области. Ты это хотел сказать, Удо?

Кивок.

Ирен Кёрнер принялась складывать записи обратно в ящики. Я попросила сфотографировать их, чтобы потом иметь возможность перечитать все в спокойной обстановке. Удо Кёрнер поднял руку, изобразив жест, который я истолковала как согласие, ведь все равно это никому не интересно.

— Когда Ахо вырос, он и знать об этом ничего не хотел, — поведала мне Ирене Кёрнер. — Так что неизвестно, что здесь правда, а что нет. Он ни разу ни словом не обмолвился об этом даже своей жене Хильде. Уж я-то знаю, поскольку у нас не было друг от друга секретов.

Удо Кёрнер издал протестующий вопль и махнул рукой в сторону ящика, явно желая, чтобы жена показала мне что-то еще.

— Да, да. — Ирене Кёрнер неохотно перебирала один листок за другим, пока он качал головой. — А ты не боишься, что мы утомим нашу гостью?

— Ничего страшного, — возразила я и улыбнулась старику в коляске. Я была уверена, что на его наполовину парализованном лице тоже появилась улыбка.

— Даже если это правда, все равно ничего не изменить, — проворчала Ирене Кёрнер. — Напрасный труд…

Что-то подсказывало мне, что она снова вернулась к упрекам о том, что дети ходят безработными. Горечь, сквозившая в ее тоне — должно быть, она винила во всех ошибках мужчину, который сидел сейчас перед ней в инвалидной коляске и находился целиком и полностью в ее власти.

Наконец она извлекла наружу перевязанную стопку бумаг, на что ее супруг очень живо отреагировал.

— Да, да, да, — сказал он. Я была почти уверена, что он произнес именно это.

Я принялась медленно листать страницы. Там были названия городов и деревень в Судетской области, места, которых больше нет на картах, которые переименовали, разрушили или полностью стерли с лица земли. Под каждым названием шли длинные колонки с именами и фамилиями.

— Пропавшие без вести, — пояснил Курт Леманн. Он сел рядом со мной на диван и останавливал меня всякий раз, когда я начинала листать слишком быстро.

Большинство названий населенных пунктов ничего мне не говорило, но Постельберг[28] я вспомнила. Список пропавших без вести занимал много страниц. Было обнаружено семьсот шестьдесят три тела в массовом захоронении, немецкие мужчины и подростки, замученные пытками, но еще восемь сотен, которые находились в лагере в июне 1945 года, так и не были найдены. Также он остановил меня на городе Брюнн[29] — несколько тысяч умерших и пропавших без вести после «марша смерти» к границам Австрии. Прерау[30] — свыше двухсот судетских немцев ссадили с поезда и заставили вырыть котлован для братской могилы, после чего всех расстреляли. Семьдесят из них были дети. «А что еще оставалось мне с ними делать после того, как я прикончил их родителей?» — оправдывался позже руководивший расстрелом лейтенант.

А потом я снова встретила Königsmühle, Карлов Млин. Фамилии пропавших без вести занимали пару страниц.

Я повернулась к Удо Кёрнеру:

— Вы хотите сказать, что среди них могут быть те, кого убили на мосту?

Старик кивнул, в этом не было сомнений. Болезнь не повлияла на ясность его взгляда, таящийся в нем призыв, на миг я ощутила с ним полное взаимопонимание, удовольствие от того, что тебя слушают. Список с именами пропавших людей являлся неоспоримым доказательством правдивости истории Ахо Геллера, вот что он хотел сказать.

По этой причине я изучила список очень тщательно. До поезда на Дрезден оставался еще целый час, так что я могла себе это позволить. Колоссальный труд, который проделал Удо Кёрнер, небрежно сложив и спрятав все в ящике для бумаг.

Никакого алфавитного порядка не было, должно быть, потому, что имена стекались отовсюду, обнаруженные в различных источниках, списках или откуда они теперь приходят. Список уже подходил к концу, когда я узнала одно имя.

Ludvík. Людвик.

Что-то всколыхнулось внутри меня, бумага задрожала в руке. Голос Ахо Геллера — он назвал это имя, когда сиделка пыталась поговорить с ним о трех мальчишках.

Ахо, Ян и Людвик.

Людвик Блау.

У меня возникло ощущение, что где-то я уже встречала эту фамилию.

В списке был еще один человек с такой же фамилией.

Милена Блау.

— Вы не знаете, это распространенное имя?

— Об этом мне ничего не известно, — ответила Ирене Кёрнер, принимаясь убирать со стола кофейные чашки. — Сама я родом из других мест.

— Имя Людвик в таком написании, и Милена… — задумчиво проговорил Курт Леманн, — на мой взгляд, они больше похожи на чешские имена, чем на немецкие.

Я уж было собралась выложить всю историю о мертвом мальчике, найденном в туннеле, но заколебалась, потому что не хотела лишний раз напоминать Удо Кёрнеру, что теперь я живу в этом доме. И тут ожил мой мобильник.

Даниель.

Я извинилась и покинула комнату. Он говорил отрывисто, сдавленным голосом:

— Они снова меня арестовали.

— Что? С какой стати?

— Говорят, что у них есть свидетель. Соня, кто бы он ни был, он все лжет.

После этого ему пришлось положить трубку. Короткое время спустя я покинула квартиру четы Кёрнер и по дороге на станцию снова набрала его номер. Телефон был отключен.

После некоторых сомнений я все же разыскала номер Антона Адамека. С третьей попытки, когда я уже села в поезд, он наконец ответил.

— Разумеется, я не могу вам ничего об этом сообщить, — сказал он мне.

— А свидетель? Вам известно что-нибудь о нем?

— Только то, что с его появлением полиция получила новое доказательство того, что вашему супругу не чужды приступы агрессии наравне с некоторыми другими дополнительными фактами, которые усиливают подозрения по поводу мотива преступления. Я прочел это при задержании. Первый допрос завтра утром.

— Какой еще мотив?

— Что он хотел защитить свой дом, свою семью. Строго говоря, это ведь и есть то, к чему стремится большинство людей.

Поезд плелся раздражающе медленно. Чтобы занять мысли чем-то другим, я перечитала рассказ Удо о случившемся на мосту. Где-то после Дрездена, там, где низменность переходила в полные драматизма скалы, я вспомнила, где я видела фамилию Блау.

Почти стершуюся от времени и непогоды, на повалившемся в траву надгробии.

Коробки с зеркалами в холле куда-то исчезли. Ключи от машины лежали на столе в обычной миске. На кухне все было чисто и прибрано. У Даниеля было время вымыть за собой посуду, прежде чем его забрали.

Я проследовала прямиком в кладовку за банками с кошачьей едой. Мне показалось, что их стало меньше после моего отъезда, и я порадовалась, что Даниель не забывал подкармливать кошку.

В самом деле, почему бы ему этого не делать?

Эхо его криков все еще звучало в моих ушах. О том, что я считаю его ни на что не способным.

Кошка уже появилась и ждала у дверей, при моем появлении она, как обычно, попятилась в кусты.

— Арамис, — тихо позвала я. — Так я должна тебя называть, дружок?

После чего я распаковала сумку с вещами и поняла, что у меня до сих пор в прачечной замочено грязное белье, оставшееся еще с прошлого раза. Бархатное платье плавало в серо-грязной воде, как напоминание о задымленном воздухе Праги.

Я попробовала дозвониться до полицейского участка, меня переключили на кого-то, кого не оказалось на месте. И снова мне пришлось отсчитывать часы. Они могут задержать Даниеля до послезавтра, а потом снова та же процедура, еще сутки или дольше.

Поскрипывание деревянных половиц, пойманная в плен бабочка, бьющаяся в оконное стекло, — такие звуки могут быть только дома.

Оказавшись в туалете, я увидела, что Даниель повесил там одно зеркало. Но только не то. Я планировала повесить здесь другое, но теперь это было не важно. Совершенно не важно. Главное, что, пока меня не было, мой муж в какой-то момент подумал о будущем в этих стенах. А может, ему просто не понравилось, что я бросила коробки в прихожей? Я вспомнила историю о том, что в зеркале можно увидеть изгнанных хозяев дома.

Ахо Геллер, Юлия Геллер, Йоханн, который пропал и так никогда не был найден. Анна, которая вернулась, чтобы возвратить себе то, что принадлежало ей.

Фантазии на тему призраков, суеверия.

Единственное, что я видела в зеркале, было мое лицо. И я не собиралась с этим мириться.

Я свернула с дороги и направилась к домику на другом берегу реки. Ян Кахуда возился в своем саду, подстригал триммером газон и не услышал моих шагов.

Аромат роз одурманивал. Мне показалось, что я узнала как «Розу Мунди», так и «Сувенир де Малмезон».

— Они взяты с усадьбы? — громко спросила я за его спиной. Старик неуверенно взмахнул руками, мне показалось он сейчас упадет. — Простите, я не хотела вас напугать.

Садовник снял наушники. Триммер еще какое-то время продолжал разбрасывать остатки травы по воздуху, прежде чем старик вспомнил про него и выключил.

— Мне жаль, — проговорил он, — я не мог ухаживать за вашим садом. Там была полиция, все огородили…

— Даниеля задержали, вы знаете?

Мой вопрос привел старика в смятение. Он огляделся, словно ища путь к отступлению, открыл рот и снова закрыл.

— Это вы свидетельствуете против него?

— Может, зайдем в дом? — выдавил он наконец.

— Хорошо.

Садовник стряхнул с брюк и рубашки налипшие травинки. Сказал, что ему надо помыться, и попросил меня немного подождать снаружи.

С крылечка я посмотрела вниз на откос, на котором ковром росли маки. В этом месте русло реки сужалось и делало небольшой крюк. По прямой же до нашей усадьбы на той стороне было почти рукой подать. Ян Кахуда просто не мог не заметить полицейских машин, возможно, он даже сумел увидеть, что под липой кто-то лежит.

Он не спешил, ведь ему нужно было придумать, как он станет оправдываться, и, возможно, немного прибраться перед визитом дамы. Когда же дверь наконец снова отворилась, я уже перестала что-либо понимать. Внутри было тесно, все заставлено мебелью и забито вещами, многие из которых наверняка оставались на своих местах еще с тех пор, как их приобрели его родители, но в то же время везде было чисто и прибрано. На стенах семейные фотографии и картины — копии известных и неизвестных мне полотен, но я в первую очередь обратила внимание на запах. Не слишком заметный, скорее наоборот. Кто-то другой на моем месте, возможно, и не заметил бы. Слабый запах спиртного, словно кто-то пытался его скрыть, затхлость. Мятные пастилки, лосьон после бритья, окна нараспашку — в ход было пущено много способов, но ни один из них не мог заглушить запах полностью. Последние годы жизни моего отца дома превратились для меня в сущую муку. Я все время маялась, не зная, то ли изобличить его в пьянстве, то ли позволить ему эту маленькую радость, веру в то, что он может держать свою дурную привычку в тайне от меня. Прежде я не замечала, чтобы от садовника так пахло, или, может, замечала, но не отдавала себе в этом отчета? Запах одиночества, который я плохо переношу. Стал ли он тем самым, что заставило меня немедленно ощутить покой и в то же время проникнуться к нему жалостью? Сразу захотелось что-нибудь сделать для старика, например нанять его на работу.

Ян Кахуда поставил на плиту кастрюльку с водой.

— А что еще я должен был им сказать, когда они принялись меня расспрашивать? Нельзя говорить «нет», когда вопросы задает полиция. Мне ничего не оставалось, кроме как рассказать им все как есть.

— И что же вы им рассказали? Что Даниель агрессивен? Но ведь вы знали, что у вас нет права находиться в доме.

Ян Кахуда проверил, чистые ли чашки, прежде чем положить в каждую по ложечке растворимого кофе, попутно извинившись за то, что ничего другого у него нет. Впрочем, приглашение выпить кофе не могло скрыть тот факт, что он не жаждет моего присутствия в своем доме.

— Они загоняют в тупик своими каверзными вопросами, выворачивают наизнанку ответы. — Ян Кахуда покачал головой, наклоняясь над столешницей, которая была слишком низкой для его длинного туловища. — Был ли он жесток с вами? Вы чувствовали, что он вам угрожает? Повышал ли он на вас голос? Ты им говоришь, что да, может быть, в какой-то мере, а потом это становится непреложной истиной.

— Это все?

— Возможно, я также кое-что видел.

— Той ночью?

— Мне, наверное, нельзя говорить…

— Я должна знать. Даниель мой муж. Я не собираюсь трепаться об этом на каждом углу.

Ян Кахуда посмотрел в окно, должно быть, ему была видна отсюда часть нашей усадьбы.

— Я встал, просто чтобы… Ну, вы знаете. Снаружи было еще темно. На том берегу двигалась какая-то тень, кто-то вроде как промелькнул. Я вышел на мост.

— Тень? Промелькнул? Это еще ни о чем не говорит.

Ян Кахуда поглядел вниз, на свои руки, на них еще оставалось несколько травинок и соломинок, которые прицепились к рукаву его рубашки. Я попыталась поймать его взгляд.

— Вы же не думаете всерьез, что это сделал Даниель?

Вопрос повис в тишине кухни. Больше ничего не выглядело очевидным. Там, в подвале, Даниель действительно повел себя недружелюбно. Ясно, что старик почувствовал угрозу в его тоне, особенно если учесть, что они не понимали друг друга. Ведь даже я обрисовала Даниеля лабильным типом, разумеется, только перед переводчиком, но разве я не склоняла его рассказать об этом полиции? Кровь застыла у меня в жилах, когда я вдруг поняла, что меня тоже могут вызвать в качестве свидетеля. Что все сказанное мною будет запротоколировано без возможности что-либо изменить.

Косвенные улики, наслаивающиеся друг на друга. Лихорадочное позвякивание ложечки, когда старик размешивал кофе в чашках, напиток должен был уже давным-давно раствориться, а он все мешал и мешал.

— Полиция наверняка сделает все возможное, чтобы докопаться до правды, — сказал он.

Кофе был некрепким, на грани пойла. Светло-коричневая водица. Даже не пробуя, я отставила чашку в сторону, вежливость здесь явно была не к месту. Если он одинок и пьет, то это не мои проблемы, уговаривала я себя. Ожесточала саму себя.

— Я встретилась с вашим другом детства, — сказала я. — С Ахо Геллером. Вы знали, что он жив?

Реакцию старика невозможно было истолковать. Он уставился сначала на меня и следом в окно, должно быть, бросил взгляд на усадьбу. Воспоминания детства.

— Вы знали, что убитая была дочерью Ахо Геллера?

— У него есть дочь?

— Анна Джонс, урожденная Геллер.

— Я этого не знал.

Ян Кахуда встал и сделал несколько неуверенных шагов вперед, словно пол грозил под ним треснуть или ноги в любой момент могли его подвести.

Опираясь рукой о мебель, он переместился от раковины к столу, от стола к креслу, куда наконец смог опуститься.

— Я верил, что они вернутся. Однажды.

— Его мать погибла в лагере. Юлия Геллер, вы ее помните?

Он схватился за грудь, натужно закашлялся:

— Он тоже здесь? Ахо Геллер вернулся?

Я рассказала о доме престарелых в Гросрешене и о том, как он там оказался. Что он хочет все забыть, но воспоминания все равно прорываются наружу. Что Анна только недавно узнала, где ее корни.

