Кризис рабовладельческой системы, переживаемый всеми странами античного мира, в Италии чувствовался особенно остро. Богатейшие города ее пустели; в Риме, Болонье, Плаценции население сократилось наполовину. Италия не выдерживала больше конкуренции провинций в производстве ремесленной продукции. Ее керамические изделия, металлическая посуда, предметы роскоши теперь шли лишь на местный рынок. Резко сократилась торговля, и пришли в упадок итальянские порты. Сельские местности также обезлюдели; в одной Кампанье было заброшено около 53 000 югеров земли. Население изнемогало под тяжестью налогов, взимаемых с чрезмерной суровостью.

Рабовладельческий способ производства изжил себя. Порабощенные узники «со скованными ногами, клеймеными лбами» (Плиний Старший) не могли работать производительно. К тому же поступление рабов резко сократилось. Если в середине I в. в Италии на одного свободного приходилось два раба, то в последующие века стала ощущаться острая нехватка рабочей силы.

Земельные собственники в поисках выхода из создавшегося положения начали наделять рабов землей, разрешали им иметь семью. С другой стороны, мелкие свободные крестьяне разорялись, теряли свои участки и превращались в арендаторов-колонов. Уже в IV в. колоны были прикреплены к земле и по своему положению стали сближаться с посаженными на землю рабами.

Теперь лишь часть латифундии обрабатывалась рабами, а другая часть дробилась на участки и возделывалась или колонами, или рабами, посаженными на землю. И те и другие отдавали господину часть урожая, что свидетельствовало о зарождении новых форм эксплуатации, переходных к феодализму. Со свертыванием торговли и упадком городов хозяйство становилось более натуральным, и крупные поместья стали превращаться в центры хозяйственной жизни страны. Под покровительство крупных землевладельцев отдавалось разоряемое свободное население, связанное с поместьем (патронат). Собственник судил крестьян, собирал с них налоги, держал вооруженную стражу. Так в недрах рабовладельческой Италии начали зарождаться элементы будущего феодализма, проявляющиеся в сочетании крупной собственности на землю с мелким хозяйством, в росте политической власти землевладельца, прикреплении непосредственного производителя к земле, натурализации хозяйства и т. д.

Однако рабство занимало еще значительные позиции, колонов было сравнительно мало; в Италии сохранялся весь административный и налоговый аппарат империи. Только коренные перемены могли уничтожить рабовладельческий строй.

В стране ширился фронт недовольных; рабы объединялись с колонами, к ним примыкали разорившиеся ремесленники, мелкие купцы и собственники, изнемогавшие под тяжестью налогов. То в одном, то в другом месте вспыхивали восстания. Поэтому вторжения «варварских» народов, ускорившие гибель Римской империи, встретили поддержку трудящихся масс Италии. По выражению современника, «бедняки искали у варваров римского человеколюбия, ибо не могли терпеть от римлян варварской бесчеловечности».

В IV–V вв. в пределы Римской империи стали массами вторгаться германские и другие «варварские» племена. Особенно привлекала их Италия. Ее огромные накопленные богатства, величие столицы тогдашнего мира — Рима — манили дружинников и королей; плодородные, обработанные земли и теплый климат привлекали крестьян-поселенцев. В течение V в. различные племена совершали на страну грабительские набеги, а более прочно они в ней осели с конца V в.

В 401 г. с Балканского полуострова в Северную Италию двинулись полчища вестготов под руководством вождя Алариха. «Варвар» Стилихон, полководец императора Западной империи, отозвал римские легионы из Британии и частично из Галлии и с крайним напряжением сил отбил наступление вестготов в северной Италии, а затем под Флоренцией разбил другие германские племена под начальством Радагайса. Однако это были уже последние успехи дряхлеющей империи; к тому же в 408 г. Стилихон был казнен, и смерть полководца-варвара ускорила развал римской армии, в значительной степени состоящей из германцев, славян и т. д.

Ничто не задерживало теперь вестготов на пути в Италию. В 409 г. они расположились под стенами Рима. Их взорам представилось величественное зрелище, ибо Рим был еще богатейшим и красивейшим городом Запада. По описанию современников, в начале V века в нем насчитывалось 45 000 жилых домов, 1800 частных дворцов; множество старых языческих храмов из разноцветного мрамора, громадные амфитеатры, цирки, театры, бани (термы) своей изящной архитектурой украшали город. На площадях высились изваяния, обелиски и стройные колонны со статуями императоров. Рим был окружен каменными стенами, построенными в III веке.

Вестготы начали длительную осаду города. Жители Рима страдали от голода: ели даже трупы. Рабы и колоны ждали «варваров» как своих избавителей.

Послы из сенаторов отправились к вестготам и заявили Алариху, что римское население очень многочисленно и хорошо вооружено. «Густую траву, — со смехом заметил Аларих, — легче косить, чем редкую». Затем он потребовал огромный выкуп с Рима: 5000 фунтов золота, 30 000 фунтов серебра, 400 тысяч шелковых одежд и т. д. С большим трудом римляне собрали этот выкуп, обратив в слитки дорогие статуи богов. Тогда Аларих отступил в Тоскану, где на его сторону перешло множество рабов (около 40 тыс. чел.), что позволило вестготам вновь осадить Рим. Ночью 24 августа 410 г. рабы открыли им ворота и толпы «варваров» ворвались в город. Несколько дней они грабили богатства, веками накопленные в Риме. Так пала древняя столица империи.

Это событие потрясло всех. Бедняки и рабы приветствовали гибель Рима, ставшего для них символом угнетения. Напротив, рабовладельцы горько оплакивали его падение: «Факел мира погас, и в одном сраженном городе погибает весь человеческий род», — писал ученый-богослов Иероним.

После занятия Рима вестготы ненадолго задержались в Италии и вскоре образовали в южной Галлии и Испании свое королевство; всюду на границах империи возникали «варварские» государства. Власть западного императора Валентиниана III (425–455) распространялась только на Италию и небольшую часть Галлии, но и она была непрочной. Грозные гунны после знаменитой битвы на Каталаунских полях двинулись в 452 г. на Италию. Под руководством своего вождя, «бича божьего» Аттилы, они разгромили города Ломбардии, сравняли с землей богатую Аквилею. От нападения на Рим Аттилу удержали подарки римского посольства и болезни в лагере гуннов. Вскоре вождь гуннов умер и его держава распалась. Но уже через два года в устье Тибра вошел флот вандалов, прибывших из Северной Африки. Вандалы подвергли Рим страшному 14-дневному разгрому.

Последние 20 лет существования Римского государства императоры были лишь ставленниками вождей германских дружин. В 475 г. патриций Орест возвел на императорский престол своего 16-летнего сына Ромула Августула. Но уже в следующем году произошло восстание «варварских» дружин в связи с отказом правительства произвести раздел земли среди солдат-«варваров». Их предводитель, германец Одоакр убил Ореста, сослал Ромула Августула, а затем провозгласил себя королем Италии, отправив в Византию знаки императорского достоинства. Это событие, которое прошло для современников довольно незаметно, считается временем падения Римской империи на Западе, так как после 476 г. в Италии уже не было императора.

Когда-то грозная и могущественная рабовладельческая империя прекратила свое существование и на ее обломках стали возникать «варварские» королевства,

Правление Одоакра (476–493) не привело к коренным изменениям в рабовладельческой Италии. Его опорой были немногочисленные военные отряды, состоящие из осколков различных «варварских» племен, давно романизированных. Поэтому в Италии в основном сохранилась римская администрация и старые порядки. Но все же произошло некоторое дробление латифундий: воины Одоакра получили ⅓ земель римских собственников. Были несколько уменьшены налоги; «варвары» сделали попытку вмешаться в выборы римского папы и контролировать огромные земельные богатства церкви. Все это беспокоило крупных собственников и тревожило восточного императора Зенона; поэтому он способствовал походу в Италию большого племени остготов, опасное соседство которых угрожало границам Восточной империи.

Остготы (одно из восточногерманских племен) после долгих переселений, с середины V в. осели в Паннонии (Венгрия). Их военная знать и дружинники стремились к новым захватам. Всем племенем, с женами, детьми, стариками (около 100 тыс. чел.), остготы в 488 г. направились в Италию. Способный молодой вождь остготов Теодорих получил от восточного императора власть консула, титул патриция и высшего военачальника, но впоследствии повел в Италии самостоятельную политику. Приход в страну остготов приветствовали крупные землевладельцы, сенаторы, ожидавшие укрепления рабовладельческих порядков. Одоакр со своими немногочисленными наемниками не имел прочной опоры в стране. В трех битвах остготы одержали победу над воинами Одоакра, который заперся в Равенне. После ее взятия (493) Теодорих убил Одоакра и был провозглашен королем готов и италиков. Королевство остготов в Италии (493–555) простиралось на севере до Дуная, но наиболее плотно завоеватели селились в Северной и Центральной Италии.

Остготская верхушка в основном сохранила старые рабовладельческие порядки в стране. В долгих скитаниях (III–V вв.) племена остготов утеряли крепость родовой общности, подверглись влиянию римских порядков; их воины привыкли не к земледелию, а к постоянным военным грабежам. Еще в IV в. готы приняли христианство в форме арианства[1]. Богатая остготская знать чувствовала себя ближе к римским собственникам, чем к низам италийского общества.

Осталась неприкосновенной местная и центральная римская администрация, старая финансовая система. Во главе гражданского управления стояли бывшие римские чиновники. Ближайшим помощником Теодориха, его «римской тенью», был знатный и ученый римлянин Кассиодор, который от имени короля писал: «Мы лучше хотим сохранить старое, чем воздвигать новое, ибо мы не можем создать что-либо столь же прекрасное, как то, что можем сохранить. Создание нового не доставит нам большую славу, чем сохранение старого».

Сам Теодорих подчеркивал свое уважение к римским обычаям и культуре. Было издано единое законодательство для римлян и готов — «Эдикт» Теодориха, основанный на римском праве, в то время как в других «варварских» государствах существовало свое, отличное от римского законодательство — «варварские правды». «Эдикт» сохранял в полной силе бесправие различных категорий рабов и колонов, запрещал им жаловаться на господ, вводил для них более суровые наказания за одинаковые преступления со свободными (обычно — смерть). Крупная земельная собственность охранялась в «Эдикте» не только от покушений со стороны колона (попытки увеличить границы своего участка карались смертью), но и со стороны «варваров» — поселенцев.

И все же остготское завоевание внесло некоторые изменения в жизнь страны и в распределение земельной собственности. В северной и средней Италии готам предоставлялась ⅓ земель и рабов римских собственников, львиную долю которых получила готская знать. Частично земельные наделы были отобраны у «варваров» Одоакра, но так как готов было больше, то они получали дополнительные участки земли, превратившись сначала в совладельцев римлян, а затем в собственников своей части. Там, где раздел не был произведен, землевладельцы вносили ⅓ своих доходов в казну. Пожелания правительства «соединить владения и сердца готов и римлян» были тщетны: документы свидетельствуют о постоянных захватах готами земель у римских собственников.

Готы сохранили некоторую обособленность в стране, управлялись своими чиновниками — графами; только готы несли военную службу. Оставаясь арианами, они и в религиозном отношении отличались от римлян.

Противоречия между готами и римлянами открыто обнаружились уже в последние годы правления Теодориха, когда против него стали возникать заговоры.

Ярко выраженная проримская политика дочери Теодориха Амалазунты (правившей после его смерти) вызвала недовольство большинства готов. Амалазунта была убита. Ее смерть послужила поводом для вмешательства в судьбы Италии византийского императора Юстиниана, мечтавшего о том, «чтобы вынуть из тела занозу» и укрепить в Италии рабовладельческий строй.

Византийские войска, переправившись из Северной Африки под руководством полководца Велисария (535 г.), заняли сначала Сицилию, а затем весь юг Италии, включая Рим, Эти быстрые успехи объяснялись тем, что на юге страны готов было мало и крупные собственники приветствовали приход византийцев.

^{Рис. 1. Дворец Теодориха}

Основная масса готов, в противовес знати, попыталась использовать движение рабов и колонов для борьбы с Византией. Особенно это проявилось в правление короля Тотилы (541–552), выдвинутого из среды дружинников. Тотила провел широкую экспроприацию земель крупных собственников и духовенства, перешедших на сторону Византии, освободил колонов от уплаты податей землевладельцам, привлекал в свою армию рабов и колонов, обещая им освобождение. Все это укрепило позиции готов. Война с Византией приняла характер классовой борьбы, ибо готы в союзе с местными рабами и колонами сражались против византийцев и римских собственников, стремившихся укрепить в стране рабовладельческие порядки. Борьба продолжалась 19 лет и страна подверглась чрезвычайному опустошению. Один Рим пять раз переходил из рук в руки. Наконец, в 554 г. византийцы одержали полную победу над остготами, которые сражались с отчаянной храбростью. Сказалось лучшее вооружение и преимущества военной организации византийцев. К тому же союз готов с рабами и колонами не отличался ни длительностью, ни прочностью.

Остготы были частично истреблены, частично изгнаны из Италии. Начался недолгий период византийского владычества во всей Италии (555–568).

Страна находилась в чрезвычайно тяжелом состоянии. В Риме из миллиона человек жителей осталось всего 50 000 чел., улицы его опустели, в самом городе стали сеять хлеб; Милан был снесен до основания, богатый Неаполь разграблен, плодородная Кампанья обращена в пустыню; число жителей Италии резко сократилось.

В этих условиях византийское правительство продолжало политику ограбления страны и возврата к старым порядкам. «Прагматическая санкция» 554 г. укрепляла рабовладельческие отношения в стране и уничтожала законодательство последних остготских королей, особенно Тотилы. Рабы и колоны должны были вернуться к своим господам, земельные собственники были восстановлены в своих правах. Но особенно тяжел был невыносимый фискальный гнет, обрушившийся на разоренную страну.

Поэтому византийский режим ненадолго удержался в Италии.

В 568 г. большая часть страны была завоевана восточногерманским племенем лангобардов.

Лангобарды в начале I века жили на левом берегу нижнего течения реки Эльбы; к V в. их племена передвинулись в Паннонию. В 568 г. во главе с королем Альбоином они вторглись в Северную Италию. По-видимому, их было не более 200 000 чел. вместе с женами, детьми, стариками.

В отличие от готов и бургундов лангобарды почти не подверглись романизации, не знали римских законов, у них были еще крепки родовые связи. Источники характеризуют их как «народ, еще более дикий, чем остальные дикие германцы». Даже вид их внушал страх: лица они татуировали и красили в зеленый цвет, носили длинные волосы, свисающие по щекам и сплетающиеся с бородой. Вместе с лангобардами в Италию вторглись и другие племена — саксы, свевы, гепиды, протоболгары, славяне.

Местное население Италии, истощенное налогами и гнетом византийских чиновников, не оказывало значительного сопротивления германцам (за исключением знати и церкви).

В середине VII в. основная часть Италии оказалась под властью лангобардов. У Византии осталась незначительная территория. Однако наиболее плотно лангобарды поселились в северо-западной Италии, получившей от них название Ломбардии.

Завоевания лангобардов привели к уничтожению значительной части старой рабовладельческой знати. Лаигобардский историк VIII в. Павел Диакон отмечает, что само завоевание и начало господства лангобардов сопровождалось истреблением и изгнанием знатных римлян; при втором короле лангобардов — Клефе — пострадали не только знатные, но и люди среднего достатка.

Важным следствием завоевания было дробление крупных рабовладельческих латифундий в Северной и Средней Италии. В отличие от готов лангобарды отбирали не ⅓ земли у римских собственников, а захватывали их поместья целиком и селились здесь сообща, сначала родовыми объединениями.

Покоренные римляне должны были, по-видимому, платить лангобардам ⅓ часть своих доходов и попали от них в зависимость; там, где римские собственники были изгнаны, колоны и рабы стали обслуживать лангобардскую знать.

Наконец, результатом лангобардского завоевания было разрушение всей государственной и административной системы Римской империи; местные муниципалитеты и центральный аппарат прекратили свое существование.

В целом лангобардское завоевание, несмотря на первоначальный разгром и разрушение, имело прогрессивное значение, так как оно способствовало гибели рабовладельческих порядков.

Как и в некоторых других странах Западной Европы, феодальные отношения в Италии возникли в результате синтеза разлагающегося первобытнообщинного строя у «варваров» и старых рабовладельческих порядков (VII–VIII вв.). Лангобарды и другие «варвары» уничтожали многие крупные латифундии, истребили часть рабовладельцев; свободный крестьянин-общинник стал на время основным производителем Северной Италии. Положение местных рабов и колонов улучшилось. С другой стороны, под влиянием римской частной собственности, юридических форм зависимости и мелкой аренды был ускорен процесс классообразования у самих лангобардов.

Эдикт короля Ротари (643), являющийся кодификацией лангобардского права на латинском языке, еще много внимания уделяет родовым институтам: кровной мести, соприсяжничеству, наследованию родичами имущества и т. д. Однако соседская община — марка — уже вытесняет родовые союзы. Соседи присутствовали при судебных поединках, разбирали вопросы о потравах, ущербах, оценивали стоимость сгоревшего дома, отвечали за имущество умершего члена общины, если у него не было родственников. Пахотная земля находилась в индивидуальном пользовании у членов общины, а леса, луга, пастбища были общими угодьями.

Главная масса лангобардов в VI–VII вв. — свободные крестьяне-общинники, которым противостояла, с одной стороны, родовая знать, а с другой стороны, немногочисленные рабы и зависимые (по-видимому, из военнопленных). Однако в связи с постоянными войнами, захватами знати, а также под влиянием римской частной собственности разложение общины и расслоение в среде свободных шло быстрыми темпами. Уже в конце VII в. пахотные участки у лангобардов стали превращаться в аллод (свободно отчуждаемую земельную собственность), что вызвало значительную мобилизацию земли. В сельских общинах происходили вооруженные Конфликты из-за захватов лугов, полей, усадеб, начала складываться крупная земельная собственность.

Королевские и герцогские имения являлись крупными владениями, образовавшимися из земель римской казны, пустошей и конфискаций поместий римской знати. Короли и герцоги дарили земли своим военным дружинникам (газиндам). Уже в VII в. начался быстрый рост монастырской собственности за счет многочисленных дарений.

Свободные, несущие военную службу (ариманны) в VIII в. составляли еще значительную часть племени, но они резко дифференцируются. Среди них встречаются зажиточные ариманны, владельцы по крайней мере семи оброчных дворов, сближающиеся с королевскими дружинниками (газиндами) и должностными лицами короля. Из этих элементов к IX в. складывается класс феодалов. Старая родовая знать отходит на задний план.

Имелись также мелкие собственники, которые сами обрабатывали свои участки. Встречались малоземельные крестьяне (владельцы одной лошади, участки которых продавались за кусок сала). Наконец, были и безземельные крестьяне, находившиеся в личной и материальной зависимости от крупных магнатов (мундиум, или патронат).

Вместе с тем в VII–VIII вв. улучшается положение рабов: часты случаи их освобождения, имели место браки свободных с рабами. Намечается тенденция слияния рабов, колонов с разорившимися свободными и превращение их в массу зависимого крестьянства. Вместо прежнего деления на свободных и рабов появляется деление на военно-служилую знать и богатых общинников, с одной стороны, на зависимую и крепостную массу, включающую старых рабов и разоряемых свободных, — с другой.

Лангобарды заселили и обработали многие пустоши и целинные земли Северной Италии, что способствовало некоторому подъему ее хозяйства. Широкое развитие получило вновь хлебопашество рядом с садоводством и виноделием. Завоеватели постепенно усвоили более высокую технику сельского хозяйства и ремесла, созданную местным населением.

Производство в значительной степени носило натуральный характер. Крупные собственники старались приобретать оливковые рощи, виноградники, соляные разработки, чтобы полностью удовлетворить нужды своего хозяйства. Однако и в период раннего средневековья в Италии некоторые города античности оставались средоточием ремесла и торговли.

Как только страна несколько оправилась от лангобардского завоевания, во многих старых римских городах (Павия, Пьяченца, Верчелли, Лукка, Пиза) были восстановлены укрепления. В этих Центрах жило некоторое количество свободных ремесленников, работавших на продажу (золотых дел мастера, медники, портные, сапожники, мыловары). Вместе с тем внутри городских стен находились пахотные земли, луга, пастбища, и города VII–VIII вв. сильно отличались от римских центров периода их расцвета. Городские купцы в VIII в. делились на три группы по своему имущественному положению; торговля велась солью, железом, оливковым маслом, восточными товарами и т. д. О постепенном росте товарных отношений свидетельствовало появление монетных дворов и чеканка собственной золотой монеты в некоторых городах Северной Италии.

Политический строй лангобардского королевства в VII–VIII вв. характеризуется исчезновением родоплеменных учреждений и зарождением раннефеодального государства. Завоевав территорию Италии и разрушив старую муниципальную систему Римской империи, лангобарды должны были организовать государственную власть как для подчинения местного населения, так и для установления господства военной знати над рядовыми общинниками.

Общее народное собрание у лангобардов в Италии уже не собиралось; бывали лишь собрания вооруженного народа, на которых обнародовались законы. Король, избираемый знатью, обладал высшей военной и судебной властью, правом чеканки монеты; он устанавливал подати и пошлины, обладал правом опеки (мундиум) по отношению ко всем подданным. Его власть обеспечивалась тем, что он являлся самым крупным собственником в стране. В пользу королевской власти шли судебные штрафы, пошлины, часть вергельда[2]. Однако особенностью лангобардского королевства было сохранение рядом с королевской властью сильной власти герцогов. Герцоги собирали военное ополчение, имели свои дружины, обладали судебной властью, получали судебные штрафы. Короли старались ограничить могущество герцогов, присвоить себе право их назначения, но это им до конца не удалось.

После смерти второго короля лангобардов — Клефа, герцоги, укрепившись в Италии, в течение 10 лет (574–584) правили самостоятельно и значительно усилили свои позиции. Особенно независимо вели себя герцоги Сполето и Беневента. Однако опасность со стороны франков и византийцев заставила их снова избрать короля. Но, для того чтобы королевская власть имела материальную опору, им пришлось отдать королю половину своих земель. Так королевские земли стали вклиниваться в герцогские владения. Чтобы усилить свои позиции, короли назначали в свои имения гастальдов, служивших судебно-политическими временными агентами короля и управляющими королевских имений. Между герцогами и гастальдами были постоянные разногласия.

Лангобардский король (аналогично франкскому) управлял при помощи ближайших слуг — дворцового мэра, начальника конюшен и т. д. Суд находился в руках чиновников-сотников, гастальдов и герцогов; народ не играл почти никакой роли в судебных решениях.

Армия сначала носила характер всеобщего ополчения; но в VIII в., в связи с разорением населения, все свободные были разбиты на три группы по имущественному признаку и соответственно различно вооружались.

Законы лангобардских королей были направлены на покровительство новой знати и ограждали ее представителей более высоким вергельдом; они запрещали всякие «незаконные» народные собрания и выступления, защищали интересы кредиторов в ущерб должникам-беднякам. В VII в. происходит некоторое сближение лангобардской знати с местным высшим духовенством, что выразилось в принятии христианства лангобардской верхушкой.

Наибольшего могущества королевская власть у лангобардов достигает при Лиутпранде (712–744). Ему удалось подчинить герцогов Сполето и Беневента, захватить Равенну у византийцев. Однако, стремясь ослабить герцогов, Лиутпранд широко раздавал земли церкви и частным лицам, что привело в дальнейшем к ослаблению центральной власти и росту феодализма.

Уже в VII в. лангобарды стали усваивать латинский язык, обычаи и одежды местного населения. Италийская народность не только не была уничтожена «варварскими» завоеваниями, но сумела в значительной степени ассимилировать германские элементы. Если лангобарды способствовали смягчению эксплуатации местного населения, то последнее привило им более высокие трудовые навыки, и их совместная деятельность привела к развитию феодализма и изживанию рабовладельческих порядков.

Иные условия сложились в византийских областях. Под византийским владычеством оставались Равеннский экзархат (наместничество), Пентаполь (Пятиградье — область Анконы), Римский дукат, Лигурия (до середины VII в.), Апулия, Бруттия, Неаполь. Византийская военная и гражданская администрация (экзарх, трибуны) отличалась чрезвычайным корыстолюбием.

В VI–VIII вв. в византийских областях наблюдается медленная эволюция крупного римского землевладения. Земля поместья по-прежнему делилась на две части: господскую, обрабатываемую рабами и колонами, и крестьянские наделы. Однако рабство и здесь стало смягчаться; рабы, посаженные на землю, начали сливаться с колонами и арендаторами в одну группу зависимого крестьянства.

В отличие от лангобардских областей здесь в VI–VII вв. почти не было свободного населения и свободных, независимых общин. При общей натурализации хозяйства в византийских областях была развита внешняя торговля; порты Южной Италии поддерживали торговые сношения с Сицилией, побережьем Эгейского моря и Константинополем. Тяжелый налоговый гнет, вымогательства византийских чиновников, вся чуждая итальянским интересам политика греческих пришельцев вызывали недовольство и восстания местного населения.

Особенное положение среди византийских областей занимал Рим, где все больше и больше укреплялась власть римского епископа — папы[3]. Этому возвышению пап способствовали материальные богатства римской церкви, «варварские» нашествия и падение империи на западе, слабая власть экзарха.

Чтобы оправдать претензии римских епископов на руководство церковью, римское духовенство выдумало легенду, согласно которой первым епископом Рима был якобы апостол Петр, который создал здесь церковную организацию; поэтому папы стали называть себя наместниками апостола Петра. Римский епископ был признан единственным патриархом Запада, в то время как на Востоке имелось четыре патриаршества. Уже папа Лев I (440–461) провозгласил, что ему должны подчиняться все остальные епископы.

Рост власти римского епископа базировался на крупном землевладении. Оно складывалось в основном из пожалований, дарений со стороны королей и знати. Не брезговала церковь и различными подлогами и вымогательствами, объявлением «чудес», мощей, которые привлекали к ней все новые и новые вклады.

«Вотчина св. Петра», римская церковь, имела крупные владения в Италии и Галлии. Так, одни сицилийские владения состояли из 400 отдельных поместий.

Важной опорой папства были монастыри, которые стали широко распространяться в Италии с V–VI вв. Разорение свободных, бедствия от варварских нашествий, упадок и оскудение городов делали монастырь прибежищем не только бедняков, но и состоятельных слоев населения. Большую роль в организации монастырского хозяйства и труда сыграл Бенедикт Нурсийский, написавший в 534 г. устав монастыря Монтекассино, который стал образцом для многочисленных бенедиктинских монастырей. Устав предписывал монахам наряду с молитвами физический труд на полях, работы на мельнице и по выпечке хлеба, а также литературные занятия: переписку книг и т. д. Первое время этот устав соблюдался. Но монастыри быстро богатели. Кроме даров со стороны, поступающие в монахи вносили в монастырскую казну свое имущество. Из общины равных между собой людей монастыри стали превращаться в крупных землевладельцев, живших эксплуатацией рабов и колонов. Но рабочих рук не хватало и огромные земельные массивы монастырей, пустоши и целина сдавались в аренду свободным людям, попадавшим в зависимость от церкви. Роль монастырей как «великих корчевщиков и поднимателей нови» была значительна.

Монастыри способствовали сохранению некоторых элементов античной культуры. Правда, церковь отрицательно относилась к языческой культуре античности. Много античных памятников погибло потому, что невежественные монахи выскабливали пергаменты, на которых были древние тексты, и переписывали на них книги «священного писания» или просто писали счета и т. д.

Но вместе с тем духовенство не могло обойтись без элементов образования, которое оно должно было черпать из античности.

В Италии особенно были сильны культурные традиции античности. Высокоразвитый, стилистически законченный латинский язык на многие века стал официальным языком церковной письменности, судопроизводства, законов и т. д. В монастырях Монтекассино, Боббио, Фарфа и других читались и переписывались книги античных авторов (не только духовного, но и светского содержания), создавались целые школы переписчиков, вырабатывавших свой стиль письма. Рукописи иллюстрировались миниатюрами и хранились в монастырских библиотеках. Ученые монахи комментировали священные тексты, составляли хрестоматии, латинские грамматики. При монастырях создавались также школы для обучения духовенства.

В VI веке, особенно при папе Григории I (590–601), происходит упорядочение церковного хозяйства и растет авторитет папской власти. Церковные владения стали делиться на округа, или патримонии. Управляющие поместьями руководили работой рабов и колонов, собирали с них денежный чинш и часть урожая. Господская часть поместья была незначительной, и почти вся земля находилась в пользовании колонов или вечно наследственных арендаторов (эмфитевтов).

Огромные доходы позволили Григорию I усилить влияние в Риме и сосредоточить управление городом и округом в своих руках. Из папских амбаров первого числа каждого месяца выдавались продукты римским беднякам, что увеличивало популярность папства. Папы снабжали город водой, выплачивали жалованье солдатам, заботились об исправности городских стен.

Усилилось и политическое влияние папства. Христианство насаждалось среди англосаксов, вестготов. Папские викарии посылались в Галлию, Англию, Иллирию.

Григорий оставался верным слугой византийского императора и предпочитал союз с далекой империей, отстаивавшей интересы крупных землевладельцев, союзу с лангобардами, которые теснили папу и истребляли римскую знать. Однако ему удавалось иногда сдерживать наступление лангобардов благодаря большим денежным суммам, которые он им передавал. Сам Григорий писал, что он является казначеем лангобардского короля.

Григорий I стремился приспособить христианское учение к интересам господствующих классов. В своих «Диалогах» он старался привить народу слепую веру в чудеса и суеверия и развивал мысль о том, что духовенство является единственным носителем «благодати». Папа резко отрицал античную образованность и запрещал духовенству заниматься математикой, грамматикой и другими «вздорными» светскими науками, стремясь поставить всю культуру и науку под контроль церкви. По его приказу была сожжена крупнейшая в Риме Палатинская библиотека, хранившая рукописи античных авторов. Первым из пап Григорий лицемерно стал называть себя «раб рабов божьих».

В VIII веке связи папства с Византией значительно ослабели. В Италии к этому времени укрепились государства, позиции местной знати; ее представители, занимая различные должности, становились во главе военных отрядов, приобретали судебные и административные функции. В условиях феодализации общества, укрепления позиций крупного землевладения феодалам и папству не нужна была власть восточного императора, стоившая им весьма дорого. К тому же лангобардская верхушка, принявшая католичество, не была уж столь опасна для папства. Толчком к разрыву с империей послужило так называемое иконоборческое движение в Византии, направленное на ограничение церковного землевладения. В 726 г. иконоборчество распространилось в Италии. Император Лев III отнял у папы вотчины в Сицилии и Калабрии, землевладельцы Италии были обложены налогами. Тогда папство, затронутое в своих материальных интересах, объявило Льва III еретиком, святотатцем и безбожником. Всюду низвергались византийские ставленники, на должности избирались приверженцы пап. В Равенне иконопочитатели убили экзарха Павла. Воспользовавшись ослаблением Византии лангобардский король Лиутпранд захватил Равенну, а потом двинулся на Рим. Папству с трудом удалось отстоять город. Все это заставило пап обратиться к новой силе, а именно франкам.

В 751 г. лангобардский король Айстульф снова был под стенами Рима. Тогда папа Стефан II отправился за помощью к франкскому майор дому Пипину Короткому, который в это время захватил королевскую власть у Меровингов и нуждался в одобрении папы. При встрече с папой Пипин стал перед ним на колени. Стефан II, одетый в сермягу, с головой, посыпанной пеплом, в свою очередь стал в молельне на колени перед Пипином, прося у последнего помощи против лангобардов. Сделка была заключена. Папа помазал на царство Пипина и его сыновей, а Пипин обещал наказать лангобардов.

Франкская армия совершила два похода на Италию (в 754 и 756), после чего Пипин передал папе в дар территорию Равеннского экзархата, Рим и Пентаполис с 12 городами. Так в 756 г. было положено начало светскому государству пап — Папской области, просуществовавшей до 1870 г. и усилившей раздробленность страны[4]. Чтобы обосновать захват византийских владений, папство сфабриковало фальшивую грамоту «Константинов дар».

В этой грамоте говорилось, что якобы римский император IV в. Константин, в благодарность за исцеление его от слепоты и наставление в христианской религии, подарил папе Сильвестру I власть не только над Римом, но над всей Италией и Западом и в последующие века папы стремились оправдать свои территориальные захваты ссылками на этот фальшивый документ.

Преемник Айстульфа лангобардский король Дезидерий продолжал теснить папу, и последний снова обратился за помощью к королю франков Карлу Великому (768–814). У Карла были свои династические счеты с Дезидерием, а захват лангобардских земель был в интересах франкской знати.

В 774 г. две франкские армии перешли Альпы и вторглись в Северную Италию. На этот раз лангобардское королевство было уничтожено, Дезидерий был пострижен в монахи, и Карл венчался в Павии железной короной лангобардских королей. Власть франков распространилась на Северную и Среднюю Италию (за исключением Папского государства). В южной части оставались византийские владения.

Создав обширное государство силой оружия, Карл, под влиянием античной традиции, мечтал о принятии императорского титула. Папа Лев III пошел навстречу стремлениям Карла и франкской знати. В 800 г. во время богослужения в церкви св. Петра папа надел на Карла императорскую корону. Италия вошла в состав империи Карла Великого.

Франкское завоевание ускорило развитие и оформление феодальных отношений в Италии VIII–IX вв. Развитие феодализма произошло в результате разорения и закрепощения крестьянства, с одной стороны, мобилизации земельной собственности и появления класса феодалов — с другой. К IX в. часть свободных общинников в результате постоянных войн, должничества потеряла свои аллоды и поселилась на землях крупных собственников. Многие крестьяне хотя и сохранили свои наделы, но лишь путем превращения их в зависимое держание. Формы поземельных крестьянских держаний в Италии были различны, но наиболее распространенной из них была либелла (аренда земли по договору чаще всего на 29 лет). Условия либеллы были самые разнообразные, так как либеллярием мог быть и довольно состоятельный человек (купец, зажиточный крестьянин) и безземельный свободный; в первом случае арендовались большие участки, за них платился денежный ценз, незначительное количество продуктов; безземельный человек, лично обрабатывающий небольшой арендуемый участок, платил ⅓ или половину урожая, нес определенную барщину. Развивались также прекарии (условное держание земли от собственника, переданное «по просьбе» за барщину или оброк), и эмфитевзис (вечнонаследственная аренда за натуральный или денежный оброк при значительной свободе распоряжения участком).

В IX–X вв. большинство либелляриев и прекаристов превратилось в зависимых или крепостных людей. Закрепощение шло и путем расширения личной зависимости от крупного собственника (коммендация).

Крестьяне оказывали сопротивление собственникам, бежали на новые места, судились с феодалами, пытаясь доказать свое свободное происхождение, но не в силах были остановить процесс закрепощения.

Крепостные крестьяне несли многочисленные повинности. Барщина была в Италии различной: от 20 дней в году до 3–5 дней в неделю в страдную пору в крупных монастырских хозяйствах (Фарфа, Монтеккасино). В некоторых местах преобладала продуктовая рента: крепостные платили натуральный оброк в размере ⅓ или даже ½ урожая. Уже с IX в. крестьяне облагались также денежными взносами. Крепостной мог отчуждаться вместе с участком, должен был платить господину пошлину за вступление в брак. Как и повсюду в феодальной Европе, итальянские крестьяне были обязаны молоть зерно на господской мельнице, делать праздничные подарки феодалам, платить им таможенные и дорожные пошлины, выполнять строительные работы по укреплению замков и т. д. Лично свободные, но зависимые от феодалов, держатели несли повинности того же характера (иногда меньших размеров), но их нельзя было продавать и формально они имели право уйти с участка по окончании срока аренды. Вместе с тем в Северной Италии благодаря раннему развитию товарного хозяйства в X–XI вв. сохранялось известное количество свободных крестьян-собственников.

Обезземеливание и разорение крестьян способствовало росту крупной земельной собственности.

Огромную роль в Италии играла церковная и особенно монастырская собственность. Так, например, земельные владения монастыря св. Юлии в Брешии состояли из 60 поместий, в которых жило 800 семейств зависимых крестьян и 740 крепостных. Крупнейшие владения принадлежали монастырям Нонантоле, Фарфе, Боббио и другим. Большие поместья были также у светской знати, главным образом бенефиции, которые широко раздавали Каролинги. Герцоги, маркизы, графы передавали земли крупным собственникам, «капитанам»; последние, чтобы обеспечить себя военными дружинами, раздавали бенефиции более мелким вассалам (вальвассорам).

Итальянское поместье IX–X вв. охватывало обычно не целые деревни, а отдельные дворы и не представляло собой целостного земельного комплекса. Оно делилось на господскую землю и наделы крепостных или зависимых крестьян, а также свободных арендаторов. Однако в связи с нехваткой рабочих рук пахотные участки господской земли были невелики и значительную часть ее занимали пастбища.

Власть сеньора распространялась и на свободных мелких владельцев, земли которых входили в комплекс феода.

Феодалы сохранили крестьянские общины, но подчинили их своей власти. В деревне оставалась чересполосица земель, надельная система, общее пользование угодьями, но только земля была уже собственностью не крестьян, а феодалов.

В развитии производительных сил Италии VIII–X вв. наблюдался известный подъем в связи с победой феодального строя. По сравнению с предыдущим периодом (VI–VII вв.) стали насаждаться более интенсивные культуры зерновых, широко разводились виноградники и оливковые рощи, производилась осушка болот, корчевка и расчистка лесов, поднималась новь, строились плотины, ветряные мельницы. Больших успехов по сравнению с римским периодом достигло луговодство, молочное хозяйство; выводились новые породы культурных растений, животных (лошадь стала применяться как рабочий скот), применялся более удобный и легкий плуг и т. д.

Медленнее шел процесс развития феодальных отношений в Южной Италии и Сицилии. Ни остготское, ни лангобардское завоевания не играли на Юге значительной роли и примерно до IX–X вв. здесь удержались крупные поместья с колонами, рабами и мелкими свободными арендаторами.

Развитие феодализма в Италии IX–X вв. отличалось известной незавершенностью, что подтверждается сохранением довольно значительной прослойки свободного крестьянства, непрочностью владельческих прав крестьян на надел, ранним развитием денежной ренты, сравнительно интенсивной куплей-продажей земли. Все это было связано с тем, что в Италии раньше и интенсивней, чем в других странах Западной Европы, начали развиваться товарно-денежные отношения и города, которые через несколько веков создали стране экономическое первенство в Западной Европе.

Как уже отмечалось, несмотря на преобладание натурального хозяйства, в некоторых центрах Италии и в раннее средневековье не замирали ремесло и торговля. Важную роль играло также наличие большого количества городов: на территории, немного превышающей 300 тыс. кв. км, возвышались сотни городов; только епископских центров насчитывалось 278. В итальянской деревне, расположенной большей частью близко от города, рано начали развиваться элементы товарных отношений и уже в середине IX в. стала распространяться денежная рента. Отделение ремесла от сельского хозяйства, которое лежит в основе развития городов как новых экономических центров, произошло в Италии в IX–X вв. — раньше, чем в других европейских странах.

Рост населения городов шел за счет пришлых, свободных ремесленников, торговцев, а также беглых крепостных. Оживают городские рынки в долине р. По, куда пилигримы и купцы из других стран привозили лошадей, рабов, мечи, грубые холсты, сукна и полотна. В IX в. в Пьяченце четыре раза в год происходили ярмарки, каждый раз в течение восьми дней, а с 896 г. ярмарка продолжалась 17 дней в году.

Возвышение городов Ломбардии — Милана, Верчелли, Вероны, Пьяченцы — было связано с их удобным положением на торговых Дорогах во Францию или в бассейн р. По. В Лукке уже в IX–X вв. развивалось производство тонких сукон; здесь был собственный монетный двор.

Самым важным торговым центром Северной Италии оставалась до XI в. Павия, где скрещивались сухопутные дороги с Альп и Апеннин с речными путями; в X в. здесь были корпорации купцов и ремесленников: кожевников, лодочников, монетных мастеров. Однако гораздо больше в Италии этого периода были развиты города, связанные с посреднической торговлей между Востоком и Западной Европой. Прежде всего это были города Южной Италии, особенно Бари на Адриатическом и Амальфи на Тирренском морях. Корабли с оливковым маслом, хлебом, оружием направлялись отсюда в Византийскую империю и привозили обратно восточные товары. Купцы Амальфи имели в Константинополе и Дубровнике колонии. Они посещали ярмарки Павии, привозили в Рим дорогие ремесленные и художественные изделия греческого и арабского производства.

На Севере крупным морским портом уже в IX–X вв. была Венеция. Область лагун, центром которых была будущая «жемчужина Адриатики», стала интенсивно заселяться еще в период лангобардских нашествий. В VIII–IX вв. венецианцы торговали с Сицилией, Грецией и Египтом; в IX в. у них был собственный военный флот. Кроме соли и рыбы, они торговали в городах Ломбардии кожами, бархатом, шелком с Востока. В X в. венецианцы пользовались значительной свободой торговли в Константинополе с небольшими ввозными пошлинами. Товары, привезенные с Востока: пряности, благовония, льняные и хлопчатобумажные ткани, вино и оливковое масло, сандаловое дерево, красящие вещества, венецианцы сбывали в долине реки По, откуда они шли в другие страны Европы. В X в. начали возвышаться Генуя и Пиза, сосредоточившие в своих руках торговлю в западной части бассейна Средиземного моря.

Особое положение среди итальянских городов занимал Рим как центр католической церкви. Сюда прибывали из разных стран паломники, их обслуживание способствовало развитию торговли в городе. Здесь жили также ремесленники различных профессий, объединенные в корпорации. Большую роль играли менялы, в услугах которых нуждались многочисленные чужестранцы.

В VIII–IX вв. Италия делилась на четыре части: франкские владения (Северная и часть Средней Италии), Патримоний св. Петра (Папская область), лангобардские герцогства Сполето и Беневент (вассалы Каролингов или папы), и, наконец, византийские провинции на юге страны (Апулия, Калабрия, Неаполь, Сицилия).

Феодализация управления наиболее интенсивно развивалась во франкских областях. Франки в целом сохранили административное устройство лангобардской Италии. В стране были расквартированы франкские гарнизоны, частично сменились представители высшей знати: вместо старых герцогств было создано 20 графств, во главе которых были поставлены франки. Пограничные владения были розданы маркграфам (маркизам). С целью ограничения власти графов были усилены политические права епископов, которые постепенно стали возглавлять во многих центрах городское управление; некоторым из них были переданы функции графов. Для контроля над деятельностью тех и других назначались государевы посланцы.

Франки принесли в Италию уже сложившееся у них феодальное право, упорядочили раздачу служилым людям земельных пожалований, способствовали закрепощению крестьян и увеличению барщины.

Капитулярий императора Лотаря от 825 г. требовал от бенефициариев обязательной военной службы. Бенефиции все больше связываются с вассалитетом и клятвой верности вассала по отношению к сеньору.

Вместе с тем сами франкские короли способствовали ослаблению центральной власти. Они возлагали на крупных феодалов ответственность за военную службу мелких вассалов, раздавали магнатам иммунитеты, посредством которых те получали судебные и административные права над населением, связанным с поместьем.

В то время как крупные сеньоры при помощи самой же королевской власти приобретали политические права, должностные лица — графы, маркизы — стремились превратить свои должности и бенефиции в наследственные владения. В 877 г. правительство вынуждено было признать наследственность бенефициев во всей франкской монархии, что дало мощный толчок к феодальной раздробленности. Чужеземные враги — арабы и венгры — воспользовались политической анархией в стране.

Захватив Северную Африку и Балеарские острова, арабы в течение IX в. овладели Сицилией. Завоевание сопровождалось продажей женщин и детей в рабство, ограблением городов. Византийская административная система была в основном сохранена. Рабство было несколько смягчено, увеличилось количество свободных собственников. В дальнейшем арабы способствовали развитию земледелия Сицилии, ввели туда культуры хлопка, сахарного тростника и др.

Из Сицилии арабы стали совершать набеги на Южную Италию; в 847 г. были сожжены римские предместья; Салерно, Амальфи, Неаполь, Гаэта были постоянными объектами их нападений. Недалеко от Гаэты они устроили разбойничье гнездо и отсюда грабили территорию Лация и Кампаньи. Кроме того, арабы укрепились на Севере, в Пьемонтских Альпах (Фраксинете) и нападали на Пьемонт, Лигурию, города Пизу и Геную.

С конца IX в. начались нападения с Дунайской низменности венгров. В 899 г. они впервые вторглись во Фриуль и Венецианскую область, опустошая территорию страны. Затем в 921 г. они совершили набег на Брешию; в 924 г. вторглись в Ломбардию, разграбили Павию (в которой, по словам современника, осталось только 200 человек живых). В 947 г. венгры прошли всю страну до юга. Лишь со второй половины X в. их набеги постепенно прекращаются. Но в этом же веке на Италию начинаются нападения норманнов.

^{Италия IX–XI вв.}

Все эти набеги приносили неисчислимые бедствия народу, разоряли крестьян и увеличивали их зависимость от крупных собственников.

В IX–X вв. феодальная знать Италии вела ожесточенную борьбу за власть и материальные богатства; в нее вмешивались мелкие феодалы, вальвассоры, которые старались добиться наследственности ленов и отстоять свои права, ущемленные крупными феодалами.

По Верденскому договору 843 г., закрепившему раздел империи Карла Великого, Италия выделилась в самостоятельное королевство. До низложения Карла Толстого (887) корона Италии сохранялась за Каролингами. С конца IX в. за престол Италии началась ожесточенная борьба между феодалами Северной и Средней Италии — маркизами Фриульскими и герцогами Сполето; в нее вмешались короли Прованса и Бургундии. Местные итальянские феодалы поддерживали эти усобицы. По словам хрониста X в., «итальянцы хотят всегда иметь двух начальников, чтобы держать в узде каждого из них, пугая его другим». Пользуясь слабой королевской властью, светские феодалы и особенно местные епископы увеличивали свою власть. Последние превратились в настоящих хозяев городов, приобрели здесь всю полноту судебной и административной власти.

В папской столице наблюдался полный упадок. Сначала папство попыталось воспользоваться ослаблением центральной власти для своего усиления. В IX в. духовенство сфабриковало фальшивый документ, так называемые «Лжеисидоровы декреталии». В нем проповедовалась независимость духовных владык, епископов, от светских властей; с другой стороны, утверждалось верховенство папства над епископами. Эти идеи стремился провести в жизнь папа Николай I (858–867). Но с конца IX в. наступают особенно позорные страницы в истории папства, когда папы становятся ставленниками римской знати. Так, в X в. пап назначали две знатные римлянки, Феодора и ее дочь Мароция. Последняя возвела на папский престол своего фаворита Сергия III. По приказу Сергия были задушены в тюрьме два его предшественника, ибо, по словам папы, «моментальная смерть менее страшна, чем долгое, пожизненное заключение в темнице». Впоследствии Мароция сделала папой своего сына Иоанна XI; другой ее сын, Альберик, заключил папу, своего брата и саму Мароцию в тюрьму.

Альберик с титулом сенатора в течение 22 лет (932–954) был диктатором в Риме, раздавал феоды мелким рыцарям, назначал пап. В конце концов он сделал папой своего 16-летнего сына (Иоанна XII), отличавшегося чрезвычайной распущенностью.

Борясь против светской аристократии, Иоанн XII обратился за помощью к наиболее влиятельному государю тогдашней Европы — германскому королю Оттону I. К нему же взывали и некоторые феодалы Северной Италии, уставшие от постоянных усобиц.

Оттон I, опиравшийся на епископов в Германии, был заинтересован в подчинении папства; германские феодалы стремились обогатиться за счет итальянских городов. Первый поход Оттона в Северную Италию (951) укрепил позиции короля в этой части страны.

Во время второго похода в Италию (961–962) Оттон венчался королем Италии, а затем двинулся в Рим. Здесь он восстановил папу на престоле, сохранил за ним Папскую область, но потребовал себе императорский титул. — В феврале 962 г. Оттон был коронован императором Священной Римской империи.

Новая империя включала в себя Германию и Италию. Не имея единой этнической и экономической базы, эта держава держалась лишь силой оружия и грабительскими походами германских феодалов в Италию. Призвав в страну чужеземцев, папство сыграло предательскую роль по отношению к Италии и итальянскому народу: «Горе тебе, Рим, который угнетали и попирали ногами столько народов! Теперь завладел тобой саксонский король; твои сыны пали под ударами меча и твоя сила обратилась в ничто. Твое золото и серебро они уносят с собой в своих кошельках», — так писал о владычестве германских феодалов один современник.

Однако сами папы попали под контроль германского императора, что вызывало смуты в Риме. Папский престол занимали то ставленники императора, то местной аристократии. Оттон жестоко подавлял всякое сопротивление своей власти.

Захват Северной и Средней Италии не удовлетворил Оттона. Он стремился занять южные области Италии, принадлежавшие Византии. Для этого он женил своего сына, будущего Оттона II, на дочери византийского императора.

Его преемник Оттон III мечтал о византийской короне и стремился сделать Италию центром своих владений. Он провел на папский престол своего наставника, ученого математика Герберта (Сильвестр II). И папа и император носились с идеей восстановления сильной римской империи, но эти планы не имели реальной почвы.

Политическая анархия, феодальные усобицы, набеги и грабежи чужеземцев, постоянные голодовки, частые эпидемии — все это создавало чрезвычайно тяжелое и тревожное положение в стране.

В такой обстановке кончалось первое тысячелетие. Темному, невежественному народу неотвратимость бедствий представлялась божьей карой за грехи. Многие верили, что с исходом тысячного года наступит «судный день» и конец мира. Духовенство поддерживало эти страхи, ссылаясь на священные книги и различные «знамения».

Измученные ожиданием неизбежного конца, изнуренные постом, люди стекались в Рим, к святым местам, чтобы получить благословение римского первосвященника. Многочисленные пилигримы жили на улицах Рима в палатках, шалашах и прямо под открытым небом. 31 декабря 1000 года в городе никто не спал. Простой народ, монахи, рыцари устремились к папскому дворцу, где на башенной вышке коленопреклоненно молились папа Сильвестр II и император Оттон III.

Наконец, все с огромным облегчением встретили восходящую зарю, ожидая счастливых перемен в новом тысячелетии.

Одиннадцатый век, действительно, ознаменовался значительными сдвигами в жизни Италии, но они осуществились не при помощи папской или императорской власти, а благодаря трудовой деятельности простого народа.

История готской, лангобардской и франкской Италии не есть еще история итальянской народности в точном смысле слова; она только начинала зарождаться. Многочисленные завоеватели постепенно ассимилировались с местным населением. Победу одержала и большая культура труда, и высоко развитый латинский язык италийского населения. В борьбе с набегами арабов, венгров, норманнов, с германским и византийским игом, в упорном труде рождались новые силы итальянской народности, начался подъем городской жизни Италии, проявившийся особенно ярко в последующие века.

В XI–XII вв. на севере и в центре Италии поднимаются городские коммуны, усиливается трудовая деятельность населения в ремесле, торговле, на полях; внутри городов воздвигаются чудесные дворцы, архитектурные ансамбли соборов и коммунальных зданий. Итальянские моря были освобождены от господства арабов и византийцев; прибрежные города стали превращаться в крупные торговые республики. На Юге после норманского завоевания начало создаваться некоторое политическое единство.

В городах Северной и Средней Италии (Милане, Флоренции, Пизе, Сиене, Пьяченце) в XI–XII вв. изготовлялись шерстяные ткани и производилась переработка грубых шерстяных материалов в более тонкие, дорогие сукна. Итальянские купцы скупали большое количество шерстяных тканей во Франции, Нидерландах и переправляли их на Восток. Во многих центрах распространялось производство оружия, кожаных изделий, выделка мехов, деревообработка; в приморских городах в XII в. развивалось судостроение. В Ломбардии и Тоскане велась разработка железа в штольнях. В многочисленных итальянских городах были заняты ремесленники, работавшие и на сравнительно узкий круг потребителей: слесари, плотники, сапожники, булочники и т. д.

Большинство итальянских городов обслуживало местный рынок, снабжало промышленными продуктами себя и свой сельскохозяйственный округ. Но уже в XII в. в отдельных центрах стали развиваться определенные отрасли производства, продукты которых находили сбыт на общеитальянских рынках.

С XI в. крупнейшим ремесленно-торговым центром всей долины реки По стал Милан, находившийся на пересечении торговых путей из Франции и империи с итальянскими дорогами из Генуи, Тосканы и Венеции. Здесь в XI–XII вв. развивалось шерстяное и металлургическое производство, особенно выделка различных видов оружия. Уже в конце XI в. в Милане существовали улицы, заселенные ремесленниками и торговцами различных специальностей: улицы золотых дел мастеров, парикмахеров, различных оружейников (мастеров, изготовляющих мечи, панцыри, выделывающих шпоры), улицы шапочников, торговцев золотом, бумазеей, старым платьем и т. д. В Милане наряду с ежедневным рынком четыре раза в год происходили ярмарки, куда прибывали и иностранные купцы. На них шла торговля сукнами, серебром и золотом, платьями, кожами, оружием, восточными товарами, продуктами сельского хозяйства и т. д.

В Венеции было значительно развито судостроение, выделывались кожи, меха, холсты; венецианские стеклянные изделия уже в XII в. шли за пределы республики. Близко от города добывалась соль, и Венеция стремилась установить монополию на торговлю солью.

Производство льняных тканей было развито в Кремоне, шелковых — в Лукке и т. д.

Мощный толчок к развитию североитальянских городов дали крестовые походы, благодаря которым прибрежные центры страны превратились в транзитные пункты обмена между Западом и Востоком.

Уже во время первого крестового похода приморские итальянские города предоставили крестоносцам военные и транспортные суда, снабдили их деньгами и оружием. Генуя, помогавшая Боэмунду Тарентскому во время осады Антиохии, после взятия города получила тридцать домов и рынок; Пиза в период осады Иерусалима послала вооруженную экспедицию в составе 120 кораблей, после чего ей был предоставлен целый квартал в Яффе. В 1100 г. Венеция отправила в Яффу флот из 200 судов; благодаря этому она получила в каждом захваченном городе церковь, рынок и освобождение от налогов в Иерусалимском королевстве. В течение XII в. итальянские города продолжали помощь крестоносцам при завоевании Сирии и Палестины.

В результате итальянцы получили часть военной добычи крестоносцев, добились многочисленных торговых привилегий на Востоке, основали на побережье Палестины и Сирии торговые колонии. Итальянские купцы стали вывозить с Востока пряности (прежде всего перец), кожи, слоновую кость, драгоценные камни, шелковые ткани, хлопок и красящие вещества. Эти товары шли морем и через горные альпийские проходы из Италии во Францию, Германию и другие страны. На Восток вывозился скот, хлеб, грубые шерстяные ткани, металлические изделия.

В XI–XII вв. стали завязываться торговые сношения с Египтом, Тунисом, Алжиром, Марокко.

Торговые связи североитальянских городов уже в XII в. отнюдь не ограничивались восточной торговлей, приносившей огромные прибыли итальянскому купечеству. Так, Венеция стремилась к господству в Адриатическом море. Она подчинила себе некоторые пункты на Далматинском берегу. С Западного побережья Адриатики Венеция вывозила сельскохозяйственные продукты — вино, зерно, оливковое масло. Венецианский порт в XII веке стал превращаться в единственного посредника в торговле между Адриатикой и долиной По. В Венецию съезжались многочисленные купцы из различных итальянских областей: Эмилии, Тосканы, Ломбардии и из Германии; немецким купцам был предоставлен в городе складочный двор (фондако).

Крупным торговым городом Италии XII века была Пиза, которая господствовала на островах Тосканского архипелага, занимала сильные позиции в Корсике и Сардинии. Даже в городах Южной Франции имелись целые кварталы, принадлежавшие пизанцам.

Генуя в XI–XII вв. оспаривала влияние Пизы на Корсике, Сардинии, укрепилась в Провансе и Каталонии, имела колонии в Северной Африке.

Развитие ремесла и торговли приводило к росту обмена внутри отдельных областей и к появлению ярмарок. Некоторые из них уже в XII веке имели общеитальянское, а в известном смысле и общеевропейское значение; так, на феррарские ярмарки, происходившие дважды в год, съезжались купцы ломбардских городов, Тосканы, а иногда сюда прибывали французские и немецкие торговцы. Особенно была развита внутриитальянская торговля в Северной Италии благодаря удобству речных путей бассейна р. По.

Часто во главе североитальянских городов в X–XI вв. стояли епископы, крупнейшие землевладельцы округа. Посредством прямого насилия и при покровительстве императоров они сосредоточили в своих руках всю полноту власти в городе: судили население, собирали с него налоги, заключали политические союзы, чеканили монету и т. д. Устанавливаемые епископами произвольные налоги, высокие пошлины, злоупотребления в суде затрудняли развитие торговли и ремесла; опора епископов на крупных феодалов, союз их с германскими императорами, грабившими итальянские города, — все это вызывало резкий протест населения и привело к борьбе ремесленных масс и купечества против сеньоров — епископов. Эта борьба, сопровождавшаяся часто вооруженными столкновениями, завершилась почти повсеместно в конце XI — начале XII в. победой горожан, установивших коммуну. Успех борьбы североитальянских городов с епископами облегчался конфликтом между империей и папством, проведением реформы духовенства, а также столкновениями между крупными и мелкими феодалами.

Первые выступления горожан против епископов относятся еще к IX–X вв. Так, в Кремоне в 850 г. произошло столкновение горожан с епископом. С начала X в. кремонцы стали выгружать товары вне порта на реке По, чтобы не платить епископу больших пошлин. В 996 г., после неудачной попытки вернуть себе общинные угодья, захваченные епископом, кремонцы разрушили крепость епископа и изгнали его из города. В конце XI в. Кремона приобрела права коммуны; в 1120 г. здесь упоминаются консулы, стоящие во главе коммуны.

^{Рис. 2. Дворец дожей. Венеция}

В Пизе в XI в. были созданы объединения мелкой знати, торговцев, ремесленников; скоро все горожане образовали союз — коммуну. В 1081 г. диплом Генриха IV разрешил горожанам собираться на народное собрание и избирать 12 «мудрых» для управления городом. К середине 80-х годов в Пизе возникла консульская коллегия и вскоре реальная власть от епископа перешла к консулам. Ожесточенная борьба за коммуну велась в Пьяченце. Она была связана здесь с проведением церковной реформы. В 1089 г. народ изгнал знать из города, разрушил многие замки аристократов. Епископ должен был пойти на уступки и включил в консульскую коллегию представителей богатого купечества. В 1126 г. правление в Пьяченце перешло в руки пяти консулов.

История Милана XI–XII вв. особенно наглядно свидетельствует о том, в каких сложных условиях протекала борьба за коммуну. Власть миланского архиепископа встречала поддержку со стороны германских императоров, заинтересованных в союзе с городом, бывшим ключом к Северной Италии. Произвол сеньориального режима миланского архиепископа особенно стал чувствоваться с конца X в., когда произошло первое восстание горожан.

В 1035 г. во главе недовольных в Милане выступили мелкие феодалы; обстановка была сложной, так как император Конрад II в это время осаждал город. Чтобы привлечь вальвассоров на свою сторону, Конрад II издал «Конституцию о феодах», по которой признавалась наследственность бенефициев мелких феодалов; король становился их верховным сюзереном, они могли аппелировать к нему на решения феодальных судов. Это укрепило положение мелких феодалов, но не прекратило их выступлений против крупных феодалов

В 1041 г. в Милане вспыхнуло новое восстание, продолжавшееся три года; па этот раз выступили все горожане, и бежавшие из города гранды (крупные феодалы) в течение трех лет осаждали Милан. Император Генрих III обещал городу помощь, но потребовал размещения в Милане трехтысячпого гарнизона. Перед лицом германского вторжения в 1044 г. произошло примирение грандов и горожан.

Следующий этап классовой борьбы в Милане был связан с движением за церковную реформу, охватившим в XI в. ряд стран. Миланское духовенство (по свидетельству современников) отличалось исключительной продажностью и распущенностью поведения: «Одни со своими собаками и соколами предавались охоте, другие содержали таверны, были безжалостными ростовщиками. Почти все они имели любовниц… все степени и духовные посты покупались, как скот, за деньги».

Среди ремесленников и купечества распространялись учения, требовавшие возврата к простому устройству церкви и бедности духовенства. Речи проповедников, сторонников реформы Ариальда и Ландульфа, с сочувствием слушали ремесленники и бедняки. Так возникло в Милане движение «патаренов»[5]. Патарены врывались в дома священников, изгоняли их, отнимали у них имущество. Нападения начались и на дома знати. Многие гранды бежали из города; народ занял поместья и замки архиепископа.

В Милане происходили постоянные народные собрания. По словам противника патаренов, «наступили черные дни; все было объявлено зараженным симонией[6], и хождение в церковь сопровождалось опасностью для жизни».

Крупные миланские купцы и ростовщики, напуганные движением народа, сблизились в конце концов со знатью и архиепископом. К 80-м годам XI в. движение патаренов было подавлено, вожди его были убиты.

Однако в концу XI в. благодаря движению патаренов в Милане стала оформляться коммуна; первое упоминание о ней относится к 1098 г., а в начале XII в. сложилась коллегия консулов. В конце XI в. коммуны появились в Лукке, Пизе, Асти и других городах. Повсюду они возникали в результате борьбы простых горожан-ремесленников, мелкого купечества, но плодами победы воспользовались прежде всего городские богачи.

В результате победы коммуны власть в городе от феодального сеньора (часто епископа) перешла к коллегии консулов (от четырех до 20 чел.). Консулы обычно выбирались по трем сословиям — от знати (капитанов), вальвассоров и купечества.

Консулы знати первое время пользовались большими правами, а купеческие консулы ведали лишь торговыми делами.

Сбор налогов, пошлин, судебные дела, организация военного ополчения — все это входило в компетенцию консулов. Наряду с консулами существовал совет «креденцы» (доверенных лиц), бывший законодательным органом и избиравшийся по кварталам. Наконец, в особенно важных случаях собирались народные собрания («парламенто»). Несмотря на то, что власть в городах находилась в руках богатой верхушки, все же мощь феодалов была подорвана, и это вызывало возмущение представителей крупной феодальной знати.

Немецкий летописец Оттон Фрейзингенский, дядя императора Фридриха I, с негодованием характеризовал порядки в городах Италии, неизвестные в Германии: «Они так стремятся к свободе, что, избегая злоупотребления постоянных властей, управляются консулами, а не господами. Благодаря этому происходит, что вся эта земля (Италия) разделена на множество городов-государств, из которых каждое принуждает окрестных жителей подчиняться себе. Они не гнушаются возводить в рыцарское достоинство и поднимать до высших должностей юношей самого низшего звания, даже из числа ремесленников, то есть таких людей, каких в других странах, как чуму, гонят от почестей и культуры. Благодаря этому они (итальянцы) намного превосходят другие государства мира богатствами и могуществом».

В XII в. быстро росло население итальянского города, главным образом за счет притока крестьянства, приобретавшего свободу после проживания некоторого времени в стенах города. Если в конце XI в. в городе в среднем жило 5–6 тыс. жителей, то к середине XIII в. городское население возросло до 30–40 тыс. чел., а в наиболее крупных центрах — до 60–70 тыс.

Изменился и внешний вид города. Там, где часто ютились деревянные хижины и землянки, окруженные большими пастбищами и болотами, в XII в. рядами стали деревянные и каменные дома; здесь же строились крепкие с высокими башнями замки феодалов, воздвигались величественные церкви романского стиля. Города окружались каменными стенами.

Быт горожан был еще примитивен. Одежду носили простую, зимой — грубую шерстяную, летом — льняную. Все жители города по призывному звону колокола бросали свои занятия и являлись на военную службу защищать городскую независимость.

Символом свободы города была кароччо — колесница с боевыми знаменами, запряженная белыми волами и охраняемая во время сражений отборными отрядами.

Победившие коммуны стали распространять свою власть на округ. Купцам и ремесленникам необходимо было сломить политическое могущество феодалов, угрожавших городу из своих феодальных гнезд. Нужно было также поставить сельское хозяйство округа на службу городу, сократить производство ремесленной продукции в деревне. Горожане часто отправлялись на приступы феодальных замков и разрушали их. К концу XII в. многие города заставили подчиниться своей власти феодалов. Так, во второй половине XII в. могущественные феодалы округа Модены приняли гражданство города, передали Модене некоторые замки, стали платить налоги городской коммуне, обязались жить в городе не менее одного месяца и году и защищать его от врагов.

Энергичную борьбу с окрестными феодалами вела Флоренция; большинство феодальных замков вокруг города было разрушено и почти все феодалы к началу XIII в. должны были переселиться в город. Коммуна Лукки в 1169 г. подавила восстание феодалов против города. Сильные коммуны разрушали и окрестные мелкие города; жители Милана, взяв Лоди, разрушили его стены, сожгли дома и разогнали население.

Так, в XII в. в Северной Италии начали создаваться города-государства, постепенно подточившие мощь феодализма.

Основная масса городского населения в XII в. в значительной степени порвала связь с землей и в связи с повышением спроса на промышленную продукцию стала преимущественно заниматься ремеслом и торговлей. К концу XII в. в североитальянских городах начали оформляться союзы ремесленников и купцов — цеховые и другие объединения. Организация их была вызвана как необходимостью совместной борьбы с феодальным дворянством, так и потребностью организовать слабое, мелкое производство, общую закупку сырья, стремлением оградить себя от конкуренции бежавших в города сельских ремесленников.

Во Флоренции в XII в. возникло несколько цехов, среди которых наиболее крупными были цехи «Калимала» и «Лана». Цех «Калимала» обрабатывал грубые французские и германские сукна, улучшая их качество; цех «Лана» занимался изготовлением тонких дорогих тканей, главным образом из привозной шерсти.

В Милане к концу XII в. образовалось объединение отдельных ремесленных цехов — «Креденца» св. Амвросия. Купцы и знать также имели свои организации. Аналогичные объединения и цехи создаются в большинстве североитальянских городов.

Рядовые ремесленники в XII в. были мелкими хозяевами, работавшими или в одиночку или при помощи одного-двух подмастерьев. Работа велась в небольшой мастерской, которая была одновременно и лавкой. Рядом помещалось жилое помещение. Более богатыми были купцы, скупавшие сырье и продававшие его мелким ремесленникам. Они вели заморские операции и занимались ростовщичеством.

Цеховые организации (во главе которых, по образцу коммуны, стояли часто консулы) играли также важную политическую роль; при поддержке цеха купцы, а иногда и ремесленники стали проникать с конца XII в. в городское управление коммуны, которое ранее было им недоступно. Наряду с объединениями ремесленников в городах возникали союзы знати и рыцарей.

Быстрый рост городского населения вызвал увеличение спроса на сельскохозяйственную продукцию. В связи с этим происходило увеличение обработанной площади (распашка нови, корчевка, расчистка лесов, осушение болот и т. д.). Совершенствовалась обработка почвы и уход за посевами. Повсеместно шло строительство плотин, проводились оросительные каналы.

Развитие товарно-денежных отношений в передовых районах Италии постепенно подрывало основы натурального хозяйства и приводило к изменению структуры вотчины. Господская часть поместья сильно сократилась и феодалы, остро нуждаясь в деньгах, почти всю землю стали сдавать в аренду крестьянам, мелким рыцарям, купцам. Происходило дробление феодальных владений на части, начался переход земель светских и духовных феодалов в руки городской верхушки (прежде всего в городском округе) как путем прямой покупки, так и посредством превращения крупных участков арендуемой земли в фактическую собственность.

Основным видом феодальной ренты становится в XI–XII вв. денежный оброк; крестьяне платили также церковную десятину, судебные поборы; во многих местах сохранялась и продуктовая рента. Барщина, как правило, вытеснялась транспортной повинностью. В условиях распада домениальной системы оживилась деятельность сельских общин. Они стали избирать самостоятельную администрацию, достигли значительной независимости от сеньоров, то есть превратились в сельские коммуны. В процессе борьбы с феодалами сельские коммуны добивались также личного освобождения крестьян; иногда дело доходило до восстаний против сеньоров. Так, в 1000 г. крепостные крестьяне епископства Верчелли открыто выступили против господ, отрицая свое крепостное состояние; в 1185 г. в епископстве Асти крестьяне намеревались убить священника, ворвались в церковную ограду и потребовали уничтожения ряда платежей. В результате развития товарно-денежных отношений, а также крестьянского сопротивления условия крестьянских держаний в передовых районах Северной Италии в целом улучшились, рента фиксировалась и начался процесс личного освобождения крестьян.

В более отсталых районах Северной и особенно Средней Италии феодальная эксплуатация и крепостничество удержались еще полностью (предгорья Альп, горные районы Апеннин северо-западной Италии, Папская область).

Совсем иначе сложились судьбы Южной Италии и Сицилии, захваченных в XI в. новыми завоевателями — норманнами (выходцами из Нормандии). Завоевание было облегчено раздробленностью Южной Италии, где делили между собой господство византийцы и арабы.

Теплый климат и богатая продукция Южной Италии привлекла норманских завоевателей. В начале XI в. норманны стали захватывать отдельные пункты Южной Италии, а к 1071 г. под руководством Роберта Гвискара («хитрого») овладели Калабрией, Апулией, Беневентом. Брат Роберта Рожер между 1061 и 1091 гг. покорил Сицилию. Папство, нуждаясь в поддержке против агрессии германских императоров, покровительствовало норманнам. Около 1130 г. при Рожере II произошло объединение Южной Италии и Сицилии в единое государство — Сицилийское королевство.

Норманское завоевание ускорило развитие феодальных отношений на юге Италии; норманские короли захватили большую часть земли местной знати и крестьян, роздали их в качестве феодов своим приближенным и церкви. Крестьяне превращались в феодальных держателей, но процесс феодализации в Южной Италии в XI–XII вв. отличался незавершенностью и здесь сохранялась значительная прослойка крестьян-аллодистов. Норманские короли, опираясь на многочисленный слой средних и мелких феодалов (часто своих непосредственных вассалов), сумели достичь известной централизации страны; они ослабили позиции крупных феодалов, сохранили за собой право высшей юрисдикции и т. д. Местная церковь больше зависела от короля, нежели от папы.

Этнически пестрое население Сицилийского королевства — греки, арабы, евреи, норманны, местные жители — сохранило свои обычаи, судебные законы, свой язык и религию; политика Рожера II отличалась известной терпимостью в религиозных вопросах. Арабам было доверено финансовое управление, из них состояла армия; греки и местные жители ведали гражданской администрацией и флотом. В городах Южной Италии и Сицилии высокого развития достигли ремесло и особенно посредническая торговля, но они не сумели добиться независимости от сильной центральной власти. При норманском дворе жили арабские, греческие ученые и поэты. Были воздвигнуты прекрасные соборы в Палермо, Монреале и других городах.

Политическая история Италии XI–XII вв. характеризуется обострением классовой борьбы в городах, феодальными усобицами различных фракции господствующего класса, а также вмешательством в судьбы Италии иноземцев. Если на юге страны укрепились норманны, то север продолжал подвергаться нашествиям германских феодалов во главе с императорами. Каждый новый германский король совершал поход в Рим за императорской короной. Эти походы превращались в грабительские экспедиции. Вместе с тем в этот период усиливается папство, вступающее в борьбу с империей. Отдельные итальянские города, феодалы и вальвассоры поддерживали то империю, то папство, и внутри страны создавалась очень сложная политическая обстановка.

В XI в. германские императоры опирались в Италии преимущественно на мелких феодалов, вальвассоров, а не на епископов, могущество которых пугало императоров.

При Генрихе III (1039–1056) авторитет императорской власти чрезвычайно возрос. Генрих самовластно назначал римских пап из числа немецких епископов и своих приближенных.

В XI в. широко распространилось движение за реформу католической церкви, которое сильно ослабило империю и возвысило папство.

Феодализация католической церкви достигла к середине XI в. значительных успехов, церковь подверглась «обмирщению». Епископы, настоятели монастырей, покупавшие свои должности, были часто светскими феодалами и рыцарями. Все в церкви продавалось: должности, церковные здания, монастыри, земля и т. д. Невежественное духовенство, утопающее в роскоши и разврате, не могло справляться со своей основной задачей — быть идеологическим орудием угнетения масс. Между тем в условиях феодальной раздробленности, слабости государственного аппарата класс феодалов в целом был заинтересован в усилении влияния церкви на народные массы.

Наиболее дальновидные представители господствующего класса чувствовали необходимость реформы, имевшей целью прежде всего укрепление церковной дисциплины и централизацию церкви. Движение за реформу развернулось в Восточной Франции, в Клюнийском аббатстве. Реформа нашла сторонников и в Италии среди части монашества, городской бедноты, страдавшей от церковных поборов и богатой жизни прелатов. В ряде случаев к реформе примкнуло купечество, мелкие рыцари, завидовавшие церковным богатствам и стремившиеся к ослаблению власти епископов.

Сторонники реформы выдвинули требования борьбы против симонии (продажности церковных должностей), настаивали на целибате (безбрачии духовенства), ввели в монастырях суровые аскетические уставы, устраивали монастырские школы.

Некоторые возлагали проведение реформы на союз императорской и папской власти. Но наиболее решительные и крайние сторонники реформы противопоставляли духовную власть светской, императорской и пытались использовать реформу в теократических целях. Выразителем этих настроений был клюнийский монах Гильдебранд, с конца 50-х годов бывший главным советником ряда пап.

В 1059 г. на Латеранском соборе, по настоянию Гильдебранда и его ставленника папы Николая II, было принято решение о том, что папы должны избираться коллегией кардиналов[7], а не назначаться императорами.

Участники собора должны были дать клятву в том, что они будут бороться с симонистами и женатыми священниками. На нарушителя этого постановления налагалась суровая анафема: «да будет дом его пуст, да сделаются дети его сиротами, его жена вдовою, да будут изгнаны он и его сыновья, да будут они принуждены выпрашивать свой хлеб» и т. д.

В итальянских городах началась борьба между сторонниками реформы — ремесленниками, монахами, отчасти купечеством, вальвассорами, и ее противниками — богатым духовенством и частью феодалов. В Брешии был убит епископ антисимонист и в ряде городов (Кремоне, Пьяченце и др.) это вызвало беспорядки. Стало развертываться движение патаренов, выражавшее протест масс против богатого духовенства. Папство стремилось использовать патарию в своих интересах для ослабления независимости епископов и тех феодалов, которые путем симонии держали в своих руках церковные доходы.

Гильдебранд был послан легатом в Милан; папа Александр II рекомендовал вождю патаренов Эрлембальду «скорпионами бичевать» испорченное миланское духовенство.

В 1073 г. папой стал сам Гильдебранд под именем Григория VII.

Этот человек невзрачной наружности поражал современников неукротимой энергией, фанатизмом и яростью, с которой он обрушивался на врагов. Его цель заключалась в том, чтобы подчинить весь мир и всех светских владык римской церкви, создать теократическое государство с верховной властью римского первосвященника. «Не настолько золото ценнее свинца, насколько власть священническая выше царской». Римская церковь может «…сообразно с заслугами каждого человека, давать и отнимать империи, королевства, княжества, маркизаты, герцогства, графства, и все, чем могут владеть люди», — писал Григорий. Все светские владыки, по мнению Григория, должны были быть вассалами папы.

Несбыточные идеи всемирного господства сочетались у Григория с реалистической политикой централизации церкви и борьбы за осуществление реформы. Кроме того, Григорий стремился укрепить материальную базу папства. Большие доходы приносили упорядоченный сбор десятины, средства от поместий, патронат над монастырями и светскими владениями. Папа содержал армию, которая очищала территорию Папской области от «дьявольских тиранов» (светских феодалов). Вассалами папы были король Арагона, герцог Апулии и Калабрии Роберт Гвискар; взносы в папскую курию платили короли Англии, Польши, Дании. Всюду Григорий VII рассылал своих легатов, которые оказывали влияние на выборы духовенства и осуществляли церковную реформу.

Это укрепление папства было возможно в период ослабления королевской власти в Германии, наступившего после смерти Генриха III, в период малолетства его сына Генриха IV. Но готовилась решительная борьба, и Григорий заручился союзниками. Прежде всего это были патарены, движение которых папство использовало в своих целях; также было заключено соглашение с южноитальянскими норманнами. Значительная часть монашества встала на сторону папства; поддерживали папу некоторые светские феодалы, в частности маркграфиня Матильда Тосканская, крупнейшая собственница Средней Италии. Матильда подарила Григорию VII Тосканское маркграфство (имперский лен), что обострило отношения папы с королями. Вне Италии, в Германии, политика Григория VII встречала сочувствие у светских князей, стремившихся к ослаблению центральной власти.

Теократические стремления папства угрожали могуществу империи. Спор разгорелся из-за права инвеституры[8], то есть по существу из-за права назначения высшего духовенства. Без подчинения епископов папство не могло создать церковную централизацию и осуществить реформу; с другой стороны, немецкие епископы, которых император назначал и смещал, были мощной опорой империи в борьбе со светскими феодалами, а епископские земли приносили большой доход имперской казне. Спор между империей и папством был по существу борьбой внутри феодального класса за власть и материальные средства, но в нее включились широкие массы городского населения, бедноты, использовавшие эту вражду в своих интересах.

На созванном в 1075 г. соборе духовенства в Риме была запрещена светская инвеститура, у германских государей и князей было отнято право назначения епископов.

Король Генрих IV, укрепив свою власть в Германии, начал борьбу с папством. Он продолжал смещать и назначать епископов не только в Германии, но и в Италии (Фермо, Сполето). Григорий пригрозил королю церковным отлучением; тогда Генрих IV созвал германское духовенство на собор в Вормсе (1076), где Григорий был объявлен лишенным папского престола. Послание папе заканчивалось словами: «Я, Генрих, король божьей милостью, говорю тебе вместе со всеми нашими епископами: ступай вон!».

В свою очередь в Риме собрался собор итальянского и французского духовенства, провозгласивший отлучение Генриха IV от церкви. В булле Григорий VII писал: «Я лишаю короля Генриха который в неслыханной дерзости восстал против церкви, управления Германией и Италией; всех христиан от клятвы верности, которую они дали или дадут ему, разрешаю, и служить ему, как королю, запрещаю». Немецкие феодалы, стремясь к ослаблению королевской власти, низложили Генриха IV с престола. Последнему пришлось искать примирения с папой. С небольшой свитой зимой 1077 г. Генрих IV переправился через Альпы и добрался до замка Каносса, где находился Григорий VII. Согласно легенде (составленной приверженцами папы) король в одежде кающегося грешника, босой, на снегу простоял три дня под стенами замка. Наконец Григорий впустил Генриха. Простершись ниц перед папой, король вымолил себе прощение; отлучение с него было снято. Генрих быстро использовал папское прощение в своих интересах. Вернувшись в Германию, он возобновил борьбу с папой, назначил нового антипапу, в то время как Григорий VII поддерживал противника Генриха на германский престол.

В 1084 г. Генрих снова отправился в Италию, занял часть Рима и получил императорскую корону от «своего» папы. Между тем Григорий заперся в замке св. Ангела[9]; на улицах происходили ожесточенные схватки римлян с немцами. Тогда на помощь папе двинулись с юга норманны вместе с арабскими отрядами. Они вошли в Рим и подвергли город ужасному разорению. После этого Григорий VII уехал с норманнами на юг, где вскоре умер.

Борьба за инвеституру продолжалась и после его смерти. Наконец, в 1122 г. между империей и папством был заключен Вормский конкордат. Инвеститура была разделена на светскую и духовную. Выборы епископа производились духовенством; в Германии на них присутствовал император или его посол, которые могли вмешаться в выборы. После выборов посол императора вручал избраннику скипетр (светская инвеститура) с передачей феода, а представитель папы — кольцо и посох (духовная инвеститура). В Италии император не мог вмешиваться в выборы, и духовная инвеститура здесь предшествовала светской.

Конкордат был компромиссом и не решал спора. Он положил известный предел торговле церковными должностями и усилил влияние папства на епископат, но в Германии епископы, получая лен от императора, оставались его вассалами. На практике вопрос о назначении духовенства решался реальным соотношением сил в каждый данный момент в каждой стране.

Не успела затихнуть борьба пап и императоров из-за инвеституры, как папство подверглось атаке со стороны римлян.

В 40-х годах XII в. обострилась борьба за установление коммуны в Риме. Рим не был крупным центром ремесла и торговли, но большие доходы населению приносило обслуживание многочисленных пилигримов. Однако часть прибыли горожан шла в папскую курию в качестве пошлин и поборов. Папа запрещал римским ремесленникам и купцам создавать цехи. Богатство духовенства вызывало недовольство римских бедняков. К тому же римляне страдали от засилья феодалов (в городе было 200 феодальных замков). Антипапское и антифеодальное движение в Риме приняло весьма демократический характер, но в связи со слабостью римского купечества и ремесленников ему не хватало организованности. К тому же папа был более могущественным сеньором, чем отдельные епископы.

В 1143 г. ремесленники и купцы Рима захватили Капитолий и устроили там заседание Совета (Сената), в состав которого вошли простые горожане. Они требовали передачи верховной власти над городом самой коммуне. Знать и духовенство совершили неудачную попытку взять Капитолий; во время осады был убит папа Луций II.

Вскоре активное участие в управлении Римской республикой принял смелый мыслитель и борец против папства Арнольд Брешианский. Еще раньше он возглавил мятеж в Брешии против епископа и богатого духовенства, за что был изгнан из Италии. Несколько лет он жил во Франции, где стал почитателем знаменитого философа Абеляра. Ярый противник Абеляра, Бернард Клервосский писал одному из покровителей Арнольда: «Арнольд Брешианский, речь которого — мед, а учение — яд, человек, которого Брешия изрыгнула и которым Рим гнушается, которого Франция изгоняет, Германия проклинает, Италия отказывается принять— этот человек находит у тебя поддержку; быть расположенным к нему — значит быть против папы и бога».

Впоследствии Арнольду удалось вернуться в Италию и стать вдохновителем Римской республики. В своих страстных речах он резко нападал на богатства церкви: «В Риме плата уже осилила справедливость… Божественное продают, а то, что не имеет цены, презирают…» Папу он называл «мужем крови, покровительствующим пожарам и убийствам, мучителем церквей, гонителем невинности», кардиналов — алчными и лицемерными прелатами. Даже противники признавали силу проповедей Арнольда. «У него зубы — орудие и стрелы, язык — острый меч. Его речи мягче масла, но они — копья», — писал про Арнольда Бернард Клервосский.

Представитель ранней ереси горожан, Арнольд требовал отобрания земель у духовенства, лишения папства светской власти, восстановления простой христианской церкви. Он протестовал против господства феодальной знати, мечтал о возрождении могущества древнего Рима и создании единой Италии.

Вдохновляемый речами Арнольда, римский народ разрушил некоторые феодальные замки, дома кардиналов; часть феодалов была изгнана; папе пришлось покинуть Рим. Обстановка осложнилась из-за новой германской агрессии.

В середине XII в. германские феодалы делают попытку полностью подчинить своей власти богатые североитальянские республики, приостановить дальнейшее развитие этих передовых центров. Походы германских феодалов в Италию возглавлялись представителем новой династии Гогенштауфенов Фридрихом I Барбароссой (1152–1190), мечтавшим о всемирной империи.

В 1154 г. Фридрих начал 22-летнюю борьбу за Северную Италию; шесть раз он переходил Альпы.

Уже первый поход германского государя в Италию сопровождался подавлением народных движений. Ряд мелких городов Северной Италии был разрушен. Страх перед Римской республикой заставил объединиться Барбароссу и папу Адриана IV. Отвергнув союз с Римской республикой, Фридрих получил императорскую корону из рук папы. Но овладеть Римом он не смог: римские горожане оказали вооруженное сопротивление немцам.

Однако в римском сенате одержали победу умеренные элементы. Арнольд Брешианский был изгнан из города, а затем по приказу Фридриха схвачен и предан мучительной казни. Даже мертвый брешианец был страшен своим врагам: «…чтобы Арнольду не поклонялся народ, решили сжечь его труп», — замечает летописец. Власть папы в Риме была восстановлена.

В 1158 г., во время второго похода Фридриха Барбароссы в Италию, на Ронкальском сейме, близ Пьяченцы, были пересмотрены права итальянских городов. Фридриху помогали болонские юристы[10], которые воскресили принцип юстиниановского законодательства: «…что угодно государю, то имеет силу закона».

Согласно Ронкальским постановлениям император получил верховную власть в итальянских городах: право назначения чиновников, высший суд, право чеканки монеты, сбора налога, торговые пошлины, поборы с мельниц, мостов. Во многие города Фридрих назначил своих управителей — подеста.

Большинство городов приняло подеста, только Милан, Крема, Брешия отказались подчиниться. Фридрих прежде всего осадил Крему; город мужественно сопротивлялся. Немецкие рыцари совершали жестокости, играли в своем лагере отрубленными головами пленных. Однажды Фридрих приказал привязать заложников, данных ему Кремой, к осадной башне. Он надеялся, что это ослабит сопротивление осажденных. Но с башни раздался голос: «Мы счастливы умереть за родину и за свободу. Мы не боимся смерти, так как только она нас освободит». Башня была разрушена, отважные заложники погибли, но штурм был отбит. Город был взят после восьмимесячной осады лишь в результате предательства. После этого началась длительная осада Милана, продолжавшаяся почти три года.

Лишь в марте 1162 г. истощенные голодом жители вынуждены были сдаться. Все население покинуло город и вышло навстречу Барбароссе; люди шли босыми, с веревками на шее, с головами, посыпанными пеплом, с горящими свечами в руках. Под звуки труб, которые «звучали как бы на похоронах умирающей гордости города», склонилась высокая мачта миланской кароччо и знамена города. По приказу Фридриха кароччо была разбита, народ с плачем кинулся на землю, «но лицо императора оставалось как бы окаменевшим». Жители Милана в течение недели должны были покинуть город; большинство миланских домов было разрушено, на месте города была проведена плугом борозда и земля посыпана солью в знак того, что это место проклято.

Неслыханная расправа с Миланом подняла дух сопротивления в остальных городах Италии. Папа Александр III, испуганный укреплением Фридриха в стране, отлучил императора от церкви.

Перед грозной опасностью североитальянские города забыли свои распри; Милан стал отстраиваться. В 1167 г. горожане составили союз, получивший название Ломбардской лиги (в нее вошли Милан, Кремона, Бергамо, Брешия, Мантуя, Феррара, Венеция и другие города). К союзу примкнули папа и Сицилийское королевство. У переправы через р. Побыла построена крепость Александрия; города собирали деньги и готовили силы к будущей борьбе.

В 1175 г. Барбаросса собрался в пятый поход на Италию с целью окончательного разгрома страны. Городское ополчение Ломбардской лиги напало на немцев у Леньяно (1176 г.) недалеко от Милана. В середине войска находилась кароччо с воздвигнутым знаменем, ее окружала «дружина смерти» из 900 рыцарей и 300 горожан. Они мужественно сражались и одержали полную победу, захватив богатый императорский лагерь и оружие самого Фридриха; последний несколько дней пропадал без вести.

Сражение при Леньяно было первой победой горожан над хорошо вооруженным феодальным войском. Оно вдохновило итальянцев на дальнейшую борьбу за независимость страны. Сообщая болонцам о победе над немецкими феодалами, миланцы послали им императорское знамя и меч Фридриха, захваченные на поле сражения; они писали, что эти трофеи — общая добыча всех итальянцев.

У Фридриха больше не было ни средств, ни сил для борьбы.

^{Италия в XII–XIII вв.}

В 1177 г. в Венеции собрался мирный конгресс. В переговорах, в качестве самостоятельной силы, участвовали и североитальянские города. Император должен был вернуть папе захваченные земли (Тосканское маркграфство) и подвергнуться унижению: он поцеловал Александру III ногу, держал ему стремя, когда тот садился на коня и т. д.

^{Рис. 3. Церковь Сан-Миниато. Флоренция}

В 1183 г. был заключен в Констанце мир с городами, по которому ломбардские города сохранили фактическую независимость от империи, самостоятельную администрацию, верховную власть — право суда, сбора налогов и т. д.

Папство значительно выиграло от поражения империи. Его усиление особенно происходит при Иннокентии III (1198–1216), энергичнейшем политике на папском престоле, развивающем идеи Григория VII. Опираясь на вражду итальянцев к немецким феодалам, Иннокентий III способствовал вытеснению из Италии этой, по его выражению, «зверской расы», укрепил свою власть в Папской области и Сицилийском королевстве. Папство выросло при Иннокентии III в мощную международную силу.

В ходе борьбы с агрессией германских феодалов в конце XII — начале XIII вв. в Италии возникли знаменитые впоследствии партии гвельфов и гибеллинов[11]. Гвельфы были ярыми противниками Гогенштауфенов и сторонниками освобождения страны от ига германских феодалов; поэтому они обычно были в союзе с папами. К гвельфам большей частью примыкали торгово-ремесленные слои города. Напротив, социальной опорой гибеллинов, сторонников сильной императорской власти в Италии, было феодальное дворянство — вассалы императора, видящие в нем защитника своих старых привилегий.

Кровавая вражда этих двух партий в значительной степени характеризует историю Италии XIII в.

Экономический подъем, который переживали итальянские города, развитие товарных отношений, совместные войны с империей за независимость страны — все это содействовало зарождению первых элементов национального сознания и подъему культуры в Италии.

В ее создании большую роль играла античная традиция.

Официальным языком в течение долгого времени оставался латинский, но начиная с VI в. стал вырабатываться народный язык, первый письменный памятник которого относится к X в. Общелитературным он стал лишь в XIII в.

В архитектуре античная традиция также оставила значительный след. Храмы сохраняли форму древнехристианской базилики; они украшались мозаиками и фресками по античным образцам. Для романского стиля, утвердившегося в Италии в XI в., характерно обилие античных деталей. С подъемом городов развивается строительство городских стен, коммунальных дворцов, жилых домов, но все же преобладает монументальная церковная архитектура.

Наиболее выдающимися из множества городских соборов, построенных в XI–XII вв., были: Миланский собор, собор и крещальня в Пизе, церковь Сан-Миниато во Флоренции (см. рис. 3), соборы в Парме, Модене и др. Все они имеют богатую скульптурную декорировку и украшения внутри и снаружи.

Одновременно создавались замечательные соборы в городах Южной Италии и Сицилии — Салерно, Амальфи, Палермо, Монреале; в их архитектуре причудливо переплетались элементы античного, византийского и арабского стилей.

Развитие торговли и обмена, возникновение нового управления в итальянских городах, борьба с империей за власть — все это требовало более сложных и развитых правовых норм, чем те, которые знало раннее средневековье. В XI в. в Северной Италии возникли юридические школы, в которых изучалось римское право по законам Юстиниана. В конце XII в. из Болонской школы права был создан один из первых европейских университетов— Болонский университет. На юге Италии, где было сильным влияние арабских ученых, в XI в. возникла светская медицинская школа в Салерно, поставившая своей задачей изучение природы.

Одновременность культурного подъема на севере и юге Италии свидетельствовала о зарождении некоторой общности у населения всей страны.

Борьба, которую в течение нескольких десятилетий вели итальянские города с германским императором объединила часть из них, но не привела в XIII–XIV вв. к уменьшению раздробленности Италии.

В XIII–XIV вв. на территории Апеннинского полуострова было несколько относительно крупных и множество мелких государств. В южной части полуострова находилось Неаполитанское (ранее Сицилийское) королевство, занимавшее значительную часть всей территории Италии. На севере оно граничило с Папской областью. С запада к ней прилегали владения городов-республик Флоренции, Сиены, Пизы. На северо-востоке Италии находилось крупнейшее морское государство Италии — Венеция, на северо-западе — морская республика Генуя. Между ними были расположены города-государства Парма, Верона, Пьяченца и крупнейший из них — Милан, ставший с конца XIII в. центром сильного государства. На севере Италии были герцогство Савойя и маркграфства Фриуль, Салуццо и Монферрат.

На территории Южной Италии находилось Сицилийское королевство норманнов. Норманская династия в конце XII в. породнилась с Гогенштауфенами, и с 1215 по 1250 г. во главе королевства стоял внук Фридриха Барбароссы король Сицилийский и император Священной Римской империи Фридрих II Гогенштауфен.

Мелкие и средние феодалы — рыцари Юга, были значительной частью господствующего класса. Еще при норманском владычестве в Южной Италии, исключая Калабрию, насчитывалось свыше 8000 рыцарей. В большинстве своем они были связаны вассальными узами непосредственно с королем. Рыцари были кровно заинтересованы в существовании сильной королевской власти, способной охранять их от произвола крупных феодалов-баронов, а главное — оказывать им помощь в закрепощении крестьян. Церковь здесь в большей степени зависела от государства, чем от папства, и была одной из опор королевской власти. Бароны были все же достаточно сильны, чтобы оказывать значительное сопротивление королевской власти, но сломить ее не могли.

^{Рис. 4. Флорентийский собор (Санта Мариа дель Фьоре) и кампанилэ}

Все это привело к созданию на юге Италии сильной централизованной власти, хотя в отличие от крупных стран, вроде Франции, здесь не было союза королевской власти с городами. Города Южной Италии представляли собой слаборазвитые центры ремесла и торговли, являясь главным образом посредническими пунктами во внешней торговле. Централизация протекала здесь в обстановке недостаточного развития внутреннего рынка, что сужало экономическую базу королевской власти. Фридрих II вел бесперспективную политику подчинения себе всей Италии.

Все же Сицилийское королевство Фридриха II было наиболее крупным и сильным централизованным государством Италии в XIII веке.