— Зачем она сюда приехала? — Яну Кахуде было трудно сосредоточиться на чем-то одном. Его взгляд метался от одного предмета к другому, перескакивал с одной картины на другую.

— Судя по всему, затем, чтобы попытаться вернуть то, что она считала своим по праву, — предположила я. — Чтобы ее отец получил свое наследство, прежде чем умрет и будет похоронен на родной земле. Heimweh[31].Честно говоря, точной причины я не знаю.

Из кресла Яну Кахуде были видны только небо и кроны деревьев. Хрустальный графин, фарфоровый ангел, шторы, на вид выглаженные.

— Они были как братья, — проговорил он. — Жили то здесь, то там, на два дома. В то время у них была весельная шлюпка, на которой они плавали через реку друг к другу, но это было еще до того…

— Вы говорите о своем отце?

— И Йоханне Геллере. Сидел со всеми за обеденным столом, то там, то здесь, мой отец жил у них целый школьный семестр, чтобы научиться правильно говорить по-немецки.

— Йоханн Геллер умер в 1947 году, — сообщила я, — в лагере для военнопленных в Советском Союзе.

Садовник извинился, сказав, что ему нужно в ванную. Я услышала шум воды, звук споласкиваемого унитаза и спросила себя, не там ли он хранит свои бутылки. На самом дне корзины для белья или на более видном месте — в шкафчике с туалетными принадлежностями. Наконец Ян Кахуда появился, но остался стоять в дверном проеме. Руки у него были мокрыми, он забыл их вытереть.

— Прошел слух, что он вернулся. Мой отец болтал о том, чего на самом деле не было. Вообразил себе, что мертвые могут восстать из могил и заявиться сюда. Что Йоханн Геллер слоняется вокруг усадьбы. Говорили, что он пешком вернулся с Восточного фронта, бродил по округе словно призрак и мстил тем, кто выгнал из дома его семью. Те, кто въехал после них, почти сразу же убрались отсюда. Впрочем, они все равно ничего не смыслили в земле, похватали что могли из вещей и свалили. Но некоторые поговаривали, что это он вынудил их уехать, преследуя по пятам. Наверное, именно поэтому никто из местных не хотел связываться с этой усадьбой.

— Габсбургская роза, — проговорила я. — Йоханн выращивал ее для Юлии?

— Нет, нет, все было наоборот, это она привезла их из дома в Вене. Мой отец боготворил ее, только и было слышно — Юлия то, Юлия се… Упаси бог, чтобы эти розы погибли!

В голосе садовника появились новые нотки, что-то юношески мечтательное, когда он заговорил о ее волосах, платьях и музыке. Юлия Геллер была родом из императорской Вены, где люди прогуливались по паркам, пили лимонад и устраивали пикники в Венском лесу. Дух утраченной империи. Она описывала им дворцы и цветы в садах императрицы, карусели и кольцо обозрения в Пратерне! Иногда, когда по радио передавали подходящую музыку, она поднимала на ноги мальчишек, чтобы научить их танцевать, хотя им это и не нравилось, Ахо так вообще терпеть не мог подобных вещей.

— А прежде вы говорили, что ничего не помните.

— Я прошу прощения. Это было очень давно.

Ян Кахуда провел рукой по лбу и зажмурился.

— А Людвик, ему нравилось танцевать?

Ян Кахуда вжался в кресло, его тело тяжелело с каждым вдохом.

— Ведь это он лежал там, в туннеле? И это вы втроем играли там, внизу. Его звали Людвик Блау, верно? Если вы знаете, что с ним случилось, то расскажите. Все равно он уже похоронен и никому нет до него дела. Разве рассказ о нем может причинить боль?

Я ошиблась. Насчет боли. Лицо старика искривилось, с губ сорвался слабый стон.

— Я помог ему. Это было единственное, что я сделал.

И тут он зарыдал. Сухие слезы вперемешку со словами. Он выхватывал по куску то тут, то там, словно при монтаже фильма — пленку отматывают назад, переставляя местами временные отрезки, чтобы происходящее на экране правильно уложилось в головах у зрителей.

Постепенно до меня начало доходить, что он говорит о том вечере. О происшествии на мосту. Впрочем, назвать случившееся происшествием язык не поворачивается. Это гораздо хуже.

Июнь 1945 года. Война закончилась, но миром и не пахло. Ян не понимал всего того, что тогда происходило, и даже сейчас не смог бы с уверенностью утверждать, что все понял. Люди на мосту, он играл дома у многих из них, с ними общалась его мама, там были те, за чьими садами ухаживал его отец. Разве это правда, что они хотели поднять весь город на воздух? Изменники и саботажники. Кто? Вон та старуха, что держала за рынком лавку швейных принадлежностей? Или Милена, что пекла торты и варила морс?

— Милена Блау?

Кажется, старик не услышал, когда я назвала ее имя.

Желтые звезды, которые заставляли носить последних в городе евреев, сменились белыми нарукавными повязками немцев, а следом — белой бумажкой на груди с буквой N как в Nemec. Теперь за них взялись снова. «Целься им в лицо или в сиськи, так больнее всего!» — проорал ему кто-то на ухо. Это был его одноклассник, с которым в школе они сидели вместе за одной партой, он до сих пор живет в этом городе. При встрече они здороваются друг с другом, иногда перекидываются в картишки в ресторане гостиницы.

О прошлом они не говорят.

Кто-то подтолкнул его, всучил ему в руку булыжник. Бросай! Да бросай же, маленький друг немцев, не говоря уж о твоем папаше, в Праге подобных субчиков вешают на фонарных столбах, покажи, кто ты есть на самом деле!

Коллаборационисты. Вот слово, которое они выучили.

Дети тоже были на мосту. Много маленьких детей, которых матери брали с собой на работу, потому что их не на кого было оставить дома, ведь все немецкие заведения закрылись, едва закончилась война и нацистов изгнали из страны. Школы. Kindergarten[32].

— Вы видели Ахо Геллера? — спросила я. — Он был там, он рассказывал об этом, но о том, что было дальше, не хотел вспоминать.

— Нечего там вспоминать, — отрезал Ян Кахуда и отвернулся.

Нет, Ахо он не видел.

Но зато увидел Людвика. Как тот бегом примчался из города и понял, что его мать находится на мосту. Быть может, в этот самый момент она рухнула через перила в воду, и теперь ее тело плывет по реке среди других безжизненных тел. Людвик бежит туда, но Ян выбирается из толпы и бросается наперерез своему другу. Он заносит руку с камнем на тот случай, если кто-нибудь заметит их, но в их сторону никто не смотрит, стоит такой шум, воздух пронизан криками тех, кто убивает, и тех, кого убивают, даже птицы кричат, и даже небо кажется черным.

— Беги отсюда, — шепчет Ян Людвику, который упорно хочет прорваться к мосту. — Я размозжу тебе череп, если ты не убежишь и не спрячешься, — угрожает он наконец. — Скройся в туннеле, пока тебя не увидели.

Людвик был другом Ахо еще с немецкой начальной школы, но, сколько Ян себя помнил, играли они всегда втроем, еще с тех пор, когда были совсем желторотыми птенцами. Когда чехи и немцы перестали играть друг с другом, они прятались в туннеле.

Спускались вниз, один за другим, пока третий стоял на стреме.

Это Людвик нашел тот забытый проход в туннели под городом. Старый подвальный люк рядом с домом, где он жил, между лавкой скобяных товаров и книжным магазином, куда могло протиснуться только тощее мальчишеское тело. Людвик был смышленым малым, из него получился бы хороший изобретатель. Он плотно закрыл отверстие деревянной крышкой, в которой проделал дырку и привязал к ней веревку, так что снаружи люк выглядел заколоченным наглухо. Друзья же просто отодвигали крышку и ставили ее на место, когда забирались внутрь.

— Я искал его, всматривался в лица тех стариков, что приезжали сюда на красивых автомобилях, гуляли по округе, фотографировали дома, клали цветы на могилы… Я верил, что ему удалось сбежать. Куда-нибудь. В лес, через горы, в Америку.

Запах алкоголя стал сильнее, прорвавшись сквозь оборонные рубежи. Из носа немного вытекло, Ян Кахуда вытер его рукавом.

С моста толпа — разгоряченная, орущая — направилась в город. Выгоняли немцев из домов и сгоняли их всех на площадь, выбрасывали их имущество.

— И круша витрину книжной лавки, — добавила я. — Кто-то решил поджечь немецкие книги.

Ян Кахуда поднял голову и уставился на меня.

— Вы знаете об этом?

— Мне рассказали об этом в книжном магазине.

— Горело так, что к люку невозможно было приблизиться. Даже на следующий день огонь все еще пылал, было полно обуглившегося хлама. Туда несколько дней нельзя было пробраться.

— Или выбраться.

Ян Кахуда сцепил пальцы. Все эти годы он был уверен, что Людвик спустился вниз и проделал весь путь по туннелю до самой усадьбы, где Ахо помог ему выбраться наружу и сбежать через лес.

Сам Ян больше никогда не пытался спуститься вниз в туннель, что ему там было делать, одному-то? Отверстие люка постепенно исчезло под асфальтом.

— Но он так и не выбрался, — сказала я. — Юлия Геллер замуровала дверь в подвал.

— Я не знал об этом, — простонал он, ломая руки. — Зачем она это сделала? Я больше никогда не встречал Ахо, ни после того вечера, ни потом, когда их депортировали из страны. Ей-богу, я не знал!

— Думаю, так она хотела сберечь вино. — Я несколько раз перечитывала те строчки из рассказа Ахо, пока поезд тащился через Центральную Европу. — Ведь она хотела быть уверенной, что, когда Йоханн вернется домой, все останется в целости и сохранности, вино и ценные вещи. Юлия Геллер верила, что однажды они смогут вернуться. Она сказала Ахо, что они отправятся в Вену.

— В Вену, — повторил Ян Кахуда.

Из подслушанных тайком радиопередач они узнали, что Вена превратится в раскаленные добела каменные руины с летающим вокруг человеческим пеплом. Бомбер Харрис, тот, что сбросил бомбы на Дрезден, пообещал, что лично позаботится об этом.

Этого не случилось, но народ все равно голодал, даже в Вене.

Ян видел Ахо и Юлию на вокзале, когда их сажали на поезд, но не осмелился подойти поближе. Это был товарный поезд, но он не знал, куда тот направляется.

— Она пыталась держать его за руку, — рассказывал он. — Но у нее не получалось. Никто не держит своих мам за руку в двенадцать лет.

Садовник беспокойно огляделся. У меня возникло ощущение, что он хочет, чтобы я ушла. Нервозность, сквозящая в его движениях. Рюмка водки, мелькнула мысль. Я прикинула возможность напроситься в собутыльники, но потом вспомнила, что за рулем.

Снаружи начинало смеркаться, струившийся с неба свет приобрел холодные оттенки, стал синим и прозрачным, отчего пейзаж казался написанным акварелью. Я снова спросила Яна Кахуду про его свидетельские показания, есть ли что-то еще, что он рассказал полиции, но утаил от меня.

Старик заколебался, открыл было рот, но потом бросил взгляд в сторону реки.

— Я уже совсем старый, — сказал он. — На расстоянии, да еще в темноте много не увидишь.

Возле похожего на за́мок дома я притормозила, пропустив вперед несколько грузовиков. Дикий виноград увивал ветхие фасады и треснувшие колонны. Глядя на него, меня поразила та жестокость, с которой здесь все приходило в упадок, ненасытная прожорливость природы, какая-то затаенная злоба. Да еще этот мост и неумолимо бегущий поток под ним. Огни проезжающих мимо машин отражались в воде, и следом снова тьма. У стоявшей позади меня машины внезапно вспыхнули фары, едва не ослепив меня, заурчал мотор, и мне пришлось принять решение. Я повернула направо, не к усадьбе, а в город, и небрежно припарковалась, наполовину заехав на тротуар. Задрала голову и поглядела наверх, на окна моего номера, где я провела несколько ночей. Кое-где в соседних номерах горели лампы. В их рассеянном свете почти стершиеся буквы на фасаде проступили более отчетливо, сложившись в немецкое слово Gasthaus.

Либор тепло поприветствовал меня и сообщил, что, к сожалению, все номера заняты, очень жаль, что я не позвонила заранее. Потом извинился, сказав, что очень занят в ресторане, так что я села и заказала себе еду. Каждый раз, когда хозяин гостиницы оказывался рядом с моим столиком, я выдавала ему по кусочку историю об открытке. О том, как она была доставлена по адресу и ее получателем оказался один из депортированных судетских немцев.

— Так, значит, та женщина имела к ним отношение? — спросил он и, смахнув со стола несколько хлебных крошек, смял использованную салфетку.

— Ее семья владела усадьбой с виноградником до 1945 года.

Либор водрузил на стол хлебную корзинку. Он забыл, что я заказала минеральную воду, и сервировал привычный бокал вина. Я не стала возражать.

— Возвращенцы, — проговорил он, — они начали появляться здесь после 1989 года, почти все из Западной Германии. Их можно было узнать по тому, как они выбирались из своих «БМВ», заблокировав уличное движение. Пялились на каждый камень и сетовали, как же здесь все изменилось, стучались в двери, желая осмотреть дома, которые, как они говорили, принадлежали им. Нескольких друзей моих родителей обвинили в воровстве, потому что у них в шкафу лежали простыни с вышитой на них монограммой чьей-то бабушки.

Либор отправился принимать заказ в другой конец зала.

Грохотал телевизор, мельтешение рекламных роликов в перерывах между матчами, мужчины тридцатилетнего возраста с намеком на пивное брюшко, туристы. Под головой косули, склонившись над телефонами, сидела юная парочка, должно быть сравнивала друг у друга снимки, сделанные за день: улыбки на фоне гор, скалы и обрывы, хвастались, наверное, на своих страничках в соцсетях о неизвестной жемчужине, которую им повезло обнаружить в глубине Центральной Европы.

На стол передо мной приземлился бифштекс.

— А раньше здесь заправляли судетские немцы? — спросила я.

— Почему вас это интересует?

— Просто подумала, почему на фасаде гостиницы написано Gasthaus.

— Новая вывеска выйдет дорого.

— А вы когда-нибудь задумывались, что вы не вполне законно владеете всем этим? Что на самом деле гостиница принадлежит кому-то другому?

Либор переставил солонку и перечницу с соседнего столика.

— Вы слышали о Лидице? — спросил он.

— А?..

— Нацисты расстреляли всех мужчин, живших в поселке, в качестве мести за покушение на протектора Богемии и Моравии Гейдриха в Праге, без доказательств о том, что кто-то из них был к этому причастен. Женщин и детей отправили в концентрационные лагеря и газовые камеры, кроме восьмерых детей, которые были в достаточной степени «расово чистыми», чтобы отдать их на воспитание в приемные семьи. После чего нацисты спалили дотла весь Лидице. И то, что мой дед завладел после немцев этой гостиницей, стало самым лучшим поступком, который он совершил в своей жизни.

Преувеличенно резкими движениями Либор собрал папки с меню и улыбнулся паре средних лет за соседним столиком — голландцы, наверное, — наполнил их бокалы вином, но, прежде чем отправиться дальше, обернулся ко мне:

— Здесь, кстати, кое-кто был, спрашивал о вас. Сразу после того, как вы уехали.

— Кто же?

— Вы хотите знать, кто он на самом деле или кем назвался?

Либор криво улыбнулся мне и продолжил дальше лавировать между столиками, несколькими минутами позже я увидела, как он прошел к стойке регистрации.

Он бросил визитную карточку передо мной тем же движением, с каким смахивал крошки со стола. Кусок мяса застрял у меня в глотке. Я оттолкнула от себя тарелку.

— Здесь вроде бы указано бюро переводов.

Антон Адамек. Что ему от меня было надо? Что-то с Даниелем? Или что-то еще? Но тогда почему он ничего не сказал мне, когда я звонила ему из поезда?

— Он сказал, в чем дело?

— Он спросил, куда вы направились и вернетесь ли. Это выглядело так, словно кто-то проникся к вам симпатией.

В том, как он это сказал, было что-то ехидно-едкое. Покраснела ли я? Не знаю, но то, что мне стало жарко, это точно. Впрочем, в зале ресторана и без того было душно и влажно от дыхания и пота. Что-то изменилось в тоне хозяина гостиницы. Не покривил ли он душой, когда сказал, что в его заведении больше нет свободных мест?

Я поблагодарила его и отвернулась к окну. Выпила вино и попыталась сосредоточиться на том, что мне теперь делать. Следует ли мне с кем-нибудь связаться? Посольство, адвокаты? Впрочем, время для подобных вещей уже позднее. Где проходит та грань, когда нужно действовать вразрез с желаниями другого человека?

Снаружи в темноте было мало что видно, только оконные отражения сидящих за столиками людей, тени и фигуры, сквозь которые проглядывало мое собственное отражение. Ощущение, что я должна что-то понять, разглядеть некую связь, которую мне никак не удается увидеть. Я заметила снаружи чей-то силуэт на углу улицы, едва различимый на фоне темной стены дома. На мгновение мне показалось, что это Антон Адамек, стоит и смотрит на меня. Я наклонилась, спрятавшись за занавеской. Или это просто какой-то подросток? Когда я выглянула снова, его уже не было.

Я вдруг поняла, что смертельно устала. Почти бессонные ночи, когда я засыпала на короткое время с тем, чтобы проснуться в тревоге, бесплодные раздумья. Страх сделал меня очень восприимчивой. Мне даже показалось, что я снова видела того мужчину из бара в отеле «У озера», его заурядную физиономию, там, на вокзале, когда делала пересадку в Дрездене.

Все, хватит! Надо взять себя в руки и мыслить трезво.

Вспомнилось, как садовник говорил о возможности увидеть то, чего не существует, о людях, которые восставали из мертвых и блуждали по округе.

Как тот мальчишка в больших башмаках и с белой повязкой на рукаве, что несется вверх по улице и вбегает в переулок, где находится книжный магазин, чтобы оттолкнуть деревянную крышку, забраться в люк и спрятаться в нем навсегда.

Я положила на столик оплаченный счет.

Время близилось к девяти часам вечера, с минуты на минуту начнут соревноваться между собой колокола, отбивая время. Я не знала, чей звон кому принадлежит: ратуше, протестантской церкви или католической для судетских немцев. Часть богатых возвращенцев из Западной Германии оплатила восстановление своих забытых святынь после падения железного занавеса, от кого же я это слышала? Кажется, от Курта Леманна. Их бог будет оберегать покой оставшихся здесь мертвых.

Какое-то время я не знала, куда мне направиться. Обратно в усадьбу, мириться с тамошним одиночеством? Я шла к машине, когда вспомнила о выпитом мною бокале вина. Выяснять, какое максимальное количество промилле разрешено в этой стране, у меня не было ни малейшего желания. Вместо этого я свернула в улочку напротив, следуя по следам перепуганного двенадцатилетнего мальчишки, который завернул за угол и мчался по переулкам.

За витриной книжного магазина было темно, но из окон квартиры наверху лился теплый свет. Я набрала номер телефона Марты и заметила внутри за занавесками движение. Кажется, у нее были гости.

Я извинилась за то, что позвонила так поздно. Марта ответила, что пустяки, беспокоиться совершенно не о чем, но ее голос звучал преувеличенно бойко, словно ей и в самом деле помешали.

— Если вы завтра будете в книжном магазине, — начала я, — то не могли бы вы посмотреть там одно имя, где-нибудь в книгах или документах внизу, конец тридцатых — первая половина сороковых годов… Мальчик из судетских немцев, его звали Людвик Блау.

— Разумеется, могла бы, — ответила она.

— Я обязательно заплачу вам за потраченное время.

— Это тот самый мальчик, которого вы искали?

— В 1945 году ему было двенадцать лет. Его мать могли звать Миленой.

Странно, но я вдруг подумала, что судьба Людвика мне гораздо понятнее и ближе, чем судьба Анны Джонс или то, что случилось с Даниелем. Я не могла себе толком объяснить почему, все так угрожающе запуталось, но мальчика я видела очень отчетливо, его лицо, постоянно — по ночам, когда не могла заснуть, во сне и вот теперь, когда я стояла на этой улочке.

Марта предложила мне зайти в магазин на следующий день с утра, в это время она там будет.

— Как вы? — спросила она напоследок.

— Нормально, — ответила я, — просто слишком много всего.

— Понимаю, — отозвалась она.

Тишина, спазм в животе. Да что она понимает?

— У нас тут болтают, — она замялась, — ну, вы знаете, как это обычно бывает…

— О чем же болтают на этот раз?

— Мне очень жаль, но просочилось, что ваш супруг арестован за убийство Анны Джонс.

— Задержан, — поправила я. — Это разные вещи.

— Простите, я, наверное, только хуже сделала, что сказала вам об этом.

— Люди в самом деле верят в то, что он убийца?

— Люди верят в то, во что хотят верить. — Марта двигалась по квартире, и ее силуэт мелькал в щели между гардинами. Я быстро переместилась из-под уличного фонаря в тень. Человек, стоящий под чьими-то окнами, может вызывать разные мысли, по большей части не очень хорошие.

— Я подумала, что будет лучше, если вы узнаете, — добавила она.

— Спасибо, — сказала я, — теперь я знаю.

— Люди ведь рады испытать облегчение, что преступник схвачен и что это кто-то со стороны, а не один из нас. Они не любят бояться. Как только все прояснится, они станут говорить о чем-нибудь другом, и тогда им будет стыдно за то, что они ошибались.

— Так вы думаете, что они ошибаются?

— Увидимся завтра, хорошо?

Помедлив, я все же села в машину и вставила ключ в замок зажигания. В конце концов, всего один бокал вина, да и то с тех пор прошел почти час. Не будь такой шведкой, подумала я и завела мотор. Собравшись с духом, чтобы все-таки, несмотря ни на что, оказаться в собственных владениях. Снаружи кто-то наклонился к окну машины и постучал в стекло. Я вздрогнула.

Темные волосы. Стоило мне опустить стекло, как машину наполнил мужской аромат вперемешку с запахом табака.

— Я так и думал, что это вы, — сказал Антон Адамек. — Вы сегодня приехали?

— Вечером.

— Хорошо провели время?

Крепкая рука легла на край опущенного стекла.

— Замечательно, — отозвалась я. — Очень познавательно. Слышала, вы спрашивали про меня. Я собиралась вам завтра позвонить.

— Но сейчас мы здесь, — сказал он и сделал жест в сторону пассажирского сиденья, — если вы, конечно, не собираетесь поехать домой и лечь спать.

— Нет, все в порядке.

Свет в салоне погас, едва он сел в машину, но я оставила все как есть и специально включать не стала. Еще не хватало светиться, особенно учитывая гуляющие по округе слухи. Наверное, мне просто захотелось посидеть в темноте. На короткое время почувствовать себя чуть менее одинокой. Защищенной.

— Вы виделись с Даниелем? — спросила я. — Вам известно, как он себя чувствует?

— Честно говоря, не очень хорошо.

— Хотите сказать, что они всерьез полагают, что он мог это сделать?

— Я не вправе распространяться об этом.

— Простите. Я знаю. Впрочем, это и так ясно, но я не знаю, что мне делать. Когда я звоню в участок, мои звонки сбрасываются. Завтра я отправлюсь туда и выясню все лично.

Его глаза блеснули во тьме рядом со мной.

— Вы можете рассчитывать на мою помощь, — сказал он.

— Спасибо.

Я покосилась на переводчика и снова отвернулась, поймав его взгляд. Было в нем что-то недоступное, деловитое, но ускользающее от понимания, возможно, он являлся всего лишь суровым профи. Он все еще не сказал, зачем искал меня, когда я была в отъезде.

— Есть одна вещь… — начала я.

— Да?

— Это не особо важно, но, когда я в последний раз была в полиции, меня попросили занести им чек. — Избегая касаться мужчины, я протянула руку за сумочкой, которая валялась на заднем сиденье. Поль переслал мне его ночью по почте, и, прежде чем выписаться, я сделала распечатку на стойке регистрации в отеле «У озера». С тех пор чек лежал в моей сумке, как тлеющий уголек.

— Не могли бы вы передать его тому, кто ведет теперь расследование, я не знаю, тот ли это самый человек, который к нам приезжал… — Я побоялась выдохнуть, испугавшись, что получится слишком громко.

— Расследованием по-прежнему занимается комиссар Йозеф Кралл.

— Полиция спрашивала меня о нем. Квитанция об оплате номера в ту ночь, когда Анна Джонс была убита. Доказательство того, что я ночевала в Праге.

— Почему бы вам самой ее не занести?

Его вопрос заставил меня покраснеть, но в окружавшей нас темноте это, пожалуй, было незаметно. Я смотрела прямо перед собой. Извилистая улочка, окна домов, куда рано пришла ночь.

— На чеке стоит другое имя, — призналась я. — Не хочу, чтобы мой муж об этом узнал.

Ночь в отеле пропорхнула между нами, пока он молча изучал чек. Всего секунду, после чего сложил бумажку пополам.

— Трудно объяснить, когда не знаешь языка, — добавила я, — поэтому если бы вы могли передать чек нужному человеку и изложить ему все надлежащим образом…

Чересчур широкая улыбка на его лице, и мне сразу стало жарко. Слишком жарко.

— Со всеми такое случается, — философски заметил он.

— Пожалуй, мне пора ехать, — сказала я.

— Конечно, не стану больше вас задерживать. — Антон Адамек открыл дверцу и опустил одну ногу на тротуар, но выходить не спешил. — Надеюсь, вам не страшно. В смысле спать одной.

— Ерунда, — соврала я, испугавшись того, к чему могло все привести, если бы я ответила иначе — «тогда вам нужна компания», «ой да, еще как нужна, кто-нибудь рядом, прямо сейчас, это все, о чем я мечтаю».

— И правильно, — улыбнулся он. — Уверен, ничего страшного с вами не случится.

Когда я выехала на площадь, меня внезапно охватило страстное желание выбрать совершенно другую дорогу, в другой город, в неизвестный отель. Я пропустила нужный съезд и была вынуждена сделать еще один круг. Рядом находился полицейский участок, а в нем — мой муж. Они могли бы с тем же успехом возвести стену и выставить на ней караул.

Бесконечно медленно я приближалась к мосту. Ехала со скоростью тридцать, может, сорок километров в час, точно не знаю, потому что в тот момент я не то что на спидометр — даже на дорогу толком не глядела; голова гудела от мыслей, мне казалось, они как солома торчат во все стороны. Еще не выветрившееся ощущение близости Антона Адамека — могла ли я положиться на него? Такое чувство, будто я все вижу, слышу, но упускаю самое главное. Как там сказал хозяин гостиницы об Адамеке. Кто он на самом деле или кем назвался? Звучит довольно загадочно, или же всему виной плохое знание языка. Что будет, если Даниелю сунут под нос этот чек? Может, зря я послушалась полиции — надо было послать все к черту. И еще я была возмущена тем, что сказал — или не сказал — садовник, ощущение, что он что-то от меня утаил. Я боялась ехать в пустой дом с темными окнами — и как только у Адамека язык повернулся сказать, что со мной не случится ничего страшного, — а если не домой, то куда… и тут я внезапно заметила впереди какое-то движение.

Я резко свернула на обочину и остановила машину там, где начинались перила моста, в груди испуганно колотилось сердце

Посреди проезжей части, покачиваясь, стоял человек.

Возле опор мост был освещен, но посередине только свет фар моего автомобиля выхватывал его силуэт из тьмы. Мужчина обернулся и сделал шаг в сторону, заслонившись рукой от слепяще-яркого света. Все та же одежда, что и днем: мешковатые брюки, рубаха навыпуск. Ян Кахуда.

Я включила аварийку и вышла из машины. Несколько раз окликнула садовника по имени, но тот не отреагировал. Или же отреагировал. Замахал руками, словно желая прогнать меня отсюда. В то же мгновение я различила свет фар грузовой фуры, где-то за поворотом на том берегу, яркий луч скользнул по кромке леса, мимо старой пивоварни, и я побежала.

Закричав, что он должен немедленно убираться с дороги, я схватила Кахуду за руку и дернула на себя. Но старик уперся, он оказался неожиданно сильным. Заворчал, что я должна оставить его в покое, а в это время нарастающий рев мотора стал еще ближе. После чего меня ослепил безжалостный свет фар дальнобойщика, оглушил звуковой сигнал и скрип тормозов. Прикинуть тормозной путь фуры, одновременно пытаясь спихнуть старика с дороги, было выше моих возможностей. Но и без того было ясно, что мост не широкий, если водитель попытается нас объехать, то снесет перила и скорее всего свалится в реку. Я почувствовала запах дизеля, перегревшихся, визжащих по асфальту покрышек и бросилась в сторону, но хватку не ослабила. Старик потерял равновесие и уцепился за перила моста, чтобы не упасть.

Фура остановилась, всего в нескольких метрах от нас. Водитель свесился из кабины и злобно заорал на нас, я закричала ему извинения на всех известных мне языках и попыталась объяснить, что все в подарке. Водитель осыпал нас доброй порцией брани, прежде чем снова дал по газам. Красный свет задних огней злобно мелькнул во мраке и пропал.

— Что вы здесь делаете? — задала вопрос я.

Садовник уставился вниз, на бегущую воду. Слышно было только слабое журчание реки и его хриплое дыхание. Я взяла старика за руку и, ласково заговорив с ним, попыталась заставить его пойти за мной, но Кахуда заупрямился.

— Я потом прибежал сюда обратно, — проговорил он, — чтобы никто не заметил моего поступка. Они кричали и бросали камни. «Ну же, покажи, — кричали они, — покажи, кто ты есть на самом деле!»

Ян Кахуда говорил во тьму, обращаясь скорее к реке и воспоминаниям о том вечере, чем ко мне. Словно стерлись все прошедшие года и он переживал все заново.

— Я бросил камень. Они вложили мне в руки еще. Камень за камнем. Камень за камнем. Я хорошо умел бросать. Я помню звуки выстрелов, шум. Попавший в цель булыжник. Людей, которые падали, вповалку друг на друга. Мне сунули в руку новый камень. Кажется, кто-то бегал и собирал их на берегу. Мужчины перекидывали тела через перила. В воде никто не шевелился. Трупы уносило течением до того места, где река делает поворот. Там дно более мелкое.

Он показал рукой в ночь. Я не увидела ничего, кроме тьмы и приглушенного блеска на поверхности воды, но я и без того знала. Как река делает изящный изгиб прямо у подножия усадьбы и бежит дальше, огибая виноградник — вид, которым я столько раз любовалась сверху.

— Они заставили его.

— Кого?