В 1231 г. Фридрих II издал «Мельфийскую конституцию», согласно которой было приказано срыть до фундамента феодальные замки, выстроенные за последние 40 лет, что наносило существенный удар по феодальной баронской знати. Усиливался королевский суд и общегосударственные налоги. При дворе Фридриха II в Палермо процветал литературно-поэтический кружок во главе с самим королем; стихи здесь писались на тосканском наречии, которое становилось общеитальянским литературном языком. Король покровительствовал наукам, и слава мецената и поэта способствовала усилению власти сицилийского монарха.

Основной категорией крестьян в XIII в. стали крепостные. Крепостное право было наследственным. Крестьяне не имели права покинуть свой участок, их могли продать или обменять вместе с землей. Фридрих II установил годичный срок сыска беглых крепостных. Крепостные не имели права защиты по закону. Их личная зависимость знала формарьяж, который здесь именовался даром (дона) или податью, взимавшейся за вступление в брак с крестьянами другой вотчины, а иногда и в пределах этой же вотчины. Крестьянин также должен был платить за вступление в право наследства, однако сицилийский менморт был слабее французского. Повинности крестьян были разнообразны, хотя основной формой феодальной ренты был натуральный оброк при все возрастающей доле денежного оброка. Крепостные вносили оброк (сальтус) два-три раза в год продуктами или деньгами. Кроме того, крестьяне должны были вносить государственные налоги и платить церковную десятину (десятую часть зерна, двадцатую часть льна и т. д.). Несколько дней в году крестьянин должен был выполнять барщину (ангариа). Крестьяне, владевшие лошадью, освобождались от ряда повинностей.

Своеобразие крепостного состояния на юге Италии заключалось в том, что, несмотря на менморт (право мертвой руки), держатель при отсутствии сына мог сделать своим наследником любого крестьянина. Последний, однако, должен был нести все повинности, которые лежали на его предшественнике. Крестьяне также имели право продавать вино и другие продукты кому угодно.

Значительную категорию представляли собой полусвободные или свободные крестьяне (рустики). Это были прежде всего крестьяне, объединенные в сильные общины (нередко жившие в крепостях); они в упорной борьбе добывали право на уход с земли, боролись за сохранение самоуправления и за ограничение произвола феодала. Определенная часть крестьян селилась на пустошах, принадлежавших феодалам, и последние принимали их на разнообразных, но обычно льготных условиях, записанных в договоре (либеллуме). Обычно это были временные или наследственные держатели (эмфитевты).

В 1250 г. умирает Фридрих II и папская курия делает все возможное для подрыва династии Гогенштауфенов в Италии. Она предлагает Сицилийски престол герцогу Карлу Анжуйскому, брату французского короля Людовика IX, который мечтает о гегемонии на Средиземном море. В 1265 г. Карл Анжуйский получил от папы Климента IV сицилийскую корону. Флорентийские и сиенские банковские компании предоставили Карлу крупный заем, что решило исход борьбы за Южную Италию. В 1266 г. недалеко от Беневента происходит сражение, в котором войско Гогенштауфенов потерпело полное поражение, а через два года было разбито второе, пришедшее из Германии, императорское войско и казнен последний представитель этой династии, внук Фридриха II. На юге Италии устанавливается Анжуйская династия. Карл ведет широкую завоевательную политику: стремится подчинить себе всю Италию, участвует в крестовом походе в Тунис, мечтает о походе на Константинополь. Эти мероприятия требуют огромных затрат, и при анжуйцах усиливается налоговый гнет, вводится поголовный побор. К тому же Карл Анжуйский вынужден для привлечения феодальной знати на свою сторону дать ей большие привилегии. Это усиливает власть баронов и приводит к усилению закрепощения крестьян. Получают значительные права городские богатеи, разоряющие рядовых горожан. Вызывает также недовольство перевод столицы из Палермо в Неаполь.

В ответ на усиление гнета и беззастенчиво грубое поведение чужеземных властителей, против них вспыхнуло стихийное народное восстание.

Днем 30 марта 1282 г., в день традиционного народного праздника, недалеко от Палермо, у церкви Сан Спирито происходили танцы и игры. Здесь же были и французские патрули, которым было приказано вести строгое наблюдение и искать оружие, которое было запрещено держать местному населению. Некоторые французские солдаты пытались танцевать с палермскими девушками, которые под влиянием восточных традиций носили вуаль. Один из солдат придрался к девушке с вуалью, заявив, что палермские женщины прячут оружие в своих широких платьях, и сорвал с нее вуаль. Толпа возмутилась и началось избиение ненавистных чузежемцев. Весь французский гарнизон в Палермо был вырезан, затем восстание распространилось на другие города Сицилии. Однако вскоре власть в Палермо захватила городская верхушка, пригласившая в Сицилию Арагонскую династию. Во главе был поставлен крупный феодал, противник анжуйцев, Джованни да Прочида, о котором позднейшая легенда говорит как о вожде восставших. Согласно той же легенде восстание якобы началось по условленному сигналу — колокольному звону церквей к вечерне. Отсюда пошло его название — «Сицилийская вечерня». Во главе арагонско-сицилийского флота стоял талантливый флотоводец Руджеро Лауриа, умело отражавший атаки анжуйских кораблей. В результате «Сицилийской вечерни» анжуйцы потеряли Сицилию. С 1302 г. ею прочно овладела Арагонская династия.

В XIV в. Неаполитанское королевство слабеет, на его территории хозяйничают купцы и ростовщики из богатых городов Центральной и Северной Италии, ссужавшие деньгами южноитальянских королей, которые вели длительную и безуспешную борьбу за Сицилию. Представители венецианских, флорентийских и других торгово-банковских компаний чеканили здесь королевскую монету, собирали государственные налоги, получали льготные права на вывоз зерна, добычу руд, широко пользовались южноитальянскими портовыми центрами. Особенным покровительством они пользовались в годы правления короля Роберта (1309–1343) и его внучки королевы Джованны (1348–1382). Нередко североитальянские горожане из богатых семей становились на Юге феодальными владетелями, не покидая своего основного занятия. За новые ссуды они получали от королей феодальные владения и дворянские титулы. Выходец из богатого флорентийского рода Никколо Аччаюоли стал советником королевы Джованны, а затем в 1394 г. получил ряд крупных феодов, среди которых и такой, как герцогство Коринф в Греции, и стал крупнейшим феодальным владетелем королевства.

Состояние королевских финансов характеризовалось такими фактами, как продажа Джованной в 1348 г. наследственного владения анжуйского дома — Авиньона папе и отдача под залог королевской короны. На фоне хозяйственного упадка Неаполитанского королевства жизнь королевского двора представляла собой пир во время чумы: необузданное роскошество, пышные празднества и свадьбы в сочетании с интригами и убийствами, связанными с борьбой за престол.

Ранняя, не имевшая прочных оснований, централизация государства в Южной Италии проявила свои слабые стороны. Начинается борьба за неаполитанский престол между различными претендентами, в результате которой королева Джованна попала в тюрьму, где была задушена.

Крепостнической эксплуатации в разной степени было подвержено не только крестьянство Неаполитанского королевства, но и других районов и крестьянские Италии.

Развитие товарно-денежных отношений, проникавшее и в эти районы Италии, усложняло этот гнет. Феодальная эксплуатация толкала на открытое возмущение.

В 1300 г. в Парме был сожжен на костре крестьянский проповедник Сегарелли, призывавший крестьян и городских бедняков к непослушанию господам. Его ученик Дольчино стал вождем крестьянского восстания, разразившегося в Северной Италии в 1304–1307 гг. Тысячи крестьян во главе с ним заняли долину реки Сессии и решили основать здесь вольную крестьянскую общину без помещиков. Их пример могли подхватить многие тысячи крепостных и поэтому, по просьбе епископов-феодалов, папа объявил крестовый поход против Дольчино. Ему пришлось уйти в горы на границе Савойи и Верчелли, где, несмотря на зимнюю стужу и нехватку продовольствия, его крестьянская армия не только продолжала существовать, но и обрушилась на феодальных крестоносцев, разбив их. Смелый и энергичный Дольчино начал строить укрепления на горе Цебелло и еще шесть укреплений на соседних вершинах. Однако феодалы-церковники выселили жителей соседних деревень, помогавших восставшим, и, таким образом, обрекли лагерь Дольчино на голодную смерть, собрав вместе с тем огромную новую армию. Восставшие вынуждены были питаться трупами своих умерших от голода собратьев, но при первом же штурме оказали упорное сопротивление. Когда же в марте 1307 г. войскам епископа удалось взять первый оплот повстанцев, Дольчино решил дать генеральное сражение, выйдя в открытое поле у речки около деревни Ставелло. Целый день длилось сражение, более тысячи воинов Дольчино пало смертью храбрых, маленькая кучка оставшихся была захвачена в плен. Преданная жена Дольчино, Маргарита, была сожжена у него на глазах, а сам он умер под пытками, оставшись верным своим идеям борьбы за свободу трудящихся от крепостников и католических церковников. Восстание Дольчино было одним из первых среди цепи крупных крестьянских восстаний в Западной Европе XIV в.

Весьма характерной является также вспышка крупного восстания крестьян в Северной Италии в 1382–1387 гг. — восстания тукинов. Восставшие крестьяне Савойи выступили против своих ненавистных эксплуататоров под призывом: «Все как один», что на местном наречии и звучало, как «тукин». Крестьянские отряды осаждали замки сеньоров и некоторые из них разрушали до основания. Там они захватывали оружие, бомбарды, осадные приспособления и нападали на поместья, жгли сады, нескошенный хлеб, дома и хозяйственные постройки, уводили с собой рабочий скот. Между крестьянами и отрядами сеньоров происходили кровавые стычки. Крестьяне требовали ликвидации крепостной зависимости и ликвидации власти сеньоров, признавая, в то же время своим общим господином герцога Савойского Амедея VII, которого они ошибочно считали «добрым правителем». Войско герцога направилось на выручку осажденных в замках сеньоров, а навстречу им выступили крестьяне, открыто заявившие о «нежелании служить своим господам, выродившимся в открытых тиранов». Герцог Савойский вынужден был пойти на уступки перед лицом грозного крестьянского восстания: крестьяне семи деревень Северной Италии получили права на передачу своих земель наследникам и на женитьбу независимо от воли сеньора, была сокращена барщина и запрещено произвольное обложение крестьян. В то же время герцог воспользовался крестьянским движением для укрепления своей политической власти над вассалами и для пополнения своей казны: все крестьяне объявлялись подданными непосредственно герцога, которому они должны вносить денежный налог в ¼ флорина в год. Восстание тукинов привело, таким образом, к ослаблению прав отдельных феодалов, к смягчению крепостного права и к усилению денежной феодальной ренты.

В XIII в. папство подчинило себе многие города Центральной Италии. В последней четверти того же столетия оно вело борьбу за решительное покорение и расширение своих итальянских владений, в результате которой они простираются от Тирренского до Адриатического моря, перерезая Италию на две части. В состав церковного государства входили такте крупные города, как Болонья, Перуджа, Римини, Феррара, Урбино.

^{Италия в XIV–XV вв.}

В Папской области значительную часть составляли крепостные крестьяне, однако вокруг развитых экономических центров в связи с усилением товарно-денежных отношений крепостничество значительно ослабляется. В самом Риме и вокруг него хозяйничала феодальная знать — бароны, которые вели кровавую борьбу за папский престол. Наиболее видные из этих родов — Колонна, Орсини, Савелли. Римское городское население ведет борьбу со знатью, но цехи в Риме влачили жалкое существование, торгово-ремесленные слои здесь были незначительны и слабы. Большая часть населения церковной столицы кормилась за счет крох от папского стола. В 1294 г. на папский престол был избран представитель рода Орсини под именем Бонифация VIII. Он всячески пытается поднять авторитет папской власти, устанавливает с 1300 г. празднование юбилейных лет[12], вмешивается в дела других государств. Но такая политика, которая могла иметь успех в начале XIII в. при Иннокентии III, теперь не имела почвы под ногами. Крупные централизованные государства не желали подчиняться папе. Когда Бонифаций VIII вступил в конфликт с французским королем Филиппом Красивым, тот послал против папы своих представителей, которые вместе с двумя итальянскими банкирами, проживавшими во Франции, нанесли ему жестокие оскорбления. В 1303 г. Бонифаций VIII умер, а папство вышло из этого конфликта значительно ослабленным.

В 1308 г. резиденция пап была перенесена из Италии во Францию, в город Авиньон, и в течение 70 лет продолжалось «авиньонское пленение пап». Борьба крепнувшей французской монархии с папством привела к временной ликвидации собственно римской курии, хотя Рим продолжал оставаться папским владением.

Переезд папской курии в Авиньон привел к некоторому усилению городской коммуны Рима, в чем в определенной степени был заинтересован сам папа. В его отсутствие коммуна могла несколько ограничить своеволие сильных баронов. В годы понтификата Климента V (1305–1314) горожане (пополаны)[13] провозгласили своим народным капитаном Арлотти, храброго и решительного руководителя. По его приказу из города были высланы Колонна, Орсини, Савелли, а их замки срыты. Однако менее чем через год, после одного из сражений со знатью, Арлотти попал в тюрьму, и горожане были не в силах противопоставить что-либо произволу баронов.

В 1347 г. в Риме происходит новая вспышка борьбы пополанской коммуны с феодальной знатью. Эту борьбу возглавил Кола ди Риенцо[14]. Он родился в Риме в семье трактирщика и прачки. Мать Риенцо рано умерла, и он был отправлен в Ананьи, где до 20 лет проживал у родственников, обучаясь латыни и риторике. По возвращении в Рим Риенцо стал нотариусом. Он страстно увлекался античными памятниками и мечтал о восстановлении былого величия Рима. С восторгом наблюдал он, как в 1341 г. в Риме венчали лавровым венком поэта Петрарку, который призывал к восстановлению величия в Риме. В 1343 г. в составе делегации от Рима он был направлен к папе в Авиньон, став по возвращении оттуда нотариусом папской городской камеры. Будучи блестящим оратором, Риенцо выступает перед народом с обличением феодалов, которые грабят Рим и творят беззакония.

20 мая 1347 г., пользуясь отъездом из Рима крупных феодалов-баронов, Кола ди Риенцо с группой вооруженных сторонников при поддержке римских горожан направился к правительственным зданиям на Капитолии, откуда бежали сенаторы. Риенцо объявил себя «трибуном свободы, мира и справедливости, освободителем Священной Римской республики». 1 августа 1347 г. он торжественно провозгласил носителем законодательной и исполнительной власти римский народ, лишая тем самым светской власти папу и не признавая германского императора. Перед представителями многих городов Италии было совершено посвящение Кола ди Риенцо в рыцари и присвоение ему пышного титула — «кандидат святого духа, рыцарь Николай, суровый и милосердный освободитель города Рима, ревнитель Италии, любящий весь земной шар, августейший трибун».

Правление Кола ди Риенцо носило антифеодальный характер, что и обеспечивало ему поддержку римских горожан, страдавших от своеволия римских баронов. Он приказал всем баронам покинуть Рим, а затем призвал их лично явиться на Капитолий, принести присягу Римской Республике и передать ей все крепости и мосты в районе Рима, а в самом городе снести все феодальные укрепления и все феодальные гербы на зданиях, заменив их гербами республики и церкви. Жителям Рима было воспрещено присягать феодалам и именовать их сюзеренами. Бароны вынуждены были подчиниться этим приказам, так как в начале своего правления Кола ди Риенцо имел на своей стороне активную поддержку римских горожан. Было сокращено количество налогов, а доходы обращены на улучшение состояния торговли и ремесла, находившихся в полном упадке. Были отменены все мостовые, дорожные подати и налоги на товарные сделки, установлены единые меры и вес, а также выпущена новая монета с надписью «Родной трибунат. Рим — глава мира». Риенцо ввел новое судопроизводство и лично руководил судебным разбирательством. Для охраны порядка была организована городская милиция из 1300 пеших и 360 конных.

Кола ди Риенцо призвал итальянские города к объединению вокруг Рима в качестве столицы Италии. Однако в проведении этих мероприятий Риенцо не проявил ни последовательности, ни решительности. Объявив борьбу с феодальными порядками, он сохранил в римских землях крепостное право. В ответ на попытку баронов в сентябре 1347 года ликвидировать Римскую республику, Риенцо арестовал 26 феодалов, приговорил их к смертной казни, однако вскоре помиловал и объявил себя их другом.

Бароны вновь объединились и начали вооруженную борьбу, что привело к истощению казны «народного трибуна» и повышению налогов. Итальянские города-республики боялись потерять свою независимость и не хотели объединения с Римом. Папа, опасаясь полной потери власти над Римом, объявил Кола ди Риендо еретиком и узурпатором прав и имуществ церкви, подкупая римское население хлебом и деньгами. Провозгласив вначале принцип народовластия, при осложнении обстановки из страха перед народом, Кола ди Риенцо перестал созывать общегородское собрание горожан (парламенто) и все вопросы стал решать единолично. Кола ди Риенцо начал вести себя как беспринципный и властолюбивый авантюрист. Все это привело к потере доверия народа, падению власти Риенцо и к восстановлению власти феодалов. 15 декабря 1347 г. Кола ди Риенцо покинул Капитолий и бежал из Рима. Этим закончилась 7-месячная история Римской республики, одной из основных причин поражения которой было то, что Рим не являлся промышленным и торговым центром Италии, способным на серьезную борьбу с феодалами.

В течение нескольких лет Кола ди Риенцо скрывался в Абруццских горах, затем в 1350 г. искал в Праге поддержки у императора Карла IV, который бросил его в тюрьму, а в 1352 г. направил его в Авиньон и выдал папе. Духовный суд присудил Кола ди Риенцо к смертной казни, однако новый папа использовал его в своих целях и назначил сенатором Рима. Для захвата власти Кола ди Риенцо получил от папы кондотьерские наемные отряды во главе со свирепым кардиналом Альборносом и в 1354 г. вступил в Рим. Горожане, разоренные правлением баронов, надеялись на него и приветствовали его, но Кола ди Риенцо ввел массовые конфискации имущества горожан и небывалое повышение налогов. Все это привело к восстанию. 8 октярбя 1354 г. с криками «Смерть изменнику!» народ окружил Капитолий. Риенцо пытался бежать, но был пойман и убит.

Кола ди Риенцо погиб от руки римских горожан как ставленник папской курии, которая в XIV в. выступала в качестве иноземной силы. Часть римского населения жаждала возвращения папы, присутствие которого в Риме делало его центром католического мира, куда приливали со всех концов потоки золота. Однако свобода от вмешательства папской власти давала городам Церковной области возможность более широкого развития своего хозяйства и относительной политической самостоятельности.

Поэтому многие города оказали активное сопротивление папской курии, которая в 70-х годах XIV в. начала борьбу за восстановление своих прав в Церковной области, подготовляя возвращение папы в Италию.

Сопротивление городов централизующей королевской власти в эпоху феодальной раздробленности не представляет собой прогрессивного явления, но Италия не знала сильной общеитальянской королевской власти. Энгельс справедливо говорил, что папская власть выступала в Италии как препятствие на пути к национальному единству, что она часто выступала в качестве представителя этого, единства, однако лишь для видимости, в своекорыстных целях расширения своих светских владений[15].

Отрицательное влияние папской власти на экономическое развитие подчиненных ей итальянских городов подтверждается тем, что в течение «авиньонского пленения» пап они переживали период своего наивысшего подъема.

История антипапского движения итальянских городов в 70-х годах XIV в. не только красочна, но и весьма показательна.

Для восстановления папской власти в Церковной области в Италию в 1353 г. был направлен испанский кардинал Хиль Альборнос. Железной рукой кардинал-иностранец проводил политику покорения итальянских городов и земель; до его появления папе оставались верными в Италии несколько городов и крепостей, в результате же его беспощадной военной кампании были подчинены почти все города, принадлежавшие ему ранее. Кардинал Альборнос, который вновь завоевал для церкви светское государство, подготовил, таким образом, возвращение пап в Италию.

К разорительным действиям папских войск в 60-х годах присоединилась очередная эпидемия чумы, одна из наиболее страшных после печально-знаменитого года «черной смерти» (1348), когда чума унесла в Италии и других европейских странах значительную часть населения. В 1362 г. она докатилась до Перуджи, а в следующем году началась во Флоренции. Пользуясь тяжелым положением Перуджи, против нее направило свою армию Миланское государство Висконти. Перуджийская коммуна вынуждена была пойти на компромисс и подписала соглашение с папой против Висконти. В 1368 г. перуджийская феодальная партия «клюющих» (их символом был коршун) решила использовать обстановку и втайне подготовляла политический переворот, преследовавший цель ликвидировать правление богатых горожан, объединенных в партию «царапающих» (их символом была кошка), и, захватив власть, передать город в полное владение папы.

Заговор был раскрыт, и возмущенные горожане потребовали казни феодальных заговорщиков. Были казнены представители партии феодалов (нобилей). На защиту нобилей выступил их покровитель и высокий союзник — папа, заявивший, что «перуджийцы омыли руки в крови преданных друзей святой церкви». Он наложил на город интердикт, после чего в мае 1369 г. началась открытая война. Папские войска жгли и разрушали окрестности враждебных им городов, организуя голодную блокаду. Активно содействовали операциям папских войск перуджийские нобили, которые отдавали им крепости и населенные пункты.

Измученные длительной голодовкой горожане потребовали от правительства пополаров прекращения войны. Отказ правителей пригласить папского легата, обещавшего снабдить город хлебом, привел к вооруженному выступлению населения 16 мая 1371 г. Главной силой восставших был городской плебс. Население Перуджи взялось за оружие для того, чтобы направить его прежде всего против своих правителей — богатых пополаров. Ликвидация пополарского правления в результате восстания привела к захвату власти нобилями во главе с папским легатом. Здесь не было союза нобилей и низов. Сразу же после утверждения дворянско-католического правления было объявлено, что всякое выступление народа против установленных порядков будет караться смертной казнью.

В результате прихода в город кардинальских войск, при активном содействии дворянства, в Перудже были фактически ликвидированы республиканские органы и установлена единоличная власть сеньора — папского легата. Кардинал выслал из города несколько десятков граждан и приказал очистить от домов район св. Антония для возведения там крепости; однако жители не захотели бросать домов своих предков и не дали ему провести в жизнь свои мероприятия. Возмущение народа напугало кардинала и заставило его покинуть Перуджу.

Новый папский легат француз Герард Дюпюи, воспользовавшись бедственным положением Перуджи и обещая покончить с голодом при помощи твердой власти, лишил ее всех республиканских традиций и установил абсолютную власть папы в лице его легата.

Первым мероприятием легата была постройка могучей крепости, которая держала бы под ударом все стратегически важные пункты города. Для того чтобы построить ее в самом городе, по приказу легата были снесены жилые постройки. Сидя в крепости, где находилось около 1500 французских и английских солдат, папский легат держал в своих руках правительственные здания и главную арену всех политических событий этих времен — городскую площадь с ее дворцами, куда вели крытые проходы, соединенные с крепостью.

В крепость были завезены запасы зерна, муки, вина и других продуктов. Не надеясь на силы одного крепостного гарнизона, легат привлек на свою службу прославленного грабителя — английского кондотьера Джона Хоквуда и его итальянского собрата по профессии — Торнабариле, которые стали наемниками церкви.

Паразитический папский режим привел к значительному свертыванию сукнодельческой и других отраслей ремесленной промышленности, к замиранию хозяйственной деятельности города, что не замедлило отразиться прежде всего на положении широких народных масс. Глухое недовольство перерастало в открытый взрыв.

В сентябре 1375 г. в Перудже вспыхнуло антипапское восстание. С криками «Да здравствует народ, смерть аббату и пастырям церкви!», с оружием в руках народ двинулся к городской площади. Первыми выступили жители сукнодельческого района — чесальщики шерсти, шерстобиты, валяльщики, красильщики.

Еще рано утром 7 сентября они захватили удаленный от центра города бастион, построенный в свое время кардиналом, затем двинулись к площади, где вместе с другими жителями города приняли участие в штурме правительственных дворцов.

^{Рис. 5. Беллини. Кондотьер}

Сражение длилось до 9 часов вечера. Смелый и упорный натиск восставших, невиданный гнев народа, проявленный им в этой схватке, вынудили войска кардинала покинуть площадь. После этого восставшие бросились на штурм крепости. Они стали разрушать укрепленные крылья, соединявшие крепость с бастионами. Мастера камня и дерева, как именовался цех строителей в Перудже, применили свое умение для разрушения недавно возведенных стен этих крыльев. Им активно помогало все население.

Союзниками осажденных были чужеземные отряды кондотьеров, находившиеся в землях Перуджи, — английские наемники Джона Хоквуда. Они подошли к стенам Перуджи и угрожали городу, таким образом, восставшие горожане, осадившие папскую крепость, сами находились в кольце осады. Горожане использовали для осады мощную метательную машину, наносившую большой урон осажденным: огромные камни разрушали стены и башни крепости. Народ прозвал машину «изгонительницей попов».

Осада длилась 24 дня и окончилась полной победой восставших. Тысячи горожан собрались и наблюдали, как их недавние церковные власти с позором покидали крепость и город. Народ провожал их пронзительным свистом, наблюдая, как они в своих тяжелых облачениях скользят по земле, размытой дождями.

Это движение носило явно антипапский характер, не являясь в какой-либо мере движением антирелигиозным.

Однако успехами восстания воспользовалась городская верхушка, установившая в Перудже свою власть.

Антипапские движения не были эпизодом лишь перуджийской истории. Активное участие в них принимали и другие города Италии. Перудже помогали города антипапской лиги — Флоренция, Сиена, Ареццо, посылавшие ей отряды, осадные машины и оказывавшие ей всяческую помощь.

Антипапское восстание произошло также в Болонье, землями которой папский легат собирался расплачиваться с кондотьерами. 20 марта 1376 г. собрались представители разных группировок населения и поклялись своей жизнью и своим имуществом «спасти свободу Болоньи», то есть ликвидировать в городе власть папского легата. Эта же клятва была повторена у креста на городском рынке вооруженным отрядом горожан и крестьянским отрядом апеннинских горцев, незаметно проникших в город. Подойдя к замку, восставшие потребовали у легата ключи от замка, крепости и городских ворот, объявив ему, что «болонцы хотят сами охранять их». Захваченный врасплох папский легат открыл ворота замка, но отказался отдать ключи от крепости. Тогда восставшие начали штурм, ворота крепости были сломаны, и в них устремились горожане. С другой стороны в крепость прорвались горцы-крестьяне.

С папской властью в Болонье было покончено. Всем высланным из Болоньи папским легатам объявлялась амнистия.

Английский кондотьер Джон Хоквуд, состоявший тогда на службе у папской курии, узнав о событиях в Болонье, заподозрил в намерении поднять восстание соседний с ней город — Фаэнцу и 29 марта 1376 г., войдя туда со своей кондотьерской шайкой, учинил там кровавое побоище. Наемники под командой английского бандита убили около 4000 мужчин, женщины же были отданы на произвол солдат. Город был терроризирован чужеземными разбойниками во имя папы и католической церкви.

Папская власть опиралась прежде всего на силу свирепых чужеземных отрядов. Их наглое поведение вызвало восстание в городе Чезене, во время которого было убито несколько бретонских солдат. По приказу кардинала Роберта Женевского все жители Чезены, на устрашение всей Италии, были осуждены на смертную казнь.

Чезенское побоище вызвало протест в Перудже и во множестве других итальянских городов, где прекратились всякие работы и служились траурные мессы.

Во многих итальянских землях и городах попытка папской курии отвоевать свои былые владения встречала массовое сопротивление: уже в 1375 г. 80 городов и крепостей освободились от ига папского государства и получили от главы антипапской лиги — Флоренции «знамя свободы», то есть официально объявили себя независимыми республиками. Если в начале войны 1375–1376 гг. папство имело в Италии 64 города и 1577 крепостей, к концу войны оно потеряло все, кроме Римини.

Так итальянские города встретили папу, возвращавшегося из Авиньона в Рим. Только к концу XV — началу XVI в. папству удалось восстановить широкие границы своего государства, сколоченного им еще к XIII в.

Во Флоренции уже с XII в. коммуна начала разрушать замки феодалов, расположенные в городской округе (контадо), а затем и в землях подчиненных коммуне городов (дистретто). Феодалов (грандов) насильно переводили в город и подчиняли коммуне. В городе гранды строили дома с высокими башнями и объединялись в «башенные товарищества», продолжая в стенах города борьбу за свои политические права.

Усиление торгово-ремесленного населения — пополанов привело во Флоренции в 1250 г. к установлению так называемой первой народной конституции, закрепляющей господство пополанов.

С 1282 г. Флоренцией управляет пополанское правительство, составляемое из представителей богатейших цехов. Оно носило наименование приората, а впоследствии синьории (приор — старейшина цеха, или синьор — господин). Наиболее сильный удар был нанесен феодалам в 1293 г., когда во Флоренции были приняты «Установления справедливости». Согласно этому закону гранды полностью отстранялись от участия в политической жизни коммуны и за преступления, совершаемые против пополанов, подвергались смертной казни. Вскоре, однако установилось правило, согласно которому гранды могли получать политические права при условии вступления в цех. Весьма характерным является способ лишения политических прав, практиковавшийся во Флоренции в XIV в.: в порядке наказания провинившихся граждан объявляли грандами, а иногда и сверхграндами.

Хозяевами государства были также богатые горожане Венеции и Генуи — крупнейших морских государств Италии. Во главе Венеции стоял избираемый пожизненно дож, власть которого была ограничена республиканскими учреждениями богатых горожан. В Большой совет Венеции в конце XIII в. входило 242 человека, принадлежавших всего к 27 знатным патрицианским семьям. В Генуе с 1339 г. устанавливается пожизненная должность дожа, опирающегося на пополанов. Лишенная политических прав знать все же сохраняет силу и оказывает косвенное влияние на политическую жизнь республики.

На протяжении целых столетий между Венецией и Генуей шла непрерывная борьба. Их корабли бороздили не только воды Средиземного моря, они доходили до Крыма, Кавказского побережья и устья Дона, где были их торговые фактории. Им было тесно на этих путях и в борьбе за преобладание на внешнем рынке венецианцы и генуэзцы, говорившие на одном языке и жившие в одной стране, сражались, как смертельные враги. В 1298 г. генуэзцы разбили венецианский флот недалеко от самой Венеции при Кур-золе и привязали к мачте своего корабля плененного венецианского флотоводца — Андреа Дандоло, который во время пути в Геную разбил себе голову о мачту. Они привезли в Геную тысячи пленных, среди которых был и знаменитый путешественник — венецианец Марко Поло. Через 80 лет Венеция, выросшая в морскую колониальную державу, обладавшую флотом в несколько тысяч кораблей, нанесла своей сопернице удар такой силы, от которого Генуя уже не в состоянии была оправиться.

Острую борьбу против крупных феодалов вели также горожане одного из крупнейших городов — Милана. Пополаны вели здесь борьбу со знатью, объединившись с мелким и средним дворянством, союз которых носил наименование «Мотты». С 1241 до 1277 г. в Милане управлял род Делла Toppe, опиравшийся на горожан и мелкое дворянство, а после его падения в городе, подчинившем себе большую территорию центральной части Ломбардии, устанавливается правление феодального рода Висконти.

Исключительное развитие городов привело к тому, что в наиболее развитых областях Италии феодально-крепостнические отношения были в значительной степени сломлены, на что указывал Маркс[16].

В 1235 г. была декларирована отмена крепостного права в Падуе, в 1239 г. — в Брешии, в 1257 г. — в Болонье, правители которой назвали этот декрет «Райским актом». В нем говорилось: «Людей, которых природа изначала сотворила свободными, человеческое же право подчинило ярму рабскому, связанных крепостным состоянием, славное государство Болоньи выкупает всех и объявляет их свободными». В 1289 г. во Флоренции особым решением коммуны было запрещено «покупать или иным образом приобретать на время, либо на вечные времена крестьян, а равно и права на крестьянские повинности и иные взимания, противные свободе личности».

Освободительная политика городов Центральной Италии была тесно связана с их борьбой за экономическое и политическое ослабление феодалов. Освобождение крестьян увеличивало также число налогоплательщиков и военнообязанных в городах, уничтожало монополию феодалов в снабжении города сельскохозяйственными продуктами, цены на которые также регулировались городскими властями, и, наконец, удовлетворяло потребность в рабочих руках для растущей в городах ремесленной промышленности.

Крестьяне под страхом строгого наказания принуждались к отказу от крепостного состояния. Последнее решение было не случайным, ибо материальное положение освобождаемых не улучшалось. Оно выбрасывало их из колеи крестьянской жизни, так как они теряли главное — право пользования землей, основанное на их крепостнических повинностях. Таким образом, это был процесс отделения непосредственного производителя от средств производства, то есть ранний процесс первоначального накопления, процесс болезненный и тяжелый для трудящихся деревни, но безусловно прогрессивный. Была отменена сеньориальная юрисдикция, ликвидированы все контракты, вытекающие из феодальной присяги или феодальной зависимости. Все права на крестьян брали в свои руки города, формально сохранив земли за сеньорами. Однако последние были теперь подотчетны коммуне, ведомству продовольствия. Часть земель перешла в руки новых владельцев-горожан, скупавших земли на протяжении всего XIV века. Маркс говорил о непосредственной связи процесса разложения крепостных отношений с ранним развитием капиталистического производства в Италии. В I томе «Капитала» он специально обращается к этим процессам и дает им предельно сжатую и четкую характеристику: «В Италии, где капиталистическое производство развилось раньше всего, раньше всего разложились и крепостные отношения. Крепостной эмансипировался здесь прежде, чем успел обеспечить за собой какое-либо право давности на землю. Поэтому освобождение немедленно превращает его в поставленного вне закона пролетария, который к тому же тотчас находит новых господ в городах»[17].

Значительная часть крестьян, лишенных земли и не влившихся в ряды городского предпролетариата, становится арендаторами земли, отдающими за право пользования землей значительную часть урожая, обычно половину. Испольщина (медзадрия) развивается в Тоскане, а затем и в других областях Центральной и Северной Италии. Классическая характеристика испольщины, данная Марксом, полностью отражает обстановку Италии XIII–XIV вв.: «Как переходную форму от первоначальной формы ренты к капиталистической ренте можно рассматривать Metairie = System, или систему издольного хозяйства, при которой возделыватель (арендатор) кроме труда (собственного или чужого) доставляет часть капитала для ведения дела, а земельный собственник кроме земли — остальную часть этого капитала (например, скот), и продукт делится в определенных, различных для различных стран пропорциях между арендатором [Maier] и земельным собственником. С одной стороны, у арендатора здесь нет достаточного капитала для вполне капиталистического хозяйствования… издольщику, применяет ли он только собственный или же и чужой труд, приходится предъявлять притязание на известную часть продукта не потому, что он рабочий, а потому, что он владелец части орудий труда, капиталист сам для себя. С другой стороны, земельный собственник предъявляет на свою долю притязание, основываясь не исключительно на своей собственности на землю, но и как лицо, ссудившее капитал»[18].

В Италии испольщина XIII–XIV вв. была формой мелкокрестьянской аренды. Обезземеленные крестьяне, превращаясь в арендаторов-испольщиков, обязаны были снимать участок земли, и, получив от владельца рабочий скот и семена, обрабатывать эту землю. Крестьянин, покинувший арендованный участок, возвращался обратно и подвергался разорительному штрафу. Формальное право свободного ухода испольщика, в случае объявления об этом за полгода, на практике было почти неосуществимо, так как арендатор должен был вернуть хозяину весь полученный от него инвентарь, ликвидировать всю задолженность, а летом отдать сверх того весь урожай текущего года.

На землях передовых городов-государств происходит разложение феодальных производственных отношений, так как подорвана их основа — феодальная собственность на землю и ликвидируется феодальное землепользование. Феодал лишается права эксплуатации крестьян на основах феодальной собственности на землю, он выступает теперь в качестве землевладельца, предоставляющего участки земли свободным арендаторам. К тому же он вкладывает в хозяйство арендатора часть капитала: в XIII в. это — рабочий скот, семена, а в XIV в. — денежная ссуда на обзаведение скотом. Таким образом, в наиболее развитых государствах Италии происходит изменение производственных отношений в итальянской деревне.

Крестьяне, освобожденные от крепостного права, «освобождались» и от права на землю. Многие из них вынуждены были продавать свой труд в городах, где разбогатевшая цеховая верхушка все больше расширяла свое производство. Не имея никакой специальности, пришедшие в город крестьяне поступали в качестве чернорабочих в сукнодельческие мастерские Флоренции, Сиены и других городов на условиях самой низкой оплаты. Они кипятили шерсть в больших чанах, промывали в холодной речной воде, сушили на солнце, трепали ее, а затем сложенную в пучки чесали стальными гребнями и щетками. Эти забитые, бесправные чесальщики шерсти и другие чернорабочие во Флоренции назывались «чомпи»[19]. Такие чесальщики были и в Сиене «обездоленными». Кроме пришедших из деревни крестьян, в сукнодельческих мастерских работали городские ремесленники, разорившиеся и потерявшие самостоятельность. Они имели некоторый опыт и выполняли более сложные работы на сукновальных мельницах, приводившихся в действие силой речной воды, в мастерских по вытягиванию сукон, в красильных мастерских, на ткацких станках. Каждый работающий в сукнодельческой мастерской в течение длительного времени выполнял небольшую операцию. Таких отдельных операций насчитывалось в сукнодельческой мастерской свыше двадцати. Внутри шерстоткацкой мастерской происходит разделение труда, которого не знала феодальная цеховая мастерская. Разделение труда наблюдается также на верфях морских республик Венеции и Генуи, которые являлись обладательницами сильнейших флотов в Италии XIV–XV вв. Тысячи кораблестроительных рабочих Венеции, Генуи и некоторых других приморских центров Италии составляли значительную армию наемных тружеников. Каждый из них выполнял частичную операцию в сложном деле строительства и оснастки корабля. В значительной степени разделение труда наблюдалось также в металлургии и в горном деле — в медных и серебряных рудниках Италии.

Бывшие крестьяне и ремесленники, лишенные земли и орудий производства, продавали свои рабочие руки новым господам в городах — владельцам мастерских, верфей, горных разработок и становились наемными рабочими, получающими скудную, но регулярную еженедельную плату, бывшую единственным источником их существования. Многие городские ремесленники — ткачи или красильщики — и многочисленные сельские прядильщики работали на дому, но целиком зависели от владельцев мастерских, выполняя их заказ. В одной лишь Флоренции в XIV в. насчитывалось около 30 тыс. человек, связанных с работой в городе и в окружающих его деревнях на хозяев-шерстяников. Это были полноправные мастера цеха, однако они давно уже сами не работали, а лишь управляли своими сукнодельческими предприятиями, эксплуатируя наемных рабочих и ремесленников. Они объединяли свои силы и средства и составляли компании, которые с конца XIII в. вели торговлю в разных странах Европы и на Ближнем Востоке. Торговля подталкивала развитие промышленности и требовала изменения старых цеховых методов производства. Таким образом, в наиболее развитых городах-государствах Италии и некоторых отраслях промышленности появляется производство, основанное на новых началах, отличающееся от феодального, цехового. Появляется капиталистическая мануфактура.

Начало мануфактурного периода в общеевропейском масштабе относится к XVI в., но первые зачатки капиталистического производства возникли в Италии еще в XIV–XV вв. Здесь мануфактура развивалась в тех центрах, которые вели крупную внешнюю торговлю. На ранних этапах развития широкая торговля подталкивает развитие промышленности.

^{Италия в XIII–XV вв.}

Итальянские города вели крупную внешнюю торговлю. С торговыми операциями были тесно связаны и банковско-ростовщические компании Сиены, а затем Флоренции, которые выступали в качестве сборщиков папских доходов и кредиторов в Англии, Франции, Неаполитанском королевстве. Нередко они захватывали монополии на сбор налогов, вывоз основных продуктов (шерсти в Англии, зерна в Неаполитанском королевстве), разработку руд и т. д. В этот период возникли новые формы торговли и банковской деятельности (двойная итальянская бухгалтерия, перевод денег по векселю и т. п.). Итальянские города вели обширную торговлю в названных странах, а также в Арагоне, Египте, Византии, странах Леванта, на островах Средиземного моря. Огромные прибыли от торговли толкали зарождающуюся итальянскую буржуазию к расширению производства, перестройке его на началах новой, капиталистической формы эксплуатации. Оборванные и голодные «чомпи», получавшие гроши от своих хозяев, производили тонкие, ярких окрасок сукна, в которые одевались не только флорентийские богачи, но и феодальная аристократия многих стран Европы и Ближнего Востока. Они были лишены средств производства и поэтому вынуждены были продавать свою рабочую силу как товар владельцам мастерских, которые сосредоточили средства производства в частных руках. Поэтому в мануфактуре происходит присвоение прибавочной стоимости владельцами капитала за счет эксплуатации рабочего, что характеризует мануфактуру как специфически капиталистическую форму производства. Примитивность этой ранней формы капиталистического производства выражалась в том, что мануфактурная мастерская принадлежала целой компании владельцев, которые собирали воедино свои средства и силы, занимались не только промышленной, но также торговой и банковской деятельностью. Наиболее крупными из них были компании Барди, Перуцци, Веллути и др. В Италии начинается зарождение ранних форм капиталистического производства в виде рассеянной мануфактуры. Это были лишь первые островки капиталистического производства среди моря феодальных отношений в Европе и в самой Италии. Поэтому Энгельс характеризовал этот период в истории Италии лишь как зарю капиталистической эры[20].

Замена феодальной формы эксплуатации капиталистической не означала уменьшения гнета. Капиталистическая мануфактура низводит трудящихся на положение наемных рабочих[21]. Новые господа в городах были беспощадными эксплуататорами. Из пота и крови многих тысяч шерстяников, горняков, кораблестроителей добывали они золотые флорины и дукаты. Рабочие направлялись на работу с восходом солнца и работали до захода, зимой их поднимал звон колокола в каждом приходе. Рабочий день доходил до 14–16 часов в сутки. Работа протекала под строгим надзором надсмотрщиков, хозяева сами могли судить и наказывать рабочих при помощи приглашенного цехами из другого города лица, именовавшегося «чужеземным чиновником». Они судили своих рабочих, как раньше феодал судил своих крепостных. «Чужеземный чиновник» мог штрафовать, судить, пытать и заключать в тюрьму наемных рабочих шерстоткацкого, шелкоткацкого и других цехов. Пользуясь тем, что нанимавшиеся на работу были лишены средств, хозяева давали им аванс, без отработки которого было запрещено покидать мастерскую. Такие методы обращения с наемными рабочими свидетельствуют о том, что развитые городские центры Италии знали методы прямого принуждения, свойственные мануфактурному периоду, что владельцы мастерских широко использовали их в своих интересах, лишь увеличивая этим страдания эксплуатируемых.

Оплата труда была крайне низкой, к тому же с рабочих взыскивали бесчисленные штрафы за малейшие проступки или упущения в работе. В конце недели им выдавали скудную заработную плату (5–8 сольдов). Правительство, в котором заседали те же хозяева мастерских, предрешало строгий максимум оплаты труда. Флорентийский писатель XIV в. Франко Саккетти рассказывает, что для того чтобы кое-как пропитать семью, рабочий-шерстяник должен был весь день работать в мастерской, а его жена днем и ночью прясть шерсть дома. Рабочие-шерстяники ютились в низких деревянных лачугах, куда свет и воздух проникали только через открытую дверь.

Католическая церковь поддерживала эту эксплуатацию; во время праздников с церковных амвонов раздавались проповеди, угрожавшие отлучением от церкви за нерадивое отношение к работе. В то же время католическая церковь разрешала производить работу в мастерских во время многочисленных религиозных праздников с целью увеличения прибыли хозяев. Если же в праздники работа не производилась, с рабочих вычиталась заработная плата.

Новые капиталистические формы эксплуатации приводили к первым, известным в истории выступлениям наемных рабочих. В 1343 г. четыре тысячи чесальщиков шерсти вышли на улицы Флоренции с криками: «Долой налоги, смерть жирным горожанам!»[22]. Через два года чесальщик шерсти Чуто Брандини организовал во Флоренции содружество чесальщиков и красильщиков; его арест и казнь вызвали первую известную в истории забастовку наемных рабочих. Ухудшение их материального положения в связи с многолетней войной, ведущей к нарушению промышленной и торговой деятельности городов, приводит во второй половине XIV в. к взрыву крупных восстаний. В мае 1371 г. вспыхнуло восстание шерстяников в Перудже. Через два месяца еще более грозное восстание началось в Сиене.

В жаркий июльский день измученные чесальщики и другие наемные рабочие Сиены потребовали от своих хозяев увеличения оплаты их труда. Хозяева грубо отказали им в этом, и рабочие двинулись ко дворцу синьории[23], однако двери его были наглухо заперты перед ними. Их вожаки были схвачены, преданы пытке и присуждены к смертной казни. Рабочие вооружились, осадили дворец и добились освобождения Франческо Даньоло и других своих руководителей. Восставших шерстяников поддержал весь сиенский народ; из дворца было изгнано правительство богачей и было образовано правительство «тощего народа»[24]. В состав нового правительства вошел и Франческо Даньоло. Народ не имел ни опыта управления, ни четкой политической программы. В городе сохранились старые порядки, прежние хозяева продолжали владеть мастерскими и лавками, были изгнаны лишь наиболее ненавистные эксплуататоры. Неопытностью и нерешительностью нового правительства воспользовались богачи. Не осмеливаясь пока открыто выступать против народного правительства, они провели своих агентов в правительственные органы и, подкупив «капитана народа» Франческо Наддо, ведавшего охраной города, составили заговор. Предатель должен был открыть ворота города, пропустив в него отряды феодалов, образованные заговорщиками в сиенских землях. Эти отряды готовы были соединиться с ополчением городских богачей. Феодалы и городские богачи забыли свои распри перед угрозой усиления народной власти. Предатель Франческо Наддо был разоблачен и арестован правительством, но было уже поздно. Заранее подготовленные вооруженные отряды богачей внезапно осадили дворец синьории. Правительство не ожидало этого нападения, а рассчитывать оно могло лишь на поддержку шерстяников, так как большинство мелких торговцев и часть ремесленников в решающий момент покинули его. Раскол, произошедший в лагере «тощего народа», объяснялся различием в социальном положении ремесленников и мелких торговцев, которые были частными собственниками, и шерстяников, владевших лишь своими рабочими руками. Озверевшие отряды богачей нападали на них в их домах и убивали там мужчин и женщин. «Не было по отношению к ним жалости, чтобы не поощрять тех, кто зарился на многое, но не имел ничего», — говорит хронист. Дома шерстяников разграбили и подожгли. Огнем и мечом расправились эксплуататоры с наемными рабочими цехов, впервые в истории попытавшимися улучшить свое положение и овладеть властью.

Через семь лет в Италии происходит второе крупное восстание предпролетариата — восстание «чомпи» во Флоренции. Их положение крайне ухудшилось весной 1378 г. в связи с разорительной войной, которую вела Флоренция с папской курией.

1 мая 1378 г. в должность главы правительства вступил умный и хитрый политик Сальвестро Медичи. Он заигрывал с народом, желая тем самым усилить свою власть. Отказ приоров утвердить некоторые демократические реформы, предложенные в июне этого года Сальвестро, привел к взрыву возмущения. «Чомпи» двинулись ко дворцу правительства. Вскоре запылали дома богачей, а их владельцы бежали из города, однако в правительстве сидели еще все те же «жирные горожане». Они арестовали одного из вожаков «чомпи» и пытали его в башне дворца. Узнав об этом от работавшего на башне часовщика, «чомпи» снова взялись за оружие и 21 июля приступили к захвату правительственных зданий. На следующий день правительство богачей — старая синьория бежала из дворца, и народ занял его. Во главе народа по залам дворца синьории шествовал рослый человек со знаменем в руках, ставший вскоре главой правительства. Это был Микеле ди Ландо. «Чомпи» считали его своим, в то же время как он был надсмотрщиком над чесальщиками шерсти, состоявшим на оплате и в услужении богачей. В состав новой синьории наряду с тремя «чомпи» и тремя представителями ремесленников и мелких торговцев были также включены три «жирных горожанина».

Восставшие «чомпи» требовали образования своего цеха[25], представители которого входили бы в синьорию и занимали там третью часть мест. Они требовали повышения заработной платы на 50 %, ликвидации должности «чужеземного чиновника», отсрочки уплаты долгов, создания народной гвардии.

Уже в ходе восстания «чомпи» добились участия в синьории, был создан и цех «чомпи»; однако мастерские остались в руках прежних хозяев, которые закрыли их и поставили вчерашних победителей в бедственное положение. К этому саботажу присоединилась голодная блокада города, организованная «жирными горожанами» совместно с феодалами. Этому во многом способствовали сидевшие в синьории представители богачей и действующий по их указке глава правительства предатель Микеле ди Ландо.

Тогда истинные руководители «чомпи» организовали революционный комитет, который рассматривался восставшими в качестве их правительства, и подготовляли захват власти. Во дворец была направлена делегация «чомпи» во главе с Доменико Туччио и Марко Гаи. С мечом в руке на них набросился Микеле ди Ландо, нанося им удары; он приказал заключить всю делегацию в башне дворца. Ответом на это явилась новая вспышка восстания, произошедшая в конце августа. Синьория поспешила дать согласие на выполнение требований восставших, но «чомпи» уже не доверяли ей и избрали свое правительство, составленное из «чомпи» и получившее название «Восемь святых божьего народа». Они требовали, чтобы без согласия этого правительства не принималось ни одно решение, касающееся государства. Их программа напугала многих торговцев и ремесленников, являвшихся членами младших цехов, владевших частной собственностью. Они, как и в сиенском восстании, отошли от наемных рабочих — «чомпи» и примкнули к лагерю их врагов, что во многом определило дальнейший ход событий. Правительство «чомпи» не сумело закрепить победу, в то время как эксплуататоры не дремали, подготовляя сокрушительный удар. В конце августа вооруженные отряды наемников, в союзе с феодальным ополчением начали громить восставших. «Чомпи» героически сопротивлялись, но силы были не равны, восстание было подавлено, и начался кровавый террор. Первыми были казнены Доменико Туччио и Марко Гаи. Они не просили пощады у палачей, но обратились с речью к народу: «Наша смерть— величайшая несправедливость, но, если наша жертва принесет благо родной земле, мы умираем с радостью».

Предпролетариат итальянских городов хотя и стремился к политической власти, не сумел ее отстоять. Это было естественно для условий XIV в.

Однако эти восстания не были случайными: «Борьба между капиталистом и наемным рабочим начинается с самого возникновения капиталистического отношения. Она свирепствует в течение всего мануфактурного периода»[26].

Раннее развитие городов в Италии, естественно, привело к раннему развитию здесь городской культуры. Город как специфическая социально-экономическая ячейка, центр ремесла и торговли создает свою специфическую городскую культуру. Сначала робко, затем все решительнее городская культура противопоставляет себя культуре церковнобогословской, типично феодальной.

Болонский юрист, поэт Гвидо Гвиницелли (умер в 1276 г.) вопреки феодальной традиции воспевал личные достоинства человека, заявляя, что истинное благородство происходит не от знатности:

В результате победы пополанов над грандами богатые горожане уже с XIV в. становятся хозяевами положения во многих итальянских городах, куда заставляют переехать политически ослабленных феодалов. Сын богатого сиенского пополана поэт Чекко Анджольери (1260–1312) пишет своеобразный гимн золотому флорину, перед которым «бароны, рыцари склоняются любезно»:

Богатые горожане, получающие характерное прозвище «жирных пополанов», наживаются на торговле и ростовщичестве, а после ликвидации крепостничества — на эксплуатации дешевого труда обезземеленных крестьян. Они строят себе дворцы в городах и виллы в контадо. Городские власти, выколачивая из населения налоги и принудительные займы, укрепляют и расширяют кольцо городских стен, строят новые церкви и правительственные дворцы как символы растущей мощи городов-государств.

^{Рис. 6. Соборная площадь в Пизе}

В Пизе еще в XII в. вырастает блестящий архитектурный ансамбль городского собора с крещальней (баптистерием) и знаменитой «падающей башней» — наклонной колокольней (кампанилэ). Он отличается гармоничностью, стройностью, легкостью.

В Венеции в X–XI вв. вырастает собор св. Марка. Этот храм в отличие от других итальянских церквей отличается крайним своеобразием, которое объясняется восточным византийским влиянием. Огромный неповторимый дворец дожей (см. рис. 2), дворец «турецкого подворья», отделанный мрамором, и другие дворцы, комплекс которых сделал город на лагунах поистине жемчужиной Адриатики.

В конце XIII в. во Флоренции центр города расчищается от развалин разрушенных феодальных жилищ, на месте которых строится по планам архитектора Арнольдо ди Камбьо дворец приоров, позднее получивший наименование «Старого дворца». Увенчанный высокой зубчатой башней, он составляет неотъемлемую черту архитектурного облика города. Тот же архитектор начал перестройку кафедрального храма Флоренции. Рядом с собором в 1330 г. выросла стройная мраморная колокольня (компанилэ Джотто) — рисунок 4.

В середине XIV в. во Флоренции происходит бурное строительство: сооружаются новые мосты через реку Арно, строится третье кольцо городских стен, высота которых превышает 11 м, а их башни — 23 м. Растет строительство и вне стен города: «Не было тогда горожанина, — пишет хронист Виллани, — который не заводил бы в округе больших и богатых владений, роскошно оборудованных домов… вокруг города на шесть миль тянулись такие богатые и изысканные строения, что было тогда как бы две Флоренции».

^{Рис. 7. Палаццо Веккио (Старый дворец). Флоренция}

В городе в XIV в. насчитывалось 60 врачей, 100 аптекарей, 600 нотариусов. В начальной школе обучалось 8–10 тыс. детей богатых горожан, свыше тысячи человек училось в средней школе и более 500 — в высшей.

Горожане — купцы и ремесленники, кораблестроители и флотоводцы, судьи и нотариусы, приоры и посланники — должны были уметь читать и считать, вести корабли и строить, составлять законы и произносить речи. Это вызывало настоятельную потребность в практических знаниях и прежде всего в знаниях математических.

Еще в 1200 г. пизанец Леонардо Фибоначчи составляет «Книгу о счете». В ней дается теория счисления и примеры к ней для решения задач на сложные проценты, извлечение квадратных и кубических корней, определенные и неопределенные уравнения второй степени. Леонардо использует в своем сочинении элементы античной математики, принесенной арабами и византийцами. Этот же автор составляет пособие по геометрии, основанное на положениях Эвклида.

В XIII в. достиг своего расцвета знаменитый на всю Европу Болонский университет, где изучалось римское право. В нем готовились будущие юристы, члены городских магистратур и правительств, дипломаты. Здесь учились представители богатых городских семей, хорошо плативших за обучение. Они сами избирали ректора университета. Профессора, обучавшие их, должны были давать студентам обещание читать все хорошо и согласно программа

Город с его кипучей жизнью, промышленной и торговой деятельностью задает тон всей Италии. Поэтому даже в сочинениях крупнейшего богослова XIII в. Фомы Аквинского (1225–1274), являющихся как бы итогом средневековой философии, заметно влияние новой обстановки, складывающейся в Италии в этот период. Он признает, что богатство не является греховным, им можно обладать и даже заботиться о его расширении. Он лишь ограничивает пользование им определенными рамками «справедливой середины», то есть умеренного использования богатства в целях преуспевания семьи, государства и церкви. Так как рамки этой умеренности не могли быть строго ограниченными, богатые горожане, опираясь на учение крупнейшего богослова, признанного церковью наивысшим авторитетом, оправдывали эксплуатацию наемных рабочих, ростовщичество, всяческую прибыль. Не случайно эта сторона учения Фомы Аквинского и позже имеет широкое хождение среди идеологов капитализма. Сочинения Фомы Аквинского и прежде всего его «Сумма богословия», были направлены на сохранение старых феодальных порядков, и в то же время содержали в себе явные элементы отрицания этих порядков, которые в действительности начали подтачиваться в Италии XIII–XIV вв.

Переходный характер этой эпохи отразился на всех сторонах культурной жизни Италии. Наиболее ранний в Европе процесс зарождения капиталистических отношений в недрах феодализма являлся источником величайшего прогрессивного переворота во всех сферах человеческой жизни. Деятельные и пытливые, жадные к золоту и знаниям, к путешествиям и открытиям, богатые горожане, превращавшиеся в раннекапиталистических эксплуататоров, и их идеологи выступили против духовной диктатуры церкви, обратились к изучению вещественных и литературных памятников античности, в которых искали материал и подтверждение зарождавшегося у них светского мировоззрения. Обращение к античности принесло этой эпохе название Возрождение, хотя классическая древность служила деятелям этой эпохи лишь материалом и знаменем для утверждения новой, переходной раннебуржуазной культуры. С начала XIV в. начинается период Раннего Возрождения.

Крупные сдвиги в формировании новой культуры происходят в Италии на рубеже XIII–XIV столетий. Литературный язык средневековья — латынь — начинает уступать место итальянскому, который хронист XIV в. Виллани называл «нашим народным». В литературе это главным образом тосканский диалект. На нем слагают сонеты в Сицилии при дворе Фридриха II, на нем пишет свои стихи Гвидо Гвиницелли. Последователи Гвиницелли во Флоренции образовали целое направление итальянской поэзии, которое стало именоваться «сладостным стилем» (dolce stil). Крупнейшим поэтом, вышедшим из этой школы, был Данте Алигьери (1265–1321), стоявший на пороге новой раннебуржуазной культуры.

Данте, как он сам говорит в своих стихах, «родился и возрос в великом городе на ясном Арно…» во Флоренции. Когда ему исполнилось 17 лет, во Флоренции возник приорат — правительство «жирного народа»; когда ему было 28 лет, Флоренция провозгласила антифеодальные «Установления справедливости». В 35 лет Данте становится приором — членом флорентийского правительства, а через два года — его политические противники, победившие во Флоренции, изгоняют Данте из родного города, и в течение двух десятилетий он скитается по различным городам, испытывая, «как горек чужой хлеб и жестки ступени чужих лестниц». Политическая биография Данте не является исключительной в условиях XIV в., но, живший всеми радостями и горестями своей эпохи, он был прежде всего поэтом.

Девятилетним мальчиком Данте познакомился с Беатриче, дочерью богатого купца Портинари. В 90-х годах, еще до изгнания, он пишет большой цикл стихов, посвященных истории своей любви к Беатриче, с прозаическими комментариями и библиографическими сведениями, под названием «Новая жизнь». Абстрактные аллегории «сладостного стиля» вытесняются здесь глубоким и волнующим чувством любви. «Новая жизнь» написана на итальянском языке, который Данте называл «ячменным хлебом», ибо им питаются все простые люди. Защите итальянского языка он посвятил специальный трактат «О народной речи». Трактаты, которые он предназначал для ученых, писались им на латинском языке.

^{Рис. 8. Данте. Фреска Джотто}

Однако делом личной жизни Данте была его «Комедия», которую он писал почти пятнадцать лет. Впоследствии она была названа «божественной». Данте в письме к одному итальянскому правителю говорит, что к ней «приложили руку земля и небо». Небу принадлежит в ней все от старого, средневекового, земле — все, что смотрит вперед и возвеличивает человека.

^{Рис. 9. Иллюстрации Боттичелли к «Божественной комедии»: а) «Ад», б) «Чистилище», в) «Рай»}

В основу «Божественной комедии» положен средневековый сюжет — путешествие в загробный мир. Поэму пронизывает мистическая символика чисел, среди которых тройка и различные ее сочетания считались «счастливыми»: вся поэма написана терцинами (три рифмованные строки), состоит из трех частей («Ад», «Чистилище» и «Рай»), в каждой из которых 33 песни, и т. д. «Комедия» насыщена аллегориями: темный лес олицетворяет собой страсти и т. п. В ней формально признаются феодальные нормы поведения и ощущаются классовые феодальные симпатии автора: в то время как руководитель крестьянского движения Дольчино находит место в аду, император попадает в рай.

^{Рис. 10. Джотто. Сон Иоакима}

Но старое переплетается в ней с новым, голос средневековой мистики заглушается молодым и крепнущим голосом Возрождения. Поэма стала одним из первых произведений итальянского языка во всем его богатстве и многогранности. В ней живут и страдают итальянцы — современники поэта, силой реалистического восприятия Данте претворенные из потусторонних теней в живых и реальных людей: это умирающая от удара кинжала глубоко любящая Франческа да Римини, заморенный голодом пизанский граф Уголино, гордый патриот Флоренции — Фаринато Уберти… Центральная фигура дантовской поэмы — человек, со всеми его чувствами и переживаниями. Реализм образов Данте черпает из народного языка, чтобы «в слове сущность выразилась сполна». В «Комедии» поэт часто воспроизводит картины итальянского пейзажа: в райских зеленых лужайках мы узнаем окрестности его любимого города, в кипящей смоле «Ада» — верфи венецианского «Арсенала». Данте устами Одиссея призывал в своей «Комедии» отдаться «постижению новизны», а в одном из писем говорит о том, что цель его поэмы «не созерцательная, а действенная: вывести человечество из состояния злополучия к счастью». Все это делает «Божественную комедию» первым грандиозным памятником раннего итальянского Возрождения.

Противоречивость и многогранность Данте образно определена Энгельсом: «Закат феодального средневековья, заря современной капиталистической эры отмечены одной колоссальной фигурой. Это итальянец, Данте, последний поэт средневековья и в то же время первый поэт нового времени»[27].

Параллельно Данте в области изобразительного искусства, близким по масштабам и роли является Джотто ди Бондоне (ок. 1266–1337), которого автор «Комедии» назвал в своей поэме величайшим живописцем своего времени. Джотто был родоначальником реалистической западноевропейской живописи. В своих картинах он изображал живых людей с их радостями и печалями, естественно передавая их жесты и позы. Умелое пользование светотенью придавало изображаемым им фигурам объемность. Джотто располагал фигуры в нескольких планах, чем достигал впечатления глубины и пространства. Изображение человека с его индивидуальным характером было, как и для Данте, главной чертой его творчества.

Поэту Франческо Петрарка (1304–1374), отец которого был выслан из Флоренции, никогда не удалось побывать в своем родном городе на Арно. Многие годы провел он при папском дворе в Авиньоне.

Обращаясь к античному наследию, Петрарка изучил древнюю классическую латынь и был тонким знатоком античных писателей, пытаясь им подражать. Своими лучшими произведениями, он как и его современники, считал философские трактаты на латинском языке и поэму «Африка», в которой подражал «Энеиде» Виргилия и за которую он был увенчан лавровым венком поэта на Капитолийском холме в Риме.

Однако наиболее важным было влияние на Петрарку мировоззрения античных авторов, в котором богу отводилось значительно меньшее место, чем человеку. Он первым противопоставил новое мировоззрение, обращенное к изучению человека (studia hurnana), Церковно-богословскому (studia divina), став тем самым родоначальником гуманизма.

^{Рис. 11. Петрарка. Рисунок неизвестного художника}

Кроме латинских сочинений, Петрарка писал итальянские сонеты, которым не придавал большого значения, однако именно они создали поэту бессмертную славу. Сонеты несут в себе «рассеянный в стихах звук вздохов, питавших мое сердце, среди тщетных печалей, в которые вступает всякий, кто на опыте познает любовь». Лаура, которой посвящены стихи, — это не абстрактный философский символ, вроде дантовской Беатриче, а земная женщина, к которой поэт испытывает глубокие человеческие чувства. Чарующая музыкальность стихов Петрарки непреходяща. В стихах Петрарки человек с его переживаниями обретает полные права на существование, и это определяет наступление эпохи Возрождения.

Джованни Боккаччо (1313–1375) родился во Флоренции в семье богатого купца и провел молодость в Неаполе, где написал свои первые произведения на итальянском языке. Боккаччо создал первый в западноевропейской литературе психологический роман «Фьяметта», в котором с тонким проникновением рассказал о переживаниях женщины, покинутой любимым человеком. Имя Боккаччо сохранилось в мировой литературе благодаря его «Декамерону», который представляет более совершенный вариант давно возникшего в итальянских городах жанра короткого рассказа — новеллы. Рассказы десяти флорентийских юношей и девушек, укрывшихся от чумы 1348 года в загородной вилле, представляют собой яркий калейдоскоп жизни итальянского города XIV в. В новеллах показаны купцы, рыцари, монахи, аббаты. Их дела и поступки наблюдает острый взгляд горожанина, беспощадно осмеивающего прежде всего лицемерие и тунеядство представителей клира. В юмористической, а чаще сатирической форме, Боккаччо подвергает осмеянию старый, феодальный мир, противопоставляя ему человека Возрождения, с его свободой чувств и дерзостной мыслью.

Боккаччо также отдал дань классической латыни и даже хотел отречься от своих сочинений на итальянском языке. Его увлечение античностью имело и положительную сторону: первым в Италии Боккаччо стал изучать греческий язык, открыв тем самым путь к изучению греческой древности.

Боккаччо является крупнейшим из творцов рождающейся в XIV в. итальянской художественной прозы.

Менее крупным, чем Боккаччо, однако весьма колоритным писателем этого периода является Франко Саккетти (1330–1400), купец и политический деятель. В его новеллах, написанных намеренно просто и бессюжетно, еще в большей степени, чем в «Декамероне», показана реальная жизнь горожан, в том числе и трудового люда Флоренции XIV в.

Поражения, а чаще всего и разгром многочисленных и разнообразных восстаний, происходящих в городах и деревнях различных районов Италии, становятся переломным этапом в истории этих , районов и в какой-то мере и всей страны в целом. Решительное движение вперед в социальной, экономической и политической жизни, наблюдавшееся в течение ряда предшествовавших десятилетий в передовых городах и примыкавших к ним сельских районов, резко затормаживается. Широкие народные массы, связывавшие с этими восстаниями все свои надежды, разбитые, лишенные вождей, запуганные, разочаровавшиеся, теряют тот творческий порыв, который вел их от завоевания к завоеванию, все больше отходят от активной борьбы, замыкаются в круг повседневных, бытовых интересов.

С другой стороны, богачи, с немалым трудом одержавшие победу, убедившиеся в ходе кровавой борьбы в той опасности, которой чреваты демократические порядки, когда-то приведшие к власти их энергичных и предприимчивых отцов и дедов, стремятся под различными предлогами отказаться от этих порядков, свести на нет политическую роль народных масс, найти новые формы политического устройства.

Такой новой формой, в большинстве случаев сменяющей старые республиканские демократические порядки, становится синьория. В республиках происходит выделение из зажиточной верхушки, захватывающей власть, отдельных, наиболее сильных семей, которые становятся распорядительницами судеб городов-государств и стремятся основать наследственные династии. Классическим примером такой синьории является правление семьи Медичи во Флоренции (см. ниже).

Другие города и области Италии, от крупных и могущественных, как Милан, Болонья, Феррара, до мелких и мало значительных, как Урбино, Фаэнца, Камерино, идут по тому же пути.

Изменение всей социальной, экономической и политической структуры полуострова в немалой мере связано с глубокими и серьезными потрясениями последней четверти XIV в.

Важнейшим событием, определившим всю политическую обстановку этого периода, был раскол в католической церкви, так называемая «Великая схизма», начавшаяся в 1378 г. После смерти папы Григория IX, вернувшего папский престол из Авиньона в Рим, в каждом из этих городов был избран свой папа. Началась борьба между двумя «наместниками святого Петра», разделившая на две враждующие между собой партии всю Италию, Пользуясь этой борьбой, на отдельные области полуострова пытаются наложить свои руки французские претенденты, вторгающиеся с военными отрядами в его пределы, грабящие, бесчинствующие.

Как схизма, так и французские набеги прекращаются только после Констанцского собора, когда под влиянием общественного мнения всей католической Европы (1417 г.) избирается единый папа — Мартин V, окончательно возвращающийся в Рим.

Тревоги и бури более чем сорока лет церковного раскола и иностранных набегов поставили вернувшееся в «Вечный город» папство перед необходимостью навести в нем порядок и наново укрепить основы своего духовно-светского могущества. Но чисто религиозный авторитет папства после всего происшедшего упал настолько, что старые методы папского владычества оказываются неприемлемыми и ненадежными. Папы должны значительно больше, чем раньше, рассчитывать на свои итальянские владения, создавать и укреплять свое светское государство, все более превращаемое в синьорию. Но эта синьория не была и не могла быть наследственной, и папы пытаются компенсировать ее недостаток так называемым «непотизмом», то есть покровительством и обогащением своих родственников, в первую очередь «непотов» — племянников, как назывались незаконные дети пап. Делалось это отчаянно, азартно, спешно, так как надо было за немногие годы папства прочно обогатить и сделать могущественной свою семью.

Второй отличительной чертой нового, послесхизменного папства, явно проступающей уже при первом из этих пап — Мартине V (1416–1431) и обнаруживающейся не в меньшей степени при следующем «наместнике св. Петра» — Евгении IV (1431–1447), является их относительно малый интерес к вопросам религии. Зато усиленное внимание папы уделяют строительству, искусству, литературе, науке. Чем меньшим становится церковный авторитет пап Возрождения, тем больше развивается их деятельность как меценатов, покровителей искусств и наук.

Синьория среди синьорий — таково с начала XV в. папство как государство.

Совсем другой характер носит синьория, которую пытаются установить и упрочить в самой отсталой части Италии — Неаполитанском королевстве представители младшей ветви Анжуйской династии — герцоги Дураццо. Однако Карл Дураццо, претендовавший не только на корону Неаполя, но и на корону Венгрии, вскоре погиб в борьбе за последнюю (1386), оставив вдову Маргариту и малолетних детей Владислава и Джованну.

Энергичная и настойчивая Маргарита, правящая от имени своего сына, в течение ряда лет борется с постоянно восстающими баронами, с французскими анжуйцами, с римскими папами. После многолетней ожесточенной борьбы летом 1399 г. король Владислав вступает в Неаполь и вскоре объединяет и подчиняет себе все королевство.

После этого он приступает к осуществлению более широких планов. С одной стороны, он пытается по примеру своего отца захватить корону Венгрии, с другой стороны — постепенно распространяет свою власть на всю Центральную Италию, в то же время систематически упорядочивая внутреннее положение государства, его налоговую систему, юстицию, политическую структуру.

Если подчинение Венгрии остается неосуществленной мечтой короля, то политика внутри страны дает ему значительные результаты. Опираясь на лучших кондотьеров Италии и на собственные вооруженные силы, Владислав совершает неоднократные походы в Рим (1404, 1408, 1413, 1414), полностью подчиняя себе ослабленное затянувшейся схизмой римское папство. Не довольствуясь этим, он включает в свои владения Перуджу, а затем и Болонью, явно выступая с претензиями на общеитальянское господство. Успехи неаполитанского короля вызывают серьезные опасения северных государств полуострова и в первую очередь находящейся под непосредственным ударом Флоренции, которая либо сама ведет, либо организует войны против своего слишком усилившегося соседа. В самом разгаре борьбы, являвшейся по существу борьбой за господство над Италией, 6 августа 1414 г. тридцатисемилетний король Владислав умирает, оставляя свое государство (но отнюдь не свои политические замыслы) своей сестре Джованне II.

Эта властная, но капризная сорокапятилетняя женщина с поразительной быстротой растеряла все, что с такими усилиями собрал ее брат. Все завоевания за пределами собственно королевства отходят к своим прежним владельцам, непокорные бароны подымают головы и мечтают о восстановлении былой самостоятельности. Королева, не способная править самостоятельно, ищет опору в часто сменяемых ею фаворитах. Для борьбы с вновь возобновившимися анжуйскими претензиями привлекаются кондотьеры, но они стремятся, воспользовавшись слабостью власти, занять руководящее положение в стране. Особенно отличается грубый и жадный сын разбойника, Аттендоло Сфорца. В этой обстановке Джованна II призывает к себе на помощь уже владеющего Сицилией арагонского короля Альфонса V, который и прибывает с флотом и войсками. В 1421 г. он усыновлен королевой (ему в это время 36 лет) и объявлен наследником престола. Но вскоре королева увидела, что слишком велико могущество ее приемного сына и, испугавшись этого, она меняет свое решение. В 1423 г. вместо Альфонса Джованна II усыновляет Луи III Анжуйского.

Между двумя усыновленными разгорается борьба, в которую оказывается втянутой не только значительная часть Италии, но и почти вся Юго-Западная Европа. В 1435 г. Джованна II умирает, но борьба продолжается. К началу сороковых годов победа явно склоняется на сторону арагонцев, а в 1442 г. Неаполь открывает ворота перед Альфонсом Великодушным. Новый король не только начинает новую династию в королевстве, но и устанавливает на значительной части полуострова владычество крупной иностранной державы и тем открывает для Италии печальную эру иноземных соперничеств и вторжений.

Флоренция после жестокого подавления восстания, «чомпи» вступила в длительную полосу антидемократических реформ, лишавших шаг за шагом политических прав сначала «чомпи» в полном смысле слова, т. е. рабочих текстильных предприятий, а затем и самостоятельных мелких ремесленников и торговцев — средние круги города. Власть все в большей степени сосредотачивается в руках небольшого числа наиболее зажиточных семейств банкиров, промышленников, торговцев, связанных многими узами с некогда лишенными прав феодалами и в значительной мере перенявшими их облик и образ жизни. Во главе этой олигархии стоит богатейшая и могущественнейшая семья Альбицци. Глава этого рода — Мазо дельи Альбицци, осторожный и умный политик, правит при помощи и поддержке группы своих единомышленников, крупнейшими из которых были опытные дипломаты: Джино Каппони и Никколо Уццано и богатейший человек Флоренции Палла Строцци.

Закрепив путем ряда реформ за олигархией богачей, казалось бы, неоспоримую власть над республикой, Мазо дельи Альбицци ввязывает последнюю в серию следующих одна за другой завоевательных войн, нужных в первую очередь тем же богачам, жадным до наживы, мечтающим о расширении своих операций, о новых торговых путях, о портах, землях и выгодных договорах. Самой важной из этих войн является тянувшаяся ряд лет борьба за Пизу. Старинная морская республика, некогда соперница Генуи и Венеции, Пиза лежит в устье р. Арно, на среднем течении которого расположена Флоренция, и является пунктом, открывающим купцам последней выход в морские просторы. Борьба эта, принимающая как военные, так и дипломатические и коммерческие формы, заканчивается в 1406 г. полузавоеванием, полупокупкой измученного четырехлетним сопротивлением города.

Включение в свои владения Пизы и ряда других, менее значительных пунктов Тосканы повышает политический авторитет и могущество как Флоренции в целом, так и правящей ею олигархической группы. Однако агрессивная политика стоила республике больших сил и средств, и широкие народные массы, неоднократно убеждавшиеся в том, что политика эта дает им мало, а обогащает только «жирных» богачей, все чаще выступают против нее, поговаривают о замене правительства более демократической властью. Эти попытки ликвидировать олигархическое правление возглавляются богатой и влиятельной, в корыстных целях поддерживающей связи с народными низами семьей Медичи, выдвинувшейся уже во время восстания «чомпи» и теперь все более претендующей на первое место в республике. Глава этой семьи — Джованни д'Аверардо Медичи, хитрый, расчетливый и дальновидный, становится вторым по богатству (после Палла Строцци) человеком Флоренции, что позволяет ему вступить в более менее открытую борьбу с олигархией Альбицци.

После смерти Мазо Альбицци в 1417 г. борьба эта принимает острые формы. Новые, в общем мало удачные войны и явное стремление сына Мазо Ринальдо стать прямым властителем Флоренции усиливают позицию его противников и принуждают олигархию пойти на невыгодное ей экономически, но демагогически целесообразное введение поимущественно-подоходного налога. Весной 1427 г. был введен этот налог, основанный на оценке (так называемое эстимо) имущества и доходов всех граждан города и его владений. Платить надлежало 10 % дохода, за вычетом суммы в 200 флоринов в год на члена семьи, суммы, необходимой на пропитание, плату за жилье и на наем торгового или промышленного помещения. Однако у подавляющего большинства населения после этих вычетов оставалось столь мало средств, что сумма налога определялась по соглашению. Неуплата налога означала лишение политических прав, и поэтому все, даже самые бедные, граждане стремились платить его. Всех налогоплательщиков в городе было 10 171 чел. Из них полностью платили по нормам только 2192, или 21,5 %, по соглашению платили 5055, или 50 %, и совсем ничего не платили 2924 чел., или 28,7 %. Эти цифры дают хорошее представление о социальном составе города, сыгравшего такую громадную роль в культуре человечества, города, почти треть населения которого составляли бедняки.

^{Рис. 12. Козимо Медичи. Портрет работы Понтормо}

Медичи и их глава Козимо, в 1429 г. сменивший своего умершего отца Джованни, опирались не на этих бедняков, хотя и старались задобрить их различными подачками и использовать в своих интересах, в основном они опирались на средние слои — плательщиков по соглашению и на низы полных плательщиков.

К осени 1433 г. Медичи становятся столь могущественными и влиятельными, что глава партии Альбицци решается на последнее средство — переворот. Комиссия Большого совета, составленная из сторонников Альбицци, обвиняет Медичи во всевозможных государственных преступлениях и изгоняет Козимо и его сторонников из родного города.

Однако изгнание это привело как раз к обратному результату. Козимо Медичи, направлявшийся в изгнание в Венецию, всюду, и особенно в последней, был принят как триумфатор, а во Флоренции дела правящей олигархии шли со дня на день все хуже. Сторонники Медичи, а с ними все большая часть населения республики требовали возвращения Козимо, и 5 ноября 1434 г. требования эти были выполнены. Козимо Медичи въезжает в ликующую Флоренцию как государь, правда не носящий никакого титула, но фактически правящий ею и передающий эту власть своим потомкам, которые сохраняют господство над Флоренцией с небольшими перерывами в течение трех с лишним столетий.

Если Флоренция в результате полуторавековой ожесточенной классовой борьбы превратилась из демократической республики в наследственную тиранию, то Милан являлся таковой уже давно. В конце XIV — начале XV в., в период усиления монархических принципов во всей Европе и особенно в Италии он пытается подобно Неаполитанскому королевству, опираясь на свою значительную политическую мощь, занять первенствующее положение на полуострове, а может быть, и захватить господство над ним. Если в Неаполе эти стремления связаны с деятельностью Владислава Дураццо, то в Милане, на несколько лет раньше, их пытается осуществить герцог Джан Галеаццо Висконти (1353–1402). Захватив в 1386 г. путем ловкого и коварного обмана власть у своего дяди Бернабо Висконти и затем убив последнего, Джан Галеаццо, осторожный, жестокий и на редкость прозорливый политик, шаг за шагом ведет Милан к установлению господства над Северной, а затем и над Центральной Италией.

Почти не покидая своего любимого замка в Павии, воюя силами своих кондотьеров, управляя через своих верных секретарей и сменяя от времени до времени как тех, так и других, он твердо держит в руках все нити государственной политики. Он наводит порядок во внутренней жизни своего быстро растущего герцогства, унифицирует и усовершенствует его налоговую систему, суд, гражданскую администрацию. Пользуясь всякого рода дипломатическими осложнениями, которые чаще всего он создает тайно сам, Джан Галеаццо впутывается в ряд войн в Северной и Центральной Италии и в результате их присоединяет сначала Верону, затем Падую, Пизу, Сиену, Перуджу, наконец, Болонью, создавая таким путем громадное по итальянским масштабам государство, подступая непосредственно к жизненным центрам главных своих соперников: Венеции, Флоренции и папского Рима.

Ведя исключительно острую внутриитальянскую политику, Джан Галеаццо не менее активно выступает за пределами полуострова. Уже в первые месяцы после захвата власти он ставит перед собой задачу обеспечения западной границы своих владений и в первую очередь установления дружественных отношений с Францией. После длительных переговоров миланскому властителю удается в начале 1387 г. выдать свою единственную дочь Валентину за брата французского короля Карла VI — Луи Валуа, герцога Орлеанского. Джан Галеаццо дает за своей дочерью громадное приданое деньгами — 450 000 франков и свои западные (пьемонтские) владения, с городами Асти, Бра и Кераско. Благодаря этому отпрыск французского королевского дома получает земли на территории Италии, и в орбиту французской политики включаются вдобавок к Югу полуострова, на которые постоянно претендуют анжуйцы, и Север его, на который теперь начинают претендовать орлеаны, что, как мы увидим ниже, в недалеком будущем приведет к роковым для Италии последствиям.

Французский брак Валентины Висконти казался большим дипломатическим успехом ее отца и в это время действительно был таковым. Еще более успешными были переговоры, которые в начале девяностых годов Джан Галеаццо начинает со слабым, неустойчивым, постоянно нуждающимся в деньгах императором Венцеславом. Он обещает финансовую и военную помощь императору и добивается поддержки претензий Милана на господство в Северной и Центральной Италии или по крайней мере свободы рук в этом направлении. Особенно энергично Джан Галеаццо добивается узаконения своего положения, поскольку юридически, несмотря на все его успехи, он остается узурпатором власти даже в своем Милане.

Переговоры идут медленно, но успешно: в январе 1395 г. Джан Галеаццо вводит императорского орла в свой родовой герб, а в мае того же года получает указ о присвоении ему желанного титула «Герцога Миланского».

После этих внешних и внутренних успехов Джан Галеаццо еще более активно приступает к расширению территории своих владений, явно претендуя на господство над Италией. К 1400 г. он, кажется, близок к этой цели. Прочное установление власти над Пизой, Луккой и Перуджей, а затем и особенно над Болоньей (июнь 1402 г.) приводит к окружению его главного врага — Флоренции, торговля которой, ее главный жизненный нерв, сильно стеснена. «Наша торговля парализована, — пишет осенью 1402 г. один из флорентийцев, — потери наших купцов и города в целом — неисчислимы».

Но честолюбивым замыслам коварного и энергичного герцога не суждено было осуществиться — 3 сентября 1402 г. он внезапно умирает.

Политическая ситуация в Италии сразу же радикально видоизменяется. Наследник Джана Галеаццо — четырнадцатилетии Джованни Мария не обладал ни в какой мере качествами своего отца,  и созданное последним государство сразу же распадается. Один за другим отказывают в подчинении Милану завоеванные им города, все большие перебои чувствуются и в финансовой и в политической жизни самого центра.

Власть герцога эфемерна, за реальное господство идет ожесточенная война между различными претендентами. 16 мая 1412 г. во время богослужения в одной из миланских церквей двумя ударами кинжала убит жестокий и бесталанный герцог Джованни Мария.

Власть, хотя и не без борьбы, переходит к двадцатилетнему Филиппо Мария. Грубый и напористый новый герцог, опирающийся на дельных и покорных ему кондотьеров, в первую очередь Карманьолу, то силой, то хитростью восстанавливает порядок сначала в Ломбардии, а затем, не скрывая своих намерений возобновить агрессивную политику своего отца, присоединяет к своим владениям город за городом, область за областью. В 1421 г. он, после долгой борьбы, овладевает Генуей, а в следующем году наносит в битве при Арбедо решительное поражение швейцарским кантонам, расширяя северную границу своих владений.

Агрессивная политика Филиппо Мария, естественно, привела его к борьбе с наиболее сильными его соседями — Флоренцией и Венгрией. Войны с ними растягиваются на ряд лет и идут с переменным успехом.

В 1441 г. могущественный Миланский герцог, для своей агрессивной политики нуждающийся в надежной поддержке крупных кондотьеров и в первую очередь наиболее могущественного из них, корыстного и решительного Франческо Сфорца, выдает за него свою единственную наследницу — незаконную дочь Бьянку Марию, решая тем судьбу своей династии и в значительной мере всего своего государства.

Но этот брак не обеспечивает ему верности зятя и не прекращает ожесточенной борьбы, которую вынужден беспрерывно вести герцог. В разгаре этой борьбы летом 1447 г. Филиппо Мария умирает, не оставив прямых наследников.

Естественным претендентом на власть явился Франческо Сфорца, уже давно готовившийся к ее захвату. Но были и другие претенденты, отнюдь не собиравшиеся уступать кондотьеру, крестьянское происхождение которого было широко известно, столь жирный кусок. Впрочем население Милана, тяжело страдавшее во время тиранического и жестокого правления покойного герцога, не намеревалось признавать ни одного из многочисленных претендентов. На следующий день после смерти Филиппо Мария (14 августа) группа республикански настроенных граждан, главным образом членов знатных дворянских семейств, по-видимому, уже раньше подготовлявших государственный переворот, провозгласила республику, прозванную по имени святого — покровителя Милана — Амброзианской. Во главе законодательной власти стал Совет девятисот, во главе исполнительной «Двадцать четыре капитана и защитника свободы».

Новое правительство действовало довольно энергично и разумно, обеспечив себе этим поддержку значительной части народных масс. Однако положение как внутри государства, так и особенно вне его было таково, что перспективы восстановления республиканской формы государственного устройства были довольно безнадежными. Экономическое положение государства было тяжелым, приходилось прибегать к непомерным налоговым обложениям, отталкивающим народные массы, главную опору нового правительства. Алчные соседи напирали со всех сторон, а реальных военных сил почти не было. Приходилось обращаться за помощью к тому самому Франческо Сфорца, который был главным, хотя и тайным врагом республики. Одержав несколько побед и получив за них значительные территориальные вознаграждения, Сфорца добивается своего провозглашения господином Павии, второго города герцогства, после чего сбрасывает маску и открыто приступает к захвату самого герцогства. Бессильная республика пытается бороться, но тщетно — Милан осажден, терпит отчаянный голод и 24 февраля 1450 г. принужден склонить голову перед победителем, который вскоре входит в роль «законного» герцога Миланского.

Таким образом, к середине XV в. радикально изменяется политическое положение во всех основных государствах Италии: в Неаполе воцаряется новая, могущественная Арагонская династия, в Риме укрепляется светская власть «возрожденческих» пап, во Флоренции Медичи фактически превращают республику в монархию, наконец, Милан захватывает Франческо Сфорца, также основывающий новую и притом сильную династию. Монархический принцип всюду торжествует над республикански-коммунальными порядками XIII–XIV вв. и над остатками феодальных вольностей. Одна только Венецианская республика сохраняет как свое государственное устройство, так и свою мощь, но сохранять их отнюдь не легко. Уже конец XIV в. и особенно начало XV в. знаменуются радикальными изменениями на Востоке, являвшемся базой экономического могущества республики св. Марка. Неуклонное продвижение турок лишало венецианских купцов одного пункта за другим, но республика не собиралась сдаваться. С одной стороны, она пыталась отстоять то, что было возможно, но так как сил ее было явно недостаточно, то она упорно стремится компенсировать свои потери путем завоевания и закрепления за собой все более обширной территории на материке Апеннинского полуострова и на примыкающем к нему Балканском побережье, постепенно превращаясь из чисто морского в сухопутное государство.

Первые шаги в этом направлении совершаются уже во время правления осторожного и умного дожа Томмазо Мочениго (1414–1423), который перед своей смертью обратился к народу с завещанием, призывая его во что бы то ни стало охранять мир, столь необходимый для коммерческой деятельности Венеции. «Все наши консулы и купцы, — говорил он, — утверждают, что мы господа потому, что весь мир нуждается в нас. Лучшим для нас будет мир, который позволит нам зарабатывать столько денег, чтобы все нас боялись!»

Но призыв умирающего дожа не был услышан, преемником его был избран человек с совсем другими чертами характера. Это был сравнительно молодой (ему шел пятидесятый год) и славившийся своей бешеной энергией и воинственностью Франческо Фоскари. С первых же шагов своего правления новый дож начинает вести агрессивную, завоевательную политику в Италии, ставя на службу ей все силы и средства Адриатической республики. То побеждая, то терпя поражения в постоянных войнах (с Турцией, итальянскими государствами), Фоскари неуклонно расширяет границы Венеции, усиливает ее сухопутную мощь, правда, нередко ставя ее в достаточно тяжелое положение.

Однако, несмотря на то, что в течение своего тридцатичетырехлетнего правления Фоскари добился осуществления большей части своих планов и успешно вывел Венецию на новый путь, личная судьба его окончилась трагически. Всегда имевший много врагов, восьмидесятичетырехлетний дож в 1457 г. был осужден за якобы имевшее место пристрастное отношение к сыну, и в нарушение конституции республики смещен, после чего, глубоко оскорбленный, вскоре умер, оставив Венецию могущественной и готовой во всеоружии встретить любые трудности.

Конец XIV в. и первые десятилетия XV в. явились в Италии не только периодом глубоких, можно, сказать решающих, политических изменении, приведших к образованию в большей части ее государств монархий, но и периодом не менее глубоких изменений в области социальной и экономической. К сожалению, этот вопрос еще недостаточно изучен, но и при современном состоянии его изучения можно утверждать, что именно здесь лежит причина перелома во всех областях жизни, которая так явно заметна и которую мы выше проследили в области политической.

Действительно, разгром целой цепи революционных выступлений городских рабочих в различных центрах полуострова во второй половине XIV в. и особенно кровавое подавление флорентийского восстания «чомпи» летом — осенью 1378 г. приводит к явному падению активности народных масс во всех центрах. Прочно захватывающие власть богатые, патрицианские семейства со своей стороны делают все возможное, чтобы лишить народные массы тех надежд, перспектив и стимулов, которые вдохновляли их в течение многих десятилетий XIII и XIV вв. И народные массы, вынесшие на своих плечах все социальные бои этих веков, вызвавшие к жизни новые социальные отношения, новую экономику и новую культуру, теряют свой творческий запал, становятся пассивными, поневоле отдавая первое место своим победителям — «жирным» богатеям.

Но и для последних победа не проходит даром. Добившись ее и сделав все для ее закрепления, олигархия богатых семейств как бы почивает на лаврах. Выдвинувшиеся в результате проявления бешеной, неукротимой энергии в торговле, постепенно ставшей мировой, в ростовщичестве, ставшем банковским делом, в ремесле, ставшем промышленностью, они постепенно теряют и эту энергию и результаты ее проявления. Стараясь сбросить бремя правления на плечи кого-нибудь из своей среды, они предпочитают изымать деньги из доходных, но рискованных предприятий, вкладывая капиталы в землю. Это дело было менее выгодно, чем другие предприятия, но зато не требовало почти никаких забот и волнений. Вступая в родственные отношения путем браков с наследниками знатных феодальных семейств, с которыми их отцы и деды вели борьбу не на жизнь, а на смерть, они перенимают и дворянские вкусы и дворянский образ жизни, стремясь устроить себе и своим потомкам жизнь, полную надежных и утонченных удовольствий и по возможности лишенную огорчений и тревог.

Этому в значительной степени соответствует и изменение в экономическом положении Италии, выдвинувшейся в первую очередь как посредница между Западом и Востоком. Неуклонное продвижение турок на Востоке и медленное, но бесспорное укрепление экономических позиций стран Западной Европы (Испании, Франции, Нидерландов, Англии) постепенно уменьшает посредническую роль Апеннинского полуострова, заставляет наиболее активные центры его довольствоваться тем, что им дает западноевропейский, а затем и только итальянский рынок.

В течение первых десятилетий XV в. этот перелом ощущается повсеместно в Италии, особенно в таких передовых ее городах, как Флоренция и осознается уже современниками.

Однако радикальные изменения в политической и социальной структуре не остановили бурного развития в области культуры, начавшегося в середине XIII в. и продолжающего идти своим ходом. Основы новой идеологической системы — «гуманизма», заложенной в трудах и деятельности Петрарки и Боккаччо, развиваются дальше их учениками и учениками их учеников, причем под руками последних эта система, с одной стороны, видоизменяется, приобретая новые черты и свойства, с другой же стороны, распространяется на всю Италию, становясь общепринятой в правящих кругах городов, проникая в отдельных своих частях в народные массы, а нередко и вызывая в среде последних возражения и протесты.

Как и в предшествующие десятилетия, центром духовной жизни полуострова остается Флоренция. Здесь действует ближайший друг и ученик Петрарки и Боккаччо — Колуччо Салутати (1331–1406). Нотариус по образованию, политический деятель по профессии, он занимал ряд правительственных должностей в различных городах, а с 1375 г. до своей смерти был канцлером Флорентийской республики. Салутати по своим интересам и вкусам был воинствующим гуманистом. Своей громадной перепиской, касающейся как научных и литературных, так и политических вопросов, он, продолжая дело Петрарки, создает новый канцелярский стиль, распространяющийся на другие итальянские и затем внеитальянские государства. Произведения античных писателей служат образцами и критериями для верхов общества; классическая латынь является единственным языком, который становится обязательным для каждого двора — от папского до венецианского.

На этой латыни, стараясь, хотя и не всегда удачно, приблизить ее к лучшим античным образцам, сам Салутати пишет ряд трактатов на моральные и политические темы. Особенный интерес представляет его трактат «О тиране», в котором, не выступая против монархии как таковой, автор резко критикует всякую тираническую форму правления и отстаивает право народа на управление государством и на устранение любого неугодного ему или действующего противозаконно правителя.

Значение личности Колуччо Салутати и его литературной деятельности было велико, но еще более важно то, что он был отнюдь не одинок, что он являлся только одним из активнейших членов большого кружка флорентийских гуманистов, в который входили политические деятели и купцы, монахи и музыканты. Кружок этот регулярно собирался, обсуждал острые вопросы текущей культурной жизни, являлся рассадником новых идей как во Флоренции, так и за ее пределами.

Идеи эти нередко встречают сопротивление как со стороны консервативных представителей правящих кругов, так и со стороны радикально настроенных представителей народных низов. Первые тщетно пытаются сохранить старые церковно-феодальные идеалы. Так, доминиканский монах Джованни Доминичи в своем обширном трактате «Светляк в ночи» резко ополчается против гуманизма и гуманистов, обвиняя их во всех смертных грехах. Вторые осмеивают ограниченный, аристократический характер новой идеологии, стремясь создать свою, народную литературу на общепонятном итальянском языке, более простую и доступную.