— Мой отец вовсе не был пособником нацистов. Он только делал свою работу, ухаживал за растениями… — Ян Кахуда пробормотал что-то еще. — Он не был могильщиком.

— Я отвезу вас домой, — сказала я.

Каким-то образом мне удалось заставить его сесть в машину, хотя он говорил, что может идти сам. Было трудно понять, насколько он пьян. Садовник обладал способностью алкоголика собраться и взять себя в руки, но слова, которые он произносил, пока я медленно ехала вдоль берега, готовая в любой момент остановить машину, если его начнет тошнить, были не совсем связными.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что его заставили?

— Они явились на рассвете, — произнес он.

— Кто явился?

— Он продолжал туда ходить, — бормотал он, — каждый день, чтобы вы знали. Ухаживал за розами и прочим, кормил кота…

Мы были уже на подъезде к его дому, когда Ян Кахуда махнул в сторону реки, ударившись о крышу машины. Очертания сада на том берегу едва угадывались во мраке. Я же видела перед собой только мертвых, чьи тела застревали в том месте, где река становилась мельче.

— Никто не знал эту землю так, как знал ее мой отец. Он ведал все ее тайны, он научил меня всему. Он поклялся. Поклялся, что если однажды они вернутся, то никто не сможет обвинить Кахуду в воровстве или халатном отношении.

В жилище садовника горел свет. Я тоже вышла из машины.

— Арамис, — произнесла я.

Ян Кахуда споткнулся на выложенной камнем дорожке и зашатался. Я взяла его под руку.

— Выходит, он подкармливал кота Ахо? В приюте сказали, что он часто вспоминает о коте, волнуется за него.

В глазах старика что-то блеснуло, сквозь хмель и растерянность проглянули теплота и нежность.

— Да, он выжил. А потом появлялись новые, год за годом, каждый раз палевой масти, так что можно было подумать, что это один и тот же кот. Большую часть из них я называл Арамисами.

Садовник рылся в карманах. Так вот почему кошка последовала за ним, подумала я, она подумала, что он принес ей еду. Ключей Ян Кахуда не нашел, так что мне пришлось вернуться обратно к машине и осветить фарами землю возле двери. Связка лежала на траве. Потом он долго стоял и перебирал ключи, пытаясь трясущимися руками вставить их в замок и никак не находя нужный.

— А кто пришел на рассвете?

Ян Кахуда выронил ключи. Я подняла их, но отдавать не спешила, надеясь услышать ответ на свой вопрос.

— Мой отец думал, что я сплю, — проговорил он наконец.

Он точно не знал, сколько мужчин заявились к ним в то утро. Он услышал стук в дверь, отец встал и пошел открывать, следом — голоса.

Когда Ян отважился приоткрыть дверь и заглянуть в щелку, то увидел важных, хорошо одетых людей. С ними были солдаты, милиция, он узнал нескольких парней, которые были на мосту.

Они требовали лопаты, но это было еще не все. Они называли отца другом немцев и говорили, как они поступают с такими. Отец должен был открыть сарай и достать им инструменты, а потом они увели его с собой к реке.

Там они заставили его копать.

— Когда отец много часов спустя вернулся домой, то ни словом об этом не обмолвился. Я не признался ему, что не спал и все слышал. Мы продолжали жить так, словно ничего не произошло, и все же голоса тех людей остались в этих стенах. Топот их ног.

Яну Кахуде наконец удалось провернуть ключ в замке. Он пробурчал что-то ворчливое, что я восприняла как до свидания, после чего быстро исчез в доме.

Мне оставалось только захлопнуть за ним входную дверь.

Ночь выдалась куда темнее, чем дома в Швеции в июне, не было ни чарующей прозрачности сумерек, ни нетерпеливого света зарождающегося дня, которые ассоциировались у меня с праздником Середины лета.

Я все же подъехала к двери, соблюдая осторожность на тот случай, если внезапно появится кошка. Оставив ключ в замке зажигания и фары машины включенными, отперла входную дверь и зажгла на кухне свет.

После чего снова вышла и, выключив фары, вернулась в дом и заперла за собой.

Боязнь темноты — это еще и боязнь наших собственных страхов. Лицо за окном, чья-то тень за занавеской в ванной, мысли, которые пугают куда больше, чем то, что может случиться с нами на самом деле. Я забрала матрас из каморки на нижнем этаже и потащила его вместе с постельным бельем вверх по лестнице. Постелила в комнате, которая должна была стать нашей спальней и куда никто не мог заглянуть с улицы.

Переводчик сказал, что ничего страшного со мной не произойдет. Я лежала, кутаясь в его слова и вдыхая слабый запах натуральных красок и льняного масла. Он, присутствовавший на допросах и знавший истинное положение дел, признался бы он, если бы мне действительно угрожала какая-либо опасность?

А следом еще одна мысль, куда страшнее и совершенно недопустимая: а что, если они уже схватили виновного и все, что они утверждают, правда? Тогда все действительно в порядке. В отвратительно-мерзком порядке.

Вместе с матрасом я захватила с собой бутылку вина, несколько овсяных печений и упаковку готовой, мелко нарезанной ветчины, просроченной всего на сутки. Бокал я захватить забыла, но снова спускаться вниз не хотелось. Поэтому я, как подросток, уселась на матрасе, прислонилась спиной к стене и отхлебнула прямо из горлышка. Вино, купленное по дороге в Прагу, один из отличнейших сортов — «мюллер-тургау». Я пила не для храбрости, не чтобы забыться, а дабы отвлечься от своих страхов, думала о посторонних вещах. Например, я могла бы думать о Поле, но очень быстро мои мысли переключились на Антона Адамека. Мы с ним в машине. Занимаемся любовью. Ни грамма чувств. Примитивно, грубо, предсказуемо. Если бы он не вышел. Если бы я повезла нас в более темное место. Все что угодно, лишь бы больше не думать ни о чем другом. Я была одна, я была омерзительна, но никто в этот момент меня не видел. Торопливо допив вино, я провалилась в сон.

Меня разбудил рассвет или скорее сон, в котором снова фигурировала моя сестра. Ей исполнилось шесть или семь лет. Она бегала по участку, мы устраивали праздник в саду, там были друзья, наши взрослые дети, родственники. В этом сне не было ничего ужасного, и все же, проснувшись, я ощутила чистый, незамутненный приступ страха. Мне потребовалось несколько секунд, прежде чем я поняла, где нахожусь. Увидела почти пустую бутылку от вина, нащупала под одеялом телефон. Без четверти пять. Я не помнила, как уснула. Если бы не сестра, которая являлась мне только в глубоком сне, я бы решила, что мое состояние скорее напоминало легкую дремоту на грани сознания.

Слабый проблеск утреннего света в комнате — предчувствие зарождающейся зари.

Я подошла к окну. Реку затянула тонкая дымка — над землей низко висел туман.

Ахо говорил о реке. И о липе. Больше ни из одной другой комнаты в доме не открывался столь же обширный вид, как отсюда. А ведь обычно он просыпался именно на рассвете.

Взволнованный больше обычного, по словам персонала, но в то же время пребывающий в большей ясности ума. Казалось, та же самая вещь случилась и со мной, несмотря на слишком большое количество выпитого после полуночи вина. Словно прояснялись картины прошлого и разрозненные фрагменты соединились между собой.

Впервые за долгое время я вызвала к жизни ту часть себя самой, которая никогда мне не нравилась и которую, как я думала, оставила навсегда позади. Та моя часть, что составляла графики и расписания, вписывала время и распределяла людей, пока не останется вопросительных знаков и пустых незаполненных строк.

Первый временной отрезок — это ночь, когда Людвик сбегает и прячется в туннеле. Той же самой ночью Ахо, спасая свою жизнь, удирает с моста домой, а его мать закладывает последними кирпичами стену, которой заканчивается туннель. Тем самым проход наружу оказывается замурован.

Ночь сменяется утром.

Когда же стихает крик?

Людвик уже распрощался с надеждой быть спасенным или на это понадобилось куда больше времени? Продолжает ли эхо его призывов о помощи гулять по дымоходам и вентиляционным шахтам, так что нельзя с уверенностью сказать, откуда они исходят? Неужели Юлия тоже ничего не слышит? Или же она услышала крик уже тогда, когда клала последние кирпичи?

Снаружи становится чуть светлее. В лучах пробивающегося солнца блестит паутина. За туманом река делает свой крутой поворот. Что происходит, когда дно мелеет и множество трупов застревает в камнях и камышах, выталкиваемые наверх теми, кто находится внизу?

Я вспомнила о списках пропавших без вести. Подумала о том, сколько людей могли трудиться на пивоварне такого размера — жженый запах солода и хмеля. И о матери Людвика, Милене, которая была среди них.

Как же близко от могилы на том берегу реки, где мать похоронена вместе с другими мертвецами на рассвете, до туннеля под землей, где в итоге мальчик свернулся калачиком. Дам из книжного магазина проник в туннель и ускорил его кончину, но он все равно кричал до последнего…

Живые несут мертвых. На рассвете Ахо стоит у окна спальни и видит тела, которые плывут по реке, видит, как на том берегу их достают из воды и несут вверх по склону.

Вскоре в дверь дома садовника раздается стук. Пришедшие заставляют старшего Кахуду взять лопаты и рыть могилы, пока его сын прячется в доме и наблюдает за происходящим в окно.

Движущиеся в легком тумане тени. Вот откуда бежала во сне моя сестра, со стороны реки, словно хотела сообщить мне что-то. Исторгнутая из подсознания, бегущая от мертвых.

Утро разошлось в полную силу, с прекрасной безоблачной погодой и солнцем, которое резало глаза. Я проглотила двойную дозу альведона. На завтрак — кофе и поджаренный хлеб, который нашелся в морозилке.

В девять часов тридцать семь минут я получила сообщение от Антона Адамека.

Судья принял решение арестовать Даниеля. В пятнадцать ноль-ноль полиция желает встретиться со мной для дополнительного допроса. На котором Адамек будет присутствовать в качестве переводчика.

Я слышала, что существует два способа реагирования в состоянии повышенного стресса и паники. Оба восходят еще к тем временам, когда человек жил в степи и зачастую вел себя как дикий зверь, опираясь на инстинкты. Ты можешь сбежать, а можешь драться. Мгновенная оценка ситуации, сравнение разницы в весе. Большинству доступны обе возможности.

Газанув, я несколько быстрее, чем следовало, проскочила между столбами ворот, скорее прочь от того места, где я мечтала поставить выкрашенную голубой краской скамью.

Миновала мост, проехала мимо гостиницы и остановилась на городской площади. Подошла к тяжелым дверям под башней с часами, ненавидя саму себя за то, что не разобралась с этим сразу же. Ощущение или скорее твердая уверенность в том, что я вот-вот потеряю контроль над ситуацией и останусь ни с чем.

Должно быть, бледная особа в дежурке поняла по моему решительному виду, что я настроена серьезно и запросто могу закатить скандал, потому что сразу же куда-то позвонила, после чего указала мне в глубь коридора. Там меня встретил очень полный мужчина — переваливший через все преграды живот и почти подметающие пол брюки. Он представился как Петр Войтек, технический сотрудник. Попросил меня на небрежном английском присесть в его каморке, которая служит ему кабинетом, и добродушно извинился за то, что не понял, в чем заключается моя проблема.

— Документы на недвижимость, — сказала я и объяснила, что они до сих пор пылятся у них в конторе, хотя уже давным-давно должны были оказаться у нас на руках.

— К сожалению, это не мой отдел.

— Но меня направили сюда!

— Они всех сюда направляют только потому, что я говорю на английском. Заблудившихся туристов, искателей удачи, которые рассчитывают найти в горах золото или уран и хотят знать, какой размер взятки надо дать за месторождение, big money… — И Войтек, растопырив пальцы, потряс ладонями на манер девушек из группы поддержки спортивной команды.

— Вы в самом деле хорошо говорите по-английски, — сказала я и так улыбнулась ему, что его щеки слегка порозовели.

— Мой отец обожал «Битлз». Джон Леннон и Пол Маккартни научили его английскому, ну а после того, как мне исполнилось пять, он больше не говорил со мной ни на каком другом языке. Все равно через поколение или два весь мир будет говорить на английском, and the whole world will be one[33].

— Так какой же ваш отдел?

— Технический. IT. Прокладка широкополосных линий связи. Договоры, технические разработки, закупка оборудования.

— То есть если я захочу подключиться к широкополосной сети вещания…

Петр Войтек просиял:

— Верно! Тогда вы сможете обратиться ко мне. Для прокладки кабеля. Да-да, смело обращайтесь! — Его пальцы запорхали по клавиатуре, после чего он развернул монитор ко мне лицом. — Есть несколько операторов, в чью зона охвата входит наша, но если вы предоставите сведения о себе — адрес, наименование недвижимости и прочее в том же духе, — то я помогу вам подобрать правильное решение…

— В том-то и проблема, — покачала головой я, — что папка со всей информацией по недвижимости застряла где-то здесь.

Петр Войтек застонал и воздел руки к потолку в жесте, говорившем: какие же все вокруг идиоты.

— Некоторые отделы… Они продолжают жить в прошлом столетии. Лично у меня в голове не укладывается, как раньше обходились без цифровой информации.

— Выходит, я не смогу подключиться к оптоволоконной сети?..

Толстяк принял озабоченный вид. После чего вскочил на ноги, на удивление легко для своего веса, и, спросив, какой у меня адрес, попросил немного подождать. Я услышала, как покидая комнату, Войтек напевал I need somebody, help, not just anybody, he-e-e-elp…[34] Между его ягодицами виднелась глубокая ложбинка, но голос у него был красивый.

Прошло минут двадцать, после чего я услышала, как он возвращается. Я надеялась, что документы лягут передо мной на стол, но Петр Войтек с пустыми руками уселся за компьютер, и его пальцы снова забегали по клавишам.

— Нашли что-нибудь?

— Боюсь, плохие новости. Если бы вы сразу сказали, что это за рекой… Слишком далеко, слишком дорого и ни одного жилья поблизости. Пожалуй, единственный выход для вас — это беспроводная связь. Я распечатаю вам список операторов, которые предлагают хорошую пропускную способность и высокую скорость за доступную цену.

— А документы?

— Копировальный аппарат работает убийственно медленно, но я отсканировал то, что есть. Сообщите мне свой электронный адрес, и я сброшу вам на почту. — Он указал на мобильник, и я не мешкая зашла на свою почту. Спустя секунду пришло сообщение.

Три документа во вложении.

— Не думаю, что вам есть о чем волноваться, — сказал он и искоса поглядел на меня, не отрываясь от экрана, — скорее всего проблем не будет.

— Каких проблем?

Рубашка туго натянулась на животе Петра Войтека, когда он откинулся на спинку стула. Почему я замечала только то, что имело отношение к его весу? С тем же успехом я могла упомянуть про пронзительный взгляд его на удивление голубых глаз.

Отправленные им файлы являли собой первичную регистрацию недвижимости, относившуюся к периоду до 1945 года. Этого нам с Даниелем не показывали. Пока Петр Войтек говорил, я открыла документ, он был на немецком. При виде имени Йоханна Геллера я вздрогнула — персонаж, о котором я только слышала, внезапно стал реальным человеком из мяса и костей. Также там был акт отчуждения недвижимого имущества, который пришлось подписать прежним владельцам усадьбы, когда они навсегда отказывались от своих владений. Изящный подчерк, подпись Юлии Геллер.