Но сопротивление как справа, так и слева не останавливает победного шествия гуманизма, наоборот, он идет от успеха к успеху. Этому немало содействует появление в Италии ученых греков, привозивших с собой из доживающей последние годы Византийской империи произведения греческих классиков, в первую очередь Платона, и знание греческого языка, становящееся вскоре обязательным в гуманистических кругах. Особую роль здесь играет Эммануил Хризолор (умер в 1415 г.), ряд лет проживавший в Италии и ставший учителем большинства ведущих гуманистов начала XV в.

Среди последних выделяется Леонардо Бруни, прозванный по месту своего рождения — Ареццо-Аретино (1370(?) — 1444). Ученый, писатель и политический деятель, ряд лет работавший секретарем папской курии, Бруни с 1427 г. и до смерти занимал, как и Салутати, должность канцлера Флорентийской республики. Гуманистическая деятельность Бруни исключительно активна и разнообразна: он пишет трактаты по филологии — латинской и греческой, по этике, педагогике и политике, исторические сочинения, ведет громадную переписку.

Бруни считает, что человек по природе своей стремится к «истинному благу», для того же, чтобы найти правильный путь к этому благу, необходимо следовать указаниям философии, в первую очередь античной. Последняя показывает, что путь этот заключается в добродетельном поведении, которое по своей свободной воле, являющейся свойством только человека, он должен выбрать. Для того же, чтобы эта свободная воля действовала правильно и могла произвести надлежащий выбор, необходимо образование, которое, учитывая индивидуальные особенности человека, воспитывает заложенные в нем природой хорошие черты. Причем такое образование гуманист считает необходимым как для мужчин, так и для женщин.

В этой системе, легшей в основу дальнейшего развития этики и педагогики, нет места для религии — вся она реалистична, конкретна и вполне может быть использована на практике. Из этого не следует, что Бруни и его единомышленники гуманисты были атеистами и выступали против религии. Отнюдь нет. Гуманисты не имели, да и не могли иметь смелости открыто выступить против религии, на защите которой стояла тысячелетняя традиция и весь могущественный аппарат церкви, они просто не интересовались религиозными вопросами, совсем не включали их в круг своих рассуждений, а это уже было большим шагом вперед. Не выступая против религии как таковой, Бруни, следуя за первыми гуманистами, позволяет себе резко критиковать отдельные институты и злоупотребления церкви — так в речи «Против лицемеров» он выступает против монашества. Наибольший успех имели исторические работы Бруни, в первую очередь его монументальная, состоящая из 12 книг «История Флоренции». Произведение это, написанное на классицистической латыни гуманистов, было сразу же после своего выхода в свет переведено по повелению правительства республики на итальянский язык и стало первой исторической работой научного характера, которую создала Западная Европа. Во время торжественных похорон Бруни во Флоренции один из списков истории был положен на грудь покойного. В этом произведении» так же как во всех прочих своих исторических работах, Бруни выступает как убежденный демократ и республиканец, враг всякой монархии и тирании и как страстный патриот Флоренции, которой он посвящает особое хвалебное сочинение («Похвала Флоренции»).

Среди значительного числа единомышленников и учеников Бруни, живущих в разных углах Италии, выделяется Поджо Браччолини (1380–1459). Нотариус по образованию, активный участник гуманистического кружка Салутати, он значительную часть жизни служил секретарем при папской курии и закончил свою деятельность на посту канцлера Флорентийской республики. Живой и подвижный, Поджо много странствовал, используя различные служебные поручения для знакомств с различными странами и людьми и особенно для поисков античных рукописей, значительное количество которых он впервые обнаружил и опубликовал.

В своей обширной переписке Поджо откликается на самые различные события современности. Знаменито его письмо (1416) с описанием жизни и природы курорта в Бадене и относящееся к тому же году письмо о казни страстного борца за народ и истину, ученика Яна Гуса, Иеронима Пражского, представляющее собой настоящий панегирик этому мужественному страдальцу.

Автор большого числа моральных, филологических и политических трактатов и продолжения «Истории Флоренции», начатой Бруни, Поджо, будучи еще секретарем папской курии, сочиняет имевший большой успех сборник анекдотов, так называемых «фацеций». В нем автор излагает простые народные сюжеты на изысканном латинском языке, столь излюбленном гуманистами, стараясь этим перекинуть мост между обычно далекими друг от друга течениями гуманистической и народной литературы, что свидетельствует о громадном распространении к середине XV в. гуманистической идеологии.

Может быть, еще в большей степени говорит об этом и содействует этому широкое распространение новых педагогических идей, появление новой школы.

Подавляющее большинство гуманистов, от крупных, как Бруни и Поджо, до мелких, живущих и работающих в маленьких городах, интересовались вопросами педагогики и посвящали ей или специальные трактаты или части произведений. В обстановке широкого распространения новых гуманистических идей о воспитании, ставящих в центр системы образования создание свободной, гармонически развитой человеческой личности, естественным становится и появление новых школ. Самые крупные из них созданы педагогами-гуманистами Гуарино из Вероны и Витторино из Фельтре: первая — при дворе маркизов д'Эсте в Ферраре, вторая — при дворе маркизов Гонзаго в Мантуе. Придворный характер не превращал эти школы в замкнутые, чисто аристократические, наоборот, кроме детей властителей и их свиты, сюда имели доступ и способные выходцы из народных низов. Обе школы, особенно же школа Витторино из Фельтре, основывали всю учебную работу не на принуждении, наказаниях и угрозах, а на стремлении сделать усвоение всех предметов приятным и интересным для учащихся, недаром школа Витторино называлась «Дом радости». Кроме того, преподавание учитывало индивидуальные особенности каждого учащегося. В нем сочеталось развитие умственных качеств и усвоение определенного материала с развитием физическим. Первое базировалось на характерном для гуманизма изучении античной, в первую очередь римской литературы, упражнениях в красноречии и стилистике, второе — на регулярных гимнастических занятиях и играх. Образование носило, таким образом, подчеркнуто гуманитарный характер и, успешно выполняя свою задачу, создавало значительное число всесторонне развитых сторонников и пропагандистов новой идеологии, идеологии светской, глубоко отличной от религиозного мировоззрения, проповедывавшегося в течение веков феодальной школой.

Если в области литературы, гуманитарных наук и педагогики конец XIV и начало XV в. принесли глубокие, радикальные сдвиги, то не меньший, а, может быть, и больший перелом в это время происходит в области изобразительных искусств. И здесь новые явления наметились уже в творчестве великого современника Данте — живописца Джотто и скульптора Никколо Пизано, но решительный перелом наступает в творчестве трех флорентийских художников начала XV в. — Мазаччо, Донателло и Брунеллески.

Мазаччо (1401–1428) прожил всего 27 лет, количество созданных им произведений невелико, и тем не менее современная реалистическая живопись восходит именно к нему как к своему зачинателю. Сюжеты произведений Мазаччо, как и всех его предшественников, остаются религиозными — это сцены из Евангелия или житий святых, но трактовка этих сюжетов радикально изменяется. Вместо, пусть иногда выразительных, но всегда нереалистических, условных композиций, в которых на золотых фонах выступают удлиненные, драпированные в схематически намеченные одежды, плоские фигуры с темными, лишенными индивидуальности, экстатическими ликами, Мазаччо (особенно в своем знаменитом цикле фресок церкви кармелитов) создает живые сцены, в которых объемные человеческие фигуры с реальными, индивидуально различными чертами лиц, выступают на фоне реального пейзажа.

^{Рис. 13. Пизано. Аллегория силы (Баптистерий в Пизе)}

Аналогичную задачу в скульптуре выполняет Донателло (1386–1465). Чрезвычайно плодовитый, он создает вереницу ярких, выразительных, сильных образов. В более ранних из них, например в мужественной, полной порыва и готовности к борьбе юной фигуре св. Георгия скульптор еще сохраняет некоторые черты условности, свойственной готической скульптуре, в дальнейшем же, особенно в статуях пророков Исайи, Иеремии и Аввакума, он создает образы глубоко реалистические и живые, перекликающиеся с образами Мазаччо, но решительно, и притом намеренно, порывающие со всем, во что верило и к чему стремилось средневековое искусство. Особенно замечательна крупнейшая и прославленнейшая из работ мастера — бронзовая конная статуя кондотьера Эразмо да Нарни, известного под прозвищем «Гаттамелата», что значит «Полосатая кошка» (рис. 16). Статуя эта, несомненно, навеяна образами античных конных памятников, которые Донателло, близкий к гуманистическим кругам, изучал и которыми восхищался, и в то же время и боевой, тяжело ступающий конь, и сам старый, хитрый, волевой, корыстный воин-профессионал со своим грубоватым, крестьянским лицом и сутуловатым грузным телом прямо выхвачены из жизни, так что памятник при всей своей монументальности и обобщенности кажется г куском реальной жизни Италии XV в.

^{Рис. 14. Мазаччо. Святой Петр исцеляет больного своей тенью (деталь) Рис. 15. Мазаччо. Изгнание из рая (деталь) Рис. 16. Донателло. Статуя Гаттамелаты}

Третьим из великих художников-создателей нового искусства был друг и сподвижник Донателло-Филиппо Брунеллески (1377–1446). Уже с юных лет близко сойдясь с рядом ученых как знатоков математики, так и гуманистов,

Брунеллески внимательно изучает многочисленные в Италии античные архитектурные памятники, особенно остатки построек древнего Рима. Но это изучение служит молодому архитектору только основой для создания своего стиля, глубоко современного и своеобразного.

Стиль этот проявляется, например, в спокойных, строгих и гармоничных аркадах длинного здания приюта для детей-найденышей (начато в 1421 г.).

Весьма характерна внутренняя отделка зданий, создаваемая Брунеллески, в первую очередь небольшой часовни, построенной по заказу богатой семьи Пацци, и ризницы церкви С.-Лоренцо — семейной церкви рода Медичи, выполненной по заказу последних. Эти помещения, гармонические и спокойные, белые стены которых украшены четкими и строгими геометрическими линиями и немногими, очень простыми скульптурами (в основном рельефами), недаром были восприняты современниками как программные произведения нового искусства. Но особую роль в этом отношении и особенное значение имела занявшая значительную часть жизни Брунеллески постройка им купола Флорентийского собора (церкви св. Марии цветочной, или Санта Мария дель Фьоре).

^{Рис. 17. Донателло. Давид}

Средневековье не знало куполов сколько-нибудь значительного диаметра и не умело их строить. Опираясь на изучение античных памятников, в первую очередь Пантеона, и на некоторые, правда, довольно смутные, математические соображения, пользуясь для проверки своих планов небольшой деревянной моделью, Брунеллески приступает к перекрытию 42-метрового проема купола (см. рис. 4). Трудности этого дела были громадны. Не раз смелый творец делал ошибки, не раз готов был впасть в отчаяние, но он преодолевал все трудности и, несмотря ни на что, упорно шел вперед и побеждал.

Громадный, легкий и гармоничный купол Флорентийского собора вознесся над городом как раз в месяцы, следующие за захватом власти в нем Козимо Медичи. Далеко за городские стены виден его величественный силуэт, как бы предупреждающий спешащего к центру Тосканы путника о том, что перед ним особенный город, великий центр новой жизни и новой культуры. Купол Брунеллески наглядно подытожил тот идейный переворот, который осуществило раннее итальянское Возрождение, показал значение и глубину этого переворота.

В первые десятилетия XV в. правящая верхушка богачей в Италии все более приобретает черты землевладельческой знати. Она естественно срастается с остатками старой природной аристократии. Путем установления сеньорий ей удается не только закрепить свою власть и могущество, но и добиться некоторых, впрочем довольно поверхностных успехов в политической и культурной жизни. Но успехи эти были непрочными: творческая активность как народных масс, так и самой правящей верхушки быстро падает. Развитие экономики, являвшейся прочной базой расцвета культуры Италии в предшествовавшие века, сначала приостанавливается, а затем заметно идет назад.

Наиболее отсталое уже в предшествовавшем столетии Неаполитанское королевство дает чрезвычайно яркий пример внешнего величия и внутреннего упадка, столь характерных для наступающего XV века.

Установление в этом королевстве новой династии оказалось чреватым серьезными последствиями для политических судеб Апеннинского полуострова.

Один из сильнейших испанских государей — король Арагона, захватив власть на юге Италии, стремится увязать свои интересы в новых владениях с интересами и устремлениями своих испанских владений.

Альфонс V, став королем Неаполитанским, всячески гримируется под просвещенного итальянского государя, покровительствует гуманистам. Сам он изучает латинских писателей. Даже в военных походах, на полях сражений его придворный гуманист Бекаделли читает ему в подлиннике отрывки из исторических сочинений Тита Ливия. Свою победу над Неаполем Альфонс V отмечает сооружением триумфальной арки в античном стиле. Но в глубине души он оставался испанским феодальным королем с феодальными навыками и замашками.

Чувствуя себя первое время непрочно и неуверенно на своем новом престоле, король Альфонс стремится опереться на тот класс, на который в течение веков опирались его предки — на феодальную знать. Он раздает ее представителям, и без того слишком сильным в королевстве, новые феоды и новые привилегии, почти не обременяет их налогами, перекладывая бремя последних главным образом на города, из феодалов в первую очередь составляет свой совет, так называемый «Генеральный парламент».

Но не особенно доверяя неаполитанской знати, он вызывает из Испании большое количество своих соотечественников: дворян, банкиров, ремесленников, и осыпает их своими милостями. Почти все ведущие, наиболее почетные и выгодные должности в королевстве попадают в руки испанцев.

Решительная профеодальная и происпанская политика нового короля делает его весьма непопулярным. Напрасно Альфонс пытается демагогическими, а иногда и действительно государственно разумными мероприятиями успокоить это недовольство. То там, то здесь в королевстве вспыхивают восстания, иногда охватывающие целые провинции и угрожающие потрясти все государство. Так, в 1444–1446 гг. Калабрия и Абруццы были охвачены восстанием против новых испанских феодалов.

Однако как ни были серьезны и длительны эти волнения, они не подрывали общего, относительного благополучия Неаполитанского королевства при Альфонсе Великодушном, благополучия, особенно заметного после долгих лет междоусобных войн и всяческого упадка.

Новый король осмеливается даже на возобновление активной внешней политики, в первую очередь в бассейне Средиземного моря, политики, к которой его толкала и семейная, арагонская традиция. Продолжая традиции самого яркого из своих предшественников — короля Владислава, он пытается также стать арбитром во всех политических конфликтах Италии, патронировать папский Рим, вмешиваться в дела Тосканы и особенно подчинить себе Геную.

Однако все эти намерения и начинания, несомненно создающие Альфонсу немалый авторитет и делающие его двор одним из центров политической и культурной жизни полуострова, не дают серьезных и длительных результатов, и когда в середине (27 июня) 1458 г. король умирает, положение его государства оказывается далеко не столь блестящим, как могло казаться.

По-видимому, и сам король перед своей смертью уяснил себе невозможность надлежащего управления государством, основные части которого отделены друг от друга морями, и поэтому он разделил свое наследство: испанскую часть его — Арагон, Сардинию и Сицилию — получил его младший брат Джованни (Хуан), а итальянскую — Неаполитанское королевство — внебрачный сын Фердинанд, известный в Италии как «Ферранте». В результате этого раздела юг полуострова опять превращался в самостоятельное государство, правда, значительно более слабое, что не замедлило сказаться.

Важнейшим результатом ослабления королевской власти в Неаполе было то, что крупные феодалы королевства, так называемые «бароны», только и ждавшие подходящего случая, подняли головы и отказали в повиновении новому королю. Джанантонио Орсини, владетель Таранто и Марино Марцано, герцог Cecca пригласили на престол Жана Анжуйского, исполнявшего в это время обязанности правителя Генуи. Осенью 1459 г. начинается новая волна французской интервенции и неизбежно с ней связанной гражданской войны.

Большая часть «баронов» приняла французского претендента, что поставило в отчаянное положение короля Ферранте, сохранившего под своей властью только сам Неаполь и часть территории Кампании. Как обычно, гражданская война в Неаполе переросла в общеитальянскую войну: часть государств полуострова поддерживала баронов и анжуйцев, часть — Ферранте, который, несмотря на эту поддержку, терпит поражение за поражением и, лишенный помощи из Испании, к весне 1461 г. находится в положении поистине трагическом. Но упрямый и настойчивый, хотя и не слишком талантливый, король не сдавался и к лету 1462 г. добился перелома в борьбе. К лету 1465 г. Ферранте оказывается полным хозяином положения, что он отмечает арестом и казнью Пиччинино — кондотьера, завоевавшего ему во многих боях победу.

Но и после победы положение Неаполитанского королевства остается достаточно сложным. Разоренное годами гражданской войны, неустойчивое политически, слабое экономически, оно стояло перед серьезными трудностями. Однако король упорно и последовательно добивается восстановления государственного порядка, предпочитая идти на уступки городам и простому народу, чем давать какие-нибудь поблажки строптивым феодалам.

Это дает возможность несколько улучшить положение королевства и активно вмешаться в общеитальянские дела и конфликты. Но эти планы приходится оставить, когда летом 1480 г. турецкий флот внезапным налетом захватывает Отранто и знамя с полумесяцем впервые взвивается над итальянским городом. Только напряжение всех сил и внезапная смерть константинопольского султана Магомета II позволяет Неаполю осенью 1481 г. столкнуть турок в море.

Едва удается справиться с этой опасностью, как появляется новая, может быть, еще более серьезная. Могущественные бароны с ненавистью смотрели на усиление короля, которого они считали во всех отношениях незаконным, и, воспользовавшись тем, что основные силы его были заняты борьбой с турками, объединились вокруг адмирала королевства Антонелло Сансеверино, владетеля Салерно, и, заручившись обещанием поддержки со стороны папы Иннокентия VIII и анжуйского претендента Ренэ Лотарингского, в 1485 г. подняли восстание, которое опять приобрело характер общеитальянского конфликта, поскольку Рим, Генуя и Венеция поддерживали баронов, а Флоренция и Милан — короля Ферранте.

В течение года Южная и Центральная Италия оказывается охваченной войной, протекающей с переменным успехом, но в общем с перевесом на стороне Ферранте, что побуждает папу летом следующего, 1486 г., начать переговоры, которые и заканчиваются миром и прощением баронов, затем, впрочем, схваченных и казненных.

В 1447 г. на папский престол вступил представитель гуманистического образа мыслей — ранее скромный учитель, сделавший вследствие своей учености и угодливости по отношению к князьям церкви быструю и блестящую церковную карьеру — Николай V.

Первые шаги нового папы были довольно удачными. Он расширил владения Рима и навел в них порядок. Торжественно отпраздновав так называемый «юбилей» в 1450 г., на который прибыло очень большое количество паломников из всех стран Западной Европы, он тем самым показал, что папство окончательно оправилось от язв многолетнего раскола. Однако видя, что чисто духовный авторитет папства поколеблен непоправимо, Николай V не стал особенно заботиться о церковных делах, а сосредоточил большее внимание на привлечении своих единомышленников-гуманистов в столицу, чтобы превратить ее в центр наук и искусств. Именно с его понтификата Рим начинает играть видную роль в культуре полуострова иногда соперничая с Флоренцией. Николай V создает в своем Ватиканском дворце библиотеку, в которой сосредоточивается значительное количество ценных рукописей античных и христианских авторов, привлекает к своему двору гуманистов.

Несмотря, однако, на благополучную и даже блестящую видимость правления Николая V, его государство было далеко не в цветущем состоянии. Это очень ярко обнаружилось в конце 1452 г., когда в Риме появился Стефано Поркаро. Находившийся в Болонье под ежедневным и пристальным наблюдением церковной администрации за попытку поднять восстание, этот беспокойный и энергичный поклонник древних республиканских свобод, называвший себя «рыцарем Италии» и считавший, что его моральный долг, несмотря ни ‘на что, освободить родину от засилия церкви, тайно вернулся в Рим. Он собрал вокруг себя группу единомышленников и, опираясь на незначительные вооруженные силы, стал готовить восстание, рассчитывая повторить то, что на короткое время за 100 лет до того удалось Кола ди Риенцо, — то есть превратить Рим в светскую республику.

Но назначенный на 6 января 1453 г. заговор (Поркаро приготовил уже золотую цепь, чтобы заковать в нее папу) был выдан и раскрыт. После безнадежного сопротивления организатор его схвачен и повешен на одной из башен папской твердыни — «Замка св. Ангела». «Так потерял жизнь, — пишет современный хронист, — этот честный человек, друг счастья и свободы Рима. Он решил отдать свою жизнь, чтобы освободить родину от рабства и так и сделал».

Трагически начавшийся 1453 г. кончился для папства еще более печально — 29 мая турки под командованием султана Магомета II взяли последний оплот христианства на Востоке — столицу Византийской империи Константинополь, что явилось решительным ударом по остаткам церковного авторитета папства, не говоря уже об общем политическом и экономическом ущербе, который это завоевание наносило Италии в целом.

Напрасно Николай V выступает инициатором примирения всех итальянских государств между собой и добивается заключения общего мира и образования «Итальянской лиги для мира и покоя Италии и для защиты святой христианской веры» (1455), напрасно он проповедует организацию крестового похода для изгнания турок из Византии. Смерть застает его среди этих безнадежных усилий.

Второй гуманист на папском престоле — Пий II (1458–1464), избранный после короткого правления испанца Каликста III, был до своего избрания широко известным писателем и дипломатом. Он был коронован лавровым венком поэта, который на него возложил в 1442 г. император Фридрих III. Автор психологически тонкой, но довольно легкомысленной новеллы «Об Эвриале и Лукреции», написанной на элегантной классической латыни, автор латинских любовных стихов, комедий, ряда трактатов и исторических произведений и громадного количества латинских писем, Пий II, надев тиару, официально отрекся от своей прежней деятельности и сохранил от нее только симпатию к гуманистам, которых всячески поддерживал. Он направил свою недюжинную энергию на различного рода финансовые операции и на организацию крестового похода. Собрав значительные средства и сколотив, правда довольно небольшие вооруженные силы, Пий II совершенно больной, на носилках, прибыл в Анкону, чтобы отсюда начать поход против турок, но тут же в Анконе умер, а предприятие его распалось.

Следующие затем папы Павел II (1464–1471), Сикст IV (1471–1484) и Иннокентий VIII (1484–1492) окончательно сосредоточили свое внимание на чисто светских задачах личного обогащения и особенно укрепления положения своей семьи.

При первом из названных пап — Павле II, суровом и жестоком правителе, равнодушном к вопросам культуры, гуманисты, к которым он был враждебно настроен, оказались в тяжелом положении. Они сгруппировавшись вокруг знатока римской древности Помпонио Лето, в организованной им Римской академии, вдохновленные героическими примерами республиканского Рима, мечтали покончить не только с засильем папы Павла II, но и с властью пап вообще, и восстановить в «вечном городе» древние демократически-республиканские порядки. Наиболее активным идеологом Академии был флорентиец Филиппо Буаннакорзи, принявший, как и другие члены Академии, античное имя «Каллимаха» (по-гречески «Красивоборца»), смелый мыслитель и энергичный организатор. Однако в 1468 г. папа получил сведения об опасной для него деятельности гуманистов. Главные из них, начиная с Помпонио Лето, были арестованы.

Только внезапная смерть Павла II спасла жизнь арестованных гуманистов.

Новый папа — Сикст IV окончательно стал на путь эгоистических интриг и ничем не сдерживаемого «непотизма». При нем Папское государство полностью превращается в светскую, ничем неограниченную монархию, опирающуюся на военную силу, на активную и коварную внешнюю политику и на превращение в крупных владетелей родственников папы, членов семей делла Ровере и Риарио.

Смерть корыстного и бессовестного папы (1484) вызвала во всей Италии вздох облегчения, хотя преемник его Иннокентий VIII, правда более слабый и глупый, продолжал ту же политику эгоистического «непотизма», которая все более заводит в тупик «государство св. Петра».

Власть Козимо Медичи, установленная после длительной борьбы и базирующаяся на прочном фундаменте экономического могущества своей семьи, из года в год усиливалась и укреплялась. Правда, осторожный и хитрый старый банкир упорно сохранял видимость республиканского устройства Флоренции и, только изредка занимая временные выборные должности в правительственном аппарате, старался держаться в тени как частный гражданин. Однако это все больше становилось только декорацией. Держа в своих руках сложный налоговый аппарат, при помощи которого он мог незаметно разорить или обогатить любого гражданина, контролируя списки лиц., подлежащих избранию на руководящие должности, располагая обширным кругом людей, готовых по его малейшему намеку на любую политическую махинацию, не исключая и преступных, Козимо Медичи являлся фактически полновластным государем. Очень хорошо характеризует политическую обстановку, установившуюся во Флоренции при новом властителе, следующий рассказ, сообщаемый одним из заслуживающих доверия современников: «Пуччо д'Антонио Пуччи, мудрейший человек, живший во времена Козимо (и бывший одним из самых деятельных его агентов. — М. Г.), уговаривал как-то некоего гражданина принять должность «Гонфалоньера Справедливого» (высшая должность в республике. — М. Г.) в весьма важный момент. Когда этот гражданин ответил, что он недостаточно мудр для такой должности, Пуччо спросил, достаточно ли было бы ему, если бы он был столь же мудр, как Козимо. Тот ответил, что если бы был только наполовину так мудр, то этого ему было бы вполне достаточно. «Ну, тогда я тебя научу, — сказал Пуччо, — быть мудрее его. Разве у тебя совсем нет мозгов?» Тот ответил, что ему кажется, немножко есть. Пуччо закончил: «Ну, тогда делай все то, что тебе будет указывать Козимо, и будешь иметь всю его мудрость, к которой прибавится немножко твоей собственной, так что будешь в общем иметь и его и твою, то есть будешь умнее, чем Козимо». Политическая карьера ведущего деятеля республики определялась, таким образом, только тем, насколько точно и полно он осуществлял волю некоронованного государя.

Козимо имеет во всех решающих государственных учреждениях своих людей, добавляя к старым учреждениям еще разные комиссии, так называемые «балии», получающие особые права и полномочия. Республиканские порядки и учреждения все больше делаются формальными, хотя все больше подчеркивается их демократизм. Так, в 1459 г. традиционный высший правительственный орган «Приорат цехов» переименовывается в «Приорат свободы».

Сам Козимо упорно стремится оставаться в тени, ведет жизнь частного гражданина, просто одевается, не устраивает пиров и приемов и неохотно соглашается на постройку дворца, которую поручает не знаменитому Брунеллески, а более скромному Микеллоццо. Но и эта декорация мало кого обманывает как внутри Флоренции, так и вне ее. Недаром посол миланского герцога пишет своему господину в 1458 г.: «Если хотите добиться одного более, чем другого, пишите тайно к Козимо о своих мнениях и желаниях, и он всегда вам это устроит». Это первенствующее положение главы рода Медичи получило официальное признание только через несколько месяцев после его смерти (1 августа 1464 г.), когда флорентийская синьория особым постановлением решила надписать на его могиле титул «отец отечества», который и закрепился за ним в истории, хотя этот титул отнюдь не являлся ни точным, ни справедливым.

Тридцатилетнее самовластное правление «отца отечества» дало свои результаты — Флоренция уже настолько превратилась из республики в монархию, что сын Козимо, сорокашестилетний Пьеро, известный под характерным прозвищем «подагрик», без каких-нибудь усилий оказался у власти, столь прочно установленной его отцом. Однако болезненный и не наделенный особыми волевыми качествами новый правитель был больше купцом и банкиром, чем политиком. В 1469 г. он окончил свое короткое пятилетнее правление так же спокойно, как и начал его.

Наследниками Пьеро оказались два его сына: двадцатилетний Лоренцо и на четыре года моложе его Джулиано. Фактически же во главе управления стал старший из них — некрасивый, болезненный, но соединявший ум и осторожность в политике с исключительным талантом писателя, Лоренцо, вскоре получивший за свой широкий образ жизни и покровительство искусствам прозвище «Великолепного». «Великолепный» фасад правления нового тирана отнюдь не был случайным. Он был создан вполне сознательно для того, чтобы отвести глаза как внутри Флоренции, так и вне ее от весьма решительной, нередко жестокой и неблаговидной, а иногда и кровавой политики Лоренцо.

Уже с юных лет старший наследник власти и богатств Медичи прославился легкомыслием своих нравов, своими пышными празднествами: карнавалами, турнирами, участники которых появлялись в роскошных костюмах, затканных драгоценными камнями, украшенных золотом, перьями или росписью крупных художников. На этих празднествах звучали веселые, легкомысленные песни (сочиненные самим Лоренцо), призывавшие пользоваться радостями жизни и не думать о политике и серьезных делах. Припев одной из них звучит:

И действительно, даже богатым гражданам некогда свободной Флоренции не приходилось надеяться на завтра. С первых же своих шагов «Великолепный» Лоренцо твердо и решительно взял бразды правления в свои руки. И если его отец и дед сохраняли видимость старых демократических порядков, то сам он от этого отказывается.

^{Рис 18. Скульптурный портрет Лоренцо Медичи. Работа флорентийского мастера около 1490 г. Рис.19. Джулиано Медичи. Портрет работы Боттичелли}

Положив в основу своей внешней политики принцип равновесия сил и стремясь при помощи личных переговоров, частных соглашений и уступок во что бы то ни стало избежать войны, Лоренцо пользуется успехом своих устремлений для того, чтобы окончательно стать монархом, хотя и без соответствующего титула. Республиканские учреждения остаются формально существовать, но дела решаются вне их, в «Совете», получающем особые полномочия и находящемся целиком в руках Лоренцо.

Самовластие нового правителя очень ярко проявляется в первые годы его власти, когда в 1470 г. восстал входящий в состав владений Флоренции небольшой город Прато. Восстание было по приказанию Лоренцо и под его личным руководством затоплено в крови.

То же, но в большем масштабе повторилось через два года (1472) в более крупном и экономически значительном роде Вольтерре. Поводом к восстанию явилось открытие на территории Вольтерры залежей квасцов, ценнейшего сырья для текстильной промышленности, монополизировать которое в своих руках стремилась фирма Медичи.

Между тем местная торгово-промышленная компания Капаччи не хотела выпускать вновь открытые богатства из своих рук и была в этом поддержана группой зажиточных семейств Вольтерры, начавших из-за своих корыстных интересов борьбу с медичейской Флоренцией. Постепенно, однако, в эту борьбу втягивались все более широкие народные массы, превратившие ее в революционное выступление как против тирании Медичи, так и против засилия своих богачей. Во главе восстания становится умный и энергичный бедняк Микеле Meo, прозванный Джигантино, под руководством которого народные массы захватывают власть в коммуне и начинают войну с Флоренцией.

Однако силы были слишком неравны, незначительное войско восставшего города было разбито и сам он был подвергнут невиданному даже в эти жестокие времена разграблению: руководители движения были казнены, в городе построена новая медичейская крепость и он полностью и безропотно принужден был склонить голову перед усиливающейся властью нового тирана Флоренции, оставив, однако, на его славе «великолепного» правителя кровавое пятно. «Разгром Вольтерры» (Sacco di Volterra) как позорное проявление корыстной жестокости вспоминали в Италии многие десятилетия.

Подавление восстаний в Прато и Вольтерре укрепило положение Лоренцо Медичи, но оно же показало всем недовольным во Флоренции и в первую очередь богатым семьям, завидовавшим Медичи, его явные монархические тенденции. Не удивительно, что эти недовольные, подстрекаемые к тому же папой Сикстом IV (надеявшимся обогатить своих родичей на флорентийский счет) и сгруппировавшиеся вокруг влиятельной банкирской семьи Пацци, объединились и организовали заговор, целью которого было убить обоих Медичи и восстановить оптиматскую олигархию. В заговоре принимают непосредственное участие ряд видных флорентийцев, папские ставленники — пизанский архиепископ Франческо Сальвиати, семнадцатилетний кардинал Рафаэлло Сансони, папский непот Джироламо Риарио и несколько наемных убийц. Заговор должны были поддержать неаполитанские и папские войска.

Переворот был назначен на 26 апреля 1478 г. Утром этого дня, в воскресенье, Лоренцо и Джулиано Медичи в сопровождении обычной свиты друзей и клевретов направились в собор, здесь их незаметно окружили заговорщики. Собор был переполнен народом, началось богослужение, когда заговорщики вдруг набросились на свои жертвы. Джулиано был сразу убит опытным убийцей-профессионалом, в то время как Лоренцо, только легко раненный и заслоненный своими сторонниками, спасся в ризнице собора.

Попытки заговорщиков поднять в городе антимедичейское восстание провалились, тирания пустила уже настолько глубокие корни, что опрокинуть ее одним ударом оказалось невозможным. Заговорщики были схвачены и повешены на решетках окон дворца синьории. В результате этого заговора Лоренцо Медичи хотя и потерял брата, но зато еще более укрепил свое могущество.

Правда, казнь папских непотов во время «заговора Пацци» привела к продолжавшейся почти два года войне Флоренции с Римом, но и из войны медичейская тирания вышла только усиленной. Это нашло отражение в новой реформе конституции республики, проведенной в 1480 г. Путем введения ряда новых советов и учреждений, внешне сохранявших демократическую видимость, вся власть была окончательно отдана в руки Лоренцо. Недаром через несколько месяцев, когда летом 1481 г. была арестована и казнена группа влиятельных граждан, обвиненных в организации нового заговора, правительственными органами был принят закон, по которому каждое действие, угрожающее жизни и благополучию «Великолепного» Лоренцо, должно было рассматриваться как «оскорбление величества» и караться самым жестоким образом. Этим актом окончательно закреплялось положение Лоренцо как официально признанного монарха.

Ярким внешним проявлением могущества Лоренцо было назначение папой Иннокентием VIII весной 1489 г. его четырнадцатилетнего сына Джованни кардиналом. Назначение это противоречило всем законам и обычаям и показывало, что для отца этого мальчика-кардинала законы не писаны.

Такое исключительное положение Лоренцо Медичи в значительной степени было достигнуто необычайным и насильственным напряжением всех сил Флоренции, беззастенчивым использованием Лоренцо государственных финансов, которые он не отличал от своих собственных, нарушением последних остатков республиканских установлений и свобод. Недаром в последние годы жизни Лоренцо сначала едва заметные и глухие, а затем все более ощутимые проявляются в республике признаки оппозиции. Вдохновителем оппозиции является молодой, фанатичный, наделенный пламенным красноречием и бешеной энергией, монах-доминиканец — Джироламо Савонарола, с 1482 г. проживавший в монастыре св. Марка во Флоренции.

Однако эта оппозиция остается бессильной до смерти Лоренцо Медичи (1492). Внешне, казалось, ничего не изменилось со смертью Лоренцо — власть перешла к старшему сыну покойного, нерешительному, слабому и бесталанному двадцатидвухлетнему Пьеро.

В стране все поначалу было спокойно, но в действительности Флоренция, да и вся Италия, выйдя из полосы искусственно поддерживаемого дипломатией Лоренцо Медичи политического равновесия, стояла на пороге серьезных перемен.

Захватив Милан ранней весной 1450 г. в результате ряда предательств и корыстных действий, грубый, настойчивый и решительный кондотьер Франческо Сфорца сразу же позаботился о том, чтобы получить хотя бы видимую поддержку страны, и добился того, что через несколько недель, 25 марта 1450 г., при большом скоплении населения Милана он был провозглашен наследственным герцогом. Основное внимание нового герцога после этого было направлено на укрепление внутреннего положения своего государства. Установившийся мир дает возможность для максимального развития ремесел в Милане, в первую очередь для производства оружия (по производству оружия именно в это время Милан становится ведущим центром всей Западной Европы), затем текстильных производств (шерсть, шелк, бархат, парча). Особенная забота проявляется о сельском хозяйстве, которое больше всего страдало от постоянных войн. В последние годы правления Сфорца удалось добиться значительных внешнеполитических успехов. Таким было и в первую очередь присоединение к герцогству важнейшего порта Генуи, уступленного Сфорца его ближайшим и верным союзником — французским королем Людовиком XI. За этим последовало присоединение острова Корсики, переданного Сфорца генуэзским банком св. Георгия. Однако использовать этот успех Франческо Сфорца уже не удалось — он умер в 1466 г., оставив корону своему бесталанному наследнику.

Галеаццо Мария, сын Сфорца, продолжал казавшуюся столь удачной политику отца, основанную на тесном союзе с Францией и Флоренцией, однако своими многочисленными неразумными действиями, последствия которых не может ликвидировать даже опытный и разумный советник его — Чикко Симонетта, — Галеаццо скоро подрывает собственную власть. В 1476 г. происходит, правда, вскоре подавленное, восстание в Генуе. В этом же году три юных отпрыска знатных феодальных семейств — Джироламо Ольджати, Джованни Андреа Лампуньяни и Карло Висконти, находившиеся под влиянием республиканско-гуманистических идей учителя риторики Кола Монтано, смелого пропагандиста тираноборчества, во время богослужения в одной из церквей Милана убили герцога ударами кинжала. При попытке заговорщиков поднять народ и возобновить Амброзианскую республику Лампуньяни был убит, двое других схвачены и подвергнуты страшным пыткам. Однако юноши держались с необычайным мужеством, утверждая, что они боролись за свободу народа. На плахе, под ножом палача, Ольджати произнес следующие слова, которые могут служить как бы апофеозом безнадежно уходящим в прошлое республиканским свободам: «Соберись с духом Джироламо! — громко воскликнул он, обращаясь и к окружавшей толпе и к самому себе. — Память о твоем поступке будет жить в веках. Смерть страшна, но слава вечна!»

^{Рис. 20. Джованни Беллини. Портрет дожа}

Героическая гибель заговорщиков не изменила, однако, политического положения в Милане. Власть прочно осталась в руках Сфорца. Наследником престола был провозглашен его годовалый сын Джан Галеаццо, который должен был править под регентством своей матери Боны Савойской и Совета, реально руководимого Чикко Симонетта. Последний сразу же провел ряд разумных демократических мероприятий: упорядочил и сократил налоги, улучшил административное устройство. Но всегда не довольная сильной властью знать и братья убитого герцога во главе с хитрым и честолюбивым Лодовико, известным под прозвищем «Моро» (Мавр), упорно стремились избавиться от ненавистного им временщика. Первая попытка заговорщиков провести переворот кончилась неудачей, но затем, после того как Генуя свергла власть Милана и заговорщики получили поддержку от Ферранте Неаполитанского, Симонетта был смещен, а затем и казнен. Власть прочно перешла в руки нового регента Лодовика Моро (1480).

После бесславного конца предприимчивого и воинственного дожа Франческо Фоскари (1457) республика, теснимая с востока турками, окончательно укрепившимися на Балканском полуострове, и ограниченная с запада усилением Флоренции под властью Медичи и Миланом под властью Сфорца, продолжает все же оставаться наиболее могущественным государством полуострова. Она сохраняет свой образцовый военный и торговый флот, свое господство над Адриатикой, значительную территорию на самом полуострове. Ее конституция обеспечивает ей прочность политического устройства, разумная и теперь уже более осторожная политика ее патрициата и ее дожей делает Венецианскую республику государством, на которое с завистью и изумлением озираются его соседи, да и другие государства Западной Европы.

Если смерть в 1468 г. героического борца за свободу Албании Георгия Скандербега, захват турками его оплота Кройи (1475) и их дальнейшее закрепление на подступах к Адриатике ослабляет позиции республики, то захват ею в результате дипломатических махинаций такого важного пункта, как остров Кипр (1489), несколько уменьшает это ослабление.

Те процессы внутреннего перерождения, которые происходили в самом конце XIV — в начале XV в., в последующие десятилетия идут неукоснительно и все более интенсивно. Экономическое процветание передовых итальянских городов, самым ярким образцом которых являлась Флоренция, все в большей степени уступает место застою, а затем и упадку. Причины внешнего порядка, подтачивавшие экономическое благополучие Италии в предшествующий период, теперь усиливаются. Турки захватывают Константинополь и, разрушив остатки дряхлой Византийской империи, в значительной мере отрезают Италию от кормивших ее восточных рынков. В странах Западной Европы обстановка также меняется. Итальянские богачи уже не могут наживаться, как раньше, за счет этих стран. Окончание Столетней войны позволяет Франции оправиться, собраться с силами и постепенно освободиться от экономического засилья итальянских банкиров, купцов, шерстяников. Испания, объединением двух крупнейших государств Кастилии и Арагона (1479), превращенная в могущественную державу, проявляет значительно большую не только политическую, но и экономическую самостоятельность. Даже раздробленная и слабая Германская империя под властью нового императора Максимилиана (с 1493 г.) делает попытки правда в большинстве своем неудачные, избавиться от экономической гегемонии итальянцев.

Глубокий кризис итальянской экономики, неразрывно связанный с перерождением всей социальной структуры передовых городов-государств, обнаруживается все в большей степени. Активность народных масс, создавших расцвет Возрождения, окончательно падает, только мрачное отчаяние и чувство безнадежности своего положения изредка вызывает вспышки революционных выступлений и создает то настроение неизбежно надвигающейся катастрофы, которое ярко, проявляется в высказываниях ряда современников. Так, архитектор и теоретик Франческо-Аверлино Филарете в своем трактате-утопии, посвященном постройке идеального города «Сфорцинды», дает советы, как избежать восстания многочисленных рабочих, собранных для выполнения работ.

Стремление извлекать капиталы из «компаний», вкладывать капиталы в недвижимую собственность, значительно менее прибыльную, но зато более надежную, проявляется теперь повсеместно, являясь как симптомом кризиса, так и одним из самых важных его проявлений.

Гуманизм, ставший уже к середине XV в. широко распространенным течением, официально принятым  правящими кругами большинства политических центров Италии в качестве идеологии, выражающей их вкусы, мысли и устремления, во второй половине века приобретает новую окраску, разветвляется на ряд направлений, в достаточной степени различных. Флоренция в этом отношении в значительной мере теряет свое первенствующее положение, выступают другие центры: арагонский Неаполь, папский Рим, отчасти сфорцовский Милан.

В Неаполе выделяется группа гуманистов-царедворцев, среди которых особенно заметным оказывается секретарь ряда королей, политик, дипломат, философ и латинский поэт Джан Джовиано Понтано (1426–1503). Воспитанный на гуманистическом преклонении перед античностью и ее литературными образцами, унаследовавший весь образ мыслей, свойственный гуманистам, он использует все это для создания большого количества поэтических произведений, в которых воспевает то в античной, мифологической маскировке, а то и без нее, простые человеческие чувства — восхищение прекрасной природой Неаполя и его окрестностей, влечение к возлюбленной, радости и горести семейной жизни, беспредельную любовь к детям.

Пользуясь своим влиятельным положением при королевском дворе, Понтано возглавляет довольно многочисленный кружок гуманистов и придает ему сравнительно свободные организационные формы так называемой «Понтанианской академии». Наиболее крупным и значительным не только в этом кружке, но и вообще среди гуманистов середины XV в. был прямой продолжатель дела гуманистов предшествующего периода, почти их современник, римлянин по происхождению Лоренцо Валла (1407–1457). Подвижный, инициативный и смелый, Валла, занимавший должности секретаря Альфонса Неаполитанского, а затем секретаря папы Николая V, отнюдь не был революционером, сотрясающим основы современного ему общества или его общераспространенной идеологии, но острый критический глаз и несколько большая, чем у гуманистов предшествовавшего периода, решительность позволяют ему заняться рядом тем, к которым не решались обращаться ни Бруни, ни Поджо, ни их единомышленники.

Так, в своем небольшом трактате «О Константиновом даре» он рядом остроумных филологических и исторических соображений доказывает подложность того документа, на котором римские папы в течение семи веков строили свои претензии на светскую власть в Центральной Италии. Еще более смелым был также небольшой диалог «О монашеском звании», в котором, развивая положения, высказанные уже Леонардо Бруни, он резко, решительно и весьма убедительно выступает не против отдельных злоупотреблений некоторых монахов или монастырей, а против монашества как института, показывая его общественную вредность, вытекающую из систематического безделия, составляющего самую сущность монашества.

Может быть, еще большее принципиальное значение имеет произведший большое впечатление на современников трактат в форме диалогов «Об истинном благе» (в первой редакции «О наслаждении»). В нем три гуманиста, друзья Валлы, встретившись в Риме, спорят о том, что является высшим благом и какая философия наилучшая; причем один из них защищает эпикуреизм, другой — стоическую философию, третий — христианство. Будучи папским секретарем, Валла не мог, да и не хотел прямо выступить против учения церкви, поэтому он оставил спор неразрешенным, но не требуется особенной проницательности, чтобы видеть, что убедительность аргументации темперамент, фактические симпатии автора целиком на стороне друга и единомышленника автора — Антонио Бекаделли, защищавшего эпикуреизм.

Большое значение для всей культуры этого времени имел, казалось бы, и очень специальный по своей теме, трудный по ученому и сложному латинскому языку трактат Валлы: «Шесть книг о красотах латинского языка». В нем автор разбирает различные спорные, сложные вопросы латинской филологии, стремясь восстановить все детали и оттенки классического языка Цицерона и Квинтилиана.

По вкусам и занятиям близок к археологически-филологическим интересам Валлы и Флавио Бьондо и основатель кружка римских гуманистов, известного под названием Римской академии, Помпонио Лето (1428–1498). Однако для этого объединения, как в значительной мере и для Валлы, страстное увлечение римской древностью было более средством, чем самоцелью. Члены академии принимали античные имена, собирались в древних катакомбах под землей Рима, что обеспечивало этим собраниям секретность, необходимую потому, что, по видимости занимаясь невинными филологическими штудиями, они фактически мечтали о пересмотре всей культуры, религии и политического строя современной жизни, о возврате к античному демократизму, о ликвидации власти папства над Италией, а, может быть, и об отказе от христианства вообще. Эти революционно-еретические взгляды и стремления кружка Лето навлекли на него подозрения и без того нелюбившего гуманистов папы Павла II и привели к аресту в 1468 г. всех ведущих членов кружка (см. выше, стр. 108). Избежать ареста удалось только тому из членов академии, который казался особенно опасным это был флорентиец по происхождению Филиппо Буоннакорзи, в академии получивший кличку «Опытный Красивоборец», или «Каллимако Эспериенте» (1437–1496). Не без оснований Каллимако считали вдохновителем самых революционных взглядов академии. Он не только мечтал провести в Риме революцию, в результате каковой свергнуть папу, ликвидировать его власть и превратить Рим в языческую республику, но и высказывал взгляды, доводившие до логического конца утверждения Валлы, останавливавшегося на половине дороги. Каллимако становится на атеистические и даже материалистические позиции, до которых доходил мало кто из людей Возрождения. Он отрицает и высмеивает казавшиеся бесспорными в течение всего средневековья учения о бессмертии души, о загробной жизни, о значении духовной жизни, настаивает на чисто материальной природе мира, на эгоистической природе всех стремлений человека.

После своего бегства из Рима Каллимако некоторое время скрывается в Турции, а затем переезжает в Польшу, где и остается жить в качестве воспитателя детей и советника короля Казимира, оказывая своими радикальными взглядами немалое влияние на развитие гуманистических идей во всей Восточной Европе.

Во Флоренции, находящейся под властью утонченного и циничного Лоренцо Медичи, гуманизм, в значительной степени возникший и развивавшийся здесь, переживает глубокую трансформацию старые этическо-филологические и исторические проблемы, не исчезая из поля зрения гуманистов, отходят на второй план, в центре внимания оказываются вопросы метафизики и религии, совсем не интересовавшие гуманистов в предыдущие десятилетия. Уже «отец отечества» Козимо Медичи нашел и привлек к своему двору старательного и ученого Марилио Фичино (1433–1499), становящегося центральной фигурой кружка, известного как Платоновская академия. Официальной задачей этого кружка, объединяющего придворных, врачей, политических деятелей, музыкантов, поэтов, было изучение философских произведений Платона, их перевод и распространение содержащихся в них идей. Эту пропаганду идеалистической философии Платона сам Фичино и его сторонники соединяют с стремлением согласовать философию античности с завещанной веками феодализма христианской религией. Сохраняя некоторые элементы прогрессивной гуманистической идеологии, в частности возвеличение значения и возможностей человека, но соединяя и согласовывая их с явно реакционными религиозными учениями, Фичино создает идейную систему, как нельзя более подходящую для аристократического и богатого окружения двора Лоренцо Медичи.

Идеи Фичино и возглавляемой им флорентийской Платоновской академии появились и сознательно культивировались тогда, когда происходило и становилось все более явным глубокое социальное перерождение передовых центров Италии и в первую очередь Флоренции. Понятно, что идеи эти встретили очень большой отголосок, что они нашли большое количество страстных защитников и продолжателей. Одним из самых крупных среди них был феодал и аристократ по происхождению, утонченнейший придворный круга Медичи — Джованни Пико делла Мирандола (1465–1494), развивший дальше философию Фичино и с юношеской пылкостью подчеркнувший как его прогрессивно-гуманистические, так и реакционно-религиозные устремления.

^{Рис. 21. Портрет Джованни Пико делла Мирандоло. Работа неизвестного художника}

Гуманисты в своем большинстве имели интересы почти исключительно гуманитарные. Точные и естественные науки оставались в значительной мере вне круга их занятий. К середине XV в. положение изменяется; перерождение гуманизма вообще, и флорентийского в частности, все усиливающаяся роль в нем идеалистических платоновских штудий заставляет часть гуманистов, дорожащих прогрессивными устремлениями зачинателей движения, включить в сферу своих интересов вопросы точных и естественных наук и связанной с ними техники. Наиболее ярким представителем этой группы был отпрыск богатой и влиятельной флорентийской семьи Леон Баттиста Альберти (1404–1472). В своих латинских и итальянских произведениях он наряду с обычными для гуманистов темами филологическими и этическими разрабатывает проблемы математики, искусства и техники. Совмещая литературную и научную деятельность с работой архитектора, Альберти создает, в частности, имевший исключительный успех трактат «О строительном деле», являющийся модернизированным вариантом римского архитектурного трактата Витрувия, и тем впервые подымает проблемы технической практики до уровня науки. Сам Леон Баттиста Альберти своей поражавшей современников разносторонностью являет собой новый тип человека — «универсальной личности», который будет особенно характерным для XVI в. В своих математических и технических занятиях Альберти не одинок, можно назвать наряду с ним хотя бы также флорентийца Паоло дель Поццо Тосканелли (1397–1482), математика, астронома и географа, или Франческо Аверлино Филарете (1402–1471), архитектора, инженера и писателя.

Изменения во вкусах и интересах правящих кругов итальянского и особенно флорентийского общества, происходящие во второй половине XV в., наиболее ярко чувствуются в литературном творчестве группы поэтов, окружающих Лоренцо Великолепного и в первую очередь в его собственном творчестве. Совмещая качества крупнейшего политического деятеля с талантом ведущего поэта своего времени, Лоренцо Медичи писал много и в разных жанрах. Здесь и экстатические религиозные гимны, и утонченные любовные сонеты, и шуточная, пародирующая Данте поэма в терцинах, в которой показываются известные пьяницы Флоренции, и замечательная своей непосредственностью и свежестью поэма в октавах «Ненчия да Барберино», в которой воспевается любовь простого деревенского парня к крестьянской девушке Ненчии.

По своим настроениям и характеру близки к стихотворениям Лоренцо и произведения его друга и сподвижника — гуманиста и поэта Анджело Полициано (1454–1494). Он пишет большие латинские поэмы философско-дидактического содержания и лирические стихи, в которых элегантный и гибкий классический латинский язык с блестящей точностью передает тонкие переживания придворного эпикурейца.

Не менее характерно для этой культуры и творчество другого члена медичейского кружка — Луиджи Пульчи (1432–1484), в первую очередь его имевшая исключительный успех рыцарски-фантастическая поэма в октавах «Морганте». Рассказы о рыцарях «Круглого стола», чрезвычайно распространенные во всем западном феодальном мире, не только не привлекали внимания гуманистов, преклонявшихся перед античностью, но и вызывали их презрение. Только бродячие народные певцы продолжали, не обращая внимания на презрение гуманистов, распевать на дорогах и улицах Италии песни о рыцарях.

В поэзии утонченных и утомленных всяческими удовольствиями придворных Лоренцо Великолепного, для которых идеалы гуманизма были уже докучливыми и устарелыми, несколько ребяческие, фантастические, героические и любовные приключения паладинов Карла Великого приобретают новую жизнь. Воскрешение рыцарской поэзии именно во Флоренции, в течение двух веков бывшей центром антифеодальной культуры, чрезвычайно симптоматично для тех глубоких сдвигов, которые происходят во всей жизни полуострова к концу XV в.

О xаpaктepности появления и особенно успеха рыцарской тематики у Пульчи свидетельствует создание в те же годы в небольшой, всегда сохранявшей феодальные черты Ферраре второго рыцарского романа-поэмы — «Влюбленный Роланд», оказавшей громадное влияние на дальнейшее развитие итальянской культуры. Автор ее Маттео Мария Боярдо (1434–1494) подходит к рыцарскому сюжету вполне серьезно, без гротескной насмешки Пульчи. В звучных, хотя и несколько наивных стихах, он воспевает богатырские подвиги и возвышенные любовные страсти своих героев, явно восхищаясь ими и выдвигая их как образцы для подражания. Так, культура Возрождения, сформировавшаяся в обстановке ожесточенной борьбы не на жизнь, а на смерть с феодализмом и его носителями — рыцарями-феодалами, к концу XV в. приходит к возвеличению этих самых рыцарей-феодалов.

Творчество Альберти и Филарете стоит на границе Изобразительное между точными науками и изобразительными искусствами, для которых вторая половина XV в. является периодом исключительного расцвета. Основы нового стиля, нового понимания искусства, заложенные в прошлые десятилетия творцами-новаторами Мазаччо, Донателло и Брунеллески, теперь получают всеобщее распространение. На их базе работают, их развивает большое количество художников, скульпторов, архитекторов как во Флоренции, так и вне ее, по таланту и масштабу творчества, может быть, и неравных названным трем, но все же ярких и своеобразных.

Насколько художественные принципы Возрождения были непобедимыми уже к середине XV в. показывает творчество живописца — монаха Джованни да Фьезоле или Беато Анжелико, что в переводе означает «Ангельский блаженный». По времени своей жизни (1387–1455) он относится частично к предшествующему периоду, по идейному содержанию своего творчества, насыщенного непоколебимым и ясным религиозным чувством, — к классическому средневековью. И все же этот средневековый подвижник в своих иконах, помимо своей воли, не может не отражать того перелома в миропонимании, который произошел на его родине. Святые, которых он изображал, не условные выразители религиозного экстаза, раскаяния или страха, а живые люди, одетые в реальные одежды, помещенные в реальном, часто современном окружении. Колорит в этих иконах радостный, нежный, розово-голубой. Все оптимистично, ясно, полно той спокойной уверенности в человеческих силах, которая так характерна для идеологии раннего Возрождения.

^{Рис. 22. Беато Анжелино. Бегство в Египет}

То, что у Фра Анжелико происходит помимо его воли, в значительной мере стихийно, то у других художников проявляется сознательно, иногда прямо-таки воинственно. Характерна в этом отношении жизнь и творчество замечательного художника-экспериментатора Паоло Учелло (1397–1475). Страстный и неугомонный новатор, непрактичный, всегда полуголодный, но фанатически преданный поискам новых выразительных средств, тем, технических приемов, Учелло вводит в свои живописные композиции чисто светские темы. Он внимательно и любовно изучает окружающую его действительность, зарисовывая животных и растения, первый делая объектом своего особого интереса пейзаж. Наконец, в центре всех его творческих устремлений стоит проблема перспективы, центральная проблема живописи XV в. вообще. Характерен несколько наивный рассказ биографа-современника: жена его часто говорила, что Паоло всю ночь сидел за письмом, в поисках законов перспективы и, когда она звала его спать, отвечал ей: «О какая сладкая вещь — перспектива!»

^{Рис. 23. Боттичелли. Весна}

Зато младший современник Учелло — Доменико Гирландайо (1449–1494) спал спокойно, не увлекался поисками новых путей, а уверенно создавал многочисленные произведения. В картинах на библейские темы или темы из житий святых Гирландайо изображал сцены из современной жизни, с явным восхищением передавая все великолепие быта современных богатых граждан Флоренции, заказывавших ему произведения и близких ему по своим вкусам и интересам. Так, в цикле фресок из жизни богоматери, созданных им в одной из центральных церквей города — с. Мариа Новелла, он изображает ряд комнат богатого флорентийского дома со всей их обстановкой и наполняет их фигурами женщин, одетых в роскошные, парчевые платья, причесанных по последней моде, держащих себя с достоинством и некоторой надменностью, как полагалось важным персонам.

Иной характер носит творчество, может быть, наиболее модного во Флоренции конца XV в. художника, любимца Лоренцо Медичи и члена его придворного кружка, красивого и изысканного Сандро Боттичелли (1444–1510). В его творчестве, как и в других культурных устремлениях двора «Великолепного» властителя Флоренции, чувствуется глубокое и радикальное перерождение всей идеологической системы Возрождения. В своих религиозных композициях, в первую очередь в многочисленных «мадоннах», Боттичелли создает образы нежные, задумчивые и грустные, наделенные какой-то болезненной и жеманной прелестью, подчеркивает бурное движение, беспокойство, надрывную взволнованность. Особенно показательны композиции, посвященные любовно-мифологическим сюжетам и являющиеся как бы иллюстрациями к стихотворным произведениям Полициано или Лоренцо. Таковы его «Рождение Венеры» и «Весна» (рис. 23).

Так, в философском литературном, живописном творчестве двора Лоренцо Медичи ярко и определенно проявляются те же сдвиги и переломы, которые происходят в социальной, экономической и политической жизни Италии конца XV в.

Смерть властителя Флоренции Лоренцо Великолепного и папы Иннокентия VIII в 1492 г. явилась как бы переломным моментом в истории Италии. Само собой понятно, что не этот чисто внешний факт привел к изменению в судьбах полуострова, но он только обнаружил то, что давно уже подготовлялось как в отдельных государствах Италии, так и за ее пределами. Глубокий кризис социальной, экономической и политической жизни Италии, теряющей свои передовые позиции, возвращающейся к феодальным формам, остающейся политически раздробленной и слабой в военном отношении, делает ее легкой добычей для соседних государств. В то же время последние, заимствовав многие достижения Италии, окрепшие экономически и объединенные политически, с вожделением посматривали на слабую, но все еще богатую южную соседку, ожидая только случая, чтобы наброситься на нее и оторвать тот или иной жирный кусок.

Испания уже с воцарения в Неаполе Альфонса Арагонского протянула руку на Апеннинский полуостров и теперь, после объединения в 1479 г. ее основных государств Кастилии и Арагона под властью королей Фердинанда и Изабеллы, стремилась не только закрепить достигнутое, но и распространить свою власть на весь полуостров.

Франция, оправившаяся от ран, нанесенных ей Столетней войной, единая и воинственная, также в любой момент готова была послать свои лучшие в Европе армии через Альпы в богатую Италию.

После смерти Людовика XI в 1491 г. к власти во Франции приходит юный и слабый Карл VIII. Он подчиняется грабительским устремлениям своего воинственного дворянства и вскоре начинает готовиться к походу в Италию, юридически обосновывая эту подготовку анжуйскими претензиями на Неаполь, «узурпированный» арагонцами.

^{Рис. 24. Боттичелли. Мадонна, сидящая на троне в окружении святых}

Осенью 1494 г. сильная французская армия, в состав которой входит и значительный отряд швейцарской пехоты, переходит Альпы; возглавляемая самим королем, не встречая сколько-нибудь серьезного сопротивления со стороны итальянских государств, занятых своими интригами и соперничеством, она продвигается по цветущим долинам и городам Италии. Она проходит через Павию, обходит Флоренцию, проходит через территорию Рима (на что папа Александр VI дал согласие) и в конце зимы вступают на землю Неаполитанского королевства. Здесь сейчас же вспыхивает восстание баронов, поддерживающих французскую армию и принуждающих короля Альфонса II отречься от престола в пользу сына — Фердинанда II, или Феррандино, что, впрочем, уже не может изменить положения. Французские вооруженные силы продолжают почти без борьбы продвигаться в глубь страны. Феррандино бежит, и 22 февраля 1495 г. французский король во главе своих войск входит в Неаполь.

В Неаполе, несмотря на демагогические мероприятия, проведенные французами, их власть воспринимается как чужая и ненавистная, а за границами королевства создается так называемая «Святая лига» в составе Венеции, Милана, папы, императора и Испании, имеющая задачей изгнание с полуострова французов и любого другого иностранного захватчика.

Напуганный этой концентрацией враждебных ему сил и боясь быть отрезанным от своей родины и от своих баз снабжения, Карл VIII уже 20 мая с главной частью своих войск выходит из Неаполя и движется на север. 5 июля главные силы лиги под командованием маркиза Мантуанского Джан Франческо III Гонзаго встречают французские войска в узкой долине реки Тахо у Форново. Ожесточенная и кровопролитная битва не дает победы ни одной из сторон. Итальянцы считают себя победителями, и маркиз Гонзаго заказывает художнику Мантенья картину-икону «Мадонна Победная», на которой полководец изображен в полном вооружении на коленях перед богоматерью. Французам же, правда, ценой потери своего обоза и, в частности, регалий и личных вещей незадачливого короля, удается прорваться на север и уйти на родину, куда они прибывают 15 октября 1495 г.

Через два дня после Форново король Феррандино с триумфом возвращается в свою столицу Неаполь.

Первая попытка французов развязать завоевательную войну и захватить юг Апеннинского полуострова кончилась полным провалом, что не дало, однако, длительного мира.

Весной 1498 г. в разгаре приготовлений к новому походу в Италию скоропостижно умирает Карл VIII французский и ему наследует его двоюродный брат Людовик XII, герцог Орлеанский, имеющий династические претензии на Миланское герцогство (вспомним орлеанский брак Валентины Висконти) и собирающийся возможно скорее и полнее реализовать их военным путем. В августе 1499 г. французская армия под командованием итальянского кондотьера Джан Джакомо Тривульцио вступает на территорию Миланского герцогства, а уже в сентябре завоевание герцогства закончено.

Но Людовик XII и его воинственное дворянство, соблазненные легкой победой, не собираются останавливаться на достигнутом. С другой стороны, Испания, только что закончившая многовековую борьбу с арабами взятием Гренады (1498), с вожделением смотрела на юг Италии, где уже более половины столетия управляли арагонцы. В ноябре 1500 г. между Францией и Испанией подписан в Гренаде договор, усиливавший условия ранее подписанного (1497) соглашения о разделе Италии.

В июне 1501 г. французские войска выходят из Милана и направляются через весь полуостров к Неаполю, не встречая нигде сопротивления. К началу августа они у стен южной столицы, в то время как испанцы под руководством опытного военачальника Гонсальва ди Кордова, известного под лестным прозвищем «Великий капитан», начинают захват южной части полуострова. Последний Неаполитанский король Федерико, видя бесполезность сопротивления, сдается французским войскам и кончает свою жизнь во Франции.

Однако и падение Арагонской династии не привело к прекращению войны, наоборот, теперь началось соперничество между французами и испанцами, границы прав которых не были точно оговорены гренадским договором. Весной 1503 г. между обоими войсками начинаются военные действия крупного масштаба, вскоре приводящие к захвату испанцами Неаполя и значительной части его территории. Весной 1505 г. в Блуа заключен новый договор между Францией, империей и папством, закрепляющий раздел между ними территории Южной Италии и направленный против Венеции, приобретший в результате многолетних войн весьма большое могущество. Создается так называемая Камбрейская лига для борьбы с венецианскими претензиями. 13 апреля 1509 г. папа налагает на Адриатическую республику интердикт, а французские войска вторгаются на ее территорию. Но республике удается договориться с папой и Испанией и сосредоточить все внимание на империи и своих итальянских соседях. В результате громадного напряжения всех сил и средств Венеция не только отражает нажим врагов, но и возвращает себе значительную часть владений. Впрочем, Франция не собирается отказываться от результатов своих побед — Людовик XII готовит новый поход, возобновляет Камбрейскую лигу без папы и Испании, прочно удерживает в своих руках Миланское герцогство и угрожает папе созывом вселенского собора и, следовательно, новым расколом. Папа отвечает на это заключением союза с Испанией и Венецией, названного «Святейшей лигой», и в качестве цели этого союза объясняет призыв: «Освободить Италию от варваров» (1511).

Война между двумя коалициями разгорается с силой, доселе невиданной. Французская армия, возглавляемая двадцатидвухлетним родственником короля, героически смелым, но нерасчетливым Гастоном де Фуа, наступает и ищет решительных стычек. Испано-итальянская армия под командованием более опытного и осторожного Гонсальво да Кордова бережет силы и от таких схваток до поры до времени воздерживается. Однако, когда французы после ряда быстрых и успешных переходов подходят к Равенне, от сражения отказываться уже невозможно. Оно состоялось в день пасхи — 11 апреля 1512 г. и было длительным и кровопролитным. Более многочисленная французская армия одержала победу, но ценой громадных потерь, среди которых был и юный главнокомандующий Гастон де Фуа.

Осенью того же года император, до того бывший союзником Людовика XII, вступает в состав «Святейшей лиги», к ней же присоединяются и ополчения швейцарских кантонов. В Милан возвращается бежавший оттуда юный сын и наследник погибшего Лодовико Моро — Максимилиано Сфорца, подчиняющий себе также Геную. Во Флоренции — верной союзнице Франции — восстанавливается власть Медичи. Смерть воинственного и беспокойного папы Юлия II (21 февраля 1513 г.) и избрание через 20 дней на престол св. Петра главы рода Медичи, сына Лоренцо Великолепного — Джованни (Льва X) окончательно изменяет политическую ситуацию в Италии. Венеция отходит от Рима и Испании и заключает (в Блуа 14 марта 1513 г.) договор с Францией об отвоевании обратно Северной Италии и о разделе ее между договаривающимися сторонами. Заключив перемирие на год с Фердинандом испанским, Людовик XII уже в мае того же года снова обрушивается на злополучную миланскую землю, но ни ему, ни Венеции не удается добиться прочных успехов.

Смерть незадачливого и хилого Людовика XII (1 января 1515 г.) опять изменяет положение. Новый король Франции — дальний родственник покойного — двадцатилетний Франциск I, увлекающийся, честолюбивый, энергичный и инициативный юноша, сразу же после вступления на престол договаривается с Англией, Австрией, Венецией и, молниеносно подготовив внушительную армию, уже в августе 1515 г. начинает движение через Альпы, ставя себе целью обратное отвоевание Северной Италии и в первую очередь Миланского герцогства. 13 сентября французское войско, возглавляемое молодым королем, встречается с несколько менее многочисленными силами швейцарцев при местечке Мариньяно. Кровопролитная битва продолжается двое суток. Решает ее прибытие на помощь к французам свежих венецианских войск. Швейцарцы разбиты, отступают, и уже на следующий день Франциск I занимает Милан (кроме цитадели) и Павию, в то время как венецианцы захватывают Бергамо и Брешию.

Враждебная коалиция не принимает никаких контрмер, и папа Лев X, оказавшись один на один с победоносным врагом, принужден капитулировать. Он встречается (декабрь 1516 г.) с Франциском I в. Болонье, дает французской церкви значительные льготы (так называемый Болонский конкордат), и отказывается от захваченных им Пармы и Пьяченцы. За это Лев X сохраняет господство своей семьи над Флоренцией и Урбино и свое господствующее положение в слабой и раздробленной Италии. В марте 1517 г. заключен в Камбрэ общий мирный договор между Францией, Испанией и империей, оставляющий Франциска I фактическим хозяином Италии, разоренной, растоптанной и обессиленной.

Но французское господство над Апеннинским полуостровом оказывается непрочным. В начале 1519 г. умер император Максимилиан. На императорский престол претендовали Франциск I и внук Максимилиана Карл испанский. Избран был последний, ставший императором Карлом V. Возглавляя более могущественную, чем его предшественники, державу, он, естественно, становится соперником французского короля.

Понимая это, Франциск I весной 1521 г. сам начинает военные действия. Император заключает союз с папой, которому он гарантирует поддержку католицизма в борьбе со все более сильным лютеранством и возврат Пармы и Пьяченцы. Первые столкновения между французскими и имперско-испанскими войсками проходят явно в пользу последних, что принуждает Франциска начать переговоры о мире, которые, однако, ни к чему не приводят.

Но молодой французский король не собирается примириться с поражением. Ценой громадных усилий всей своей страны он собирает новое войско и осенью 1523 г. посылает его в Италию. Смелая экспедиция сначала увенчивается успехом — почти вся Ломбардия легко отвоевана, Милан осажден. Но контрнаступление вражеских сил, возглавляемых изменником Бурбоном, скоро заставляет французов снова уйти за Альпы, впрочем, ненадолго. Вернувшись с новыми силами и лично возглавив армию, Франциск I осенью 1524 г. вступает в Милан и осаждает Павию, но ведет эту осаду медленно и недостаточно энергично, позволяя противникам незаметно собрать значительные силы и окружить его войска.

Это принуждает французского короля 25 февраля 1525 г. со своими основными силами броситься на врагов. Но смелая атака плохо была подготовлена и организована. Вылазка осажденного гарнизона Павии и бегство швейцарских вспомогательных отрядов приводит к полному разгрому французов. Сам король ранен и принужден сдаться в плен. «Все потеряно, кроме чести» якобы сказал он, отдавая свою шпагу на поле битвы у Павии главнокомандующему имперских сил — де Ланнуа.

Это означало не только конец французских претензий на Италию, но и невиданное национальное унижение страны в результате плена короля, отвезенного в Мадрид. Однако и положение победителя императора Карла V было далеко не блестящим. Война поставила его громадное, но лоскутное государство на грань финансовой катастрофы. Развитие лютеранства и начавшаяся крестьянская война необычайно ослабили его. Не получающая жалования армия сильно сокращается. Отдельные ее части, действуя на свой страх и риск, грабят, как могут, итальянские земли.

Все это заставляет объединиться все итальянские силы, которые еще могут действовать самостоятельно. Венеция, новый папа — Климент VII Медичи (с 1523 г.), Флоренция, Милан договариваются с регентшей Франции о совместной борьбе с испано-имперскими силами. Среди последних наблюдаются острые распри и соперничество между их главными командирами (испанцами, итальянцами, швейцарцами), солдаты выражают недовольство из-за плохого поступления им платы, в империи продолжаются революционные выступления. Все это заставляет Карла V, не отказываясь от весьма широких завоевательных планов, пойти на переговоры со своим пленником. 14 января 1526 г. в Мадриде заключен договор согласно которому Франциск I соглашается на большие уступки (столь большие, что они вряд ли являются исполнимыми), и империя заключает с Францией союз для борьбы с турками «и другими неверными и еретиками». Но, вернувшись на родину, Франциск I объявляет Мадридский договор незаконным и несуществующим, закрепляет свои связи с Англией и союз с Флоренцией, Миланом, Венецией, папой (Коньякская лига — 22 мая 1526 г.) для совместного изгнания с полуострова испано-имперских войск.

Военные действия начинаются сразу же, но Франция, ослабленная, разоренная и возглавляемая усталым и напуганным королем, почти не оказывает поддержки своим итальянским союзникам. Итальянцы же, под командованием осторожного до трусости главнокомандующего — Франческо Мария делла Ровере герцога Урбино, также воздерживаются от сколько-нибудь решительных операций.

Правда, и испано-имперские силы изрядно потрепаны длительной войной, ослаблены все развивающимся расколом Германии, вызванным лютеранством, но все же громадные финансовые и политические возможности гигантского государства Габсбургов таковы, что позволяют Карлу V упорно и настойчиво продолжать итальянскую кампанию. Старый и опытный полководец Георг фон Фрундсберг, возглавляющий значительную армию лютеранских ландскнехтов, ведет ее в Италию и превращает в основную часть испано-имперских сил, которыми командует французский изменник Карл Бурбон.

Руководимые этими двумя командирами, имеющими личные интересы добиваться решительного разгрома врага, войска Карла V ранней весной 1527 г., грабя и бесчинствуя на своем пути, начинают движение из Милана на юг, к столице католицизма Риму. Их приближение вызывает ужас в богатых городах Италии, а во Флоренции приводит 26 апреля к восстанию против все более ненавистных Медичи. Армия лиги ничего не делает, чтобы остановить врага, и он, только усиливаясь притоком различных авантюристов, мечтающих воспользоваться легкой добычей, беспрепятственно движется к «Вечному городу», к которому подходит в первые дни мая 1527 г. Войска Карла V врываются в богатейший и неспособный к сопротивлению город и подвергают его невиданному, поистине «варварскому» разграблению, не щадя ни старинных святынь, ни памятников искусства, ни национальных реликвий. В течение многих веков Италия не сможет оправиться от этого тяжелого и позорного удара.

Франциск I, напуганный и как бы разбуженный страшным бедствием, пытается вернуться к решительным действиям; уже в июне 1527 г. он возобновляет борьбу с Карлом V, впрочем, почти без участия своих итальянских союзников. Первые шаги нового французского похода удачны. Сухопутные войска берут Милан и Павию, а флот Дориа заставляет Геную перейти из имперского в противоположный лагерь. Окрыленный легким успехом, французский командующий Лотрек решает, не останавливаясь в Риме, разграбленном и охваченном эпидемией чумы, идти прямо на Неаполь, давнишний объект вожделений Франции. С помощью всегда готового вспыхнуть восстания местных баронов, генуэзского и венецианского флота французам к лету 1528 г. легко и скоро удается отвоевать значительную часть Неаполитанского королевства и начать осаду столицы его. По еще до окончания этой осады счастье изменяет французам — Генуя переходит в лагерь врагов, во французской армии начинается эпидемия чумы, унесшая Ескоре в могилу главнокомандующего, а затем и значительную часть самой армии. Попытка Франциска I направить в Италию новую армию не дает ощутительных результатов. Франции остается только начать переговоры о мире, который и заключен в Камбрэ 3 августа 1529 г. ценой отказа Франциска I от претензий на многострадальную Италию. Вскоре после этого Карл V с пышной свитой прибывает в Италию, встречается с Климентом VII в Болонье и получает здесь от него сначала железную итальянскую, а затем и императорскую корону (24 февраля 1530 г.). На обломках расцвета «возрожденской» Италии, казалось, опять воскресала чисто средневековая фикция Священной Римской империи. И как бы символом полного разгрома всего, чем жило Возрождение, было падение в августе 1530 г., несмотря на героическое сопротивление, затопленной в крови войсками Карла V идеологической столицы «Возрождения» — Флоренции. К власти были возвращены ненавистные народу Медичи.

Однако и заключение мира между двумя претендентами на господство в слабой и порабощенной Италии ненадолго прекращает ее бедствия. Дипломатическая борьба продолжается. Франция мечтает вернуть себе Северную Италию и в первую очередь Милан, на который она имеет династические права. Империя не собирается отказываться от своих завоеваний и лелеет планы еще более полного закабаления Италии. Дипломатическое соперничество между Францией и империей от времени до времени превращается в вооруженную борьбу, но внутренние затруднения как той, так и другой мешают развертыванию длительной войны.

Не изменяет положения смерть Франциска I в начале 1547 г. и вступление на престол его воинственного, но грубоватого сына — Генриха III, мечтавшего осуществить то, что не удалось отцу. Зато отречение от престола в том же году измученного бесконечными войнами и безрезультатными попытками навести порядок в своем громадном и лоскутном государстве Карла V и раздел этого государства между Филиппом II испанским и Фердинандом I германским в корне изменяет политическую ситуацию в Западной Европе и кладет конец более чем полувековой борьбе за Италию. Заключенный в 1559 г. мир в Като-Камбрези окончательно закрепил прямое господство Испании над значительной частью полуострова. Разоренная, ослабленная, отброшенная на столетия назад, Италия перестает играть сколько-нибудь значительную роль на политической сцене Западной Европы.

Начало Данного периода совпадает с избранием в 1492 г. на папский престол в результате прямого подкупа энергичного, корыстного, властолюбивого и циничного испанца Александра VI Борджиа. Опираясь на своих незаконных детей, в первую очередь на юную Лукрецию, которую он многократно с политическими и финансовыми целями выдает замуж, и особенно на холодного, жестокого и предприимчивого Цезаря, папа стремится использовать время своего пребывания на престоле св. Петра (неизбежно краткое, так как к моменту избрания ему 62 года) для того, чтобы не только обогатить свою семью, что делали и его предшественники, но и создать для нее прочное и значительное государство в центре Италии.

В этой политике все в большей степени на первый план выступает Цезарь Борджиа, который недаром был объектом особого интереса, а иногда и прямого восхищения политических писателей своего времени и в первую очередь умного и наблюдательного Макиавелли. Начавший свою карьеру в качестве духовного лица, получивший в 1493 г., несмотря на свои 27 лет, кардинальскую шапку и богатые духовные владения, Цезарь Борджиа летом 1497 г. путем прямого и не слишком скрываемого убийства освобождается от своего старшего брата — главного соперника и любимца папы — Хуана, герцога Гандия, отказывается от духовного звания и становится сначала правой рукой «наместника св. Петра», а затем и руководителем всей его политики.

Воспользовавшись походом французских войск, Цезарь захватывает небольшие, но важные в стратегическом отношении города-крепости — Имолу и Форли. Затем к ним присоединяются Чезена и Пезаро. 9 марта 1500 г. папа особой буллой делает Цезаря викарием (то есть уполномоченным папской власти). 29 марта к этому добавляется официальный титул главнокомандующего папского войска и золотая роза, ежегодно выдаваемая главой католического мира наиболее заслуженному с точки зрения церкви лицу. Все это было оформлением фактического превращения папского сына во владетельного государя, в распоряжение которого предоставляется такая значительная область, как Романья, занимающая всю центральную часть Италии.

Естественно, что сразу после этого Цезарь создает новую армию и поручает ей завершение завоевания Романьи. Взятие Римини, одного из важнейших ее центров, приближает его к намеченной цели. За этим следует Фаэнца и Пеомбино (1501 г.).

Цезарь становится полным хозяином Романьи, которую он рядом разумных хозяйственных и административных мероприятий стремится превратить в упорядоченное государство абсолютистского типа, явно рассчитывая затем расширить его границы, возможно, до пределов всей Италии.

Важным этапом в осуществлении этих планов является захват Урбино и Камерино, выводящий Цезаря за пределы Романьи. За этим следует нескрываемая подготовка к завоеванию ключа к северу полуострова — богатой Болоньи, но в это время происходят события, чуть не останавливающие блестящую карьеру папского сына. Напуганные успехами Цезаря, его военные помощники-кондотьеры составляют заговор для устранения зарвавшегося, по их мнению, завоевателя. Однако не растерявшийся Цезарь с холодным коварством, вызвавшим восхищение Макиавелли, заманивает их в ловушку в крепости Синигалии и затем уничтожает, тем еще более усиливая свое могущество (1503).

Но использовать это могущество Цезарю уже не удается. Внезапная болезнь его отца (как утверждали злые языки, отравившегося по ошибке, ядом, приготовленным им самим для другого), а затем и смерть (18 августа 1503 г.) прерывает блестящую карьеру Цезаря. Он пытается удержать хотя бы то, что уже завоевано, но и это не удается, и ему приходится бежать в Испанию, где он и погибает через некоторое время, в роли простого наемного воина. Так, полным провалом, кончилась попытка Борджиа создать на почве Италии упорядоченное, централизованное государство, попытка, продолжающая столь же безнадежные устремления Владислава Неаполитанского и Джана Галеаццо Миланского и явно обнаружившая, что путь политического развития, которым шла вся Европа от России на востоке до Франции и Англии на западе, был для Италии недоступен.

После смерти Александра VI на папский престол был избран Юлий II (Делла Ровере), правивший с 1503 г. по 1513 г. Энергичный и воинственный новый папа, бывший в течение предшествующего десятилетия ожесточенным врагом Борджиа, с головой уходит в борьбу с иностранными нашествиями, впрочем, нередко используя их для своей основной цели: наведения порядка в Папском государстве, сильно ослабленном корыстной политикой его предшественника. В некоторой мере ему это удается. Он мечом и дипломатическими махинациями возвращает папству ряд городов: Парму, Пьяченцу, Реджо, Болонью, поднимает духовный авторитет папства, привлекает к своему двору видных деятелей культуры, в первую очередь создающего для него ряд своих замечательнейших произведений Микеланджело (см. ниже, стр. 149–150). Но и этот энергичный понтификат был не более, чем эпизодом в той обстановке безнадежно углубляющегося упадка, который становится характерным для Италии уже в первые годы XVI в.

Следующий папа, сын Лоренцо Медичи Великолепного — Лев X (1513–1521), был полной противоположностью Юлия II. Избалованный, изнеженный и капризный, он в первую очередь заботится об интересах своей семьи и о превращении папской столицы в центр той легкой и жизнерадостной культуры, которая была характерной для двора его отца. Любимым его художником был Рафаэль, который создавал для него свои лучшие произведения, но наряду с ним папа любил всякого рода комедиантов, шутов, фокусников и шарлатанов. Передавали, что сразу после своего избрания папа сказал своему любимому шуту: «Будем пользоваться папством, если бог нам его дал», и он, действительно, пользовался им и притом так активно, что просмотрел отпадение от католической церкви части Западной Европы, охваченной учением Лютера.

Политический и духовный авторитет папства чрезвычайно сильно ослабляется этой бесперспективной, эгоистической и трусливой политикой, приводящей ко все более полной капитуляции перед иностранными завоевателями. Катастрофическое положение, в которое папство приводило не только католическую церковь, но и всю Италию, как нельзя более ясно обнаружилось при пантификате двоюродного брата Льва X, сына убитого в заговоре Пацци Джулиано — Климента VII (1523–1534). Обладавший всеми недостатками Льва X в усиленном виде, но не наделенный даже такими его достоинствами, как ловкость, хороший вкус и умение ладить с людьми, бесталанный и слабый Климент VII доводит Рим до невиданного позора — разгрома 1527 г. и до столь же невиданного упадка управляемую им католическую церковь.

Несколько более энергичный и волевой, хотя и не менее эгоистический его преемник Павел III Фарнезе (1534–1549) наводит в делах церкви некоторый порядок и становится на тот путь решительной борьбы со всеми прогрессивными силами не только в Италии, но и за ее пределами, который с одинаковым основанием называется путем контрреформации, или феодальной реакции. В 1540 г. он буллой «Regimini militant is ecclesiae» утверждает орден «иезуитов», передовой отряд, настоящую гвардию реакции, остающуюся мрачной силой до наших дней. Через два года, в 1542 г., он буллой «Licet ab initio» учреждает в Риме, штаб всяческого мракобесия центральный инквизиционный трибунал и его кровавое судилище. В 1559 г. издается первый «Индекс запрещенных книг», а в 1545 г. собирается Тридентский собор, перед которым ставится задача перестроить ряды реакции, укрепить ее духовные и политические позиции. Прозаседав с некоторыми перерывами до 1564 г., собор в значительной мере выполняет эту задачу.

Однако активно борясь за наведение порядка в церкви, Павел III не забывает и о своих личных и семейных интересах. Продолжая «непотистскую» политику своих предшественников, он усиленно обогащает представителей рода Фарнезе. Захватив довольно значительные города Парму и Пьяченцу, он создает на их базе герцогство и передает его своему «непоту» — Пьеру Луиджи Фарнезе, надолго закрепляя здесь власть своей семьи.

Однако усиленное насаждение реакции не может уже вернуть папству его былого могущества как в области духовной, так и политической.

Смерть Лоренцо Медичи Великолепного (1492) и приход к власти его сына Пьеро первоначально, казалось, ничего не изменили в судьбах города на Арно, но вскоре обнаружилось, что новый властитель не способен удержать в руках бразды правления. Недовольство господством Медичи, дремавшее под спудом уже в последние годы жизни Лоренцо, все в большей мере становится явным. Против них объединяются их старые враги, богатые и влиятельные семьи города и большое число республикански настроенных представителей средних слоев и народных низов. Все большее влияние приобретает фанатический, самозабвенно убежденный в правоте и божественности своей миссии проповедник из с. Марко доминиканец Джироламо Савонарола.

Все эти антимедичейские силы выступают на первый план тогда, когда приближение к Флоренции французских войск Карла VIII ставит под вопрос самое существование республики как самостоятельного государства. Осенью 1494 г. французские войска подходят к Пизе, где немедленно вспыхивает восстание, приводящее к отпадению с таким трудом завоеванного города.

Это вызывает всеобщее восстание и во Флоренции. 8 ноября Пьеро Медичи принужден бежать из города, где восстанавливается республика с большинством ее отмиравших при Медичи учреждений. Но над этими учреждениями, руководя ими и указывая им, все заметнее выдвигается орлиный и мрачный профиль Савонаролы.

Своеобразно объединяя в своих убеждениях и своей деятельности элементы чисто средневековой, реакционно-церковной идеологии с симпатиями к демократическим слоям населения и демократическим формам государственного устройства, Савонарола становится диктатором города, который он превращает в гигантский монастырь, подчиняющийся каждому слову его экстатических проповедей и пророчеств. Тысячи беззаветно преданных ему сторонников, так называемых «плакальщиков» («piagnoni»), с пением псалмов расхаживают по городу, жгут «языческие», то есть не соответствующие их фанатическим взглядам книги, музыкальные инструменты, картины.

В то же время проводится реорганизация государственного устройства Флоренции. Создается по образцу Венеции, страстным поклонником которой был Савонарола, Большой совет — законодательный орган, в который входят все видные граждане республики, и Совет восьмидесяти, нечто вроде сената, ведущего конкретную правительственную работу.

Однако ни восстановление феодально-религиозного образа жизни, ни возврат к коммунально-республиканским формам управления республикой не имели сколько-нибудь серьезных перспектив в конце XV в., когда и то и другое было уже позади.

Как во Флоренции, так и вне ее растет все более сильная оппозиция правлению фанатичного монаха, возглавляет ее папа Александр VI, поддержанный сторонниками Медичи, большинством флорентийских богатеев, напуганных демократическими тенденциями Савонаролы, и значительным числом недовольных из разных слоев населения города.

Савонарола был вызван на церковный суд, обвинен во всяческих преступлениях церковного и политического характера и сожжен как еретик на площади Синьории 23 мая 1498 г., после почти четырехлетнего правления.

Во Флоренции к власти приходит оптиматская олигархия стремящаяся восстановить домедичейские порядки, но настолько слабая и неспособная на какую бы то ни было инициативу и на какие бы то ни было решительные действия, что город под ее управлением все больше теряет то первенствующее положение в области политической, экономической и культурной, которое он завоевал в XIII–XIV вв.

Пользуясь этим и постоянными распрями и междоусобицами, изгнанные из республики члены семьи Медичи, лишившиеся своего главы Пьеро (он утонул в 1502 г.) только и мечтают о своем восстановлении.

^{Рис. 25. Савонарола. Портрет работы Фра Бартоломео Рис. 26. Казнь Савонаролы}

В 1512 г., в год битвы при Равенне (см. выше), не без влияния победоносных испано-германских сил, совершается давно подготовлявшийся переворот. Медичи возвращаются во Флоренцию (16 сентября 1512 г.). Республиканские порядки, все демократические нововведения, установленные в период правления Савонаролы и в следующие за этим правлением годы, ликвидируются, наступает господство самой черной реакции, поддерживаемой мечами испанских солдат, введенных в город. Во главе правительства оказывается сын Пьеро младшего (внук Лоренцо Великолепного) бесталанный Лоренцо, но фактически всем заправляет его дядя — кардинал Джованни. Избрание через несколько месяцев последнего на папский престол под именем Льва X (1513) несколько укрепляет положение медичейской реакции во Флоренции. Один за другим сменяют друг друга во главе Флоренции представители семьи Медичи. Недовольство населения растет. Во главе недовольных стоят страстные республиканцы, подобные канцлеру республики, умному и образованному Никколо Макиавелли (см. ниже) Воспользовавшись подходом имперских войск, возглавляемых Бурбоном, и враждой среди самих Медичи, в обстановке общего беспорядка и тяжелой эпидемии чумы все недовольные объединяются и весной 1527 г. изгоняют Медичи из города. Бразды правления снова пытаются захватить зажиточные круги города, возглавляемые умным, осторожным и умевшим сохранять хорошие отношения с народными массами Никколо Каппони, избранным гонфалоньером. Опять восстанавливаются республиканские порядки, но в условиях полного упадка Италии, последовавшего за разгромом Рима, долгое существование их было явно невозможно.

Капитуляция папы Климента VII перед императором в 1529 г. и Болонское соглашение 1530 г. становятся роковыми для последней попытки сохранить республиканскую свободу Флоренции. Император берется восстановить Медичи, и его войска подходят к стенам Флоренции. Здесь делается все возможное, чтобы организовать сопротивление. Во главе города в качестве гонфалоньера становится в это время сменивший Каппони, представитель средней буржуазии, Франческо Кардуччи. Чрезвычайно популярный среди народных масс, всегда находивший общий язык и с неимущими низами, смелый и разумный, страстный республиканец и демократ, Кардуччи собирает под знамя борьбы за свободу Флоренции все боеспособные силы государства. Облагаются налогами духовные лица и учреждения, продаются церковные земли, нанимаются кондотьеры, создаются вооруженные ополчения, строятся укрепления. В результате этих усилий Флоренция предстает перед подходящей к ее стенам имперской армией, возглавляемой принцем Оранским, хорошо подготовленной и готовой к отчаянной обороне. Слабым пунктом, однако, в этой обороне было то, что командовал ее войсками не слишком заинтересованный в успехе кондотьер Малатеста Бальони, тиран Перуджи. Но сомнительная военная деятельность этого корыстного и бесталанного наемника компенсировалась героическим патриотизмом ряда флорентийских граждан, фактически возглавивших оборону. Самыми значительными из них были купец и воин Франческо Ферруччи и к этому времени уже знаменитый художник Микеланджело Буонарроти. Осажденная превосходящими силами врага Флоренция, в которой свирепствовал голод и эпидемии, под руководством этих и многих подобных им истинных патриотов держалась с мужеством, поразившим не только Италию, но и всю Западную Европу.

3 августа 1530 г. в решительном сражении при местечке Гавиньяно, недалеко от Пистойи, незначительная армия Ферруччи, сражавшаяся с поразительной храбростью, была полностью уничтожена, а сам он погиб в бою так же, как и командующий имперской армией принц Оранский.

А 12 августа обессиленная, лишившаяся своих лучших защитников Флоренция капитулировала. В город вошли имперские войска, вскоре восстановившие тиранию Медичи и уничтожившие какие бы то ни было следы демократических и республиканских порядков.

Главой города, сначала с неопределенным положением главы всех магистратур, а затем, с весны 1532 г., с противоречивым, но характерным титулом герцога Флорентийской республики стал жестокий и дегенеративный Алессандро Медичи. Героическая пора Флоренции закончилась и с ней по существу закончилась культура итальянского Возрождения.

Алессандро не пришлось долго пользоваться своей властью, уже через 5 лет (в 1537 г.) он был убит при таинственных обстоятельствах своим неуравновешенным любимцем и родственником Лоренцино (или Лорензаччо) Медичи, возможно, мечтавшим вернуть своей родине свободу. Но из этого ничего не получилось — к власти сразу же пришел представитель боковой линии семьи Медичи — Козимо, приобретший в 1569 г. громкий титул великого герцога Тосканского. Флоренция окончательно превращается в монархически управляемое государство.

Для Адриатической республики конец XIV и первые десятилетия XV в. были периодом поистине критическим, периодом настоящей проверки всех ее сил и возможностей. Захват турками Константинополя уже поставил под угрозу основной нерв жизни Венеции: ее торговлю с Востоком. Со свойственной ей гибкостью она в какой-то мере сумела защитить, удержать ряд своих позиций. Для этого Венеции пришлось вести долгие годы почти беспрерывную войну с могущественными турецкими войсками и флотом. Особенно тяжелые бои происходят в 1499–1500 гг. С величайшими усилиями знаменитый, не потерявший своих боевых качеств венецианский флот выдерживает одно сражение за другим, но все же принужден уступить одну позицию за другой. Особенно ощутимой является потеря венецианских стратегических и торговых пунктов на восточном побережье Балканского полуострова Корона и Модона (1500). Год за годом следуют захваты турками одного порта за другим, одного острова за другим. На некоторое время военные действия с турками затихают в результате заключенного в 1502 г. мира, но затем они постепенно опять разгораются. Особенно тяжелым для Венеции был период правления в Турции воинственного и жестокого султана Сулеймана II (1520–1566). Венецианская республика теряет в это время остатки своих восточных владений, сохраняя как форпост и надежду на реванш только остров Крит.

В те же годы итальянские воины создают серьезную угрозу и для второй опоры Венеции — ее сухопутных владений, так называемой «терра-фермы».

Мы видели выше, что Венеция и здесь боролась упорно и ожесточенно, входила в различные итальянские коалиции, а нередко и возглавляла их, не жалела денег, организовывала армии, заключала союзы, вела переговоры. Правда, она уже не может претендовать ни на роль мировой державы, активно и самостоятельно выступающей в крупнейших международных конфликтах, ни на роль главной посредницы в торговле между Западом и Востоком.

Но ее богатства, роскошь и утонченность быта ее патрицианской верхушки и особенно устойчивость ее политического устройства привлекают к ней восхищенные взоры всей Европы в течение еще полутора столетий.

Одной из основных причин устойчивости Венеции было то, что ей в некоторой степени удалось найти  выход из тяжелого экономического и социального кризиса, под ударами которого чахла и погибала остальная часть Италии. Она сохранила остатки восточной торговли, но основное внимание уделила развитию новой промышленности в итальянских владениях. Дорогие ткани, стекло, ювелирные изделия, суда, паруса, канаты выделываются здесь, хотя и не в громадных количествах — они не обеспечивают перехода на капиталистические пути развития, но их достаточно для того, чтобы в какой-то мере поддержать экономическое благосостояние Венеции и зажиточность ее патрициата. Патрициат этот всегда умел приспосабливаться к любой обстановке и теперь он находит возможным заняться организацией производства и сухопутной торговли, а в отдельных случаях сельским хозяйством. На остальной территории Апеннинского полуострова все те процессы социального и экономического перерождения, которые происходят с начала XV в., стали угрожающими к концу столетия. Ряд причин способствовал этому. Разгром народных восстаний конца XIV в. привел, как мы уже упоминали, к застою, потере творческой инициативы народных масс, которые своим тяжким трудом заложили основы успехов Италии в XIII–XIV вв. Полная победа богатеев, заменивших республику тиранией, приводит к перерождению правящих классов (городского патрициата и остатков недобитого феодального дворянства), возвращающихся к феодальным формам хозяйствования и феодальному образу жизни.

Этим внутренним процессам, достигающим апогея на рубеже XV и XVI вв., способствует трагическая для Италии экономическая и политическая обстановка за ее пределами. Укрепление турецкого государства все более закрывает торговые пути по Средиземному морю на Восток, а открытия Колумба и Васко да Гамы и следующая за ними организация в Америке и Индии колоний Испании и Португалии вообще лишает средиземноморскую торговлю сколько-нибудь серьезного экономического значения. Торговые пути перемещаются на северо-запад, в Атлантический океан, что наносит непоправимый, поистине смертельный удар процветанию итальянской торговли.

К тому же влияние так называемой «революции цен», достигшей Италии несколько позднее, чем западных стран, и затронувшей ее несколько в меньшей степени, сказалось и на ней. Но в то время как в других странах «революция цен» способствовала разложению феодальных и созданию новых капиталистических отношений, в Италии она приводит к обратным результатам, только усугубляя отсталость и социально-экономический застой страны. Сельское хозяйство с его дряхлыми формами аграрных отношений и техники все больше становится господствующей областью экономики, все в большей мере вытесняя некогда цветущее ремесло и торговлю. Правящие круги почти повсеместно и окончательно превращаются в бездельную и безвольную аристократию, в то время как крестьянство, задавленное тяжелыми, полуфеодальными формами эксплуатации, в первую очередь «половничеством», влачит жалкое существование. А это обусловливает плачевное социальное и экономическое положение всего полуострова. Он из передовой и богатейшей части Западной Европы превращается в захудалый угол, сохраняющий только некоторые остатки своей блестящей культуры и бытовой утонченности и роскоши.

В частности, в области литературы конец XV и начало XVI столетия еще дают в Италии ряд крупных и весьма симптоматических явлений. Мы упоминали в предыдущей главе о том развитии, которое в связи с общей тенденцией к рефеодализации получила во второй половине XV в. рыцарская поэма — роман. Начало следующего XVI столетия создает величайшее произведение этого жанра и наиболее крупное поэтическое произведение позднего Возрождения вообще — поэму «Неистовый Роланд».

Автор ее — феррарский мелкий дворянин Лодовико Ариосто (1474–1533), как и его предшественник Маттео Мария Боярдо, всю свою жизнь провел в маленькой феодальной Ферраре, при дворе ее властителей герцогов д'Эсте. Ему принадлежит множество произведений, которые выдвинули его в первые ряды писателей Италии. Здесь и стихотворения на латинском и итальянском языках, и критикующие язвы современной жизни поэтические сатиры, и ряд итальянских комедий, построенных по классическим образцам и предназначенных для театра герцогов д'Эсте, первого светского театра нового времени.

Но вечную славу заслужил Ариосто своим «Роландом», над которым он работал большую часть своей жизни. Начатая в 1506 г., поэма была закончена в первом варианте в 1516 г., но получила окончательное оформление в 1532 г.

Продолжая сюжет Боярдо, Ариосто, однако, подымает свое произведение на неизмеримо большую художественную высоту. Его октавы (поэтическая форма, применявшаяся и Пульчи и Боярдо) гибки, выразительны и отточены, образы выпуклы, ситуации, даже самые сказочно-фантастические, трактованы жизненно и увлекательно. Вся поэма, несмотря на множество своих сюжетных линий, гармонична и ясна. Все в ней пронизано духом легкого эпикуреизма, слегка цинического и в то же время оптимистического, принимающего жизнь такою, какова она есть, и умеющего увидеть в ней и прекрасное, и уродливое, и смешное, и трогательное, и ко всему относящегося с беспечной усмешкой умудренного жизнью и ничего особенного от нее не ожидающего человека. Это отношение к жизни с истинно классической ясностью отражается в многочисленных лирических отступлениях, как бы прорывающих сюжетное изложение поэмы и часто с ним почти не связанных.

Только одно произведение, возникшее почти в то же время, могло конкурировать с «Роландом» по успеху у современников, правда, оказавшемуся менее длительным (примерно до середины XVIII в.).

^{Рис. 27. Макиавелли. Портрет работы Бронзино}

Это пасторальный роман — поэма «Аркадия» Якопа Саннадзаро (1455–1530). Проведший всю свою жизнь придворного и поэта на службе арагонских королей Неаполя, свидетель их борьбы и падения, Саннадзаро создает ряд поэтических произведений, полных элегической грусти по поводу непоправимого и все углубляющегося упадка своей родины. От этого упадка, от мрачного и жестокого окружения поэт стремится уйти в мир благородных, возвышенных чувств, в идеальную страну мечты. В своих латинских лирических стихах, простых, четких и в то же время удивительно искренних, Саннадзаро говорит о любви и вере в лучшие качества человека. Но особенно полно отражает мысли и чувства поэта его итальянская «Аркадия», написанная попеременно прозой и стихами. Безукоризненно ясная и изящная, она воспевает идиллический мир пастухов и пастушек, живущих в идиллической стране Аркадии. Успех поэмы был огромен. Общества по ее изучению были созданы в различных центрах Италии. Ее переводили, ей подражали во всех странах Западной Европы. Мода на пастораль с ее уходом от действительности в идеальный мир мечты с легкой руки Саннадзаро прочно держится в Европе XVI, XVII и начала XVIII вв.

Если поэзия Саннадзаро уводила от трагической повседневности в мир фантазии, то литературное творчество другого крупнейшего писателя начала XVI века — Никколо Макиавелли (1469–1527), наоборот, по уши погружало в эту повседневность, звало к борьбе со всеми ее грехами. Флорентиец по рождению, отдавший свою жизнь политического деятеля и писателя родному городу, страстный патриот, писавший незадолго до своей смерти (в 1527 г.) — «я люблю родину более, чем душу», спокойный ученый-аналитик, Макиавелли оставил множество произведений, большая часть которых написана превосходной, чистой и строгой итальянской прозой. Здесь и резко сатирическая, злая и забавная комедия нравов «Мандрагора», и блестящая, продолжающая традиции гуманистической историографии, обширная «История Флоренции», и многочисленные политические донесения и трактаты.

Находясь в течение большей части своей деятельности в самом центре политической жизни Флоренции, выполняя обязанности посла во многих государствах, управителя крупных территорий, и, наконец, канцлера республики, Макиавелли, наделенный ясным аналитическим умом и острой наблюдательностью, пришел к убеждению в том, что бедствия его родины, которые он переживал чрезвычайно болезненно, происходят от ряда социальных, экономических и политических обстоятельств, которые он с громадным, свойственным ему темпераментом стремится ликвидировать. Одной из основных таких причин он считает упадок политической активности населения, его гражданскую апатию, отказ от несения военной службы, поручаемой беспринципным наемникам — кондотьерам. Макиавелли понимает, что все это произошло не случайно, а обусловлено глубокими причинами, которые уничтожить нелегко. Для этого необходимы крайние меры, не останавливающиеся перед действиями, кажущимися аморальными, но оправдываемые своей целесообразностью. Именно это объясняет его восхищение энергичной государственной деятельностью Цезаря Борджа, казалось бы, непонятное под пером убежденного республиканца Макиавелли. Это восхищение выражено им в его наиболее знаменитом и часто совершенно неправильно толкуемом трактате «Государь». Потомки увидели в этом ярком трактате пример проповеди политического цинизма, который получил даже название «макиавеллизма», но они, или во всяком случае их большинство, не обратили внимания на то, что этот цинизм был вообще свойствен эпохе Людовика XI французского, Генриха VIII английского и Иоанна III русского. Они не заметили, что за ним кроется у Макиавелли страстная любовь к своей родине, искренний демократизм и умение глубоко и вдумчиво подойти к анализу современной политической ситуации, к пониманию тех социальных и экономических предпосылок этой ситуации, которые были почти непонятны другим авторам XV–XVI вв.

Единственным писателем этого времени, который по глубине анализа политических событий может стоять рядом с Макиавелли и гораздо больше его заслуживает квалификации циника, был младший его современник, государственный деятель, дипломат и историк Франческо Гвиччардини (1483–1540). Его обширная «История Италии» охватывает события, начиная с восстания «чомпи» (1378) до 1509 г. В ней трезво, умно анализируются события с холодным и безразличным скепсисом, чуждым патриоту Макиавелли. Гвиччардини, являвшийся свидетелем, а в какой-то мере и участником трагических событий, приведших к порабощению и упадку Италии, уже не верит в возможность спасения своей родины, да и не очень стремится к нему, замыкаясь в холодное, скептическое равнодушие.

То разложение Италии, радикальное изменение в ее социальной структуре и культуре, с которым страстно стремился справиться Макиавелли и холодно хотел проанализировать Гвиччардини, очень выпукло отразилось в имевшем громадный успех у современников и потомков трактате «Придворный» дворянина по происхождению и по вкусам, воина и дипломата Балдассаре Кастильоне (1478–1529). Трактат этот рисует характерный для периода феодальной реакции не только в Италии, но и во всей Западной Европе образ жеманного аристократа-придворного, сменивший образ активного гражданина-борца, бывший идеалом гуманистов вплоть до Макиавелли. Придворный, как рисует его Кастил ьоне, универсально образован, но, по мнению писателя, должен как следует уметь только одно — угождать государю, при дворе которого он живет и со стола которого он кормится, и очаровывать других таких же сытых и лощеных бездельников и их томных, изысканных дам, проводящих свою праздную жизнь при этом же дворе или приезжающих к нему временно. Само собой понятно, что этот надушенный и бессильный светский очарователь был как нельзя более уместен в склонившейся перед иностранными захватчиками, политически бессильной и экономически отсталой Италии, что от него нечего было ждать ни спасения, ни движения вперед страны, в течение двух веков переживавшей период бурного и всестороннего расцвета.

Расцвет этот, однако, отошел в прошлое не во всех областях, составлявшие, может быть, наиболее яркое и блестящее проявление культуры Возрождения, вступают именно в конце XV и в первые десятилетия XVI в. в полосу особого процветания, известную под именем Высокого Возрождения.

Первым замечательным, поистине гениальным художником, с одной стороны, как бы подытожившим все достижения искусства XIV–XV вв., с другой же стороны, выведшим это искусство на новые широкие пути, был Леонардо да Винчи (1452–1519). Как художник он преодолевает то любование деталями, отдельными элементами реальной действительности, которое отличало мастеров изобразительных искусств предшествовавших поколений, и в своих, правда весьма немногочисленных, живописных произведениях добивается обобщенности образов, их глубокой и жизненной выразительности, монументальности и гармоничности построения, которые открывают эру нового искусства. Даже такие ранние и небольшие по своим размерам картины Леонардо да Винчи, как хранящиеся в Эрмитаже «Мадонна Бенуа» и «Мадонна Литта», ясно показывают тот огромный сдвиг, который в своем живописном творчестве совершил Леонардо. Такие же его зрелые произведения, как портрет Моны Лизы Джокондо (так называемая «Джоконда» в Лувре — Париж) или дошедшая до нас в сильно поврежденном виде настенная роспись в миланском монастыре Санта-Мария делле Грацие «Тайная вечеря», поражают мощью реалистического проникновения в природу человека и силой анализа, соединяемых со стройностью и гармоничностью произведений в целом.

Замечательные качества Леонардо как великого художника соединялись со свойствами и гением ученого-теоретика и инженера-практика. В тысячи листов своих черновых и получерновых тетрадей он заносил наряду с зарисовками с натуры, затем используемыми в художественных произведениях, и бытовыми записями вроде перечней расходов на питание, свои наблюдения над окружающей природой, проекты и результаты экспериментов в различных научных областях, эскизы изобретений.

Эти тысячи листов, к сожалению, оставшиеся почти не известными современникам и потому оказавшие лишь косвенное влияние на развитие науки и техники, обнаруживают открытия поистине замечательные.

Но главным в научном и техническом так же, как и в художественном творчестве Леонардо да Винчи, были не конкретные его достижения, а принципиальные установки. Он первый четко и определенно понял, что как наука, так и искусство должны быть построены на изучении реальной жизни. Что для этого изучения необходимо не только пассивное наблюдение, но и активный эксперимент, что наука и искусство взаимно оплодотворяют друг друга и нужны не сами по себе, а для практической деятельности человека, что наука проверяется техникой, а техника должна строиться на науке.

Все эти истины, в наше время бесспорные, были великими открытиями гениального винчианца, открытиями, мало понятными его современникам и потому сделавшими длинную жизнь художника-новатора трудной, полной срывов и неудач.

Зато легкой, полной успехов и всеобщего признания была короткая жизнь другого великого представителя искусства Высокого Возрождения Рафаэля Санцио (1483–1520). Он создает за двадцать лет бурной деятельности большое количество живописных произведений, становящихся каноном совершенства и красоты в искусстве. В этих работах — многофигурных фресках, украшающих стены папского дворца — Ватикана, картинах религиозного содержания, портретах современников — Рафаэль с несравненной простотой и легкостью воплощает то стремление к гармонии и стройности, которое было одним из основных свойств культуры Возрождения и одной из струй в сложном творчестве Леонардо да Винчи.

^{Рис. 28. Леонардо да Винчи. Автопортрет Рис. 29. Леонардо да Винчи. Мадонна Бенуа Рис. 30. Леонардо да Винчи. Девушка с лаской}

Такие его композиции, как громадные фрески «Афинская школа» или «Парнас» в большом количестве образов, заимствованных из жизни и в то же время обобщенных и идеализированных, наглядно показывают те достижения, которых добилось за ряд десятилетий искусство Италии. Одно из последних произведений художника — «Сикстинская Мадонна» (Дрезден, рис. 33) с громадной силой в одном образе прекрасной женщины-матери концентрирует тот идеал возвышенной красоты, о котором мечтали поэты, философы, ученые эпохи.

^{Рис. 31. Рисунки Леонардо да Винчи: а) Вертолет б). Многоствольные пушки}

Прямой противоположностью Рафаэлю, хотя и прямым продолжателем его дела, был флорентийский живописец, скульптор, архитектор и поэт Микеланджело Буонарроти (1475–1564). За свою почти девяностолетнюю жизнь этот замечательный творец, страстный патриот, участник последней защиты Флоренции (см. выше), упрямый и своевольный, создал множество произведений, поражающих своей глубокой одухотворенной значимостью и наполняющим их бурным темпераментом, высоким идейным содержанием. Если Рафаэль продолжал гармоническую линию творчества Леонардо да Винчи, то Микеланджело развивал дальше его смысловую направленность, доводя ее до такой интенсивности, которая далеко выходила за пределы всего, что не только знало, но и к чему стремилось Возрождение, закладывая основу нового художественного стиля и новой культуры барокко, или первого ее этапа, так называемого маньеризма.

Уже одно из ранних скульптурных произведений Микеланджело — гигантский мраморный «Давид» (см. рис. 36), предназначенный для центральной площади Флоренции, неукротимой мощью своего юного тела и мрачной, готовой на все, энергией своего лица как бы напоминает разложившимся итальянцам начала XVI в. о героической силе эпохи, от достижений которой они все более отходят.

Однако призывы гениального художника-патриота не находили отклика, положение его любимой страны и особенно его любимого города — Флоренции — становилось все более тяжелым. И художник, болезненно понимавший это, создает серию глубоко трагических произведений, таких, как грандиозный по своим размерам и замыслу плафон Сикстинской капеллы в Ватикане с его полными мрачной выразительности фигурами персонажей библии и легенды.

Не менее ярко передает настроения гражданской скорби, охватившие его к середине XVI в., созданная им по заказу и для прославления семьи Медичи, погубившей столь милую сердцу Буонарроти свободу Флоренции, капелла Медичи в церкви Сан Лоренцо (во Флоренции). В строгом, гармоническом, но отражающем внутреннее беспокойство и напряженность архитектурном обрамлении помещены здесь полные глубокого сдержанного трагизма символические фигуры. К одной из этих фигур, так называемой «Ночи», сам художник-поэт недаром сделал такую стихотворную надпись, могущую служить как бы эпитафией ко всей героической, но безнадежно ушедшей в прошлое эпохе Возрождения:

Мне любо спать и пуще быть скалой, Когда царят позор и преступленье, Не чувствовать, не видеть — облегченье. Умолкни ж, друг, не трогай мой покой.

Однако если общая оценка положения страны, данная гениальным художником и подхваченная некоторыми из его чутких современников, была правильной, то это не означало, что богатая и могучая культура Возрождения полностью умерла, перестала давать новые ростки, пробивающиеся то здесь, то там через толщу упадка и реакции, несомненно отражающейся на их цветении, но полностью не заглушающей их. К таким росткам принадлежит, например, венецианское искусство.

Появившись, как и прочие отрасли культуры Возрождения, в Венеции позднее, чем в других центрах полуострова, искусство дает здесь яркие творения, носящие в основном характер Возрождения в течение почти всего XVI в., являющегося в других местах периодом торжества маньеризма.

Так, живописец Джорджоне (1477–1510), находящийся под большим влиянием Леонардо да Винчи, за свою короткую жизнь создает малое количество, но весьма замечательных произведений, проникнутых лирическим отношением к человеку и природе, выдвигающих пейзаж на место, которое он никогда доселе не занимал, блистающих нежными переливами красок, становящихся основной особенностью живописи Венеции.

^{Рис. 32. Тициан. Автопортрет}

Но особенно прославил венецианскую живопись XVI в. последний великий художник Возрождения, проживший почти 100 лет, Тициан Вечелио (1477–1576). Ученик и продолжатель дела Джорджоне, влиятельный, признанный и богатый, он создал громадное количество картин разного характера и содержания. Все они отличаются красотой и значительностью монументальных, обобщенных образов, ясностью композиции и особенно богатым, пронизанным золотистыми искрами колоритом, характерным для эпохи Возрождения. Впрочем, в последние годы жизни художника колорит его живописи становится беспокойным и мрачным, что было связано с наступлением глубокого упадка в Италии.

В Венеции XVI в. процветает также архитектура, дающая множество стройных и гармоничных зданий и выдвигающая целую плеяду талантливых зодчих, крупнейшим из которых был автор знаменитого трактата об архитектуре, оказавшего громадное влияние на дальнейшее ее развитие во всех странах Европы, создатель знаменитейших зданий Венеции — Андреа Палладио (1508–1580).

В значительной мере продолжают культурные заветы Возрождения также естественные и точные науки Италии XVI в. Правда, они не выдвигают в это время таких гениальных творцов, каким был в начале века Леонардо да Винчи, но ряд ученых, таких, как математик, техник и врач Джироламо Кардано или математик Никколо Тарталья, разрабатывают ряд важных вопросов, подготовляя новый расцвет науки в период Галилея — конец XVI — начало XVII в.

Мир в Като-Камбрези в значительной степени перекроил политическую карту Италии. Более половины страны принадлежало теперь Испании, а после мира именно: Миланское герцогство, Неаполитанское в Като-Камбрези королевство, Сицилия, Сардиния и мелкие владения в Тоскане. Самостоятельными государствами были: Савойское герцогство (Пьемонт, Савойя и графство Ниццское), Венецианская республика с остатками ее владений на побережье Адриатического моря, Папское государство, в которое входили также Беневенто и Понтекорво, находившиеся в пределах Неаполитанского королевства, и Авиньон во Франции. К ним примыкала группа государств, которые формально были самостоятельными, но фактически находились под сильным влиянием Испании. Это были Генуэзская республика с о. Корсика, герцогство (впоследствии великое герцогство) Тосканское. К этой группе государств относились также небольшая городская республика Лукка, герцогства Феррарское и Моденское, герцогство Мантуанское, к которому был присоединен маркизат Монферратский, герцогство Парма и Пьяченца и герцогство Урбино.

Кроме упомянутых государств, в Италии насчитывался еще целый ряд мелких феодальных владений, по большей части имперские или папские лены.

Таким образом, в то время как по соседству укреплялись сильные централизованные государства, Италия была политически раздробленной. Но самым тяжелым последствием итальянских войн было то, что на большую часть полуострова простирала свои крылья Испания. Установление иностранного владычества принесло Италии немало бедствий. На протяжении следующих 200 лет она неоднократно превращалась в арену кровопролитных войн, ведшихся за совершенно чуждые ей интересы. Италия стала источником обогащения как для вечно ненасытной государственной казны Испании, так и для разных авантюристов, искавших лишь легкой наживы. Нравы и обычаи отсталой Испании, перенесенные в Италию испанской знатью, жадной, спесивой, любившей роскошь и пренебрегавшей местными законами и традициями, могли только усугубить упадок общественно-экономической и политической жизни, который уже с конца XV в. постепенно охватывал Италию. Религиозная нетерпимость, суеверия, идейная отсталость, перенесенные из Испании в Италию, ложились тяжким бременем на ее духовную жизнь, сковывали свободное развитие прогрессивной мысли.

В этот период итальянские государства начали терять свои социально-экономические и политические особенности, которые так ярко проявились в предыдущие века. В условиях экономического и политического упадка во всех итальянских государствах установилось большее или меньшее однообразие, чему значительно способствовало и испанское владычество. Это дает нам право характеризовать историю Италии XVI–XVII вв. как одно целое, не дробя изложения по отдельным государствам.

Если в первой половине XVI в. Италия уже стала заметно отставать от других стран в экономическом отношении, то во второй половине века это отставание усилилось в значительно большей степени. Однако было бы неправильно говорить относительно этого времени об окончательном упадке итальянской промышленности и торговли и о полной утрате тех завоеваний, которые были сделаны в прежние века. Это произошло только в XVII в.

На протяжении всего XVI в. Флоренция и Милан оставались важными центрами промышленности. Венеция была одним из крупнейших центров книгопечатания в Европе. Далеко за пределами Италии славились венецианские стекольные изделия, миланские, генуэзские и флорентийские шелка. Именно в области шелкоделия Италия наряду с Францией занимала еще почетное место. В Италии появился целый ряд новых отраслей промышленности: производство парчи и других роскошных тканей. Но в то же время старые отрасли промышленности пришли в полный упадок. Милан уже не экспортировал своих прежде широко известных бумазейных тканей, металлических и кожаных изделий. Флорентийские сукна, некогда славившиеся в Европе и Азии как наиболее тонкие и ярко окрашенные, уже не могли больше соперничать с английскими сукнами. Теперь во Флоренции вырабатывались главным образом более грубые сукна. Если в XIV в. флорентийские суконщики производили до 100 тысяч кусков сукна в год, то во второй половине XVI в. лишь 30 тысяч. Флоренция в XV в. вывозила через один венецианский порт 16 000 кусков сукна, а в начале XVIII в. вся флорентийская промышленность вырабатывала 16 тысяч кусков. Впоследствии это количество еще больше сократилось. В Сиене и Лукке, в Кремоне и во всех тех многочисленных городах Северной и Центральной Италии, которые в прежние времена были важными центрами суконной промышленности, положение было аналогичным.

^{Рис. 33. Рафаэль. Сикстинская мадонна}

XVII в. принес с собой для Италии полный упадок промышленности. Сократилось количество ремесел, закрылись мануфактуры, уменьшилось количество рабочих, сузился рынок сбыта. Так, например, в Милане в 1616 г. существовало еще 70 сукнодельческих предприятий, а к 1629 году их количество сократилось до 15. Одновременно продукция уменьшилась до одной пятой того, что производилось в 1616 г.; половина рабочих осталась без работы. Оружейное производство было близко к полной гибели. В Лукке в период с 1585 по 1645 г. закрылось 88 шелкоткацких предприятий, а к 1717 году их стало всего 32.

Аналогичным было положение в области торговли. В XVI в. Венеция была еще мировым торговым центром, который поддерживал торговые связи с важнейшими итальянскими и европейскими государствами. Она торговала зерном и маслом, коврами и изделиями из стекла, красильными веществами, драгоценными камнями, художественными изделиями, пряностями и многими другими товарами. Через Венецию Южная Германия и Австрия снабжались восточными товарами. Тем же путем они вывозили скот, железо, серебро, лес. Адриатическое море было еще Венецианским морем. Но натиск турок становился с каждым годом все более опасным, конкуренция со стороны английских и голландских купцов все возрастала, и постепенно Венеция теряла роль посредника между Востоком и Западом. Традиционные путешествия венецианских купцов в восточные порты становились все более редкими.

Несколько иным было положение Генуи. Будучи зависимой от Испанской империи, она превратилась в важный центр, через который Испания осуществляла связь со своими итальянскими владениями и с южногерманскими городами. Этим было вызвано некоторое оживление деловой жизни, которое выражалось как в росте транзитной торговли и мореходства, так и в развитии судостроения и шелкоткачества. Генуя была одним из центров банковского дела в Европе, тесно связанным с испанской короной. В XVII в. Генуя потеряла всякое значение как торговый, так и банковский центр. В европейских масштабах Италия отодвинулась на задний план.

Упадок промышленности и торговли, естественно, увеличил удельный вес сельского хозяйства в экономической жизни страны.

По-прежнему основными продуктами сельского хозяйства были пшеница, масло, вино. Начиная с конца XV в., в долине реки По успешно разводили рис, а в Сицилии уже с давних пор — сахарный тростник. В XVI в. важной отраслью сельского хозяйства в Ломбардии, Тоскане, в Неаполитанском королевстве и на острове Сицилии стало разведение тутового дерева, что обеспечивало производство шелка необходимым сырьем. Местами при содействии государственной власти проводились ирригационные работы (например, в Миланском герцогстве, в Тоскане, в Савойе), но в ограниченных размерах и непоследовательно, так что это не могло сколько-нибудь заметно отразиться на уровне сельского хозяйства. Уровень техники в сельском хозяйстве был крайне низким. Постоянные военные разорения, голод и болезни, бегство народных масс приводили к обезлюдению деревень (в провинции Комо Миланского герцогства из 10–12 тыс. жителей к середине XVII в. осталось только 300) и к упадку производительных сил.

^{Рис. 34. Рафаэль. Обручение Марии с Иосифом}

Упадок промышленности и торговли внес значительные изменения в экономическое и социальное положение как городского, так и сельского населения.

На протяжении XVI–XVII вв. господствующий класс феодалов, ранее несколько ослабленный в наиболее развитых областях Италии, вновь восстановил свою социально-экономическую мощь и свои господствующие позиции.

Основным источником дохода феодалов была эксплуатация крестьянства. Но даже применение самых жестоких форм эксплуатации не могло обеспечить феодалов такими доходами, которые удовлетворили бы их возрастающие потребности. Не случайно поэтому некоторая часть феодалов попадала в тиски ростовщиков и зачастую полностью разорялась. Чтобы избежать подобной участи, многие феодалы занимались открытым разбоем и грабежом. В Миланском герцогстве, в Папском государстве и в Неаполитанском королевстве феодалы вместе со своими слугами долгое время безнаказанно грабили, убивали, бесчинствовали на дорогах и в деревнях. Многие итальянские дворяне служили в иностранных войсках. Известный испанский полководец Александр Фарнезе, французский маршал Пьеро Строцци и многие другие прославленные военачальники того времени были итальянцами. Однако итальянская аристократия находила нужные ей дополнительные источники существования и на родине: в армии, в высшей администрации и при дворах местных князей, пап, вице-королей и губернаторов. Уже в конце XVI в. при одном только неаполитанском дворе жило 100 знатных господ.

Феодальная знать была крайне неоднородна по своему составу. Наряду со старой, титулованной знатью, начинавшей свою родословную в далекие века раннего средневековья, в XVI–XVII вв. появилась новая феодальная знать, из рядов буржуазии.

В Риме новая знать, выросшая из рядов купцов или из среды приближенных и родственников пап, — разные Фарнезе, Боргезе, Киджи, Альдобрандини и другие, — фактически уже вытеснила старую знать: Колонна, Орсини, Савелли. В Тоскане, где в период коммун старая знать почти исчезла, крупные феодалы, такие, как Ридольфи, Гвиччардини, Каппони и другие, состояли почти всецело из представителей бывшего «жирного» народа. В Неаполитанском королевстве, в Сицилии, в Савойе преобладала старая феодальная знать, но и тут она хотя и смотрела с глубоким презрением на вновь появившихся графов и маркизов, все же была вынуждена считаться с их существованием.

^{Рис. 35. Микеланджело. Купол св. Петра}

Итальянские феодалы, независимо от того, сколько предков они насчитывали и какого они были происхождения, чувствовали себя избранным классом и с презрением глядели на все остальные слои населения. В большинстве государств были введены так называемые «Золотые книги», куда вписывались все представители аристократии. Занятие каким-либо трудом считалось позором. Обедневший дворянин Неаполя предпочитал оставаться опутанным долгами и получать пособие от правительства, нежели браться за работу. А в Миланском герцогстве, где немалая часть аристократии была купеческого происхождения, занятие торговлей было в 1593 г. объявлено несовместимым с принадлежностью к аристократии. Повсеместно феодалы были освобождены от уплаты налогов. Только дворяне имели право носить оружие. В целом ряде итальянских княжеств они обладали правом юрисдикции над крестьянством. Сардиния и Сицилия были настоящими цитаделями феодальных вольностей.

Не меньшими были сословные привилегии и самостоятельность многочисленного итальянского духовенства. Его несметные богатства значительно увеличились за годы католической реакции. Церковное землевладение достигло в Парме и в Неаполитанском королевстве ½ всей территории, в Тоскане — ⅓. Духовенство Тосканы, которое составляло к началу XVIII в. лишь — 1 % населения, пользовалось доходами, в пять раз превышавшими общий доход государства.

Усиление экономической и общественно-политической роли феодальной знати сопровождалось ослаблением, но отнюдь не исчезновением возникших уже в XIII–XIV вв буржуазных элементов.

Часть купцов и предпринимателей переходила, как уже раньше отмечалось, в ряды дворянства. Другая часть переключилась полностью на банковско-ростовщические операции и на откуп налогов; некоторые вкладывали свои капиталы в покупку государственных должностей. К финансистам, рантье и чиновникам примыкала буржуазная интеллигенция: судьи, нотариусы, адвокаты и университетские ученые. Лишь немногие представители буржуазии остались верными своим торгово-промышленным занятиям: они занимались главным образом транзитной и оптовой торговлей.

Финансово — бюрократическая верхушка городского населения своими экономическими интересами была тесно связана с феодальной знатью. Далекая от интересов буржуазного предпринимательства, она представляла консервативную силу, способствовавшую сохранению феодального общественного и политического строя.

Финансисты, купцы, чиновники, адвокаты и другие представители верхушки городского населения обладали крайне ограниченными политическими правами. Даже в городских муниципалитетах они должны были делить места с представителями феодальной знати.

^{Рис. 36. Микеланджело. Давид}

Торгово-промышленная деятельность концентрировалась в основном в руках мелкобуржуазных элементов: ремесленников и мелких лавочников. Они были лишены всяких политических прав. Тяжелые материальные условия, в которых им приходилось жить, и невыносимый налоговый гнет приводили зачастую к полному их разорению и вместе с тем к их слиянию с угнетенными массами плебейства.

Третью и наиболее многочисленную часть городского населения составляло плебейство — наемные рабочие, поденщики и слуги, подмастерья, разорившиеся ремесленники и люди без определенной профессии и без. определенного места жительства. В условиях, когда промышленная деятельность сокращалась, рабочие массами теряли работу и превращались в нищих и бродяг. Рост заработной платы ограничивался максимумом, установленным цехами и государственной властью, а цены на продукты питания и предметы первой необходимости постоянно поднимались. Этому способствовала «революция цен», государственные монополии и многочисленные косвенные налоги. Плебейство было наиболее революционно настроенной частью городского населения и неоднократно выражало открыто свой протест против невыносимых условий существования.

Наряду с плебейством наиболее угнетаемой частью итальянского населения было многочисленное крестьянство.

Формы эксплуатации, которым подвергалось итальянское крестьянство, были неодинаковыми для всех частей Италии. В районах, наиболее отсталых, вроде Неаполитанского королевства, Сицилии, Пьемонта, никаких существенных изменений в веками укоренившихся феодальных отношениях не произошло. В Савойском герцогстве только в 1568 г. был принят закон об освобождении крестьян от личной зависимости за выкуп. Но ввиду отсутствия денег у крестьян и сопротивления феодалов, закон остался фактически на бумаге. Но и те крестьяне, которые сумели воспользоваться им, были освобождены без земли. Они были вынуждены арендовать землю на кабальных условиях и попадали в зависимость от ростовщиков. В Сицилии же, где крепостное право даже теперь не было отменено, во многих местах фактически существовало даже право первой ночи.

В более развитых районах страны, в частности в Тоскане, где крестьянство уже в XIII в. было освобождено от личной зависимости, теперь установилась феодальная реакция. Испольщики прикреплялись к земле и облагались целым рядом феодальных повинностей вроде барщинных работ. Никто из членов семьи испольщика не имел права работать вне участка; сын или дочь испольщика не могли вступить в брак без разрешения собственника земли. В результате угнетенные тяжелой феодальной эксплуатацией и фактически лишенные как личной свободы, так и всяких прав на свою землю, итальянские испольщики влачили жалкое существование. Не случайно современники считали их более несчастными, чем римских рабов.

^{Рис. 37. Микеланджело. Капелла Медичи. (Слева «Ночь»)}

На итальянское крестьянство ложился всей тяжестью и налоговый пресс. Оно страдало от произвола откупщиков и сборщиков налогов и разбоя солдатчины.

Одним из тяжелейших бедствий трудящихся масс были периодически повторяющиеся голодовки и эпидемии. В Тоскане почти каждый третий год был голодным. В 1589 г. в Савойе от голода погибло 30 тыс. человек; люди питались одной травой, падали на дорогах от истощения. Вслед затем чума — неизменная спутница голода — унесла до 100 тыс. человек. В Милане в 1630 г., во время страшного голода и чумы, погибла большая часть населения[28].

Точно так же, как и плебейство, итальянское крестьянство неоднократно поднимало свой голос протеста против социальной несправедливости.

По своему политическому устройству итальянские государства представляли пеструю картину. Наряду с некоторыми городскими республиками (Венецией, Генуей, Луккой) продолжало существовать теократическое Папское государство. Большинство же итальянских государств как свободных, так и находящихся под испанским владычеством, были мелкими княжествами. Во главе их стояли герцоги, великие герцоги, маркизы, а в испанских владениях вице-короли (Неаполитанское королевство, Сицилия) и губернаторы (Миланское государство).

Во всех итальянских княжествах гражданская и военная власть сосредоточивалась в руках государей. Сословно-представительные органы приходили в упадок. В Неаполитанском королевстве парламент был созван в последний раз в 1542 г. Лишь на островах Сицилии и Сардинии сохранились парламенты; в Сардинии он даже обладал некоторыми законодательными функциями. В тех княжествах, которые возникли на базе городских республик или средневековых синьорий, городские представительные органы приходили в упадок.

Государства управлялись при помощи широко разветвленного, очень громоздкого бюрократического аппарата. Государственные должности обычно продавались. В этих условиях попытки правителей упорядочить государственный аппарат и бороться с коррупцией были обречены на провал.

Централизации политической власти мешала самостоятельность феодалов. Поэтому одной из основных задач итальянских княжеств была борьба с феодальной вольницей. Широкое распространение ленной системы и возрождение феодальных нравов и обычаев мешало осуществлению этой задачи. Особенно крупные препятствия имелись на юге Италии и на островах, где мощь феодалов не была сломлена коммунами в прежние века. Только ко второй половине XVII в. гордые и самоуверенные неаполитанские, римские и савойские феодалы, которые еще недавно вели вооруженную борьбу с правительственными войсками, стали покидать свои укрепленные замки и переселяться в столицы, где они превращались в льстивых царедворцев. Успехи централизаторских тенденций правительственных властей объясняются не столько их военным превосходством, сколько тем, что постепенно феодалам пришлось убедиться в том. что княжеская власть является единственной силой, способной защищать их классовые интересы.

Об этом свидетельствует вся внутренняя политика итальянских княжеств. Государственная власть всегда оказывала помощь господствующему классу в подавлении народных восстаний и любого другого вида выражения протеста трудящимися. Об этом свидетельствуют ниже рассматриваемые примеры классовой борьбы. Государство охраняло сословные привилегии дворянства и предоставляло ему самые почетные и лучше всего оплачиваемые государственные и придворные должности.

Экономическая политика итальянских княжеств характеризуется чертами протекционизма и меркантилизма. Правительства устанавливали высокие таможенные тарифы на ввозимые товары, поощряли экспорт местной продукции, давали ссуды и привилегии предпринимателям, старались заключить выгодные торговые сделки с иностранными государствами, содействовали иммиграции иноземных специалистов. Особенную активность проявляли в этой области Савойя и Тоскана. Но узость внутреннего рынка и ограниченность внешнего, а также чрезмерный фискальный гнет сводили на нет некоторые положительные стороны государственной экономической политики.

^{Рис. 38. Микеланджело. Фрески Сикстинской капеллы: а) Пророк Иеремия}

Потребности государственной казны удовлетворялись многочисленными прямыми налогами, которыми облагались в первую очередь народные массы, так как феодалы обычно были освобождены от них. Все же во всех без исключения итальянских государствах основной статьей доходов были косвенные налоги — «налоги на бедных», как их метко характеризовал В. И. Ленин[29]. Косвенными налогами были обложены все основные предметы питания: соль, зерно, вино, масло и др. Наиболее тяжелым был соляной налог. Продажа соли была обычно государственной монополией. В Тоскане, например, соль продавалась населению в шесть раз дороже ее себестоимости. Каждая семья была обязана покупать определенное, государством установленное количество соли, зачастую намного превышающее действительные потребности данной семьи. Кроме того, налогом облагалась каждая торговая сделка, каждая операция, совершаемая ремесленниками. Пошлины взимались при перевозке товаров из одной области в другую, через мосты и ворота, при ввозе в город и при вывозе из него. В одной только Тоскане было 165 таможенных застав.

^{Рис. 38. Микеланджело. Фрески Сикстинской капеллы: б) Сивилла Дельфская}

Особенно тяжелым был финансовый гнет в областях испанского подчинения. Здесь пошлинами облагались окна, башмаки и даже… волосы. Не случайно Томмазо Кампанелла, автор знаменитого утопического сочинения «Город солнца», говорил, что в Неаполитанском королевстве надо платить и за то, чтобы сохранить голову на шее.

^{Рис. 39. Брунеллески. Церковь С.-Лоренцо}

В связи с тем, что налоги и таможенные доходы давались на откуп, они составляли неисчерпаемый источник обогащения для многочисленных откупщиков и финансистов. Всей своей тяжестью налоговый пресс ложился на плечи трудящихся масс города и деревни. Не менее разорительным он был и для мелких лавочников и ремесленников.

Другими средствами обогащения государственной казны были добровольные и принудительные займы, а также частые денежные реформы и порча монет. Беспорядочное состояние денежного хозяйства имело чрезвычайно тяжелые последствия для трудящихся. Им обычно выплачивали заработную плату в обесцененных серебряных монетах, но торговцы требовали золота. В этих условиях народу приходилось сперва за двойную цену покупать золотую монету, а за нее уже продукты питания.

Итальянские князья использовали часть своих значительных доходов для содержания многочисленной дворцовой камарильи, для ведения широкого, роскошного образа жизни. Пышные дворы с испанским или французским этикетом, с невероятной роскошью далеко превосходили материальные возможности мелких государств, но зато создавали иллюзию для самих князей и их придворной челяди, что они не отстают от парижского или мадридского двора.

Но львиная доля доходов, особенно в Тоскане и Савойе, шла на содержание армии и флота, на военные нужды.

Внутренняя политика итальянских княжеств была, таким образом, зеркалом их классовой сущности. Защита материальных и социальных интересов феодалов при одновременном учете интересов финансовой буржуазии стала возможной только благодаря тяжелому налоговому гнету, который ложился на плечи трудящихся масс города и деревни, а также мелких ремесленников и лавочников.

Наиболее крупными и значительными княжествами были Неаполитанское королевство, герцогство Савойское и великое герцогство Тосканское. Неаполитанское королевство, как часть испанских владений в Италии, было подчинено заседавшему в Мадриде Высшему совету по делам Италии. Он, однако, на деле мало вмешивался во внутреннюю жизнь королевства, предоставляя вице-королю действовать самостоятельно. Основной целью испанского правительства было выкачивание денег из королевства. Вот что писал Филипп IV испанскому послу в Риме: «Потеря Неаполя была бы слишком большим ударом для нашей монархии. Он всегда был неисчерпаемым живым источником, который обеспечивал нас как войсками, так и богатствами, необходимыми для ведения войн. Лишенные этого королевства, мы ни в коем случае не сможем ни защищать, ни сохранить остальные владения». Не случайно обычные доходы, получаемые испанской короной в Неаполитанском королевстве, возрастали с 2,3 млн. лир в 1525 г. до 6 млн. лир в середине XVII в.

В Неаполитанском королевстве классовые противоречия достигли наибольшей остроты. В деревне существовали самые отсталые и жестокие формы эксплуатации. Крестьянство, ремесленники и плебейские массы изнемогали под постоянно увеличивающимся налоговым гнетом. Верхушка буржуазии была недовольна насилием испанских и итальянских феодалов в общественно-политической жизни и полным отстранением от нее представителей буржуазии. Феодалы же, привыкшие к веками укоренившейся свободе действий, зачастую находились в оппозиции к правительству, проводившему политику централизации. Испанские власти старались в этих условиях упрочить свои позиции, играя на противоречиях между феодальной знатью и буржуазией и жестоко подавляя народные массы.

^{Италия в XVI–XVII вв.}

Герцогство Савойское, бывшее в период расцвета итальянских коммун экономически отсталым и политически мало значительным государством, начало в XVI в. выдвигаться на одно из первых мест в Италии. Этому в значительной степени способствовало его географическое положение, а также политика централизации и протекционизма, проведенная правительством в первую очередь при герцоге Эммануиле Филиберте (1553–1580). Развитие ремесел и торговли, появление новых мануфактур, упорядочение денежного хозяйства, суда и администрации, создание регулярной армии и флота настолько укрепили государство как экономически, так и политически, что в скором времени отсталая Савойя догнала наиболее передовые итальянские государства того времени. Но активная внешняя политика Карла Эммануила (1580–1630) и его ближайших преемников требовала максимального напряжения всех материальных ресурсов, что в конечном итоге сказалось крайне отрицательно на внутреннем положении государства. Однако его политическое единство не было поколеблено. Во второй половине XVII в. правительство вновь вернулось к активной внутренней политике, продолжая путь, начатый Эммануилом Филибертом.

Тосканское герцогство возникло на базе Флорентийской республики, к территории которой в 1559 г. была присоединена Сиенская республика. Формально каждое государство еще долго сохраняло свою административную обособленность; во Флоренции существовали органы управления, возникшие в республиканские времена, и все же Тоскана постепенно превращалась в единое государство со столицей Флоренция. Внутренняя политика Тосканского правительства была направлена на централизацию, обогащение и укрепление государства. Жестокий полицейский режим подавлял в корне всякие попытки вернуться к республиканскому строю. Во второй половине XVI в. при великом герцоге Козимо I и при его сыновьях Франческо и Фердинандо Тоскана обладала экономической мощью, была одним из ведущих культурных центров Италии и благодаря своим крупным денежным ресурсам играла еще некоторую политическую роль. В 1569 г. Козимо I добился присуждения себе папой Пием V титула великого герцога. В XVII в. наступил полный упадок. Великие герцоги заботились главным образом о личном обогащении. Дворянство вело привольную и роскошную жизнь при щедром великогерцогском дворе, купцы и ремесленники беднели и разорялись, а крестьянство и городское плебейство жили в ужасающей нищете.

Очень похожей была картина, сложившаяся в Папском государстве. Правительство, которое возглавлялось кардиналами, стремилось к централизации государства, но, будучи крайне слабым, не добилось сколько-нибудь значительных успехов. Феодалы, разделившись на многочисленные партии, беспрерывно соперничали и воевали между собой. Очень громоздким был бюрократический аппарат, в котором коррупция достигла невиданных размеров. Продажа должностей нигде не была так распространена, как в Папском государстве. Уже во второй половине XVI в. продаже подлежало более трех с половиной тысяч должностей. Финансовое хозяйство находилось в плачевном состоянии. Государственный долг в середине XVII в. достиг 50 млн. золотых скуди. Постоянно выпускались новые займы, по которым в качестве обеспечения давались всевозможные государственные доходы. Порча монет была одним из излюбленных средств пополнения государственной казны. Тем не менее папы постоянно испытывали недостаток денежных средств, а подданные изнемогали под гнетом многочисленных налогов, пошлин и других поборов. В то же самое время различные сборщики и откупщики налогов, а также высшие должностные лица наживали несметные богатства.

Уже во второй половине XVI в. Папское государство находилось в плачевном состоянии. Большие расходы на войну с Турцией и на контрреформацию полностью истощили государственную казну. Доходов едва хватало на покрытие государственного долга. Папа Сикст V (1585–1590) понял всю серьезность положения и ради обогащения казны стал поощрять развитие ремесел и торговли, занялся строительством дорог и осушением болот. Ради укрепления правительственной власти был упорядочен административный аппарат и созданы кардинальские конгрегации, разделившие между собой все отрасли управления. Правительство успешно боролось с феодальной вольницей и на время восстановило внутреннюю безопасность в государстве. В результате всего этого казна быстро наполнилась и Сикст V мог приступить к широкой строительной деятельности в Риме.

Но поскольку никакие коренные преобразования не были проведены, политика Сикста V не могла иметь сколько-нибудь длительных успехов.

В первой половине XVII в. положение Папского государства вновь ухудшилось. Этому не в малой мере способствовал возродившийся непотизм. Папы Павел V (1605–1621), Урбан VIII (1623–1644) и другие обогащали свои семьи за счет территориальных владений и государственных доходов, пенсий, жалований и т. д. Лишь в 1692 г. непотизм был запрещен папой Иннокентием XI.

Единственным крупным государством с республиканским строем была Венеция. Здесь продолжали действовать все те же органы власти, которые существовали в предыдущие века: Большой совет, сенат, коллегии и др. Наибольшая политическая сила принадлежала Совету десяти и (с 1582 г.) трем государственным инквизиторам. Они решали важнейшие государственные вопросы и осуществляли тайный надзор за всеми поступками и мыслями людей. Высшие должности по-прежнему были монополией ограниченного круга лиц, который на протяжении XVI и XVII вв. все суживался.

Венецианская республика по-прежнему не представляла собой единого организма: подчиненные земли не участвовали в политической жизни Венеции, а были призваны служить ей.

Политическая и экономическая жизнь Венеции, бившая некогда ключом, теперь замирала. Венецианская знать жила за счет богатств, накопленных в предыдущие века, предавалась роскошному образу жизни, безудержному веселью. Публичными празднествами, роскошными зрелищами увлекалась сама знать, этим же она старалась одурманивать умы народных масс.

^{Рис. 40. Джорджоне. Спящая Венера}

Классовая борьба в итальянской деревне и в городах принимала самые различные формы. Зачастую испольщики выражали свои протест порчей инвентаря, продажей семенного зерна, скота, сена, невыполнением требований господ. Не случайно в юридической литературе Тосканы укоренилось выражение: испольщик — значит вор. Ремесленники покидали родные города, невзирая на строгие запреты, и отправлялись в чужие страны в поисках работы. Одной из форм классового протеста было также распространение еретического учения вальденсов среди крестьян Савойского герцогства и Неаполитанского королевства, анабаптизма и антитринитаризма среди городских ремесленников.

Нередко народные массы брались за оружие, чтобы отстоять свои кровные интересы. Уход крестьян в вооруженные отряды, которые прятались в горах и делали оттуда налеты на дворцы знатных господ, на странствующих купцов и сборщиков налогов, был самым обычным явлением в Италии XVI–XVII вв. Зачастую целые селения опустевали. Особенно много таких вооруженных отрядов было в Папском государстве. В конце XVI в. их насчитывалось там до 15 тыс. человек. В Неаполитанском королевстве во второй половине XVI в. некий Марко Берарди ди Козенца, названный королем Марконе, был главарем крупных вооруженных отрядов, даже создал свое правительство и держал под своим контролем целые области.

Власти рассматривали этих крестьян как разбойников, и под именем «бандиты» они фигурируют в официальных документах того времени. Но в действительности это были народные мстители. Народ называл их «смельчаками» («bravi»). Любопытное подтверждение этому дает донесение венецианского посла сенату из Рима в конце XVI в. Он пишет, что в Папском государстве «бандиты», которые живут вымогательством и ради большого выкупа захватывают людей на дороге, выступают только против богатых людей. В отношении же бедняков они щедры и часто делают им подарки. Посол подчеркивает, что «бандиты» находятся в дружественных отношениях с народом.

Правительства итальянских государств вели беспощадную борьбу с крестьянскими вооруженными отрядами. Они посылали против них войска, объявляли большие премии за поимку или убийство «бандита». Жестокие казни пойманных «бандитов», вплоть до четвертования, должны были служить устрашением для всех. Но народные мстители не складывали оружия.

Наиболее острые формы классовая борьба принимала на юге Италии, где вспыхнул целый ряд крупных восстаний.

В 1547 г. в Неаполе дело чуть не дошло до восстания в связи с попыткой властей ввести испанскую инквизицию. Только угроза со стороны народных масс заставила правительство отказаться от своего намерения. В 1599 г. в Калабрии грозило вспыхнуть восстание, организатором и руководителем которого был Томмазо Кампанелла. Предательство сорвало это смелое начинание.

В 1620 г. неаполитанская буржуазия выступила с требованием предоставления ей половины мест в городских и государственных учреждениях. Вице-король д'Оссуна, желая воспользоваться буржуазным движением, ради ослабления баронов, поддерживал их требования. Однако дело кончилось полным поражением буржуазии. Ее идеолог и вождь юрист Джулио Дженойно был заключен в тюрьму, а вице-король отозван в Мадрид.

Самое крупное восстание в Италии XVII в. вспыхнуло в июле 1647 г. в Неаполе. Поводом послужило повышение испанскими властями ненавистных налогов (габелл) на фрукты — основной продукт питания народных масс. 7 июля на рыночной площади деревенские продавцы фруктов, не будучи в состоянии сбыть свой товар, и покупатели, которые из-за высоких цен не могли его купить, дали волю своему гневу и напали на сборщиков податей, забрасывая их камнями и фруктами. Вскоре и на других улицах Неаполя начались стычки и столкновения. К восставшим примыкали все новые и новые массы народа, вооруженные палками и камнями. Начались нападения на дома ненавистных финансистов, откупщиков налогов и министров, на дворцы знатных господ, которые были разграблены и преданы огню.

Во время этих уличных боев во главе восставших встал рыбак из Амальфи Томмазо Аньелло, сокращенно названный Мазаньелло. Смелый, находчивый и энергичный человек, всецело преданный интересам народных масс, он быстро сумел завоевать любовь, уважение и доверие народа. Верхом на коне, в простой рыбацкой одежде, с непокрытой головой, он находился всегда в местах самых жарких схваток. Пламенными речами, в которых он обличал господ и плохих правителей и требовал отмены габелл, он воодушевлял массы на борьбу. Не случайно все это восстание известно под названием восстания Мазаньелло.

Под крики «Долой плохое правительство», «Долой габеллы» и «Да здравствует король» народ двинулся к королевскому дворцу. По свидетельству очевидца, на дворцовой площади собралось от 50 до 60 тыс. человек. Одновременно повстанцы заняли тюрьмы, обезоружили стражу, освободили заключенных. Количество восставших все возрастало. В ужасе знатные господа бежали из города.

На следующий день к восставшему плебейству и ремесленникам стала примыкать буржуазия, надеявшаяся использовать борьбу трудящихся масс для расширения своих прав в государственном управлении. Идеологом буржуазии выступил вновь Джулио Дженойно, ставший сейчас одним и из руководителей восстания.

Между тем попытка неаполитанской знати подослать наемных убийц к Мазаньелло потерпела неудачу. Это предательство еще больше усилило гнев народных масс. Они теперь безжалостно убивали любого представителя знати, в котором подозревали врага.

В конце концов вице-королю пришлось пойти на уступки. 11 июля он торжественно принял Мазаньелло в королевском дворце и официально признал его «генеральным капитаном верного неаполитаиского народа». Мазаньелло вручил вице-королю требования народа, которые предусматривали отмену всех габелл, введенных со времен Карла V, расширение буржуазного представительства в государственном управлении, отстранение самых ненавистных министров от занимаемых должностей и, наконец, всеобщую амнистию. Вице-король принял все эти требования и подписал соответствующее соглашение.

Народные массы чувствовали себя победителями. Испанские правители, однако, только ждали удобного случая, чтобы избавиться от Мазаньелло и ликвидировать восстание народа. Им на помощь пришла буржуазия. Примкнув к восстанию, она рассматривала союз с плебейством только как временную меру, необходимую для достижения своих целей. Теперь, когда эти цели были достигнуты, она старалась освободиться от неудобного союзника, тем более, что последний сделал попытки обложить высокими налогами наиболее богатых купцов и банкиров. 16 июля группа заговорщиков, подосланная буржуазией с согласия вице-короля, предательски убила Мазаньелло.

Современник следующим образом характеризует положение, создавшееся после убийства Мазаньелло: «Восстание ограничивается теперь кварталами, прилегающими к рынку, ибо в городе господствует буржуазия (il popolo civile), которая действует в согласии с вице-королем, но отделилась от народных низов (quelli da basso) и как бы враждебна к ним». Народные массы смогли скоро убедиться на деле в явном предательстве буржуазии: были повышены цены на хлеб. Одновременно вице-король начал стягивать новые вооруженные отряды наемников к городу.

Когда народные массы отправились ко дворцу, чтобы выразить свой протест, испанские войска встретили их выстрелами из мушкетов. В этот день, 21 августа, восстание вспыхнуло с новой силой. Несколько дней продолжалась вооруженная борьба в городе. Но вновь вице-королю удалось обмануть доверчивых ремесленников и плебеев своими лживыми обещаниями, и они согласились на перемирие.

Тем временем восстанием было уже охвачено все королевство. Города последовали примеру столицы. В Козенце, например, было убито много дворян, дома королевских чиновников и откупщиков налогов были сожжены. Одновременно поднимались крестьяне Калабрии, Апулии и других областей. Они выступали как против габелл, так и против феодальной эксплуатации. Крестьяне организовали вооруженные отряды, которые громили и сжигали дворянские поместья, прогоняли или убивали феодалов.

1 октября в Неаполитанский залив вошел испанский флот. Вице-король немедленно объявил о своем отказе от всех прежних обещаний и потребовал от неаполитанского народа сдачи оружия. Тот категорически отказался. Тогда артиллерия флота и трех крепостей одновременно начали обстрел города. Ежедневно происходили кровавые стычки между повстанцами и испанцами.

В эти дни во главе героических народных масс Неаполя встал оружейник Дженнаро Аннезе, человек, всей душой преданный народному делу, отличившийся своей смелостью уже во время августовских событий.

17 октября неаполитанцы обратились ко всем странам с призывом оказать помощь в борьбе за освобождение от испанского ига. На этот призыв откликнулась Франция, которая в то время вела войну с Испанией. Кардинал Мазарини, первый министр Франции, обещал прислать оружие, деньги, зерно, но в действительности французская помощь была скорее моральной, нежели материальной. В январе месяце французский флот появился перед Неаполем, но, так и не оказав никакой помощи, удалился. Франция была заинтересована в ослаблении Испании, но отнюдь не в поддержке восставшего народа.

Тем временем 22 октября в Неаполе была провозглашена республика. Были сделаны попытки организовать республиканскую власть в рамках всего королевства. Из Неаполя шли распоряжения об отмене габелл и об отстранении от занимаемых должностей королевских чиновников. Но по-прежнему внутренние классовые противоречия раздирали лагерь восставших. Этим сумел воспользоваться авантюрист герцог Лотарингский, Генрих Гиз.

Этот ловкий демагог сумел приобрести симпатии народных масс, отстранить Аннезе и добиться своего избрания на должность герцога республики. Но очень скоро его истинное лицо ни для кого больше не было секретом: вместо того, чтобы воевать, он начал вести переговоры с враждебной республике знатью и жестоко расправляться со всеми, кто осмеливался противиться его воле.

Между тем уже наступил 1648 год. Испанцы прибегали теперь к хитрым маневрам. Вице-король дал знать о своем решении отменить все габеллы, о всеобщей амнистии, об обещании феодальной знати «жить впредь в мире с народом». Демагогическая агитация испанцев возымела свое действие, тем более, что предательская роль буржуазии во главе с герцогом Гизом становилась с каждым днем все более очевидной. К тому же еще республиканцы начали терпеть поражение за поражением в боях. В этих условиях испанцам не стоило большого труда восстановить свою власть. 5 апреля 1648 г. они заняли Неаполь и сразу же забыли обо всех своих обещаниях. Верный сын итальянского народа Дженнаро Аннезе был вскоре казнен испанскими властями.

Неоднородность состава участников восстания и неизбежно вытекавшее отсюда отсутствие единства и организованности, отсталость народных масс, непоследовательность и прямое предательство буржуазии и, наконец, отсутствие всякой реальной помощи со стороны Франции дали возможность объединенным силам испанских властей и местной феодальной знати добиться победы над восставшими.

Почти одновременно с восстанием Мазаньелло имело место крупное народное восстание на острове Сицилии. Оно началось в Палермо 20 мая 1647 г. Поводом к восстанию послужило повышение цен на хлеб. Первым выступило плебейство Палермо. К нему вскоре присоединились цеховые ремесленники. Тысячные толпы нуждающегося народа заполнили улицы, требуя дешевого хлеба, отмены габелл и участия ремесленников в городском управлении. Они громили и сжигали дома феодальных сеньоров и высших чиновников, захватили тюрьмы и освободили заключенных. Вице-король, не полагаясь на испанских солдат, обещал отменить на вечные времена габеллы на муку, вино, мясо и сыр, обещал всеобщую амнистию, а также цехам право участия в городских советах, наряду со знатью. Но власти не думали выполнить свои обещания.

15 августа, когда стало известно о событиях в Неаполе, восстание вспыхнуло с новой силой. Восставший народ направился к королевскому дворцу, но был встречен оружейным огнем испанских войск. Тогда народ разгромил склады оружия и, вооружившись, вторично пошел в наступление. Вице-король бежал. Золотых дел мастер Джузеппе д'Алесси, вставший в эти дни во главе восстания, был объявлен генеральным капитаном.

На этот раз восстание приняло гораздо более широкий размах: народные массы выступали против всего существующего общественного строя, за экономическое и социальное равенство. Они говорили: «Уже пришло то время, когда народ должен уравняться со знатью и с богатыми, как этого требует естественный закон».

Движение, начавшееся в Палермо, быстро распространилось и на другие города. Кастельветро, Катания, Сиракузы были охвачены пламенем восстания. Одна только Мессина сохранила спокойствие. Одновременно поднялось и крестьянство против своих феодальных господ. Феодалы сплотились вокруг вице-короля. Они посылали вооруженные отряды против крестьян и восставших городов. Но власти действовали не только силой оружия. Они сумели возбудить среди восставших гнев к д'Алесси, представив его как приспешника знати, как человека, продавшегося испанцам. 22 августа он и его приближенные пали жертвами народного возмущения. Но вскоре восставшие поняли, что они были обмануты, и вновь взялись за оружие. Но их силы были уже сломлены. В скором времени восстание было подавлено. Аристократия вернулась в столицу и через несколько лет восстановила там свое нераздельное господство.

Но народное движение Сицилии не окончилось на этом. В 1648–1649 гг. в Палермо, в Мессине и в других городах, а также в деревне народные массы восстали против феодальной аристократии и правительственных властей, а буржуазия выступала за независимость и республику. Однако заговоры были раскрыты, восстания подавлены еще до того, как они начались.

Через два десятилетия, в 1670 г., вспыхнуло крупное восстание в Мессине. Но и оно было подавлено.

Несмотря на то, что восстания народных масс на юге Италии терпели поражения, они показали, что даже в условиях жесточайшего социального и политического гнета итальянский народ сохранил свой боевой дух и стремление к свободе и независимости.

С тех пор как окончились итальянские войны, Италия уже не играла сколько-нибудь активной роли в международной политике. Исключение составляла Венеция и в некоторой степени еще Савойское герцогство и Папское государство.

Венеция отказалась от активной политики на Западе и в основном ориентировалась на Восток, где приходилось защищать границы республики от натиска турок и разбойничьих набегов морских пиратов. Отношения с Турцией обострились после того, как последняя напала на Кипр и заняла остров. Венецианцы были вынуждены обратиться за помощью к западным державам. В 1571 г. был заключен союз с Испанией и с папой, к которому примкнул ряд итальянских государств. В Мессине собрался флот союзников, который состоял из 105 венецианских галер, 81 испанской галеры и ряда папских, савойских и других кораблей. Общей сложностью флот состоял из 207 галер и 36 мелких кораблей. На борту союзнического флота было собрано 30 тыс. солдат. Главнокомандующим был назначен брат испанского короля Дон Хуан Австрийский.

Решающая битва произошла при Лепанто 7 октября 1571 г. Более пяти часов длился кровопролитный морской бой. В нем участвовал знаменитый испанский писатель Мигуэль Сервантес де Сааведра, который получил там тяжелые ранения. Венецианцам удалось потопить флагманский корабль турок, на котором погиб сам главнокомандующий Али Паша. Это решило исход боя. Турецкий флот потерял 167 судов, 8 тыс. солдат убитыми и 10 тыс. пленными; более 12 тыс. рабов-христиан были освобождены. Только небольшой части турецких кораблей удалось уйти.

Блестящая победа при Лепанто открыла перед союзниками широкие возможности дальнейшей успешной борьбы. Но испанцы не были склонны воевать ради величия Венеции. Она же была обессилена длительной войной. Когда в Ионическом море опять появился турецкий флот, Венеция была вынуждена заключить мир. Она должна была отказаться от Кипра, уплатив контрибуцию, взамен чего она получила обратно ряд торговых привилегий.

В первой половине XVII в., когда на территории Италии сталкивались французские и испанские интересы, Венеция старалась придерживаться нейтралитета, но ввиду явного преобладания испан-. ского влияния была более склонна брать сторону Франции.

Война с Турцией возобновилась после того, как в 1645 г. турки напали на остров Крит. Венецианцы отчаянно защищали каждую пядь земли этого последнего форпоста их империи против многократно превосходивших сил противника. Почти 23 года продолжалась героическая оборона столицы Крита — Кандии — одна из самых славных страниц венецианской истории. Руководителем обороны был венецианский патриций Франческо Моросини. Несмотря на то, что турки численно значительно превосходили силы венецианцев, они в каждом сражении оказывались побежденными. Вся Европа восхищалась геройством и выдержкой осажденных. И на море венецианцы добились целого ряда успехов, но победить противника им не удалось. Огромные расходы на длительную войну, которую Венеции пришлось вести в одиночку, почти без всякой помощи, исчерпали ее силы. Достаточно сказать, что в одном только 1669 г. было истрачено на войну 4 372 000 дукатов. В 1669 г. Кандия была вынуждена капитулировать; венецианцам пришлось отказаться от Крита. Потеряв Крит, они полностью лишились экономического и политического влияния на Востоке.

^{Рис. 41. Щит (XVI в.)}

В 1684 г., после того как польский король Ян Собеский разбил турок под Веной, Венеция присоединилась к союзу Австрии и Польши против Турции. Она добилась крупных побед как на суше, так и на море. По Карловицкому миру 1699 г. Венеция получила полуостров Морею и расширила свои далматинские владения. Но это была пиррова победа. Длительная война окончательно истощила венецианскую казну; у Венеции не было ни сил, ни средств, чтобы удержать захваченную территорию. Когда через несколько лет турки вновь пошли в наступление, Венеция потеряла все завоевания, сохранив лишь несколько опорных пунктов в Албании (1718). С тех пор влияние Венеции простиралось только на Адриатическое море.

Большую активность во внешней политике проявляло Савойское герцогство. Расположенное между Францией и испанскими владениями в Италии, оно успешно пользовалось вековой враждой Франции и Испании и в результате сумело не только сохранить свою независимость, но и несколько расширить границы своего государства.

^{Рис. 41. Шлем (XVI в.)}

При Эммануиле Филиберте удалось вернуть все прежние владения герцогства, находившиеся в руках Франции. Сын его Карл Эммануил сперва ориентировался на Испанию и получил возможность в 1588 г. присоединить маркграфство Салуццо, принадлежавшее Франции. В 1614–1615 гг. Савойя не побоялась вести одна войну с Испанией ради приобретения Монферрата. И хотя Савойя этой войной и не добилась успеха, ее международный авторитет значительно возрос.

Савойя была активной участницей всех войн, которые велись на территории Италии и в которых сталкивались интересы великих держав. В 1623 г. Испания, использовав религиозные противоречия в Вальтеллине, стремилась получить ее в свои руки, чтобы создать непрерывную связь между своими владениями и землями австрийских Габсбургов. Намерениям Испании противилась Франция. Савойя наряду с Венецией стала на ее сторону. Карл Эммануил лелеял мечту о захвате Монферрата, Милана и Генуи. Но мир, заключенный в 1626 г. между Испанией и Францией, не дал Савойе ничего. Поэтому, когда в 1627 г. вспыхнула война из-за Мантуанского наследия — один из эпизодов тридцатилетней войны — Савойя выступила на стороне Испании. На этот раз она не ошиблась в своих расчетах. Мир, заключенный в 1631 г., дал ей некоторые части Монферрата. Однако в дальнейшем Савойя вновь изменила свою политическую ориентацию и присоединилась к Франции. Вплоть до Пиренейского мира (1659) в Италии продолжала бушевать война. Наряду с Савойей на стороне Франции были Мантуя и Парма, на стороне Испании — Модена. Война шла с переменным успехом и причинила всем северо-западным районам Италии страшные бедствия. Савойя вышла из войны без территориальных потерь, но и без приобретений.

Во второй половине XVII в. Италия еще неоднократно становилась полем битвы, на котором решались споры между Францией и Испанией. Савойя сохранила французскую ориентацию и сумела дальше упрочить свой международный вес.

Папское государство, принявшее активное участие в коалиции европейских держав против Турции в 1571 г., впоследствии все больше отказывалось от самостоятельной роли в международной политике. Озабоченное сохранить равновесие между Францией и Испанией, оно все же было вынуждено подчиниться сперва испанскому, а в XVII веке французскому влиянию. Даже в таком крупном военно-политическом столкновении, каким была тридцатилетняя война, папа сохранил нейтралитет.

В самой Италии удельный вес Папского государства был крайне низким. Единственным его успехом было присоединение в 1597 г. герцогства Феррарского и в 1631 г. герцогства Урбинского в связи с прекращением местных династий. Политическая немощность римских пап отчетливо проявилась в конфликте с Венецией в 1606–1607 гг. Павел V пытался противодействовать политике Венеции, державшей духовенство в зависимости от государства, и наложил на нее интердикт. Венеция ответила изгнанием иезуитов. Спор грозил вылиться в вооруженное столкновение и был улажен лишь благодаря вмешательству короля Франции Генриха IV. Папе пришлось отказаться от своих притязаний.

Точно также бесславно кончилась попытка Урбана VIII в 1641 г. занять для своего племянника Кастро ленное владение дома Фарнезе. Военные столкновения с другими итальянскими государствами, выступившими на стороне Фарнезе, показали всю слабость Папского государства. Спор из-за Кастро волновал итальянские правительства еще на протяжении нескольких десятилетий и неизменно сопровождался вмешательством Франции.

Остальные итальянские государства шли в фарватере испанской политики и обычно вовлекались ею в войны, происходившие на территории Италии. Это означало большое напряжение материальных ресурсов государств без каких-либо видов на выгоды.

Глубокий отпечаток на все стороны общественно-политической и культурной жизни Италии XVI–XVII вв. наложила католическая реакция.

Реформационные идеи проникли в Италию уже в 20–30-х годах XVI в. Антикатолические идеи были восприняты в первую очередь в среде мелких ремесленников и лавочников, а также в среде интеллигенции. Гораздо меньше идеи реформации проникали в ряды знати.

Однако реформационное движение не стало массовым в Италии и не дошло до открытого разрыва с церковью. Это объясняется в первую очередь тем, что здесь, где сосредоточивалось все руководство католической церковью, во главе с самим римским папой, влияние церкви на народные массы было особенно велико. Буржуазия же слабела и поэтому не была заинтересована в борьбе с церковью. Наконец, контрреформация, которая раньше всего развилась в Италии, задушила реформационное движение в зародыше.

Идеи контрреформации широко поддерживались реакционными кругами итальянского общества, в первую очередь крупными феодалами. Ей всячески содействовали мелкие государи, для которых церковь стала важнейшей опорой существования. Именно полная раздробленность Италии и политическая слабость отдельных ее государств дали возможность контрреформации получить столь значительное развитие и влияние.

Для осуществления целей контрреформации церкви нужно было в первую очередь поднять свой авторитет. Этому способствовали решения Тридентского собора, принятые в 1563 г. Собор объявил неизменными все основы католического вероучения и все обряды, отмежевав, таким образом, окончательно католицизм от протестантизма. Он подтвердил и учение о непогрешимости папы и «законности» его притязаний на мировое господство.

Проводниками контрреформационных тенденций во всех странах мира, в том числе и в Италии, стали иезуиты — братья «Общества Иисуса», утвержденного папой в 1540 г. Наконец, для более успешной и радикальной борьбы со всеми теми, кто не поддавался «воспитательному» воздействию слова, должна была служить инквизиция, возрожденная папой Павлом III в 1542 г. по испанскому образцу. Во главе верховного трибунала в Риме встал мрачный и жестокий кардинал Караффа, который самолично организовал применение изощренных пыток во время допросов. Приверженцы ре-формационных идей, чтобы не попасть в руки инквизиции, должны были покидать пределы Италии. Некоторая часть вновь вернулась в лоно католической церкви. В целом к концу XVI в. реформационное движение в Италии было уничтожено.

Контрреформация была не просто реакцией на реформацию, это была феодальная реакция в широком смысле этого слова. Контрреформация стремилась приостановить все прогрессивное развитие как в социально-политической, так и в культурной области. Это было стремление восстановить в прежней силе старый порядок, которому явно угрожала опасность. За каждое необдуманное слово, за всякую, хотя и робкую критику церкви, за смелые высказывания в науке приходилось опасаться карающей руки инквизиции. Прогрессивная научная мысль, дух критики, выросшие на традициях гуманизма и культуры Возрождения в целом, были развиты в Италии гораздо больше, чем где бы то ни было. Не так-то легко было справиться реакции со свободомыслием итальянского народа. Об этом свидетельствует огромное количество вынесенных инквизицией приговоров. Костры инквизиции запылали по всей Италии. На них погибли лучшие сыны итальянского народа: знаменитый философ и ученый Джордано Бруно, писатель и гуманист Аонио Палеарио, известный общественный деятель и приближенный дома Медичи Пьетро Карнесекки и многие другие. В застенках инквизиционной тюрьмы провел лучшие годы своей жизни Томмазо Кампанелла, инквизиционный трибунал подверг жестоким преследованиям знаменитого ученого Галилео Галилея, известного философа Кремонини. В одном только 1568 г. высший инквизиционный трибунал в Риме вынес более 60 приговоров. Среди осужденных были представители науки, учителя, духовные лица, но особенно много было мелких ремесленников: портных, сапожников, ткачей, красильщиков, парикмахеров и других. Это лишний раз свидетельствует о том, что церковная реакция неотделима от реакции общественно-политической, и борьба против идеологических врагов — от борьбы против врагов классовых. Но инквизиции не удалось искоренить прогрессивную мысль. Она могла только задержать, замедлить свободное развитие науки, знаний, прогресса.

^{Рис. 42. Галилео Галилей}

Католическая реакция протягивала свои щупальца во все сферы общественно-политической и культурной жизни. Римская церковь стала без всякого стеснения вмешиваться во внутреннюю жизнь итальянских государств. Правда, там, где требования инквизиции шли вразрез с экономическими и политическими интересами этих государств, им оказывалось сопротивление. Но фактически только одной Венеции удалось отстоять свою внутреннюю самостоятельность. В остальных государствах не было сколько-нибудь значительного ограничения влиянию духовенства на светскую жизнь. Огромной властью пользовались церковные суды, особенно в Тоскане. Иезуиты подчинили своему влиянию школы и университеты, насаждали повсюду средневековые схоластические идеи, подчиняя духовному террору просвещение. После издания церковью так называемого индекса запрещенных книг в 1559 г., куда были включены величайшие творения мировой классики, цензура находилась в руках духовных лиц, и только с их разрешения можно было что-либо печатать. Этот неустанный контроль за мыслью, за словом, за действием каждого человека в отдельности и всего общества в целом создал в Италии удушливую атмосферу постоянного духовного гнета, пагубно отразившегося на всем развитии итальянского народа.

Развитие культуры Италии в XVI–XVII вв. четко отражает те глубокие сдвиги, которые произошли в сознании людей в связи с изменившейся социально- экономической и политической обстановкой. Вторая половина XVI в. представляла собой переходный период, когда наряду с явными признаками упадка еще блистал человеческий гений, когда наряду с аристократизацией культурных течений четко вырисовывались народные тенденции. Лишь после того как был сожжен Джордано Бруно, Кампанелла заточен в тюрьму и Галилей вынужден отречься от своих взглядов, после того как тяжелый духовный гнет сумел подавить всякое свободное народное творчество, наступил полный упадок, длившийся около 150 лет. Мужественной, жизнеутверждающей литературе и искусству пришел конец. Повторение старых форм и их превращение в непререкаемые догмы, мистика и увлечение внешней красотой стали характерными чертами этих отраслей культуры. А в науке педантизм и академизм, бесплодное словесное умствование — часто стали подменять пытливую творческую мысль.

Признаки упадка проявились раньше всего в области литературы. Итальянская литература второй половины XVI в. пестрит именами множества поэтов и прозаиков, но почти ни одно из них не достойно стоять рядом с выдающимися представителями литературы прежних лет. Одиноко возвышается среди них фигура Торквато Тассо (1544–1595), сложнейшим образом сочетающий в своем творчестве жизнерадостность, чувственность, простоту и непосредственность Ренессанса с аскетическими идеалами и придворными условностями, навязанными ему вкусами высшей светской и духовной аристократии. Еще в молодости, вынужденный изучать право, Тассо увлекался лирической поэзией и эпическим жанром. Впоследствии он вовсе отказался от науки. Живя в Ферраре в качестве придворного поэта, Тассо написал в 1573 г. пасторальную драму «Аминта», провозглашающую всесильное могущество любви. Но одновременно это произведение пронизано известным мистицизмом и идеализацией придворного быта. Здесь же в Ферраре поэтом была написана поэма «Освобожденный Иерусалим» по типу средневековых рыцарских романов. Христианский аскетизм сочетается в ней с сугубо светской языческой чувственностью — отражение тех противоречий, которые характерны для всей эпохи и которые раздирали самого Тассо. Боясь преследований инквизиции, автор был глубоко задет тем, что некоторые его почитатели без его ведома напечатали это произведение. Это привело Тассо к глубокому пессимизму и меланхолии и, наконец, к заключению в доме для умалишенных, возможно и не обоснованному. Аскетические и мрачные настроения не покинули его и после освобождения и привели к глубокому упадку его творческих сил.

Большинство поэтов того времени отказывалось от самостоятельных поисков и занималось подражанием. Так возник столь популярный в середине XVI в. «петраркизм» — подражание любовной лирике Франческо Петрарки. На смену «петраркизму» пришел так называемый «маринизм», господствовавший на протяжении почти всего XVII в. Основу ему положило творчество поэта Джамбаттисты Марино (1569–1625), который в своих поэмах и лирических стихотворениях, главным образом на мифологические и пасторальные темы, воспевал чувственную любовь и наслаждение. Свойственная ему вычурность стиля и нарочитое нагромождение словесных эффектов стали самоцелью его многочисленных подражателей.

В драматургии преобладала тема пасторали, бесконечно повторяющаяся в различных вариантах, но всегда одинаково отвлеченная, жеманная, лишенная настоящих страстей. Но именно такая литература полностью удовлетворяла изощренные вкусы придворной среды.

По мере того как официальная литература все больше принимала черты аристократизма и упадочничества, она все дальше отходила от народной среды, которая играла такую роль в формировании прогрессивной литературы Ренессанса. Но народные тенденции не исчезли во второй половине XVI в. Они проявлялись в сатирах, в новеллах и особенно ярко в драматургии.

Народную струю в театре представляла так называемая комедия масок, или комедия дель арте. В ней авторы сочиняли лишь сюжет в общих чертах, а актеры имели возможность самостоятельно импровизировать. Поэтому церковной цензуре было трудно осуществить повседневный контроль над этими комедиями. В них народ мог высказать свои мысли наиболее откровенно. Не случайно комедия масок пользовалась огромным успехом во всей Италии и далеко за ее пределами.

В этих комедиях установился традиционный типаж, взятый из реальной действительности: это неизменно скупой венецианский купец и педантичный болонский доктор, поданные в явно сатирическом плане; это бледные, безжизненные влюбленные из аристократической среды и, наконец, полнокровные, реальные образы слуг и служанок, умных, проворных и ловких, носителей основных мыслей и идей.

Все же духовный гнет в конце концов подавил жизненные силы комедии масок. Она со временем застыла в рамках установленных норм и потеряла свою сатирическую направленность. Уже во второй половине XVII в. и тем более в XVIII в. ее строгие каноны стали тормозом для дальнейшего развития драматургии.

Искусство Италии переживало то же пагубное влияние контрреформации и феодальной реакции. Господствующим течением XVI в., соответствующим вкусу придворной аристократии и высшего духовенства, был так называемый маньеризм, который отличался отказом от реалистического изображения природы и людей, религиозной тематикой, мистикой, повышенной эмоциональностью, утонченностью и неестественностью форм, внутренним беспокойством и издерганностью. В конце XVI в. маньеризм сменился стилем барокко — динамичным, чувственным, декоративным, изысканно торжественным и нарочито парадным. Он остался господствующим во всех отраслях искусства на протяжении всего XVII в.

Но и в искусстве, как и в литературе, реакция не сумела задушить народную, демократическую струю, выразившуюся в сохранении рядом художников реалистических традиций Ренессанса. Характерной фигурой этого течения был Караваджо, который, пренебрегая академическими канонами своего времени, писал в реалистической манере сценки повседневной жизни, отображая простых людей. Реализм Караваджо оказал большое влияние на искусство Франции, Испании, Голландии и других стран.

Если искусство и литература уже в XVI в. носили на себе явные признаки упадка, то наука и философия продолжали еще успешно развиваться.

Во второй половине XVI в. интерес к наукам, к знаниям стал охватывать все большее количество людей. Доказательством является возникновение по всей Италии многочисленных «академий» — кружков ученых, писателей и любителей наук, где читались лекции, проводились дискуссии по различным темам литературы, науки, языка, искусства, философии и др. Здесь культивировался итальянский язык, изучалось творчество выдающихся итальянских писателей и художников, здесь обсуждались новые открытия в области естествознания, математики и физики. Будучи на первых порах явным свидетельством распространения знаний вширь, эти академии стали в XVII в. средоточием схоластических умствований, педантизма и реакции.

^{Рис. 43. Караваджо. Мандолинистка}

Но в XVI в. наука Италии переживала еще расцвет и по праву занимала первое место в Европе. Кардано создал формулу решения уравнений третьей степени, Торричелли — барометр и закон истечения жидкостей. Телезио своей борьбой за непосредственное изучение природы и своими философскими воззрениями, близкими к материализму, сыграл важную роль в развитии передовой философии и естествознания. Вершины своего развития достигла итальянская наука XVI–XVII вв в лице Бруно, Кампанеллы и Галилея.

Джордано Бруно родился в 1548 г. в городке Нола на юге Италии в семье бедного, отставного солдата. Выросший в затхлой среде церковной реакции, феодального и иноземного гнета, воспитанный в стенах доминиканского монастыря, Бруно с ранней молодости не побоялся читать запрещенные книги, высказывать сомнения в троичности бога, резко критиковать монашество.

^{Рис. 44. Джордано Бруно}

Бруно, говоря его собственными словами, «ставил выше всех наслаждений в жизни борьбу за истину». Ради нее он был вынужден покинуть родину, гонимый как еретик, и скитаться по Швейцарии, Франции, Англии и Германии. Ради истины он томился восемь лет в застенках инквизиционной тюрьмы и смело пошел на смерть. 17 февраля 1600 г. он был сожжен как еретик на костре.

Основным критерием истины Бруно считал опыт. Он яростно выступал против слепого преклонения перед авторитетом, в частности, перед столь популярным в схоластической философии авторитетом, как Аристотель. Бруно неоднократно обличал его как палача других философий. Надо руководствоваться не убеждениями людей, а истинностью самой вещи.

Приверженность к опытной науке заставила Бруно стать горячим поборником коперниковской гелиоцентрической системы. Предвосхищая многие утверждения современной науки, Бруно говорил, что наша солнечная система является одним из бесконечно многочисленных миров, заполняющих-мировое пространство, песчинкой в безграничных просторах вселенной. Каждая звезда является солнцем, вокруг которого кружит масса планет. Бруно даже предполагал, что эти планеты подобно нашей земле населены живыми разумными существами.

Эти космогонические взгляды вытекали из материалистической сущности его философского учения. Природа — объективная реальность и безусловно познаваема. Вселенная едина во всех своих частях и бесконечна. «Вселенная не имеет предела и края, но безмерна и бесконечна», — заявил Бруно в своей работе «О бесконечности вселенной и мирах». Вселенная не возникает и не уничтожается; она вечна, но в ней все меняется и испытывает превращения. Поскольку нет надобности искать двигателя вселенной, отпадает надобность в боге и религии. Отсюда прямой путь к атеизму.

Бруно решительно боролся против каких бы то ни было претензий религии на истину. «Если бы не было веры, не было бы невежд», — заявил он. Перу Джордано Бруно принадлежит немало ярких атеистических произведений, содержащих нападки на духовенство, на папу, на церковь, на религию в целом. Что стоит одно описание повседневной деятельности Юпитера, управляющего природой и людьми! «Воля Юпитера… чтоб Васта, супруга Альбанцио, подвивая себе волосы на висках и перегрев щипцы, спалила бы 57 волосинок, но головы не обожгла… чтоб у Лауренцы, когда она станет чесаться, выпало 17 волос, 13 порвались и из них за 3 дня 10 вновь отросли, а семь — никогда более…» Здесь рабочий день бога показан так, что само представление о божественном провидении становится нелепым.

Бруно не мог оставаться равнодушным к окружающей его действительности. Он язвительно отзывался о церковном землевладении и требовал отстранения церкви от мирских дел. Он бичевал духовенство, которое живет трудом и потом других людей. Не менее решительно Бруно выступал против пап, которые «по какой-то нелепой и глупой фантазии считают себя небесными царями и сынами божьими». Бруно обличал и тех «ослов», которые занимают университетские кафедры, учат детей и творят правосудие.

Вся жизнь Бруно была беспрерывной, открытой и мужественной борьбой против косности и отсталости в науке, против феодального мировоззрения и безраздельного господства церкви. И если даже его философский материализм и атеизм не были последовательны, все же основные философские взгляды Бруно сыграли выдающуюся роль в развитии материализма и атеизма.

В то самое время, когда инквизиция приговорила к сожжению Бруно, она присудила к пожизненному тюремному заключению другого выдающегося сына итальянского народа, философа и патриота Томмазо Кампанеллу.

Кампанелла родился в 1568 г. в селении Стеньяно в Калабрии. Став монахом доминиканского ордена, а впоследствии ученым с широко известным именем, он не потерял связи с народными массами. Реальная действительность, царившая на юге Италии в конце XVI в., не давала ему ни на минуту забыть о том постоянном социальном и политическом гнете, которому были подвержены его соотечественники. В 1599 г. Кампанелла взялся за реализацию своей заветной мечты: освобождение народа. Вместе с рядом единомышленников он отправился в селения Калабрии и стал призывать народ к восстанию. Но среди организаторов восстания нашлись предатели. Кампанелла и его друзья были схвачены еще до того, как вспыхнуло восстание. Начались мучительные дни тюремного заключения, допросов и пыток. Кампанеллой заинтересовалась римская инквизиция, уже давно подозревавшая его в ереси. Последовало более 25 лет тяжелого тюремного заключения. Но Кампанелла не пал духом и не потерял веры в лучшее будущее.

В тюрьме он написал большую часть своих философских сочинений, в которых постоянно сквозит мысль о необходимости и неизбежности социальных преобразований. Наиболее полно Кампанелла выразил эту мысль в своем произведении «Город Солнца» — одной из первых утопий нового времени. Книга написана в форме диалога, основную часть которого составляет рассказ мореплавателя об увиденном им идеальном городе.

Социальному неравенству, вызванному частной собственностью, Кампанелла противопоставляет равенство всех людей, базирующееся на коллективной собственности, которая, по мнению автора, наилучшим образом соответствует человеческой природе. «. .Вернее верного, что согласно естественному праву все является общим». Ненавистному общественному строю, где бедняки трудятся в поте своего лица, другие же бездельничают, купаясь в роскоши, Кампанелла противопоставляет общество, где все, даже женщины, обязаны трудиться. При этих условиях потребности каждого могут быть полностью удовлетворены. Государственному строю, где господствует деспотический режим и произвол чиновников, Кампанелла противопоставляет демократическое государственное устройство с избранными должностными лицами. «В нашем государстве должности доставляются исходя из практических навыков и образованности, а не из благосклонности и родственных отношений, ибо мы свели на нет родственные связи». Догматической, схоластической системе воспитания, доступной лишь немногим, Кампанелла противопоставляет всеобщее, равное, трудовое воспитание и обучение всем наукам, осуществляющееся на лоне природы путем наглядности, а невежественным и отсталым народным массам Италии — общество высокообразованных культурных людей.

Кампанелла глубоко верил в грядущее наступление золотого века. В одном из его сонетов говорится:

Ведь было ж время золотого века, Так может он вернуться, и не раз . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Коль позабудет мир «мое», «твое» Во всем полезном, честном и приятном, Я верю, раем станет бытие...

Кампанелла утверждал, что познание мира основано на чувственном опыте. Хотя он и не примыкал полностью к коперниковской системе мироздания, но не побоялся выступить открыто в защиту Галилея, отстаивая права свободного научного исследования. В то же время он не сумел еще освободиться от наследия схоластической философии, которое пронизывает его философские сочинения. Переходный характер эпохи наложил отпечаток на его творчество, определив его противоречивость.

Преследование Кампанеллы не прекратилось и после его освобождения из тюрьмы. В конце концов он был вынужден искать убежище во Франции, где прожил в бедности последние годы своей жизни и умер в 1639 г.

Галилео Галилей (1564–1642), уроженец Флоренции, работавший впоследствии при университетах в Пизе и Падуе, посвятил всю жизнь исследованиям в области астрономии, математики, механики и других наук. При помощи сконструированного им телескопа он сумел сделать важные открытия, развивающие и подтверждающие гелиоцентрическую систему Коперника. Он научно объяснил солнечные пятна, открыл спутников Юпитера, сделал наблюдения над строением Луны, доказал, что Млечный Путь состоит из множества отдельных звезд, и многое другое. В области физики Галилей разрешил проблемы, связанные с падением тел и их полетом под влиянием броска, с качанием маятника и т. д. Философские воззрения Галилея ставят его в один ряд с самыми передовыми мыслителями его времени. Ярый враг схоластики, он признал единственным"' критерием истины самостоятельное изучение природы. Свои научные и философские взгляды Галилей изложил в целом ряде трактатов, написанных на итальянском языке. Блестящие по форме, они вошли в сокровищницу итальянской литературы. Наиболее выдающимся из них является «Диалог о двух величайших системах мира — птолемеевой и коперниковой», опубликованный в 1632 г. в качестве ответа на обсуждение инквизицией коперниковой системы. Уже первые работы Галилея привлекли к нему внимание инквизиции. После опубликования «Диалога» Галилея вызвали в инквизиционный суд и признали еретиком. Семидесятилетний старик был вынужден подвергнуться унизительной процедуре отречения от своих взглядов. Последние годы своей жизни Галилей провел в одиночестве, под неустанным наблюдением агентов инквизиции. Тем не менее он продолжал работать, оставшись верен своим взглядам. Жестокие преследования не сломили его воли и энергии.

^{Рис. 45. Титульный лист книги Галилея «Диалог»}

После того как духовная реакция расправилась с величайшими умами XVI–XVII вв., Италия перестала быть ведущей страной и в области науки. Восторжествовало невежество и мракобесие. Развитие прогрессивной мысли было приостановлено более чем на столетие.

Политическая слабость Италии проявилась в полной мере в первой половине XVIII в., когда на ее  территории почти без перерыва бушевали четыре войны. Крупные европейские державы, оспаривая друг у друга гегемонию в Европе, рассматривали итальянские государства как своего рода разменную монету, которую произвольно делили между собой. Они превращали Италию в огромное поле боя, на котором решались судьбы всей Европы. И итальянские государства были совершенно беззащитными перед алчными устремлениями своих могущественных соседей.

Единственное государство Италии, которое вело самостоятельную и активную политику, была Савойя. Она всегда примыкала к тому лагерю, который имел наибольшие шансы победить. Благодаря выгодному географическому положению, боеспособной армии и дипломатической ловкости правителей Савойя сумела извлечь для себя выгоды из этой борьбы.

Уже во второй половине XVII в., по мере политического ослабления Испанского королевства, его влияние в Италии стало уменьшаться. Вместе с тем независимые государства Италии все больше попадали в сферу влияния Франции. Этому в свою очередь противились Австрия и Англия, которые стремились не допустить гегемонию Франции в Европе. Первое наиболее серьезное столкновение между ними после Тридцатилетней войны была так называемая война за испанское наследство (1701–1714).

В результате этой войны все европейские владения Испании перешли в руки империи, в том числе Миланское и Мантуанское герцогства, Неаполитанское королевство, остров Сардиния и испанские владения в Тоскане. Савойя, которая в этой войне участвовала сперва на стороне Франции, а затем переметнулась на сторону Австрии, получила королевскую корону, остров Сицилию и несколько расширила свои владения на западе за счет Франции и на востоке за счет Миланского герцогства.

В 1720 г. Испания возобновила войну, чтобы восстановить свое прежнее господство в Италии, но не добилась успехов. Тем не менее политическая карта Италии была опять перекроена: Савойя отказалась от Сицилии в пользу Австрии, которая присоединила ее к Неаполитанскому королевству и взамен этого отдала Савойе Сардинию. Савойское герцогство стало впредь называться королевством Сардиния.

Венским миром 1735 г. закончилась война за польское наследство (1733–1735), которая опять-таки в значительной мере велась на территории Италии. На этот раз Австрии пришлось отказаться от Неаполитанского королевства и Сицилии, где утвердилась испанская ветвь Бурбонов, и взамен этого присоединила к своим итальянским владениям Парму и Пьяченцу. Савойя несколько расширила свои границы.

Италия вновь была вовлечена в европейский конфликт во время войны за австрийское наследство (1740–1748). На этот раз друг против друга стояли Австрия, которую поддерживали Англия и Россия, и коалиция, в которую входили Пруссия, Франция, Испания и ряд германских княжеств. Королевство Сардиния несколько раз меняло фронт, оказываясь каждый раз в лагере победителей. Во время этой войны, впервые за долгие годы, итальянцы сказали свое собственное слово: после того как австрийцы заняли Геную (1746) и в течение четырех месяцев подвергали население неслыханным унижениям, генуэзский народ восстал. В результате героической, самоотверженной борьбы генуэзцев австрийское войско было вынуждено отступить. Аахенский мир (1748) не внес сколько-нибудь значительных изменений в политическую структуру Италии. Только Австрия была вынуждена отказаться от некоторых небольших территорий в пользу Сардинии и от Пармы и Пьяченцы, которые перешли в руки испанских Бурбонов.

На этом кончился длительный период войн и наступило полстолетия мирной жизни для Италии. Только на острове Корсика еще бушевала война. В 1755 г. корсиканцы, вторично в течение XVIII в., восстали против генуэзского владычества. Не будучи в состоянии подавить восстание своими силами, Генуя уступила остров Франции. Несмотря на отчаянное сопротивление корсиканцев, Франции удалось упрочиться на острове (1769).

Таким образом, в огне длительных войн значительно изменилось соотношение политических сил в Италии.

Кончилась эра испанского владычества. Только Парма и Пьяченца, а также королевство обеих Сицилий (Неаполитанское королевство и Сицилия) — формально свободные государства — находились под влиянием Испании. В Ломбардии установилось господство Австрии. В Тоскане же, где в 1737 г. умер последний представитель династии Медичи, утвердилась Лотарингская династия, родственная Габсбургам и их непосредственная ставленница. Остальные итальянские государства, за исключением королевства Сардинии, никакой самостоятельной политической роли не играли. Раздробленная Италия по-прежнему находилась под иноземным владычеством.