— Вне сферы моей компетенции, как говорится. Должно быть, в те времена это было обычным делом, hell yeah[35], ведь была война. И тот факт, что кто-то подает протест, вовсе не означает, что он получит права. Большинство людей, несмотря ни на что, склонны ошибаться, особенно когда они обращаются в органы государственной власти.

И Войтек рассмеялся собственной шутке.

— Погодите-ка, — остановила его я, — выходит, кто-то подавал формальный протест против купли-продажи?

— Что-то в этом роде, да. В торговле много подводных течений, законность права на владение может быть оспорена. Заявления, жалобы, вот такая стопка бумаг. — Он показал толщину пальцами. — Если бы я начал все это сканировать, то застрял бы там til the end of time[36].

— Но вы их читали?

Петр Войтек улыбнулся:

— Сплошная юриспруденция, не мой профиль, но кое-что можно понять из сопроводительного письма. — В его голубых глазах появилось что-то испытующее. — А вы этого не знали?

Так, выходит, Анна Джонс действительно этим занималась, строчила заявления и подавала апелляции на рассмотрение городским властям, а между делом посиживала в баре и чокалась со мной. Предлагала нам юридическую помощь. Она знала, кто я, еще до того, как мы с ней познакомились. И спросила про точки над букой «е» в фамилии Острём, потому что видела ее написание. Вот змея, подумала я, гадюка изворотливая.

— Нет, — ответила я, — я этого не знала.

— Подписи на каждом шагу, как говорится, такими темпами она могла и до инстанций Европейского союза дойти, но здесь… Не думаю.

— Она получила какой-нибудь ответ?

— Хм, отказ, с отсылкой на указ президента от 1945 года. Это было еще в начале мая. Многие из заявителей приезжают после этого разбираться на месте, she didn’t take no for an answer[37].

Петр Войтек снова поднялся и вышел, но вскоре вернулся с бумагой в руке — список интернет-провайдеров, к которым я могла обратиться.

— А что там с подписями? — полюбопытствовала я.

— Среди всего прочего она тоже пыталась их обжаловать. Всего я не читал, но смысл был в том, что жена не имеет права подписывать юридический документ, если не получила заключения о смерти мужа, поскольку только супруг является единоличным владельцем усадьбы. Бумагомарательство на двух языках, если хотите знать, и, кроме того, это ancient history, yesterday…[38]

Голос Войтека прозвучал равнодушно, но что-то подсказало мне, что на самом деле это не так. Он говорил об Анне Джонс в прошедшем времени, возможно, умышленно избегая называть ее по имени. Он знает, мелькнуло у меня в голове.

— Вы встречались с ней? — спросила я.

— С кем?

— С той, которая подавала протест. С Анной Джонс. Она говорила на английском, значит, ее тоже направили к вам?

— Я же сказал, что это не мой отдел.

Его лицо просветлело и тут же побледнело, когда он увидел что-то на экране компьютера.

— Sorry, еще одно дело, working like a dog…[39]

На площади расположились прилавки, с которых торговали помидорами, огурцами и банками с медом. Пришлось полавировать между ними, пока не удалось припарковаться в самом центре рынка. Пробираясь на машине сквозь толпу, я все никак не могла отделаться от зрелища средневековых каменных домов. Какими же сросшимися они были, аркада словно общая кровяная артерия между ратушей и полицейским участком, — будто сиамские близнецы прожившие сотни лет в мире и согласии.

Разумеется, полиция имела доступ к тем документам. Они знали, что Анна Джонс угрожала нашему существованию. Я прямо-таки воочию видела, как листы бумаг порхают в чьих-то руках в зале суда. У Даниеля Острёма был мотив, ему представился подходящий случай, он был склонен к агрессии, и, кроме того, есть свидетель.

Его отпечатки пальцев на мотыге, про них-то я совсем забыла.

Отъехав подальше от площади и людей, я остановилась на обочине.

В груди ползал и грыз меня изнутри зверек страха. Сколько раз я отмахивалась от подобных мыслей, стараясь не думать о самом худшем? Может, не стоило так делать?

Он не способен на такое, думаем мы. Только не он, убеждаем мы себя, потому что как иначе мы сможем полагаться на кого-то, любить, производить на свет детей? Невозможно узнать до конца другого человека, только то, что он до поры до времени позволял увидеть в себе сам. А как же с тем, что было скрыто? Тот Даниель, которого я знала, был не таким, но вдруг он стал таким? Кто может знать наверняка, на что способен человек, когда обстоятельства меняются, когда он ломается изнутри?

Я остановилась возле старого кладбища. Нужно было собраться с мыслями и вдохнуть свежего воздуха вместо ледяного кондиционированного в салоне, поэтому я не мешкая шагнула в поразительную тишину. Зеленые своды, пребывающие за гранью времени, сомкнулись надо мной. Должно быть, ноги сами помнили, куда идти, потому что нужное надгробие я нашла почти сразу же. Очень простое, треснувшее посередине и с одним-единственным именем на сером граните. Вальтер Блау, родился в 1912-м, умер в 1944 году.

Ну вот, кажется, вся семья в сборе. Отец, погибший в конце войны, мать, которая упала с моста, сраженная пулей или камнем, и их сын, которому в конце концов удалось упокоиться на кладбище, не более чем в тридцати шагах от могилы своего отца.

Один сгинул в войну, двое — в мирное время. Я думала о мести и возмездии, о вечном круге смерти и зла, которому нет конца, о тех, кто похоронен без надгробия и предан забвению, о правде, которая умерла вместе с ними. Еще я подумала о могиле, которую только что вырыли — как же быстро зарастает она сорняком. На этой мысли меня вдруг осенило.

Мотыга.

Что можно сделать этой штукой? Наброситься с ней на того, кто вздумал посягнуть на твои владения? Даниель, натренированный мужик, против симпатичной хрупкой женщины, которая меньше его на голову? Или взрыхлить ею затвердевшую землю, чтобы потом можно было взяться за лопату? Если ты не особо силен, если ты увидел стоящие в ряд инструменты возле сарая… А еще отсутствие машины. Дом, который мог в это время пустовать.

Анна Джонс заявилась на усадьбу, чтобы копать.

Под липой, соловей, как там дальше?

Под липой, в вереске, укромный уголок.

Я понеслась обратно к машине, по пути запинаясь о старые покосившиеся кресты. Выбрала дорогу, ведущую на окраину города, и подъехала к дому садовника с другой стороны.

Несколько раз глубоко вдохнула, прежде чем постучаться, готовая к ароматам, сопровождающим пьяницу в период запоя. Я знала, как просто бывает обделаться, когда не успеваешь в туалет, блевануть там, где лежишь, и снова заснуть.

Мне никто не открыл, изнутри не донеслось ни звука. Я заколотила сильнее, но внутри по-прежнему было тихо. Попробовала толкнуть дверь, она была не заперта. Сначала меня это встревожило. Я ведь видела, как старик возился с ключом накануне вечером — выходит, он имел привычку запирать дверь, когда уходил.

Потом я вспомнила, что это я закрыла за ним дверь, когда он, пошатываясь, вошел внутрь. Наверняка еще спит.

Я осторожно приоткрыла дверь, позвала садовника по имени. Внутри витал слабый запах испражнений. Зажав пальцами нос и дыша ртом, я вошла. На кухне никого. Пустая бутылка на столе, грязная раковина — едва ли он был в состоянии убрать за собой. Гостиная находилась совсем рядом, но там тоже никого не оказалось.

Придется идти в спальню, самое интимное место. Я постучала несколько раз, прежде чем толкнуть дверь. Яркий свет резанул по глазам, солнце светило прямо в окно комнаты. Было так необыкновенно тихо. Старик спьяну свалился с постели или же прямо так и заснул на полу, лежа на животе, от чего я не могла разглядеть его лица. В нос ударила резкая вонь, мокрое пятно на заду брюк и вдоль ноги все мне объяснило.

— Ян, — позвала я громче. — Эй, Ян, проснитесь! — Я ожидала кашля, хоть какого-то движения, но ничего не произошло. Подошла поближе, достаточно близко, чтобы наклониться и легонько потрясти его за плечо.

— Ян, пожалуйста, просыпайтесь.

Я знала, каким тяжелым и вялым может быть тело пьяницы, когда тот находится в полной отключке. Сейчас тяжесть тоже была, но вместе с ней какая-то одеревенелость, когда я взялась за плечо, чтобы перевернуть старика на спину.

Никакого запаха перегара, хотя рот открыт. Я наклонилась поближе. Глаза закрыты, кожа совершенно холодная. Я пощупала запястье, нажала кончиками пальцев на шею.

Ничего.

Потом я осознала, что сижу в машине. Поворачиваю ключ в замке зажигания, готовая уехать отсюда. Неужели я в самом деле споткнулась, когда пятилась к выходу? У меня даже создалось ощущение, что я грохнулась прямо на тело, но потом поняла, что на самом деле ничего этого не было.

Я завела мотор. Как же так, думала я, кто я после этого? Пожилой человек скончался, всего несколько часов спустя после того, как я подвезла его домой. Бросила его одного, несмотря на то что он был смертельно пьян.

Я собиралась сделать то единственно правильное, что полагается делать в подобных обстоятельствах — нажать кнопки экстренного вызова. Один-один-два, нажми и все дела, крутился в голове угрожающий стишок, пока я пыталась придумать объяснение тому, что произошло. Проклятый стишок, это совсем не так просто.

Ян Кахуда должен был давать показания против моего мужа. Жене обвиняемого не полагается навещать таких свидетелей. Может, это вообще запрещено?

Домик садовника располагался в стороне от прочего жилья, но все же не в пустыне. Всего в пятидесяти метрах от него начинались виллы. Я видела мужчину, выгуливавшего пса, а по дороге сюда уступила дорогу женщине с близнецами в коляске, она еще кивнула и приветливо помахала мне рукой — так как я могла даже помыслить о бегстве?

Был еще один номер. Сохраненный в памяти телефона, достаточно всего два раза нажать на кнопки.

Антон Адамек ответил после второго гудка.

— Ничего не трогайте, — сказал он. — Подождите снаружи, я сейчас приеду.

Я опустила боковые стекла, чтобы свежий воздух мог свободно курсировать по салону, пока я жду. Жизнь продолжалась, и это было самое поразительное. Я слышала крики детей и пение птиц, вдыхала такой знакомый с детства аромат цветущих изгородей шиповника. Над окружающим пейзажем царило предательское умиротворение, словно во времени что-то застопорилось и оно пребывало безо всяких изменений.

Смерть пьяницы. Захлебнулся в рвоте или окончательно сдали внутренние органы, инфаркт, печень или поджелудочная железа — для старика, долгое время злоупотреблявшего спиртным, найдутся тысячи причин, чтобы помереть.

Но именно этой ночью?

Я знала, что в свидетельских показаниях Яна Кахуды было что-то такое, о чем он предпочел умолчать в разговоре со мной. Вот почему я отправилась сюда. Чтобы выяснить, что же на самом деле он видел, что скрывалось за тем, что он туманно обрисовал как силуэт или тень. Не знаю, почему я была так в этом уверена, я просто знала, и все. Эта уклончивость и скрытность были мне слишком хорошо знакомы. Алкоголь, все то, что нельзя выпускать наружу. Я ведь даже имя ношу той, в честь кого ни за что не хотела бы быть названной.

К дому на чересчур высокой скорости подлетел «БМВ» и резко затормозил, до половины заехав на участок и вырвав колесами кусок ухоженного газона.

Антон Адамек вышел и оглядел дом. Я маячила сзади.

— Красивый садик, — заключил он, — и такой трагический случай.

— Вы звонили в полицию?

— Будет лучше, если сперва я увижу все собственными глазами, так я буду знать, что говорить.

— Спасибо, что приехали.

Адамек остановился, ухватившись за дверную ручку.

— Так вы сказали — дверь была открыта?

— Она была закрыта, но не заперта.

Я слегка удивилась, что переводчик взялся за дверную ручку голой рукой, но сил волноваться по этому поводу уже не было. Внутрь меня он не пустил. Я почувствовала себя вконец вымотанной и уселась на пассажирское сиденье, оставив дверцу машины открытой.

Понемногу я начала клевать носом и очнулась, только когда голова упала мне на грудь.

Антон Адамек вышел на крылечко и теперь стоял и разговаривал с кем-то по телефону. Я не знала, сколько времени он пробыл в доме. С одинаковым успехом могла пройти как пара минут, так и четверть часа.

— Они захотят узнать, что вы здесь делали, — сказал Адамек, спустившись с крыльца на траву. Я почувствовала, как он напряжен и в то же время почти неестественно спокоен. Некоторые люди действительно так себя ведут, мысля рационально и эффективно. В рассуждениях на тему сбежать или бороться такого не упоминалось, выходит, есть еще и третий вариант.

— Хотела узнать, как он себя чувствует, — ответила я. — Он был очень пьян вчера вечером.

— Они спросят вас, почему вы подвезли его домой. Какие отношения были у вас с умершим.

— Я наняла его, чтобы он помог нам с садом. А после того как его чуть было не переехала на мосту машина, я чувствовала, что я в ответе за него.

— Они обязательно поинтересуются, что пожилой человек делал на мосту в такое время.

— Он был пьян и не контролировал себя. Я спасла его. Его чуть было не переехал грузовик.

Мы словно репетировали пьесу, вставляя каждый свою реплику. Взаимопонимание, почти как в танце, где он ведет, а я скольжу следом заранее известным шагом.

— Он был подавлен, возмущен? О чем вы разговаривали?

— Ничего конкретного, — ответила я, продолжая раздумывать над вопросом: каким он все-таки был: подавленным или скорее отчаявшимся?

— Он в основном бормотал, нес какой-то несвязный бред.

Я не упомянула про случай на мосту из далекого прошлого и про рассвет, когда отца Кахуды забрали рыть могилы. Почему, не знаю. Ощущение, что это еще больше усложнит дело.

— У вас сложилось впечатление, что он хотел покончить с собой?

— Тогда бы я не оставила его одного.

Они приехали на двух машинах, самых обычных, не полицейских. Трое мужчин, все в гражданском, ни намека на униформу. Один из них представился врачом. Переводчик проводил их в дом и вышел обратно. Он вел себя со спокойствием, которому я могла только позавидовать. Мы молча ждали. Антон Адамек не упомянул даже про свидетельские показания, хотя на данный момент он наверняка должен был что-то о них знать.

Только это спокойствие. Неужели даже оно было непритворным, такая своеобразная манера реагировать на чью-то внезапную кончину? Это начинало вызывать у меня тревогу. Я не понимала его. Кто он на самом деле или кем назвался.

Когда же полицейские и врач наконец покинули дом, я уже позабыла, о чем хотела говорить, и едва языком ворочала от волнения. Несла чушь, перескакивала с одного на другое. В их манере обращаться ко мне было что-то по-отечески заботливое. Антон Адамек переводил мои слова едва ли не раньше, чем я успевала их произнести.

Он не слушает, мелькнула у меня мысль, только повторяет то, что я рассказала ему раньше.

Один из полицейских кивал и записывал.

— Значит, у вас сложилось впечатление, что он оказался ночью на мосту, чтобы покончить с жизнью, — слова Антона Адамека прозвучали скорее как утверждение, чем вопрос.

— Не… нет, — отозвалась я, — этого я не знаю. Наверное, он был просто пьян.