Политическая слабость Италии отражала тот глубочайший социально-экономический упадок, который Италия переживала в первой половине XVIII в. Никогда еще уровень промышленного производства и сельского хозяйства не был таким низким, никогда еще нищета народных масс не достигала такой степени.

В одной Венеции производство шелка уменьшилось за XVIII в. от 18 000 кусков в год до 1200 кусков. В Лукке, где когда-то работало 3000 ткацких станков по производству шелка, в XVIII в. осталось всего 300. Венецианские кружева вытеснялись продукцией из Алансона и Шантийона, майолика из Фаэнцы фарфором из Саксонии и Севра. Тяжелый упадок переживали венецианская металлургия и судостроение; ее зеркала не находили больше сбыта во Франции. Флорентийское сукноделие середины XVIII в. могло обеспечить работой лишь 1000 человек.

Важнейшими препятствиями для развития промышленности были строгая цеховая регламентация, отсутствие капиталов, крайняя узость рынков сбыта, иностранная конкуренция.

В связи с этим в плачевном состоянии находилась и торговля. Венеция, которая вплоть до XVIII в. рассматривала Адриатику как свое внутреннее море, должна была скрепя сердце разрешить австрийским кораблям плавать по нему под своим флагом. Она не могла препятствовать возникновению порта Триеста, который пользовался покровительством австрийского правительства. Внутренний рынок был по-прежнему очень узким как из-за небольших размеров итальянских государств, так и из-за возрастающей нищеты народных масс. Развитию внутренней торговли мешали таможенные преграды, государственные монополии, а также небольшое количество дорог и их плохое состояние.

Печальным было состояние сельского хозяйства, особенно в Папском государстве и в тех районах, где бушевали войны. Количество необработанных и заболоченных земель постоянно увеличивалось, урожайность снижалась.

Крестьянство жило в ужасающих условиях; нередко оно было вынуждено ютиться в пещерах и шалашах. Крестьяне массами покидали свои места жительства. Не лучше жилось и трудящимся города: всеобщее обнищание и бродяжничество были и здесь характерным явлением. Беспорядочное финансовое хозяйство итальянских государств, коррупция, казнокрадство чиновничества усугубляли бедствия народных масс. Хуже всего было положение в Папском государстве. Современники сравнивали его с турецким и утверждали, что папское правление настолько плохо, что трудно представить себе худшее.

Количество людей, ведущих паразитарный образ жизни, в первую очередь священников и монахов, постоянно возрастало. Французский путешественник де Бросс писал, что ⅓ населения Папского государства состоит из священников, другая треть из людей, которые не работают, а последняя треть из лиц, которые вовсе ничего не делают.

В этих условиях антифеодальные настроения народа все усиливались. Активные выступления крестьянства имели место в Пьемонте, в Сицилии, в Тоскане и в других частях Италии.

Голодные массы трудящихся Генуи и других городов неоднократно выражали свой протест нападениями на таможенных чиновников, разгромом лавок и складов продовольствия. А крестьяне и ремесленники Сардинского королевства, требуя, чтобы знать и духовенство платили публичные налоги, угрожающе заявляли, что «наступило время, чтобы эти парики были бы причесаны нашими руками».

Во второй половине XVIII в. Италия стала постепенно выходить из того состояния оцепенения, в котором она находилась на протяжении последних двух веков. Появлялись новые элементы капиталистического производства. Этому в значительной мере способствовал более чем сорокалетний период мирной жизни.

Разоренные массы трудящихся представляли богатый рынок наемной рабочей силы, а в руках буржуазии начали концентрироваться крупные денежные средства, приложение которых в промышленность сулило значительные выгоды.

Подъем капиталистической промышленности имел место главным образом на севере Италии: в Ломбардии и Тоскане. Там появлялись централизованные мануфактуры, на которых работало до 300–400 человек. В 1787 г. в Милане насчитывалось уже 17 785 рабочих, занятых в мануфактурах. В 1791 г. там было 40 шелкопрядильных и 15 сукнодельческих мануфактур, 27 предприятий по изготовлению бумаги. Одновременно появлялись мануфактуры по изготовлению чулок, ситца, платков, восковых свечей, зеркал и других изделий.

Во Флоренции за 1769–1779 гг. было произведено шелковых тканей на сумму в 437 618 скуди[30], а за 1787–1793 гг. — на 664 888 скуди.

В Сардинском королевстве возникали новые текстильные и стекольные мануфактуры. Не случайно количество населения Турина увеличилось с 65 809 в 1745 г. до 90 613 в 1797 г. В Неаполе были организованы новые государственные и частные мануфактуры. Но здесь, где феодальные традиции были особенно сильными, рост капитализма происходил значительно медленнее.

Капиталистические отношения проникали и в деревню. Повышение цен на сельскохозяйственные продукты во всем мире создавало благоприятные условия для капиталовложений. Крупные арендаторы стали отказываться от феодальных способов эксплуатации и переходить к применению наемного труда, стали применять новые методы хозяйствования, начали сеять новые культуры. В долине реки По с 1750 по 1780 г. площадь посева риса увеличилась на 46 000 пертик. В одной только провинции Ломбардии, где в 1758 г. было 821 415 пертик (1 пертика = 0,07 га) необработанных земель, в 1768 г. осталось таковых только 203 817. Производство шелка-сырца в Тоскане увеличилось с 16 758 фунтов в 1769–1779 гг. до 246 038 фунтов в 1787–1793 гг.

Некоторое значение для развития экономической жизни имела помощь, которая была оказана ей государством через различные привилегии, ссуды, а главным образом через законодательство.

В Ломбардии и Тоскане в течение второй половины XVIII в. была ликвидирована крепостная зависимость крестьян и неотчуждаемость землевладения. Значительным ограничениям подвергалось церковное землевладение. В Ломбардии был введен единый налог на все недвижимое имущество, независимо от сословной принадлежности его владельцев.

Одновременно с этим были в ряде городов ликвидированы цехи; правительства освобождали торговлю зерном от всяких ограничений. В Тоскане были отменены внутренние таможни, они сохранились лишь для крупнейших городов. Аналогичные таможенные реформы были проведены и в Ломбардии.

Была прекращена деятельность откупщиков налогов. Тосканское правительство занималось строительством новых дорог и ремонтом старых, осушением болотистых земель.

Итальянские правительства встали на путь реформ не случайно. Наиболее дальновидные представители дворянства сознавали, что отсталость и нищета Италии могут иметь пагубные последствия для всего существующего строя. Это явно выражалось во все учащающихся случаях разорения дворянства и, главным образом, в угрожающем поведении народных масс.

Но реформы не затронули основ существующего строя: ни феодальное землевладение, ни феодальная эксплуатация, ни феодальные привилегии не были ликвидированы. Больше того, реформы были встречены наиболее отсталой частью господствующего класса с явной враждой. Она в конце концов добилась частичной их отмены или ограничения.

Таким образом, повсеместно сохранились крупные препятствия капиталистическому развитию, и только с большим трудом новые экономические силы пробивали себе дорогу.

В эпоху поднимающегося капитализма происходит складывание буржуазной нации. В Италии, где процесс образования буржуазной нации натолкнулся на препятствия в виде иностранного гнета и политической раздробленности, во второй половине XVIII в. ширится национальное движение, проявившееся на первых порах как движение общественно-культурное. Его носителями были так называемые просветители: писатели, ученые, юристы, учителя, политические деятели. По своему объективному содержанию движение было буржуазным, но оно могло развиваться, только опираясь на растущее недовольство народных масс, и в свою очередь способствовало дальнейшему развертыванию классовой и национальной борьбы. Большое влияние на деятелей итальянского просвещения оказывали французские просветители, все же корни этого движения находились в самой Италии.

Поднять итальянский народ из того состояния глубокой нищеты, в котором он находился, освободить его от умственной темноты и моральной подавленности, открыть ему путь для свободного развития — основные цели просветителей. Одновременно с этим они направляли свое оружие против косности и рутины, в которой застряли итальянская литература, наука и искусство, они возбуждали интерес к героическому прошлому итальянского народа и красоте народного языка.

Уже в 1723 г. моденский ученый Муратори начал~публикацию источников по истории Италии под названием «Rerum italicarum scriptores». В этом же году неаполитанский юрист Пьетро Джанноне опубликовал четырехтомную «Историю неаполитанского королевства» — обвинительный акт против церкви и ее засилия в области гражданской жизни. В 1725 г. неаполитанец Джамбатиста Вико, одинокий и непонятый, издал свою «Новую науку», в которой сформулировал учение о закономерности исторического развития общества и показал, что история является продуктом деятельности самого человечества.

В 1754 г. Антонио Дженовези в Неаполе вступил на первую в Европе кафедру экономики и торговли. И каково было удивление слушателей, когда он начал читать свои лекции на итальянском языке! В 1753 г. во Флоренции была основана Академия георгофилов, ставившая себе целью изучение аграрного вопроса. В 1758 г. в Венеции Гаспаре Гоцци опубликовал «Защиту Данте», в которой он возрождал культ величайшего писателя страны.

Крупным подъемом нового общественно-культурного движения ознаменовались 60-е и 70-е годы. Увеличивалось количество периодически издаваемых газет и журналов, открывались светские публичные школы, театры. В 1768–1772 гг. Карло Денина опубликовал исторический труд «Революции Италии» — одну из первых общих историй итальянского народа, а Джироламо Тирабоски в 1778–1781 гг. издал свою многотомную «Историю итальянской литературы». Публиковались биографии выдающихся деятелей Италии, собрания сочинений наиболее известных писателей. Археологи открывали развалины Геркуланума и Помпеи, основывали музеи, в которых сосредоточивались наиболее выдающиеся памятники античности. Возникали все новые кружки и общества литераторов, писателей, ученых. В Милане, например, небольшая группа единомышленников, во главе которых стояли братья Пьетро и Алессандро Верри, регулярно собирались для обсуждения наиболее злободневных и наболевших вопросов экономического, политического, правового и морального характера.

В 1764–1766 гг. они издавали журнал «Кафе». Особенности этого журнала заключались в том, что он был задуман не для узкого круга специалистов-литераторов или ученых, а для широких масс читателей, «для всех», как говорили его издатели. Журнал вел беспощадную борьбу с педантизмом в литературе и шарлатанством в науке, разоблачал тунеядство аристократии, старался ознакомить читателей с достижениями науки и с новинками литературы.

Одним из наиболее активных участников журнала был юрист Чезаре Беккариа (1738–1794). Далеко за пределами Италии гремела слава его книги «О преступлениях и наказаниях». Впервые опубликованная в 1764 г. в Ливорно, она была вскоре переиздана и переведена на многие иностранные языки. Беккариа утверждал, что все люди свободны от рождения и равны перед законом. Причиной широкого развития преступности, по его мнению, было тяжелое положение народных масс в условиях феодального общества. Ни применение пыток, ни смертная казнь не могут искоренить преступность, а только ликвидация феодальных привилегий и коренные реформы.

В Неаполе Антонио Дженовези и Гаэтано Филанджери выступали с резким обличением итальянской действительности и феодальных порядков. К ним присоединили свои голоса представители других государств: Помпео Нери в Тоскане, Джан Ринальдо Карли в Ломбардии, маркиз Карачоли в Сицилии и многие другие.

Чрезвычайно тяжелое экономическое положение Италии и вопиющая социальная несправедливость заставляли обратить внимание на вопросы социально-экономического характера, в первую очередь на состояние сельского хозяйства и положение крестьян. Как французские физиократы, итальянские просветители считали сельское хозяйство основой благосостояния страны. Они рисовали яркие картины материального и морального упадка деревни. Основной причиной этого зла они считали наличие огромных земельных массивов в руках немногих лиц, в противовес которым миллионы нищих крестьян ютились на жалких клочках земли или вовсе были лишены ее. Филанджери писал: «Имеются собственники, которые измеряют горизонтом свои владения, но слишком много народу по сравнению с ними не имеет ни земли, ни работы». Беккариа и Дженовези, Филанджери, Верри и многие другие требовали предоставления крестьянам земли. «Землю крестьянам, землю тем, кто ее обрабатывает!» — воскликнул аббат Точи из Урбино. Одновременно с этим они требовали освобождения крестьян от личной зависимости. Они выдвигали лозунг: «Свободный человек на свободной земле!»

Но это, по мнению просветителей, только первые шаги на пути поднятия благосостояния народа. За ним должны были следовать упорядочение налоговой системы, внедрение прогрессивных методов обработки земли и, наконец, освобождение торговли от всяких ограничений. Острым нападкам подвергались монополии и экономические привилегии, таможенные преграды и цеховые ограничения.

Просветители разоблачали бездеятельность, тупость, расточительность и безнравственность феодальной аристократии и их многочисленных прихлебателей, паразитический образ жизни духовенства и монашества. Им противопоставлялись трудолюбивые и бережливые буржуа, пример которых объявлялся достойным подражания. Как некогда гуманисты, просветители провозглашали: неважно, откуда ты, важно кто ты; имя, одежда не имеют значения, а только достоинство, разум, воля.

Одной из важнейших предпосылок успешного развития итальянского общества была, по мнению просветителей, ликвидация безграмотности и умственной отсталости, которые царили в деревне и в городах. Они резко критиковали догматические методы иезуитского преподавания. Пьетро Верри называл иезуитское воспитание унизительным, а иезуитские коллегии сравнивал с галерами. Просветители требовали школьной реформы и, в первую очередь, значительного расширения сети публичных школ.

Знакомя народ со славным прошлым Италии, они внушили ему уверенность в свои силы и вдохновляли на борьбу за национальное единство и независимость. «Если бы Италия была подвластна одному единственному государю, никто не признал бы разумным обременять торговлю одной провинции с другой», — отметил Алессандро Верри. Ему вторили Беккариа, Карли, Пьетро Верри и многие другие, гневно клеймя иностранный гнет и местный сепаратизм, которые разъедают и ослабляют итальянский народ. «Пройдет немного лет, и Италия будет одной единой семьей», — пророчески утверждал Пьетро Верри.

Но, несмотря на свои смелые прогрессивные взгляды, итальянские просветители не были революционерами. Все свои надежды они возлагали на просвещенных монархов, на реформы сверху. Они верили, что золотой век наступит при содействии королевской власти.

Всему просветительному движению в целом недоставало того размаха, который был ему присущ во Франции. Оно было нерешительным и непоследовательным. Сказались слабость буржуазного развития Италии и влияние векового политического и церковного гнета. И все же итальянские просветители второй половины XVIII в. были предшественниками революционеров XIX в., предвестниками грядущих революционных событий.

Если непосредственное воздействие просветителей на народные массы было относительно невелико, то гораздо более действенным был голос писателей, произведения которых (комедии и трагедии, сатиры и эпиграммы) были доступны и понятны народу. На смену академически строгой и вычурной литературе, узко ограниченной в рамках формальных условностей, господствовавшей в первой половине XVIII в., пришла новая литература, черпавшая свою тематику из повседневной жизни и отражавшая наиболее злободневные ее проблемы. Эта литература говорила ясным и простым языком, близким, понятным и доступным итальянскому народу.

^{Рис. 46. Карло Гольдони}

Одним из первых представителей новой литературы был Джузеппе Парини (1729–1799), сын мелкого лавочника из Ломбардии. Гнев, возмущение, презрение к окружающему миру, ограничивающему свободу человека, пронизывает все творчество Парини. В своей сатирической поэме «День» он с глубокой иронией отзывается о высшем обществе, бичует его пороки, его чванство и безделие и противопоставляет ему трудолюбие народа. Парини ясно и громко провозглашает идею социального равенства.

Быть может, это ложь, но говорят, Что день придет — свободным каждый станет. И будут неизвестны Слова — и знать и чернь.

Те же чувства, но еще более откровенно, высказывал крупнейший писатель того времени, автор многочисленных пламенных тираноборческих трагедий Витторио Альфиери (1749–1803).

Альфиери отказывается от прежде столь распространенной вычурности стиля и высказывает свои мысли (а именно они для него — главное) живым, энергичным и ясным языком. Он резко изобличает двойную тиранию абсолютного господства королей и папы, под гнетом которых подавлены справедливость, нравственность, правдивость и свобода. «Там, где властвует один над всеми, не родина моя а место, откуда я родом». В то же самое время Альфиери предвещает близкое пробуждение итальянского народа:

Наступит день, вернется этот день, Когда бесстрашно встанут итальянцы На смертный бой...

Но для этого, по его мнению, надо сначала возродить сознание народа, и только тогда он сможет завоевать и сохранить свою свободу без гнета государей.

^{Рис. 47. Тьеполо. Ринальдо и Армида}

Альфиери умер одинокий, озлобленный, но вера его в грядущую свободу итальянского народа не была поколеблена:

Быть может, я умру, но это будет, Уверен я, что рухнет власть злодея, И память обо мне средь вольных граждан не исчезнет.

Влияние трагедий Альфиери было огромным. Они зажигали патриотические чувства и ускорили развитие национального самосознания. Его эпиграммы и высказывания стали народным достоянием.

Литература Италии заговорила новым языком не только устами Парини и Альфиери. До сегодняшнего дня не сходят со сцены мирового театра бессмертные комедии венецианцев Карло Гольдони и Карло Гоцци. Гольдони противопоставил манерности и условности старого театра жизненную правду. Он был создателем бытовой комедии буржуазно-демократического характера, в которой правдивость в изображении людей сочетается с народностью языка. Гоцци же, консерватор по своему мировоззрению, возродил в своих комедиях фантастически-сказочные мотивы, столь популярные в народном творчестве. Его комедии-сказки, прославляющие самые лучшие человеческие чувства — любовь, преданность, дружбу, пользовались огромным успехом у рядового зрителя Венеции. Гольдони и Гоцци в равной мере положили начало новой итальянской драматургии.

Искусство Италии XVIII в. в гораздо меньшей степени чем литература, отражает новые веяния зарождающейся буржуазной культуры. Оно еще всеми нитями связано со своим прошлым. Художники по-прежнему служили дворянским кругам и старались угождать их вкусам, соревнуясь во внешней эффектности, пышности, в стремлении к театрализации и идеализации образов. Их произведения по большей части остались лишенными внутренней жизни и подлинного содержания. Однако среди них возвышается фигура венецианца Джованни Баттиста Тьеполо (1696–1770). Тьеполо воплотил в своем творчестве традиции переживающего упадок барокко с элементами нового стиля рококо, декоративную пышность аристократического искусства с чертами реализма, а также все лучшие традиции венецианской школы живописи.

Уже при жизни Тьеполо пользовался широкой славой; иностранные государи приглашали его к своим дворам. Огромными фресками Тьеполо разукрасил плафоны и стены дворцов и церквей Венеции, Милана, Вероны, Вюрцбурга и Мадрида.

Тьеполо — непревзойденный мастер монументально-декоративной живописи, обладающий виртуозной техникой. Своими фресками, особенно плафонными, он сумел иллюзорно расширить ограниченное пространство помещений до бесконечности. Независимо от того взяты ли сюжеты из христианского предания, из античной мифологии или истории — все они пронизаны огромной жизнерадостностью, оптимизмом, безудержным весельем. Все его композиции воздушны, свободны, глубоко эмоциональны, проникнуты динамикой. Красота и грация щедрой рукой рассыпаны в них.

^{Рис. 48. Тьеполо. Триумф полководца Мания Курия Дентата}

Не менее выразительны и эмоциональны его жанровые картины, портреты, а также его рисунки и офорты.

Искусство Венеции XVIII в. представлено также замечательными мастерами пейзажа: Антонио и Бернардо Каналетто, Франческо Гуарди. С документальной точностью они изображали благородную красоту венецианской архитектуры, залитые светом площади и каналы, пронизанный сырым туманом воздух города лагун.

Если даже искусство Италии XVIII в. еще мало отражало прогрессивные тенденции своего времени, вся деятельность ученых, писателей, экономистов, историков и прочих участников нового общественно-культурного движения во второй половине XVIII в. возбуждала национальное самосознание итальянского народа и подготавливала почву для национально-освободительной борьбы XIX в.

Смена феодализма капитализмом происходила в разных странах по-разному. В истории Англии, на-пример, событием, которое положило начало развитию капитализма как установившейся общественно-. экономической формации, была буржуазная революция XVII в. В истории России, наоборот, таким событием была не буржуазная революция, а буржуазные реформы 60-х годов XIX в. Главным вопросом буржуазно-демократического преобразования во Франции был аграрный вопрос, в Германии — национальный вопрос. В Италии процесс перехода от феодализма к капитализму также протекал по-своему и отличался рядом специфических черт.

Наиболее характерной чертой исторического развития Италии была ее политическая раздробленность и длительное господство в ней иностранных завоевателей. В силу этого борьба прогрессивных общественных сил страны за ликвидацию господствовавших в ней феодально-абсолютистских порядков органически переплеталась с борьбой за ее национальное освобождение и объединение. Национальный вопрос выдвинулся на первый план в общественной жизни Италии. Однако движение Рисорджименто (буквально — возрождение), как обычно именуется в итальянской литературе национально-освободительное движение, развернувшееся в этой стране с конца XVIII в., отражало процесс ломки экономических и политических учреждений феодального общества и утверждения в ней буржуазного общественного строя.

Движение Рисорджименто было вызвано к жизни отнюдь не магическим воздействием французской буржуазной революции конца XVIII в., как это утверждали некоторые буржуазные историки. Оно началось (по крайней мере в форме общественно-культурного движения) задолго до того, как во Франции вспыхнула буржуазная революция, и было порождено развитием внутренней итальянской жизни. Однако, бесспорно, что начало в Италии насильственной революционной ломки изживших себя феодально-абсолютистских порядков было ускорено вмешательством внешних сил.

К концу XVIII в. историческое развитие Италии уже поставило в порядок дня вопрос о ее буржуазно-демократическом преобразовании. Капиталистический уклад достиг уже значительной зрелости, особенно на севере страны. В Италии уже создалось положение, при котором господствовавшие в стране производственные отношения решительно не соответствовали характеру производительных сил. Однако в Италии конца XVIII в. еще не сложились те общественные силы, которые могли бы совершить буржуазную революцию общенационального масштаба.

Рабочего класса в современном смысле этого слова в Италии еще не было. Крестьянство и городское плебейство были раздроблены, разобщены и способны в лучшем случае лишь на стихийные и неорганизованные выступления локального характера. Передовые слои буржуазии были настроены оппозиционно по отношению к существующему феодально-абсолютистскому строю. Однако в конце XVIII в. итальянская буржуазия была еще очень слаба как в экономическом, так и в политическом отношении. Общественная жизнь в стране не была еще достаточно развита. Связи между различными частями страны почти отсутствовали. Передовые деятели буржуазии были оторваны от масс и неспособны к роли их руководителей. В этих условиях феодально-абсолютистская реакция еще долго сохраняла бы свое безраздельное господство в стране, если бы на нее не обрушился тяжелый молот победившей во Франции буржуазной революции.

Период 1796–1814 гг. составляет совершенно особую полосу в истории Италии. В этот период победившая в своей собственной стране французская буржуазия завоевала Италию и превратила ее в свою полуколонию. Вместе с тем французское завоевание, сопровождавшееся революционными выступлениями итальянских народных масс, явилось той силой, которая серьезно поколебала, а частично сломала, разрушила институты и учреждения феодальной старины и в известной мере расчистила путь для более быстрого капиталистического развития этой страны.

В истории Италии начало развитию капитализма как установившейся общественно-экономической формации было положено французскими завоеваниями и революционными выступлениями масс конца XVIII — начала XIX вв. Однако итальянский капитализм был так отягощен еще феодальными пережитками, феодально-абсолютистская реакция периода реставрации была столь глубокой, что вопрос о буржуазно-демократической революции в Италии не только не был снят с порядка дня, но долго еще оставался первостепенной исторической задачей.

Италии, как и многим другим странам, потребовалось несколько «волн» буржуазных революций, чтобы хотя бы в основном решить задачи буржуазно-демократического преобразования.

Начало преобразования Италии феодальной в Италию буржуазную было положено в 1796–1814 гг. В этом состоит значение этого периода в истории Италии.

Передовые общественные круги Италии восторженно приветствовали начавшуюся в 1789 г. во Франции буржуазную революцию. Поэт Витторио Альфиери написал оду на взятие Бастилии. Опубликование «Декларации прав человека и гражданина» (август 1789 г.) вызвало новый взрыв ликования и энтузиазма среди итальянской интеллигенции, буржуазии и либеральных дворян. Лозунг «свобода, равенство и братство» облетел всю страну. В Турине, Милане, Флоренции и других городах возникли многочисленные общества и клубы, пропагандировавшие идеи французской революции. Появилось много новых газет либерального и демократического направления («Народный трибун», «Пьемонтский республиканец», «Свободный венецианец» и др.). Эти газеты призывали итальянцев последовать французскому примеру. События во Франции привели в движение и итальянское крестьянство. Пьемонтские крестьяне отказывались платить феодальные повинности и заявляли: «Мы — третье сословие, и если дворяне не будут сидеть смирно, мы сожжем их замки». В Центральной и Южной Италии крестьяне нападали на дворянские усадьбы, захватывали хлебные амбары и т. д. В городах начались уличные демонстрации и митинги. В июне 1791 г. в Турине произошли студенческие беспорядки.

Итальянские государи встретили французскую революцию со страхом и ненавистью. На распространение в итальянском обществе новых идей и оживление общественно-политической жизни они ответили массовыми арестами и казнями. Но это лишь еще более обострило политическую обстановку в стране.

Сардинский (или иначе — пьемонтский) король Виктор-Амедей III присоединился в июле 1792 г. к австрийскому императору и прусскому королю, которые двинули свои войска против революционной Франции. Эта авантюра обошлась ему очень дорого. В сентябре 1792 г. в Савойю вступили французские республиканские войска, которыми командовал генерал Монтескью. Пьемонтские войска отступили, не пытаясь сопротивляться. Жители городов и сел Савойи встречали французских солдат как своих освободителей. Они выходили к ним навстречу с трехцветными знаменами в руках, пели с ними Марсельезу и водружали на главных площадях своих городов дерево свободы. Синдик Мансор, передавая Монтескью ключи города Шамбери, главного города Савойи, сказал: «Мы — не покоренный, а освобожденный народ».

21 октября 1792 г. в г. Шамбери открылось свободно избранное населением национальное собрание Савойи. Национальное собрание отменило в Савойе королевскую власть и приняло решение о присоединении своей страны к французской республике. Национальное собрание Савойи отменило также феодальные права дворян, конфисковало земли церкви и наложило секвестр на имущество дворян-эмигрантов.

Точно так же были встречены французские войска и в Ницце.

Решением конвента Савойя и Ницца были включены в состав Французской республики.

Весной 1793 г. английское правительство Питта Младшего организовало общеевропейскую коалицию против Франции. В эту коалицию, получившую название первой коалиции, вступили все наиболее крупные итальянские государства: Пьемонт, Неаполитанское королевство, Тоскана, Папское государство.

Пьемонтский король Виктор-Амедей III пытался отвоевать у Франции Савойю и Ниццу. Однако французы не только отбили натиск пьемонтцев, но и нанесли им ряд сокрушительных контрударов. В начале 1794 г. французский отряд генерала Дюма занял Мон-Сени и Западную Савойю. Осенью 1795 г. пьемонтская армия и приданный ей австрийский союзный отряд потерпели несколько поражений от французского генерала Шерера. К началу 1796 г. весь альпийский хребет от Мон-Блана до моря был во власти французов.

Участие итальянских государей в войне против Французской республики еще больше скомпрометировало их в глазах всех мало-мальски прогрессивных элементов итальянского общества. Среди буржуазии и буржуазной интеллигенции росли республиканские настроения. Активизировалась деятельность революционных клубов. В Турине был образован республиканский клуб, установивший связи с французским Комитетом общественного спасения. Население Сардинии прогнало пьемонтского вице-короля. В ноябре 1794 г. в Болонье состоялась республиканская демонстрация. Организаторы этой демонстрации, Замбони и Роландис, призывали народ к оружию против папского самодержавия. В Неаполе был создан революционный комитет, поставивший своей целью провозглашение республики.

Государи искали спасения от надвигавшейся революции в усилении полицейских преследований и казней. В Турине был учрежден специальный трибунал для суда над республиканцами. Суду были преданы 110 человек. Этот процесс длился два месяца (май — июнь 1794 г.) и окончился казнью 14 осужденных. Организаторы республиканской демонстрации в Болонье были повешены. В Неаполе с 1792 по 1794 г. было проведено 813 политических процессов. Свыше 50 человек — членов революционного комитета — были отправлены на эшафот.

Усилились гонения на демократическую печать и «вольнодумство». В Неаполитанском королевстве людей отправляли на галеры только за то, что у них находили том Вольтера или книжку запрещенного журнала.

Но полицейские преследования и казни не достигали цели. Они лишь еще больше ожесточали народ и увеличивали количество недовольных.

В Италии зрел революционный взрыв. Наступление его было ускорено приходом французской республиканской армии.

После падения якобинской диктатуры характер войны со стороны Франции стал меняться. Коалиция Феодальных европейских монархий, руководимая буржуазно-аристократической Англией, продолжала военные действия против Франции с целью восстановления в ней дореволюционных порядков. Поэтому в войнах, которые вели термидорианский Конвент и Директория, был элемент обороны завоеваний французской буржуазной революции от феодальной реакции. Но с каждым годом в этих войнах усиливался и рос другой элемент — элемент завоевательной, грабительской войны со стороны самой Франции. Республиканская армия перерождалась. Из армии революции, подлинно народной армии, какой она была при якобинцах, она постепенно превращалась в орудие обуздания собственного народа и внешних захватов. Лозунгами этой армии стали слова «слава» и «добыча», вместо великих слов «свобода» и «отечество», воодушевлявших героев 1792–1794 гг. На первый план в армии выдвигались генералы, претендовавшие на влияние и власть. Наиболее удачливым из них оказался генерал Бонапарт.

В 1796 г. директория решила нанести удар Австрии и тем завершить разгром первой коалиции. Главные силы французской армии были сосредоточены на Рейне. Командовали ими генералы Моро и Журдан, на которых директория и возлагала все свои надежды. На итальянском фронте стояла малочисленная и изнуренная длительной борьбой армия, командование которой было поручено Наполеону. Директория считала армию Наполеона неспособной к наступлению и рассчитывала лишь на то, что эта армия отвлечет на себя часть австрийских сил. Но получилось иначе. На Рейне австрийцы и англичане держали крупные силы и добиться там решающего успеха Моро и Журдан не смогли. На итальянском же фронте были одержаны блистательные победы.

Военно-политическая обстановка в Италии была чрезвычайно благоприятной для Наполеона.

Правда, численно австрийцы и пьемонтцы значительно превосходили французов. Армия Наполеона насчитывала около 35 тыс. человек. У пьемонтского короля было под ружьем свыше 40 тыс. человек. Австрийский император прислал ему на помощь армию фельдмаршала Болье в 30 тыс. человек. Однако противники Бонапарта придерживались порочной кордонной стратегии и разбросали свои силы на большом пространстве. Половина пьемонтской армии стояла к западу от Турина, другая половина — в Мондови. Австрийские войска прикрывали пути в Ломбардию с юго-запада. Пьемонтцы и австрийцы хотели быть сильными повсюду и повсюду оказались слабыми. Бонапарт, искусно маневрируя, бил своих противников поодиночке.

Моральное состояние австрийских и пьемонтских войск было низким. Солдаты сражались из-под палки. Население ненавидело австрийцев. Вся Северная Италия была охвачена революционным брожением. Австрийские и пьемонтские генералы находились под угрозой восстания в своем тылу и потому действовали нерешительно.

Наоборот, Бонапарт был окружен ореолом «освободителя».

Население приветствовало французские войска и оказывало им поддержку.

В действительности же французские «освободители» мечтали лишь о славе и добыче. Бонапарт не скрывал от своих солдат захватнических целей похода в Италию. Перед началом похода в приказе по армии Наполеон писал: «Солдаты! Вы не одеты, вы плохо накормлены. Я поведу вас в самые плодородные страны в свете».

В начале апреля 1796 г. армия Наполеона перешла Приморские Альпы и расположилась в Генуэзской Ривьере. Навстречу ей устремился австрийский корпус генерала Аржанто (14 тыс. человек), значительно опередивший пьемонтцев. Бонапарт не замедлил использовать эту ошибку. 12 апреля 1796 г. в битве при Монтенотте австрийцы были разбиты. Фельдмаршал Болье отступил к реке По. Вслед затем Бонапарт обрушился на пьемонтцев и разгромил их в битве при Мондови (23 апреля). Путь на Турин был открыт.

Виктор-Амедей III, опасавшийся восстания в своей столице, заключил 28 апреля перемирие с Бонапартом и вышел из войны. 15 мая 1796 г. между Францией и Пьемонтом был подписан мир. Виктор-Амедей III уступил Франции Савойю и Ниццу, девять крепостей и некоторые отдельные местности. Бонапарт заставил его амнистировать и выпустить на свободу всех политических заключенных, вернуть им конфискованное у них имущество и прекратить все политические процессы. Со стороны Бонапарта это был ловкий демагогический жест, который привлек к нему симпатии широких общественных кругов.

Взяв в Пьемонте деньги, фураж и провиант, армия Бонапарта двинулась дальше на восток, преследуя австрийцев, которые были теперь полностью изолированы.

10 мая 1796 г. Бонапарт разбил главные силы австрийцев у Лоди и пошел на Милан.

В Милане начались уличные демонстрации. Группа патриотов пыталась взять штурмом замок, в котором укрылся австрийский гарнизон. Австрийцы отбили атаку, но приближение Бонапарта заставило их бежать из города. 15 мая 1796 г. в Милан вступила французская армия, горячо приветствуемая населением. Миланская буржуазия создала новое городское управление и национальную гвардию. В состав созданного Бонапартом «генерального управления Ломбардией» также вошли видные миланские либералы.

Бонапарт изображал из себя «освободителя» Италии. Из Брешии он обратился с прокламацией к итальянскому народу, в которой писал: «Народы Италии! Французская армия идет разбить ваши оковы. Французский народ — друг всех народов. Идите же ему навстречу. Ваша собственность, ваши обычаи и ваша религия останутся неприкосновенными. Мы будем воевать благородно и только с тиранами, которые держат вас в рабстве».

Эта прокламация пробудила большие надежды среди итальянских патриотов. Поэт-республиканец Уго Фосколо восторженно приветствовал Бонапарта одой «Бонапарт-освободитель». Генуэзский патриций Ceppa обратился к Бонапарту с письмом, в котором призывал его объединить всю Италию в одно государство и провозгласить себя ее королем.

Однако итальянские патриоты очень скоро разочаровались в Бонапарте. Этот «освободитель» подверг жестокому ограблению покоренную им страну.

Падение Милана — главной цитадели австрийского владычества в Северной Италии — произвело огромный морально-политический эффект. Революционное движение на полуострове еще более усилилось. С другой стороны, итальянские государи были объяты ужасом перед Бонапартом и покорно склонялись перед ним.

Продолжая гнать австрийцев на восток, Бонапарт направил часть своих сил в малые страны Центральной Италии. Сопротивления ему здесь не было оказано.

Герцог Пармский изъявил свою покорность Бонапарту, уплатил ему 20 млн. франков и выдал все картины и мрамор своей коллекции. Герцог Моденский поступил точно так же. Он уплатил Бонапарту 10 млн. франков и отдал ему свои драгоценности, картины и статуи. Оба эти герцогства были заняты французами. Французские войска заняли также Романью. Папа поспешил заключить перемирие с Бонапартом, выплатил ему 15 млн. франков и «подарил» ему бесценную коллекцию древних манускриптов. Вслед затем французы вторглись в Тоскану и ограбили на 20 млн. франков английские склады и магазины в Ливорно. Бонапарт грабил не только монархов, но и «освобожденные» им от австрийцев территории. Ломбардия выплатила ему 25 млн. франков. Ее музеи также были опустошены. Целые караваны подвод, груженные драгоценностями и произведениями искусства, потянулись из Северной Италии во Францию.

Грабежи и вымогательства Наполеона и его генералов сделали свое дело. Уже во второй половине мая 1796 г. в Северной Италии начались восстания против французских оккупантов. 10 тыс. крестьян напали на французский гарнизон в Павии. Начались волнения в Милане. Французы подавили эти восстания с беспощадной жестокостью. Ланн бомбардировал Павию и предоставил ее своим солдатам на разграбление. Городской совет Павии был расстрелян. Село Бинаско было сожжено, а его мужское население расстреляно.

Подчинив себе Северную и значительную часть Центральной Италии, Бонапарт обратил все свои усилия против австрийцев. Разбитая в ряде сражений и полностью вытесненная из Италии Австрия была вынуждена заключить в апреле 1797 г. в Леобене предварительный мирный договор с Французской республикой.

Папа, который возобновил военные действия против Франции, был жестоко наказан. По мирному договору, который ему навязал Бонапарт в феврале 1797 г., он вынужден был отказаться от Болоньи, Феррары и Равенны, допустить французский гарнизон в Анкону и уплатить еще 15 млн. франков контрибуции.

^{Италия в 1796–1799 гг.}

Венецианская республика не участвовала в войне 1796–1797 гг. Однако у нее не было сил, чтобы отстоять свой нейтралитет. Ее территория стала театром военных действий между австрийцами и французами. Обе воюющие стороны проводили свои войска через венецианские владения, захватывали крепости республики и т. д. Французские завоеватели превзошли даже австрийцев в грабежах и вымогательствах. Население Венеции их возненавидело. В апреле 1797 г. жители Вероны напали на французский гарнизон и частично истребили его, Бонапарт воспользовался этим случаем («веронская пасха»), чтобы занять столицу республики дивизией своих войск, французские солдаты в течение нескольких месяцев бесчинствовали в Венеции. Они для забавы ломали гербы республики и надели цепи на шею льва св. Марка. В июне 1797 г. Бонапарт сверг дожа и сформировал в Венеции марионеточное правительство, которому навязал кабальный мирный договор. Венеция уплатила Франции 6 млн. франков контрибуции, выдала ей 10 тыс. ружей, 5 военных кораблей, лучшие картины своих старых мастеров и 500 древних рукописей.

Однако и этой ценой она не смогла отстоять своего существования.

17 октября 1797 г. в Кампоформио был подписан окончательный мирный договор между Францией и Австрией. По этому миру (в части, касавшейся Италии) Австрия уступила Франции Ломбардию, но получила от Бонапарта Венецию и ее владения на Адриатике.

Так, одним росчерком пера, Бонапарт ликвидировал республику св. Марка, просуществовавшую тринадцать столетий.

Кампоформийский мир закрепил французское господство в Италии и предоставил Бонапарту возможность перекроить карту этой страны по своему произволу.

Положение итальянских государей, ограбленных Бонапартом и получивших «мир» из его рук, было очень непрочным. В их владениях росла и ширилась республиканская агитация. Бонапарт откровенно поддерживал эту агитацию.

В конце августа 1796 г. вспыхнуло республиканское восстание в городе Реджо (Моденское герцогство). Национальная гвардия Реджо пошла на Модену. Бонапарт послал отряд французских войск на помощь восставшим. Моденский герцог бежал. Повстанцы вступили в столицу. 4 октября 1796 г. Модена была провозглашена республикой.

Одновременно произошло восстание в Болонье и Ферраре (Папское государство). Обе эти области провозгласили себя республиками.

В декабре 1796 г. в Реджо собрался объединенный конгресс Модены, Болоньи и Феррары. На этом конгрессе была создана Циспаданская (то есть расположенная до реки По) республика. В начале 1797 г. в ее состав вошла еще Романья.

Ломбардия, отвоеванная Бонапартом у Австрии, была провозглашена Транспаданской (то есть расположенной за рекой По) республикой.

Между этими республиками начались переговоры о слиянии. 9 июля 1797 г. был принят торжественный акт об объединении Циспаданской и Транспаданской республик в единое государство, получившее название Цизальпинской республики.

Столицей Цизальпинской республики был провозглашен Милан. Население этой республики составляло 3,2 млн. человек.

Конституция Цизальпинской республики была скопирована с французской конституции III года. Законодательная власть в республике была вручена двум советам (Совету старейших и Большому совету), исполнительная власть — Директории из пяти членов.

Миланская директория выражала интересы либеральной буржуазии и либерального дворянства. Она провела ряд прогрессивных реформ, таких, как уничтожение привилегий дворянства, секуляризация церковных земель, введение гражданского равенства, свободы печати и т. д.

Однако власть этой Директории была призрачной. Фактически всеми делами в Милане вершил французский главнокомандующий, который диктовал свою волю и Директории и Законодательному корпусу. В январе 1798 г. Франция навязала Цизальпинской республике кабальный договор, по которому эта республика обязалась принимать участие во всех войнах Франции, выплачивать ей ежегодно 30 млн. франков и содержать на своей территории французскую оккупационную армию в 25 тыс. человек.

Цизальпинская республика — первая из созданных Францией на Апеннинском полуострове «дочерних республик» — была образцом зависимого, марионеточного по сути дела государства. Зависимость миланского буржуазного правительства от французских оккупантов компрометировала его в глазах народных масс, на плечи которых легла вся тяжесть оккупационных налогов.

Бонапарт ликвидировал независимость старой аристократической Генуэзской республики и придал ей новое государственное устройство. В мае 1797 г. в Генуе вспыхнуло восстание против Сената. Генуэзские власти подавили восстание. Тогда Бонапарт послал в Геную 12 тыс. своих солдат, которые беспрепятственно оккупировали ее. Старые патрицианские роды были отстранены от власти. Генуя была провозглашена Лигурийской республикой. 4 июня 1797 г. новая республика получила конституцию, продиктованную Бонапартом. Сенат был упразднен и заменен правительством, подобным французскому: Директорией и двумя советами. Генуэзская директория опиралась на либеральную буржуазию и буржуазную интеллигенцию. Однако власть ее была чисто формальной. В действительности Генуя стала французской провинцией.

В конце 1797 г. Бонапарт уехал из завоеванной им страны. Однако в Северной Италии осталась двадцатитысячная французская армия под командованием Бертье, «чтобы охранять свободу народов», как говорилось во французских бюллетенях.

Преемники Бонапарта еще более расширили сферу французского господства на полуострове.

В конце декабря 1797 г. в Риме вспыхнуло восстание против светской власти папы. Во время начавшейся борьбы от руки папского стражника пал французский генерал Дюфо. Убийство Дюфо дало Франции удобный повод для интервенции. 13 февраля 1798 г. армия Бертье вступила в Рим. Население Рима приветствовало ее. Папские войска сложили оружие. Папа Пий VI был лишен светской власти и увезен из страны (вскоре он умер). Рим был провозглашен республикой.

20 марта 1798 г. была принята конституция Римской республики, составленная по французскому образцу. Исполнительная власть в республике была вручена семи консулам, законодательная — Сенату и Трибунату. Все сословия бывшего Папского государства были уравнены в правах. Феодальные привилегии дворян были отменены. Началась распродажа церковных имуществ.

Вместе с тем французские оккупанты ограбили Рим. Рим выплатил Франции контрибуцию в 15 млн. франков, поставил армии Бертье 3 тыс. лошадей и полностью обеспечил ее продовольствием. Французская армия вела себя в «дочерней» республике, как в завоеванной стране. Солдаты и офицеры грабили храмы, дворцы, частные квартиры, насиловали женщин, убивали и т. д. Бесчинства французской военщины быстро ликвидировали симпатии римлян к республике-«матери». Уже в марте-апреле 1798 г. в Риме и его окрестностях начались восстания против французов.

В июле 1798 г. Бонапарт с армией в 30 тыс. человек высадился в Египте. 1 августа этого же года адмирал Нельсон уничтожил французский флот в бухте Абукир. Господство на Средиземном море перешло к англичанам. Бонапарт оказался запертым в Египте как в мышеловке.

Против Франции образовалась вторая коалиция с участием Англии, Австрии и России.

Все это придало смелости неаполитанскому королю Фердинанду IV и его супруге Марии-Каролине (сестре казненной якобинцами Марии-Антуанетты), которые давно уже мечтали свести счеты с французами. Неаполитанский король открыл свои порты Нельсону. В ноябре 1798 г. на Рим была двинута 40-тысячная неаполитанская армия под командованием австрийского генерала Мака.

Французская армия, которой командовал генерал Шампионнэ, была вынуждена отступить под натиском превосходящих сил неаполитанцев. 27 ноября 1798 г. неаполитанцы вступили в Рим. Население Рима, недовольное французскими оккупантами, приветствовало их. Однако все насилия солдат Бертье и Массена померкли перед тем чудовищным разгромом, который учинили в Риме неаполитанцы. Неаполитанская армия зверски расправилась с римскими республиканцами. Город был ограблен и частично сожжен.

Шампионнэ, собрав силы, перешел в контрнаступление. Неаполитанцы были разбиты. 9 декабря 1798 г. французские войска вновь заняли Рим и восстановили в нем республиканский строй. Вскоре Шампионнэ окончательно разгромил и рассеял неаполитанскую армию. В Неаполе начались республиканские демонстрации. Фердинанд IV и Мария-Каролина бежали из своей столицы на остров Сицилию, где их охранял английский флот.

20 января 1799 г. армия генерала Шампионнэ вступила в Неаполь. Неаполитанские лаццарони (босяки), которых духовенство подняло против «безбожников» — французов, были разбиты. Либеральная буржуазия и буржуазная интеллигенция Неаполя приветствовали французскую армию.

23 января 1799 г. бывшее Неаполитанское королевство было провозглашено Партенопейской республикой (Партенопея — древнее название Неаполя). Власть в республике перешла в руки либерально-буржуазного временного правительства, главную роль в котором играли Марио Погано (юрист) и Доменико Кирилло (ученый-ботаник). Через некоторое время Партенопейская республика получила конституцию, составленную, как и все остальные итальянские конституции того времени, по образцу французской конституции III года. Гимн Партенопейской республики создал известный неаполитанский композитор Доменико Чимароза.

Французское господство было тяжелым для Неаполя. Партенопейская республика выплатила своим «освободителям» в общей сложности около 80 млн. франков. Однако французские солдаты не творили в Неаполе таких бесчинств, как в Риме. К тому же в начале марта 1799 г. французская армия ушла из Неаполя на север Италии, куда вступили австрийцы и русские.

По сравнению с другими республиками-«дочерьми», созданными французами на территории Италии, Партенопейская республика являлась несколько более самостоятельной. В Неаполе были созданы национальная гвардия и регулярная республиканская армия. Духовенство и дворянство были уравнены в правах с другими сословиями. Королевское имущество было конфисковано и пущено в продажу. Однако для крестьянства, составлявшего подавляющее большинство населения бывшего Неаполитанского королевства, не было сделано ничего. Этой ошибкой буржуазных республиканцев искусно воспользовалась феодальная реакция.

Уже в январе-феврале 1799 г. в провинциях вспыхнули антифранцузские и антиреспубликанские вссстания. Организаторами этих восстаний были, как правило, реакционные священники, призывавшие крестьян идти на Неаполь «во имя веры». Кардинал Руффо, бежавший в свое время вместе с королем на Сицилию, высадился в Реджо и вскоре занял всю Калабрию. Крестьяне восстали в Кампании, Апулии и Абруццах. На протяжении всех пяти месяцев своего существования Партенопейская республика была вынуждена вести жестокую борьбу с феодальной реакцией.

В начале 1799 г. французские завоеватели уничтожили последние монархии, еще сохранявшиеся на итальянской земле.

В 1797–1798 гг. на территории Пьемонта произошел ряд республиканских восстаний. Все они были жестоко подавлены новым королем Пьемонта Карлом-Эммануилом IV (Виктор-Амедей III умер в 1796 г.). В июне 1798 г. Турин был занят французскими войсками. В декабре этого же года французское командование принудило Карла-Эммануила IV отречься от престола и уехать из страны. В Турине было образовано либерально-буржуазное временное правительство, которое отменило феодальные привилегии дворянства и провело некоторые другие реформы. Вместе с тем Пьемонт вынужден был выплатить Франции 10 млн. франков контрибуции. В феврале 1799 г. Пьемонт был присоединен к Франции.

Под властью Савойской династии осталась лишь Сардиния.

В марте 1799 г. французы изгнали великого герцога Тосканского и захватили его страну в свои руки.

Тем самым было завершено французское завоевание Италии.

Однако французское господство в Италии покоилось на шатких основаниях.

Грабежи и насилия французов заставили разочароваться в них даже буржуазных республиканцев, которые, собственно, являлись их единственной опорой в стране.

События 1796–1797 гг. способствовали росту национального самосознания у передовых слоев итальянского общества. Среди буржуазии и буржуазной интеллигенции большую популярность приобрел лозунг создания единой итальянской республики.

В октябре 1796 г. «генеральное управление Ломбардии» объявило конкурс на лучшее сочинение на тему: «Какая из форм свободного правления более всего подходит для Италии?». На конкурс были представлены 52 работы. Премия была присуждена священнику Мельхиору Джойя, который высказывался за основание в Италии единой и неделимой республики, свободной от всякой зависимости от заграницы.

Но французские завоеватели решительно противились созданию в Италии такой республики. Не удивительно поэтому, что наиболее последовательные буржуазные республиканцы стали в конце концов выступать против своих французских «покровителей».

В 1797 г. венецианец Витторио Баргони опубликовал «Доклад о современном положении свободных областей Италии и о необходимости их слияния в единую республику». В этом докладе прямо заявлялось, что существующие в Италии республики не пользуются действительной свободой.

В 1799 г. в Болонье было основано тайное «Общество лучей», которое ставило своей целью изгнание всех иностранцев из Италии и создание единой итальянской республики. Руководителями этого общества были видные цизальпинские офицеры Лагоз, Телье и Пино.

Итальянское крестьянство, которое было жестоко ограблено оккупантами, питало к ним лютую ненависть. Судьба итальянских республик, которые не дали крестьянам земли, была им безразлична.

Обстановка в стране сложилась так, что достаточно было простого военного поражения французов, чтобы по всей Италии восторжествовали старые порядки.

Военное поражение французам в Италии нанесла русская армия руководимая гениальным полководцем А. В. Суворовым. В конце 1798 г. Россия вступила в состав новой, так называемой второй коалиции против Франции. Ее главными партнерами по этой коалиции были Англия, Австрия и Турция.

Царь Павел I послал русский флот на Средиземное море, а русские сухопутные силы — в Италию,

Посылая свои войска в Италию, русский царизм, как и все другие участники второй коалиции, преследовал отнюдь не освободительные цели. Павел I желал сокрушить французское господство в Италии, поскольку Франция превратилась в опасного соперника русского царизма на Средиземном море. Кроме того, он, как и его партнеры по коалиции, стремился уничтожить республиканский строй в Италии и восстановить в этой стране «законные» династии.

Осенью 1798 г. на Средиземном море появился русский Черноморский флот под командованием адмирала Ф. Ф. Ушакова. Русский флот атаковал французские укрепления на Ионических островах. В начале марта 1799 г. русские моряки взяли штурмом цитадель французского могущества на Ионических островах — о. Корфу. После этого русский флот пошел к берегам Италии. Русские моряки приняли участие в боях за Неаполь и Рим.

В середине марта 1799 г. на территорию Цизальпинской республики вторглась австрийская армия фельдмаршала Меласа, насчитывавшая около 90 тыс. человек. Дорогу австрийцам преградила французская армия генерала Шерера численностью около 60 тыс. человек. На помощь Шереру из Центральной Италии спешил Макдональд с 34 тыс. солдат.

Армия Меласа действовала вяло и нерешительно и не добилась ничего существенного. В середине апреля 1799 г. на итальянский фронт прибыл корпус русских войск (22 тыс. чел.) под командованием А. В. Суворова. В дальнейшем в Северную Италию прибыл еще один русский корпус (11 тыс. чел.).

А. В. Суворов был назначен главнокомандующим австро-русскими войсками в Северной Италии.

19 апреля 1799 г. Суворов перешел в наступление, имея под своим командованием около 50 тыс. австрийских и русских солдат.

В ожесточенном сражении на реке Адде (27–28 апреля) Суворов разгромил армию Шерера (который уже в ходе сражения был заменен Моро). 29 апреля Суворов вступил в Милан, горячо приветствуемый населением.

Армия Моро поспешно отходила к Генуе. 26 мая Суворов вступил в Турин. Моро и Макдональд шли на сближение друг с другом, рассчитывая окружить армию Суворова превосходящими силами и раздавить ее. Однако французские полководцы просчитались. Искусно маневрируя, Суворов сумел разобщить своих противников и разбил их поодиночке.

17–19 июня Суворов дал встречное сражение Макдональду на реке Треббии. Макдональд был разбит. Из имевшихся у него 36 тыс. человек он потерял половину.

Вслед затем Суворов повернул свою армию против приближающегося Жубера (который заменил Моро). 15 августа 1799 г. Суворов стремительно атаковал 35-тысячную армию Жубера у Нови и разгромил ее. Французы потеряли около 16 тыс. человек и всю свою артиллерию. Их главнокомандующий Жубер был убит.

Северная Италия была освобождена от французского господства.

Русские войска оставили о себе хорошую память в Италии. Они боролись с французами и избегали вмешательства во внутренние итальянские дела. Население Италии относилось к ним дружественно. Оно открывало им ворота своих городов и бурно приветствовало их. Известны также случаи прямого боевого содружества русских войск и итальянских патриотов. Так, например, в осаде Анконы, которую вели русские войска, принял участие отряд итальянских добровольцев под начальством цизальпинского офицера Лагоза, видного деятеля «Общества лучей».

Иначе вели себя австрийцы. Они явились в Италию не как воины, а как жандармы. Австрийские генералы не пожали лавров в этой войне. Там, где они действовали самостоятельно, они были неизменно биты французами. Австрийский главный штаб чинил всевозможные помехи Суворову и в конце концов добился принятия нелепого решения о посылке русских войск в Швейцарию.

Австрийцы ликвидировали Цизальпинскую республику и вое-становили свое господство в Ломбардии. Австрийский комиссар в Милане Кокастелли распорядился арестовать и выпороть розгами на городской площади несколько сот республиканцев. Их имущество было конфисковано. Австрийцы пытались также распространить свою власть и на Пьемонт. Они пытались воспрепятствовать восстановлению самостоятельного пьемонтского королевства. Однако Суворов решительно выступил в защиту Пьемонта. Это был один из немногих случаев, когда Суворов вмешался во внутренние итальянские дела. В Турин вернулся Карл-Эммануил IV.

Присутствие русских войск сдерживало австрийцев и избавило Северную Италию от крайностей феодальной реакции, которые имели место на Юге.

13 июня 1799 г. 20-тысячная «армия веры» кардинала Руффо, состоявшая в своем большинстве из обманутых духовенством крестьян появилась перед Неаполем. Неаполитанские лаццарони поддержали войско кардинала. После кровавой шестидневной битвы «армия веры» овладела Неаполем. Остатки республиканских войск укрылись в замках, окружавших Неаполь.

Город был отдан лаццарони на поток и разграбление. Лаццарони грабили квартиры, насиловали женщин, убивали. Многие сотни республиканцев и просто «подозрительных» были расстреляны, зарезаны или сожжены заживо.

Кардинал Руффо заключил соглашение с республиканцами, засевшими в неприступных замках, о их беспрепятственном выходе из города. Поверив кардиналу, республиканцы сложили оружие и направились на английские корабли, стоявшие в порту Неаполя. Однако адмирал Нельсон, действуя по приказанию королевы Марии-Каролины, вероломно нарушил соглашение и отдал республиканцев в руки королевских властей. Все республиканцы были перебиты.

Количество жертв белого террора в Неаполе было очень велико. Триста видных деятелей Партенопейской республики сложили свои головы на эшафоте. Тридцать тыс. человек были брошены в тюрьмы, 7 тыс. человек были изгнаны. Общее количество лиц, погибших в пытках и казнях, составляет около 9 тыс. человек.

Население Южной Италии на протяжении многих десятилетий не могло забыть кровавой оргии, разыгравшейся в Неаполе в июне 1799 г.

Русские моряки, доблестно сражавшиеся под Неаполем, не приняли участия в позорных расправах кардинала Руффо и адмирала Нельсона с республиканцами. Они, как и русские солдаты на севере Италии, проявляли исключительную гуманность к пленным и мирным жителям. Известно, например, что русские офицеры спасли жизнь известному неаполитанскому композитору Доменико Чимароза, который был активным участником республиканского движения.

Расправившись с республиканцами в Неаполе, «армия веры» двинулась на Рим. Французский гарнизон Рима сдался англичанам. Неаполитанцы вступили в Рим и учинили в нем не менее зверский погром, чем в ноябре 1798 г.

Римская республика пала. Светская власть папы была восстановлена (июль 1799 г.).

К осени 1799 г. феодальная контрреволюция восторжествовала во всей Италии. Повсюду были восстановлены «законные» династии. Все прогрессивные реформы республиканского периода были ликвидированы. На смену французскому господству пришло еще более тяжелое австрийское господство. По всей стране шли гонения на деятелей республиканского режима.

Феодальная контрреволюция приняла столь дикие формы, что по сравнению с ней даже жестокий режим французской оккупации стал казаться либеральным.

Вскоре в Италии опять начались вооруженные выступления против государей и австрийских оккупантов.

Этим не замедлил воспользоваться Бонапарт.

К весне 1800 г. международное положение Франции значительно улучшилось. Между участниками  второй коалиции начались нелады. Царь Павел I был настолько разгневан предательским образом действий Австрии и Англии по отношению к России, что не только отозвал свои войска на родину, но и начал с Францией переговоры о союзе. Выход России из коалиции позволял Бонапарту, который в результате государственного переворота 18 брюмера стал первым консулом (то есть фактически диктатором) Французской республики, взять реванш за понесенные французами в Италии неудачи.

К весне 1800 г. французы удерживали в Италии лишь Геную, которую блокировала австрийская армия фельдмаршала Меласа. Истощенные до предела войска Массена с трудом отбивали атаки неприятеля.

Бонапарт скрытно сосредоточил в Швейцарии армию в 40 тыс. человек. В начале июня 1800 г. эта армия перешла Альпы (через Сен-Бернар) и оказалась в тылу австрийских войск. Однако Мелас упорно продолжал блокировать Геную.

Отбросив слабые австрийские заслоны, Бонапарт занял 2 июня Милан и продолжал стремительно двигаться на юг.

4 июня Генуя сдалась Меласу. Однако к этому времени Бонапарт отрезал все пути отхода австрийцев на юг и восток. Пренебрежение Бонапарта к австрийцам было так велико, что он, оставив у себя лишь около 16 тыс. человек, рискнул атаковать с ними 30-тысячную армию Меласа у Маренго (14 июня 1800 г.) Австрийцы отбросили французов и стали их преследовать. Однако неожиданно вернувшаяся к месту боя дивизия генерала Дезе (которую Бонапарт накануне направил к югу) ударила во фланг австрийцам и обратила поражение французских войск в победу. Части, находившиеся под командованием Бонапарта, оправились и перешли в контрнаступление. Австрийцы были разбиты.

Победа при Маренго вновь сделала Бонапарта господином положения в Северной Италии. 15 июня Мелас подписал с Бонапартом соглашение о перемирии, по которому военные действия приостанавливались на 5 месяцев, а австрийцы очищали Италию до реки Минчио.

Цизальпинская и Лигурийская республики были восстановлены. Однако управление ими было вручено французским генералам. На обе республики было наложено обязательство содержать находившиеся на их территории французские армии.

В конце 1800 г. австрийцы возобновили военные действия на границах Ломбардии, но были быстро разбиты французскими войсками, которыми командовал генерал Брюн. 15-тысячная неаполитанская армия, которая шла на помощь австрийцам, была разбита французами у Сиены. Мюрат совершил легкую военную прогулку до самого Неаполя.

В феврале 1801 г. Австрия заключила так называемый Люневильский мир с Французской республикой, по которому были подтверждены условия Кампоформийского мира.

Бонапарт вновь перекроил карту Италии. Парма и Пьяченца были взяты им под свое непосредственное управление. Тоскана была превращена в вассальное королевство Этрурию и отдана сыну герцога Пармского, женатому на испанской принцессе. В Этрурии были размещены сильные французские гарнизоны.

Бонапарт отказался от восстановления республик в Риме и Неаполе. Он признал светскую власть папы Пия VII и установил для его государства границы, которые оно имело в 1797 г. (то есть без Романьи и легатств). С неаполитанским королем Фердинандом IV Бонапарт заключил в марте 1801 г. так называемый Флорентийский мир, по которому обязал его освободить всех томившихся в неаполитанских тюрьмах политзаключенных и допустить французские гарнизоны в Отранто, Тарент и Бриндизи.

В декабре 1801 г. Бонапарт собрал в Лионе (Франция) цизальпинских нотаблей. Это собрание, известное под названием Лионской чрезвычайной консульты, преобразовало Цизальпинскую республику в Итальянскую республику и приняло для нее конституцию, скопированную с французской конституции VIII года.

Законодательная власть по этой конституции была вручена четырем палатам (Консульта, Цензура, Совет и Законодательный корпус), являвшимися совершенно бессильными. Главой исполнительной власти был сделан президент, избираемый на 10 лет и наделенный большими полномочиями. Президентом Итальянской республики Бонапарт заставил избрать самого себя. На пост вице-президента был назначен крупный итальянский землевладелец герцог Мельци. Было также сформировано правительство Итальянской республики, составленное из итальянцев (буржуа и дворян). В Итальянской республике была создана своя армия, которая принимала участие во всех войнах Наполеона. В важнейших центрах республики были размещены французские гарнизоны.

Летом 1802 г. Бонапарт создал видимость национального управления также и в Лигурийской республике. В Генуе был восстановлен Сенат, составленный из сторонников Бонапарта. Высшая исполнительная власть в стране была вручена дожу, которого назначал лично первый консул.

«Национальные правительства» в Милане и Генуе являлись марионеточными, целиком зависимыми от Бонапарта. Фактически вся власть в этих государствах, как и во всей Италии, была в руках французского военного командования.

Бонапарт не допустил ни восстановления Савойской династии в Пьемонте, ни его присоединения к Итальянской республике. В сентябре 1802 г. Пьемонт был включен в состав Франции и разделен на департаменты, управлявшиеся префектами, назначаемыми в Париже.

Наполеон был смертельным врагом единства и независимости Италии. Он всегда рассматривал эту страну как полуколонию Франции и важный для себя военно-стратегический плацдарм.

В мае 1804 г. французская республика была превращена в империю. Генерал Бонапарт принял титул императора французов под именем Наполеона I. В соответствии с этим были ликвидированы последние итальянские республики.

В марте 1805 г. Итальянская республика была преобразована в Итальянское королевство. 26 мая этого же года Наполеон торжественно короновался в Милане королем Итальянского королевства. На пост вице-короля (то есть фактического правителя в Милане) он назначил своего пасынка Евгения Богарнэ. Этот последний был лишь послушным исполнителем велений Бонапарта и правил по формуле: «так хочет император». Законодательный корпус в Милане перестал собираться. В стране установилась система военно-деспотического управления, представлявшая собой точную копию той системы, которая восторжествовала в самой Франции.

В июне 1805 г. Наполеон ликвидировал Лигурийскую республику и присоединил ее территорию к Франции.

^{Италия в 1801–1814 гг.}

После разгрома третьей коалиции Наполеон произвел новую перекройку карты Италии. По Пресбургскому миру (декабрь 1805 г.) Австрия уступила ему Венецию. В марте 1806 г. Наполеон подписал декрет о присоединении Венецианской области к Итальянскому королевству.

Неаполитанский король Фердинанд IV имел неосторожность присоединиться к третьей коалиции. Это стоило ему очень дорого: он потерял владения на континенте. В январе 1806 г. французская армия пошла на Неаполь и вскоре взяла его. Фердинанд IV бежал на Сицилию, где его охранял английский флот. 30 марта 1806 г. королем Неаполя был провозглашен Жозеф Бонапарт, старший брат  Наполеона. В марте 1808 г. Жозефу Бонапарту была вручена испанская корона. Неаполитанским королем Наполеон сделал своего шурина Иоахима Мюрата.

В 1808 г. Наполеон учредил на территории Пьемонта и Генуи военное наместничество, которое он вручил князю Камиллу Боргезе. В этом же году он отдал бывшее герцогство Пармское в личное владение Камбасересу, а Тоскану (бывшее королевство Этрурию) — своей сестре Элизе Баччиоки.

Однако все эти владения (и Боргезе, и Камбасереса, и Элизы Баччиоки) входили в состав французских департаментов и были подчинены всем законам империи.

В мае 1809 г. Наполеон лишил папу светской власти и присоединил Папскую область к Французской империи.

Папа Пий VII был взят под стражу и отвезен во Францию, где он находился под арестом до 1813 г.

С присоединением Папской области к Франции территориально-политические преобразования Наполеона I в Италии были завершены. Система наполеоновского господства в Италии приобрела ту форму, в которой она существовала до своего полного и окончательного краха в 1814 г.

Господство Наполеона и «наполеонидов» в Италии способствовало дальнейшей ломке феодальных отношений в этой стране. На Италию было распространено законодательство победившей во Франции буржуазной революции. По всей Италии были закрыты монастыри и духовные ордена, а их земли были конфискованы и пущены в продажу. Были конфискованы также и распродавались земли аристократов, бежавших из страны вместе со своими государями. Все это привело к значительному перемещению земельной собственности.

В Ломбардии, например, почти половина всей земли была пущена в продажу и приобретена новыми владельцами, в большинстве своем буржуазного происхождения. Сословные привилегии дворянства и духовенства были упразднены. Было провозглашено гражданское равенство. Отменены были также многочисленные феодальные и церковные поборы и повинности. С января 1806 г. во всех заальпийских владениях Франции был введен «кодекс Наполеона», закреплявший юридические нормы нового, буржуазного общества.

2 августа 1806 г. Жозеф Бонапарт декретировал отмену феодального строя в Неаполитанском королевстве. В Неаполе было введено гражданское равноправие, отменены личные и имущественные привилегии дворянства, майораты, феодальные повинности, налоговые изъятия и т. д. На Неаполь был распространен «кодекс Наполеона». Земли церкви и бежавших на Сицилию аристократов были конфискованы и пущены в продажу. В Неаполитанском королевстве также произошли большие перемещения земельной собственности.

Однако земли церкви и дворян-эмигрантов покупали исключительно буржуа и средние дворяне. Крестьяне как на севере, так и на юге Италии в своем подавляющем большинстве оставались безземельными и были вынуждены арендовать землю у дворян и землевладельцев-буржуа на кабальных условиях.

В Италии были упразднены 22 внутренние таможни, отменен цеховой строй со всеми его ограничениями для торговли и промышленности, проложены многие каналы и шоссейные дороги, в том числе дороги и туннели в Альпах, что оживило сношения Италии с соседними странами.

Все это даже в условиях разорения страны непрерывными войнами способствовало некоторому росту отечественной промышленности и усилению социально-экономических позиций буржуазии. Но наполеоновское господство в Италии имело и другую сторону.

Франция продолжала беспощадно грабить Италию. С итальянских налогоплательщиков выкачивались огромные суммы на содержание размещенных в стране французских войск. Одно только Итальянское королевство выплачивало ежегодно 30 млн. франков на содержание войск оккупантов. Крестьянство страдало от постоянных реквизиций фуража и продовольствия. Родственники Наполеона, его маршалы и генералы, его чиновники составляли себе крупные состояния путем незаконных поборов с населения и спекуляций.

Итальянский народ платил Наполеону также тяжелый «налог кровью». Итальянские дивизии сражались в Испании, в Тироле и во многих других местах. В 1812 г. Наполеон увел с собой в Россию около 30 тыс. итальянских солдат. Из них на родину вернулось лишь около 300 человек. Целое поколение итальянского народа погибло в кровавых войнах Наполеона, борясь за чуждые Италии интересы.

Экономическая политика Наполеона в Италии была направлена на то, чтобы превратить эту страну в аграрно-сырьевой придаток Франции. Миланским декретом от 27 июля 1805 г. Наполеон запретил ввоз в Италию английских товаров. Товары, ввозимые в Италию из Франции, были обложены лишь половинной пошлиной. Италия могла вывозить свой шелк-сырец (составлявший основную статью итальянского экспорта) только во Францию. Наполеон запретил ввоз машин в Италию.

Италия была страной, в которой декрет о континентальной блокаде осуществлялся с неукоснительной строгостью. В силу этого Венеция, Генуя, Ливорно и другие итальянские порты, жившие морской торговлей, пришли в упадок.

К концу наполеоновского периода итальянская экономика, переживавшая в начале века известный подъем, пришла в полное расстройство. Свертывались хлопчатобумажная, шелковая, шерстяная и другие отрасли промышленности. Например, в Итальянском королевстве число шелковых мануфактур и фабрик сократилось с 489 в 1806 г. до 401 в 1811 г. Число рабочих-ткачей на этих мануфактурах уменьшилось с 25 тыс. (1806 г.) до 14 тыс. (1811 г.). Продажа шелковых изделий внутри страны и заграницей сократилась с 14,6 млн. лир в 1806 г. до 6,3 млн. лир в 1811 г. В городах скопилось огромное количество безработных. По дорогам страны бродили толпы нищих.

В народе росла ненависть к французским оккупантам. Эта ненависть прорывалась в стихийно возникавших восстаниях, в отказе от уплаты налогов, в массовом дезертирстве, в поддержке контрабандистов, нарушавших декрет о континентальной блокаде, и т. д.

Летом 1806 г. на юге Италии, в Калабрии, вспыхнуло восстание крестьян под руководством монаха Фра Дьяволо. Повстанцы перебили французские гарнизоны и установили свой контроль над всей Калабрией. Маршал Массена начал против восставших крестьян настоящую «войну на истребление». Он сотнями расстреливал их, сжигал деревни и т. д. В ноябре 1806 г. антифранцузское восстание в Калабрии было подавлено. Фра Дьяволо был взят в плен и казнен.

Однако в 1809 г. Калабрия восстала вновь. Адъютант Мюрата полковник Манес усмирил страну огнем и мечом, казнив около 3 тыс. человек.

В 1807 г. в Неаполитанском королевстве возникло тайное общество карбонариев («угольщиков»), ставившее своей целью изгнание французов из страны. Карбонарское движение не являлось однородным по своему составу. В него входили буржуазные интеллигенты, офицеры, дворяне, священники, крестьяне, ремесленники. Одни из карбонариев мечтали о республике, а другие посылали делегации к королеве Марии-Каролине, находившейся на Сицилии. Однако всех их объединяла ненависть к французским оккупантам и стремление к независимости своей родины.

Карбонарии убивали французских офицеров и чиновников, нападали на армейские склады и т. д. Постепенно карбонарское движение перекинулось и в другие части Италии.

Французские оккупанты жестоко преследовали карбонариев и казнили людей по одному подозрению в принадлежности к ним.

Разгром «великой армии» Наполеона в России в 1812 г. предопределил крушение его империи, в 1813 г. вся Западная Европа поднялась на борьбу за свою независимость.

Осенью 1813 г. военные действия начались и в Италии. Австрийская армия вторглась в Венецию и Ломбардию и потеснила войска вице-короля Евгения.

Наполеон, многократно битый в Германии, не мог оказать своему пасынку никакой помощи.

Мюрат, желавший во что бы то ни стало сохранить свою корону, изменил Наполеону. В январе 1814 г. он заключил союзный договор с Австрией и получил от нее гарантию своей короны.

Австрийцы продолжали теснить войска Евгения.

18–20 апреля 1814 г. в Милане вспыхнуло народное восстание против французского господства. Вице-король Евгений был свергнут, его правительство — разогнано. Власть в Милане перешла в руки либерально-буржуазного временного правительства.

Однако миланцам не удалось сохранить свою самостоятельность.

26 апреля 1814 г. Милан был занят австрийскими войсками.

Австрийцы ликвидировали Итальянское королевство и включили все его территории к северу от р. По (то есть Ломбардию и Венецию) в состав своих владений.

Победа австрийцев над французами в Ломбардии привела к реставрации «законных» монархий во всей Северной и Центральной Италии. В мае 1814 г. Савойская династия восстановила свою власть в Пьемонте. На пьемонтский престол вступил Виктор-Эммануил I.

Пьемонт захватил Геную и удержал ее за собой. В Рим вернулся папа Пий VII и полностью восстановил свою власть.

Старые династии вернулись в Тоскану и Модену.

Парма была отдана Марии Луизе, бывшей жене Наполеона, урожденной австрийской принцессе.

Лукка была отдана Марии Луизе Бурбонской.

Из всех «наполеонидов» только Мюрат еще удерживал свою корону, несмотря на яростные протесты, которые заявлял союзникам по этому поводу Фердинанд IV.

Однако австрийцы не желали свергать Мюрата. Они даже начали с ним переговоры о разделе папских владений[31]. Внутри страны Мюрата поддерживали покупщики церковных земель и все те, кто боялся восстановления феодальной старины.

Мюрат сам погубил себя. Узнав в начале марта 1815 г. о высадке Наполеона в Южной Франции и его походе на Париж, он со всей своей армией двинулся на север, на австрийцев. Он занял Рим, Тоскану, Модену, выставил демагогический лозунг создания единого итальянского королевства, но не смог форсировать р. По, за которой стояла сильная австрийская армия. Тем временем войска Фердинанда IV, поддерживаемые англичанами, высадились в Калабрии. Мюрат со своей армией повернул обратно, но судьба его была уже решена. Разбитый в ряде сражений, он 20 мая 1815 г. отрекся от неаполитанского престола, сдался англичанам и был доставлен ими во Францию, где принял участие в эпопее ста дней[32].

На неаполитанский престол вернулся Фердинанд IV[33].

Венский конгресс держав-победительниц (октябрь 1814 г. — июнь 1815 г.) закрепил реставрацию старых порядков в Италии. Австрия добилась признания со стороны держав захвата ею Ломбардии и Венеции, но была вынуждена отказаться от притязаний на легатства.

Бурная эпоха французской буржуазной революции и наполеоновских войн оставила глубокий след в истории Италии. В ходе непрерывных войн, политических переворотов и революционных выступлений масс, потрясавших Италию на протяжении 1796–1814 гг. были сломлены провинциальная обособленность и замкнутость ее отдельных частей. Пробудилось политическое и национальное самосознание всего народа, особенно буржуазии. Пьемонтцы, ломбардцы, тосканцы, неаполитанцы и другие стали сознавать себя единой нацией и смотреть на судьбы своих соплеменников, как на нечто, касающееся их самих. Феодально-абсолютистские порядки в стране оказались подорванными настолько, что никакая реакция не могла уже восстановить их в полной мере.

В историческом развитии страны произошел крутой перелом. Италия явно переставала быть «географическим термином» и становилась единой и сознающей свое единство нацией.

Итальянский народ выходил на широкую дорогу борьбы за буржуазно-демократическое преобразование своей страны, за ее национальное освобождение и объединение.

Венский конгресс 1814–1815 гг. открыл собой один из наиболее мрачных периодов в истории Италии: период разгула феодально-абсолютистской реакции, жестокого национального угнетения и экономического упадка.

Французское господство было тяжелым для Италии. Однако при Наполеоне и «наполеонидах» в Италии были проведены прогрессивные буржуазные реформы, которые в какой-то мере подорвали господствовавшие в этой стране феодально-абсолютистские порядки и способствовали развитию в ней капитализма.

В мрачные годы реставрации многие из этих реформ были отменены. Феодальные привилегии дворянства и церкви были восстановлены, правда, не в полной мере.

Феодальная реакция стремилась перечеркнуть все, что произошло в стране за годы французской буржуазной революции и наполеоновских войн. Король Пьемонта Виктор-Эммануил I на другой же день после своего возвращения в страну отменил все введенные при французах законы и учреждения и предписал своим подданным «руководствоваться королевскими конституциями 1770 года, не считаясь ни с каким иным законом». Этот король, который любил хвастаться тем, что он «проспал 20 лет», уволил всю наполеоновскую администрацию и восстановил в должностях лиц, получивших отставку в 1800 г. Он вернул дворянам и церкви конфискованные у них земли и восстановил их феодальные права. Он ввел снова смертную казнь за «святотатство», упразднил суд присяжных, подчинил прессу суровой цензуре и отдал в руки духовенства как среднюю, так и высшую школу. В Папском государстве был отменен кодекс Наполеона, а светская администрация была заменена духовной. Неаполитанский король Фердинанд I отменил все церковные реформы, проведенные французами, более чем удвоил число епископов, восстановил монастыри, ввел церковные суды и церковную цензуру.

Феодально-католическая реакция приняла дикие формы. Например, папа Пий VII запретил прививку оспы и освещение улиц Рима по ночам только на том основании, что эти разумные мероприятия были введены французами. В Пьемонте объявлялись незаконными браки, заключенные по кодексу Наполеона. По личному приказанию Виктора-Эммануила I в Турине был разрушен созданный во время французского господства ботанический сад. Этот король распорядился также не исправлять дорог, проложенных при Наполеоне, и даже собирался разрушить мост через р. По, воздвигнутый при французах.

^{Италия в 1815–1849 гг.}

Однако восстановить старое в полной мере итальянской реакции не удалось. В Неаполитанском королевстве, например, духовенству были возвращены лишь те земли, которые остались непроданными. Феодальные права неаполитанских дворян также были восстановлены далеко не полностью. В Неаполе и некоторых других итальянских государствах были сохранены французские законы, касавшиеся личных и имущественных прав, правда, в новой редакции и с некоторыми поправками.

Социально-экономическая политика реставрации отбросила Италию далеко назад и чрезвычайно затормозила развитие ее производительных сил. Не случайно, что первые пять-семь лет реставрации были временем глубокого упадка экономики Италии.

Почти по всей Италии политическая реакция сочеталась с национальным угнетением. Венский конгресс закрепил господство Австрии в Италии. Австрии было отдано так называемое Ломбардо-Венецианское королевство, представлявшее собой наиболее населенную и богатую часть Италии. Австрийцы держали в этой области свою армию, свою полицию и свое чиновничество. На Ломбардо-Венецианское королевство было распространено австрийское уголовное и гражданское уложение, устранявшее суд присяжных, гражданский брак и т. д. Вся общественная жизнь Ломбардо-Венеции была подчинена строгому полицейскому надзору, а печать — самой реакционной цензуре. Австрийцы душили эту часть Италии высокими налогами и чинили всевозможный произвол. Малейшее проявление недовольства со стороны населения каралось австрийскими властями самым жестоким образом. Многие тысячи венецианцев и ломбардцев томились в казематах Шпильберга и других австрийских крепостей.

Господство Австрии распространялось далеко за пределами Ломбардо-Венецианского королевства. Многие государства Центральной Италии почти целиком зависели от Австрии. Модена и Тоскана были связаны с Австрией кабальными договорами, которые позволяли австрийцам контролировать финансы и политику этих стран, держать в них свою тайную полицию и т. д. Мария-Луиза Пармская прямо передала имперским агентам управление своим герцогством. Неаполитанский король Фердинанд I заключил с Австрией договор, по которому обязался управлять своим королевством в соответствии с принципами, положенными Австрией в основу управления итальянскими провинциями. Папа Пий VII также распространил на свою область австрийскую систему управления и пользовался услугами австрийской тайной полиции.

Фактически власть Австрии распространялась на всю Италию, за исключением Пьемонта. Но и Виктор-Эммануил I решительно подавлял у себя в стране всякие либеральные и национальные стремления, то есть следовал тем же принципам, которые лежали в основе пресловутой «системы Меттерниха».

Однако передовые слои итальянского общества не мирились с этой системой.

Революционное движение в Италии прошло ряд стадий. В 1815–1831 гг. в Италии не было массового Революционного движения. Против феодально-абсолютистской реакции и австрийского владычества выступали узкие группы революционеров-заговорщиков. Эти революционеры были очень далеки от народа.

Еще в годы французского владычества в Италии возникли тайные общества карбонариев. Эти общества, состоявшие главным образом из либерально-буржуазных и либерально-дворянских элементов, ставили своей целью борьбу против французского господства в Италии. Карбонарии не мирились также с господством феодальной реакции, с владычеством Австрии. Они начали борьбу за освобождение страны от австрийского ига и за ее демократизацию.

Движение карбонариев 1815–1831 гг. было неоднородным по своему составу. Его участниками были передовые дворяне и буржуа, офицеры, интеллигенты, лавочники, ремесленники и крестьяне. Участники движения придерживались как либерально-монархических, так и республиканских взглядов. Многие карбонарии находились под влиянием Филиппо Буонарроти, сподвижника Бабефа и пропагандиста его идей, и исповедовали взгляды утопистов-коммунистов. Однако определяющим направлением в движении карбонариев было либерально-монархическое направление, выражавшее интересы либерального дворянства и буржуазии. Карбонарии в своем подавляющем большинстве отвергали республику и стремились лишь к конституционной монархии. Они стремились к национальному освобождению Италии, но не были унитаристами (сторонниками единого государства). Они не связывали борьбу за конституцию и национальное освобождение с борьбой за улучшение жизненных условий трудящихся масс и стояли в стороне от борьбы крестьян за землю. Порочными были средства и методы борьбы, к которым прибегали карбонарии. Они отвергали народную революцию, боялись массового движения и рассчитывали осуществить свои цели путем военного заговора и военно-династического переворота. Они уповали на «либеральных» монархов и пытались заручиться их поддержкой.

С движением карбонариев связаны первые революционные выступления против феодально-абсолютистской реакции в Италии.

В июле 1820 г. патриотически настроенные офицеры, члены карбонарских лож, произвели военный переворот в Неаполе. Неаполитанский король Фердинанд I был вынужден предоставить конституцию стране. К власти в Неаполе пришло либеральное министерство, которое возглавил организатор переворота генерал Пепе, бывший офицер французской службы. В марте 1821 г. военный переворот произошел в Пьемонте. Регент Карл Альберт дал конституцию стране. К власти в Пьемонте пришло либеральное министерство во главе с графом Санта-Роза, также бывшим офицером французской службы.

Революции 1820–1821 гг. в Неаполе и Пьемонте были верхушечными революциями. Дворянско-буржуазные революционеры, пришедшие к власти в этих странах, ничего не сделали для народа, для крестьян.

Неаполитанские либералы в течение трех месяцев вели несправедливую войну на Сицилии. В середине июля 1820 г. на о. Сицилия началось народное восстание против неаполитанского господства. В Палермо было образовано временное правительство во главе с лидером сицилийских либералов князем Виллафранка. Это правительство потребовало автономии для Сицилии. Правительство генерала Пеле отказалось признать справедливые требования сицилийцев и двинуло против них войска. Сицилийцы нанесли несколько поражений неаполитанцам. Однако начавшийся на острове захват земли крестьянами напугал сицилийских либералов и побудил их капитулировать перед неаполитанцами. К началу октября 1820 г. восстание на о. Сицилия было подавлено. Власть Неаполя над Сицилией была полностью восстановлена.

Между тем против новых правительств в Пьемонте и Неаполе выступили силы международной реакции. Собравшийся в Лайбахе (Любляны) конгресс Священного союза поручил Австрии подавить революцию.

В марте 1821 г. в Неаполь вступили австрийские войска. Они разогнали правительство генерала Пепе и восстановили абсолютизм. В апреле 1821 г. австрийские войска вступили в Пьемонт и разогнали правительство графа Санта-Роза. В Пьемонте также был восстановлен абсолютизм.

За подавлением революций в Неаполе и Пьемонте последовал еще больший разгул феодально-абсолютистской реакции. По всей Италии прошла волна арестов и казней.

В Неаполе и Пьемонте были учреждены военно-полевые суды, по приговорам которых десятки людей были казнены, сотни — отправлены на каторгу. Австрийские власти Ломбардо-Венецианского королевства организовали ряд громких политических процессов. Главные обвиняемые — Сильвио Пеллико, Конфалоньери и другие — были приговорены к смертной казни, замененной каторжными работами сроком на 15–20 лет, а некоторые пожизненно. Наибольшие размеры правительственный террор принял в Папском государстве. Здесь только за 1825 г. было осуждено 508 человек. В мае 1828 г. в Равенне были повешены семь либералов и трупы их на сутки были оставлены на виселице.

Толчок к новым революционным выступлениям в Италии дала июльская революция 1830 г. во Франции.

В феврале 1831 г. вспыхнули восстания в Модене и Парме. Герцог Моденский и герцогиня Пармская были изгнаны. К власти в этих странах пришли либеральные правительства. Одновременно произошли восстания в Романье, Марке и Умбрии (области Папского государства). Ветеран Первой империи полковник Серконьяни с отрядом добровольцев овладел Анконой и подступил к самому Риму. В Болонье состоялся съезд представителей восставших областей, на котором было образовано единое государство, — «Объединенные провинции Италии». Однако дворянско-буржуазные революционеры и на этот раз действовали нерешительно, они ничего не сделали для облегчения положения народа.

В конце марта 1831 г. в Парму, Модену и Романью вступили австрийские войска и восстановили в этих странах абсолютизм. По всей Италии прошла новая волна репрессий.

После подавления революций 1831 г. в Центральной Италии карбонарии сходят со сцены.

Главной причиной краха движения карбонариев была его внутренняя слабость. Цели карбонариев были ограниченными, методы борьбы — порочными. Они опирались на узкий круг либеральных элементов буржуазии и дворянства.

На смену карбонариям пришли более передовые общественные силы, вызванные к жизни развитием капитализма в стране.

Социально-экономическая политика реставрации затормозила развитие капиталистических отношений в стране. Однако остановить этот процесс она не могла.

С начала 1820-х годов в Италии обозначился несомненный экономический прогресс, который еще более усилился в 30-е и особенно в 40-е годы. Наиболее характерными чертами экономической жизни Италии этого периода были: развитие промышленности, рост городов, расширение внутренней и внешней торговли, постепенное проникновение капиталистических отношений в сельское хозяйство.

Правда, капиталистические отношения в Италии развивались медленно, гораздо медленнее, чем, например, во Франции, не говоря уже об Англии.

Вплоть до середины XIX в. Италия оставалась отсталой, аграрной страной. В ее экономике и политическом строе сохранялись сильнейшие пережитки феодализма, которые тормозили рост производительных сил и порождали самые жестокие формы эксплуатации трудящихся.

Из 22 млн. человек, составлявших тогда население Италии[34], около ⅘ проживали в деревне и были заняты в сельском хозяйстве. В итальянской деревне продолжали господствовать полуфеодальные отношения. Почти вся пригодная к обработке земля оставалась феодальной собственностью дворян, церкви и королевских (или княжеских) фамилий. В Италии сохранилась старая феодальная знать, владевшая огромными латифундиями. В Агро Романо, например, князьям Боргезе принадлежали 25 тыс. га земли, князьям Торлония — более 20 тыс. га; 20 тыс. га земли составляли владения капитула св. Петра, 15 тыс. га — госпиталя св. Духа. Восемь аристократических семейств и духовных корпораций владели более чем половиной земли Агро Романо. Владения буржуазии составляли лишь 15 % земельной площади этой обширной провинции, прилегающей к Риму. Размеры поместий на Сицилии колебались от 200 до 6000 га и составляли в среднем 1000 га. Еще в конце XIX в. только в Сицилии, Калабрии и Базиликате латифундии занимали площадь не менее одного млн. га. Даже в Ломбардии, одной из наиболее развитых в экономическом отношении областей Северной Италии, в середине XIX в. существовало около 70 феодов.

Знатные дворяне, духовные ордена и другие феодальные владельцы, как правило, не вели собственного хозяйства. Они сдавали свои земли в аренду крестьянам и получали с них феодальную ренту, размеры которой фиксировались обычным правом.

Итальянский крестьянин, по крайней мере формально, был лично свободен. Крепостное право давно уже исчезло. В начале XIX в. повсеместно были законодательно упразднены такие привилегии дворян, как право суда, вотчинной полиции и т. д. Однако крестьянин зависел от помещика по земле. Мелкой крестьянской собственности, как таковой, в Италии не существовало. Во многих районах страны сохранились еще общинные земли, которыми крестьяне пользовались сообща и за которые у них шла ожесточенная борьба с помещиками. Некоторые богатые крестьяне приобретали землю в собственность, но число их было очень невелико. Подавляющее большинство крестьян не имели никакой земельной собственности. Господствующей формой аренды продолжала оставаться испольщина. В Центральной Италии крестьянин-арендатор именовался колоном и по существу мало чем отличался от древнеримского колона. Колон обрабатывал при помощи собственного скота и инвентаря участок земли, который он получал у крупного сеньора и уплачивал ему за это половину и более урожая. Иногда землевладелец сдавал землю в аренду с живым и мертвым инвентарем: быками, овцами, хижиной и т. д. В таком случае арендная плата еще более повышалась. В Сицилии крестьяне-арендаторы («борджези») делились на «терратиканте», которые уплачивали арендную плату в виде твердо установленного количества пшеницы, и на «метатьере», арендная плата которых зависела от размера урожая.

Испольщики, кроме вносимой ими натурой арендной платы, должны были еще несколько дней в году отработать на барщине, обычно во время уборки урожая. Они обязаны были также подносить землевладельцу в праздничные дни кур, каплунов, яйца и другие продукты. Долгое время сохранялись унизительные черты личной зависимости крестьян от помещика. Римский колон, например, обязан был брать разрешение сеньора на вступление в брак. Еще в 80-х годах XIX в. в некоторых глухих углах Юга сохранялось позорное «право первой ночи». Несмотря на то, что сеньоры формально были лишены права суда, многие помещики продолжали чинить суд и расправу в подвластных им деревнях при помощи тайной террористической организации «Мафия», состоявшей в большинстве своем из полевых сторожей, лесников и других слуг помещика.

Помимо арендной платы помещику, крестьяне уплачивали еще налоги государству. Особенно обременительными были налог на помол, достигавший 15–20 % стоимости зерна, и налог на соль, благодаря которому ее иена возрастала почти в десять раз.

Во многих районах Италии поборы с крестьян превышали доходы с земли. Не удивительно, что итальянское крестьянство в своем подавляющем большинстве было чрезвычайно бедным и находилось на грани нищеты. Техника земледелия была примитивной. Для римского колона была недоступной даже деревянная соха и он обрабатывал свой участок мотыгой. Урожайность была крайне низкой. В деревнях часто были голодовки и эпидемии. Крестьянское хозяйство было полунатуральным. Крестьянин мало что покупал на рынке и почти ничего не продавал. В силу этого внутренний рынок для итальянской промышленности был очень узок. В массе своей крестьянство было неграмотным и находилось под влиянием католической церкви. Крестьяне различных местностей были совершенно разобщены друг с другом. Еще в середине XIX в. крестьяне разных провинций не имели даже общего языка. Сицилийский крестьянин, например, совершенно не понимал тосканского или пьемонтского языка.

Аграрный строй Северной Италии отличался от аграрного строя Юга. В Ломбардии и Пьемонте развивалось, особенно в 30-е и 40-е годы XIX в., крупное хозяйство капиталистического типа. Крупные землевладельцы (дворяне и буржуа) вели свое собственное хозяйство, в котором использовали труд как крестьян-испольщиков, так и батраков. Они производили для рынка пшеницу, рис, шелковицу и т. д. В их хозяйствах применялись искусственные удобрения и новейшие способы обработки земли.

Однако даже в Северной Италии удельный вес такого рода хозяйств был еще невелик.

Сохранение в сельском хозяйстве Италии пережитков феодализма и нищенские условия жизни крестьянства, составлявшего основную массу ее населения, задерживали развитие промышленности и рост капиталистических отношений в стране. Другим серьезным обстоятельством, тормозившим экономический прогресс Италии, была ее политическая раздробленность. При перевозе товаров из одного итальянского государства в другое не раз взимались очень значительные таможенные пошлины. Например, при перевозе товаров из Пармы в Модену, на расстояние 37 миль, пошлины взимались 6 раз. За провоз товаров по р. По, главной торговой артерии Северной Италии, пошлины взимались 21 раз. В каждом итальянском государстве, как бы мало оно ни было, существовали своя денежная система, свое торговое законодательство и т. д.

Торговля между различными частями Италии была часто просто невыгодной. Например, доставка зерна из Одессы в Геную обходилась гораздо дешевле, чем из Турина в Геную.

В силу всех этих причин промышленность в Италии развивалась медленно.

Немаловажное значение имело также и то обстоятельство, что Италия бедна естественными ресурсами: у нее нет ни каменного угля, ни железной руды.

На протяжении первой половины XIX в. (равно как и позднее) в Италии были развиты главным образом различные отрасли текстильной промышленности: льняная, пеньковая, шерстяная, шелковая и хлопчатобумажная. Особенно большое значение для Италии имело производство шелка-сырца, который шел на европейские рынки. На Юге, в том числе в Сицилии, добывали серу и мрамор.

В начале 40-х годов в Ломбардо-Венецианской области производилось 7 млн. фунтов шелка-сырца в год, в Пьемонте — 2 млн. фунтов, в Неаполитанском королевстве — 1,2 млн. фунтов, в Папском государстве — 800 тыс. фунтов, в Парме, Лукке, Модене и Тоскане вместе взятых — 850 тыс. фунтов.

^_9/10 итальянского шелка-сырца вывозилось за границу.

Промышленность Италии была мелкой, ремесленной. Основной формой предприятий была мануфактура.

В деревнях Италии была широко распространена домашняя промышленность, различные промыслы.

Сотни тысяч крестьян были заняты в домашнем производстве льняных и пеньковых тканей. Многие крестьянские семьи до 150 дней в году занимались прядением волокна, а также ткачеством. У ткачей на дому насчитывались десятки тысяч ручных станков. Шелкопрядение и шелкокручение также существовали главным образом как дополнение к земледелию. Это же относилось и к шелкоткачеству.

В шерстяной и хлопчатобумажной промышленности удельный вес домашнего производства также был еще очень велик.

Крестьянин-кустарь целиком зависел от скупщика, который снабжал его сырьем, предоставлял ему станок и т. д.

На севере Италии широкое распространение получила централизованная мануфактура, которая постепенно превращалась в фабрику.

Начало фабричному производству в Италии было положено в 30-е и 40-е годы XIX в. Первые фабрики возникли в хлопчатобумажной промышленности. Однако их было еще очень мало. Например, в Ломбардии в середине 40-х годов насчитывалось всего лишь 28 механических хлопкопрядилен, в Пьемонте — только 50. Во второй половине 40-х годов в Северной Италии были основаны первые машиностроительные предприятия. Однако эти предприятия насчитывались буквально единицами. Первая железнодорожная линия была построена в Италии в 1839 г.: линия Неаполь-Портичи. В 1840 г. была открыта линия Милан-Венеция, в 1843 г. — линия Ливорно-Пиза. Однако к 1850 г. в Италии было построено лишь 400 км железных дорог (в Англии в 1850 г. насчитывалось свыше 10 тыс. км железнодорожных линий).

Потребление чугуна и железа в Италии составляло в 1830 г. 20 тыс. тонн, хлопка — 4 млн. английских фунтов.

Общий оборот итальянской торговли увеличился с 220 млн. марок в 1830 г. до 520 млн. марок в 1850 г.

Процесс индустриализации, начавшийся в 40-х годах в Северной Италии, почти не коснулся Юга. На Юге по-прежнему существовал ручной труд.

Переход от мануфактуры к фабричной системе, наметившийся в Пьемонте и Ломбардии в 30-е и 40-е годы XIX в., знаменовал собой начало промышленного переворота в этой части страны.

Промышленный переворот в Италии отличался рядом существенных особенностей. Он начался значительно позднее, чем в других крупных европейских странах и развертывался крайне медленно и неравномерно. Общая отсталость экономики Италии, остававшейся в целом аграрной страной, наличие многочисленных пережитков феодализма в сельском хозяйстве и беспросветная нищета крестьянских масс лишили зарождавшуюся итальянскую крупную промышленность емкого внутреннего рынка и обусловили низкие темпы ее развития. К тому же, вплоть до 20-х годов XX в., процесс создания крупной промышленности и формирования кадров фабрично-заводского пролетариата охватывал преимущественно Северную и отчасти Центральную Италию и лишь в ничтожной степени коснулся Юга и Островов.

Первая фаза промышленного переворота в Италии, начавшаяся в 30-е и 40-е годы XIX в., развернулась еще до победы буржуазно-демократической революции, в условиях сохранившейся политической раздробленности страны и чужеземного гнета. В силу этого ее результаты были весьма скромными и ограниченными.

Результатом начавшегося в Италии промышленного переворота, как и в других странах, было зарождение фабрично-заводского пролетариата. Первые отряды фабричных рабочих появились в Италии в 30-е и 40-е годы XIX в. Они были еще очень немногочисленными и состояли в основном из экспроприированных мелких производителей, которые еще не переварились в фабричном котле и не привыкли к суровой дисциплине фабричного труда. Положение фабричных рабочих в Италии было крайне тяжелым. Рабочий день длился от зари до зари. Рабочие получали нищенскую заработную плату. Этой платы не хватало для прокормления семьи. Жена и дети рабочего также были вынуждены трудиться на фабрике. В Италии, как и в других странах, на капиталистических фабриках широко применялся женский и детский труд, который стоил очень дешево. На текстильных фабриках женщины и дети составляли около половины рабочих. Не существовало никакой охраны труда. Весьма частыми были несчастные случаи на производстве. Рабочие находились в тяжелых жилищных условиях. В их среде часто вспыхивали эпидемии. Итальянские рабочие той эпохи были еще совершенно неорганизованными. Лишь во второй половине 40-х годов в некоторых городах Северной Италии были созданы общества рабочей взаимопомощи. Рабочее движение проявлялось тогда преимущественно в виде голодных бунтов К кануну революции 1848 г. довольно частыми также стали конфликты между рабочими и хозяевами на почве снижения тарифов, расценок и т. д.

Фабричные рабочие и рабочие мануфактур, сконцентрированные в большом количестве в крупных городах и находившиеся в тяжелом материальном положении, являлись самым революционным элементом итальянского общества.

В начале 30-х годов на арену политической борьбы в Италии вышло новое поколение революционеров, идейным вождем которого был Мадзини. Джузеппе Мадзини (1805–1872) был вождем итальянских буржуазных демократов. Он родился в Генуе, в семье врача. По своему образованию Мадзини был юристом. В конце 20-х годов Мадзини сотрудничал в генуэзских газетах в качестве публициста и литературного критика. В 1827 г. Мадзини примкнул в карбонариям и вскоре был посажен в тюрьму за революционную деятельность. В 1831 г. Мадзини был выслан из Генуи.

Мадзини осознал безнадежную ограниченность движения карбонариев. Однако всех недостатков и пороков этого движения он преодолеть не смог.

В 1831 г. во французском городе Марселе группа итальянских революционных эмигрантов во главе с Мадзини основала общество «Молодая Италия». Это общество было тесно связано с революционными организациями других стран. Программа «Молодой Италии» была сформулирована Мадзини.

^{Рис. 49. Джузеппе Мадзини}

Мадзини и его единомышленники сделали крупный шаг вперед по сравнению с карбонариями. Мадзини был сторонником объединения Италии «снизу». Он звал народ к вооруженному восстанию и революции. Он был убежденным республиканцем и унитаристом. Он требовал свержения всех итальянских династий, созыва общеитальянского Учредительного собрания и провозглашения единой итальянской республики. Мадзини был непримиримым врагом Габсбургской монархии и призывал народ к революционной войне с нею. Мадзини был ревностным поборником и пропагандистом принципов буржуазной демократии. Он отстаивал суверенитет народа и всеобщее избирательное право.

Мадзини смотрел на рабочих, ремесленников и городскую бедноту как на важную революционную силу в борьбе за единую и независимую Италию. Он вел революционную пропаганду среди рабочих и разрабатывал утопические рецепты «социального освобождения обездоленных» на основе сотрудничества труда и капитала. В частности, он выдвигал идею создания производственных ассоциаций.

Мадзини был энергичным и неутомимым революционером, отдавшим всю свою жизнь великому делу освобождения Италии. Даже заклятый враг Мадзини, австрийский канцлер Меттерних, не мог не отдать должного энергии и самоотверженности этого выдающегося человека. В своих мемуарах Меттерних писал: «Мне пришлось бороться с величайшим из солдат (то есть с Наполеоном I. — В. Р.), мне удавалось приводить к соглашению императоров и королей, царя и султана… но никогда и никто в мире не доставлял мне больше хлопот, чем итальянский разбойник, — худой, бледный, весь в лохмотьях, но красноречивый, как буря, пламенный, как апостол… неутомимый, как влюбленный, — имя которому Джузеппе Мадзини».

Мадзини был властителем дум нескольких поколений итальянских революционеров.

Мадзинисты опирались на мелкую и среднюю буржуазию, на интеллигенцию, на среднее дворянство. Их поддерживали городские низы.

К «Молодой Италии» примкнули и стали ее выдающимися деятелями многие трудящиеся. В 1833 г. в русском портовом городе Таганроге мадзинист Кунео познакомился с молодым капитаном торгового судна Гарибальди, который вскоре вступил в «Молодую Италию». Имя этого капитана прославило «Молодую Италию» более, чем какое-либо другое имя.

Джузеппе Гарибальди (1807–1882), народный герой Италии и наиболее яркий представитель итальянской революционной демократии, был родом из Ниццы. Его отец был моряком. Сам Гарибальди плавал с юных лет и прошел все ступени морской службы от юнги до капитана.

Юношей, став в ряды борцов за дело освобождения и объединения своей страны, Гарибальди отдал этому великому делу всю свою долгую и славную жизнь.

Мадзини и «Молодая Италия» вовлекли в национально-освободительное движение новые и неизмеримо более широкие общественные силы. Они поставили перед этим движением новые цели. В этом состоит их историческая заслуга. Однако мадзинистам были присущи большие недостатки и слабости.

Мадзини занимался «рабочим вопросом». Но по существу его мало интересовали социально-экономические проблемы. Он был идеалистом и глубоко религиозным человеком. Он считал, что народ должен бороться за освобождение Италии не во имя «корыстных» материальных интересов, а во имя любви к богу. Его девизом были слова: «бог и народ». Главным пороком Мадзини было то, что он игнорировал материальные интересы подавляющей массы населения Италии — интересы крестьянства. Он не связывал борьбу за республику, борьбу за независимость Италии с аграрной революцией. Объективно это отражало незаинтересованность итальянской буржуазии, тесно связанной с дворянством, в революционном разрешении аграрного вопроса.

Маркс и Энгельс, отдавая должное Мадзини как борцу за освобождение Италии, в то же время резко критиковали его за отсутствие у него глубокой социально-экономической программы. «Политику Мадзини я считаю в корне ложной, — писал Маркс. — Он забывает, что ему следовало бы обратиться к крестьянам, к угнетаемой в течение столетий части Италии, и, забывая об этом, он подготовляет новую опору для контрреволюции. Г-н Мадзини знает только города с их либеральным дворянством и их просвещенными гражданами. Материальные потребности итальянского сельского населения, из которого выжаты все соки. . конечно, слишком низменны для парящих в поднебесье фраз его космополитически-нео-католически-идеологических манифестов»[35].

Порочной была и тактика мадзинистов. Они повторяли ошибки карбонариев и ориентировались на восстание, организуемое из-за границы, без учета исторических условий, вне наличия революционной ситуации, без всякой связи с массами.

На протяжении 30–40-х годов XIX в. мадзинисты предприняли несколько попыток поднять такого рода восстания. Но все эти попытки окончились неудачей. В июне 1833 г. в Генуе братья Руффини с группой приверженцев пытались захватить власть. Их попытка потерпела провал. Участники выступления были казнены. В феврале 1834 г. группа эмигрантов во главе с Раморино и Гарибальди вторглась в Савойю. Эта попытка также закончилась плачевно. Группа была рассеяна, многие ее участники арестованы.

Гарибальди после этой неудачи отправился в Южную Америку, где принял участие в борьбе за независимость республик Риу-Гранди и Уругвая. В Южной Америке впервые обнаружился большой военный талант Гарибальди, стратега народной войны.

В июне 1844 г. братья Бандьери, флотские офицеры, высадили небольшой десант в Калабрии. Они также потерпели неудачу. Участники десанта были расстреляны.

Провал всех этих попыток показал слабость мадзинистов, порочность их заговорщической тактики, отсутствие у них связей с массами. К этому нужно добавить, что Мадзини были свойственны колебания в сторону либерализма. Он неоднократно обращался к государям с льстивыми письмами, умоляя их взять дело объединения Италии в свои руки.

Однако при всех своих слабостях и недостатках мадзинисты представляли собой революционное крыло итальянского национально-освободительного движения. Они пропагандировали идею революции и республики. Именно они вписали наиболее яркие страницы в историю Рисорджименто — движения за возрождение Италии.

Крупная буржуазия и обуржуазившиеся дворяне также были заинтересованы в единстве Италии.

Но они отвергли революцию и республику. Они стояли за объединение Италии сверху, в форме конституционной монархии. Единственной силой, способной объединить Италию сверху, была Савойская династия, правившая в Пьемонте. Остальные итальянские государства были либо слишком слабыми, либо слишком феодальными, чтобы претендовать на роль объединителей Италии. Пьемонт был одним из крупных государств Италии. Промышленность и торговля были развиты в нем больше, чем в других странах. Значительная часть дворянства Пьемонта подвергалась обуржуазиванию. Савойская династия при короле Карле Альберте (который правил с 1831 г.) более, чем другие династии, считалась с интересами буржуазного развития Италии. Династические войны Пьемонта могли дать Италии национальное единство, правда, в самой реакционной, в самой невыгодной для народа форме. Но этот путь объединения Италии вполне устраивал крупную буржуазию и обуржуазившихся помещиков. Выразителями политических чаяний этих классов были либералы-монархисты.

Политическая программа либерально-монархического крыла итальянской буржуазии была сформулирована в середине 40-х годов.

В 1843 г. вышла книга аббата Джоберти «О нравственном и гражданском первенстве итальянцев». В этой книге было выдвинуто предложение об образовании федерации итальянских государств под главенством папы Римского. Джоберти не призывал к борьбе с Австрией. Он допускал даже, что австрийский император как государь Ломбардо-Венецианской области может стать полноправным членом итальянской федерации.

Однако идеи Джоберти не получили поддержки со стороны буржуазии Северной Италии.

Граф Чезаре Бальбо в книге «Надежды Италии», опубликованной в 1844 г., высказался за освобождение Ломбардии и Венеции от австрийского господства, однако не путем революционной войны, которую он отвергал, а путем дипломатических комбинаций и сделок.

Бальбо стал весьма популярен в либерально-буржуазных кругах.

В наиболее законченной форме требования либерального крыла Рисорджименто были выражены маркизом д'Адзелио в брошюре «Последние события в Романье» (1845). Д'Адзелио довольно откровенно намекал, что главой федерации итальянских государств должен быть сардинский король.

Накануне революции 1848 г. в Пьемонте сложилась уже целая группа «альбертистов» (названная по имени короля Карла Альберта), которая пропагандировала идею объединения Италии вокруг Савойской династии. Видным членом этой группы был граф Камилло Кавур, будущий премьер-министр Пьемонта. «Альбертисты» высказывали свои взгляды на страницах либерально-монархической газеты «Рисорджименто», которая выходила с 1847 г. Эта газета требовала передачи власти в Италии в руки Савойской династии и введения конституции. Она отвергала революцию и ожесточенно нападала на коммунистические идеи, проникавшие в Италию из-за границы.

На протяжении 30-х и 40-х годов XIX в. сложились два основных направления итальянского национально-освободительного движения: буржуазно-демократическое и умеренно-либеральное. Эти направления выражали интересы различных слоев буржуазии и обуржуазившегося дворянства.

Первое направление представляли мадзинисты, второе — «альбертисты» и другие группы либералов.

Буржуазные демократы (мадзинисты) отличались нерешительностью и непоследовательностью. Они призывали народ к восстанию, но по сути дела боялись развязать движение широких масс. Они не выдвигали лозунга аграрной революции. Либералы были открыто враждебны народному движению, искали соглашения с феодальной реакцией, отстаивали куцые буржуазные реформы.

Рабочий класс Италии был слаб, неорганизован, не высвободился еще из-под влияния буржуазной идеологии. Рабочий класс не мог возглавить борьбу широких крестьянских масс и демократических элементов города против феодальной реакции.

Все эти обстоятельства, вместе взятые, обусловили слабость антиавстрийского и антифеодального лагеря в Италии, так ярко обнаружившуюся во время революции 1848–1849 гг.

Многократный неурожай, картофельная болезнь и торгово-промышленный кризис 1847 г. способствовали назреванию в Италии, как и в других странах Западной Европы, революционной ситуации. Положение трудящихся масс резко ухудшилось. Цены на продовольствие возросли. Крестьяне многих областей Италии голодали. В городах скопились многие тысячи безработных. Огромные массы людей оказались в крайне бедственном положении. Увеличение нужды и бедствий угнетенных масс революционизировало их. В 1846–1847 гг. по стране прокатилась волна голодных бунтов и уличных демонстраций. «Низы» бурно выступали против существующих порядков и не хотели больше жить по-старому. Одновременно рос кризис «верхов». В «верхах» наблюдались разброд, шатания, неуверенность в завтрашнем дне. «Верхи» уже больше не могли управлять по-старому.

^{Рис. 50. Анджелло Брунетти (Чичероваккио)}

Огромный размах приняло народное движение в Папском государстве. Толпы голодных громили булочные, амбары, дома спекулянтов хлебом, захватывали соляные копи и т. д. Во многих местах были совершены убийства богачей и папских чиновников. Паника охватила буржуазию. Уже с конца 1846 г., не дожидаясь разрешения папы, она приступила к формированию отрядов национальной гвардии, чтобы защитить свою собственность от голодающего народа. В Риме происходили многолюдные сходки и уличные демонстрации, на которых ораторы из числа левых либералов требовали создания выборных муниципалитетов, светского министерства и других реформ. Большую популярность среди неимущих и обездоленных Рима приобрел мелкий торговец Анджелло Брунетти, яростно нападавший на аристократию и богачей. Брунетти, обладавший незаурядным ораторским талантом, был подлинным трибуном римских «низов». Народ наградил его почетным прозвищем Чичероваккио (т. е. «подобный Цицерону»).

Голодные волнения и уличные демонстрации происходили также в Тоскане, Пьемонте и других итальянских государствах. В Ломбардо-Венецианском королевстве с конца 1847 г. начались так называемые «табачные бунты». Население отказывалось от курения табака, обложенного высоким акцизом, и нападало на австрийских солдат и полицейских, которые, по приказу начальства, выходили на улицы с сигарами в зубах.

В Калабрии крестьяне объединялись в отряды и жгли дворянские замки, амбары, риги. Помещики бежали в города.

Страх перед приближавшейся революцией толкнул некоторых государей на проведение незначительных реформ. Первым по этому пути пошел новый римский папа Пий IX (избранный в 1846 г.). В 1846–1847 гг. Пий IX дал амнистию политическим заключенным, отменил предварительную цензуру, разрешил формирование в Риме национальной гвардии и т. д. Либералы и даже Мадзини приветствовали папу. Пий IX приобрел популярность. На улицах многих городов гремел клич: «Да здравствует Пий IX!». Некоторые либеральные реформы провели герцог Тосканский и король Пьемонта Карл Альберт. Буржуазия ликовала. Но народ не был удовлетворен этими куцыми реформами. Труженики города и деревни страдали от голода, от безработицы, от безземелья, но ни один монарх не предпринял никаких мер в пользу народа.

12–27 января 1848 г. произошло вооруженное восстание в столице Сицилии Палермо. Две недели шли бои на улицах города. На баррикадах Палермо сражались рабочие, ремесленники, мелкие и средние буржуа. Руководил боями созданный сицилийскими либералами повстанческий комитет. Сицилийские либералы добивались независимости Сицилии от Неаполя и потому пошли вместе с народом. Население Палермо поддержали крестьяне окрестных деревень. Народ разбил королевские войска и изгнал их из города. Восстание победило во всей Сицилии. Сицилия отделилась от Неаполя. Власть в Сицилии перешла в руки временного правительства, созданного либералами.

Восстание в Палермо — первое вооруженное восстание 1848 г. в Европе — явилось началом итальянской буржуазной революции 1848–1849 гг., принявшей в некоторых итальянских государствах характер буржуазно-демократической революции. Эта революция с самого начала переплелась с национально-освободительной войной против Австрии. Главным вопросом этой революции был национальный вопрос, вопрос об объединении страны, о ее освобождении от австрийского гнета.

Буржуазная революция 1848–1849 гг. в Италии прошла два этапа. Первый этап охватывает период от восстания в Палермо до поражения пьемонтских войск при Кустоцце и заключения перемирия с Австрией (январь — август 1848 г.). На этом этапе руководящая роль в революции принадлежала буржуазно-дворянским либералам. На этом этапе революция не пошла дальше либеральных реформ и постановки вопроса о воссоединении Италии сверху. Второй этап революции охватывает период от начала нового революционного подъема до полного поражения революции (август 1848 г. — август 1849 г.). На этом этапе руководящая роль принадлежала буржуазным демократам, получившим поддержку со стороны народных «низов», преимущественно городских. На этом этапе в ряде областей Италии дело дошло до провозглашения республики, однако и на этом этапе революция не поднялась до уровня аграрной революции.

Восстание в Палермо привело в движение всю Италию. В Неаполе и других частях страны начались антиправительственные манифестации. Всеобщее возбуждение было еще более усилено известиями о февральской революции 1848 г. в Париже. Неаполитанский король Фердинанд II вынужден был обнародовать конституцию (умеренную, цензовую) и включить в правительство либералов. Карл Альберт, пьемонтский король, также предоставил конституцию своей стране. Папа Пий IX образовал первое в истории Рима светское министерство и дал своему государству конституцию. Но решающие события начального этапа революции произошли в областях Италии, томившихся под австрийским игом.

Уже в начале марта 1848 г. Ломбардия и Венеция были охвачены сильнейшим революционным брожением. На стенах домов в Милане пестрели надписи: «Подражайте Палермо!». По утрам в отдаленных переулках находили трупы убитых австрийских солдат. Австрийские власти превратили Милан и другие ломбардо-венецианские города в военный лагерь. Повсюду шли передвижения войск. 17 марта в Милане узнали о восстании в Вене и бегстве Меттерниха. Это вызвало всеобщий восторг и ликование среди итальянского населения. Австрийцы, наоборот, были деморализованы. На другой день, 18 марта, в Милане вспыхнуло вооруженное восстание. Население Милана проявило исключительный героизм. На улицах города было построено свыше 1,5 тыс. баррикад. Сражались на баррикадах преимущественно рабочие, ремесленники и мелкие буржуа. 15-тысячный австрийский гарнизон в Милане был разбит и бежал из города. Власть в Милане перешла в руки Временного правительства, созданного буржуазными либералами. Это правительство призвало весь итальянский народ к войне с Австрией.

Миланская революция 18–22 марта 1848 г., в которой почти безоружный народ разгромил ядро австрийских вооруженных сил, находившихся в Северной Италии, имела не только общеитальянское, но и общеевропейское значение. Эта революция нанесла сильнейший удар монархии Габсбургов в целом. Ф. Энгельс называл Миланскую революцию самой славной революцией из всех революций 1848 г.[36].

18–22 марта 1848 г. произошло вооруженное восстание в Венеции. Австрийский гарнизон Венеции был разбит и по условиям капитуляции отплыл в Триест. Вождь венецианских буржуазных демократов Даниэль Манин провозгласил восстановление республики св. Марка (старой Венецианской республики, существовавшей в течение тринадцати столетий и ликвидированной Наполеоном). Правительство Венеции, возглавленное Манином, призвало итальянский народ к войне с Австрией.

События в Милане и Венеции вызвали огромное возбуждение во всей Италии. В Турине, Флоренции, Риме, Неаполе и других городах происходили бурные народные демонстрации и стычки с войсками. Народ единодушно требовал начать революционную войну с Габсбургами. Земля горела под ногами монархов. Только объявление войны Австрии могло спасти их троны. Объятые страхом перед народом, государи один за другим объявили войну монархии Габсбургов. К Границам Ломбардии двинули свои войска пьемонтский король Карл Альберт, папа Пий IX. неаполитанский король, тосканский герцог. Со всех сторон Италии на фронт устремились добровольцы. Командовать добровольцами взялся вернувшийся вскоре из Южной Америки Гарибальди.

^{Рис. 51. Демонстрация во Флоренции. 1848 г.}

В мартовские дни 1848 г. абсолютизму в Италии был нанесен серьезный удар. Все итальянские государи предоставили своим странам конституции, всюду либеральная буржуазия была допущена к власти. Началась первая итальянская война за независимость. Однако буржуазия, дорвавшаяся до власти, и не пыталась закрепить завоевания революции и повести войну с Австрией по-революционному. Трусливая итальянская буржуазия боялась народа. Она сразу же вступила в блок с монархами против народа. Буржуазия Италии не хотела народной войны с Австрией, она хотела вести «королевскую войну», войну во главе с монархами. Итальянские либералы торжественно провозгласили Пия IX «духовным вождем» войны за независимость, а Карла Альберта ее «военным вождем». Но монархи объявили войну Австрии лишь из страха перед народом, они не хотели всерьез воевать с Австрией.

Обстановка, сложившаяся весной 1848 г., благоприятствовала итальянцам. В многонациональной Австрийской империи бушевала революция. Австрийское правительство не могло оказать значительной помощи фельдмаршалу Радецкому, командовавшему австрийскими войсками в Италии. Деморализованная армия Радецкого, разбитая в Милане, отступала в беспорядке. Но Карл Альберт не спешил наступать. Он медлил и дал возможность Радецкому уйти из-под удара. На границе Ломбардии и Венеции расположен четырехугольник крепостей (Верона, Мантуя, Пескьера, Леньяно). Именно сюда Радецкий отвел свои разбитые войска. Карл Альберт не тревожил его. Австрийцы получили время собраться с силами и подготовиться к переходу в контрнаступление.

Пока Радецкий отсиживался в Вероне, Карл Альберт пытался установить свое господство в Северной Италии. В мартовские дни 1848 г. в Ломбардии, Венеции, Пьемонте происходили выступления в пользу республики. Савойская династия, действуя в блоке с либералами, подавила эти выступления. Мадзинисты заняли в данном вопросе неправильную позицию. Во имя ложно понятого «национального единства» они призывали народ отказаться от борьбы за республику. Мадзини, прибыв в Милан, запретил агитацию в пользу республики. Это позволило миланским либералам навязать народу решение о присоединении Ломбардии к Пьемонту. Учредительное собрание Венеции также приняло решение о присоединении к Пьемонту. Республиканец Манин добровольно ушел в отставку и просил своих единомышленников «принести жертву» на алтарь отечества. Последствия этой ошибочной позиции не замедлили сказаться. Карл Альберт распространил свою власть на всю Северную и часть Центральной Италии. Помимо Ломбардии и Венеции к Пьемонту присоединились Парма, Пьяченца, Реджио. Но пьемонтские войска по-прежнему не наступали. Фактически с австрийцами воевал лишь добровольческий корпус Гарибальди (7 тыс. человек). Гарибальдийцы проявили чудеса отваги. Но, понятно, добиться существенных результатов они не смогли.

Между тем монархическая реакция перешла в контрнаступление. Папа Пий IX в конце апреля 1848 г. осудил войну с Австрией как «святотатство». Неаполитанский король Фердинанд II произвел 15 мая 1848 г. государственный переворот. Он разогнал парламент. Неаполитанские войска были отозваны с фронта. Вслед за тем с фронта ушли и римские войска. Это вызвало замешательство в анти-австрийском лагере. Воспользовавшись этим, Радецкий вывел свою отдохнувшую армию из Вероны (70 тыс. чел.) и напал на войска пьемонтского короля. В сражении при Кустоцце (22–25 июля 1848 г.) пьемонтская армия, застигнутая врасплох, была разгромлена и обратилась в бегство. Войска Радецкого вступили в Милан. 9 августа 1848 г. Карл Альберт подписал позорное перемирие с австрийцами, обязался очистить Ломбардию, Венецию, Модену, Парму и другие занятые им ранее территории. Большая часть Северной Италии вновь оказалась под австрийским игом.

Первая итальянская война за независимость, которая шла под руководством монархов, была проиграна. Ответственность за это падала на государей Италии и прежде всего на пьемонтского короля Карла Альберта, который воспрепятствовал активным наступательным действиям против австрийцев. Анализируя причины поражения Пьемонта, К. Маркс писал в «Новой Рейнской газете», что он был побежден не столько «оружием непобедимых австрийцев», сколько «трусостью королевской власти». К. Маркс указывал, что провал «королевской войны» был совершенно неизбежен. «Народ, который хочет завоевать себе независимость, — писал он, — не может ограничиться обычными способами ведения войны. Массовое восстание, революционная война, партизанские отряды — вот способы, при помощи которых маленький народ может одолеть большой; только так более слабая армия может противостоять и более сильной и лучше организованной…

Но массовое восстание, всеобщая инсуррекция народа, это — средства, перед применением которых королевская власть отступает в ужасе»[37].

Провал «королевской войны» многому научил итальянский народ. Мадзинисты поняли ошибочность своей прежней тактики, когда они ради сохранения единого фронта с королями отказались от борьбы за республику. В начале августа 1848 г., в дни капитуляции Пьемонта, Мадзини призвал народ к революционной войне против Австрии. «Война королей кончилась, война нации или народа начинается», — сказал он. Этот призыв нашел горячий отклик в народе.

Первой пришла в движение Венеция, героически сражавшаяся с австрийцами. И августа 1848 г. вождь венецианских буржуазных демократов Манин провозгласил на площади св. Марка отделение Венеции от Пьемонта и восстановление республики. Власть в Венеции перешла в руки триумвирата во главе с Манином.

23 августа 1848 г. произошло народное восстание в Ливорно, одном из крупных городов Тосканы. Власть в городе перешла в руки левых либералов, во главе которых стоял Монтанелли. Этот последний обратился с призывом созвать общеитальянское учредительное собрание.

Требование созыва учредительного собрания стало очень популярным. По всей Италии проходили демонстрации в поддержку этого требования.

Тем временем феодальная реакция продолжала наступать. В начале сентября 1848 г. войска неаполитанского короля высадились в Сицилии и начали осаду Мессины. У неаполитанцев было 25 тыс. человек и 300 орудий. Гарнизон Мессины насчитывал всего 5 тыс. человек и был плохо вооружен. 7–8 сентября неаполитанцы пошли на штурм Мессины. На город была обрушена лавина огня. Мессина была разрушена, защитники ее погибли. Неаполитанцы заняли развалины Мессины. Варварское уничтожение Мессины, за которое Фердинанд II получил прозвище «короля-бомбы», вызвало гневный протест итальянского народа.

^{Рис. 52. Солдаты короля-бомбы. Карикатура из жури «Il Don Pirlone», Рим, 1848}

Папа Пий IX пытался идти по стопам неаполитанского короля. Он принялся свирепо подавлять демократическое движение в Риме. Но это лишь подлило масла в огонь. 15 ноября 1848 г. был убит глава правительства Папского государства реакционер Росси. Рабочие, ремесленники и мелкие буржуа Рима вышли на улицы, требуя создания временного правительства и созыва общеитальянского учредительного собрания. Организатором народных демонстраций в Риме был вождь и трибун римских «низов» Чичероваккио. В конце ноября 1848 г. Пий IX бежал из Рима в неаполитанскую крепость Гаэту и обратился с призывом о помощи ко всем католическим государствам.

5 февраля 1849 г. открылось римское учредительное собрание, избранное на основе всеобщего избирательного права. Поднявшийся первым на трибуну собрания народный герой Гарибальди предложил объявить Рим республикой. Народ бурно приветствовал это предложение Гарибальди. 9 февраля 1849 г. римское учредительное собрание декретировало лишение папы светской власти и провозгласило Рим республикой. Было образовано правительство из буржуазных демократов и левых либералов. Главную роль в этом правительстве играл Мадзини.

События в Риме оказали большое воздействие на положение дел в Тоскане. Тосканский великий герцог Леопольд бежал в Гаэту. Собравшееся во Флоренции народное собрание низложило Леопольда и провозгласило в Тоскане народную власть (8 февраля 1849 г.). Власть в Тоскане перешла к триумвирату, в состав которого вошел и Мадзини. Тоскана фактически стала республикой. Однако формальное провозглашение республики было отложено до созыва учредительного собрания. Мадзинисты пытались добиться слияния Римской и Тосканской республик, но потерпели в этом неудачу. Флорентийская буржуазия не захотела объединяться с Римом, в котором видела своего конкурента.

^{Рис. 53. «Богословские лекции». Карикатура на папу из журн. «Il Don Рirlone», Рим, 1849 Рис. 54. Генерал Удино. Ксилография из журн. «Il Don Pirlone», Рим, 1849}

Установление республики в Венеции, Риме и Тоскане привело в ужас пьемонтского короля Карла Альберта. Чтобы спасти свой трон, он порвал соглашение о перемирии с Австрией и объявил о новом походе с целью освобождения Ломбардии. Однако пьемонтская армия (80 тыс. чел.) не была подготовлена к наступлению. Радецкий, имевший уже 100 тыс. человек, не стал ждать наступления пьемонтцев. Он первым перешел в наступление и обрушился на главные силы Пьемонта. В битве при Новаре (22 марта 1849 г.) пьемонтская армия была разгромлена и обратилась в бегство. Карл Альберт, «король-предатель», как прозвали его в народе, прекрасно понимал, что народ не простит ему этого нового поражения. Чтобы спасти династию, он отрекся от престола в пользу своего сына Виктора Эммануила II. В августе 1849 г. Пьемонт заключил с Австрией мир, по которому обязался выплатить ей контрибуцию в 75 млн. лир.

Народ Пьемонта выражал бурное возмущение изменническим действиям короля. 28 марта 1849 г. вспыхнуло восстание республиканцев в Генуе. Народ изгнал королевские войска из города, однако не смог удержать власть в своих руках. Крупные силы пьемонтской армии окружили Генуюи подвергли ее варварскому артиллерийскому обстрелу. Генуя пала. Генерал Ламармора учинил зверскую расправу над генуэзскими республиканцами. Войска пьемонтского короля, дважды побитые австрийцами, взяли теперь реванш в борьбе с собственным народом.

Разгром пьемонтских войск при Новаре и капитуляция пьемонтского короля послужили толчком к новому наступлению феодальной реакции. В середине апреля 1849 г. произошел контрреволюционный переворот во Флоренции. Правительство тосканских республиканцев было свергнуто. Во Флоренцию вернулся герцог Леопольд. Неаполитанский король начал наступление на Палермо. На стороне неаполитанцев было огромное превосходство в силах. 11 мая 1849 г. Палермо был взят. Вскоре власть неаполитанского короля была восстановлена над всей Сицилией. В это же время австрийские войска восстановили власть герцогов Пармы и Модены. Феодальная контрреволюция восторжествовала в большей части Италии. Только Рим и Венеция еще продолжали борьбу.

Положение Римской республики было тяжелым. Против нее ополчились силы международной реакции. В конце апреля 1849 г. в Чивита-Веккия, к северу от Рима, высадился французский корпус генерала Удино (8 тыс. чел.) и начал наступление на Рим. На южных границах Римской республики стояли испанские и неаполитанские войска. В Романье вели наступление австрийцы.

30 апреля войска генерала Удино предприняли штурм Рима. Однако защитники Рима, среди которых наиболее отличились Гарибальди и его легионеры, нанесли поражение интервентам и отбросили их от города. Гарибальди советовал Мадзини предпринять решительное наступление против деморализованных французских войск и изгнать их с итальянской земли. Однако Мадзини не последовал совету Гарибальди и принял лицемерное предложение французского правительства о перемирии и начале мирных переговоров. В Рим прибыла французская дипломатическая миссия во главе с Лессепсом. Под прикрытием этих переговоров французы накапливали силы, готовясь к новому штурму Рима.

Австрийцы тем временем осадили Болонью и взяли ее.

Судьба Римской республики зависела от поддержки со стороны широких масс народа, прежде всего со стороны крестьянства. Однако социально-экономическая политика буржуазных республиканцев Рима менее всего была способна обеспечить такую поддержку.

Мадзинисты, стоявшие во главе Римской республики, провели ряд прогрессивных реформ. Они упразднили соляную и табачную монополию казны, отменили обременительные налоги на промышленность, провозгласили свободу вероисповедания, ввели городское самоуправление, передали квартиры аристократии беднякам, национализировали церковное и монастырское имущество и передали его в аренду крестьянам. Но главного они не сделали, помещичьи земли не были розданы крестьянам. Маркс подверг резкой критике половинчатую аграрную политику римских республиканцев. Маркс указывал, «что первый шаг к независимости Италии состоит в полном освобождении крестьян и в превращении испольной системы аренды в свободную буржуазную собственность»[38].

Отказавшись от революционного разрешения аграрного вопроса, объявив помещичью собственность на землю неприкосновенной, мадзинисты лишили себя активной поддержки со стороны крестьянских масс. Ошибочной была и военная политика мадзинистов. Вооруженные силы Римской республики были невелики — 15 тыс. человек. Ядром этих войск были легионеры Гарибальди (2 тыс. человек). Силы интервентов превосходили силы защитников Рима. Чтобы победить интервентов, нужно было вынести борьбу за пределы Рима, поднять провинции, крестьян. Именно такую активную, наступательную тактику защищал Гарибальди. Он показал на деле, что может дать такая тактика. Выйдя 5 мая 1849 г. из Рима со своим легионом (2 тыс. человек), Гарибальди обрушился на войска неаполитанского короля (10 тыс. человек), разбил их и обратил в бегство. Но Мадзини отверг активную тактику Гарибальди. Он не желал обострять классовую борьбу в стране, что было бы неизбежно, если бы республика обратилась к помощи крестьян. Мадзини избрал пассивно-оборонительную тактику, чем обрек Римскую республику на поражение.

В конце мая 1849 г. численность корпуса генерала Удино достигла 30 тыс. человек. Французское правительство прервало мирные переговоры с Римской республикой и отозвало Лессепса. В ночь на 3 июня французы начали второй штурм Рима. Целый месяц защитники Рима героически отбивали натиск интервентов. По-прежнему наиболее чувствительные удары врагу наносил Гарибальди. Но на стороне интервентов было двойное превосходство в силах. 3 июля 1849 г. Рим пал. Гарибальди во главе отряда в 4 тыс. человек пытался пробиться на помощь Венеции. Во время этого похода Гарибальди потерял свою жену Аниту, умершую от истощения. В бою против австрийцев пал Чичероваккио. Вместе с ним погибли его сыновья и республиканский священник Уго Басси. Отряд Гарибальди пробился к Адриатике, однако слишком поздно. Его помощь уже не нужна была Венеции. Гарибальди отступил на территорию Пьемонта, но был арестован пьемонтскими властями и выслан из страны.

^{Рис. 55. Духовные радости папы в день возвращения святейшей коллегии в Рим. Ксилография из журн. «Revue Comique», 1849}

В Риме начался разгул феодальной реакции. Учредительное собрание было разогнано, республика ликвидирована, деспотическая власть папы была восстановлена полностью.

Венецианская республика продержалась несколько дольше. Но судьба ее была предрешена. Австрийцы со всех сторон окружили Венецию. Они подвергли ее блокаде с моря. Они вели непрерывный артиллерийский обстрел города. Венеция горела. В ней начался голод. Среди населения вспыхнула эпидемия тифа и холеры. Доведенная до последней степени истощения Венеция капитулировала (22 августа 1849 г.). Падение Венеции означало конец итальянской революции.

* * *

Революция 1848–1849 гг. в Италии была буржуазной революцией. В Риме она приняла ярко выраженный буржуазно-демократический характер. Главными движущими силами этой революции были народные массы: рабочие, ремесленники, крестьяне, мелкая буржуазия города. Но гегемония в ней принадлежала буржуазии. Измена либералов, которые начали с того, что тормозили народное движение, а затем перешли на сторону феодальной контрреволюции; непоследовательность буржуазных демократов, не решившихся развязать аграрную революцию в стране; слабость рабочего класса, который не выступал еще самостоятельно и не мог повести за собой крестьянство — таковы основные причины, обусловившие поражение революции.

Революция 1848–1849 гг. в Италии не выполнила своих основных задач. Не была ликвидирована политическая раздробленность страны. Италия не сумела освободиться от австрийского ига. Сохранились пережитки феодализма в сельском хозяйстве. Однако длительная революционная борьба широких народных масс не была бесплодной. Революция еще больше подорвала устои феодально-абсолютистского строя в Италии и ускорила ее развитие по капиталистическому пути.

Революция 1848–1849 гг. открыла собой новую важную главу в истории Рисорджименто. Она гигантски расширила фронт сил, боровшихся за национальное освобождение и объединение страны. Она вовлекала в национально-освободительное движение широкие народные массы и обогатила их ценным опытом классовой борьбы.

В период революции 1848–1849 гг. борьба за независимость и единство Италии переросла рамки заговоров и восстаний местного значения и приобрела общенациональный характер.

Всем этим революция 1848–1849 гг. подготовила победу национально-освободительного движения в Италии в 1859–1861 гг.

В результате поражения революции 1848–1849 гг. Италия осталась политически раздробленной страной. В итальянской деревне сохранились полуфеодальные отношения. Иностранный гнет над итальянским народом еще более усилился. Ломбардия и Венеция оставались под властью Габсбургов. В Риме стояли французские войска, в Романье — австрийские. В стране царила жестокая реакция. Во всех итальянских государствах, кроме Пьемонта, были отменены конституции. В Неаполитанском королевстве, в Папском государстве, в Ломбардо-Венецианской области, в малых герцогствах Центральной Италии были распущены все общественные организации и была закрыта вся независимая печать. Повсюду шла расправа с участниками революционных событий 1848–1849 гг. Многие тысячи революционеров были брошены в тюрьмы или сосланы на каторгу, многие сотни из них были казнены. Ломбардо-Венецианская область на протяжении многих лет оставалась на военном положении. Австрийские власти жестоко подавляли малейшие проявления национальных чувств итальянцев. Католическая церковь преследовала всякое «вольнодумство».

До конца 50-х годов освободительное движение в Италии переживало глубокий упадок. Буржуазно-республиканская партия крайне ослабла. Республиканизм буржуазии все более выветривался. Мадзини, эмигрировавший в Лондон и создавший там «Итальянский национальный комитет», продолжал агитацию за вооруженное восстание и республику. В начале 50-х годов мадзинисты дважды пытались поднять восстание против австрийцев (в 1852 г. — в Мантуе, в 1853 г. — в Милане). В октябре 1853 г. они пытались вызвать восстание в Турине. Но каждый раз они терпели неудачу. В отчаянии мадзинисты прибегли к индивидуальному террору. В 1854 г. был убит герцог Пармский. В 1856 г. был ранен неаполитанский король Фердинанд II. Но все это показывало лишь слабость мадзинистов, порочность их тактики, отсутствие у них связей с массами.

Многие буржуазные республиканцы изменили своим былым идеалам и переметнулись в лагерь монархистов. «Итальянский национальный комитет», существовавший в Лондоне, распался. Правда, в 1855 г. Мадзини создал новую республиканскую организацию— «Партию действия». Но число сторонников этой организации было невелико. Среди буржуазии росло влияние либералов— сторонников объединения Италии сверху. В 1856 г. бывший буржуазный республиканец Даниэль Манин основал «Итальянское национальное общество», развернувшее агитацию за объединение Италии под главенством Савойской династии. К этому обществу примкнул и Гарибальди[39].

Савойская династия, которая так позорно вела себя во время революции 1848–1849 гг., все более блокировалась с буржуазными либералами. Чтобы привлечь к себе симпатии буржуазии, Виктор Эммануил II сохранил в своей стране конституцию. В ноябре 1852 г. он назначил лидера пьемонтских либералов Кавура главой своего правительства.

Граф Камилло Бензо Кавур (1810–1861), крупный помещик и финансовый делец, был типичным представителем обуржуазившейся аристократии. В 40-х годах и позднее Кавур занимался оптовой торговлей хлебом и производством химических удобрений. Его политическая деятельность началась в конце 40-х годов. В 1847 г. он основал либерально-монархическую газету «Рисорджименто» («Возрождение»), в которой требовал введения в Пьемонте конституции и других либерально-буржуазных реформ. Кавур был врагом демократии и революции. Он стоял за объединение Италии «сверху» под эгидой Савойской династии. В 1848–1849 гг. Кавур возглавлял либеральную фракцию в пьемонтском парламенте. В 1850–1852 гг. он занимал посты министра земледелия и торговли, а также министра финансов Пьемонта.

Назначение Кавура на пост премьер-министра Пьемонта свидетельствовало о намерении Виктора Эммануила II предпринять шаги к объединению Италии «сверху».

Политика Кавура отвечала интересам крупной буржуазии и обуржуазившихся элементов дворянства. В 1853 г. он заключил торговые договоры с Англией и Францией, основанные на принципе «свободной торговли». По этим договорам были значительно понижены пошлины на промышленные изделия и отменены пошлины на хлеб. Кавур поощрял строительство в Пьемонте железных дорог и крупных предприятий. Его внешняя политика была антиавстрийской. Кавур развернул энергичную подготовку к войне за установление господства Пьемонта в Италии. Он из года в год увеличивал армию Пьемонта, строил крепости, прокладывал новые дороги и т. д. Он добивался сближения с Наполеоном III, рассчитывая с его помощью изгнать австрийцев из Северной Италии. Кавур холопствовал перед Наполеоном III. С целью завоевать симпатии французского самодержца он в 1855 г. примкнул (правда, после долгих колебаний) к англо-французской коалиции против России и послал корпус пьемонтских войск умирать в Крыму, под Севастополем, хотя между Пьемонтом и Россией не было абсолютно никаких спорных вопросов.

^{Рис. 76. Венеция}

Итальянская буржуазия, кровно заинтересованная в единстве Италии, но смертельно боявшаяся народа, боявшаяся революции, возложила на Кавура все свои надежды. Однако не Кавур объединил Италию. Италию объединила революция, которую Кавур так ненавидел.

Как ни свирепствовала феодальная реакция, остановить развитие Италии по капиталистическому пути она не могла. 50-е и особенно 60-е годы XIX в. были временами экономического подъема в Италии. На севере страны, главным образом в Пьемонте и Ломбардии, развертывалась промышленная революция. Росло количество крупных фабрик и заводов. Усиливалось внедрение машин в промышленное производство. С 1850 по 1870 год продукция шелковой промышленности Италии удвоилась, продукция хлопчатобумажной промышленности увеличилась в четыре раза. Возник ряд новых отраслей промышленности, в том числе металлургия и машиностроение. В 1858 г. была основана машиностроительная компания «Ансальдо» (Турин). Возникли такие крупные предприятия, как завод «Эльветика», завод Тейлор и К° и другие. Потребление чугуна и железа в Италии увеличилось с 20 тыс. тонн в 1830 г. до 100 тыс. тонн в 1870 г. Страна покрывалась сетью железных дорог. Длина железнодорожных линий в Италии увеличилась с 400 км в 1850 г. до 6074 км в 1870 г. Железные дороги сыграли огромную роль в ликвидации феодальной замкнутости отдельных районов Италии и в образовании единого национального рынка. По образному выражению д'Адзелио, железные дороги явились нитями, которые сшили итальянский сапог. Росла внутренняя и внешняя торговля Италии. Общий торговый оборот Италии увеличился с 520 млн. марок в 1850 г. до 1480 млн. марок в 1870 г. Богатела буржуазия. Все более многочисленным становился рабочий класс Италии.

Однако нельзя переоценивать степени индустриального развития Италии 50-х и 60-х годов. В ту эпоху мануфактура и кустарная промышленность решительно преобладали еще над крупной фабричной промышленностью, которая делала лишь свои первые шаги. Еще в 1880 г. в Италии в промышленных ткацких мастерских насчитывалось лишь 772 механических и 4854 ручных ткацких станков, тогда как на дому у ткачей имелось свыше 70 тыс. станков. Из 500 тыс. центнеров пряжи, производившихся в 1880 г. в Италии, 100 тыс. центнеров были получены за счет механического прядения и 400 тыс. центнеров — за счет ручного прядения.

Индустриальных рабочих в стране было еще очень мало. Промышленная буржуазия в современном смысле слова только еще зарождалась. Итальянская буржуазия 50-х и 60-x годов была еще преимущественно землевладельческой и торгово-финансовой буржуазией.

Развитие капитализма в Италии происходило весьма неравномерно. Крупное машинное производство создавалось лишь в Северной Италии. На Юге Италии, особенно в Неаполитанском королевстве, промышленность и торговля были развиты слабо. Эти части Италии продолжали оставаться отсталыми, чисто аграрными областями. Здесь в наибольшей мере сохранились пережитки феодализма. В руках знатных дворян и церкви по-прежнему находились гигантские латифундии, значительная часть которых не обрабатывалась. Большинство крестьян по-прежнему было вынуждено арендовать землю у помещиков на кабальных условиях. Преобладающей формой аренды по-прежнему была издольщина, при которой крестьянин отдавал помещику половину и более урожая.

Тяжелое положение итальянских крестьян-арендаторов той эпохи хорошо отражает распространенная среди них песня:

В сельском хозяйстве Северной Италии развивались капиталистические элементы. Помещики все более переходили к капиталистическим методам хозяйствования. Они расширяли посевы под пшеницу и под шелковицу, создавали рисовые плантации, вводили искусственное орошение, применяли сельскохозяйственные машины и минеральные удобрения. В Ломбардии и Пьемонте, а также в Тоскане, имелось много крупных земледельческих хозяйств капиталистического типа. В этих хозяйствах, принадлежавших как крупным помещикам, так и богатым буржуа, использовался труд батраков и поденщиков, а продукция этих хозяйств шла на рынок.

Усилился процесс обуржуазивания дворянства. Росла та прослойка дворянства, которая была тесно связана с капиталистическим производством и в известной мере восприняла буржуазную идеологию.

Развитие товарно-денежных отношений и проникновение капитализма в сельское хозяйство вели к дальнейшей дифференциации крестьянства. Все большее количество крестьян-арендагоров («борджези») теряли скот, орудия труда и т. д. и превращались в неимущих «юрнатери» (батраков). «Юрнатери» не располагали никакими средствами существования и были вынуждены продавать свою рабочую силу. С другой стороны, небольшая верхушка крестьян богатела. Из этой категории крестьян формировался слой «массари» — крестьянской буржуазии. «Массари» давали деньги в рост, занимались перекупкой сельскохозяйственной продукции, арендовали или приобретали в собственность обширные участки земли и обрабатывали их с помощью наемных рабочих. Очень часто «массари» держали несколько упряжек волов, которые предоставляли на кабальных условиях своим более бедным односельчанам.

Сочетание помещичьего гнета с кулацко-ростовщической кабалой (а эта черта становилась наиболее характерной для итальянской деревни) делало положение основной массы крестьянства особенно тяжелым.

Развитие крупной промышленности влекло за собой массовое разорение кустарей и ремесленников.

Классовые противоречия в стране обострялись. Неизбежен был новый революционный взрыв.

Новый революционный подъем в Италии назревал на протяжении ряда лет. В 1857 г. в Италии, как новой и во многих других странах, начался экономический кризис. Этот кризис резко ухудшил положение трудящихся масс и сделал их более восприимчивыми к революционной агитации. В июне 1857 г. мадзинисты подняли восстание в Генуе. Это восстание было подавлено. Однако оно нашло широкий отклик в стране. В том же 1857 г. мадзинисты пытались высадить десанты в Ливорно, Террачине и на неаполитанском побережье. Все эти десанты были разгромлены. Но они возбудили революционное брожение по всей Италии.

Толчком к новой революции в Италии послужила война, которую Франция и Пьемонт начали в 1859 г. против Австрии.

Наполеон III был смертельным врагом единства Италии. В 1849 г., будучи президентом Французской республики, он послал французские войска на удушение революции в Риме. На протяжении 50-х годов он продолжал играть роль жандарма, охранявшего папский престол от итальянских патриотов. В январе 1858 г. бывший сподвижник Мадзини Феличе Орсини пытался убить французского самодержца и поплатился за это жизнью.

Наполеон III желал изгнать из Северной Италии австрийцев, но — лишь затем, чтобы превратить всю Италию в сферу эксплуатации французской крупной буржуазии, которой он служил. Наполеон III стремился также расширить территорию Франции за счет Италии.

Кавур ради усиления Пьемонта готов был торговать родиной. В июле 1858 г. на тайном свидании в Пломбьере Наполеон III и Кавур договорились перекроить карту Италии. Они условились вытеснить Австрию из Верхней Италии, расширить Пьемонт и передать Франции итальянские территории Савойю и Ниццу. Они условились также создать в Италии конфедерацию четырех государств (Пьемонт, Неаполь, Рим, Тоскана) под председательством папы.

Соглашение в Пломбьере показывает, что Наполеон III не желал единства и независимости Италии. Он желал сохранить раздробленность Италии. Он желал заменить австрийское господство в Италии французским господством. Кавур, вступив в сообщничество с Наполеоном III, становился на путь национальной измены.

В конце апреля 1859 г. в Северной Италии началась война между Австрией, с одной стороны, и Францией и Пьемонтом — с другой. Это была реакционная, династическая война с обеих сторон. Победа любой стороны угрожала единству и независимости Италии. Но эта война послужила толчком к революции в Италии.

^{Италия в 1859–1865 гг.}

27 апреля 1859 г., на другой день после того, как Австрия объявила войну Пьемонту, вспыхнуло восстание во Флоренции (столице Тосканы). Герцог Леопольд был изгнан из страны. Власть в Тоскане перешла в руки Временного правительства, созданного буржуазными либералами. 3 мая 1859 г., в день, когда Франция объявила войну Австрии, произошло восстание в Парме. Пармский герцог бежал. Власть в стране перешла к либерально-буржуазному Временному правительству.

Начало войны с Австрией вызвало большой патриотический подъем по всей Италии. На фронт устремились добровольцы. В составе пьемонтской армии был сформирован специальный корпус добровольцев (корпус «Альпийских стрелков»). Командующим этим корпусом был назначен народный герой Италии Гарибальди, которому король присвоил звание генерал-майора. Корпус Гарибальди был численно невелик (3,5 тыс. человек). Командование пьемонтской армии относилось к «альпийским стрелкам» с нескрываемой враждебностью. Гарибальди не получил ни артиллерии, ни кавалерии, его солдат плохо снабжали и т. д. Однако революционный энтузиазм добровольцев и полководческое искусство Гарибальди творили чудеса.

«Альпийские стрелки» действовали на правом фланге австрийской армии, в горах Северной Ломбардии. В распоряжении австрийского генерала Урбана, оборонявшего этот район, было до 40 тыс. человек. Однако силы австрийцев были разбросаны на большом пространстве. Население относилось к ним враждебно. Гарибальди великолепно приспособился к условиям борьбы в горах. При малочисленности своих сил он избегал лобовых атак и стремился завладеть горными позициями, господствующими над данной местностью. Его войска обходили австрийцев горными тропами, появлялись у них в тылу и наносили им неожиданные сокрушающие удары. На протяжении нескольких недель «альпийские стрелки» овладели Варезе, Комо, Лекко, Бергамо, Брешией и другими городами. Население освобожденных городов с энтузиазмом встречало Гарибальди и оказывало ему поддержку.

Славные подвиги гарибальдийцев вызвали чувство гордости не только у итальянских патриотов, но и у передовых людей других стран. Н. Г. Чернышевский восторженно описывал в своих политических обзорах в «Современнике» блестящие победы добровольческого корпуса Гарибальди и правильно вскрывал их причины. «Дивная энергия, выказанная волонтерами Гарибальди, была выражением народных сил Италии»,[40] — писал он.

4 июня 1859 г. французская армия (54 тыс. чел.) нанесла поражение австрийской армии (58 тыс. чел.) в битве при Мадженто. 24 июня 1859 г. французские и пьемонтские войска общей численностью в 169 тыс. чел. атаковали главные силы австрийцев (173 тыс. чел.) у Сольферино и принудили их отступить.

Поражения австрийской армии привели к дальнейшему углублению революции. 13–15 июня вспыхнули восстания в Романье, Марке и Умбрии (провинции Папского государства). В Болонье было образовано Временное правительство этих трех областей. 15 июня произошло восстание в Модене. Моденский герцог бежал. Власть в этой стране также захватили либералы. Революция охватила значительную часть Италии. Светская власть папы оказалась под угрозой.

Наполеон III был напуган. События в Италии пошли совсем иным путем, чем он рассчитывал. Высшая иерархия французской католической церкви выражала резкое недовольство его политикой. Пруссия, обеспокоенная успехами французского оружия, концентрировала свои войска на Рейне. Боясь дальнейшего углубления итальянской революции, равно как и внутриполитических осложнений во Франции и осложнений с Пруссией, Наполеон III, не посоветовавшись даже с Кавуром, предложил австрийскому императору Францу Иосифу мир при условии отказа от одной только Ломбардии. Австрия, которая в случае продолжения войны могла потерять все свои владения в Италии, согласилась с этим. 11 июля 1859 г. между Францией и Австрией был заключен предварительный Виллафранкский мир. Условия этого мира были подтверждены в ноябре 1859 г. в Цюрихе. По этому миру Австрия отказывалась от Ломбардии (Ломбардия отдавалась Франции, которая переуступала ее Пьемонту), но сохраняла за собой Венецию. Наполеон III взял на себя обязательство восстановить герцогов Тосканского и Моденского на их престолах.

Венеция, Тоскана и Модена должны были войти вместе с Пьемонтом, Неаполитанским королевством и Папским государством-в состав итальянской конфедерации, главой которой предполагалось сделать папу.

Виллафранкский мир вызвал бурю возмущения среди всех итальянских патриотов. Гарибальди обратился к народу с призывом начать революционную войну против Австрии, папы и неаполитанского короля. Население освобожденных областей не хотело допустить восстановления своих старых монархов. Тоскана, Модена и Романья образовали Центральную итальянскую лигу и приступили к формированию своей армии. Во главе этой армии встал Гарибальди.

Кавур выразил показное возмущение действиями Наполеона III и даже подал в отставку. Перейдя на положение «частного лица», Кавур организовал в освобожденных областях агитацию за присоединение к Пьемонту. Либералы поддерживали эту агитацию. Осенью 1859 г. учредительные собрания Тосканы, Модены, Пармы и Романьи приняли решение о присоединении этих областей к Пьемонту.

Кавур обокрал революцию. Он воспользовался результатами революционной борьбы масс в интересах объединения Италии «сверху», в самой невыгодной для народа форме.

Английское правительство, которое не желало содействовать созданию в Италии зависимой от Франции конфедерации, высказалось за признание права населения Центральной Италии свободно распорядиться своей судьбой.

Наполеон III также не стал настаивать на выполнении условий Виллафранкского мира.

Кавур вскоре вернулся к власти. В конце марта 1860 г. было подписано франко-итальянское соглашение, по которому Наполеон III признал присоединение Пармы, Модены, Тосканы и Романьи к Пьемонту, а Кавур передал Франции Савойю и Ниццу.

Но на этом события не остановились. Революционное движение в стране продолжало нарастать. В начале апреля 1860 г. вспыхнуло восстание крестьян на острове Сицилия. Гарибальди решил идти на помощь восставшим. В ночь на 5 мая 1860 г. из Генуи отплыли два корабля со знаменитой «тысячью» Гарибальди (фактически у Гарибальди было 1200 человек). Большинство отряда Гарибальди составляли рабочие, ремесленники, рыбаки. В походе Гарибальди приняли участие и добровольцы из других стран. Среди них был известный русский ученый и публицист Л. И. Мечников.

11 мая 1860 г. отряд Гарибальди благополучно высадился в Сицилии (в Марсале). Население Марсалы, Салеми и других городов встретило гарибальдийцев шумными приветствиями и звоном колоколов. Восстание на Сицилии разгорелось с новой силой В лице Гарибальди оно приобрело первоклассного вождя. Со всех сторон острова к Гарибальди стекались партизаны («пиччиотти»). Францисканский монах Фра Панталеоне привел к Гарибальди отряд в сто человек. С горы Сан-Джулиано спустилась колонна партизан в 600 человек под командой Коппола.

Бурбонские власти Сицилии встревожились. Они двинули навстречу Гарибальди колонну регулярных войск генерала Ланди численностью в 5 тыс. человек, с кавалерией и пушками. 14 мая Ланди прибыл в Калатафими и занял гору, господствующую над путями в Палермо и Трапани. 15 мая гарибальдийцы с хода штурмовали эту гору. Завязалась знаменитая битва при Калатафими, самая славная из всех 100 сражений, которые дал за свою жизнь Гарибальди. Неаполитанцы, укрывшись за скалами, в упор расстреливали наступающих. Гарибальдийцы, невзирая на потери, бесстрашно лезли вперед. Они голыми руками захватили пушки неаполитанцев и повернули их против врага. Гарибальди был в самых опасных местах сражения, поднимая своих солдат криком «Вперед!». Вскоре все семь уступов горы были заняты гарибальдийцами. Неаполитанцы бежали. Дорога в глубь острова была открыта.

Победа Гарибальди при Калатафими подняла на ноги всю страну. Приток добровольцев к Гарибальди усилился. В ближайшие дни численность его войск увеличилась до 8 тыс. человек. В своем подавляющем большинстве это были крестьяне.

От Калатафими Гарибальди пошел на Палермо.

Столицу Сицилии обороняла бурбонская армия генерала Ланца численностью до 20 тыс. человек. Умело сочетая наступление с притворными отступлениями, Гарибальди удалось заставить неаполитанского генерала вывести большую часть своих войск из города. Затем, оторвавшись от преследовавшего его неприятеля, Гарибальди неожиданно повернул на Палермо. 27 мая после ожесточенного боя столица Сицилии была взята. После этого революция охватила весь остров.

Армия Гарибальди выросла до 16 тыс. человек. У Гарибальди появились артиллерия и флот. Кроме того, по всей стране действовали многочисленные отряды партизан. Бурбонские войска были охвачены разложением. Солдаты братались с гарибальдийцами и тысячами переходили на их сторону. Через некоторое время вся Сицилия была освобождена.

Гарибальдийские власти на Сицилии осуществили ряд антифеодальных мероприятий. Крестьянам были переданы земли королевской фамилии, а также общинные и городские земли. Был отменен ненавистный для крестьян налог на помол. Были уничтожены некоторые кастовые привилегии дворянства и духовенства. Из страны были изгнаны иезуиты.

Война за освобождение Сицилии приняла характер народной, крестьянской войны. На острове развернулось широкое крестьянское движение за раздел земель. Руководителями этого движения были представители сицилийской интеллигенции, демократически настроенные мелкие землевладельцы и т. д. Среди руководителей крестьянского движения на Сицилии выделялись такие лица, как Луиджи Бьонди, старый карбонарий, участник революции 1820 г., занявший пост мэра Бьянкавилле; адвокат Николо Ломбардо, расстрелянный впоследствии реакционерами; публицист Паскуале Кальви, выступавший за провозглашение социальной республики и социализацию земель и орудий труда, и другие.

Народный, крестьянский характер движения на Сицилии привел в панику крупную буржуазию и помещиков всего юга Италии и заставил их искать защиты у сардинской монархии.

Благодаря революционно-демократическим мероприятиям сицилийских властей приток добровольцев в армию Гарибальди еще более усилился.

Вскоре после завершения сицилийской кампании Гарибальди объявил о своем намерении идти на Неаполь и Рим. Это заявление вызвало новый подъем народного движения на континенте. В Неаполитанском королевстве и в Папском государстве начались крестьянские восстания и волнения городской бедноты. Итальянская монархическая реакция была крайне обеспокоена планами Гарибальди. Сардинский король Виктор Эммануил II запретил Гарибальди идти на континент. Наоборот, Кавур прислал Гарибальди «частное письмо», в котором советовал ему не останавливаться на полдороге.

К середине августа 1860 г. Гарибальди завершил подготовку к походу на Неаполь. Ловким маневром ему удалось отвлечь внимание бурбонского командования от намеченного им места высадки своих войск на континенте. 8 августа отряд в 400 человек высадился в Калабрии к северу от Мессинского пролива. В течение 12 дней эти храбрецы выдерживали натиск бурбонской армии численностью в 5 тыс. человек.

20 августа главные силы гарибальдийцев высадились на крайней южной оконечности Калабрии, между Мелитой и мысом Спартивенто.

Неаполитанцев здесь не было. Они были обмануты демонстративным десантом Гарибальди к северу от Мессинского пролива и не обратили никакого внимания на Южную Калабрию.

Поход Гарибальди на Неаполь превратился в триумфальное шествие. Гарибальди распространил на все Неаполитанское королевство изданные им на Сицилии декреты о конфискации домениальных земель и передаче их крестьянам. Это привлекло к нему симпатии крестьян. Население повсюду встречало его массовыми демонстрациями и колокольным звоном. Крестьяне и ремесленники вооружались и вступали в гарибальдийскую армию. Солдаты королевских войск отказывались сражаться против Гарибальди.

В Неаполе все кипело и бурлило. Неаполитанский король не решился дать бой Гарибальди под стенами своей столицы и бежал на север, в крепость Гаэту. Опередив свою армию, Гарибальди со свитой всего лишь в 10 человек, в открытой коляске, въехал 7 сентября в Неаполь. Неаполитанцы бурно приветствовали героя. Даже оставшиеся еще в городе бурбонские солдаты, ошеломленные, отдавали ему честь.

Франческо II сделал попытку вернуться в свою столицу. Он двинул против Гарибальди армию в 50 тыс. человек. Гарибальди, имевший в своих войсках около 20 тыс. человек, поспешил ему навстречу. 1 октября 1860 г. состоялась битва на реке Вольтурно, решившая судьбу неаполитанских Бурбонов. Плохо вооруженная, необученная, но горевшая революционным энтузиазмом армия Гарибальди разгромила и обратила в бегство более чем вдвое превосходившую ее численно армию Бурбонов. Гарибальдийцы захватили большое количество пленных.

12 февраля 1861 г. пала крепость Гаэта — последний оплот неаполитанских Бурбонов.

С самой реакционной из итальянских монархий было покончено. Эта монархия была низвергнута народной, крестьянской по сути дела революцией.

^{Рис. 57. Джузеппе Гарибальди}

Поход Гарибальди в Сицилию и Неаполь представлял собой кульминационный пункт второй итальянской буржуазно-демократической революции. Этот поход был решающим звеном в объединении большей части Италии революционным путем. Огромное значение этого похода подчеркнул Ф. Энгельс. «Гарибальди… фактически объединил Италию, — писал он. — Италия была свободна и по существу объединена, — но не происками Луи Наполеона, а революцией»[41].

К. Маркс и Ф. Энгельс с глубоким вниманием следили за героическими подвигами Гарибальди и его славных солдат на юге Италии. Они высоко ценили Гарибальди как подлинно народного полководца. «В этот момент своей победоносной карьеры, — писал в 1860 г. Ф. Энгельс, — Гарибальди показал себя не только смелым вождем и ловким стратегом, но и научно-подготовленным генералом»[42]. Ф. Энгельс выражал надежду на то, «что политик Гарибальди, которому скоро предстоит появиться на сцене, не посрамит славы Гарибальди-генерала»[43].

Однако Гарибальди не оправдал этих надежд. В 1860 г. Гарибальди был в зените своей славы и своего влияния. Он был облечен полномочиями диктатора Неаполя и Сицилии. Его слову внимали миллионы людей. Но именно в этот момент с наибольшей силой проявились и слабые стороны этого замечательного человека.

Осенью 1860 г. крестьянское движение на юге Италии достигло большого размаха. Крестьяне получили домениальные земли. Они начали также самовольный захват помещичьих земель. Крестьянские волнения происходили и в Папской области. Подъем народного движения пугал буржуазию и помещиков Южной Италии. Эти классы обращали свои взоры на Савойскую династию как на единственную силу, способную спасти их от народной революции. Савойская династия выступила в 1859–1861 гг. в качестве основной силы дворянско-буржуазной контрреволюции. В середине октября 1860 г. войска Виктора Эммануила II вступили в Папскую область и Неаполитанское королевство и принялись подавлять крестьянские бунты. «В Италии я кладу конец эре революции», — писал Виктор Эммануил II в обращении к населению Южной Италии (октябрь 1860 г.).

Республиканские, демократические элементы на юге Италии были очень слабы. Рабочий класс был немногочислен и не выступал самостоятельно. Крестьянское движение было разрозненным. Буржуазия, в том числе и мелкая буржуазия города, была настроена на монархический лад.

Мадзини, Каттанео и некоторые другие республиканские лидеры, прибывшие в сентябре 1860 г. в Неаполь, пытались не допустить немедленного и безоговорочного слияния Южной Италии с Сардинским королевством. Они настаивали на созыве учредительного собрания и заявляли, что только оно полномочно решить вопрос о будущей форме правления Сицилии и Неаполя. Однако Гарибальди не поддержал эту точку зрения.

Гарибальди был блестящим революционным полководцем, подлинным мастером народной войны. Но к роли политического лидера он не был подготовлен. Гарибальди был демократом и республиканцем. Однако он больше всего на свете дорожил единством Италии и явно недооценивал значения вопроса о форме этого единства. Он считал, что итальянцы должны сначала построить свой собственный дом, выгнать из него непрошеных гостей, а затем уже позаботиться о том, чтобы навести в нем порядок. «О формах правления мы поговорим потом!» — заявил он своим товарищам. Гарибальди был очень невысокого мнения о Савойской династии и лично о Викторе Эммануиле II. Однако он считал, что до тех пор, пока идет борьба с австрийцами и папой, республиканцы должны идти вместе с этой династией, «заставляя молчать свою республиканскую совесть».

Это была неправильная позиция. Эта позиция мешала развертыванию «плебейской» революции в Италии и облегчала Савойской династии подавление революционного движения в стране. Поступая гак, Гарибальди совершил крупную ошибку, в которой он сам впоследствии глубоко раскаивался. К тому же Гарибальди был слишком доверчив. Он не замечал гнусных интриг, которые плели вокруг него либералы.

Через несколько дней после битвы при Вольтурно Гарибальди дал согласие на проведение в Неаполе и Сицилии плебисцита по вопросу о присоединении к Пьемонту. 15 октября, не дожидаясь плебисцита, он опубликовал декрет о вхождении Обеих Сицилий «в состав единой и неделимой Италии под властью конституционного короля Виктора Эммануила и его наследников».

Республиканцы не смогли развернуть широкой агитации в народе за созыв учредительного собрания. Наоборот, агитация в пользу Савойской династии приняла огромные размеры. Плебисцит состоявшийся 21 октября, утвердил произведенное Гарибальди присоединение Обеих Сицилий к Пьемонту. Плебисцит в Умбрии и Марке дал такие же результаты. Обе эти области были также присоединены к Пьемонту.

Республиканец Мадзини был вынужден опять отправиться в эмиграцию. Крестьянское движение на юге Италии было объявлено «бандитизмом» и жестоко подавлено пьемонтским генералом Чиал-дини.

В начале ноября 1860 г. Виктор Эммануил II торжественно въехал в Неаполь, приветствуемый буржуазией. Гарибальди сложил с себя звание диктатора и уехал на остров Капреру. Его добровольцы были распущены.

^{Рис. 58. Турин}

Виктор Эммануил II не счел даже нужным наградить героя, который подарил ему пол королевства. Гарибальди увез с собой из Неаполя мешок овощей, мешок семян и связку сушеной трески.

А. И. Герцен с горечью писал о недостойном обращении Виктора Эммануила II с Гарибальди. «Он с горстью людей победил армию, освободил целую страну и был отпущен из нее, как отпускают ямщика, когда он довез до станции»[44].

В феврале 1861 г. в Турине открылся первый итальянский парламент, в котором преобладали либералы-кавуристы («правая»). 17 марта 1861 г. парламент провозгласил Виктора Эммануила II, короля Пьемонта, королем Италии.

У власти в итальянском королевстве после смерти Кавура, последовавшей в июне 1861 г., стояли различные и часто сменявшиеся кабинеты «правой» (Рикасоли, Ратацци, Мингетти и т. д.)

Временной столицей Италии в 1861 г. был провозглашен Турин, а в 1865 г. — Флоренция.

Дворянско-буржуазная контрреволюция восторжествовала над революцией, начавшейся в 1859 г. Воспользовавшись слабостью демократической, республиканской партии, а также неорганизованностью и распыленностью крестьянского движения, Кавур и либералы украли у народа плоды его замечательных побед. Стране, свергшей почти всех своих полуфеодальных монархов, было навязано господство Савойской династии, опиравшейся на дворянско-буржуазный блок.

Итальянское королевство было вскоре признано Англией, которая была заинтересована в создании на Апеннинском полуострове крупного национального государства, способною высвободиться из-под влияния Франции и даже противостоять ей. Вслед за Англией Италию признали многие другие государства.

Русский царизм вел двойственную политику по отношению к Пьемонту. Ненависть к Австрии побудила на первых порах Александра II и Горчакова поддержать действия Наполеона III в Северной Италии. В марте 1859 г. Александр II заключил секретное соглашение с Наполеоном III, по которому обязался соблюдать дружественный по отношению к Франции нейтралитет в австро-франко-итальянской войне и не противиться расширению владений Савойской династии в Италии, «при соблюдении прав монархов, которые не будут участвовать в войне».

В марте 1860 г. Горчаков одобрил присоединение к Пьемонту Пармы, Модены, Тосканы и Романьи и передачу Франции Савойи и Ниццы.

Однако дальнейшее углубление итальянской революции и явное стремление Савойской династии овладеть Неаполитанским королевством заставили царизм изменить свою позицию по отношению к Пьемонту. После того как стало известно, что Виктор Эммануил II послал свои войска в Южную Италию, Горчаков заявил резкий протест пьемонтскому посланнику в Петербурге и подчеркнул, «что только пространство, отделяющее нас от Италии, препятствует императору послать русские войска на помощь королю Франческо».

В октябре 1860 г. Александр II отозвал русского посланника из Турина, «не считая возможным оставлять далее свою миссию свидетельницей поступков, осуждаемых его совестью и убеждениями».

Однако враждебное отношение русского царизма к Итальянскому королевству не оказало сколько-нибудь серьезного влияния на положение дел на Апеннинском полуострове.

В результате событий 1859–1861 гг. Италия в основном была объединена. Однако за пределами Итальянского королевства оставались Венеция и Рим.

Интересы итальянского единства требовали безотлагательного включения в состав нового государства этих важнейших территорий.

Папа Пий IX занял исключительно враждебную позицию по отношению к Итальянскому королевству. В марте 1860 г. он отлучил Виктора Эммануила II и его министров от церкви. Ватикан был центром всех интриг, направленных против единого итальянского государства как внутри страны, так и на международной арене.

Однако Савойская династия и «правая» не торопились решать римский вопрос. На протяжении всей первой половины 60-х годов и позднее внимание промышленников, финансистов и крупных землевладельцев Севера было направлено главным образом на экономическое «освоение» обширных территорий Центральной и Южной Италии. Распродажа церковных земель, постройка новых железнодорожных линий и другие подобные вопросы интересовали в ту эпоху буржуазию Севера гораздо больше, чем вопрос о Риме и Венеции. Кроме того, туринское правительство боялось вступать в конфликт с Наполеоном III, который ревностно отстаивал светскую власть папы.

Гарибальди и его герои пытались по революционному добиться завершения объединения Италии. Но каждый раз они наталкивались на противодействие со стороны Савойской династии.

В середине июля 1862 г. Гарибальди с горсткой своих боевых друзей высадился в Палермо. Население этого города оказало ему восторженный прием. Тысячные толпы народа носили Гарибальди на руках по улицам Палермо. Гарибальди обратился с воззванием к сицилийцам, в котором призывал их идти на Рим. Это воззвание заканчивалось словами: «Рим или смерть!».

К Гарибальди опять устремились добровольцы. В начале августа под его командованием собралось уже более трех тысяч повстанцев.

Планы Гарибальди крайне обеспокоили итальянскую буржуазно-дворянскую реакцию. Виктор Эммануил II и его министры боялись главным образом того, что поход Гарибальди на Рим вызовет новый подъем революции в Южной и Центральной Италии.

Виктор Эммануил II выпустил прокламацию, в которой Гарибальди был объявлен «мятежником». В Сицилии было введено осадное положение. Префекту Палермо было предписано применить самые суровые меры против повстанцев, вплоть до ареста Гарибальди. В Калабрии были сконцентрированы правительственные войска.

В то время как туринское правительство готовилось к расправе с Гарибальди, этот последний питал наивную надежду на то, что ему удастся избежать столкновения с правительственными силами. Против Гарибальди боролась подлая и жестокая клика, а он рассчитывал победить ее благородством и великодушием! Эта иллюзия великого итальянца дорого обошлась и ему самому и его славным солдатам.

В середине августа гарибальдийцы овладели Катанией и образовали там Временное правительство. Гарибальди удалось раздобыть два корабля для переброски своих войск на континент.

25 августа 1862 г. Гарибальди со своим отрядом высадился на южной оконечности Калабрии (в Мелито) и пытался пройти на север. Но дорогу ему преградили пьемонтские берсальеры. Гарибальди пытался избежать столкновения с ними. Он увел свой отряд в горы Аспромонте, рассчитывая оторваться от врага. Но это ему не удалось. 29 августа королевские войска настигли гарибальдийцев в горах, и открыли по ним огонь. Гарибальди, обращаясь к своему отряду, крикнул: «Не отвечайте! Да здравствует Италия!». В это время вражеская пуля ранила Гарибальди в бедро. Возмущенные гарибальдийцы бросились на королевских солдат. Но Гарибальди опять остановил своих героев. Вторая пуля пьемонтского солдата попала Гарибальди в лодыжку правой ноги, причиняя ему большие страдания. С криком «Да здравствует Италия!» Гарибальди упал. Все же он через горниста приказал своему отряду прекратить огонь

Гарибальди не желал проливать кровь королевских солдат и был побежден. Его отряд был рассеян. Раненый Гарибальди был взят в плен и подвергнут длительному аресту. Лечившим Гарибальди врачам, среди которых был и знаменитый русский хирург Н. И. Пирогов, удалось спасти его от ампутации ноги. Однако раны, полученные Гарибальди у Аспромонте, надолго вывели его из строя.

Позорная расправа Виктора Эммануила II с народным героем Италии вызвала огромное негодование среди итальянского народа. По стране прокатилась волна протеста против ареста Гарибальди. Многочисленные митинги с требованием освобождения Гарибальди состоялись также в Англии, Швеции и Соединенных Штатах Америки[45].

Виктор Эммануил II был вынужден дать «амнистию» Гарибальди и отпустить его на Капреру.

Вскоре туринское правительство совершило новый акт национальной измены. В сентябре 1864 г. оно заключило соглашение с Наполеоном III, по которому обязалось не нападать на владения папы и даже охранять их. Со своей стороны Наполеон III обещал вывести свои войска из Рима, как только будет сформирована собственная армия папы, но не позднее чем через два года.

Гарибальди резко осудил это соглашение, закрывавшее итальянским патриотам дорогу на Рим.

В начале 60-х годов итальянский рабочий класс был еще слаб и не мог оказать значительного влияния на ход событий. Индустриальных рабочих  было еще немного. Преобладал ремесленный пролетариат. Положение рабочих было тяжелым. Рабочий день продолжался 13–14 часов. Оплата труда была нищенской. В стране часто вспыхивали стачки и голодные волнения рабочих. Еще в 40-х годах в городах Северной Италии возникли первые рабочие организации — общества взаимопомощи. В 50-х годах эти общества получили наибольшее распространение в Пьемонте, единственном итальянском государстве, в котором сохранялась конституция, провозглашавшая свободу собраний и союзов. В октябре 1853 г. в Асти состоялся первый съезд рабочих обществ. На этом съезде были представлены 30 обществ взаимопомощи. После 1859 г. рабочие общества распространились по всей Италии. В 1862 г. насчитывалось уже 408 рабочих обществ, в 1869 г. — 771. Члены общества взаимопомощи уплачивали определенные взносы и получали пособия по случаю болезни или безработицы. Общества взаимопомощи содействовали также образованию своих членов.

В 50-х годах рабочие общества находились целиком под влиянием буржуазных либералов и стояли в стороне от политической борьбы. В начале 60-х годов влияние либералов было вытеснено влиянием мадзинистов. Мадзини и его единомышленники стояли за участие рабочих в политической борьбе, в частности — в борьбе за всеобщее избирательное право. Съезд рабочих обществ, состоявшийся в сентябре 1861 г. во Флоренции, высказался за объединение рабочих в общенациональном масштабе и за всеобщее избирательное право.

Среди мадзинистов были распространены идеи утопического социализма. Наиболее ярким выразителем этих идей был Карло Пизакане (1818–1857). Дворянин по происхождению, Пизакане еще в 40-х годах примкнул к мадзинистам. В 1849 г. он был начальником штаба армии Римской республики. Пизакане был знаком с А. И. Герценом, который оказал большое влияние на формирование его мировоззрения. В 1857 г. Пизакане высадился с отрядом в Южной Италии и погиб в стычке с неаполитанскими войсками. В 1858–1860 гг., уже после смерти Пизакане, было опубликовано его четырехтомное произведение «Историко-политико-военные очерки об Италии». В этом произведении Пизакане талантливо подверг острой критике буржуазное общество и его основу — частную собственность на землю и другие средства производства. Пизакане считал, что земля должна стать общенародным достоянием и призывал тружеников города и деревни к революции для достижения этой цели. Исторической роли рабочего класса Пизакане не понимал, он видел в нем лишь наиболее страдающую группу населения. Утопическо-социалистические идеи Пизакане отражали объективно антифеодальные устремления итальянского крестьянства, от лица которого он, собственно, и выступал.

По сравнению со взглядами Пизакане взгляды самого Мадзини были значительно более отсталыми. В учении Мадзини были элементы мелкобуржуазного социализма. Однако в отличие от социалистов-утопистов, к которым принадлежал Пизакане, Мадзини критиковал буржуазное общество лишь с точки зрения политического неравенства граждан в этом обществе. Он очень редко обращался к критике частной собственности, причем критиковал лишь крупную собственность, защищая в то же время мелкую частную собственность. Мадзини пропагандировал идею «трудовой собственности» и мечтал сделать всех граждан мелкими собственниками.

Мадзини и его единомышленники приобщили рабочие организации Италии к политической борьбе. Это было главным положительным итогом их деятельности в рабочем движении. Однако мелкобуржуазная идеология мадзинистов, их отрицательное отношение к классовой борьбе, пропаганда ими идей классового сотрудничества и т. д. тормозили дальнейшее развитие итальянского рабочего движения.

Основанное в 1864 г. под руководством Карла Маркса Международное товарищество рабочих (МТР) приобрело большую популярность среди итальянских рабочих. Съезд рабочих общества Италии, состоявшийся в октябре 1864 г. в Неаполе, приветствовал растущую международную солидарность трудящихся и принял решение о посылке делегации итальянских рабочих на международный рабочий конгресс. В том же 1864 г. рабочие Апулии приняли обращение к МТР, в котором солидаризировались с его целями.

Мадзинисты приняли участие в образовании МТР, которому они пытались даже навязать свой проект устава, правда, неудачно. В основу устава МТР был положен проект, предложенный К. Марксом. Мадзинистам не удалось также взять в свои руки дело создания секций МТР в самой Италии.

В 1864 г. в Италии появился русский эмигрант Михаил Бакунин. Бакунин выступил как против мадзинистов и их проповеди классового сотрудничества, так и против идей научного социализма и принципов построения пролетарской партии, защищавшихся К. Марксом и Ф. Энгельсом. Бакунин пропагандировал анархистские взгляды мелкобуржуазные по своему существу. Он отрицал всякое государство (в том числе и государство рабочего класса, за которое боролись марксисты) и проповедовал «стихийную» революцию, которая должна уничтожить государство и создать строй «свободных коммун». Он отрицал историческую роль рабочего класса и главной силой революции считал крестьянство и прежде всего люмпен-пролетариат.

В 1865 г. Бакунин создал тайную заговорщическую организацию «Альянс интернациональных братьев», главная база которой находилась в Италии. Этот альянс провозгласил своей целью «немедленное», «стихийное», «анархическое», «разрушительное и дикое» восстание, в ходе которого должно произойти «неистовое, безостановочное разрушение».

В 1867 г. Бакунин основал в Неаполе ассоциацию «Свобода и справедливость», которая занялась пропагандой его взглядов.

Бакунизм получил широкое распространение в рабочем движении Италии и в конце концов вытеснил мадзинистов из рабочих организаций этой страны. Наибольшим влиянием бакунизм пользовался в Южной Италии. Бакунизм — идеология разоряемых капитализмом мелкобуржуазных слоев — явился своеобразным рупором протеста деклассированной интеллигенции, ремесленников и крестьян юга Италии против угнетавшего и грабившего их буржуазно-дворянского государства.

Бакунисты захватили в свои руки дело создания секций Первого Интернационала в Италии.

31 января 1869 г., в Неаполе, под председательством портного Капоруссо, была основана первая итальянская секция МТР. В 1870 г. число ее членов достигло 3 тыс. человек. К концу 1869 г. на юге Италии существовали уже четыре секции Интернационала.

Секции Первого Интернационала в Италии явились одной из опор Бакунина в его борьбе против передовых элементов этой международной пролетарской организации, возглавлявшихся К. Марксом и Ф. Энгельсом.

Господство бакунистов в итальянских секциях Первого Интернационала отражало и закрепляло незрелость итальянского рабочего класса той эпохи, влияние на него мелкобуржуазной и крестьянской стихии.

Слабость итальянского рабочего класса, отсутствие у него революционной партии, которая руководствовалась бы передовой теорией, неспособность рабочих повести за собой крестьянство явились одной из важнейших причин незавершенности буржуазно-демократической революции в Италии.

В середине 60-х годов сложилась благоприятная для Савойской династии международная обстановка. В Германии обострился австро-прусский антагонизм. Правительство Бисмарка готовилось к войне с Австрией. Летом 1865 г. оно обратилось к итальянскому правительству генерала Ламарморы с предложением союза против Австрии. Наполеон III, рассчитывавший получить с Бисмарка «компенсации» на Рейне, занял благожелательную позицию по отношению к итало-прусскому союзу.

8 апреля 1866 г. уполномоченный итальянского правительства генерал Говоне и Бисмарк подписали в Берлине тайный договор о войне с Австрией. Италия обязалась напасть на Австрию всеми своими силами, но лишь после того, как на Австрию нападет Пруссия. Стороны обязались не заключать сепаратного мира и не слагать оружия до тех пор, пока Италия не получит Венеции, а Пруссия — равноценных территорий в Германии.

Пруссия предоставила Италии субсидию в 120 млн. лир.

Италия выставила против Австрии две армии, общей численностью до 250 тыс. человек. Австрийцы держали на итальянском театре так называемую Южную армию в 140 тыс. человек. Командовал этой армией эрцгерцог Альбрехт. Австрийская армия была лучше организована и лучше обучена, чем итальянская армия, и имела более опытный офицерский состав, особенно высший.

В войне 1866 г. с Австрией Савойская династия пыталась решить прогрессивную историческую задачу освобождения Венеции от австрийского господства. Однако она решала эту задачу методами, которые никак не соответствовали характеру данной задачи. Поскольку военная организация Савойской монархии значительно уступала военной организации австрийцев, обеспечить победу Италии могли только революционные методы ведения войны, только мобилизация всех сил и развязывание революционной активности народа. Но этого Савойская монархия боялась больше всего на свете. Она вела войну с Австрией методами «королевской войны» и дипломатии кабинетов. Именно поэтому она не пожала лавров в этой войне.

16 июня 1866 г. начались военные действия в Германии. 20 июня перешли в наступление и итальянские королевские войска. Однако австрийцы действовали более умело и решительно. Эрцгерцог Альбрехт обрушился всеми своими силами на первую итальянскую армию, которой командовал генерал Ламармора, и разгромил ее на высотах Кустоццы (24 июня 1866 г.). Армия Ламарморы обратилась в бегство.

^{Италия в 1866–1870 гг.}

Однако австрийцы не смогли развить свой успех. 3 июля 1866 г. главные силы австрийской армии были разбиты пруссаками в битве при Садовой.

4 июля император Франц Иосиф обратился к Наполеону III с просьбой о посредничестве и выразил готовность передать ему Венецию.

При посредничестве Наполеона III начались австро-прусские переговоры о перемирии.

Однако итальянские правящие круги не желали прекращать войну. Они хотели взять реванш за поражение при Кустоцце и тем спасти престиж королевской армии. Они не желали также довольствоваться одной Венецией, которая была обещана им по договору с Пруссией и которую им предлагал Наполеон III. Они стремились овладеть южнославянскими территориями Австрии, прилегающими к Венеции, в частности Триестом.

8 июля 1866 г. итальянские войска вновь перешли в наступление. Одновременно вышел в море и итальянский флот, которому было дано задание произвести высадку десанта в районе Триеста.

Но и на этот раз Савойская династия потерпела полное фиаско.

20 июля 1866 г. в битве при острове Лисса австрийский флот разгромил итальянский флот, хотя значительно уступал ему в количестве судов.

Честь итальянского оружия опять была спасена Гарибальди.

В июне 1866 г. Гарибальди, как и в 1859 г., сформировал корпус добровольцев. Виктор Эммануил II включил этот корпус в состав своей армии, но не дал ему ни кавалерии, ни пушек. Гарибальдийцы должны были добывать себе оружие в бою, за счет врага.

Корпус Гарибальди и на этот раз действовал на правом фланге австрийской армии. Он вторгся в Итальянский (Южный) Тироль. В самом начале кампании Гарибальди разбил австрийцев у Беццекки и занял этот важный стратегический пункт. В начале августа Гарибальди был уже под стенами Триента. Однако генерал Ламармора приказал ему увести свои части из Тироля.

Савойской династии, боявшейся опереться на народ, пришлось согласиться с условиями мира, продиктованными ей Наполеоном III и Бисмарком.

10 августа 1866 г. между Австрией и Италией были заключены предварительные условия мира. Окончательный мирный договор был подписан этими странами в Вене 3 октября 1866 г.

Австрия отдала Венецию Наполеону III, который передал ее Италии.

Триест, Трентино и Южный Тироль, который был освобожден Гарибальди, австрийцы сохранили за собой.

21 октября 1866 г. в Венецианской области был проведен плебисцит, на основании которого эта область была включена в состав Итальянского королевства.

Присоединение Венеции было важным шагом по пути завершения объединения Италии «сверху», путем «королевских войн» и дипломатических комбинаций, которые пришли на смену задушенной буржуазно-дворянским блоком итальянской буржуазно-демократической революции 1859–1861 гг.

За пределами единого итальянского королевства оставался теперь лишь Рим, который находился под «защитой» Наполеона III.

Правда, регулярные французские войска были в декабре 1866 г. выведены из Рима. Однако на службе у папы находилось несколько тысяч французских наемников, командирами которых являлись офицеры французской службы.

Пий IX из года в год усиливал свои нападки на Итальянское королевство. В декабре 1864 г. он обнародовал энциклику (послание), в которой подтверждал незыблемость светской власти пап и предавал анафеме все «современные заблуждения», в том числе свободу совести, гражданский брак, рационализм, социализм и т. д. В 1867 г. специальной буллой (указом) Пий IX запретил итальянским католикам принимать участие в парламентских выборах.

Летом 1867 г. Гарибальди совершил агитационную поездку по Италии, призывая своих соотечественников к новому походу на Рим. На призыв Гарибальди откликнулись тысячи патриотов. В Тоскане и других областях началось формирование отрядов добровольцев. Правительство Ратацци, обеспокоенное агитацией Гарибальди, распорядилось арестовать его и отвезти на Капреру (сентябрь 1867 г.). Однако это не остановило его боевых соратников. В последних числах сентября — первых числах октября несколько отрядов гарибальдийцев вторглись в Папскую область и заняли пограничные города Аквапенденте, Сан-Лоренцо и Баньорею. 14 октября Гарибальди бежал с Капреры и вскоре встал во главе своих славных войск, двигавшихся на Рим.

25 октября 1867 г. отряды Гарибальди разгромили французских наемников папы у крепости Монте Ротондо и взяли эту крепость. Сам Гарибальди называл свою победу у Монте Ротондо «вторым Калатафими» и очень гордился ею. Это действительно была замечательная победа. Она фактически привела к полному очищению Папской области от папских войск, которые укрылись в Риме.

29 октября Гарибальди расположился в Кастель Джубилео — почти под стенами «вечного города».

Лишь вмешательство Наполеона III спасло Папское государство от неминуемой гибели. 28 октября в Чивита-Веккии высадился французский экспедиционный корпус и быстрым маршем пошел на Рим. 30 октября французские авангарды вступили в Рим. Попытка сторонников Гарибальди поднять восстание в Риме потерпела неудачу. С севера в Папскую область вступили войска Виктора Эммануила II, но не для помощи Гарибальди, а для его пленения. Гарибальди, силы которого значительно уступали французам, был вынужден отступить от Рима.

3 ноября 1867 г. произошла битва при Ментане, которая решила судьбу второго похода Гарибальди на Рим. На части Гарибальди, стоявшие в Ментане, напали наемные папские войска. Гарибальдийцы перешли в контрнаступление и совсем уже было опрокинули папских наемников. Неожиданно на левый фланг гарибальдийцев напали французские войска, вооруженные скорострельными ружьями Шаспо. У Гарибальди к этому времени запас снарядов уже истощился.

^{Рис. 59. Рим. Река Тибр, замок св. Ангела}

Гарибальдийцы дрались как львы, но на стороне врага было огромное превосходство в силах. В битве при Ментане 4,6 тыс. гарибальдийцев сражались против 11 тыс. французских и папских солдат. Отряды Гарибальди были разбиты и рассеяны. Сам Гарибальди при отступлении был арестован властями Виктора Эммануила II и отправлен на Капреру. Гарибальди исключили также из итальянской палаты депутатов.

Так Виктор Эммануил II отблагодарил героя, которому он был обязан своим королевством.

Однако дни светской власти папы были уже сочтены.

В июле 1870 г. началась франко-прусская война. Наполеон III был вынужден увести свои войска из Рима. В начале сентября французская армия была окружена и взята в плен пруссаками при Седане. Вторая империя пала. Это развязало руки итальянским патриотам. 20 сентября 1870 г. отряд гарибальдийцев во главе с Нино Биксио вступил в Рим. За ним последовали и королевские войска под командованием генерала Кадорна.

Население Рима восторженно встретило гарибальдийцев.

Гарибальди в 1870 г. находился во Франции. Вместе со своими сыновьями он сражался с пруссаками.

Французский народ был глубоко благодарен великому итальянцу за его помощь в трудную минуту. Парижские рабочие избрали Гарибальди заочно членом Центрального комитета Национальной гвардии.

В свою очередь Гарибальди приветствовал Парижскую коммуну 1871 г. и содействовал организации секций Первого Интернационала в Италии.

2 октября 1870 г. население Папского государства почти единодушно высказалось за присоединение этой территории к Итальянскому королевству. 26 января 1871 г. итальянский парламент объявил Рим столицей Италии. Папа был лишен светской власти.

Тем самым объединение Италии в единое национальное государство было завершено.

Пий IX не признал совершившихся перемен. Он порвал всякие отношения с итальянским королевством и объявил себя «узником Ватикана». Однако ни одна из великих держав не отказала итальянскому королевству в своем признании.