Что-то происходит, когда проживешь в чужой языковой среде какое-то время. Даже не понимая слов, начинаешь различать нюансы. Простые слова, утверждение и отрицание, восходящий и нисходящий тон фразы. У меня сложилось впечатление, что Антон Адамек отвечал «да» на те вопросы, на которые я говорила «нет».

— А врач может сказать, от чего он умер? — поинтересовалась я.

Переводчик перевел, и они с врачом посмотрели друг на друга, потом по сторонам, обменялись между собой парой слов, словно решая, можно ли мне доверить тайну.

— Чтобы ответить на этот вопрос, не нужен врач, — наконец произнес Антон Адамек. — Вы разве не видели письма на ночном столике?

— Какого письма?

Антон Адамек положил руку мне на плечо, отвел меня чуть в сторону и, понизив голос, сказал:

— Ян Кахуда покончил с собой. Вы, разумеется, не могли прочесть того, что там написано, но я думал, вы и так все поняли.

Мне пришлось заново прокрутить в голове всю сцену, что же я видела. Мужчина на полу, развороченная постель. Еще я обратила внимание на занавески, что они не были задернуты. На прикроватном столике стояла лампа, рядом, кажется, лежала книга, но было ли там письмо?

На меня обрушился тяжелый аромат роз, он был чересчур сильным, ошеломляющим, словно разлитые духи. Рука на моем плече стала тяжелее, она давила на меня, я ощущала на себе его крепкую хватку.

— Я не уверена, что видела письмо.

— Наверняка видели, — возразил Адамек, — просто у вас случился шок, и вам было не до этого.

Я увидела перед собой паука, висящего на дереве возле угла дома или же это было всего лишь ощущение того, как он плетет свою сеть? Я вспомнила намеки хозяина гостиницы на то, как они скрывали и переписывали историю, называя убийство несчастным случаем.

Я стряхнула с себя руку переводчика. Если он действительно был переводчиком.

Сколько времени находился Антон Адамек внутри дома, прежде чем позвонить в полицию? А те, кто приехал, были ли они на самом деле полицейскими? Или это те же самые одетые в гражданское люди, которые побывали в номере Анны Джонс и уничтожили все ее следы?

Я искоса взглянула на профиль Адамека, который еще совсем недавно находила таким привлекательным. Человек, который оказывался повсюду, в полицейском участке, в гостинице, в моей машине, а теперь еще и в доме умершего старика. Который спрашивал обо мне, когда я была в отъезде. Либор что-то знал либо предчувствовал, вот почему он выразился так туманно — словно ничего и не говорил. Жизнь научила его осмотрительности.

Если убийство могут назвать несчастным случаем, то почему бы ему не быть и самоубийством? Мысли в голове закрутились быстрее. Что же видел Ян Кахуда той ночью на самом деле, что он скрывал? Слова Даниеля о том, что кое-кто здесь явно говорит неправду.

Между истиной и смертью всего одна буквы разницы.

— Мне нужно в туалет, — сказала я.

— Вы можете воспользоваться тем, что в доме, — с улыбкой ответил Антон Адамек, — ведь это же не место преступления. А если бы даже и было, то ваши отпечатки пальцев все равно уже повсюду.

В его словах про отпечатки пальцев и место преступления я услышала тихую затаенную угрозу.

— Если я вам больше не нужна, то я, пожалуй, поеду, — заявила я и двинулась к машине. — Я не смогу снова туда войти.

Антон Адамек не спеша устремился следом.

— Позвоните мне, если будут еще какие новости, — произнесла я громко на немецком и английском, когда мы проходили мимо остальных сотрудников. Теперь они стояли на крылечке, курили и болтали о всякой всячине, об этом свидетельствовал тон их разговора, их расслабленная манера держаться и тихий смех. Я помахала им телефоном и сообщила, что, если меня станут искать, у переводчика есть мой номер. Дьявол, у него в самом деле был мой номер.

Антон Адамек остановился, но его взгляд по-прежнему был устремлен на меня. Он не препятствовал мне, когда я садилась в свою машину. Я сдала назад, развернулась и слишком сильно газанула. Надеюсь, это не выглядит так, словно я улепетываю, подумала я, просто я ужасно хочу пи́сать.

Раздумывая, куда мне сейчас направиться, я бы не сумела придумать места лучше. Сам запах типографской краски, бумаги и пыли ассоциировался у меня с ощущением покоя и безопасности, с библиотекой, где трудилась моя мама, и поздними вечерами, когда она должна была работать до закрытия, а никаких садов и прочей системы дошкольного воспитания еще не было.

Человек, который при моем появлении просиял и принял меня так, словно ничего ни случилось; такой дружеской симпатии у меня давно ни с кем не возникало.

— Здравствуйте, наконец-то вы пришли, — обрадовалась Марта, — я думала, мы увидимся еще утром.

— Простите, напрочь из головы вылетело.

Я опустилась на табурет с прижатыми к груди сумкой и курткой и с ощущением, что мои ноги больше никуда меня не понесут. Наверное, меня била дрожь, во всяком случае мне так казалось.

— Что случилось?

Я сглотнула. Или, может, выдохнула? Да, пожалуй. Мы совершаем подобные действия постоянно и уже их не замечаем, но была ли я готова рассказать ей все? Мне нравились книги. Я даже испытывала к ним почтение. В детстве меня ругали, если я загибала у страниц уголки, в книгах было что-то священное, что нельзя разрушить. Мне захотелось закричать: «Убежища!» — как кричали попавшие в опалу несчастные, врываясь в двери собора Парижской Богоматери.

— Я только что узнала, что один мой знакомый покончил с собой, — сказала я.

— О нет! Как это печально! — воскликнула Марта и небрежно уселась на стопку классиков в новом издании. — Вы были с ним близки?

— Не особо. Но все же.

— Кофе? У меня и вино есть.

— Мм.

— И то, и другое?

— Можно, я воспользуюсь вашим туалетом?

— Разумеется. — И она жестом указала на заднее помещение.

Я услышала, как она запирает входную дверь и следом крик, чтобы я садилась пить кофе, а она пока поднимется наверх, в квартиру. Это были все конкретные вещи, которые в какой-то степени привязывали меня к действительности. Вода в чайнике, банка с растворимым кофе.

— Хотите поговорить об этом? — спросила Марта, когда вернулась обратно с наполовину пустой бутылкой красного вина.

— Пожалуй, не сейчас.

— О'кей, тогда поболтаем о чем-нибудь другом. — Марта налила мне в бокал вина и засмеялась. — Я вчера немного перебрала, но, черт побери, сегодня у меня нет занятий в школе.

Она тоже взяла себе бокал и подняла его.

— Nazdraví! За вашего друга.

Я молча выпила. Захотелось хоть на время снова стать прежней, спокойной, оживленной особой, чьи будни не омрачены ничем ужасным. Докатилась — вино в самый разгар дня. Черт, не важно, все равно уже хуже не будет.

Марта бросила взгляд в окно, на садик за домом. Я вспомнила крысу, которая давеча там прошмыгнула, или это была кошка? Что-то серое, возле мусорных баков.

— Не понимаю, зачем я постоянно пускаю их в дом, — проговорила она, сделав несколько больших глотков. — Когда видишь их в первый раз, они кажутся такими милыми, такими очаровательными, но стоит им появиться в квартире, как они всасывают в себя весь воздух и оставляют после себя пустоту, которой прежде не было. Словно одиночество подпитывается их близостью. Вам когда-нибудь доводилось чувствовать подобное? Ах нет, простите, я забыла, вы ведь замужем.

Чайник забулькал и выключился.

— Ну да черт с ними сейчас. Идемте. Держите чашку, я возьму вино, у меня там, внизу, сухарики есть, если хотите.

Я осталась сидеть. При мысли о том, что мы должны спуститься в туннель, меня словно парализовало, одна лесенка у́же другой, почва и камень. Я подумала о глубине под землей, о выходах, которых больше не существует. Дела, с которыми я должна разобраться, пока не поздно.

— Это фотография, — сказала Марта. — Я подумала, что, вероятно, вам захочется увидеть снимок Людвика Блау.

Однако, когда мы спустились вниз, я поняла, что зря боялась. Это было не страшнее, чем оказаться на базарной площади в разгар дня. Наоборот, меня даже успокаивало, что мы глубоко под землей, вокруг скальный грунт и массивные кирпичные стены с замурованными проходами, исключающие любую возможность пробраться сюда иным путем.

Здесь до меня никто не сможет добраться.

Я поставила бокал с вином и чашку, которые мне удалось пронести вниз по лестницам, почти не разлив.

Марта зажгла фонарь на батарейках. На столике лежала открытая тетрадь, на развороте — фотографии. На одной из них — несколько бегущих мальчиков в шортиках. Пальцы Марты коснулись группового снимка.

— Спортивный лагерь, лето 1943 года. Крайний слева.

Он был чуть меньше ростом, чем стоящие рядом дети. Руки по швам, серьезный взгляд в объектив фотоаппарата. Шорты и футболка, все дети в летней одежде и с короткими стрижками, некоторые улыбаются, но не Людвик. Снимок был сделан за два года до его смерти, он мог немного подрасти за это время, будучи на пороге пубертатного периода. Я невольно сравнивала его образ с худеньким тельцем в подвале.

Я прищурилась, чтобы разглядеть черты лица ребенка.

— Самое печальное, что, происходи это все до войны, этот парнишка вполне мог оказаться чехом, — сказала Марта, выуживая из царящего вокруг кавардака связку бумаг. Вероятно, в этой свалке все же существовал какой-то неведомый мне порядок. Документы из заброшенных помещений немецкой школы. Она нашла имя Милены Блау в протоколе, датированном первыми годами войны. Мальчик, о котором в нем говорилось, был ее сыном Людвиком. Отца действительно звали Вальтером.

— Очевидно, отец был судетским немцем, но мать — чешкой, и оттого было совсем непросто решить, в какую школу следует ходить мальчику. — Марта перебирала пожелтевшие листки. — Здесь показания соседей, которые свидетельствуют о том, что дома семья в основном говорила по-чешски, но поскольку отец был немцем, то ребенка тоже следовало считать немцем, особенно если речь идет о мальчике, который мог пойти в своего отца. Отделу среднего образования Милена заявила, что дома они читали маленькому Людвику немецкие сказки и пели немецкие песни.

Сделав еще глоток вина, Марта взялась за вторую стопку с записями.

— Было совсем непросто разобраться, кто к какой национальности принадлежит, учитывая, что два народа прожили вместе тысячу лет.

Попутно она наклонилась над моим плечом и, перевернув страницу тетради, которую я держала, указала на список. Спортивные результаты. Людвик пришел вторым в забеге.

Выходит, он быстро бегал.

— После войны дети в смешанных семьях могли поменять свою национальность, чтобы избежать депортации, но только лишь в том случае, если отец был чехом. С отцом-немцем у мальчишки не было ни единого шанса.

— Но его отец погиб, — возразила я, — я видела могилу на кладбище.

— Битва за детские души, — объяснила Марта. — Поскольку ему было двенадцать лет от роду, то он уже считался конченым немцем.

Чем больше я пыталась сосредоточиться, пока Марта говорила, тем более расплывчатым казалось мне лицо на фотографии. Я плеснула в бокал еще вина. Кофе я забыла там, где поставила, и теперь оно стояло и остывало возле лестницы.

— Вы знали, что Гитлер был озлоблен на судетских немцев? — продолжила она. — Он освободил их от чехословацкого гнета, а они оказались неблагодарными и ленивыми солдатами, которых совершенно не вдохновляла перспектива вмешаться в войну за рейх. Нацисты даже порой предпочитали чешских националистов, уважавших порядок и дисциплину, судетским немцам, которые мечтали сбежать с переклички и остаться дома с семьей, растить капусту и жить, как они всегда жили.

Я не поняла, что заставило ее опустить бумаги на стол и поднять голову. Должно быть, колокольчик на двери магазина или какой-нибудь еще звук, который сумел просочиться вниз и который Марта, наверное, за столько лет научилась улавливать.

— Побудете здесь немного без меня? — спросила она. — Жаль, что приходится оставить вас одну, но я не могу позволить себе упустить тех немногих покупателей, которые у меня есть.

Разумеется, я была не против и снова взялась перелистывать тоненькую тетрадку. Там было еще несколько спортивных результатов, но имени Людвика я больше нигде не встретила.

Второй, во всяком случае. И как раз в беге.

Должно быть, путь его бегства пролегал по ту сторону толстых стен, что сейчас окружали меня. Потайной проход в туннели находился совсем рядом с книжной лавкой, достаточно близко, чтобы его смог заблокировать пожар, когда на улицу вышвыривали книги. Мне показалось, что каменные своды становятся ниже, сдавливают меня своей тяжестью. Словно пойманная крыса, подумала я, угодившая в ловушку без шанса выбраться из нее.

Услыхав звук открываемой наверху двери, я испытала облегчение. Как хорошо, что Марта возвращается. Я решила купить у нее эту тетрадь. С помощью современных технологий можно получить вполне неплохое изображение Людвика Блау. Я подумала о том месте, где он умер, о безымянной могиле, где он похоронен — надо будет заказать крест с его именем. Я сделала на телефон снимок страницы с фотографией на тот случай, если Марта по какой-либо причине не захочет продать мне тетрадь, попутно отметив, который сейчас час.

Десять минут четвертого. Внезапно появившееся ощущение, словно я что-то упустила. Допрос в полиции ровно в три часа. Как я могла забыть о нем?

Я успела сделать всего несколько шагов в сторону лестницы. Не знаю, что заставило меня насторожиться: дыхание, запах, тяжесть шагов?

По лестнице спускалась не женщина, а мужчина.

Я инстинктивно попятилась прочь от света, в один из закоулков. Низкий свод, проход в туннель, похожий на ампутированную кишку.

Словно крыса.

— Соня? Я знаю, что ты здесь.

Его тень заметалась по стенам, упала на земляной пол напротив того угла, где стояла я. Чего проще — сделать шаг вперед, сказать: «Ой, это всего лишь вы, как глупо, что я испугалась». Но я не могла пошевелиться.

— Я не успел рассказать, что там было, в этом письме. Ты так поспешно уехала.

Тень пропала. Звук шагов сделался чуть глуше, потом они совсем остановились. Я услышала шелест переворачиваемых страниц, шорох, как будто в чем-то роются, звяканье ключей. Моя сумка. Она осталась лежать на столе.

— Я думаю, тебе будет интересно узнать, почему Ян Кахуда расстался с жизнью.

Нет, крикнул мой внутренний голос, пока я стояла с открытым ртом, стараясь дышать медленно и бесшумно. Он не покончил с собой. Это вы хотите, чтобы все выглядело именно так — вот только кто вы на этот раз?

Свет запрыгал по стенам. Фонарик на батарейках. Должно быть, он взял его и теперь совершает с ним обход, по очереди светя во все боковые проходы и ниши.

— Когда люди не в силах жить с тем, что натворили, — продолжил Адамек, и его голос снова стал приближаться, — то они съезжают с катушек.

Спустись вниз, молила я, там есть еще одна лестница, которая ведет в самый нижний подвал. Если бы я только услышала звук спускающихся туда шагов, я бы выскочила из своего укрытия и выбралась по лестнице наверх.