Завершение объединения Италии происходило в обстановке обострения классовой борьбы в стране, борьбы. Отказ правительств «правой» от демократического разрешения аграрного вопроса вызывал большое недовольство среди крестьян. Этим недовольством искусно пользовались Ватикан и приверженцы свергнутых Пьемонтом династий, которые систематически подбивали крестьян на борьбу с новым режимом. На протяжении 60-х годов в стране почти непрерывно вспыхивали крестьянские волнения и бунты. Наиболее частым поводом к этим волнениям являлось повышение налогов. Строительство железных дорог, содержание большой армии и т. д. поглощали огромные средства. Правительства «правой» широко прибегали к займам, на которых обогащалась буржуазия. Государственный долг Италии возрос с 570 млн. лир в 1859 г. до 8 300 млн. лир в 1870 г. (то есть в 15 раз). Расплачиваться по этим займам должны были налогоплательщики, преимущественно крестьяне. Налоговый пресс увеличивался из года в год. Увеличение старых налогов или введение новых вызывали почти повсеместно сопротивление крестьян. Только в 1865 г. крестьянские волнения на почве роста налогового бремени имели место в Сессе (Гаэта), Сестри Леванте, Леньяно, Верано (Милан), Арлуно (Милан), в Брешии и в Альбенге. С волнениями крестьян часто переплетались выступления рабочих против введения машин, против суровых порядков на фабриках и т. д. Так, например, в 1865 г. в Арпино безработные суконщики ворвались на фабрику и разрушили там машины. Наиболее серьезные массовые выступления произошли в конце 1868 — в начале 1869 г., в связи с восстановлением ненавистного крестьянам налога на помол. 26 декабря 1868 г. вспыхнуло восстание крестьян Веронского округа. В ближайшие дни восстания крестьян охватили Ломбардию, Пьемонт, Венецианскую область и Эмилию. Еще через несколько дней движение против налога на помол охватило всю Южную Италию и Сицилию. К 15 января 1869 г. волнения распространились на всю Италию. Крестьяне разрушали местные управления, жгли мельницы, громили дома богачей и т. д. Они выступали под самыми разнообразными лозунгами. В Милане и Миланской провинции был расклеен манифест, в котором рядом стояли следующие призывы: «Да здравствует хлеб без налога на помол! Да здравствует революция! Да здравствует итальянский парод!», «Да здравствует австрийское правительство! Да здравствует папа!».

Власти двинули против крестьян и поддерживавших их ремесленников и рабочих части регулярной армии. Во многих частях Италии имели место массовые расстрелы трудящихся. По сильно преуменьшенным официальным данным, в результате выступлений против налога на помол было убито 257 человек, ранено — 1099 и арестовано — 3788.

В движение против налога на помол активно включился рабочий класс и придал ему ярко выраженный политический характер. В 1870 г. произошел ряд попыток республиканских восстаний в Павии, Пьяченце, Болонье, Романье, Вольтерре, Генуе, Лукке и Реджо. Самым серьезным из этих восстаний было восстание в Павии, которое возглавил капрал Пьетро Барсанти (расстрелянный властями).

Подъем массового движения в стране в конце 60-х годов выражал разочарование и недовольство народа результатами незавершенной буржуазно-демократической революции. Рост политической активности трудящихся пугал буржуазию и дворян и заставлял их еще теснее сплачиваться вокруг Савойской династии.

Итальянская буржуазно-демократическая революция 1859–1861 гг., создавшая в основном единое итальянское национальное государство, осталась незавершенной. Слабость республиканско-демократических элементов буржуазии (мадзинистов), не решившихся поддержать антифеодальную борьбу крестьян, позволила либерально-монархическому лагерю захватить в свои руки гегемонию в национально-освободительном движении. Итальянская буржуазия, являвшаяся в ту эпоху преимущественно аграрной и торгово-ростовщической буржуазией, отвергла союз с народом и вступила в союз с обуржуазившимся дворянством. Буржуазно-дворянский блок соединенными усилиями остановил революцию на полдороге.

Итальянскому единству была придана самая реакционная, самая невыгодная для народа форма. В Италии сохранились монархия, бесправие народа, феодальные пережитки в деревне и прочее. Власть в стране захватила «правая» (правые либералы, кавуристы), выражавшая интересы крупной буржуазии и обуржуазившегося дворянства. На объединенную Италию была распространена конституция Пьемонта от 4 марта 1848 г. Эта конституция наделяла короля всеми правами главы государства и главы исполнительной власти. Законодательная власть вручалась парламенту, состоявшему из двух палат. Сенат (верхняя палата) состоял из назначаемых королем пожизненных членов из дворян и богатых буржуа. Палата депутатов (нижняя палата) избиралась на пять лет на основе цензового избирательного права. Избирательные права получили лишь мужчины, достигшие 25 лет, окончившие начальную школу и платившие не менее 40 лир прямых налогов в год. Из 27 млн. человек населения Италии (в 1870 г.) избирательные права получили лишь 530 тыс. человек.

Конституция единой Италии закрепляла всю полноту государственной власти за дворянско-буржуазным блоком, воспользовавшимся всеми плодами героической борьбы масс.

Национальное объединение не было дополнено аграрной революцией. Борьба крестьян за землю, развернувшаяся в начале 60-х годов, была подавлена. Крупное помещичье землевладение, в том числе и феодальные латифундии на юге Италии, было сохранено в полной неприкосновенности.

Правда, правительства «правой», нуждавшиеся в деньгах и заинтересованные в ослаблении враждебно относившейся к итальянскому государству католической церкви, осуществили на протяжении 60-х годов и позднее частичную экспроприацию церковного землевладения. Уже в первые годы существования итальянского королевства были ликвидированы 13 964 религиозных учреждения и организации. Имущество этих организаций, оценивавшееся в 300 млн. лир, было конфисковано и пущено в продажу. В 1866–1867 гг. были ликвидированы еще 26 889 церковных организаций. Однако конфискованные у церкви земли, как и земли свергнутых династий и бывшие общинные земли, достались исключительно буржуазии и дворянам. Эти земли, составлявшие в общей сложности свыше 2,5 млн. га продавались целыми имениями и крестьяне, естественно, не могли их приобрести.

В руки кого перешли бывшие неотчуждаемые земли (церковные и государственные), хорошо видно на примере Сицилии. В 1883 г. из 92 462 га ранее неотчуждаемых земель, имевшихся па этом острове, 48 088 га принадлежало крупным землевладельцам, 37 551 га — средней буржуазии и лишь 6 823 га — крестьянам.

Однако захватив в свои руки огромное количество земли, буржуазия отнюдь не изменила самого способа производства в сельском хозяйстве. Буржуазное землевладение приспособилось к дворянскому, переплелось с ним, восприняло у него формы и способы полуфеодальной эксплуатации крестьянства. «Буржуазия, придя к власти в период борьбы за национальную независимость и позднее, — писал Ф. Энгельс, — не могла и не хотела довести свою победу до конца. Она не разрушила остатков феодализма и не реорганизовала национального производства на современный буржуазный лад»[46].

Италия вышла из незавершенной буржуазно-демократической революции 1859–1861 гг. опутанной с головы до ног пережитками феодализма. Важнейшими из этих пережитков являлись помещичья собственность на землю и монархия. Итальянское крестьянство, являвшееся главной силой в героических войсках Гарибальди, свергавших реакционные монархии и бивших иноземных захватчиков, было осуждено на мучительную кабалу, на разорение и обнищание.

Объединенная Италия еще долго оставалась отсталой аграрной страной. Однако образование единого национального государства было прогрессивным событием в жизни итальянского народа. Ликвидация внутренних таможен, введение единых денег, единого законодательства и т. д. способствовали дальнейшему развитию капитализма в стране. Завершился процесс формирования итальянской нации. Выросло значение Италии в международной политике. Итальянский народ сбросил так долго тяготевшее над ним иностранное иго и вышел на путь самостоятельного развития. В ходе национально-освободительной борьбы были созданы великие демократические и патриотические традиции итальянского народа, которые вошли в его плоть и кровь и наложили отпечаток на его национальный характер.

Эпоха борьбы за объединение Италии и ее освобождение от иностранного гнета носит в итальянской исторической литературе название Рисорджименто (эпохи Возрождения). Эта эпоха охватывает время от 80-х годов XVIII в. до 1870 г. Эпоха Рисорджименто оставила яркий след в истории литературы и искусства Италии. Творчество передовых писателей, поэтов, музыкантов, художников того времени было проникнуто пафосом национально-освободительной борьбы, которую вел итальянский народ. Передовая литература и искусство Италии играли в ту пору важную общественную роль. Они пробуждали в народе чувство любви к родине, к свободе и ненависти к ее угнетателям.

Крупнейшим итальянским поэтом периода французской буржуазной революции и наполеоновских войн был Уго Фосколо (1778–1823). Фосколо был активным участником политической борьбы своего времени. В 1797 г. он был секретарем Временного правительства Венецианской республики. В дальнейшем он с оружием в руках сражался против австрийцев. Фосколо воспел итальянских республиканцев 1797 г. (ода «Новым республиканцам»). Он мечтал о том, что его поколение создаст единую итальянскую республику, независимую от заграницы и не знающую имущественного неравенства («Рассуждение об Италии», 1799). Однако жизнь разбила его мечты. Французы, которых он вначале приветствовал как «освободителей» Италии, оказались в действительности ее новыми угнетателями. В патриотическом романе Фосколо «Последние письма Якопо Ортиса» (1802) ярко отображено разочарование итальянских патриотов в своих французских «освободителях». Герой этого романа, молодой итальянский патриот, теряет веру в возможность возрождения своей страны и кончает жизнь самоубийством. Но сам поэт отнюдь не утратил веры в будущее. В своих последующих произведениях он звал своих соотечественников к борьбе за свободу (поэма «Гробницы», 1807), нападал на Наполеона (трагедия «Аякс», 1811), протестовал против восстановления австрийского господства в Италии («О рабской зависимости Италии», 1815).

Стихи Фосколо воодушевляли карбонариев и использовались ими в своей пропаганде.

Карбонарское движение оказало большое влияние на творчество виднейшего поэта Италии периода реставрации Джакомо Леопарди (1798–1837). Выходец из аристократической среды, Леопарди высвободился из-под влияния реакционной идеологии и стал патриотом и атеистом. В 1818 г. он создал свои лучшие произведения — оды «К Италии» и «На памятник Данте», звавшие итальянцев к борьбе за свободу и величие своей родины. Поражение неаполитанской и пьемонтской революций 1820–1821 гг. и усиление реакции вызвали у Леопарди настроение скорби и отчаяния. Его «Диалоги» (1827) проникнуты духом пессимизма. Поэт усомнился в возможности общественного прогресса вообще. Вместе с тем Леопарди ясно сознавал несовершенство складывавшегося в Италии буржуазного строя и клеймил ограниченность и эгоизм буржуазии («Отречение», 1834).

С движением карбонариев был связан и писатель Сильвио Пеллико (1789–1854). В 1815 г. в одном из миланских театров была поставлена трагедия Пеллико «Франческо да Римини», проникнутая героико-патриотическими мотивами. В 1818–1819 гг. Пеллико издавал в Милане журнал «Кончильяторе», в котором в завуалированной форме пропагандировал идею объединения Италии. В 1820 г. Пеллико был обвинен австрийскими властями в принадлежности к карбонарскому заговору и приговорен к смертной казни, которая в последний момент была заменена пятнадцатью годами тюремного заключения. Заключение Пеллико отбывал в казематах австрийской крепости Шпильберг, подвергаясь всевозможным издевательствам со стороны надсмотрщиков. Долгие годы заключения сломили волю этого замечательного человека. В опубликованной им по выходе из тюрьмы книге «Мои темницы» (1832) Пеллико проповедовал христианское смирение и отказ от революционной борьбы. Однако эта его книга, в которой было дано яркое описание тех нечеловеческих условий, в которых содержались в австрийских тюрьмах итальянские патриоты, имела большое революционное значение. Эта книга пробуждала чувство гнева в итальянском народе против ненавистных австрийцев и звала его на борьбу.

^{Рис. 60. Джоаккино Россини}

«Мои темницы» Пеллико были переведены на многие иностранные языки и принесли их автору общеевропейскую известность.

Горячим поборником независимости и национального единства Италии был ее выдающийся поэт, романист и драматург Алессандро Мандзони (1785–1873). В своих юношеских стихах, навеянных событиями конца XVIII в., Мандзони воспевал революцию и свободу («Ода свободы», 1801). В годы реставрации Мандзони пережил глубокий внутренний кризис. В его произведениях этого периода проявились мотивы религиозного смирения и отрешенности от жизни. Однако по мере подъема национально-освободительного движения в стране в творчестве Мандзони все громче стали звучать гражданские и революционные мотивы. Мандзони прославлял повстанцев 1821 г. (ода «21 марта»). В исторических драмах «Граф Карманьола» (1819) и «Адельгиз» (1822) Мандзони скорбел о судьбах своей родины, истерзанной феодальными междоусобицами и чужеземным гнетом. Лучшим произведением Мандзони является его исторический роман «Обрученные» (1827), положивший начало жанру исторического романа в Италии. Героями этого романа являются люди из народа (ткач Ренцо, крестьянка Лючия), горячо любящие свою родину.

Современники хорошо знали и любили Мандзони его памяти Верди посвятил свой «Реквием» (1874).

Под влиянием революционного движения 50-х и 60-х годов формировалось мировоззрение Рафаэлло Джованьоли (1838–1915), создавшего монументальное произведение о восстании рабов в древнем Риме под предводительством Спартака («Спартак», 1874).

Передовые национально-освободительные идеи нашли свое яркое выражение в итальянской музыке. На 10-е и 20-е годы XIX в. приходится расцвет творчества одного из великих композиторов Италии Джоаккино Россини (1792–1868). Чувство ненависти к австрийцам, стремление к независимости своей родины руководили Россини, когда он сочинял свои героико-патетические оперы «Танкред» (1813), «Отелло» (1816), «Моисей в Египте» (1818) и другие. Эти оперы, проникнутые патриотическими тенденциями, встречали восторженный прием среди итальянской публики и навлекли на композитора полицейские преследования. В 1816 г. Россини создал своего «Севильского цирюльника», являющегося лучшим образцом итальянской комической оперы. «Севильский цирюльник», в котором социальная значимость сюжета сочетается с блестящей музыкальностью, принес Россини общеевропейскую известность. В своей последней опере — «Вильгельм Телль» (1829)

Россини воспел борьбу швейцарцев за независимость. Эта опера, арии и хоры которой представляют собой настоящий гимн свободе и независимости народов, долгое время шла в Италии лишь в искаженном цензурой виде.

^{Рис. 61. Джузеппе Верди}

Ярким представителем национально — демократической культуры Италии эпохи Рисорджименто был величайший итальянский композитор Джузеппе Верди (1813–1901). Произведения Верди были проникнуты патриотическими и демократическими мотивами. Верди своим творчеством принимал непосредственное участие в национально-освободительной борьбе. Музыка его опер («Ломбардцы», 1843; «Эрнани», 1844; «Аттила», 1846; «Макбет», 1847; «Битва при Леньяно», 1849; «Сицилийская вечерня», 1855; «Дон Карлос», 1867 и другие) звучала как прямой призыв к борьбе за освобождение. Многие премьеры опер Верди превращались в политические демонстрации и навлекали на композитора преследования властей.

При постановке «Аттилы» в Венеции в 1846 г. слова певца «Возьми себе весь мир, лишь Италию оставь мне» вызвали громкие восклицания слушателей: «Нам, нам Италию!» Большим общественным событием явилась постановка «Макбета» в Венеции в начале 1848 г. Героические эпизоды этой оперы, посвященной теме борьбы с узурпацией власти, вызвали энтузиазм среди слушателей. Когда певец, выступавший в роли Макдуфа, с подъемом запел знаменитую арию из третьего акта «Родину предали», весь зал поднялся и поддержал его мощным хором. Австрийские власти ввели в театр войска, которые принялись избивать зрителей.

Участники национально-освободительной борьбы очень высоко ценили патриотическую и революционную направленность творчества Верди. «То, что я и Гарибальди делаем в политике, то, что наш общий друг Мандзони делает в литературе, то Вы делаете в музыке», — писал в одном из своих обращений к Верди Мадзини.

Народ с гордостью называл своего любимого композитора «маэстро итальянской революции».

В итальянской живописи 50-е и 60-е годы XIX в. ознаменовались большими успехами реалистического направления, представленного творчеством Доменико Индуно (1815–1878), Джироламо Индуно (1827–1890) и многих других замечательных мастеров.

Культурное наследие эпохи Рисорджименто является ценным вкладом в общую сокровищницу мировой культуры.

Государственное объединение открыло возможности для более быстрого развития капитализма в Италии.  Ликвидация политической раздробленности ускорила создание единого национального рынка. Этому способствовало также быстрое развитие железнодорожного транспорта. С 1870 по 1900 г. сеть железных дорог в Италии увеличилась более чем в 2,5 раза — с 6 тыс. км до 16 тыс. км. В это же время успешно развивались различные отрасли текстильной промышленности. Заметно вырос внешнеторговый оборот страны — с 2 млрд, лир в 1869 г. до 3 с лишним млрд, в 1900 г.

Однако и после объединения итальянское государство продолжало сильно отставать от многих капиталистических стран Европы. Главная и наиболее общая причина этого отставания коренилась в особенностях объединения Италии, в незавершенности итальянской буржуазно-демократической революции.

«Утверждение господствующих капиталистических порядков и создание национального буржуазного государства произошло без разрушения революционным движением масс старых феодальных порядков и, в частности, без демократической крестьянской революции в деревне. Освобождение от феодальных отношений в деревне носило частичный характер. Крестьянские массы не получили земли («Основные положения программного заявления Итальянской коммунистической партии»). В силу этого итальянское сельское хозяйство прогрессировало крайне медленно и значительно отставало в своем развитии от сельского хозяйства других капиталистических государств. За период с 1880 по 1900 г., например, объем продукции сельского хозяйства Италии увеличился всего лишь на 11 %, а в США — на 57 %.

Не менее важна и политическая сторона дела.

Отказавшись от аграрной революции, оставив землю в руках прежних собственников-феодалов, итальянская буржуазия оттолкнула от себя крестьянские массы и тем самым крайне ограничила социальную базу нового государства. Мало этого, она взвалила на плечи тех же крестьян и других слоев трудящихся всю тяжесть издержек по созданию и содержанию нового государства, резко увеличив налоговое бремя. Понятно, что государство, в котором народ видел только сборщика налогов, жандарма да офицера, забирающего рекрутов, не могло пользоваться авторитетом среди трудящихся. Известный консервативный деятель Италии Сидней Сонино с горькой иронией жаловался однажды в парламенте, что «сборщик податей и полицейский являются единственными пропагандистами любви к родине среди темной массы нашего крестьянства».

«Подавляющее большинство населения, более 90 процентов, — констатировал тот же Соннино, — … чувствует себя совершенно чуждым нашим государственным институтам; оно видит себя подчиненным государству, принужденным служить ему кровью и деньгами; но оно не сознает себя живой и органической частью государства и не проявляет никакого интереса к его существованию и развитию».

Недовольство трудящихся, в первую очередь крестьянства, было на руку Ватикану и представителям наиболее воинствующей феодальной реакции, которые вели упорную борьбу против единого «либерального» буржуазного государства. Используя возмущение крестьян аграрной и налоговой политикой нового государства, Ватикан сколачивал вокруг себя «реакционный антигосударственный блок аграриев и широких масс отсталого крестьянства, контролируемого и руководимого богатыми землевладельцами и попами»[47]. Именно от этого проистекала наибольшая слабость итальянского государства в первый период его существования.

Сохранение феодальных пережитков в деревне и обусловленная этим крайняя нищета массы сельского населения явились основной причиной узости внутреннего рынка, что в свою очередь стало главным тормозом развития капиталистической промышленности. Нищая итальянская деревня была плохим покупателем промышленных товаров и не могла стимулировать своим спросом развития промышленности. Именно поэтому развитие крупной промышленности в Италии затормозилось и происходило гораздо более медленными темпами, чем в тех странах, где разрушение феодальных пережитков произошло в результате аграрной революции или же под мощным напором общего развития капитализма. Обусловленное узостью внутреннего рынка замедленное развитие крупной промышленности снижало ее конкурентную способность, вследствие чего иностранной промышленности удалось завладеть значительной частью итальянского рынка. А это означало еще большее его сужение для национальной промышленности. На внешних рынках итальянская промышленность также сильно страдала от конкуренции передовых капиталистических стран.

В прямой связи с замедленным развитием промышленности находятся такие мучительные для итальянского народа явления, как хроническая безработица и массовая эмиграция. Медленно развивающаяся итальянская промышленность не могла поглотить ту рабочую силу, которую капиталистическое развитие «освобождало» от работы в сельском хозяйстве и в мелком кустарном производстве. Эта выброшенная из деревни и не нашедшая себе применения в городе рабочая сила создавала в Италии искусственное перенаселение. Отсюда массовая эмиграция.

Поток эмигрантов из Италии в конце XIX — начале XX столетия принял огромные размеры. За сорокалетие, предшествующее первой мировой войне, Италию покинуло 5,5 млн. человек.

Кто же были эти люди, вынужденные покидать свою родину? И почему они покидали ее? Это в основном были те, которые не могли прокормиться на родине своим трудом; в поисках хлеба они и бежали на чужбину. По словам В. И. Ленина, «все это нищие, которых гонит из своей страны прямо голод в самом буквальном значении слова»[48]. Отражая настроения, отчаяния, которые испытывали сотни тысяч бедствующих крестьян Италии, поэт Берто Барбарини писал:

С тяжелым чувством покидали эмигранты свою родину. С чувством недоверия и тревоги относились они и к Америке, где надеялись найти работу.

Итальянские эмигранты были поставщиками самой дешевой рабочей силы в наихудше оплачиваемые отрасли промышленности; они населяли «самые тесные, бедные и грязные кварталы американских и европейских городов»[49].

Массовая эмиграция сильно подрывала производительные силы нации, ибо она означала подлинное исключение огромной части трудящихся из национального производственного процесса.

Применяя к Италии известное положение Маркса, можно сказать, что итальянский народ страдал одновременно и от капитализма и от недостаточного его развития: наряду с бедствиями, которые нес ему капитализм, он испытывал на себе гнет «унаследованных бедствий, возникающих оттого, что продолжают существовать отжившие способы производства и соответствующие им устарелые общественные и политические отношения».

Это «придало всему итальянскому капитализму отсталый и паразитический характер, затормозило развитие производительных сил, сохранило низкий жизненный уровень трудящегося населения, создало глубокое неравновесие между различными областями, помешало социальному прогрессу» («Основные положения программного заявления Итальянской коммунистической партии»).

Реакционный компромисс, заключенный в ходе Рисорджименто между консервативными господствующими группами — капиталистами и помещиками, лег в основу политического направления объединенного итальянского государства.

Всегда тяготевшая к союзу с наиболее реакционными силами как внутри страны, так и за ее пределами, боявшаяся народа и пренебрегавшая его нуждами, не желавшая разрешить коренных проблем, стоящих перед нацией, и потому не способная выполнить руководящую роль в жизни нации, итальянская буржуазия с первых же дней существования единого государства оттолкнула от себя народ, лишилась его поддержки и тем обрекла себя на политическое бессилие. Она даже отказалась от борьбы за республику и предпочла ей монархию.

Избирательное право оставалось привилегией узкой клики крупных аграриев, промышленников и крупных торговцев. Основная же масса населения — крестьянство, беднейшие горожане, а также большая часть мелкой буржуазии — избирательных прав не имела. В особо бесправном положении находилось крестьянское население Южной Италии и Островов. Почти сплошь неграмотное нещадно эксплуатируемое аграриями и терроризируемое их агентурой (вроде пресловутых «мафии» и «каморры»), оно долго не получало никакого доступа к политической жизни и не имело никакой возможности защитить себя.

Показателем слабости итальянской буржуазии, обусловленной опять-таки ее оторванностью от народа, является тот факт, что она не имела своей сильной политической организации. В Италии существовало много буржуазных партий, но ни одна из них не имела ни устойчивой массовой базы, ни определенной программы, ни прочной организации. После государственного объединения старые политические партии, сложившиеся во времена Рисорджименто, вступили в полосу упадка и разложения. Различия между буржуазными партиями становятся все менее заметными. Отдельные лица и целые группы беспрестанно переходят из одной партии в другую. Депутаты парламента, как правило, представляют собой не какую-то общенациональную партию, а личные и местные интересы. В связи с этим в парламенте нередко возникали самые неожиданные и причудливые политические комбинации.

Как уже было сказано, в первые годы существования Итальянского королевства (до 1876) у власти  оставалась так называемая «правая», выражавшая интересы обуржуазившихся крупных землевладельцев-дворян, земельной буржуазии и отдельных групп промышленной буржуазии.

Два последних министерства «правой» возглавляли Джованни Ланца (1870–1873) и Марко Мингетти (1873–1876). Внутренняя политика этих правительств была направлена на разрешение двух основных вопросов, возникших тогда перед итальянским государством, — вопроса об урегулировании взаимоотношений с Ватиканом и финансового вопроса.

Захват папских владений и перенесение столицы в Рим привели итальянское государство к затяжному конфликту с Ватиканом. Правительство Ланца пыталось разрешить этот конфликт с помощью так называемого «Закона о гарантиях», принятого парламентом 13 мая 1871 г. Этим законом итальянское государство гарантировало неприкосновенность личности «верховного первосвященника». Папе были оставлены его дворцы — Ватиканский и Латеранский; кроме того, итальянское правительство обязалось выплачивать ему ежегодно 3225 тыс. лир. Папе была гарантирована полная свобода сношений с католическим миром и право принимать представителей иностранных государств с сохранением за ними всех привилегий дипломатических представителей.

Однако Пий IX решительно отказался от примирения с итальянским государством. Папа яростно протестовал против «нечестивого, нелепого и безумного» дела, совершенного итальянским правительством. Он предал анафеме всех тех, кто участвовал во взятии Рима. После того, как Пий IX объявил себя «узником Ватикана», вплоть до 1929 г. ни один папа не покидал пределов Ватикана. Попы и монахи долго потом продавали верующим солому из матраца, на котором якобы спал «ватиканский узник». Специальной энцикликой («Non expedit») Пий IX запретил итальянским католикам принимать участие в парламентских выборах. Это запрещение оставалось в силе вплоть до начала XX в.

Своей враждебной позицией по отношению к итальянскому государству папский престол создавал ему немало тяжелых затруднений как во внутренней, так и во внешней политике. Ватикан подстрекал верующих итальянцев к неповиновению властям и старался объединить вокруг себя все недовольные политикой государства. Однако вскоре перед лицом растущего рабочего и социалистического движения Ватикан вынужден был пойти на постепенное сближение и сотрудничество с господствующими классами Итальянского королевства.

В первые годы после объединения итальянское государство переживало тяжелый финансовый кризис. Объединение, принявшее форму «королевских завоеваний», было куплено очень тяжелой ценой. По официальным данным, в течение 1861–1871 гг. было истрачено 10 млрд, лир, из них не менее 3 млрд. — на военные нужды. Огромных средств требовало содержание сильно разбухшего государственного аппарата, армии и полиции. Тяжелым бременем ложилось на государственные финансы и интенсивное железнодорожное строительство. С 1859 по 1870 г. государственный долг Италии вырос с 570 млн. до 8300 млн. лир — почти в 15 раз. В начале 70-х годов ежегодный дефицит в бюджете доходил до 400 млн. лир.

Правительство вводило различные косвенные налоги, тяжесть которых падала в основном на малоимущие классы. В 1876 г., например, косвенные налоги дали 65 % всех налоговых поступлений. Особенно тяжелыми и ненавистными для народа были налоги на соль и на помол.

В своей налоговой политике итальянское буржуазное государство следовало принципу так называемого «несправедливого равенства». Под флагом «уравнения» всех итальянцев перед казной оно организовало настоящий грабеж сельского населения, особенно Южной Италии и Островов. Нищее население этих областей должно было платить такие же налоги, как гораздо более обеспеченное население Северной Италии. В 1884–1889 гг., например, на долю Южной Италии и Сицилии, владевших 27 % национального богатства, приходилось 32 % налогов, а на долю Северной Италии, владевшей 56 % национального богатства, приходилось только 47 % налогов.

Жестокая налоговая политика «правой» вызвала всеобщее возмущение крестьянства. В начале 70-х годов это возмущение вылилось в массовое движение против налога на помол. Крестьяне разрушали казенные мельницы, громили коммунальные управления и дома богачей.

Массовое возмущение политикой «правых» вызвало глубокий раскол в правящих верхах Италии. 18 марта 1876 г. в результате так называемой «парламентской революции» правительство Мингетти было сброшено, и к власти пришла «левая», представлявшая в основном интересы новых торгово-промышленных и финансовых групп. Наиболее видными деятелями «левой» были Агостино Депретис, Бенедетто Кайроли, Франческо Криспи. В недавнем прошлом все они принадлежали к республиканской Партии действия, но затем отошли от нее, изменив своим республиканским убеждениям.

Оказавшись у власти, «левые» вынуждены были провести некоторые из обещанных ими реформ. Летом 1880 г. был отменен налог на помол. Отмена этого налога диктовалась не только стремлением успокоить крестьянские массы; это отвечало также требованиям промышленной буржуазии, которая нуждалась в дешевых рабочих руках и потому была заинтересована в понижении цен на хлеб.

В 1882 г. правительство Депретиса осуществило реформу избирательного права. Возрастной ценз избирателей был снижен с 25 до 21 года, а налоговой — с 40 до 19 лир. В результате этой реформы число избирателей увеличилось с 600 тыс. до 2 млн.

При правлении «левых» были проведены и некоторые другие реформы.

В 1877 г. был принят закон о светской школе и об обязательном трехлетием обучении детей. Два года спустя парламент принял закон о введении гражданского брака. Церковь была отделена от государства.

Правление «левых» не внесло каких-либо серьезных перемен в политику государства. Никаких глубоких, принципиальных различий между «левыми» и «правыми» в сущности не было. И те и другие принадлежали к одному и тому же «политическому классу». И тех и других объединяло враждебное отношение ко всякому вмешательству народных масс в государственную жизнь, ко всяким коренным реформам. «Левые» как и «правые» беспощадно расправлялись с рабочим и республиканским движением.

«Левая» была весьма неоднородной и неустойчивой. Она вскоре распалась на ряд течений и групп, важнейшими из которых были: так называемые демократы во главе с Депретисом, Криспи и Кай-роли; радикалы во главе с Кавалотти и «непримиримые республиканцы» (Бертани и другие). Эти две последние группы составляли так называемую «крайнюю левую».

Процесс распада старых буржуазных партий, сопровождавшийся переходом отдельных лиц и целых групп из одной партии в другую и образованием новых переходящих политических комбинаций вошел в политическую историю Италии под названием «трансформизма». «Трансформизм», в частности, нашел свое выражение в глубоком расколе демократического республиканского движения, находившегося до того под влиянием Мадзини. После воссоединения мелкая буржуазия теряет всякую политическую независимость: одна часть ее пошла за крупной буржуазией, другая переходит к молодому революционному классу — пролетариату.

Промышленное развитие Италии, ускорившееся после объединения, сопровождалось численным ростом пролетариата, усилением его роли в экономической и политической жизни страны.

В объединенной Италии положение рабочего класса оставалось исключительно тяжелым. Рабочий день продолжался от 12 до 16 часов в сутки. Заработная плата была крайне низкой. Взрослый рабочий-мужчина в Ломбардии зарабатывал в день не более 2 лир. Женщины и подростки зарабатывали еще меньше — от 1,5 лир до 90 чентезимо. Дневной заработок сельскохозяйственных рабочих и батраков составлял в среднем 1 лиру. И это в то время, когда килограмм хлеба стоил от 40 до 50 чентезимо.

В Италии долгое время отсутствовало какое-либо трудовое законодательство.

Тяжелые условия жизни, политическое бесправие и произвол предпринимателей способствовали обострению классовых противоречий в стране, росту классового самосознания трудящихся. В начале 70-х годов в Италии заметно усиливается забастовочное движение. Число стачек с 26 в 1871 г. поднялось до 103 в 1873 г.

Однако развитию организованного рабочего движения в Италии долгое время мешали анархисты и мадзинисты.

Выше упоминалось о том, что Мадзини и его приверженцы со страхом и ненавистью относились к крестьянским выступлениям. С еще большей ненавистью встретили они первые революционные выступления пролетариата — как в самой Италии, так и в других странах. Мадзини резко осудил стачечную борьбу итальянских трудящихся, которая столь решительно опровергала его учение о возможности мирного сотрудничества между трудом и капиталом. Очень враждебно отнесся Мадзини к Парижской коммуне. В отличие от Гарибальди, который, как видели, открыто выразил свою солидарность с Коммуной, Мадзини обрушился на нее со злобными проклятиями. Он опубликовал ряд статей с резкими нападками на Коммуну и Интернационал. «Лучше возвращение господства австрийцев, — говорил он, — чем распространение в Италии этих ложных и извращенных идей, которые разделили бы итальянцев на угнетенных и угнетателей».

Нападки Мадзини на первую пролетарскую революцию оттолкнули от него многих его сторонников из рабочих. «Унизительно видеть, — с негодованием писала одна рабочая газета, — как он идет рука об руку со всеми реакционерами Европы, он, который когда-то был бунтарем и вождем народа»…

Между мадзинистами и трудящимися образовалась глубокая пропасть. Формула Мадзини «Бог и народ» звучала насмешкой над действительностью. Рабочие бросали мадзинистам упрек в незнании реальной жизни итальянского народа, его нужд и настроений.

«Итальянский народ, — писала газета туринских рабочих, — это народ, который вам известен меньше, чем австралийские племена». Трудящимся все более претил туманный мистицизм Мадзини. Они убеждались в том, что из его учения нельзя извлечь никакой пользы.

«Это учение, — писал в 1872 г. один рабочий, — предстает перед нами как бы окутанное облаком. Все овеяно мистицизмом. Но, боже милосердный, теперь… нам нужна мука, а не гипотезы… хлеба, хлеба, хлеба, а тут только слова, слова, слова…».

Ослаблению влияния мадзинистов немало способствовали анархисты — бакунисты. Своей бурной борьбой против Мадзини Бакунин сумел привлечь к себе симпатии революционной молодежи Италии.

В 1871 г. между мадзинистами и бакунистами произошел полный разрыв, после чего бакунисты значительно усилили свое влияние.

Анархизм — течение, чуждое и враждебное марксизму, отражало настроения мелкобуржуазных масс и особенно крестьянства; его сторонники враждебно относились ко всякому государству. Они превозносили стихийность в рабочем движении, отрицали политическую борьбу и руководящую роль партии рабочего класса. В противоположность Марксу, Бакунин идеализировал люмпен-пролетариат, рассматривал его как одну из главных движущих сил революции. А самые отсталые слои крестьянства он объявлял носителями новой социалистической цивилизации.

В качестве главного метода борьбы бакунисты предлагали заговоры и мелкие восстания, организованные узкими группами революционеров-профессионалов. Таким путем они надеялись совершить победоносную революцию.

В середине 70-х годов бакунисты предприняли ряд попыток поднять восстание. Летом 1874 г. сам Бакунин подготовил восстание в Болонье, которое, по его замыслу, должно было охватить Романью, Маркин и Тоскану. Эта попытка закончилась жалкой неудачей. Отряд анархистов численностью в 150 человек был остановлен жандармами на дороге из Имолы в Болонью и без особых усилий разогнан. Еще более жалкую неудачу потерпела попытка анархистского восстания в Апулии. Здесь на условленное место явилось только шесть человек. Крестьяне остались совершенно равнодушными к призывам заговорщиков.

Более серьезный характер приняло восстание, поднятое анархистами в 1877 г. в Сан Лупо (провинция Беневенто). Организаторами этого восстания были ближайшие сподвижники Бакунина— Энрико Малатеста и Карло Кафьеро. Заговорщики объявили крестьянам, что в стране началась всеобщая революция и что старое правительство уже свергнуто. Крестьяне поверили этому и сразу приступили к разделу земли. Народу было роздано оружие. Восставшие сожгли налоговые книги и уничтожили автоматический счетчик, которым пользовались при сборе налога на помол. Но едва лишь пришло известие о приближении войск, как крестьяне разошлись по домам, а организаторы восстания бежали в горы.

Неудачи этих восстаний серьезно скомпрометировали анархистов в глазах итальянских рабочих. К концу 70-х годов их влияние пошло на убыль.

В итальянском рабочем движении появляется течение, враждебное анархизму, усиливается стремление к созданию политической партии рабочего класса.

Одним из первых выступил против бакунизма Энрико Биньями, видный деятель рабочего движения в Ломбардии, в прошлом сподвижник Гарибальди. Не будучи сторонником марксизма, Биньями, однако, хранил верность Интернационалу и поддерживал связь с Энгельсом. Со страниц издаваемой им газеты Биньями призывал к отказу от заговорщических методов бакунистов и к вступлению на путь политической борьбы, опираясь на широкие массы рабочих, Для этого он считал необходимым создать «широкую и единую» итальянскую социалистическую партию Эти призывы встречали одобрение со стороны многих рабочих организаций.

^{Рис. 62. Андреа Коста}

В 1879 г. с анархизмом порвал один из виднейших деятелей итальянского рабочего движения — Андреа Коста, бывший до этого руководителем анархистов в провинции Романье 27 июля 1879 г. Коста обратился с письмом к своим «друзьям из Романьи», в котором подверг строгой критике деятельность анархистов и настойчиво советовал отказаться от анархистской теории восстания во что бы то ни стало. Коста призывал к созданию «революционной социалистической партии» — «партии действия». «Но быть партией действия, — указывал он, — не значит стремиться к действию во что бы то ни стало и в любой момент. Революция — это дело серьезное…».

Разрыв Косты с анархизмом произвел очень сильное впечатление на трудящихся Италии. Коста пользовался в те годы огромным влиянием и авторитетом, и это придавало его поступку особое значение.

Коста развернул энергичную деятельность по подготовке создания общеитальянской социалистической партии. В 1881 г. по его инициативе социалисты Романьи обратились ко всем существовавшим в Италии социалистическим группам и организациям с призывом объединиться в единую революционную социалистическую партию

Летом следующего года в Милане была создана Итальянская рабочая партия. Одним из ее основателей был молодой типографский рабочий Константино Ладзари, ставший потом одним из виднейших руководителей социалистического движения в Италии.

Рабочая партия состояла исключительно из рабочих, занимавшихся физическим трудом. Партия вела борьбу против «интеллигентского» социализма и против различных буржуазно-демократических групп, пытавшихся вести за собой рабочий класс. Этим она содействовала высвобождению значительной части рабочих из-под опеки буржуазных демократов.

Программа рабочей партии была в основном заимствована у радикальной демократии Она сводилась к требованию общедемократических свобод и реформ — всеобщего избирательного права, свободы печати, свободы организаций и собраний и т. п. Но практическая деятельность партии носила ярко выраженный пролетарский и антибуржуазный характер.

Рабочая партия не была общеитальянской организацией. Ее деятельность ограничивалась в основном районом Ломбардии. Это обстоятельство и особенно отсутствие четкой социалистической программы привело к тому, что уже к концу 80-х годов влияние рабочей партии стало быстро падать.

Тем временем в Италии росло и крепло движение за создание такой социалистической партии, которая опиралась бы на принципы научного социализма, разработанные Марксом и Энгельсом. И такая партия вскоре будет создана.

После объединения Италия усиливает свою активность на международной арене.

Испытывая возрастающую потребность в рынках сбыта и дешевых источниках сырья, итальянская буржуазия проводила весьма агрессивную внешнюю политику. На путях агрессивной внешней политики она надеялась найти выход и из внутренних трудностей.

Слабость итальянского буржуазного государства, его сильная экономическая зависимость от заграницы и уязвимое стратегическое положение делали его внешнюю политику противоречивой, переменчивой и не вполне самостоятельной. Эти качества внешней политики Италии обусловили и особый характер ее дипломатии, которая соединяла честолюбие и притязания великой державы с методами и приемами малой страны.

^{Рис. 63. «Дондоло» на стапелях арсенала Специи Рис. 64. Паровой крейсер «Венеция»}

Окруженная более сильными, чем она сама, государствами, имеющая ко многим из них явные или затаенные претензии, Италия постоянно лавировала между ними, и используя разделявшие их противоречия, блокировалась — в зависимости от конкретной обстановки — то с одними, то с другими.

В первые годы после объединения Италия пыталась удовлетворить свои захватнические аппетиты за счет некоторых территорий, принадлежавших Австро-Венгрии и Турции. На Берлинском конгрессе 1878 г. итальянские дипломаты надеялись выговорить для себя Трентино и Албанию в качестве компенсации за захват Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. Но итальянские притязания были бесцеремонно отвергнуты. «На каком основании итальянцы требуют себе приращения территорий? Разве они опять проиграли сражение?» — зло шутил один русский дипломат, намекая на событие 1866 г. Итальянцы ушли с Берлинского конгресса «с пустыми руками».

Потеряв на время надежды на приобретение Трентино и Албании, итальянская буржуазия обращает свои захватнические взоры в сторону Северной Африки. Здесь она пыталась захватить Тунис. Но и эта попытка закончилась полным крахом. Италию опередила Франция, которая в 1881 г. установила над Тунисом свой протекторат. Итальянская буржуазия очень болезненно переживала это свое новое поражение.

Остро почувствовав свое бессилие и одиночество, Италия спешит найти себе сильных покровителей, которые помогли бы ей в борьбе с Францией. И она нашла таких покровителей в лице Германии и Австро-Венгрии.

Главной причиной, толкнувшей итальянские правящие классы на путь сближения и сотрудничества с германо-австрийской коалицией, был конфликт с Францией. Этот конфликт возник еще в начале 70-х годов в связи с поддержкой французским правительством анти-итальянских притязаний папы. Соперничество из-за Туниса окончательно испортило итало-французские отношения. К этому прибавлялось еще стремление итальянской монархии путем тесного политического союза с центральными империями укрепить свое положение внутри страны, обезопасить себя как со стороны республиканских элементов, которые могли бы найти поддержку во Франции, так и со стороны растущего рабочего и социалистического движения. Особенно большие надежды итальянские правящие верхи возлагали на Германию. В ее лице они надеялись обрести надежного и сильного союзника в борьбе против Франции и Ватикана, а также гарантию против возможного австрийского нападения.

20 мая 1882 г. представители Италии, Германии и Австро-Венгрии подписали первый союзный договор. Так возник Тройственный союз, положивший начало расколу Европы на противостоящие друг другу военно-политические блоки.

Союзники провозгласили своей общей целью и желанием «увеличить гарантию всеобщего мира, укрепить монархический принцип и обеспечить тем самым сохранение в неприкосновенности социального и политического порядка в их государствах».

Германия и Австро-Венгрия обещали Италии «помощь и содействие всеми своими силами» в случае, если бы она «без прямого вызова с ее стороны» подверглась нападению Франции по какому бы то ни было поводу. Италия, со своей стороны, брала на себя такое же обязательство в случае «не спровоцированного прямо» нападения Франции на Германию.

Все участники союза обещали друг другу военную помощь в случае, если бы одна или две из договаривающихся сторон подверглись нападению одновременно со стороны двух или нескольких великих держав.

На первых порах Тройственный союз был выгоден итальянской буржуазии. В союзе с Германией и Австрией она, по выражению одного историка, «только выигрывала и очень немногим рисковала». Благодаря этому союзу Италия вышла из международной изоляции и вступила в «концерт» великих держав. Франция отныне должна была больше считаться со своей соседкой на юге. С другой стороны, Италия могла теперь меньше опасаться вооруженного конфликта с Австрией. Наконец, союз с Германией помог Италии и в экономическом отношении.

Однако буржуазная Италия ожидала от Тройственного Союза еще большего. Она хотела сделать из него инструмент и опору своей захватнической политики в Африке и других местах. Итальянские империалисты норовили эксплуатировать союз и союзников исключительно в своих интересах, явно обнаруживая при этом, по едкому замечанию Бисмарка, «недостаток бескорыстия». Такое поведение Италии только раздражало германских и австрийских союзников, которые и без того относились к ней с недоверием и без уважения, никогда не считая ее вполне равноправным партнером.

Опираясь на союз с Германией и Австро-Венгрией, Италия возобновляет политику колониальных захватов. В 1885 г. она оккупировала Массауа — важный пункт на африканском берегу Красного моря. Отсюда итальянцы намеревались предпринять вторжение в Абиссинию. Используя распри между абиссинскими князьками, они приступили к завоеванию страны. Однако первая попытка захватить Абиссинию закончилась для Италии тяжелым поражением. В январе 1887 г. в горном проходе Догали отряд итальянских войск численностью в 430 человек был окружен абиссинцами и полностью уничтожен.

Вступление Италии в австро-германский союз не устранило и не могло устранить глубоких противоречий между Италией и Австро-Венгрией. Обе союзницы постоянно враждовали друг с другом на Балканах и в Адриатике. Итальянская буржуазия очень боялась усиления Австро-Венгрии в этом районе. Не имея достаточных сил для открытого единоборства с Австрией, итальянцы старались удержать свою союзницу от агрессивных покушений на Балканах с помощью тайных дипломатических сделок. В 1887 г., по настоянию итальянского правительства, между Италией и Австро-Венгрией состоялось соглашение, которое обязывало оба государства воздержаться от односторонних действий на Балканском полуострове и устанавливало принципы взаимных компенсаций за «всякую территориальную или иную выгоду», полученную одним из них в этом районе. В 1891 г. это соглашение было включено в текст договора о Тройственном союзе в качестве особой статьи (седьмой).

Созданный на реакционной основе, постоянно расшатываемый противоречиями между его участниками и их взаимным недоверием, Тройственный союз, как и все империалистические коалиции, оказался весьма непрочным. Уже в конце XIX в. Италия начинает постепенно отходить от своих австро-германских союзников.

Перед лицом поднимающегося рабочего и демократического движения, «левые» и «правые» еще теснее смыкаются друг с другом с целью пресечь его дальнейшее развитие. На этой почве, а также на почве промышленно-аграрного протекционизма еще более укрепляется старый союз между буржуазией и крупными земельными собственниками. В конце XIX столетия господствующие классы Италии предпринимают решительную попытку установить в стране ничем не прикрытую террористическую реакционную диктатуру. Эта попытка нашла свое воплощение в диктаторском правлении Криспи, которое с небольшим перерывом продолжалось с 1887 до марта 1896 г. Диктатура Криспи открыла период, вошедший в историю Италии под названием «кровавого десятилетия» (1890–1900). Этот период был отмечен массовыми жестокими расправами с трудящимися — рабочими и крестьянами.

Франческо Криспи (1819–1901) в недавнем прошлом был гарибальдийцем и «левым», но затем он круто изменил свои взгляды и, подобно многим другим итальянским буржуазным деятелям, превратился из революционера и республиканца в ярого реакционера и монархиста. «Мы были революционерами, чтобы создать единую Италию, мы стали консерваторами, чтобы сохранить ее единство», — оправдывал Криспи свою политическую эволюцию. — «Монархия объединяет нас, республика же нас разъединила бы».

Криспи пришел к власти в июле 1887 г., после смерти Депретиса. Человек необузданного нрава, властолюбивый и жестокий, он управлял страной как настоящий диктатор. Помимо поста премьер-министра, он захватил в свои руки еще два важнейших министерства — внутренних и иностранных дел. Криспи постоянно игнорировал парламент и крайне нетерпимо относился к парламентской оппозиции; свою деятельность в качестве главы правительства он начал с того, что отсрочил парламентскую сессию.

Правительство Криспи застало страну в очень тяжелом положении. Экономика и финансы Италии находились в состоянии глубокого кризиса, который особенно обострился в связи с начавшейся в 1886 г. таможенной войной с Францией. Дефицит государственного бюджета, уменьшившийся в 1882 г. до 16 млн. лир, вновь резко вырос и в 1889 г. поднялся до 400 млн. лир. Тяжелый кризис переживало и сельское хозяйство Италии. Происходило массовое разорение крестьянства, особенно на Юге, в связи с чем усиливалась эмиграция. В период 1886–1890 гг. Италию ежегодно покидало более 220 тыс. человек. К концу века ежегодный отлив населения из страны превысит 300 тыс. человек.

В первые годы правления Криспи вновь резко обострился старый конфликт между Италией и Ватиканом. Непримиримые клерикалы во главе с папой Львом XIII упорно не хотели мириться с потерей светской власти и вели разнообразную подрывную работу против итальянского государства. В своей политике Ватикан все более ориентировался на Францию, с которой в то время Италия находилась в крайне напряженных отношениях. Все это способствовало усилению в правящих классах Италии антиклерикальных настроений.

Чтобы ослабить враждебную деятельность Ватикана, направленную против итальянского государства, правительство Криспи проводит ряд антиклерикальных мер. В 1888 г. было отменено обязательное преподавание «закона божьего» в народных школах. Была отменена также церковная десятина. По новому уголовному кодексу, разработанному министром юстиции Дзанарделли, вводились строгие наказания за поступки и речи церковнослужителей, направленные против интересов и целости итальянского государства.

Эти мероприятия вызывали бурные протесты со стороны католической иерархии. Одно время в Ватикане даже обсуждался вопрос о перенесении резиденции папы из Италии.

Наивысшего напряжения конфликт между итальянским правительством и Ватиканом достиг летом 1889 г., когда в Риме с согласия Криспи был открыт памятник Джордано Бруно. Памятник Бруно был воздвигнут на том месте, на котором в 1600 г. состоялось сожжение смелого борца против церкви. В день открытия памятника в Риме состоялась крупная антиклерикальная демонстрация.

Но вскоре отношения между Ватиканом и Итальянским государством начали улучшаться. Под влиянием растущего революционного движения в стране как среди клерикалов, так и среди правящего класса Италии усиливается стремление к взаимному сближению под лозунгом: «Социализм — вот враг!».

Главные усилия Криспи в области внутренней политики и были направлены на борьбу против трудящихся, против социалистического движения. В этой борьбе он применял все средства — от массовых расстрелов до антирабочего законодательства. В 1889 г. был принят закон «об общественной безопасности», которым запрещались «вооруженные сборища» и устанавливались строгие наказания для их организаторов и участников. Своим острием этот закон был направлен прежде всего против рабочих.

Антирабочий характер носили и некоторые статьи уголовного кодекса Дзанарделли. Под предлогом защиты «свободы труда», кодекс грозил тюремным заключением сроком до двадцати месяцев тем, кто «насилием или угрозами мешает или в какой-либо мере препятствует свободе промышленной и коммерческой деятельности». Подобные статьи фактически сводили на нет свободу организаций и право объявления забастовок.

Однако несмотря на диктаторские меры, правительству Криспи не удалось сдержать развитие революционного движения трудящихся Италии. Наоборот, начиная с 90-х годов оно становится особенно бурным. В 1891 г. во многих городах Италии состоялись массовые первомайские демонстрации, причем в Риме дело дошло до баррикадных боев. В то же время в Италии получили широкое распространение идеи научного социализма. В 80–90 гг. появились первые итальянские переводы трудов К. Маркса и Ф. Энгельса.

Одним из выдающихся пропагандистов марксизма в Италии был Антонио Лабриола (1843–1904). Серьезный ученый, историк и философ по специальности, Лабриола глубоко изучил труды Маркса и Энгельса. В 1890–1895 гг. он вел интенсивную переписку с Энгельсом. Лабриола широко использовал идеи марксизма в своих университетских лекциях и печатных работах и таким образом знакомил с марксизмом широкие круги итальянской общественности Один из основных трудов Лабриолы — «Об историческом материализме» — В. И. Ленин назвал «превосходной» книгой. Работы Лабриолы оказали большое влияние на последующее поколение итальянских марксистов, в частности на Антонио Грамши и Пальмиро Тольятти. Итальянские коммунисты рассматривают труды Антонио Лабриолы как неотъемлемую часть своего идеологического достояния.

Видным распространителем научного социализма в Италии был и Филиппо Турати (1857–1932) — руководитель Миланской социалистической лиги. В результате изучения трудов Маркса и Энгельса Турати пришел к убеждению, что «по существу, социализм есть только один — марксистский». В 1891 г. он основал журнал «Критика сочиале», который ставил своей целью способствовать формированию социалистического сознания у трудящихся Италии.

В начале августа 1891 г. на съезде в Милане состоялось слияние Итальянской рабочей партии с Миланской социалистической лигой. Через год, 14–15 августа 1892 г., в Генуе состоялся Учредительный съезд социалистической партии, которая вначале приняла название Партии итальянских рабочих, а с 1895 г. стала называться Итальянской социалистической партией. 25 декабря 1896 г. в Милане вышел первый номер газеты «Аванти!» («Вперед!»), ставшей главным органом социалистической партии.

Генуэзский съезд положил начало политической организации итальянского пролетариата в общенациональном масштабе, организации, приобщившей рабочий класс к активной политической жизни. Он ознаменовал собой начало слияния рабочего движения Италии с социализмом. «Наконец, — Социализм, как политическая партия, родился теперь и в Италии», — писал Лабриола Энгельсу 2 сентября 1892 г. Несмотря на серьезные недостатки и слабости, итальянское социалистическое движение сыграло огромную положительную историческую роль. «Социалистическое движение в Италии, — пишет Тольятти, — возникло и развивалось, в особенности в первое время, как мощный протест против режима реакции и произвола, режима, лишающего трудящиеся массы всяких прав. Вот почему оно имело широкий народный характер и в него вливались большие массы мелкобуржуазной интеллигенции и даже радикальные элементы буржуазии, которые страдали от экономической и политической отсталости страны и поднимались на борьбу против этой отсталости».

^{Рис. 65. Филиппо Турати}

Социалистическая партия сразу же после своего оформления заняла выдающееся положение в политической жизни Италии. Несмотря на всяческие ограничения и репрессии, она из года в год усиливала свое влияние среди широких слоев трудящихся, увеличивала свое представительство в парламенте. Уже в 1892 г. в парламент было избрано семь социалистов, а в 1897 г. — шестнадцать. Социалистическая партия появилась на итальянской политической арене как новая, могучая и боевая сила.

Почти одновременно с социалистической партией, в 1891 г., возникли первые палаты труда, ставшие центрами организаций трудящихся и орудием их борьбы. В деревне возникли организации сопротивления помещикам.

В последнее десятилетие XIX в. классовая борьба трудящихся Италии приняла огромный размах и небывало острые формы. В этот период впервые стихийно сливаются воедино восстания пролетариата на Севере и выступления крестьян на Юге. В 1893 г. в Сицилии зародилось движение «фаши»[50], в которое включились крестьяне, шахтеры и рабочие других профессий. К концу этого года «фаши» объединяли до 300 тыс. трудящихся Сицилии, главным образом крестьян. Сицилийские крестьяне боролись против тяжелого налогового бремени, против произвола властей. Они требовали возвращения захваченных общинных земель, снижения арендной платы. Крестьяне захватывали пустующие помещичьи земли. Движение «фаши» было поддержано социалистической партией. Многие местные социалисты принимали в нем непосредственное участие.

Правительство Криспи ответило на выступление сицилийских крестьян массовыми репрессиями против социалистической партии.

В Сицилию были посланы войска, и там было введено осадное положение. В 1894 г. был издан закон против анархистов, который на деле использовался против социалистической партии и других рабочих организаций. Социалистическая партия и многие палаты труда были запрещены; над рабочей печатью устанавливалась цензура. Но правительственные гонения только повышали авторитет социалистической партии в глазах трудящихся и усиливали их ненависть к буржуазному государству.

Бедственное положение итальянского народа еще более отягчалось агрессивной великодержавной политикой, которую пытался проводить Криспи. Опираясь на союз с Германией, Криспи мечтал о создании большой итальянской колониальной империи. Он стремился ослабить соперницу Италии — Францию и усиленно готовился к войне с ней В то же время правительство Криспи возобновило попытки захватить Абиссинию. В 1885 г. для завоевания этой страны в восточную Африку были посланы крупные силы итальянской армии. Но и эта вторая попытка захватить Абиссинию закончилась для итальянских империалистов полным провалом. 1 марта 1896 г. при Адуа 10-тысячная итальянская армия была полностью разгромлена абиссинцами. 5500 итальянских солдат легло на поле боя, 2000 было ранено, 1500 попало в плен. Абиссинцы захватили всю итальянскую артиллерию и обоз.

Абиссинская катастрофа — опрокинула правительство Криспи, 5 марта Криспи вынужден был уйти в отставку, и с этого времени он сходит с политической сцены.

Поражение в Африке повлекло за собой крутые перемены во внешней политике Италии. В итальянских правящих кругах усиливается разочарование в австро-германских союзниках и намечается стремление к улучшению отношений с Францией.

Абиссинская авантюра до крайности накалила внутреннюю обстановку в стране, усилив всеобщее недовольство народа политикой правящих классов. Весной 1898 г. в связи с вздорожанием хлеба и массовой безработицей по всей Италии прокатилась волна народных волнений. Особенно бурный характер приняли события в Милане. Здесь в течение пяти дней, с 6 по 9 мая, происходили вооруженные бои между рабочими и войсками, в результате которых даже по официальным данным насчитывалось 82 убитых и 450 раненых.

Миланская бойня была наиболее мрачным эпизодом «Кровавого десятилетия», которым завершился в Италии XIX век.

Вплоть до первой мировой воины Италия оставалась еще по преимуществу аграрной страной.  В 1901 г. в ее промышленности и транспорте было занято лишь 27,6 % самодеятельного населения, а в сельском хозяйстве — 58,8 %. В 1911 г. численность населения, занятого в промышленности и на транспорте, составляла 31,2 %, а в сельском хозяйстве — 54,3 %. В разряд стран аграрно-индустриальных Италия начала переходить только перед самой мировой войной, а окончательно она превратилась в аграрно-индустриальную державу лишь в итоге первой мировой войны.

До начала XX в. в Италии развивалась преимущественно легкая промышленность, прежде всего текстильная. В период между 1870 и 1914 гг. текстильное производство являлось важнейшей отраслью итальянской экономики, занимая по стоимости продукции второе место после сельского хозяйства. Тяжелая промышленность начала развиваться в Италии лишь с наступлением нынешнего столетия.

В 1902 г. правительство, при прямом содействии крупнейшего в Италии Коммерческого банка, выкупило у бельгийской компании железнорудные разработки на острове Эльба и передало их группе итальянских промышленников. Этим были заложены основы итальянской металлургии. Металлургическая промышленность развивалась относительно быстро: выплавка чугуна увеличилась с 230 тыс. т в 1902 г. до 550 тыс. т в 1912–1913 гг., стали — со 130–135 тыс. т в 1900–1902 гг. до 930 тыс. т в 1913 г. Соответственно возросло и число рабочих, занятых в этой отрасли: с 15 тыс. в 1902 г. до 35 тыс. в 1915 г. Наряду с металлургией большое развитие получили машиностроение, гидроэлектроэнергетика, автомобильная, хлопчатобумажная и химическая промышленность. В целом с 1900 по 1915 г. индекс роста промышленности составил 183. Одновременно значительно возросла внешняя торговля Италии: с 1900 по 1914 г. ее объем увеличился на 118 %; причем по темпам роста внешней торговли Италия в этот период превзошла даже Англию и Германию.

^{Рис. 66. Порт Генуя}

Однако, несмотря на известный прогресс, Италия в своем промышленном развитии продолжала сильно отставать от многих других стран. Ее индустрия в абсолютных цифрах далеко не достигала уровня передовых промышленных стран Европы. В 1913 г., например, в Италии выплавлялось железа и стали в 14 раз меньше, чем в Германии, почти в восемь раз меньше, чем в Англии, в семь раз меньше, чем во Франции. Было несколько причин, которые тормозили развитие итальянской промышленности. Одной из них являлась скудность сырьевых и топливных ресурсов Италии. Но главная причина слабости индустриализации Италии коренилась не столько в этом, сколько в тех внутренних и международных условиях, в которых началась и протекала эта индустриализация. В отличие от передовых капиталистических стран развитие промышленности, в Италии не было обусловлено ростом потребностей внутреннего рынка, который вследствие неразрешенности аграрного вопроса и массовой нищеты населения оставался по-прежнему крайне узким. Запоздавшая в силу прежде всего внутренних причин, итальянская индустриализация совершилась не в период восходящего и прогрессивного капитализма, а в период империализма, то есть тогда, когда финансовый капитал уже наложил отпечаток на всю итальянскую жизнь и воздвиг своими банковскими махинациями и своими монополиями новые препятствия на пути быстрого промышленного развития.

Главными проводниками индустриализации Италии с самого начала становятся крупнейшие банки, среди которых ведущую роль играли Коммерческий банк, Итальянский кредит, Римский банк, а позднее — Учетный банк. В начале нынешнего века эти банки подчиняют своему контролю важнейшие отрасли промышленности и сельского хозяйства. Между банками и промышленностью устанавливаются отношения подчиненности. Под эгидой трех-четырех банков создаются крупнейшие монополии, распространяющие свой контроль на важнейшие отрасли экономики. В электропромышленности ведущее положение занял трест Эдисон, который впоследствии контролировал почти половину мощностей всех электростанций страны. В автомобилестроительной промышленности ведущее положение имела фирма «ФИАТ», основанная в 1899 г. К 1913 г. капитал фирмы достиг 17 млн. лир, а на ее предприятиях было занято от 4 до 5 тыс. рабочих. Химическую промышленность контролировали две монополистические группы — Монтекатини и Пирелли. Важнейшие металлические предприятия страны находились в руках двух тесно связанных между собой компаний — «Терни» и «Ильва».

Таким образом, перед первой мировой войной вся итальянская экономика оказалась под полной властью крупных монополий, которые в дальнейшем стали диктовать и направлять всю политику итальянского правительства.

Индустриализация Италии происходила при самом активном участии международного финансового капитала, что не могло не наложить глубокую печать на всю ее экономику и политику.

По некоторым данным, перед первой мировой войной общая сумма иностранных капиталовложений в Италии достигала 1,5 млрд. лир. До 90-х годов XIX в. преобладающее место в Италии занимали французские банки. Но затем это место перешло к немецкому капиталу. Важнейшим орудием немецкого экономического и политического влияния в Италии был Коммерческий банк. Перед первой мировой войной Коммерческий банк занял исключительное положение в экономической и политической жизни Италии. Банк захватил в свои руки почти все предприятия металлургической, железоделательной, механической и судостроительной промышленности, а также судовладельческие компании. Он хозяйничал в металлургических компаниях «Терни» и «Ильва», на автомобильных предприятиях Турина, на многих судостроительных верфях. В зависимости от банка находились также многие военные предприятия, изготовляющие вооружение для итальянской армии и флота. Банк активно содействовал сбыту на итальянском рынке продукции немецкой промышленности. При его помощи Германия сумела занять первое место в итальянском ввозе.

Банк оказывал огромное влияние не только на экономику, но и на политическую жизнь и общественное мнение Италии: многие видные адвокаты, инженеры, промышленники, депутаты, сенаторы и другие государственные деятели, высшие офицеры армии и флота, журналисты, крупные столичные и провинциальные газеты находились в зависимости от банка и были проводниками германского влияния в стране. Коммерческий банк активно вмешивался в парламентские и муниципальные выборы, немало итальянских «государственных людей» так или иначе становилось вассалами банка.

Но как бы ни было значительно немецкое влияние в Италии, его не следует преувеличивать. Италия была ареной постоянной борьбы между различными финансово-империалистическими группами. Немецкие финансисты неизменно наталкивались там на упорное противодействие своих французских, английских и прочих конкурентов. В самом начале столетия французские банки сумели в значительной мере восстановить свои прежние позиции. Так называемое итало-французское сближение, начавшееся с наступлением XX века, было обусловлено прежде всего стремлением итальянских империалистов заручиться финансовой поддержкой со стороны Франции. «Французский финансовый капитал, оперируя в Италии, подготовлял политический союз этих стран», — отмечал В. И. Ленин[51]. Французские финансисты имели крупные вложения в ряде итальянских банков, в частности в Итальянском кредите, в Итальянском банковском обществе и в Провинииальном кредите, а некоторые из них имели важные интересы даже в Коммерческом банке. Некоторые крупные итальянские фирмы, например Ансальдо, были тесно связаны с французской группой Крезо и совершенно не зависели от немецкого капитала. В очень сильной финансово-экономической зависимости находилась Италия от Англии. Известная английская фирма Виккерс имела в Италии свои отделения. В конечном счете финансовая, а также военно-морская зависимость Италии от Англии и Франции оказалась сильнее, чем ее финансово-политическая зависимость от Германии.

Следует также отметить, что засилье немецкого капитала в Италии создавало не только зависимость, но и возбуждало стремление при первой же возможности избавиться от этой зависимости. Немало итальянских капиталистов с завистью и раздражением наблюдало за тем, как немцы и их ближайшие итальянские прихлебатели перехватывали у них завидные барыши. Они рады были воспользоваться первым же подходящим случаем, чтобы сбросить немецкое засилье и прибрать к рукам огромные капиталы Коммерческого банка. И не случайно, что в 1914–1915 гг. агитация за вступление Италии в первую мировую войну на стороне Антанты сопровождалась своеобразным «бунтом» против германского капитала, причем сторонники войны против австро-германского блока оправдывали свою позицию, между прочим, необходимостью избавиться от немецкого засилья.

Запоздалая индустриализация, осуществляемая с помощью иностранных капиталов, усугубляла остроту внутренних и внешних противоречий итальянского капитализма и придавала его развитию «беспорядочный характер». Развитие промышленности отличалось крайней неравномерностью. Индустриализация сосредоточилась в основном на Севере и совершенно не коснулась Юга и Островов. Крупная промышленность Севера заняла по отношению к Югу положение капиталистической метрополии. «Буржуазия Севера, — писал Грамши, — поработила Южную Италию и Острова и низвела их до положения эксплуатируемой колонии»[52]. Жертвой этой колониальной эксплуатации стали трудящиеся массы Юга, прежде всего крестьянство. Что касается крупных землевладельцев и даже средней буржуазии Юга, то они сделались «союзниками метрополии, помогающими держать в угнетении трудящиеся массы». Все это еще более осложнило проблему Юга, способствовало дальнейшему обострению противоречий в социально-экономической структуре страны.

Относительно быстрый темп развития итальянской промышленности, при крайней узости внутреннего рынка, с особой остротой поставил перед итальянским империализмом проблему внешних рынков. Но к этому времени на мировых рынках уже хозяйничали более развитые капиталистические страны, которые оказывали ожесточенное сопротивление молодому итальянскому конкуренту. Вследствие этого внешнеторговый баланс Италии перед первой мировой войной был неизменно пассивным. В 1913 г., например, превышение ввоза над вывозом составляло 1134 млн. лир при общем внешнеторговом обороте в 6156 млн. лир. Итальянские империалисты стремились разрешить проблему рынка с помощью жестокого протекционизма и усиленной эксплуатации трудящихся внутри страны и с помощью агрессивных войн вне ее. Судорожные поиски внешних рынков и источников дешевого сырья толкали итальянский империализм на путь агрессивной внешней политики, на путь военных авантюр.

Итальянский империализм недаром прозвали «империализмом бедняков», имея в виду бедность Италии и отчаянную нищету массы итальянских эмигрантов[53]. Но итальянские империалисты отнюдь не собирались мириться со своим незавидным положением. Они обладали огромным аппетитом и непременно хотели захватить себе местечко среди великих держав. «Колониальная политика и империализм, — учит Ленин, — вовсе не болезненные, исцелимые уклонения капитализма… а неизбежное следствие самых основ капитализма: … конкуренция между отдельными странами ставит вопрос только так — остаться на девятом месте и вечно рисковать судьбой Бельгии, или разорять и покорять другие страны…»[54] Итальянские империалисты избрали, конечно, второй путь. История Италии конца XIX начала XX в. и характеризуется переходом «от эпохи войн национально-освободительных к эпохе войн империалистически-грабительских и реакционных»[55]. Причем, как отмечал В. И. Ленин, этот переход, составляющий сущность империалистической эпохи, выступал «особенно наглядно» именно в Италии[56].

Быстрое промышленное развитие Италии в начале XX в. внесло глубокие изменения во внутреннюю жизнь страны и оказало решающее влияние на "Новый курс" всю итальянскую политику.

Рабочий класс, численность которого в 1911 г. превышала 3,5 млн. чел., становится важнейшим действующим лицом на итальянской политической сцене и выступает в авангарде борьбы всех трудящихся страны. Итальянский пролетариат и его организации сыграли решающую роль в отражении наступления в стране крайней реакции, которое было предпринято в последние годы XIX столетия.

Летом 1900 г. совместными действиями социалистов и либерально-демократических групп буржуазии было сброшено правительство крайней реакции, возглавляемое генералом Пеллу. Проводимая им политика террора и репрессий до предела накалила обстановку в стране. В такой обстановке 29 июня 1900 г., пять дней спустя после отставки Пеллу, анархисты совершили убийство короля Умберто. На престол вступил его сын Виктор Эммануил III, который поспешил дать обещание «защищать свободу».

Свирепые репрессии против социалистической партии и других организаций трудящихся не дали господствующим классам никаких реальных результатов. Состоявшиеся летом 1900 г. парламентские выборы показали дальнейший рост влияния социалистической партии: она собрала 165 тыс. голосов и провела в парламент 33 своих депутата — вдвое больше, чем она имела в предыдущем составе парламента. Значительно усилилось и профсоюзное движение. В 1900 г. произошло 410 забастовок, в которых приняло участие свыше 80 тыс. трудящихся.

Сменившее кабинет Пеллу правительство умеренного консерватора Саракко вынуждено было несколько смягчить террористический режим, установленный его предшественником. Однако и при новом правительстве продолжались приниматься меры против организаций трудящихся. Так, например, в декабре 1900 г. по настоянию предпринимателей была распущена палата труда в Генуе. В ответ на это рабочие генуэзского порта начали забастовку, которая сразу переросла во всеобщую. Забастовка, охватившая до 20 тыс. человек, продолжалась четыре дня, в течение которых жизнь большого портового города была полностью парализована. Всеобщая забастовка закончилась победой трудящихся. Правительство Саракко вынуждено было отдать распоряжение о восстановлении палаты труда.

Победа, одержанная генуэзскими рабочими, произвела огромное впечатление как на трудящихся, так и на господствующие классы Италии. В этой связи известный итальянский буржуазный деятель Луиджи Эйнауди писал: «Когда в 1900 г. на товарной пристани генуэзского порта огромная толпа рабочих потребовала от государства и предпринимателей уважения элементарных человеческих прав… казалось, что началась новая эра». Но это не только «казалось». Так было на самом деле.

Героическая борьба рабочего класса и всех трудящихся Италии заставила господствующие верхи отказаться от неприкрыто террористических методов правления и искать новых, более гибких и эффективных методов в области внутренней политики.

Наиболее дальновидные лидеры итальянской буржуазии рекомендовали заменить метод грубого насилия и произвола, метод непримиримого отрицания реформ методом «либерализма», то есть предпринять шаги в сторону развития политических прав и реформ, терпимо относиться к рабочим организациям и к экономической борьбе трудящихся. С помощью такого метода они рассчитывали внести раскол в социалистическое движение, дезорганизовать и ослабить борьбу трудящихся и таким образом укрепить положение буржуазного государства.

Одним из инициаторов и наиболее умелых проводников новой политической тактики буржуазии стал Джолитти, который в 1901 г. занял пост министра внутренних дел в правительстве Дзанарделли, а затем — с 1903 по 1914 г. — трижды подолгу возглавлял правительство (в 1903–1905, 1906–1909 и 1911–1914 гг.).

Джованни Джолитти (1842–1928) — фигура сложная и противоречивая. «В условиях быстро эволюционизировавшего общества, — говорил Тольятти в своей речи о Джолитти, — осторожному государственному деятелю представлялось невозможным продолжать идти проторенной дорогой, но новые пути вели к новым трудностям, более серьезным, чем прежние». Будучи консерватором и монархистом, Джолитти вместе с тем ясно понимал, что для того, чтобы избежать худшего и сохранить контроль над политическим развитием страны, необходимо вовремя уступить. В основе его политики, направленной на укрепление буржуазного государства, лежало стремление предотвратить объединение всех демократических сил страны и прежде всего сорвать стихийно намечавшееся единство действий рабочего класса Севера и крестьянства Юга.

На практике «новый курс» Джолитти свелся к проведению ряда скромных социальных реформ, к некоторому расширению демократических свобод, в частности свободы организации и стачек для трудящихся. В 1902 г. был принят закон об ограничении детского и женского труда: по этому закону труд детей до десятилетнего возраста запрещался; для детей от 10 до 12 лет устанавливался 8-часовой рабочий день; для детей от 12 до 15 лет — 11-часовой рабочий день. Продолжительность рабочего дня для женщин не должна была превышать 12 часов. Этим же законом рабочим представлялся обязательный воскресный отдых. Специальный закон вводил обязательное страхование от несчастных случаев на производстве.

Рабочие не замедлили воспользоваться этими вынужденными уступками правительства. Быстро росли организации трудящихся. Так, например, в 1902 г. в стране насчитывалась 71 палата труда вместо 19 в 1900 г. Резко активизировалось профсоюзное движение. В течение 1901 г. произошло 1671 забастовка: 1042 — в промышленности и 629 — в сельском хозяйстве. Причем преобладали забастовки наступательные. В движение вливались широкие крестьянские массы.

Политика Джолитти, несмотря на то что она способствовала подъему активности трудящихся, не задевала основ буржуазного государства. Наоборот, допуская некоторые уступки рабочему классу, она значительно уменьшала опасность социальной революции и тем самым укрепляла положение господствующих классов. Показательно, что уже в 1902–1903 гг. забастовочное движение заметно пошло на убыль.

От «нового курса» Джолитти выигрывали лишь узкие, наиболее привилегированные группы рабочих Севера. Зато наиболее обездоленные слои трудящихся, особенно крестьяне Юга и Островов, ничего хорошего от политики Джолитти не получили. Джолитти, в частности, совершенно не думал о проведении аграрной реформы, боясь нарушить старый компромисс между буржуазией Севера и крупными землевладельцами Юга. На справедливые требования крестьян об облегчении их участи правительство часто отвечало кровавыми репрессиями, так что в «мирную» эпоху Джолитти расстрелы трудящихся были повседневным явлением. Словом, как заметил Пьетро Ненни, Джолитти был либералом в районе Паданской долины и поддерживал местные коморры и банды вооруженных стражников на юге Италии; он шел на сравнительно широкие уступки кооперативам Паданской долины и не хотел понять проблемы Юга. В этом противоречии заключался один из основных изъянов политической системы Джолитти, один из главных источников ее слабости.

Другой — и важнейшей — причиной слабости этой системы было то, что она не получила и не могла получить единодушной поддержки со стороны рабочего класса и социалистической партии.

По вопросу об отношении к политике Джолитти внутри Итальянской социалистической партии возникли острые разногласия.

Одна группа социалистов, главным образом из руководящей верхушки, шумно приветствовала начинания Джолитти и обещала ему всяческую поддержку. Ради реформ, обещанных или проведенных буржуазным правительством, она готова была пожертвовать принципами классовой борьбы и пойти на тесное сотрудничество с буржуазией. Во главе этой группы стояли такие видные деятели партии, как Леонида Биссолати, Филиппо Турати, Иваное Бономи.

Реформисты предавали забвению социалистический характер движения. Они на все лады расхваливали реформы Джолитти, уверяя, что эти реформы «подрывают» самую основу буржуазной эксплуатации. В сущности же они порывали с социализмом и превращались в левое крыло буржуазной демократии.

Зная о том, что реформистские лидеры не прочь вступить в правительство, Джолитти дважды предлагал им министерские портфели— первый раз Турати (в 1903 г.), второй — Биссолати (в 1911 г.). Но тот и другой отказались от предложения, боясь вызвать негодование рядовых социалистов и поставить себя вне партии.

В первые годы XX в. реформистам удалось навязать свою политическую линию партии. В 1902 г. на VII съезде партии (в Имоле) была принята резолюция Турати, признававшая необходимость и правильность политики классового сотрудничества.

Однако для прочного и длительного успеха реформистской политики сотрудничества классов в Италии не было реальных условий. Сравнительно бедная итальянская буржуазия не могла проводить дорогостоящей социальной политики. Ей поэтому не удалось создать себе сколько-нибудь надежной опоры в рабочем классе в лице рабочей аристократии.

Среди трудящихся масс и в самой социалистической партии росло недовольство деятельностью реформистов. Оппозиция против реформизма исходила вначале от группы социалистов-южан, которые были особенно недовольны Джолитти за его пренебрежительное отношение к нуждам крестьянства Южной Италии и Островов.

Новое течение не было подлинно революционным. Его руководители — Артуро Лабриола и Энрико Леонэ — подпали под влияние французского анархо-синдикализма. Вслед за Сорелем и другими идеологами анархо-синдикализма они утверждали, что не партия, а профсоюзы — синдикаты — должны стать главной, ведущей организацией рабочего класса. В качестве важнейшего средства низвержения буржуазного строя анархо-синдикалисты рекламировали всеобщую стачку «прямое действие». Они преклонялись перед стихийностью в рабочем движении.

Анархо-синдикализм представлял собой отход от марксизма и являлся результатом влияния буржуазной идеологии на рабочее движение. Он означал «ревизионизм слева» в отличие от «ревизионизма справа», который представляли реформисты. Но в то же время, как указывал Грамши, он явился выражением «инстинктивной, элементарной, примитивной, но здоровой реакции рабочих против блока с буржуазией, за союз с крестьянством, в первую очередь с крестьянством Юга».

За анархо-синдикалистами пошло немало трудящихся, недовольных политикой реформистского руководства социалистической партии. Вскоре после своего появления синдикалисты сумели занять ведущее положение в пролетарских организациях Ломбардии — в наиболее густонаселенной и экономически наиболее развитой области Италии.

В сентябре 1904 г. синдикалисты выступили инициаторами первой крупной всеобщей забастовки. Забастовка была начата в знак протеста против очередной кровавой расправы, учиненной полицией в Сардинии и Сицилии. Всеобщая забастовка продолжалась пять дней, охватив крупнейшие промышленные центры страны. Реформисты выступили против забастовки, а синдикалисты показали себя неспособными обеспечить серьезное политическое руководство таким крупным движением. В результате сентябрьская забастовка закончилась поражением, оставив в массах чувство разочарования.

Несмотря на неудачу, всеобщая забастовка сильно напугала итальянскую буржуазию. Джолитти поспешил использовать страх буржуазии и некоторое разочарование масс в связи с поражением забастовки. Он распустил парламент и назначил новые выборы, рассчитывая создать более консервативную палату и ослабить позицию социалистов в парламенте. Расчет Джолитти отчасти оправдался: социалисты потеряли четыре депутатских места, в то время как сторонники правительства значительно усилились.

Важной особенностью выборов 1904 г. явилось участие в них непримиримых католиков, которые до этого бойкотировали парламентские выборы. Дабы помешать «угрожающему росту анархической социалистической партии», Ватикан снял свой старый запрет и разрешил католикам в ряде округов принять участие в выборах, предписав им голосовать за католических или консервативных депутатов. Со своей стороны, представители итальянской буржуазии, «не верующие в бога, но боящиеся победы крайних партий», тоже искали сближения с католиками. Так, страх перед растущим рабочим и социалистическим движением заставлял различные группы господствующего класса забывать старые нелады и теснее сближаться друг с другом.

В 1905 г. в центре внимания рабочего и социалистического движения в Италии стали события первой русской революции.

Широкие народные массы Италии с горячей симпатией и сочувствием следили за борьбой русских рабочих и крестьян. Они бурно негодовали против дикого расстрела царизмом мирной демонстрации питерских рабочих. По всей стране прокатилась волна демонстраций протеста. Группа депутатов-социалистов обратилась к министру иностранных дел с требованием «выразить царскому правительству чувства возмущения и ужаса, которые охватывают всю культурную Италию перед петербургским побоищем». Многие депутаты требовали от правительства принятия мер к спасению жизни Максима Горького, которого царские жандармы бросили в Петропавловскую крепость.

В Италии развернулся сбор средств для поддержки русской революции и даже раздавались отдельные голоса, предлагающие организовать вооруженную экспедицию типа гарибальдийской в помощь русским революционерам.

Русская революция вызвала оживленную полемику среди итальянских социалистов. Рабочие, рядовые социалисты не только приветствовали борьбу своих русских товарищей. Они стремились учиться на русском опыте, сделать из него для себя практические выводы. Однако руководители партии — как реформисты, так и синдикалисты — оказались не в состоянии понять характер русской революции и оценить практическое значение ее опыта для Италии. Реформисты, например, уверяли, что в России в порядке дня стоит еще только буржуазная революция и что, мол, «более передовые» страны ничему не могут научиться у русской революции.

В 1907–1908 гг. борьба внутри социалистической партии обострилась с новой силой. Назревал открытый раскол. Он чуть было не произошел еще на Римском съезде партии (в октябре 1906 г.). Однако до полного разрыва дело тогда не дошло. Съезд принял резолюцию так называемых «интегралистов», которые во имя сохранения формального единства партии пытались примирить оба враждующих течения.

«Интегралисты» — Энрико Ферри, Оддоне Моргари, — смотря по обстоятельствам, шли то с синдикалистами, то с реформистами. В действительности же они ничем не отличались от реформистов и являлись их тайными пособниками.

В 1907–1908 гг. в связи с экономическим кризисом в Италии заметно усиливается забастовочное движение. В 1907 г. в промышленности и сельском хозяйстве бастовало до 575 тыс. человек. В провинции Феррара развернулась крупная забастовка сельскохозяйственных рабочих, в которой приняло участие 40 тыс. трудящихся. Особенно драматические события разыгрались весной 1908 г. в провинции Парма.

В конце апреля Пармская палата труда объявила забастовку батраков провинции в знак протеста против нарушения помещиками трудового соглашения. В ответ на это хозяева создали свою организацию и приступили к вербовке штрейкбрехеров в соседних провинциях. Борьба продолжалась свыше двух месяцев.

Трудящиеся Италии показали высокое чувство солидарности с бастующими пармскими товарищами. В помощь бастующим было собрано около 200 тыс. лир. Трудящиеся двух соседних областей — Эмилии и Тосканы — приютили на время забастовки детей пармских батраков. В знак солидарности с батраками рабочие Пармы объявили в июне всеобщую забастовку. Однако движение в Пармской провинции потерпело поражение. Снова, как и во время сентябрьской забастовки 1904 г., обнаружились слабые стороны анархо-синдикалистов — их крикливое фразерство, пренебрежение «мелкой работой», политический авантюризм.

Пармские события нанесли тяжелый удар по авторитету анархо-синдикалистов. Этим не замедлили воспользоваться реформисты. В сентябре 1908 г. на X съезде социалистической партии (во Флоренции) по настоянию реформистов была принята резолюция, в которой говорилось, что «теория и практика анархо-синдикализма несовместимы с принципами и методами социалистической партии» и что борьба пролетариата «должна выражаться в непрерывном росте рабочих организаций, сопровождаемом постепенным завоеванием политической власти». Съезд осудил метод всеобщей стачки и не рекомендовал прибегать к забастовкам на предприятиях общественного обслуживания.

Реформисты вновь установили свой безраздельный контроль над социалистической партией. Они прочно обосновались в парламентской фракции партии и держали под своим влиянием Всеобщую конфедерацию труда — крупнейшее профсоюзное объединение Италии, созданное ими в 1906 г. В руках реформистов оказался и центральный орган партии — газета «Аванти!».

Однако проводимая реформистами политика сотрудничества с буржуазией по-прежнему наталкивалась на сопротивление основной массы трудящихся. Недовольство трудящихся масс и рядовых социалистов политикой сотрудничества с буржуазией, которую пытались проводить реформистские вожди партии, и явилась одной из решающих причин провала джолиттианской системы.

С другой стороны, политика Джолитти наталкивалась на враждебное недоверие со стороны наиболее реакционных кругов крупной буржуазии и высшей католической иерархии. Хотя на практике политика Джолитти свелась к проведению лишь нескольких скромных реформ, многие реакционеры смотрели на «джолиттианство» с большой опаской, находя его слишком революционным. В то же время многие из тех представителей господствующих классов, которые вначале приветствовали политику Джолитти, вскоре оказались разочарованными ее бесплодностью. А бесплодность джолиттианской системы была вполне очевидной. Революционное движение масс не только не ослабевало, но, наоборот, все время нарастало, проявляя постоянное стремление выйти за намеченные для него границы. «Мирная» обстановка парламентской борьбы» то и дело сменялась «сценами настоящей гражданской войны»[57]. В связи с этим наиболее воинствующие элементы агрессивной плутократии вскоре открыто выразят свое недоверие к внутриполитическим экспериментам Джолитти.

Стремясь избежать революции, правящие классы Италии пытаются перенести решение проблем, стоящих перед страной, на международную арену. Уже с конца XIX в. они пускаются в борьбу за колонии и сферы влияния, усиливают гонку вооружений и становятся, таким образом, на губительный для нации путь агрессии и империалистических войн. Вскоре у итальянского империализма появятся свои идеологи в лице воинствующих националистов, которые незадолго до первой мировой войны выбросят лозунг: «Разрешение проблемы нашей нищеты мы должны искать за границами Италии». То был лозунг, призванный оправдать любую его агрессию.

Переход Италии к империализму ознаменовался крутыми переменами в ее внешней политике. Если  на протяжении двух последних десятилетий XIX в. во внешней политике итальянской буржуазии преобладало антифранцузское направление, а ее главное внимание было устремлено в сторону Африки, то теперь, на рубеже XIX и XX столетий, господствующим направлением внешней экспансии итальянского империализма становятся Адриатика и Балканы. В связи с этим на первый план выдвигаются противоречия с Австро-Венгрией.

^{Рис. 67. Карикатура на франко-итальянское согласие 1902 г. Надпись на рисунке: Франко-итальянский концерт. Да здравствует Франция! Да здравствует Италия! Да здравствует Виктор Эммануил! Да здравствует Лубе!}

Такая смена главных направлений во внешней политике Италии была вызвана как новыми потребностями самого итальянского империализма (особенно в рынках сбыта), так и произошедшими в то время коренными изменениями на международной арене, связанными главным образом с развитием англо-германского антагонизма. Эти два совпавших во времени обстоятельства оказали решающее влияние на всю внешнюю политику Италии и прежде всего на ее положение в Тройственном союзе.

Хотя формально Италия находилась в Союзе с германским блоком на протяжении почти 33 лет (до 1915 г.), в действительности она оставалась более или менее надежной союзницей центральных империй лишь до начала нынешнего столетия. С конца XIX в. она начинает — правда, медленно и зигзагами — отходить от своих союзников, вступив в такие связи и отношения с их возможными противниками, которые практически были несовместимы с ее обязательствами перед Германией и Австро-Венгрией и делали ее мертвым грузом в Тройственном союзе.

Главными причинами отхода Италии от Тройственного союза, завершившегося потом полным разрывом с ним, были: 1) нарастание и обострение империалистических противоречий между нею и Австро-Венгрией, особенно в Адриатике и на Балканах, и 2) развитие и углубление англо-германского антагонизма.

Важную роль в ослаблении связей Италии с австро-германским союзом играло постоянно враждебное отношение итальянского демократического общественного мнения к этому союзу, особенно к союзу с Австрией. Одним из непосредственных проявлений начавшегося в конце XIX в. отхода Италии от центральных империй явилось ее сближение с Францией, что в свою очередь способствовало дальнейшему расшатыванию здания Тройственного союза.

Известный итальянский дипломат граф Нигра, имея в виду неустойчивость и щекотливый характер итало-австрийских отношений, не раз высказывался в том смысле, что Италия и Австрия могут быть или настоящими друзьями, или непримиримыми врагами. Однако объективных оснований для «настоящей» дружбы между двумя соседками было очень мало, если не сказать — никаких. Зато причин для глубокой вражды имелось более чем достаточно.

Италия и Австрия оказались в союзе друг с другом после долгих лет ожесточенной борьбы и взаимной ненависти. Обе вошли в Тройственный союз с тяжелым грузом враждебных воспоминаний, взаимной неприязни, недоверия и претензий. В конце XIX в. к старым противоречиям прибавились новые — еще более глубокие и непримиримые. В основе этих новых противоречий лежала свойственная империалистической эпохе борьба за колонии, за рынки сбыта и источники сырья.

Важнейшей ареной итало-австрийской империалистической тяжбы явились Адриатическое море и Балканский полуостров, которые, как было сказано в конце XIX столетия, становятся главными объектами торгово-экономической и военно-политической экспансии итальянского империализма. Его крутой поворот в сторону Адриатики и Балкан был обусловлен в первую очередь тяжелым поражением в борьбе за африканские колонии. Надежды на захват Туниса были безвозвратно потеряны, а попытки покорить Абиссинию закончились позорным крахом. Дальнейшие перспективы на колониальные захваты в Африке, особенно в связи с намечающимся англо-французским сближением, становились все менее и менее благоприятными. И итальянские империалисты обращают свои агрессивные вожделения на недалеко лежащий восточный берег Адриатики, обладание которым, по их расчетам, должно было обеспечить Италии почти недоступную для нападения позицию на Средиземном море и могло дать точку отправления для дальнейших колониальных авантюр.

Но что особенно тянуло империалистическую Италию на Балканы, так это острая и быстро возраставшая потребность в рынках сбыта. Такие рынки — очень близкие и емкие — итальянские монополисты и надеялись найти в аграрных странах Балканского полуострова.

Но путь на Балканы и европейский Восток лежал через Адриатическое море. Поэтому Италия прежде всего стремится установить свой контроль над этим морем.

Экспансия итальянского империализма в сторону Адриатики и Балкан наталкивалась на ожесточенное сопротивление Австро-Венгрии и стоящей за ее спиной Германии, которые сами стремились подчинить себе этот район. На этой почве между Италией и ее союзниками постоянно возникали острые конфликты, которые в конце концов и привели к взрыву Тройственного союза.

Особенно упорная борьба развернулась между Италией и Австрией из-за Албании, которую итальянский империализм облюбовал в качестве главной базы своего господства в Адриатике и вторжения на Балканы. В Албании, таким образом, завязывался главный узел итало-австрийских империалистических противоречий. Именно из-за господства над Албанией между двумя союзниками возник тот острый и затяжной конфликт, который В. И. Ленин ставил в один ряд с другими важнейшими империалистическими конфликтами, приведшими к первой мировой войне[58].

Будучи главным яблоком раздора между двумя союзниками, албанский вопрос являлся предметом неоднократных щекотливых переговоров между Веной и Римом. Не имея достаточных сил для открытого единоборства с Австрией на Балканах, итальянская дипломатия старалась до поры до времени удерживать свою союзницу от агрессивных покушений на Албанию и другие балканские территории с помощью тайных дипломатических отношений. Но, вопреки этим соглашениям, обе союзницы старались усилить свое влияние в Албании. Действуя наперекор друг другу, они спешили втянуть эту страну в сферу своего влияния, подчинить ее своему господству.

Албания превращалась в главную арену ожесточенной империалистической борьбы между двумя союзницами. В ходе этой борьбы Италия сумела добиться значительных успехов. Итальянская торговля в Албании серьезно теснила австрийскую. Общий вывоз Италии в Албанию, например, в 1910 г. значительно превзошел австрийский (3787 тыс. лир против 1739 тыс.). Италия успешно конкурировала со своей союзницей и в области морского судоходства в Албании.

Аннексия Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины осенью 1908 г. еще более обострила итало-австрийские противоречия на Балканах. В агрессивных действиях союзницы итальянские империалисты увидели новую угрозу для своих балканских планов, особенно в Албании. В итальянском парламенте и в печати посыпались раздраженные выпады против союзницы.

Австрийская аннексия Боснии и Герцеговины толкнула Италию на путь сближения с Россией, руками которой она надеялась удержать Австро-Венгрию от дальнейших захватов на Балканах. 24 октября 1909 г., во время свидания русского царя с итальянским королем в замке Раккониджи, было подписано тайное соглашение, по которому Россия и Италия договорились совместными усилиями противодействовать австрийской экспансии на Балканах.

^{Рис. 68. Панорама Флоренции}

Поражение Турции в первой балканской войне (1912) положило конец турецкому господству над Албанией.

Однако над маленькой страной, только что сбросившей турецкое иго, нависла угроза быть поделенной между другими государствами или быть целиком захваченной одним из них. Для предотвращения этого решением Лондонской конференции послов 20 декабря 1912 г. Албания объявлялась независимым княжеством «под гарантией шести держав». Европейские державы согласились признать независимость Албании не только потому, что из-за острых разногласий между ними они не могли договориться о ее разделе или о передаче ее под контроль кому-либо одному, но и потому, что они вынуждены были считаться с борьбой албанского народа за свою национальную свободу и независимость.

Создание независимой Албании не только не ослабило, а, наоборот, ожесточило итало-австрийскую борьбу за господство над ней.

Параллельно с усилением итало-австрийской империалистической борьбы за преобладание в Адриатике и в западной части Балкан происходит возрождение и активизация ирредентизма — движения за освобождение итальянских земель, оставшихся еще под австрийским владычеством (Трентино и Триест).