— Ян Кахуда увидел, как кто-то шатается возле вашего дома. Он подумал, вдруг это вор, и решил разобраться. Вспыхнула ссора. Старик заметил мотыгу в руках неизвестного раньше, чем понял, что перед ним женщина. Потом он молил Бога о прощении.

Неужели такое возможно? Все ходят вокруг да около и врут напропалую.

Почуял ли он запах моего страха или прошло уже так много минут, что Адамек успел обыскать остальные туннели-тупики, не знаю. Но внезапно проход заслонила тень, он наклонился, чтобы не задеть головой свод, конус света упал на стену напротив и пополз ко мне.

Крыса сумела бы прошмыгнуть между его ног. Как бы то ни было, у меня имелось два варианта. Когда он схватил меня, я замахала руками и попробовала его ударить.

Антон Адамек крепко ухватил меня за предплечья, он мог легко сломать мне руку с помощью одной лишь грубой силы. Вместо этого он вытащил меня из тьмы на свет. Такой слабый, и все же мне его хватило, чтобы зажмуриться. Глаза жаждали мрака, хотели обратно туда вернуться.

— Успокойся, — сказал он. В его голосе больше не было теплоты. Только холод. Или даже еще хуже — безразличие.

— Простите, я испугалась, — пролепетала я. — Я не знала, кто сюда спускается. Эти туннели… — Он ослабил хватку, и я смогла отступить на шаг в сторону — хоть какое-то расстояние. Глубокий вдох. — Как вы меня здесь нашли?

— Это моя работа.

— В качестве переводчика?

Антон Адамек улыбнулся:

— Одна из моих рабочих специальностей, как это называют некоторые.

— Мне пора идти, — сказала я и помахала мобильником. — Мне сейчас нужно быть на допросе в полицейском участке, я и так уже опоздала.

— Допрос отменили.

— Но я не получала по этому поводу никаких уведомлений.

Антон Адамек достал свой мобильник. Вспыхнул экран.

Сфотографированное на телефон письмо. Листок на одном конце неровный, словно вырванный из блокнота или книги. Аккуратный почерк, четыре-пять строчек. Сама я, разумеется, прочесть его не могла, потому что оно было на чешском, но в самом низу без сомнения стояло имя Яна Кахуды.

— Люди редко пишут предсмертные записки, — возразила я и сделала еще один шаг в сторону, прикидывая расстояние до лестницы. — Такое только в кино бывает. В жизни же они оставляют после себя молчание или вопросы.

— А я-то думал, что это облегчит ваше бремя, — заметил Адамек. — Это письмо освобождает вашего мужа. У вас больше нет никаких причин являться в полицейский участок. Даниель скоро будет дома, вы ведь этому рады?

Антон Адамек изучающее оглядел меня с головы до ног, казалось, ситуация забавляет его — он выглядел почти довольным. Таящийся в его словах подтекст. С тем же успехом я могла стоять перед ним голой. Он все знал, я все ему доверила.

— Просто трудно поверить, что Ян Кахуда способен на подобное, — объяснила я. — Он был таким приветливым.

— Боюсь, Анна Джонс не согласилась бы с вами.

Почему я не промолчала, почему просто не сказала «спасибо за информацию» и не ушла оттуда, чтобы купить продукты и приготовить праздничный ужин для Даниеля? Вместо этого я попятилась. Два или три шага, а потом спина уперлась в стену, камень больно оцарапал кожу между лопатками.

— Это письмо мог написать кто угодно, — заявила я.

— Садовник был обязательным человеком. Он увидел, что вашей машины нет на месте, и решил, что некто захотел вторгнуться в ваши владения, пользуясь вашим отсутствием.

— Откуда тогда взялась мотыга?

— Возможно, она собиралась разбить ею окно.

— Или раскопать могилу.

— Вспыхнула ссора. Кахуда попытался вырвать орудие у нее из рук. Она сопротивлялась, считая, что она вправе находиться здесь, закричала, чтобы он убирался, нечего ему здесь делать. Наконец мотыга оказалась у него в руке. Он не хотел этого, возможно, он вообще привык размахивать такими предметами, но тут замахнулся слишком сильно. Здесь я мало чем могу помочь, в садоводстве я не силен.

— И он сумел описать все это в четырех строчках?

— Именно так все и произошло.

— Но с какой стати он должен был рассказать об этом вам? Или же вы раскопали еще одного так называемого свидетеля?

Антон Адамек сделал шаг вперед.

— Я был там, — сказал он.

Я посмотрела на него в упор. Ощутила шевеление воздуха от его дыхания. Каким невозмутимым он казался, словно смерть была ему безразлична.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я видел, что произошло.

— Почему вы раньше об этом не сказали?

— Это не так-то просто, — прозвучало в ответ, и Антон Адамек всего на мгновение отвел взгляд в сторону.

Я бросилась мимо него вперед. До лестницы было всего несколько шагов. Я была уже на пути наверх, когда его рука ухватила меня за лодыжку. Я лягнула, но высвободиться не смогла.

— Марта, — выдавила я, — хозяйка книжного магазина. Она скоро появится.

— А кто ты, думаешь, впустил меня сюда?

Антон Адамек достал колечко с ключами и закрутил его на пальце. Я узнала брелок с фигуркой единорога, крошечный фонарик и большую связку железных ключей для дверей подвала.

— Она бы никогда этого не сделала, — сказала я и попятилась. — Добровольно ни за что.

— Чаще всего люди делают то, что им говорят, достаточно снабдить их хорошей мотивацией.

— Что вы с ней сделали?

— Ничего такого, что пошло бы вразрез с ее желаниями. — Эта улыбка была мне слишком хорошо знакома. Та самая улыбка, с которой он садился в мою машину. Она вымораживала меня изнутри и будила фантазию на тему «я всажу в тебя нож и никогда в жизни не признаюсь в этом, если выберусь отсюда живой».

— Кто ты на самом деле?

Антон Адамек подбросил связку ключей в воздух и поймал ее снова. Потом повернулся и подошел к столу. Несмотря на появившуюся у меня фору в несколько секунд, я не смогла пошевелиться. Путь наружу был отрезан. Я превратилась в зайца, который дрожит под взглядом хищного зверя.

Он взял стул и уселся передо мной, широко расставив ноги.

— Надзор, — сказал он. — Можешь назвать это моей второй специальностью.

— Надзор за кем?

Я уселась на ступеньку, упершись взглядом в расщелину между его ног.

— За Яном Кахудой? Или Анной Джонс?

— Будет лучше называть ее фрау Анна Геллер, — поправил он. — Потому что ее старые друзья из Восточной Германии знают ее именно под этим именем. Курт Леманн, Удо Кёрнер, не говоря уж о ее бедном старом отце.

— Так вы и туда за мной последовали?

— Я не знал, что ты решишь совершить поездку.

— Но вы спрашивали обо мне в гостинице, там вам сказали, где я…

Я кое-как поднялась на ступеньку повыше не потому, что появился шанс на бегство, а чтобы на уровне моих глаз оказалась его грудная клетка вместо кое-чего другого.

Либор был единственным, кто знал, куда я направилась. А еще он знал, как уметь выжить и содержать гостиницу в любые времена. Держать глаза и уши открытыми, но ничего не слышать и не видеть. Все сходится. Мужчина в баре отеля «У озера», который так жаждал угостить меня пивом и которого, как мне показалось, я узнала на вокзале в Дрездене. К тому времени Антон Адамек уже выяснил, где я нахожусь, и отправил за мной человека, чтобы тот держал меня под наблюдением. Так что это вовсе не было игрой воображения, за мной действительно следили. Понимание этого факта разозлило меня куда больше, чем страх.

— Тогда какого черта вы позволили полиции обвинить Даниеля в том, чего он не совершал?

Антон Адамек помахал рукой потолку, словно здороваясь с миром наверху:

— Как вы думаете, чем живет здешний народ?

— Сказать по правде, не знаю.

— Промышленности почти никакой, шахты закрываются или продаются за рубеж. То, что прежде имело под собой твердую почву, нынче зависит от капризов туристов и произвола инвесторов.

Удар металла о металл. Звук будничного позвякивания ключей нарастал в подземной пустоте, где больше не было никаких других звуков. Ритм за неимением такта, песня, словно я полностью была в его руках. Поодаль, в другом конце помещения, я увидела полоску света из отверстия высоко наверху, куда поднимался дым от наших с Мартой косячков. До улицы метров тридцать или даже больше, да и то, возможно, там ни души.

— Никому не надо, чтобы сюда приезжали юристы из Лондона и начинали ворошить старье, угрожая всем судами. Подобные экземпляры заостряют внимание на том, на чем заострять не следует, разжигают застарелую ненависть. Я обязан был доложить, если эта женщина вдруг займется тем, что может иметь последствия.

— Последствия… — повторила я и напряглась всем телом, — чтобы потом прикончить ее и свалить всю вину на моего мужа.

После чего я прицелилась и пнула прямо перед собой, целясь ему в промежность. Антон Адамек застонал и выругался. Краем глаза я заметила, как под ним покачнулся стул, когда я рванула к отверстию, вопя что есть мочи. Возможно, каменный водосток усиливал мой крик, а может, наоборот, приглушал, не давая выбраться наружу.

Считаные секунды, после чего он оказался рядом. Одна рука схватила меня за горло, вторая зажала нос и рот.

— Успокойся, — прошипел он, пока я пыталась высвободиться и ухватить ртом воздух. — Моя работа — подчищать следы. Я ее не убивал.

Он слегка ослабил хватку, буквально на миллиметр, чтобы я только смогла вздохнуть, но по-прежнему держал меня крепко.

— Ты заткнешься, если я уберу руку?

Я кое-как кивнула. Если он хочет убить меня, то тогда почему до сих пор этого не сделал? Я сползла на пол, прислонилась спиной к стене и обхватила себя руками, пытаясь согреться.

Сидела и, не глядя на него, слушала его голос:

— Анна Джонс вышла из гостиницы посреди ночи, когда на улицах не было ни души. Мне приходилось держаться за ней на расстоянии, чтобы она меня не обнаружила, и я потерял ее из виду. Когда я понял, куда она направилась, он уже был там.

Правда ли это или всего лишь очередная версия случившегося? Я не знала.

Но вероятность такая была.

Он услышал крик и бегом преодолел последние метры, но было уже поздно. Анна Джонс упала на землю за мгновение до того, как Антон Адамек оказался на месте и сумел вырвать мотыгу из рук садовника.

Ян Кахуда действительно проснулся той ночью и пошел в туалет. Увидел в окно, как кто-то возится на другом берегу реки, словно собирается копать.

— Насколько я понял из его растерянного лепета, он бросился туда, чтобы прогнать незнакомца и помешать ему. Он не знал, кем она была. Вспыхнула ссора.

Когда ему удалось ухватиться за черенок мотыги, он размахнулся ей. Осознанно или нет, в гневе или в целях самозащиты. Сложно сказать. Старик бормотал что-то бессвязное, что он поклялся защищать, речь шла и о нем самом, и о его отце. Говорил, что нельзя, чтобы все вышло наружу. Что то, что было забыто, после стольких лет должно и дальше оставаться забытым.

— Потом он опустился на землю и заплакал, говоря, что должен сдаться и понести наказание, сказал, что все это должно было когда-то закончиться.

— Почему же нельзя было просто позволить ему сделать это? — устало спросила я.

— Начался бы судебный процесс. Житель чешского городка лишил жизни потомка судетских немцев, да еще поблизости от того места, где… произошли другие события. Он мог плюнуть на все и проговориться, явиться на заседание нетрезвым, напрочь позабыв, о чем ему следует молчать. Ян Кахуда мог стать настоящей катастрофой в зале суда.

— Полиция знает об этом?

— Я видел, как старик вернулся домой. Мотыгу я брал в перчатках. То, что ваш муж был дома, оказалось непредвиденным обстоятельством.

— Но вы позволили им арестовать его, — медленно проговорила я. — И не один раз, а целых два.

— Полиция только делала свою работу. В первый раз судья не согласился с мотивом убийства. Ваш муж получил возможность указать на кого-то другого. Кто мешал ему воспользоваться своим шансом?

— Но ведь эти другие тоже были невиновны.

— Суд не был бы к ним суров. Самозащита и все такое, что-нибудь да придумали. Выкрутились бы.

— Выходит, вместо того чтобы понести наказание, Ян Кахуда должен был лжесвидетельствовать. Тогда его свидетельские показания неожиданно пригодились бы в зале суда.

— Мы бы не пустили его туда. Все показания были записаны, он должен был сказаться больным и не явиться на заседание.

— Или мертвым?

— Полиция нашла упаковку от таблеток. Ян Кахуда покончил с собой.

— И напоследок написал письмо?

Мне было некуда деться от его взгляда, он словно вцепился в меня намертво. Лампу Адамек оставил в стороне у лестницы. До нас доходила только полоска грязно-серого дневного света. При таком освещении я ничего не могла прочесть на его лице.

— Я показал тебе письмо по одной-единственной причине, — медленно проговорил он. — Если кто-нибудь снова начнет тебя спрашивать, ты сможешь вспомнить, как оно выглядело.

— Зачем это?

— Потому что ты видела его.

— Ты имеешь в виду, что я должна сказать, что оно лежало на ночном столике?

— Да, и тогда все закончится трагической случайностью, произошедшей по вине одного старого, признавшегося в убийстве алкаша, который искренне полагал, что видит перед собой вора.

Не знаю, откуда вырвался наружу мой смех.

— Ты действительно хорошо потрудился, — сказала я. — Кто тебе за все это платит? Полиция? Или кто-нибудь из жилищной конторы?

Антон Адамек не ответил. Меня вдруг осенило, что в ратуше знали о протестах Анны Джонс, в самых укромных кулуарах, верховная власть в лице бургомистра города, который до сих пор не подписал ни одной нашей сомнительной бумажонки.

Так вот почему сделка заключалась в такой спешке и почему цена на усадьбу была такой низкой.

— В этом городе есть люди, которые уже слишком стары для потрясений, — сказал Адамек, — а еще их дети и внуки, которым предстоит жить здесь. Ты не здешняя, и поэтому тебе никогда не понять. Никто не захочет видеть здесь стада делегатов из ЕС и оравы зарубежных репортеров, которые с радостью разворошат то, чему лучше всего оставаться забытым.

— Но ведь уже все равно никого и ни за что не смогут осудить.

— По-твоему, для этого нужен суд? Теперь?

Я поглядела наверх, на крохотный проблеск дневного света. По ту сторону не было ни теней, ни малейшего движения, никто не пытался заглянуть вниз, предложить помощь, никого не интересовало, откуда шел крик. Я даже не имела ни малейшего понятия о том, куда выходит это отверстие. Вдруг позади мусорного бака?

— Возвращайся обратно в свою усадьбу, — сказал Адамек. — Заботься о своем муже, вместе обустраивайте дом. Вас не должно волновать, что тут было раньше. Выращивайте розы, собирайте виноград. Это все.

— А если я не послушаюсь?

— Тогда это письмо может исчезнуть. Смерть Яна Кахуды станет трагической смертью от алкоголя и депрессии, но его свидетельские показания против твоего мужа останутся. А Анна Джонс была права в одном, у вас на руках действительно нет настоящих доказательств владения усадьбой. Если сделка покажется вам незаконной, ты, конечно, можешь начать судебный процесс, но на это понадобится лет десять или двадцать. Когда все закончится, ты уже состаришься.

Он протянул руку и легонько коснулся пряди моих волос. Жест осторожный, почти нежный.

— И еще мне интересно, что подумает твой муж, когда узнает, что его обожаемая жена провела ту ночь с другим.

Когда я выбралась из подвала, то увидела, что низенькая деревянная дверца распахнута настежь. Я медленно шла через книжное хранилище, прислушиваясь, не остался ли он в помещении.

Было тихо.

Антон Адамек попросил меня немного подождать (снова эта его улыбка) — якобы получится не очень хорошо, если люди увидят нас выходящими вместе.

Ключи торчали в двери. Он оставил ее незапертой и исчез в тех темных мирах, откуда явился.

Я набрала номер Марты. Где-то в глубине книжного магазина запел телефон. Ее мобильный лежал на столе в подсобке. Дверь, ведущая на верхний этаж, была приоткрыта.

Лестничная клетка была обшарпанной, но величественной, с выцветшей и побледневшей от времени росписью на потолке. Убогий свет от единственной лампочки накаливания. Я три раза позвонила в ее дверь. Потом взялась за дверную ручку — не заперто.

В кухне на полу валялся разбитый бокал, осколки тарелки разлетелись во все стороны до самой прихожей.

Марта сидела на полу в спальне. Вокруг нее валялось разбросанное постельное белье. На ковре рядом расплывалось пятно крови.

— О, боже, — простонала я и, разорвав простыню, замотала ее окровавленную руку. Облегчение от того, что с ней не случилось чего похуже, было огромным, но одновременно с этим я жутко разозлилась. Пусть даже моя злость была несправедливой. Но она дала ему ключи, сказала ему, где я нахожусь. Она ушла и бросила меня там совсем одну.

— Рада видеть, что с вами все в порядке, — сказала Марта. — Не стану просить у вас прощения. Я его не заслужила.

— Это Антон Адамек сотворил с вами такое?

— Не совсем. — Марта размотала лоскут ткани и оглядела рану. — Пожалуй, скорее бокал, который он выпил, когда я пригласила его вчера к себе в гости.

— У вас с ним отношения?

Она засмеялась:

— Не подумайте лишнего. Он помог мне с машиной, когда у меня заглох мотор, слово за слово… Не понимаю, как я не разглядела в нем этого. — Она ухватилась за угол простыни и отбросила ее в сторону.

— У меня больше года не было секса, — призналась она, — неудивительно, что в следующую секунду я уже вообразила себе, что это любовь.

Я поняла. Это она устроила беспорядок в спальне. И она же разбила бокал, да так, что порезалась.

— Я подавно в нем этого не разглядела, — призналась я.

— Вы не здешняя, а я вот выросла с такими, как он. Сотрудники СБ могли запросто нагрянуть сюда, когда никого из родителей не было дома, и рыться в моих книжках со сказками, выискивая запрещенные тексты. Здесь та же ситуация. Я должна была его раскусить.

— Вот уж не думала, что они еще остались, — удивилась я.

— Система меняется, но люди не исчезают. Разве что форма одежды другая. Некоторые обнаружили, что они могут использовать свои навыки для бизнеса.

Марта отдернула руку, когда я попыталась снова ее перевязать. При виде вытекающей из раны крови я ощутила подступающую дурноту.

— Обязательно было говорить ему, что я внизу?

— Нет, — призналась она, — необязательно. Я вообще не обязана была давать ему ключи. Выбор есть всегда. Я могла бросить все, квартиру, книжный магазин, собрать вещи и уехать в другое место, куда подальше. Где меня никто не знает. Где я буду никем.

Марта ковырнула рану. Ухватилась за застрявший в ней осколок стекла, который мог вызвать заражение. Я уселась на край постели, окровавленный матрас до половины сполз на пол.

— Украденная у евреев собственность, — пробормотала она. — Пусть весь мир узнает, как моя бабушка вынудила одного оставшегося в живых после концлагеря еврея переписать на нее магазин и жилье, так что ей даже не пришлось подделывать его подпись. А потом донесла на него властям, что он поборник немецкой литературы, что, в свою очередь, привело к тому, что его депортировали в Германию, которая перед этим уничтожила остатки его семьи.

— Но вы говорили, что он сам передал книжный магазин вашей бабушке.

— Это она так сказала.

— И где же тогда правда?

— Я думала, что знаю. — Марта наконец вернула лоскут обратно, небрежно замотала им руку. При этом она так сильно нажимала на рану, что это не могло не вызвать боль.

— Надеюсь, вы меня простите, сейчас мне надо побыть одной.

В дверях я обернулась и увидела, как она отправилась собирать осколки в кухне.

Полиция освободила Даниеля только на следующий день. В доме не осталось больше ничего, что могло меня напугать. Я стала его частью.

Проснулась на рассвете, проветрила комнату и принесла свежие цветы.

Крепко обняла мужа и не отпускала, пока не почувствовала, как расслабляются его мускулы, медленно возвращающееся чувство близости между нами. Он предпочел не говорить о днях, проведенных в тюремной камере. Место, о котором не хочется вспоминать, так сказал он, словно давая понять, что больше никогда не станет возвращаться к этой теме.

— Но ты все равно будешь всегда об этом помнить, — заметила я.

— Знаю, — просто ответил Даниель, — но прямо сейчас я хочу чашку кофе и распахнуть пошире окно.

Аромат поджаренного хлеба, жужжание насекомых, такие простые вещи.

— Я там не очень хорошо себя вел, — сказал он, когда долгое время спустя вышел из душа и тут же облачился в свою рабочую одежду — ему требовалось заняться чем-то физическим и вполне конкретным. — Вышел из себя и отказался сотрудничать. Как же я был зол на них. Могу представить, насколько подозрительным все это выглядело.

Во взгляде Даниеля появилось что-то новое, что-то, что было мне недоступно. Я бы назвала это темной неизвестностью, ощущением, что продвигаешься вперед на ощупь.

— Мы можем уехать домой или куда-нибудь еще, — предложила я. — Если мы и потеряем деньги, то это всего лишь деньги. Мы найдем себе квартиру или домик поменьше где-нибудь подальше от города.

— А разве мы не можем просто остаться здесь?

— Ты хочешь этого?

— Я не могу бегать всю оставшуюся жизнь, — сказал он, и в его глазах промелькнуло то самое неизвестное мне выражение. — Переезд сюда был бегством. И теперь я не хочу просто бросить все как есть и снова удрать. Сначала нужно привести в порядок дом.

— Возможно, это было всего лишь наивной мечтой, — сказала я. — Представь, если никто не захочет приезжать сюда, снимать здесь комнату, на что мы тогда станем жить?

Даниель взял свой ноутбук. Связь с миром наладилась, он показал мне несколько писем, которые получил. Ничего конкретного, но, пока я отсутствовала, он успел списаться с несколькими из своих старых знакомых.

— Пока речь идет только о работе корректором, есть еще вакансия лектора, оплата не слишком высокая…

— Я думала, это ниже твоего уровня, — заметила я.

Он искренне рассмеялся:

— После нескольких дней, проведенных в тюремной камере, начинаешь смотреть на мир иначе.

— Что ж, в жизни надо многое попробовать, — улыбнулась я.

— А ты, — спросил он, — хочешь остаться?

— Мм.

— Мы останемся, только если ты этого захочешь. Но не ради меня.

Мне пришлось задуматься, прежде чем ответить, прислушаться к своим чувствам, вместо того чтобы искать оправдания или придумывать полуложь, которая устроила бы его. Я окинула взглядом кухню, накрытый к завтраку стол, колышущиеся на легком ветру занавески…Все это, и вместе с тем крик, который навсегда въелся в эти стены, и солнце, чьи лучи пробиваются сквозь пышную зелень липы, прежде чем проникнуть в наш дом.

— Тебе необязательно давать ответ прямо сейчас, — сказал Даниель, — поживем здесь один день просто так, отложив серьезные решения на потом.

Я пишу это спустя несколько дней. Времени хватает, только чтобы наводить порядок, чтобы просто быть. Продегустировать вино из замка в Мельнике и единодушно решить, что оно хорошее. А еще чтобы осторожно разговаривать.

Надо говорить правду и все-таки стараться избегать ее. Не знаю, превращает ли это правду в ложь или же остается лишь доля правды.

От полиции Даниель узнал, что дело Анны Джонс было закрыто, но не более того. Я, в свою очередь, рассказала ему о садовнике, который отправился защищать усадьбу, согласно клятве, которую он дал отцу, а тот, в свою очередь, — Юлии Геллер. Клятва, которая перешла по наследству. Рассказала о мальчишках, которые играли друг с другом за рекой, в туннелях, жили друг у друга и обучались друг у друга языкам. О попытке Анны Джонс вернуть обратно семейную собственность, хотя это было невозможно, о бедняге Ахо и его родителях, которые заложили в погреб вино на хранение, о фортепьянной музыке — в общем, рассказала ему все, что узнала о людях, которые жили здесь до нас и были высланы из страны.

А еще о смерти Людвика, парнишки, в чьих жилах текла и немецкая, и чешская кровь и который оказался запертым в туннеле той жуткой ночью.

При этом о случившемся на мосту я умолчала. Я ничего не сказала о трупах, которые несло по реке течением и которые на рассвете были похоронены на том берегу реки, ни словом не упомянула молчание, которое последовало вслед за этим.

Я знаю моего мужа. Он говорит то, что считает правильным, даже если это может иметь последствия. В этом кроется причина, почему он лишился работы.

Я не хочу снова его потерять.

Детям мы рассказали ту же историю. Мы разговаривали с ними по интернету, и разговор вышел долгим. Мю уже определилась с датой и рейсом, чтобы приехать навестить нас. Элмеру придется дожидаться каникул между семестрами.

— Что ты им про меня сказала?

— Что ты был несправедливо обвинен в кое-чем, что непосредственно нас не касалось, но теперь уже все позади.

— Правда?

— Что именно?

— Что это действительно нас не касалось?

На следующий день я занялась стиркой. В прихожей висел светлый плащ Даниеля. Я заметила несколько пятен по нижнему краю, так что он тоже отправился в стирку. Сортируя белье, я машинально проверила карманы.

Несколько чеков, билет на поезд.

Первым делом в глаза бросилась дата, следом время — 22:10.

Из Праги в Усти-над-Лабем.

В этом месте следовало сделать пересадку на другой поезд, чтобы добраться досюда, или же воспользоваться автобусом или такси, если время позднее.

Я опустилась на пол среди грязных куч белья и во все глаза уставилась на билет.

В тот вечер Даниель вернулся из Праги, он действительно был там. Только теперь, постепенно, до меня доходил скрытый в его вопросе подтекст: «А ты хочешь остаться?»

В сутолоке старых еврейских кварталов я видела именно его. Даниель все знал и все-таки ничего не сказал. Выходит, своим молчанием он простил меня?

Когда он ненадолго отлучился во двор, я заглянула в его телефон. Функция «Найти айфон» была активирована. Я боролась с желанием спросить его напрямую. Но тогда мы обязательно разругаемся, и то хрупкое равновесие, которого мы с таким трудом добились, будет уничтожено.

В итоге я затолкала билет поглубже под объедки в мусорном ведре.

В первую ночь еще нет, но во вторую мы снова занимались любовью. Или, точнее, заново. Появилось что-то непредсказуемое, что-то отчаянное, но в то же время более осторожное, как бывает в самом начале отношений. Получилось неплохо.

— Вот чего я до сих пор не понимаю, — сказал после Даниель, лежа в постели, — так это что Анне Джонс понадобилось здесь посреди ночи.

— Думаю, она собиралась копать.

— Копать? Зачем?

Я уселась на постели и потянулась за мобильником.

— Ахо Геллер рассказал, как в последние дни перед отправкой за границу его мать стаскивала во двор усадьбы серебряные подсвечники и старинный фарфор. Спрашивается — зачем, если им разрешалось взять только пятнадцать, самое большее — пятьдесят килограммов?

Я показала Даниелю детский рисунок, который сфотографировала на телефон — фантазия восьмилетней Анны о сундуке с сокровищами, который лежит, зарытый под деревом.

— Думаю, Юлия хотела, чтобы Ахо узнал о тайнике, если ему когда-нибудь доведется сюда вернуться. Она научила его песенке, и когда он вырос, то продолжил напевать ее Анне, пока та была еще маленькой. Он до сих пор помнит слова, как обычно помнят слова из куплетов своего детства, хотя их смысл уже давно забылся.

Когда я пропела песенку, в глазах Даниеля что-то зажглось, мысль о закопанных сокровищах — то, что вечно манит к себе.

— Тогда давай откопаем? — предложил он. — Кое-что наверняка может оказаться ценным.

— Нет, — отказалась я, — если однажды их кто-нибудь и откопает, то только не мы.

Я бы точно не вспомнила, в каком порядке шли слова, если бы Лотта не отправила мне этот стишок по почте, но связалась я с ней не поэтому.

Анна Джонс говорила, что у нее есть два взрослых сына, где-то в Лондоне. Ночная сиделка из Гросрешена пообещала выяснить контактные данные ближайших родственников Ахо Геллера.

Если они захотят навестить место, где родился их дедушка, я отдам им рисунок. И тогда они смогут свободно выкопать то, что там находится, и присвоить себе по праву.

Чтобы потом показать Ахо Геллеру, если он на тот момент все еще будет жив.

— Садовник знал, — сказала я, — и бдительно охранял это место. Юлия Геллер, должно быть, взяла клятву с его отца, или же тот сам с другого берега видел, как она закапывает вещи. А может, Ян и не ведал всей тайны, знал только, что это запретная земля и туда нельзя никому соваться.

Я передала Даниелю слова Кахуды об отравляющих веществах с фабрик времен холодной войны, которые долго еще несло течением и которые до сих пор содержатся в земле.

— Представляешь, насколько глубоко отец вбил в голову сына мысль о том, что никто не должен там копать.

— А что, если это правда? — спросил Даниель.

Я поцеловала его, лаской погасив этот его настороженный взгляд.

— К счастью, поле с виноградником находится высоко над рекой, — сказала я.

Даниель легонько пробежался пальцами по моей коже.

— Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем мы сможем собрать первый урожай?

Случается, я касаюсь клавиатуры с мыслью стереть все. Спустя миг написанное исчезнет и перестанет быть опасным.

Вместо этого я стираю название города. Я называю его Königsmühle — Королевской Мельницей, в честь одного из уничтоженных городков в фотоальбоме семейной четы Кёрнер. На снимке видны только руины на заросшем травой лугу на опушке леса, пустые фасады домов, сквозь которые прорастают деревья.

На месте этого города, чьи церковные шпили блестят на рассвете, когда я стою и гляжу на них из окна, может оказаться любой другой городок в том краю, что называется Судетской областью.

Снаружи стоит садовая скамья и ждет, когда я выкрашу ее в голубой цвет. Я подыскала для нее другое место, за домом, где аромат распустившихся роз ощущается сильнее всего. Когда мы состаримся, будем сидеть там рядышком, отдыхать, но сначала нас ждет любовь во всех ее проявлениях.

Светает теперь позже. Но осень кажется еще далекой. Каждое утро, пока Даниель еще спит и перед тем, как отправиться на прогулку до пекарни, я гляжу на липу и туда, за реку. Каждое утро я думаю о том утре. Я до сих пор вижу их в образе теней. Живые несут мертвых. Мертвые несут живых. Когда-нибудь об этом обязательно нужно будет рассказать.

Но только не сегодня. Только не сейчас.