В свое время ирредентизм носил прогрессивный характер и был тесно связан с демократическим и рабочим движением Италии. Вступив на путь союза с австро-германским блоком, итальянская буржуазия принесла в жертву ирредентистские стремления демократической общественности. Она отказалась, по крайней мере па время, от требования возвращения Трентино и Триеста ради сохранения союза с Австрией и Германией. И характерно, что в первый период существования Тройственного союза итальянские власти жестоко преследовали деятельность ирредентистов. Но на рубеже двух веков, в связи с обострением противоречий с Австрией, итальянская буржуазия меняет свое отношение к ирредентизму. Она начинает использовать ирредентистские лозунги для идеологического оправдания и прикрытия своих агрессивных притязаний в Адриатике и на Балканах. Ирредентизм, таким образом, превратился в орудие агрессивной политики итальянского империализма, в средство обеспечения ему новых рынков, нового поля деятельности. При этом империалисты Италии отнюдь не собирались ограничивать свои требования старой ирредентистской формулой «Трентино и Триест». Они мечтали о гораздо большем. Крича об «освобождении» итальянских земель из-под австрийского ига, они думали не столько о Трентино и Триесте, сколько о захвате Истрии, Далмации, Албании и других земель. «Кивать будут на Трентино и Триест, а думать будут об Албании», — писал австрийский социал-демократ Отто Бауэр.

Связывая свою агрессивную политику с «национальной идеей», эксплуатируя национально-освободительные традиции народа, завоевавшего государственное единство в борьбе с австрийскими угнетателями, итальянские империалисты рассчитывали тем самым обеспечить этой политике широкую народную поддержку. Они заранее собирались представить возможную империалистическую войну как национально освободительную, как борьбу за завершение дела национального воссоединения. Именно так и поступят они во время первой мировой войны.

В свете приведенных здесь фактов становится совершенно ясным, какую важную роль в расшатывании здания Тройственного союза играли итало-австрийские империалистические противоречия, в основе которых лежала борьба за преобладание в Адриатике и в западной части Балкан. Эти противоречия были настолько глубоки, что всякие попытки смягчить их дипломатическим путем оказывались совершенно тщетными.

Важнейшей причиной отхода Италии от австро-германского блока явился империалистический антагонизм между Англией и Германией, развитие которого совпадало с обострением итало-австрийских противоречий.

На протяжении длительного периода поддержание хороших отношений с Англией было своего рода традицией итальянской внешней политики. Италия считала совершенно немыслимой и невозможной для себя войну с Англией, занимавшей в то время господствующее положение в Средиземном море. Именно поэтому, подписывая первый договор о Тройственном союзе, итальянские дипломаты потребовали от своих новых союзников подписать специальный протокол, в том смысле, что этот договор «ни в коем случае не будет рассматриваться как направленный против Англии». Пока англо-германские отношения носили нормальный характер и Англия фактически сотрудничала с Тройственным союзом против Франции и России, Италия могла спокойно оставаться в нем, выгодно сочетая политику дружбы с Англией с союзническими отношениями с Германией. Но когда к концу XIX в. англо-германский антагонизм стал фактом и приобрел решающее значение в международных делах, эта двойственная опора итальянской внешней политики сильно заколебалась и Италия оказалась «в положении ребенка, родители которого расходятся». Отныне она должна была выбирать одно из двух: или сохранение союза с Германией, или поддержание хороших отношений с Англией.

Поставленная перед таким выбором, Италия в конце концов выбрала последнее, Этот выбор определялся не личными желаниями и вкусами отдельных итальянских политиков, а зависел от ряда объективных факторов географического, экономического и стратегического порядка. Слабая в экономическом и военном отношении, сильно зависимая от заграницы, уязвимая со стороны моря, Италия волей-неволей должна была ладить с Англией.

При том соотношении сил в Средиземном море, которое сложилось там накануне первой мировой войны, выступление против Англии угрожало Италии блокадой, разрушением ее важнейших приморских городов, потерей флота и колоний. Словом, в случае войны между Германией и Англией Италия практически не могла выступить на стороне своей союзницы. Для германских правителей это не могло быть тайной. В марте 1906 г., комментируя, по своему обычаю, одно донесение немецкого посла из Рима, Вильгельм II пришел к такому заключению: «Италия останется с нами только лишь до тех пор, пока мы будем друзьями Англии. Если этого не будет, она уйдет из Тройственного союза». Впрочем, это было настолько очевидно, что не надо было обладать никакой особой политической дальновидностью, чтобы понять это.

Отход Италии от союза с Германией и Австрией сопровождался сближением ее с Францией. Будучи прямым следствием начавшегося кризиса Тройственного союза, итало-французское сближение вместе с тем явилось одним из важнейших факторов его дальнейшего углубления.

На протяжении почти всей последней четверти XIX в. итало-французские отношения носили крайне враждебный и напряженный характер. По утверждению некоторых наблюдателей, франко-итальянские отношения были в ту пору значительно хуже, чем даже отношения франко-германские. Однако длительная франкофобствующая политика оказалась не под силу Италии. Она обходилась ей слишком дорого, во всяком случае гораздо дороже, чем Франции. Из года в год, вплоть до нормализации отношений с Францией, итальянский бюджет сводился с огромным дефицитом. Словом, как выразился один итальянский публицист, — «экономические результаты германского союза оказались для Италии бедственными».

Издержки антифранцузской политики казались тем более тяжелыми, что они совершенно небыли окуплены колониальными приобретениями, на которые итальянская буржуазия рассчитывала, вступая в союз с Германией и Австрией. Наоборот, на поприще «большой» колониальной политики ее постигли жестокие неудачи, как например в Абиссинии.

Разорительные последствия экономической войны с Францией и абиссинская катастрофа еще более усиливали разочарование итальянской буржуазии в Тройственном союзе; они заставили ее отвернуться от Германии и вступить на путь примирения с Францией[59]. Это примирение началось еще в последние годы XIX в., сразу же после катастрофы в Абиссинии. В сентябре 1896 г. итальянский и французский министры иностранных дел подписали соглашение, по которому Италия фактически признавала протекторат Франции над Тунисом. За это два года спустя, в ноябре 1898 г., она получила от Франции торговый договор, положивший конец экономической войне между двумя странами.

В дальнейшем итало-французские отношения быстро улучшались. Политические деятели Франции и Италии в своих публичных выступлениях подчеркивали, что отныне у обеих стран нет никаких претензий друг к другу. Итальянская печать с 1900 г. прекратила нападки на Францию. В апреле 1901 г. итальянская эскадра посетила с официальным визитом французский порт Тулон. «К этому моменту франко-итальянское сближение было уже свершившимся фактом», — констатировал французский посол в, Риме Баррер.

Политическое сближение между обеими странами было окончательно закреплено соглашением 1902 г., заключенным в форме обмена письмами между итальянским министром иностранных дел Принетти и французским послом в Риме Баррером. По этому соглашению Италия брала на себя обязательство соблюдать «строгий нейтралитет» в случае, если Франция станет объектом «прямой или косвенной агрессии со стороны одной или нескольких держав».

Франко-итальянское соглашение 1902 г. явилось важнейшей вехой на пути отхода Италии от австро-германского блока. На Алжесирасской конференции 1906 г. Италия поддержала Англию и Францию против своей союзницы Германии. Оправдывая свое двусмысленное поведение, итальянские политики твердили о необходимости сочетать верность Тройственному союзу с дружественными отношениями с Англией и Францией.

Действительно, под влиянием своих нарастающих противоречий с Австрией и в силу общих изменений в международной обстановке, вызванных развивающимся англо-германским антагонизмом, империалистическая Италия вступила в начале XX в. в такие отношения и связи с державами складывающейся антигерманской коалиции, которые фактически ставили ее вне Тройственного союза.

Помимо указанных выше обстоятельств — итало-австрийских противоречий, англо-германского антагонизма и итало-французского сближения, — был еще один важный фактор, расшатывавший Тройственный союз, — это непопулярность союза в Италии, неизменно враждебное отношение к нему со стороны итальянской демократической общественности. Итальянский народ рассматривал заключение союза с реакционными центральными империями, особенно с Австрией, как измену национально-освободительным традициям Рисорджименто и считал совершенно недопустимым свое участие в какой-либо войне на стороне австро-германского блока.

Как ни мало считались господствующие верхи Италии с мнением широких народных масс, они, однако, не могли совершенно пренебрегать этим важным фактором. По крайней мере некоторые наиболее чуткие к общественным настроениям итальянские буржуазные деятели понимали, что в случае большой войны между германским блоком и Антантой Италию будет гораздо проще вовлечь в конфликт на стороне держав Тройственного согласия, нежели на стороне австро-германских союзников.

Итак, Италия все более и более расходилась со своими старыми союзниками. Однако формально она продолжала оставаться в Тройственном союзе. Итальянские империалисты считали невыгодным разрыв с Германией и Австро-Венгрией как по экономическим, так и по политическим соображениям.

Одной из причин, удерживающих Италию в германо-австрийском блоке, был конфликт с южными славянами.

Дело в том, что в своих агрессивных притязаниях на безраздельное господство в Адриатическом море и на балканском побережье итальянские империалисты наталкивались не только на сопротивление австро-венгерских соперников, но и встречали возрастающее противодействие со стороны сербов и других южнославянских народов, населяющих этот район. Стремясь к национальному освобождению и объединению в единое государство, южные славяне должны были вести борьбу на два фронта — и против своих старых австро-венгерских угнетателей и против новых претендентов на господство над ними, итальянских империалистов. Эти последние являлись неизменными врагами национального освобождения южного славянства и решительно противились всяким планам создания единого южнославянского государства, видя в нем препятствие своим агрессивным притязаниям в Адриатике и на Балканах. Причем, по мнению многих итальянских буржуазных политиков, молодое и жизнедеятельное славянское государство оказалось бы более опасным противником итальянской экспансии, чем одряхлевшая империя Габсбургов.

Антиславянские тенденции во внешней политике итальянского империализма особенно усилились в период балканских войн 1912–1913 гг., когда окрепшая Сербия выдвинула требование о выходе к Адриатическому морю. Италия вместе с Австро-Венгрией решительно выступила против справедливого требования сербов. На этой антиславянской основе и произошло некоторое сближение между Италией и Австрией. Но это сближение оказалось весьма неустойчивым и мимолетным, скорее кажущимся, чем действительным.

В это же время в связи с итало-турецкой войной произошло новое обострение противоречий с Францией, что в свою очередь толкало ослабленную Италию на путь сближения с австро-германским блоком.

Возрастающая потребность итальянского империализма во внешних рынках и дешевых источниках сырья, а также стремление правящих кругов Италии найти выход из внутренних трудностей на международной арене придавали итальянской внешней политике весьма агрессивный характер. Это особенно ярко обнаружилось в связи с итало-турецкой войной.

Накануне первой мировой войны экспансия итальянского империализма развивалась в основном в трех направлениях: в направлении Адриатики и Балкан, Африки и Малой Азии. Уделяя основное внимание Адриатике и Балканам, итальянские империалисты в то же время никогда не оставляли мысли о возобновлении политики колониальных захватов в Африке, прерванной на время катастрофой в Абиссинии. Еще в конце XIX в. они начали строить планы завоевания Триполитании и Киренаики — двух обширных областей в Северной Африке, принадлежавших Турции. Эти территории привлекали внимание итальянских империалистов прежде всего своим выгодным стратегическим положением: овладев ими, они рассчитывали прочно обосноваться в восточной части Средиземного моря и получить исходную базу для дальнейшей экспансии. Кроме того, они надеялись найти здесь свободные рынки и почву для выгодного приложения своих капиталов.

Очень важную, если не решающую роль в подготовке захвата Триполитании и Киренаики сыграл Римский банк, тесно связанный с Ватиканом. Основанный в 1880 г., Римский банк вначале XX в. стал одним из самых мощных банков в Италии. Достаточно сказать, что в 1912 г. его капитал достиг 200 млн. лир, а годовой оборот превысил 35 млрд. лир. Римский банк развернул особую активность в странах Средиземного бассейна. В 1907 г. он создал свой филиал в Триполи, и вскоре вся экономическая жизнь Триполитании и Киренаики оказалась под контролем банка. Свою финансовую экспансию банк тесно увязывал с захватнической политикой итальянского правительства.

В то время как Римский банк и связанные с ним колониальные круги Италии осуществляли экономическое закабаление турецких провинций в Африке, итальянское правительство вело тщательную дипломатическую подготовку к их захвату, добиваясь признания своих агрессивных претензий со стороны великих держав. Это ему в конце концов и удалось. С помощью тайных дипломатических сделок оно заручилось согласием на захват Триполитании и Киренаики как со стороны своих союзников, так и со стороны держав Антанты.

Осенью 1911 г., воспользовавшись тем, что Англия, Франция и Германия были заняты конфликтом из-за Марокко, Италия решила привести в исполнение свой агрессивный замысел.

28 сентября 1911 г. итальянское правительство предъявило Турции наглейший ультиматум, требуя согласия на немедленную оккупацию Триполитании итальянскими войсками. Это требование мотивировалось тем, что Триполитании под турецким владением пребывает в состоянии «беспорядка и заброшенности», чего Италия не может терпеть «вследствие незначительности расстояния, отделяющего эту территорию от побережья Италии»; к тому же турецкие власти всячески противодействуют итальянским предприятиям в Триполи. На ответ было предоставлено 24 часа. На следующий день, несмотря на примирительный тон турецкого ответа, Италия объявила Турции войну.

Так была развязана эта типично колониальная война, вызванная «корыстью итальянских финансовых тузов и капиталистов» (Ленин), которые жаждали новых рынков, новых успехов итальянского империализма.

Однако успехи Италии в этой войне были более чем скромные. Правда, сопротивление турецких войск было сломлено довольно быстро, и Турция в октябре 1912 г. вынуждена была пойти на мир, по которому она фактически отказалась от Триполитании и Киренаики в пользу Италии. Зато местное арабское население оказывало итальянским завоевателям отчаянное сопротивление, вследствие чего война в Африке затянулась на долгие годы, изнуряя Италию в экономическом и военном отношении, обостряя ее внутреннее положение и ослабляя ее международные позиции.

Важнейшим результатом войны в Африке было общее ослабление Италии, что немедленно повлекло положения за собой крутое ухудшение ее международного Италии положения. Прежде всего произошло обострение противоречий с Францией.

Итало-французские отношения, развивавшиеся в первое десятилетие после заключения соглашения 1902 г. более или менее нормально, резко испортились с началом ливийской войны. Французы, как известно, еще в 1900 г. дали согласие на захват Италией Триполитании и Киренаики. Но они отнюдь не хотели, чтобы их соседка слишком усилилась в Средиземном море. Между тем итальянские империалисты, развязав войну с Турцией, не ограничились захватом Ливии, а стремились еще наложить свою руку на острова в Эгейском море и на побережье Малой Азии. Французские империалисты увидели в этих действиях итальянской соперницы серьезную опасность для своих весьма значительных интересов в Турции и вообще для политического равновесия в восточной части Средиземного моря. Поэтому они и явно и тайно старались ограничить итальянскую агрессивную активность в этом районе.

В ходе ливийской войны Франция занимала довольно недружелюбную позицию по отношению к Италии и, наоборот, сочувствовала Турции, поощряя ее к сопротивлению Италии и даже исподволь помогая ей. В январе 1912 г. итальянцы захватили и подвергли обыску два французских парохода — «Карфаген» и «Мануба», которые, как выяснилось, везли подкрепление турецким войскам. В связи с этим в Италии поднялась волна антифранцузских настроений. Во Франции отвечали тем же. Между двумя странами началась ожесточенная полемика, сопровождавшаяся взаимными угрозами и оскорблениями. Инциденты с французскими судами, писал из Парижа русский посол Извольский, «сразу разрушили добрую часть долголетней работы французской и итальянской дипломатии на пользу сближения двух родственных наций».

Обострившееся соперничество с Францией в Средиземном море побудило Италию теснее сблизиться со своими старыми союзниками. На этой почве и произошло временное укрепление Тройственного союза в 1912–1913 гг.

В то же время Италию как никогда привязывал к Тройственному союзу страх перед своими союзниками. В 1911 г. австро-венгерский посол в Риме Мерей писал, что в Италии «правительство, армия и флот, парламент, пресса и значительная часть населения подавлены самым итальянским из всех чувств — страхом». В этих словах не следует видеть только грубый выпад недоброжелателя Италии.

Старый страх перед союзниками действительно обострился у итальянских империалистов теперь, в связи с ливийской войной, которая чрезвычайно подорвала военные и экономические силы Италии. Анализируя общее положение Италии и ее политику накануне первой мировой войны, российский военный агент в Риме приходил к такому заключению: «… с внешней стороны, могущество и значение Италии, как фактора международной политики, казалось бы, значительно выросло». Однако «видимость эта не соответствует действительным силам и средствам страны; эта империалистическая политика в настоящее время в значительной степени основана на блефе, и что, наконец, резкий поворот курса ее политики в сторону тесного сближения с остальными державами Тройственного союза является последствием сознания ею своей собственной слабости и желания, с одной стороны, избежать каких бы то ни было недоразумений с Австрией, а с другой — временно использовать дружескую поддержку Германии для достижения тех целей, которые она в настоящее время преследует».

Ослабление международных позиций Италии — это лишь одно из последствий ливийской войны. Еще более тяжелые последствия война имела для внутренней жизни Италии.

Ливийская война вызвала в Италии затяжной экономический и политический кризис. И это было вполне закономерно. В условиях общей слабости, итальянской экономики и на той стадии, которой уже достиг раздел мира и мировых рынков, политика военно-экономической экспансии и колониальных захватов могла привести лишь ко всеобщему обнищанию и к крайнему обострению всех существовавших ранее противоречий и трудностей.

Вопреки крикливым обещаниям буржуазно-националистической прессы, сулившей легкую победу и богатую добычу, война в Африке оказалась чрезвычайно трудной, затяжной и разорительной. Несмотря на формальный мир, война, поглотившая 1300 тыс. лир, продолжалась, требуя все новых и новых жертв и затрат. Местные арабские племена продолжали отчаянно сопротивляться, и итальянские завоеватели едва удерживали лишь узкую каемку побережья. Особенно опасное для них положение сложилось в Киренаике, где местное население, поднявшись на партизанскую войну, нанесло им весной 1914 г. ряд тяжелых поражений.

Затянувшаяся колониальная война серьезно ослабляла итальянскую армию и истощала ее и без того скудные материальные запасы. В то же время война с Турцией и вызванные ею балканские войны надолго расстроили итальянскую торговлю на Ближнем Востоке и на Балканах. Никаких ощутимых экономических выгод Италии ее новая колония не принесла.

Не успели еще итальянские империалисты выпутаться из одной авантюры, как втягивались в новые, все более усиливая борьбу за Албанию и сферы влияния в Малой Азии.

Все эти агрессивные предприятия тяжелым бременем ложились на экономику Италии, опустошали и расстраивали ее казну. Бюджет 1912–1913 гг. был сведен с огромным дефицитом — в 555 млн. лир. Не предвиделось оздоровления государственных финансов и в ближайшем будущем.

Словом, итальянский финансовый капитал вышел из ливийской войны отнюдь не окрепшим. Его новая попытка на поприще большой колониальной политики оказалась явно неудачной.

Правительство, выполняя волю империалистов, взваливало издержки колониальных авантюр на плечи трудящихся. Увеличивались налоги. Неудержимо дорожали хлеб, мясо и другие продукты первой необходимости. Повсеместно и во всех отраслях росла безработица. Прямым следствием экономического кризиса и массовой безработицы явилось резкое усиление эмиграции, которая в 1913 г. достигла рекордной цифры — 873 тыс. человек. Вызванный войной экономический кризис усиливал и без того беспримерную нищету народных масс, порождал чувство тревоги и неуверенности в завтрашнем дне, возбуждал ненависть к господствующим классам и правительству.

Возмущение трудящихся политикой колониальных авантюр, растущей милитаризацией страны и вызванными ими бедствиями прорывалось в многочисленных стачках и демонстрациях протеста, прокатившихся в 1912–1914 гг. Правящие классы отвечали на справедливые требования народа грубыми репрессиями, расстрелами и побоищами. Так, например, в ноябре 1913 г. владельцы знаменитых мраморных разработок в Карраре в ответ на забастовку уволили 12 тыс. рабочих. Тогда же был учинен дикий расстрел толпы голодных крестьян в Роккагорга (на юге Италии), возмутивший всю страну.

Так, на почве тяжелых экономических последствий африканской войны в Италии возник глубокий и затяжной политический кризис, затронувший все слои итальянского общества. Его важнейшими проявлениями были: 1) общий подъем классовой борьбы в стране и связанный с этим раскол в Итальянской социалистической партии и 2) перегруппировка сил внутри правящего лагеря, что нашло свое конкретное выражение в усилении агрессивного национализма и в крахе джолиттианской системы.

Развернувшаяся по всей стране борьба против империализма, милитаризма и нищеты привела к более четкому классовому размежеванию и росту сознательности рабочих. Это, в свою очередь, способствовало расколу в верхах социалистического движения

Ливийская война явилась серьезным испытанием для Итальянской социалистической партии. Рядовые социалисты с честью выдержали это испытание. Не поддавшись шовинистическому угару, они решительно осуждали колониальную затею империалистов и протестовали против нее и словом и делом. Что же касается руководителей партии, то среди них наблюдался идейный разброд, колебания, а то и просто предательство. Правые реформисты — одни явно и грубо, другие более тонко и осторожно — защищали и поддерживали империалистическую политику правящих классов. Они пытались сорвать всеобщую стачку протеста против войны.

Вместе с правыми реформистами войну в Ливии поддерживали и анархо-синдикалисты, которые, правда, в то время находились уже вне социалистической партии. Колониальные захваты, утверждали синдикалисты, будут способствовать развитию капитализма, а это, в свою очередь, создаст благоприятные экономические условия для перехода к высшему общественному строю. И не удивительно, что многие из лидеров синдикализма перекочевали в лагерь национализма, а оттуда — к фашизму.

Коренные разногласия между партийной массой и некоторыми социалистическими лидерами по вопросу об отношении к триполитанской войне и явились непосредственной причиной кризиса, возникшего в это время в Итальянской социалистической партии.

Рядовые социалисты требовали немедленного изгнания из партии всех остававшихся еще в ее рядах ренегатов, выступавших в поддержку войны. На XIII съезде социалистической партии в Реджо-Эмилиа (7–10 июля 1912 г.) подавляющим большинством голосов Биссолати, Бономи и некоторые другие лидеры правых реформистов были исключены из партии. Вслед за своими вожаками из партии ушли и остальные правые реформисты. Они основали свою партию, которую назвали «Социалистической реформистской партией». «За этой вывеской, — писал В. И. Ленин, — скрывается на деле «партия» либерально-монархических «рабочих» политиков»[61]. В своем манифесте новая партия заявила, что реформизм есть «прогрессирующее приспособление социалистической мысли к меняющимся условиям». То была формула, оправдывающая любую измену социализму.

Раскол социалистической партии был необходим и полезен. Именно так оценивал его В. И. Ленин. Удалив из своей среды сначала анархо-синдикалистов, а затем правых реформистов, партия «встала на верный путь»[62].

Изгнание из социалистической партии наиболее откровенных соглашателей нанесло тяжелый удар всей «системе» Джолитти, которая, как известно, основывалась на использовании социалистической партии в качестве проводника политики господствующих классов среди рабочих. Отсеченная от социалистической партии, группа «друзей Джолитти» превратилась в «засохшую ветвь». Ее влияние в рабочем классе было ничтожным, и реформистская партия стала в сущности партией мелкой буржуазии, по преимуществу — мелкобуржуазной интеллигенции.

Порвав с правыми реформистами, Итальянская социалистическая партия подтвердила свое враждебное отношение к политике империалистических войн. Антивоенная позиция партии способствовала росту ее влияния среди трудящихся и общему подъему социалистического движения в стране.

^{Рис. 69. Джачинто Серрати}

Оценивая положительно значение раскола в Реджо, надо, однако, иметь в виду, что и после этого Итальянская социалистическая партия далеко еще не стала последовательно революционной пролетарской партией. Борьба с оппортунизмом не была доведена до конца. В партии осталась значительная группа так называемых левых реформистов во главе с Турати. Эта группа фактически хозяйничала в парламентской фракции партии и пользовалась большим влиянием в руководящих органах Всеобщей конфедерации труда. Новые руководители партии — даже лучшие из них, те, которые были наиболее тесно связаны с массами и питали самую глубокую ненависть к буржуазии, — не обладали необходимой теоретической и политической зрелостью. «Не поняв сущности марксистского учения, они так и не сумели выйти за рамки сентиментальной революционности и «непримиримости» на словах», — говорил о них впоследствии Тольятти. Секретарь партии Ладзари вскоре сполз на позиции центризма. Серьезные политические ошибки допускал и другой видный деятель партии — Серрати. Необходимо принять во внимание и то, что среди итальянских социалистических лидеров не всегда лучшим оказывался тот, кто занимал наиболее «радикальную», наиболее «левую» позицию Одним из руководителей партии, редактором ее центрального органа «Аванти!» после съезда в Реджо стал Муссолини — политический оборотень и авантюрист, беспринципный карьерист и демагог, который в начале мировой войны переметнется на сторону империалистической буржуазии.

Идеологическая и политическая слабость, терпимое отношение к оппортунизму, политически незрелое и неустойчивое руководство — все это обрекало социалистическую партию на колебания и шатания, делало ее неспособной четко руководить борьбой трудящихся на крутых поворотах истории Италии.

Одним из крупных внутриполитических последствий войны с Турцией явилось усиление национализма, который с этого времени занял важное место на крайне правом фланге политической жизни Италии.

Национализм — продукт агрессивного империализма. До ливийской войны итальянский национализм был представлен небольшой и рыхлой группой литераторов и перебежчиков от социализма, преимущественно синдикалистов, которая старалась привлечь внимание итальянской общественности к проблемам внешней политики и эмиграции.

Впервые националисты громко заявили о себе осенью 1908 г., когда они приняли участие в кампании возмущения, охватившего Италию в связи с аннексией Австрией Боснии и Герцеговины. В декабре 1910 г. на конгрессе во Флоренции была основана Националистическая ассоциация, а вслед затем, с 1 марта 1911 г., националисты стали издавать свой еженедельник. На конгрессе во Флоренции была принята первая националистическая программа, которая призывала к военному усилению Италии и к завоеванию новых колоний. В соответствии с этой программой националисты повели бешеную кампанию за захват Ливии, усердно помогая хозяевам Римского банка и правительству развязать колониальную войну, которую они потом объявили «своим делом» и «первым триумфом итальянских националистов». Именно в период ливийской войны и вскоре после нее окончательно определяется характер националистического движения и уточняется его программа.

В основе деятельности националистов лежала проповедь и прославление империалистических грабительских войн. Они цинично объявляли войну силой, «обновляющей социальные организмы», в противоположность миру, который они считали силой «консервативной» и даже «безнравственной». Националистические пропагандисты проповедовали, что весь человеческий прогресс, как и развитие отдельных индивидуумов, зиждется на агрессивных войнах. «Захватническая война, — писал один из главных идеологов итальянского национализма Энрико Коррадини, — возрождает территории, поскольку она изгоняет оттуда народы, хищнически истощающие эти территории, и водворяет на них народы производящие». Но война не только «возрождает» и «обновляет» жизнь в покоренных землях, она также способствует разрешению внутренних проблем в самой стране-завоевательнице, так как она дает выход избыточному населению и открывает путь экономической экспансии. Националисты требовали создания «Великой Италии», «новой империи», в которую они бесцеремонно включали Триест и Далмацию, Тунис и Триполи, Мальту и Корсику, Ниццу и Савойю. Причем, как разъяснял Коррадини, в этих странах не должно быть места никаким другим культурам, кроме итальянской.

В порядке идеологического оправдания необходимости агрессивной политики специально для Италии националисты выдвинули теорию о «пролетарской нации». Они изображали «бедняжку Италию» как «великую пролетарку», кругом стесненную и страдающую оттирании наций плутократических. Националисты призывали своих единомышленников учиться у рабочих-социалистов бороться против своего унижения. «Социализм» состоит в том, чтобы наша маленькая и бедная нация догнала или догоняла грабящих много, чтобы и она награбила больше!», — так резюмировал В. И. Ленин суть одной «дрянной книжонки» Коррадини[63]. Националисты громко ратовали за то, чтобы Италия имела «свою войну». «Без нашей войны, — твердил Коррадини, — мы в конечном счете сыграем роль глиняного горшка рядом с горшком железным».

В области внутренней политики националисты выступали как представители самой оголтелой реакции. Они открыто объявляли себя непримиримыми врагами гражданских свобод, демократии, социализма и даже буржуазного либерализма, ратуя за сильную и бесконтрольную исполнительную власть. Они утверждали, что свобода является помехой для того народа, который хочет «завоевать для себя максимальную долю господства над миром». Непременным условием успешной агрессивной внешней политики является «организация и дисциплинирование внутренней жизни страны», а поэтому одной из важнейших своих задач националисты считали борьбу «с разлагающими тенденциями демократических и социалистических партий». С целью пропаганды милитаризма и привития населению шовинистических настроений националисты предлагали коренным образом изменить систему обучения и воспитания, выбросив старые книги, проникнутые «робкой моралью», и заменив их новыми, проникнутыми духом войны и империализма.

Понятно, что с особенной нетерпимостью и злобой относились националисты к социализму и пролетариату. Националисты грубо и клеветнически поносили социализм и рабочее движение.

На почве вражды к рабочему движению, социализму и демократии националисты тесно сблизились с другими наиболее реакционными группировками итальянского правящего класса, прежде всего с клерикалами и правыми либералами.

Экономическая программа национализма сводилась к яростной защите протекционизма и автаркии. На своем третьем конгрессе, состоявшемся весной 1914 г. в Милане, националисты объявили свободу торговли «преступной доктриной», поскольку она открывает двери в страну для иностранной промышленности.

Шумно агитируя за «сильную и смелую» внешнюю политику, националисты вместе с тем избегали конкретных формулировок своих внешнеполитических целей. Они громко выкрикивали свои претензии ко многим государствам — и к странам Антанты и к центральным империям, — не выказывая публично особых склонностей ни к тем, ни к другим. Однако в действительности, как отметил Грамши, их главное направление в области внешней политики было антифранцузским. К Австрии, напротив, националисты относились более сдержанно, являясь в сущности противниками ирредентизма.

Нетрудно видеть, что программа националистов отвечала интересам и стремлениям наиболее агрессивных и авантюристических групп итальянского империализма. Именно этим группам и служили националисты. Национализм выражал новые империалистические требования итальянского финансового капитала, жаждущего рынков и зон влияния. Он призван был идеологически оправдать и подкрепить его агрессивную практику.

Наиболее агрессивные и реакционные элементы итальянского правящего класса увидели в национализме замену джолиттизму, от которого они стремились избавиться. И они очень скоро выразят Джолитти свое политическое недоверие. А его наследники фактически положат программу националистов в основу своей внешней и внутренней политики.

Итальянский народ встретил в лице национализма самого опасного своего врага.

Впоследствии реакционная и агрессивная идеология национализма была полностью перенята фашистами, которые в 1923 г. слились с партией националистов. Многие лидеры национализма — Федерцони, Рокка, Вольпи и другие — стали виднейшими заправилами фашистской Италии.

Как было сказано выше, наиболее дальновидные лидеры итальянской буржуазии понимали, что подавить классовую борьбу трудящихся и остановить развитие социалистического движения с помощью одних лишь репрессий невозможно. Они считали необходимым сочетать политику репрессий с политикой скромных реформ и незначительных уступок. Такими мерами они надеялись внести раскол в социалистическое движение, свернуть его с революционного пути и тем самым упрочить положение буржуазного государства. Именно эти цели преследовала политика Джолитти.

Весной 1911 г., накануне ливийской войны, Джолитти предложил осуществить ряд внутренних реформ и прежде всего реформу избирательного права. Надобность в такой реформе назрела уже давно. В Италии действовала устаревшая и одна из самых реакционных в Европе избирательных систем. Избирательными правами пользовалась незначительная часть населения. В частности, права голоса были лишены все неграмотные. А так как Италия была страной массовой неграмотности, то большая часть ее населения была лишена избирательных прав. Так, в 1909 году из 9 млн. мужчин в возрасте свыше 21 года избирателей насчитывалось всего 2930 тыс., то есть около 30 %. Границы избирательных округов давно не пересматривались, и Италия превратилась в страну «гнилых местечек». Выборы происходили в обстановке грубого нарушения самых элементарных гражданских прав, террора и подкупов. Депутаты не получали вознаграждения.

Удивляться тому, что некоторые группы итальянского правящего класса пошли на избирательную реформу, не следует. Переход к империализму отнюдь не исключал — по крайней мере в начале империалистической эпохи — возможности значительного расширения избирательных прав или даже введения всеобщего избирательного права. Наоборот, В. И. Ленин указывал на связь между переходом Италии к империализму и согласием правительства на избирательную реформу[64].

Наиболее дальновидные буржуазные деятели рассматривали расширение избирательных прав как средство укрепления капиталистического государства.

Такова была точка зрения Джолитти. Предлагая избирательную реформу, он преследовал цель укрепить положение итальянского буржуазного государства, расширив его социальную базу и несколько обуздав диктаторские претензии крайне реакционных групп. При этом Джолитти надеялся мобилизовать отсталые, руководимые попами католические массы в противовес голосам, отдаваемым за «непримиримых» социалистов, а также полагал, что всеобщим избирательным правом и «социалистическим» законом о государственном страховании он ослабит оппозицию социалистов против предстоящей колониальной войны в Ливии и поощрит тех из них, которые выступали за сотрудничество классов.

По новому избирательному закону, утвержденному летом 1912 г., право голоса получали все мужчины, достигшие 30 лет, а в возрасте между 21 и 30 годами — все грамотные и те из неграмотных, которые отбыли воинскую повинность. В результате этой реформы количество избирателей увеличивалось почти в три раза — с 2930 тыс. в 1909 г. до 8711 тыс. в 1913 г.

Избирательная реформа, как и другие уступки, сделанные правительствами Джолитти, разумеется, не задевали основ существующего строя. Тем не менее не следует отрицать известного прогрессивного значения самого факта введения почти всеобщего избирательного права. И не случайно, что наиболее реакционным кругам буржуазии и высшей католической иерархии избирательная реформа и другие проявления «джолиттианства» показались слишком опасными и чуть ли не революционными.

Избирательная реформа Джолитти, однако, не оправдала возлагаемых на нее надежд. Состоявшиеся в октябре 1913 г. парламентские выборы, проведенные по новому закону, принесли разочарование правящим классам. Социалистическая партия, выступавшая на этих выборах под лозунгами борьбы против «режима сабли, всемогущества полиции, засилья церкви» и «ненавистной войны», одержала крупную победу, удвоив свое представительство в парламенте (с 25 до 52 депутатов); причем количество голосов, поданных за социалистов, увеличилось по сравнению с выборами 1909 г. почти в два с половиной раза — с 339 до 828 тыс. Особенно большой успех выпал на долю социалистов в промышленных центрах Северной Италии. В Милане и Турине социалисты получили до 45 % всех голосов.

Успех социалистов был тем более показательным, что против них объединенным фронтом выступали почти все буржуазные партии и клерикалы. Не рассчитывая больше на поддержку социалистической партии, которая на съезде в Реджо осудила политику соглашательства, Джолитти, по словам Грамши, делает крутой поворот: блок буржуазии с привилегированной прослойкой рабочих он заменяет союзом буржуазии с католиками. Со своей стороны, Ватикан, все теснее сближавшийся с итальянской буржуазией, охотно пошел на такой союз, направленный против рабочего класса, против социалистического движения.

Клерикалы в этой избирательной кампании приняли особенно активное участие. В предвыборной борьбе они широко использовали массовые католические организации и в первую очередь католические профсоюзы, которые в сущности представляли собой их политическую партию. Не рассчитывая на поддержку избирателями непримиримых клерикалов, агенты Ватикана призывали голосовать за тех «умеренных» депутатов, которые выражали согласие поддерживать программу реакционных партий и католиков и идти с ними против левых партий. В результате 328 депутатов, обязавшихся гарантировать «религиозную свободу итальянским католикам» и противодействовать усилению «крайних тенденций», были обязаны своими мандатами поддержке Ватикана.

Как ни мало выражали итальянские выборы «волю народа», они все же в какой-то мере отразили происходящее в стране классовое размежевание. Об этом свидетельствовало усиление «крайне левой» (социалисты) и «крайне правой» (клерикалы и националисты). Правящие верхи были, конечно, гораздо больше обеспокоены успехами социалистов, чем обрадованы некоторым усилением крайне правых группировок. Их расчеты на «благоразумие» и «умеренность» новых избирателей явно не оправдались. Это ускорило конец джолиттианской системы.

Наиболее воинствующие империалистические группы отворачиваются от Джолитти. Они находят, что их авантюризму и агрессивности более созвучен национализм, чем джолиттизм и устаревший либерализм. Это и явилось одной из решающих причин падения Джолитти и всей его системы. С другой стороны, еще раньше выявилась полная несостоятельность расчетов Джолитти и его единомышленников на поддержку его политики со стороны социалистической партии и рабочего класса.

Потерпев поражение в своей попытке «приручить» социалистическую партию, столкнувшись с политическим недоверием со стороны новой плутократии и нарастающими экономическими трудностями, Джолитти вынужден был отказаться от руководства. 10 марта 1914 г., воспользовавшись незначительным предлогом, он заявил о своей отставке.

Крах джолиттианской системы — важнейшая составная часть переживаемого Италией политического кризиса — является непосредственным результатом ливийской войны, которая стала рубежным пунктом в политической и социальной жизни Италии. Колониальная война в Африке, знаменовавшая собой вступление итальянского империализма на путь «большой» агрессивной политики, ускорила окончательную капитуляцию итальянского либерализма перед агрессивным империализмом и национализмом. Отсюда начинается тот «скорбный путь», который приведет Италию к участию в мировой войне, а затем и к фашизму.

Уходя в отставку, Джолитти посоветовал королю призвать к власти лидера правых либералов Соннино. Однако Соннино отказался от сделанного ему предложения, и новое правительство взялся сформировать один из его политических друзей — Антонио Саландра.

Адвокат по профессии, профессор государственного права, Саландра особенно не выделялся ни как политик, ни как ученый. 28 лет он занимал депутатское кресло в центре палаты, примыкая к ближайшему политическому окружению Соннино. Уроженец Южной Италии, Саландра всегда выступал как доверенное лицо аграрного блока, действующего на Юге «в качестве посредника и надсмотрщика капитализма Севера и крупных банков» (Грамши). Саландра зарекомендовал себя как ожесточенный противник социализма и рабочего движения. Он неизменно выступал против каких бы то ни было уступок трудящимся, в частности, против учреждения палат труда, против ограничения рабочего дня и закона о государственном страховании жизни. Во время предвыборной кампании 1913 г. он заявил, что либерализм не допускает даже слабейшего соприкосновения с социализмом. Зато Саландра был одним из усердных поборников тесного сотрудничества между либералами и клерикалами.

Во внешней политике новый премьер полностью солидаризировался с националистами, призывая не ограничиваться захватом Ливии, а расширять колониальные владения Италии дальше. Для этого он считал необходимым создание большой и сильной армии.

По своему персональному составу новое министерство, окончательно утвержденное 21 марта, мало чем отличалось от предыдущего.

В дипломатических и журналистских кругах Рима считали новое правительство недолговечным и предсказывали скорое возвращение Джолитти. Однако Джолитти суждено было вернуться к власти лишь шесть лет спустя, уже после окончания первой мировой войны. Ошибочным было и то общее мнение современников, будто кабинет Саландры будет лишь «продолжением» министерства Джолитти, а сам Саландра — «исполнителем намерений» своего предшественника. В действительности же появление во главе правительства Саландры означало серьезный сдвиг вправо, в сторону неприкрытой реакции.

Правительство Саландры застало Италию в чрезвычайно сложном и тяжелом положении. Экономический кризис все более обострялся. Разорительные кризиса. последствия все еще продолжающейся колониальной войны в Африке не были преодолены. Предстояло изыскать новые средства на покрытие военных издержек. Намечалось новое увеличение налогов. Недовольство широких народных масс все нарастало. В частности, назревала угроза всеобщей стачки железнодорожников. В Эмилии до крайности обострился конфликт между крестьянами и крупными землевладельцами. Словом, экономический и политический кризис был в самом разгаре.

Новое правительство оказалось совершенно неспособным ликвидировать или хотя бы несколько смягчить этот кризис. Наоборот, своей грубо реакционной политикой, проводимой исключительно в интересах господствующего промышленно-аграрного блока, оно способствовало его дальнейшему углублению — усилению экономических трудностей и росту народного возмущения против существующего строя.

К весне 1914 г. классовая борьба в Италии достигла огромного напряжения. «Разрозненные выступления пролетариата и крестьянства выливаются в. . стихийную попытку объединить различные враждебные государству массовые силы в восстании против реакционного государства»[65]. Эта попытка вошла в историю под названием «Красной недели» (7–14 июня 1914 г.).

По призыву палат труда, являвшихся центрами организаций трудящихся, на воскресенье 7 июня по всей стране были назначены демонстрации и митинги протеста против милитаризма, в частности, против диких порядков в дисциплинарных батальонах и в защиту двоих солдат, осужденных за антимилитаристскую деятельность. Глава правительства, он же министр внутренних дел, отдал распоряжение префектам о запрещении каких бы то ни было антивоенных выступлений, как «направленных к тому, чтобы побудить солдат уклониться от их долга и сделать армию предметом ненависти и презрения граждан».

Однако, несмотря на правительственное запрещение, во многих местах назначенные антимилитаристские демонстрации и митинги состоялись. Один из таких митингов был проведен в помещении республиканского клуба на окраине города Анконы, где перед собравшимися с горячими речами выступили старый анархист Энрико Малатеста и молодой республиканец Пьетро Ненни. По окончании митинга часть его участников направилась к центру города. Военные и политические власти, решив, что манифестанты намереваются проникнуть на главную площадь с целью сорвать состоявшийся там «патриотический» концерт, отдали приказ не допускать демонстрантов к центру города. Исполняя этот приказ, полицейские и солдаты открыли по демонстрантам огонь. В результате трое молодых рабочих было убито, пятнадцать других участников демонстрации ранены.

Весть об этом расстреле мгновенно облетела весь город. Вечером того же дня по призыву местной палаты труда в Анконе вспыхнула всеобщая стачка.

Так началась «Красная неделя».

«Красная неделя» была крупнейшим для своего времени антимилитаристским и антиимпериалистическим выступлением трудящихся Италии. Она явилась ярким проявлением духа возмущения, охватившего итальянский народ, и отражала его огромное недовольство политикой правящих клик и растущим милитаризмом.

Кровавая расправа с мирной демонстрацией в Анконе возбудила бурное негодование и возмущение трудящихся по всей Италии. Во многих местах рабочие и батраки немедленно, не дожидаясь распоряжений своих партийных и профсоюзных руководителей, прекратили работу.

8 июня руководство Всеобщей конфедерации труда и правление социалистической партии под давлением масс вынуждены были согласиться на проведение всеобщей забастовки. Но при этом не было дано никаких указаний ни о целях борьбы, ни о средствах, с помощью которых она должна вестись, ни о ее продолжительности.

Таким образом, с самого начала забастовка осталась без руководства, без программы и носила стихийный характер. Она началась независимо и даже против воли и намерений руководителей социалистического движения.

Несмотря на это, всеобщая забастовка приняла огромные размеры и острые революционные формы. Она продолжалась от четырех до пяти дней. Забастовка охватила все важнейшие промышленные центры Италии. Общее число ее участников доходило до 3 млн. Впервые почти во всех городах в забастовке приняли участие трамвайщики. В некоторых провинциях к движению присоединились железнодорожники. На несколько дней промышленное производство в стране было почти полностью парализовано.

Почти во всех крупных городах — в Риме, Милане, Турине, Флоренции, Неаполе, Бари, Парме и других — происходили вооруженные столкновения между забастовщиками и полицией. С обеих сторон имелись убитые и много раненых.

В дни «Красной недели» получили бурный выход антимилитаристские чувства итальянских трудящихся, их давнишняя ненависть к реакционной военщине — прислужнице империалистической плутократии и монархии.

Правительство Саландры не посмело бросить войска против бастующих. И дело тут было не только в боязни взять на себя ответственность за вооруженное подавление народного движения, но и в отсутствии у правящих кругов уверенности в лояльности армии, особенно солдатской массы.

Всеобщая забастовка грозила перерасти во всеобщее восстание трудящихся против существующего строя. В первые два дня забастовки господствующие классы и правительство охватил страх. С целью смягчить положение правительство Саландры вынуждено было вначале дать некоторое удовлетворение трудящимся.

Но когда стало очевидным, что народное движение, лишенное определенной цели и смелого руководства, начало истощаться, реакционеры пришли в себя и яростно бросились в контрнаступление, готовые развязать гражданскую войну. Против восставших сплотились все силы реакции, от националистов до клерикалов. На второй-третий день после начала забастовки в Риме, Неаполе, Бари и других городах с разрешения властей и под прикрытием полиции стали организовываться шумные контрдемонстрации во славу шовинизма и милитаризма, клерикализма и монархии. Застрельщиками и организаторами этих черносотенных шествий выступали националисты и полицейские агенты, а их участниками были буржуазные и помещичьи недоросли, нанятые католические босяки и просто уличные скандалисты.

Огромную услугу господствующим классам Италии в этот трудный для них момент оказали реформистские вожаки Всеобщей конфедерации труда и их единомышленники из социалистической партии. После полудня 9 июня, даже не посоветовавшись с руководством социалистической партии, руководители Конфедерации отдали распоряжение о прекращении забастовки. Впрочем, парламентская группа социалистов полностью солидаризировалась с этим распоряжением.

Среди рабочих распоряжение о прекращении забастовки вызвало недоумение и многочисленные протесты. Многие местные рабочие организации отказались ему подчиниться. В Милане, Анконе, Неаполе и других городах забастовка продолжалась до 12 июня. В этой связи французский буржуазный наблюдатель Каррэр отмечал, что парламентские и политические вожди социалистов оказались позади своих войск, потеряли руководство над ними и, главное, обнаружили неспособность остановить их.

Всеобщая забастовка была сорвана.

«Красная неделя» послужила доказательством силы пролетариата и всех трудящихся Италии, их готовности решительно бороться против реакционной политики правящего класса. Но одновременно она обнаружила и слабые стороны итальянского рабочего и демократического движения. «Красная неделя» не принесла победы рабочим и крестьянам Италии. Конечно, в тогдашних условиях не могло быть речи о завоевании трудящимися политической власти, о свержении господства буржуазии: но вырвать у господствующей олигархии определенные экономические и политические уступки трудящиеся Италии могли.

События «Красной недели» оказали большое влияние на политику правящих верхов Италии, в которых они вызвали настоящую панику.

Напуганные призраком народной революции, реакционная буржуазия и военщина набрасываются с упреками и бранью на «либеральное» правительство, приписывая ему ответственность за недавние события и обвиняя его «в преступной слабости на почве заискивания перед демагогией». При этом имелось в виду не столько существующее правительство Саландры, сколько правление его предшественника Джолитти.

Июньские события еще более укрепили в империалистических кругах Италии антилиберальные и антипарламентские настроения; усилили тягу к «сильной» власти — к диктатуре.

Таким образом, непосредственно перед первой мировой войной Италия, как и многие другие капиталистические страны, переживала глубокий политический кризис. Причем есть все основания утверждать, что в Италии этот кризис протекал значительно острее, чем в любом другом государстве Западной Европы.

Одновременно с острым внутриполитическим кризисом империалистическая Италия переживала тяжелые неудачи во внешней политике. Весной 1914 г. наступило новое резкое ухудшение в ее отношениях с Австро-Венгрией. Оно было вызвано главным образом обострением итало-австрийских империалистических противоречий на Балканах, в первую очередь из-за Албании. Кроме того, постоянным источником раздоров, недоразумений между двумя странами была дискриминационная политика австрийских властей в отношении итальянского населения, проживающего в Австро-Венгрии. Инциденты на этой почве следовали один за другим.

Попытки установить сколько-нибудь устойчивое сотрудничество в Албании, предпринятые в 1912–1913 гг., закончились полным провалом. Албания по-прежнему оставалась главным яблоком раздора в отношениях между двумя союзницами.

Причем противоречия между ними в албанском вопросе становились настолько глубокими и очевидными, что дипломатии Тройственного союза оказалось не под силу не только их устранить, но даже скрыть.

В борьбе за господство над Албанией обе стороны, как всегда, не брезговали никакими средствами. Итальянские и австрийские агенты интриговали один против другого в международной контрольной комиссии, оспаривали друг у друга влияние при дворе незадачливого «правителя» Албании немецкого князька Вида. Они вмешивались в междоусобные распри, раздирающие страну, оказывали поддержку предводителям местных феодальных клик, стараясь перетянуть их каждый на свою сторону. Одновременно итальянцы и австрийцы спешили прибрать к рукам экономику, финансы и административный аппарат только что созданного государства.

В 1913–1914 гг. австро-итальянская борьба в Албании велась с переменным успехом. Вначале Италии удалось серьезно потеснить свою соперницу.

^{Италия в 1914 г.}

Временным успехам итальянцев способствовал самый влиятельный и сильный из местных феодальных правителей Эссад-паша, которого им удалось привлечь на свою сторону. В марте 1914 г. Эссад стал военным министром князя Вида, и, таким образом, Италия получила возможность оказывать непосредственное влияние на политику албанского правительства.

Однако итальянское преобладание в Албании оказалось весьма непрочным и недолговечным. Австрия вскоре сумела взять реванш. В мае 1914 г. на севере Албании началось восстание, поднятое реакционными элементами, за спиной которых стояла Австрия. Австрийцы усиленно плели интриги против итальянского ставленника в албанском правительстве — военного министра Эссада-паши. В результате этих происков Эссад, заподозренный в организации заговора против Вида, был отстранен от власти и арестован. На итальянском военном корабле он бежал в Италию, где ему был оказан нарочито торжественный прием.

В результате этого Австрия в ущерб итальянцам значительно укрепила свое положение. Она, по словам русского представителя в Албании, «совершенно забрала в свои руки князя и албанское правительство, явно нарушив в свою пользу политическое равновесие в Албании». Итальянское влияние было снова оттеснено на задний план. Албания оказалась перед угрозой превратиться в колонию Австрии.

Отступление Италии перед Австрией было закономерным результатом ее экономической и военной слабости. Майские события показали, что, несмотря на свои предшествующие успехи, Италия все еще не подготовлена к успешному единоборству в Албании даже с таким сравнительно слабым противником, как Австро-Венгрия.

Почти одновременно с конфликтом из-за Албании между обеими союзницами назревали трения в Малой Азии. После окончания войны с Турцией итальянский империализм значительно усилил свое проникновение в турецкие владения, особенно в провинцию Ад ал ия, стремясь создать себе здесь сферу влияния. Это стремление всячески поощрялось и поддерживалось итальянским правительством. Итальянские империалисты старались действовать скрытно и быстро, чтобы избежать конкуренции со стороны других держав. Однако действовать одним им не удалось. И тут, в Малой Азии, им пришлось столкнуться с Австро-Венгрией. Австро-Венгрия тоже стремилась получить свою «сферу влияния» в Турции и стала обосновываться к востоку от зоны итальянских интересов. Таким образом, Австрия и здесь становилась соседкой и конкурентом Италии, что, несомненно, было весьма не по душе итальянским империалистам.

Под воздействием поражения в Албании и новых конфликтов с Австро-Венгрией происходит резкое обострение кризиса итальянской внешней политики. Вспышка итало-австрийского империалистического соперничества весной 1914 г. свела на нет результаты того непрочного примирения Италии со своими союзниками, которое наметилось в 1912 г. Среди господствующих классов Италии усиливается разброд и обостряется чувство разочарования в политике союза с австро-германским блоком. Выход из создавшегося внешнеполитического тупика итальянская дипломатия пытается искать на путях нового сближения со странами Антанты. Но сближение с Тройственным согласием означало отдаление от Тройственного союза.

Вечером 28 июня 1914 г., в самый разгар конфликта с Австрией из-за Албании, в Италии узнали о том, что утром того же дня в боснийском городе Сараево убит наследник австро-венгерского престола Франц Фердинанд.

Австрийский наследник был известен как отъявленный милитарист и недоброжелатель Италии.

Неудивительно поэтому, что в широких кругах итальянской общественности его смерть возбудила чувство избавления от опасности и была встречена с нескрываемой радостью. «Тем лучше. Одним меньше!», — отозвался на известие о сараевском убийстве один молодой туринский рабочий.

Не вызвала сожалений смерть Франца Фердинанда и в правительственных кругах Италии.

Только в Ватикане смерть австрийского наследника вызвала искреннее огорчение.

Чувство удовлетворения, с которым итальянцы встретили смерть Франца Фердинанда, должно было лишний раз показать австрийским и германским правителям, как мало могут они рассчитывать на поддержку Италии в случае, если бы, воспользовавшись сараевским убийством, они решили бы развязать войну. А они как раз о том и думали.

Австро-венгерские империалисты, давно мечтавшие о подчинении Сербии, увидели в сараевском убийстве самый подходящий повод для развязывания войны против нее.

Однако решающее слово по вопросу о войне было предоставлено германским империалистам.

Правители Германии решили дать ход австро-сербскому конфликту.

Поощрительные заверения Германии положили конец колебаниям в венских правящих кругах. Победа военной партии была обеспечена. Австро-венгерские империалисты могли теперь начинать свой грабительский поход против Сербии. Война была решена.

Но, решив начать войну против Сербии, которая была чревата столь опасными последствиями, австро-германские союзники договорились пока ничего не сообщать об этом Италии.

Однако уже в середине июля в Риме хорошо знали об агрессивных намерениях своих союзников. Появившийся вскоре австрийский ультиматум Сербии окончательно раскрыл эти намерения.

Как же итальянское правительство реагировало на агрессивные замыслы своих союзников?

Поскольку намерения Германии и Австрии противоречили интересам Италии и грозили вовлечь ее в большую войну, естественно было бы ожидать, что итальянское правительство, узнав о предстоящем нападении на Сербию, будет немедленно протестовать против опасных действий союзников, твердо и открыто откажет им в своей поддержке. Такое ясное и энергичное заявление со стороны Италии, несомненно, заставило бы призадуматься германо-австрийских организаторов войны. Однако римские дипломаты пошли по другому пути. Ясной и четкой политике они предпочли двусмысленные интриги, опасные для дела мира и собственных интересов Италии.

Такая двусмысленная политика могла только поощрять немецко-австрийских агрессоров.

Политический курс, намеченный правительством Саландры в предвидении европейской войны, не отличался ни ясностью, ни последовательностью, ни миролюбием. Но при всей своей неопределенности и условности этот курс фактически ставил Италию вне австро-германского блока.

Италия уходила из Тройственного союза. Но она ушла из союза не сразу, не открыто, не хлопнув громко дверью, а медленно пятясь, опасливо озираясь по сторонам, огрызаясь, угрожая и одновременно обнадеживая покидаемых союзников возможностью своего активного содействия в будущем при условии, что они проявят сговорчивость и щедрость в отношении ее требований.

Такая двойственная политика вытекала из самой сущности итальянского империализма, который, несмотря на свою экономическую и военную немощность, обладал непомерным аппетитом и непременно хотел принять участие в переделе мира. И хотя растущие противоречия с Австро-Венгрией, а также сильная зависимость от Англии толкали итальянских империалистов в лагерь Антанты, однако они считали пока рискованным и опрометчивым открытый разрыв с Тройственным союзом.

В то время как итальянские и австро-венгерские дипломаты однообразно и бесплодно препирались из-за компенсаций, вплотную надвинулась европейская война.

Вопрос о том, какую позицию должна занять страна в этой войне, широко обсуждался в различных общественных слоях и политических партиях Италии. Подавляющее большинство итальянского народа решительно выступало против вмешательства Италии в войну, за полный нейтралитет.

Народные массы Италии всегда с отвращением относились к милитаризму и выступали против военных авантюр буржуазии. Этот традиционный антимилитаризм итальянского народа еще более укрепился в результате ливийской войны, которая не принесла ему ничего, кроме несчастий. Когда подошла мировая война, трудящиеся Италии продолжали еще испытывать на себе бедственные последствия этой колониальной авантюры.

Немалую роль в воспитании антивоенных настроений в итальянском народе сыграла и систематическая антимилитаристская пропаганда социалистической партии, особенно активизировавшаяся в связи с ливийской войной. Эта пропаганда, при всех своих недостатках, позволила вскрыть империалистическую природу надвигающейся войны и мобилизовать против нее массы.

Враждебное отношение итальянских трудящихся к войне объясняется также и тем, что в Италии не было сколько-нибудь значительной и устойчивой прослойки настоящей рабочей аристократии, которая была бы заинтересована в политике империалистической экспансии. Это крайне суживало почву для деятельности империалистической агентуры среди итальянского пролетариата.

И, наконец, следует принять во внимание и то, что в итальянском народе всегда был силен дух интернационализма, унаследованный частично от прогрессивных политических течений времен Рисорджименто и еще более окрепший благодаря широкой эмиграции. А чувство интернационализма, понятно, было несовместимо с настроениями национальной исключительности, с шовинизмом. Все эти обстоятельства создавали в Италии как накануне, так и во время мировой войны весьма неблагоприятные условия для шовинистического одурманивания масс, для пропаганды империалистической войны.

Учитывая антивоенные настроения огромного большинства народа, Итальянская социалистическая партия еще за несколько дней до начала войны, первой среди крупных политических партий страны, высказалась за абсолютный нейтралитет. 27 июля, накануне австрийского нападения на Сербию, парламентская группа депутатов-социалистов, собравшись в редакции «Аванти», приняла резолюцию, в которой предупреждала, «что никакой тайный договор не может заставить итальянский пролетариат взяться за оружие в угоду союзнице, чтобы подавлять свободный народ». Социалистические депутаты потребовали немедленного созыва палаты депутатов, которая должна добиться от правительства «связывающих его успокоительных заявлений в том смысле, что Италия ни в коем случае и ни по какой причине не выйдет из положения абсолютного нейтралитета».

Публика, собравшаяся перед зданием редакции «Аванти», встречала депутатов-социалистов криками: «Долой войну!».

29 июля правление социалистической партии на своем заседании в Риме приняло манифест к итальянским трудящимся, в котором был вскрыт империалистический характер надвигающейся войны. Манифест предупреждал страну об опасности быть втянутой в войну и призывал трудящихся быть готовыми к тому, чтобы сорвать «преступные замыслы буржуазного правительства» и «не дать увлечь Италию в пропасть ужасной авантюры».

В тот же день за нейтралитет высказалось и руководство Всеобщей конфедерации труда.

Главный орган социалистической партии газета «Аванти» из номера в номер била тревогу, призывая народ к бдительности. «Итальянские пролетарии, — обращалась газета, — речь идет о вашей крови, о вашем хлебе, о вашем будущем». «Аванти» доказывала, что в случае европейской войны Италия, если она не хочет подвергнуться страшным бедствиям, должна занять единственную позицию — позицию абсолютного нейтралитета. «Если правительство этого не понимает, народ заставит его понять!», — писала газета. 29 июля «Аванти» поместила выразительную карикатуру: сильный, рослый рабочий, олицетворяющий итальянский пролетариат, обращается к королю-карлику: «Ваше величество, нейтралитет или корона — выбирайте!».

Антивоенная позиция Итальянской социалистической партии, обусловленная и продиктованная волей народа к миру, единодушно разделялась абсолютным большинством трудящихся, которые заявляли о своих требованиях нейтралитета в многочисленных демонстрациях и митингах, прокатившихся в предвоенные дни по всей стране. Эти манифестации проходили под лозунгами: «Долой войну!», «Ни одного человека, ни одного сольдо для войны!». Всеобщая ненависть Италии к империалистической войне, ее горячее стремление к миру и явилось решающей причиной, определившей антивоенную позицию Итальянской социалистической партии накануне и в начале первой мировой войны.

Другим обстоятельством, обусловившим антивоенную политику Итальянской социалистической партии, было то, что она еще до войны избавилась от наиболее открытых оппортунистов и сторонников империалистической политики — синдикалистов и правых реформистов. Несколько позднее, в феврале 1915 г., В. И. Лении констатировал тот «бесспорный факт, что рабочие большинства европейских стран оказались обмануты фиктивным единством оппортунистов и революционеров, и что Италия есть счастливое исключение — страна, где в данное время такого обмана нет»[66].

Эти обстоятельства и позволили итальянским социалистам остаться до известной поры на антивоенной, интернационалистской позиции. Но эта позиция хотя и представляла исключение среди прочих партий II Интернационала, была очень далека от ясной и последовательной, чисто классовой позиции, которую занимали в тот момент русские большевики во главе с В. И. Лениным. Идеологическая неустойчивость, отсутствие четкой классовой линии привели в дальнейшем Итальянскую социалистическую партию к центристскому перерождению, к отказу ее от последовательной антивоенной политики.

Наряду с социалистической партией за нейтралитет выступали и социалисты-реформисты. Их лидер Биссолати доказывал, что нейтралитет избавит Италию от «двух бедствий»: одного — во вне, особенно в Средиземном море, где Италия не может воевать против Англии и Франции, другого — внутри страны, от «паралича», который охватил бы государство в случае выступления вместе с центральными державами. Но в то же время Биссолати подчеркивал, что в ходе событий Италия может оказаться перед необходимостью вмешаться в конфликт (разумеется, против центральных империй), «чтобы привести европейский кризис к разрешению, благоприятному для интересов демократии и пролетариата». В частном письме к Бономи от 2 августа он призывал своего друга и единомышленника начать «готовить душу итальянского пролетариата к войне». «Я это уже начал, а ты мне поможешь», — писал Биссолати. То же самое он советовал одному из реформистских главарей профсоюзов Риголе.

Так, прикрываясь фразами «о защите интересов демократии и пролетариата», о «лучшей эре для пародов Европы», итальянские правые социалисты помогали своей империалистической буржуазии обманывать народные массы. Очень скоро они сбросят маску сторонников нейтралитета и станут наряду с националистами самыми усердными агитаторами за вмешательство Италии в войну на стороне Тройственного согласия.

В то время как трудящиеся классы Италии и отражающая их настроения социалистическая партия прямо и единодушно высказались против войны, за полный нейтралитет, в рядах господствующих классов выбор позиции в предстоящей мировой войне сопровождался разногласиями и спорами.

В правящих верхах Италии было немало сторонников немедленного вступления в войну на стороне австро-германских союзников. Чувство преданности Тройственному союзу и германофильство преобладали в итальянских высших классах. Этими чувствами были пропитаны аристократия и военщина, высшие слои буржуазии и интеллигенции, сенат и окружение двора. Многие высокопоставленные политики рассматривали Тройственный союз как догму. Наконец, горячие симпатии к обеим центральным империям питала высшая католическая иерархия.

Такому положению удивляться не приходится. Германия, как известно, пользовалась большим экономическим и политическим влиянием в Италии. Она располагала важными позициями в экономическом и финансовом механизме страны — достаточно вспомнить о роли Коммерческого банка. Ее военный престиж был одинаково высок как в военных, так и в политических кругах. Итальянские реакционеры видели в кайзеровской Германии надежную опору монархических и консервативных устоев в своей стране. К тому же в Италии действовала целая свора всякого рода немецких агентов, выходило множество подкупленных немцами газет и других изданий, То же самое можно сказать и об Австро-Венгрии. Совершенно непопулярная в народе, австрийская монархия имела много обожателей в верхах итальянского общества и в руководящих кругах Ватикана. Многие итальянские аристократические семьи находились в родственных связях с австрийскими и венгерскими знатными домами.

^{Рис. 70. Венеция}

Все эти реакционные прогерманские и проавстрийские элементы использовали все свое влияние и связи, чтобы толкнуть правительство на путь немедленного вмешательства в войну вместе с австро-германским блоком.

Из политически организованных групп итальянской империалистической буржуазии за немедленное вступление в войну на австрогерманской стороне особенно настойчиво и открыто агитировала в последние дни июля партия националистов. Эта немногочисленная, но шумливая политическая группа, выражавшая интересы и стремления самой воинствующей части итальянских империалистов — магнатов металлургии и фабрикантов оружия — рассматривала войну как единственное средство для осуществления проповедуемой ими программы широких империалистических захватов. При этом их даже мало интересовал вопрос о том, против кого воевать, — у них имелось довольно претензий как к странам Антанты, так и к австро-германским союзникам. По словам итальянского буржуазного историка Вальсекки, — «некоторые пылкие националисты желали войны ради войны, все равно на чьей стороне, — лишь бы воевать!».

Еще за несколько дней до начала европейской войны главари националистов начали доказывать, что Италия «должна соблюдать заключенные договоры».

Националисты, однако, оказались очень непостоянными в своих внешнеполитических симпатиях. Достаточно было вступить в войну Англии, как они круто изменили свою первоначальную позицию и превратились в яростных сторонников войны против своих недавних союзников. Крутой поворот во взглядах националистов был в немалой степени обусловлен еще и тем, что их призывы к немедленной войне в австро-венгерском лагере не встретили поддержки в широких кругах итальянской буржуазии.

Итальянская буржуазия отнюдь не была настроена нейтрально. Она не собиралась самоустраняться от участия в начинающейся борьбе за новый передел мира. Но в своем значительном большинстве она считала пока невозможным и опасным участие в любой большой войне и тем более на стороне австро-германского блока. Единственной практически возможной и в то же время наиболее выгодной и безопасной позицией она считала нейтралитет. «Всякое иное решение, — утверждал известный правый публицист Винченцо Морелло, — было бы рискованным, непоследовательным, ошибочным». За нейтралитет так или иначе высказались в конце июля основные буржуазные партии Италии — большинство либералов различных оттенков, радикалы и республиканцы. Необходимость нейтралитета отстаивали влиятельные печатные органы итальянской буржуазии — «Коррьере делла сера», «Секоло», «Мессаджеро», «Джорнале д'Италия». Само собой разумеется, что все буржуазные партии и группы, так же как и социалисты-реформисты, предлагая правительству политику нейтралитета, исходили не из пожеланий и интересов подавляющего большинства народа, — хотя этим тоже нельзя было грубо пренебрегать, — а прежде всего из тактических соображений тех групп итальянской буржуазии, которые или ясно сознавали, что страна пока совершенно не готова к большой войне, или вообще считали невыгодной и даже опасной для своих интересов победу австро-германского блока.

Итак, мнения различных общественных слоев Италии по вопросу об отношении к завязывающейся империалистической войне определились в последние дни июля вполне ясно. Свое твердое слово сказал итальянский пролетариат. Этим словом было — абсолютный нейтралитет. Исходя из своих интересов, возможностей и тактических соображений, за нейтралитет — но отнюдь не абсолютный — высказалось также наиболее влиятельное большинство буржуазии. В пользу нейтралитета были настроены и католические массы страны. Таким образом, в самый канун мировой войны в Италии стихийно возник своего рода общенациональный фронт против немедленного вступления в войну, за нейтралитет. Этот «фронт» был, правда, крайне разнородным и потому непрочным и преходящим. Но на какой-то, пусть очень недолгий, срок он являлся политической реальностью, с которой нельзя было не считаться.

Определяя свою позицию в европейском конфликте, правительство, помимо всяких прочих соображений, должно было учитывать й отчетливо выраженную всеобщую волю народа Италии остаться в стороне от империалистической бойни и мнение подавляющего большинства буржуазии.

31 июля в Риме собрался совет министров. Заслушав сообщение министра иностранных дел о международном положении и главы правительства Саландры, который привел внутриполитические доводы против участия Италии в войне, совет в принципе высказался за нейтралитет. На следующий день совет министров подтвердил это мнение и принял окончательное решение о нейтралитете Италии в начавшейся войне.

Уходя с этого заседания, министр колоний Мартини сказал: «Тройственный союз — первая жертва, первый труп этой войны». Эти слова как нельзя лучше отражали истинное положение дел.

2 августа полуофициальное сообщение о нейтралитете появилось в печати. Официальное же заявление было опубликовано лишь после полудня 3 августа.

Позиция Италии определилась окончательно.

Итак, в начавшейся мировой войне Италия на время осталась в стороне, провозгласив нейтралитет. Она не пошла за своими партнерами по Тройственному союзу — Германией и Австро-Венгрией; не пошла, во-первых, потому, что итальянский империализм объективно не был заинтересован в их победе; во-вторых, потому, что подавляющая масса населения страны решительно выступала против всякой войны и тем более войны на стороне австро-германских империалистов; и, наконец, потому что из-за своей финансово-экономической слабости и полной военной неподготовленности, а также в силу большой военно-морской зависимости от Англии Италия тогда не могла воевать вообще, а против Антанты — в особенности.

Таковы были действительные причины, из которых складывалась та «политическая необходимость», которая настоятельно требовала, чтобы на первых порах Италия провозгласила свой нейтралитет в империалистическом конфликте.

Решение о нейтралитете было встречено в Италии с огромным удовлетворением подавляющим большинством населения. Итальянский народ с понятным облегчением узнал, что он пока избавлен от войны.

Руководство социалистической партии предупреждало, что если правящие круги задумают отказаться от нейтралитета, то оно призовет пролетариат к «немедленному действию». 5 августа на совместном заседании руководящих органов Социалистической партии, ВКТ и Итальянского профсоюзного объединения (УСИ) было решено объявить всеобщую забастовку, если Италия примет участие в войне. Но все это были лишь громкие слова, которые итальянские социалисты в решающий момент не сумели подкрепить конкретными делами.

Требуя сохранения абсолютного нейтралитета, сама Итальянская социалистическая партия в лице ее главного печатного органа газеты «Аванти» далеко не последовательно защищала свою политику. Это, в частности, проявлялось в том, что «Аванти» — особенно в первые три месяца войны, когда ее главным редактором был Муссолини, — однобоко и нечетко освещала вопрос о виновниках войны, допускала оппортунистические отступления от оценки войны как войны империалистической со стороны обеих коалиций.

Орган социалистической партии мобилизовал бдительность итальянских трудящихся исключительно против угрозы войны на стороне Германии и Австрии, и в то же время он не обращал пока никакого внимания на другую опасность — опасность вмешательства Италии в империалистическую бойню в лагере Антанты, хотя такая возможность начинала уже вырисовываться и ею никак нельзя было пренебрегать.

Антигерманская заостренность выступлений «Аванти» может быть отчасти объяснена тем, что опасность вовлечения Италии в войну на стороне центральных империй в то время еще не могла считаться полностью снятой, поскольку страна формально продолжала оставаться в Тройственном союзе. Несомненно также и то, что социалистическая газета поддавалась общему настроению итальянской демократической общественности, всегда враждебно относившейся к австро-прусским монархическим порядкам и милитаризму, но зато питавшей симпатии к республиканской Франции.

Главная же причина непоследовательности линии «Аванти» коренилась в общей идеологической слабости Итальянской социалистической партии, в отсутствии у нее твердого, преданного рабочему классу руководства. Известно, что в тогдашнем руководстве партии первые роли принадлежали реформистам и революционерам фразы, а то и просто авантюристам — ренегатам вроде Муссолини. Этот последний, будучи главным редактором «Аванти», использовал газету для протаскивания своих ренегатских идей и охотно предоставлял ее страницы для писаний своих единомышленников.

Таким образом, нейтралитет «Аванти» в начале мировой войны отнюдь не был «абсолютным»: он был по преимуществу антиавстрийским.

Политику такого «нейтралитета» Муссолини — сначала исподволь, а потом все более и более открыто — проповедовал на страницах «Аванти» вплоть до изгнания его с поста редактора в октябре 1914 г. Эта политика в сущности ничем не отличалась от политики социалистов-реформистов и других так называемых демократических партий. Она прямо вела в лагерь империалистов. Не пройдет и трех месяцев, и Муссолини открыто дезертирует в этот лагерь.

Провозглашение нейтралитета было с одобрением принято и буржуазными политическими партиями Италии — за исключением лишь националистов и близко примыкающих к ним правых либералов. Большинство буржуазных газет приветствовало решение правительства. Все газеты в один голос повторяли, что для Италии «единственной, абсолютной, непреклонной нормой поведения должна быть защита ее собственных интересов», что при нынешнем положении дел нейтралитет «полностью соответствует ее интересам» и является вполне законным.

В то же время наиболее влиятельные и распространенные итальянские буржуазные газеты спешили подчеркнуть, что нейтралитет вовсе не означает, что Италия намерена оставаться в стороне от событий на все время войны.

Как и следовало ожидать, в правящих кругах Италии нашлись некоторые группы и отдельные политические деятели, которые были недовольны решением о нейтралитете, расценивали его ошибочным и опасным.

Большинство противников нейтралитета исходило в своей критике решения правительства из убеждения, что Германия и Австрия сильнее своих противников, что они, следовательно, выиграют войну и после непременно покарают Италию за ее вероломный поступок. Таких обожателей Германии, испытывающих перед нею преклонение, смешанное со страхом, веривших в ее экономическое, военное и культурное превосходство над ее соперниками, убежденных в ее окончательной победе, было немало среди итальянской аристократии, армейского офицерства и высокопоставленной интеллигенции. В этих кругах считали, что правящее большинство «поставило не на ту лошадь», что оно совершило грубый просчет, покинув своих могущественных союзников.

Но многие из тех, которые вначале осуждали решение о нейтралитете, очень скоро изменят свое мнение.

В начавшейся мировой войне итальянские империалисты увидели самый подходящий случай для осуществления своих давно вынашиваемых захватнических замыслов и решили во что бы то ни стало не упустить его.

Притязания итальянского империализма были огромны. Они простирались на территории в Адриатике и на Балканах, в Средиземном море и в Малой Азии, в Африке и на Аравийском полуострове. Но возможности для осуществления этих притязаний у него были весьма ограничены. Правители Италии с большой досадой сознавали это несоответствие.

Но, сознавая свою слабость, итальянские империалисты отнюдь не собирались отказываться от своих агрессивных целей. Они надеялись, что вооруженная схватка между двумя коалициями сильнейших держав позволит им добиться «с малыми усилиями больших результатов», как однажды выразился один из ведущих политических деятелей Италии.

С целью оправдать свою двойную игру, закончившуюся открытым переходом Италии из одного империалистического блока в другой, итальянские политики придумали пресловутый принцип «священного эгоизма», который вместе с тем выражал притязания итальянского империализма на участие и на долю в начавшемся переделе мира. Этот «священный эгоизм» итальянских империалистов и был высшим руководящим принципом их политики.

Ни за что не желая допустить, чтобы будущий мир был заключен без ее участия, империалистическая Италия проявляла особую заботу о том, чтобы вовремя выбрать и не пропустить наиболее благоприятный момент для активного вмешательства в войну. Уже в первые дни войны итальянские дипломаты заговорили о возможности и условиях перехода Италии на сторону Антанты.

4 августа итальянский посол в России маркиз Карлотти изложил условия, на которых Италия решилась бы примкнуть к России и Франции, а именно: сверх получения Трентино, она желала бы обеспечить себе преобладающее положение в Адриатическом море и с этой целью хотела бы получить Валону.

Правительства Антанты приняли эти требования Италии и сверх того, по совету англичан, предложили ей Триест.

Но в то время как итальянское правительство собиралось вплотную повести переговоры о переходе в лагерь Антанты, ее военное положение серьезно ухудшилось. Германские войска, преодолев сопротивление бельгийцев, вступили на территорию Франции. Ход военных событий на Западном фронте показал итальянским политикам, что на скорую победу Антанты рассчитывать не следует и что поспешно связывать свою судьбу с нею и окончательно порывать с центральными державами еще очень опасно. Поэтому они решили не рисковать и не давать пока дальнейшего хода начавшимся переговорам, не прекращая, однако, их полностью.

Военные успехи немцев в Бельгии и во Франции в первый месяц войны производили в правящих верхах Италии угнетающее впечатление. Под их воздействием затаенная боязнь перед возможностью австро-германской мести перерастала в панический страх. Министр иностранных дел Сан Джульяно был настолько подавлен немецкими победами, что считал крайне рискованным делом даже обычные встречи с антантовскими послами.

В этих условиях итальянские правители отложили на время переговоры с Антантой, но отнюдь не прекратили их полностью. В Риме не оставляли мысли со временем, как только позволят обстоятельства, продолжить эти переговоры.

В начале сентября положение на фронтах резко изменилось в пользу Антанты. Русские войска, одержав крупные победы в Галиции и Буковине, теснили австрийцев к Карпатам. Французская армия в сражении на Марне остановила движение немцев к Парижу и вынудила их к отступлению.

В Италии военные успехи России и Франции произвели немалое впечатление на общественное мнение и оказали большое влияние на политику правящих кругов. Эти успехи, подорвав немецкий военный престиж, поколебали уверенность в победе германо-австрийского блока, которую имели в начале войны и многие итальянцы, и, наоборот, усилили вероятность окончательной победы Тройственного согласия.

Под влиянием французского успеха на Марне и особенно русских побед в Галиции среди господствующих классов Италии развертывается движение против нейтралитета, за вмешательство в войну на стороне Антанты. Начиная со второй недели сентября с проповедью отказа от нейтралитета в пользу Антанты открыто выступают уже целые политические партии.

В сентябре каждая политическая партия спешила высказать свое мнение по вопросам внешней политики и дать свои рекомендации относительно позиции, которую Италии надлежало занять перед лицом войны. При этом буржуазные партии и отдельные деятели бесцеремонно сменяли свои вехи: вчерашние сторонники нейтралитета становились ярыми интервенционистами; а те, которые еще недавно призывали к выполнению союзнического долга, теперь готовы были — за исключением националистов — довольствоваться нейтралитетом.

Особенно крутой поворот сделали националисты — из проповедников войны на стороне союзников они буквально в несколько дней превратились в самых крикливых агитаторов за войну против союзников. Партия националистов становится во главе интервенционистского лагеря.

За войну против Австро-Венгрии агитировали и социалисты-реформисты во главе с Биссолати. и Бономи. Недаром В. И. Ленин называл партию Биссолати «вполне социал-империалистической».

Против нейтралитета высказались и различные мелкобуржуазные партии и группировки — республиканцы, радикалы, масоны.

Внешне более сдержанно реагировали на последние события различные группы либералов. Но некоторые их лидеры, правда не публично, склонялись в пользу политики вмешательства. Соннино, например, считал теперь «возможным» выступление против Австрии. (Но не против Германии.)

За активное вмешательство в войну на стороне Антанты выступили в сентябре и многие влиятельные органы буржуазной печати. Наиболее последовательно и энергично вела кампанию за выход из нейтралитета миланская газета «Коррьере делла сера», обслуживающая самые влиятельные и активные монополистические группы Северной Италии.

Воинственные призывы империалистических групп и их прислужников находились в разительном противоречии с волей и чувствами итальянского народа. Не нужно считать националистов и дипломатов представителями итальянского народа, предупреждал своих читателей один русский журналист: «Одно дело — народ, другое — накипь на народе».

Народ Италии был глубоко возмущен и в то же время встревожен поднятой империалистическими группами кампанией за вмешательство в войну. В своем подавляющем большинстве он оставался непримиримо враждебным всякой мысли об участии в империалистической войне и решительно выступал за сохранение строгого нейтралитета.

За нейтралитет стояли католические массы страны и прежде всего крестьянство. Причем, в то время как нейтралитет католических верхов носил проавстро-германский или примирительный по отношению к интервенционистам характер, нейтралитет многих рядовых католиков носил ярко выраженный антимилитаристский и пацифистский характер, что сближало их с социалистами.

По различным причинам политику нейтралитета защищали и некоторые группы итальянской буржуазии.

Но как всегда, самым решительным и последовательным борцом против опасности вовлечения страны в войну был пролетариат — авангард антиимпериалистических сил итальянского народа. Рабочий класс Италии быстро и бурно реагировал на начатую интервенционистами пропаганду за вступление в войну и развернул активную борьбу против опасной для нации авантюристической политики агрессивных клик. Стремление пролетариата и всех трудящихся Италии к сохранению мира было решающим фактором, определявшим антивоенную линию социалистической партии и других организаций трудящихся.

22 сентября руководство социалистической партии обратилось с манифестом «К товарищам-социалистам и итальянским трудящимся». Указав на ясно определившуюся опасность вовлечения Италии в войну, партия повторила старый тезис о существовании «глубокого и непреодолимого противоречия между войной и социализмом» и подтвердила свою верность политике абсолютного нейтралитета. «Никаких уступок войне. Но противодействие ей — решительное и непримиримое», — говорилось в манифесте. Таким образом, Итальянская социалистическая партия, единственная из крупных политических партий страны, выступивших вначале за нейтралитет, осталась в основном верной своей антивоенной позиции.

^{Рис. 71. Флоренция. Площадь Синьории}

Антивоенная позиция социалистической партии, подтвержденная манифестом от 22 сентября, полностью одобрялась и поддерживалась всей партийной массой и огромным большинством народа. Это убедительно показали результаты всенародного опроса, проведенного 26 и 27 сентября по призыву социалистической партии.

Но в то время как партия в целом дружно высказывалась против участия в любой войне, за строгий — «абсолютный» — нейтралитет, среди руководящей верхушки социалистического движения начали все явственнее обнаруживаться настроения в пользу политики вмешательства. 22 сентября одновременно с манифестом руководства социалистической партии, группа социалистов совместно с некоторыми анархистами выступила с контрманифестом, составленным в духе ярого интервенционизма. «Все освободительные войны — это наши войны... Бездеятельность есть трусость, а нейтралитет, не считающийся к тому же с волей народа, есть предательство. Наступило время действовать... Мы хотим работать для нашей Франции»...[67] Авторы этого воинственного манифеста имели тайного соучастника и в самом руководстве Итальянской социалистической партии в лице главного редактора «Аванти» Бенито Муссолини.

Муссолини, доселе тщательно скрывавший свои интервенционистские настроения, теперь, со второй половины сентября, начал позволять себе все более явные выпады против нейтралитета. Будучи одним из авторов манифеста от 22 сентября, он вместе с тем выдвинул в противовес формуле «абсолютного» нейтралитета формулу нейтралитета «относительного», допускающую войну с Австрией и предполагающую поддержку такой войны со стороны социалистов. «Если война будет предпринята против Австрии, — говорил Муссолини в миланской секции партии, — мы определим свое поведение, сообразуясь с обстоятельствами». То была формула, предназначенная для оправдания предательства. Эта скользкая формула и стала тем мостиком, через который Муссолини и другие ренегаты от социализма вскоре перебегут в империалистический лагерь.

В верхах социалистической партии назревал кризис.

Еще раньше и отчетливее, чем в социалистической партии, обозначился кризис в анархо-синдикалистском движении. В его рядах уже в августе возникло интервенционистское течение, возглавляемое де Амбрисом и Корридони.

Таким образом, разношерстный фронт сторонников нейтралитета, стихийно возникший в Италии в самый канун мировой войны, распался уже на втором месяце войны. В стране образовалось два лагеря: лагерь сторонников войны против австро-германского блока — интервенционистов и лагерь приверженцев нейтралитета — нейтралистов. По этой же линии наметилось размежевание и в верхах социалистического и рабочего движения. Борьба между этими лагерями станет основным содержанием политической жизни и классовой борьбы в Италии вплоть до конца мая 1915 г.

Оба противостоящих друг другу лагеря — и нейтралистский и интервенционистский — были далеко не однородны по своему социальному составу. В каждом из них имелись различные группы и направления, иногда весьма далекие друг от друга по своим целям и методам. Это особенно относится к нейтралистам. Нейтралисты распадались на две большие группы: сторонников «абсолютного» нейтралитета и сторонников нейтралитета «условного».

Таким образом, в Италии имелись огромные силы, не заинтересованные в войне. Против вмешательства в войну выступали масса пролетариата и крестьянства, значительные слои буржуазии. Но эти силы были разобщены и слабо организованы. К тому же главные руководители нейтралистского лагеря — социалисты и особенно джолиттианцы — были весьма непоследовательны и нерешительны в своей борьбе против организаторов войны.

Интервенционистский лагерь был также весьма пестрым по своему составу. Он делился на сторонников немедленного вмешательства и сторонников так называемого «рассудительного», «разумного» вмешательства. Но эти расхождения не имели принципиального значения.

Партия войны не имела за собой народа. Но зато она действовала более сплоченно и организованно, чем силы, выступающие против войны. На стороне интервенционистов была сила финансового капитала. С ними заодно было правительство. Их обслуживали многочисленные и влиятельные органы печати.

Но главное, что в конце сделало возможной победу военной партии — это разобщенность, неорганизованность и непоследовательность антивоенных сил страны.

Поход против нейтралитета, начатый наиболее агрессивными группами итальянской буржуазии, был предпринят с ведома и согласия большинства кабинета Саландры. Правда, правительство пока хранило молчание и не солидаризировалось открыто с призывами интервенционистов; но оно поступало так из соображений внутриполитической и военно-дипломатической осторожности, предпочитая руководить подготовкой к войне бесшумно, скрытно, из-за кулис — так, чтобы у него всегда оставалась возможность принять в случае необходимости другое решение.

Правительство и интервенционисты действовали заодно, будучи главными соучастниками и исполнителями антинародного заговора, организованного агрессивной империалистической олигархией. Шумная пропагандистская кампания против нейтралитета, поднятая интервенционистами, давала правительству возможность оправдывать и прикрывать агрессивную политику итальянского империализма «волей общественного мнения». Однако то «общественное мнение», «давлением» которого римское правительство обычно оправдывало свои агрессивные требования и действия, решительно ничего общего не имело с подлинным общественным мнением Италии, с действительной волей подавляющей массы итальянского народа.

Под влиянием военных успехов России и Франции итальянское правительство окончательно взяло курс на войну против Австро-Венгрии. Как подтверждают недавно изданные итальянские дипломатические документы, вопрос о вмешательстве Италии в войну и условиях этого вмешательства был в принципе предрешен уже к концу сентября 1914 г.

Решив в принципе вмешаться в войну и выразив готовность при наступлении определенных обстоятельств сделать это немедленно, правители Италии считали, однако, более предпочтительным не спешить с выступлением. И это прежде всего потому, что они не могли не отдавать себе отчета в том, что «ни экономически, ни морально страна не может вынести длительного состояния войны», которая к тому же, по эластичному выражению Саландры, не представлялась ей «абсолютно необходимой».

С другой стороны, становилось все более и более очевидным, что война принимает затяжной характер и что, следовательно, Италии нечего опасаться опоздать со своим вмешательством. «Чем дольше мы будем ждать, тем сильнее будем мы сами и тем слабее будут наши противники», — рассуждали итальянские империалисты.

Взяв курс на вооруженное вмешательство в мировую войну, правители Италии с усиленной энергией принялись за разрешение двух важнейших задач — за подготовку «оружия» и подготовку «умов». Причем работа по подготовке «умов», считавшаяся особенно трудной, должна была, по плану организаторов войны, начаться несколько раньше, чем дипломатическая подготовка, а в дальнейшем продолжаться параллельно с ней, не отставая от нее, но и не забегая вперед. Разумеется, что избранный агрессивными группами внешнеполитический курс, полный опасностей и риска, требовал единства прежде всего в рядах правящего класса и в особенности внутри самого правительства.

Однако среди господствующих классов Италии не было согласия в вопросе об отношении к войне. Наряду со сторонниками вмешательства в войну в лагере Антанты — интервенционистами имелись различные группы, которые по тем или иным причинам выступали за сохранение нейтралитета.

Улаживая разногласия в своих собственных рядах, итальянские империалисты особое внимание уделяли преодолению антивоенной оппозиции широких народных масс. По их единодушному мнению, это было наиболее трудной частью всего плана подготовки к войне.

Для вожаков интервенционизма было вполне ясно, что без подавления антивоенных сил итальянского народа вовлечь страну в войну будет очень трудно, если вовсе не невозможно. А между тем, воля итальянского народа к сохранению нейтралитета не только не ослабевала, а, наоборот, все росла и крепла.

Доходившие до итальянцев сообщения об огромных людских потерях обеих воюющих сторон, о бедствиях, переживаемых Бельгией и Францией, опасность самим подвергнуться в случае вмешательства в войну вражескому вторжению со всеми его страшными последствиями — все это, несомненно, укрепляло желание остаться в стороне от кровавого конфликта, затеянного империалистами.

С другой стороны, широкие народные массы Италии ясно предвидели, что война всей своей тяжестью ляжет на их плечи и до крайности ухудшит их и без того бедственное положение.

Мировая война уже успела тяжело отразиться на экономическом положении Италии, особенно на положении ее трудящихся классов. Серьезно пострадала итальянская внешняя торговля: за первые четыре месяца войны внешнеторговый оборот страны сократился по сравнению с соответствующими месяцами в 1913 г. почти наполовину. Ограничение вывоза из воюющих стран, морская блокада и высокие фрахты привели к значительному падению ввоза каменного угля и промышленного сырья. Причем поступающие из-за границы уголь и сырье шли в основном на нужды военной промышленности, вследствие чего многие отрасли мирной промышленности испытывали острую нехватку в угле и сырье, приходили в упадок и разорялись. Газеты изо дня в день пестрили сообщениями о закрытии различных предприятий, о массовых сокращениях и увольнениях рабочих. На железных дорогах сокращалось пассажирское и даже грузовое движение. Свернули работу многие пароходные линии. Из-за австрийских мин бездействовали целые рыболовецкие флотилии в Адриатике.

Свертывание мирной промышленности вызвало массовую безработицу, которая еще более усугублялась приостановкой эмиграции. Известно, что перед мировой войной из Италии эмигрировало ежегодно свыше 700 тыс. взрослых людей, из которых более 300 тыс. — в соседние европейские государства. С наступлением войны почти все итальянские эмигранты из европейских стран вынуждены были вернуться на родину без средств к существованию, без надежды устроиться на работу.

Настоящим бичом итальянских трудящихся была нехватка продовольствия, прежде всего хлеба. В Италии никогда не хватало собственного хлеба, и она в большом количестве ввозила его из-за границы. Причем главным, почти монопольным поставщиком зерна в Италию была Россия, на долю которой приходилось до 80 % итальянского хлебного ввоза. Закрытие черноморских проливов отрезало Италию от близкого и дешевого русского хлебного рынка. В связи с этим Италия вынуждена была обратиться к американским хлеботорговцам, которые, пользуясь выгодной конъюнктурой, резко взвинтили цены. Местные, итальянские, спекулянты делали то же самое. Положение с хлебом особенно осложнялось тем, что правительство срочно создавало военные запасы и не принимало действенных мер к упорядочению продовольственного снабжения населения и к пресечению спекуляции.

Таким образом, осенью 1914 г. Италия переживала тяжелый экономический кризис, который грозил еще более обостриться предстоящей зимой.

Интервенционисты стремились использовать переживаемые страной экономические трудности в своих интересах, уверяя, что единственное средство покончить с ними — это поскорее вступить в войну и тем самым сократить ее продолжительность. Но простого трезво мыслящего итальянца трудно было заставить поверить в это; он думал как раз наоборот и не хотел слышать ни о каком вмешательстве в войну.

Как всегда, самое решительное сопротивление политике втягивания страны в войну оказывал рабочий класс Италии. Его оппозиция войне была наиболее сознательной, принципиальной и организованной.

Империалисты пытались преодолеть антивоенную оппозицию с помощью социалистов-реформистов, синдикалистов и других так называемых демократических партий. Но их услуги не могли дать должного результата, поскольку их влияние на рабочий класс было весьма незначительным. Основная масса пролетариата и всех трудящихся страны шла за социалистической партией, поддерживая и в то же время предопределяя ее антивоенную линию. При таком положении организаторы интервенционизма считали особенно важным найти своих людей в рядах социалистической партии, чтобы с их помощью расколоть партию и другие организации трудящихся, а вместе с ними и весь антивоенный фронт итальянского народа. Понятно, с какими большими надеждами следили они за разногласиями, возникшими в рядах социалистической партии по вопросу об отношении к войне.

А эти разногласия становились совершенно явными. В начале октября Муссолини окончательно сбросил маску и открыто повел кампанию за участие в войне.

Налицо была полная измена принципам социализма, открытый переход на сторону империалистической буржуазии.

Социалистическая партия в своем подавляющем большинстве решительно протестовала против интервенционистской проповеди Муссолини. В редакцию «Аванти» и в правление партии посыпались многочисленные резолюции протеста от местных организаций.

Руководство партии должно было немедленно определить свое отношение к платформе, выдвинутой главным редактором «Аванти». Обсуждению этого вопроса было посвящено двухдневное заседание руководства партии в Болонье (19–20 октября). Резолюция Муссолини, составленная в духе его интервенционистских выступлений, была единодушно отвергнута, и он остался в одиночестве. После этого ему не оставалось ничего другого как подать в отставку с поста редактора «Аванти». Отставка, разумеется, была принята. Руководство центральным органом партии было передано редакционной коллегии во главе с Серрати.

По окончании заседания, 20 октября, руководство социалистической партии выпустило очередной манифест, в котором подтвердило все свои предыдущие заявления и решения, повторив еще раз, что социалистическая партия «против войны и за абсолютный нейтралитет».

Интервенционисты шумно приветствовали предательство Муссолини. Они поспешили предоставить ренегату страницы своих газет, и он не замедлил этим воспользоваться. Его союз с империалистической буржуазией, бывший в начале войны тайным, стал теперь совершенно явным.

Своим предательским поведением Муссолини окончательно поставил себя вне партии. Его возненавидели. 24 ноября на собрании миланской социалистической организации он был исключен из рядов партии. Решение об исключении было принято почти единогласно — против голосовало лишь двадцать человек. 29 ноября руководство партии подтвердило это решение.

Изгнав из своих рядов Муссолини и его друзей, Итальянская социалистическая партия, несомненно, укрепила себя. В. И. Ленин, внимательно следивший за развитием событий в Италии, приветствовал исключение Муссолини и горячо одобрял антивоенную, интернационалистическую линию итальянских социалистов. При этом он придавал особое значение тому факту, что итальянские рабочие не оказались обманутыми «фиктивным единством оппортунистов и революционеров». В Италии, писал В. И. Ленин, — «люди разных направлений не обманывали рабочих, не засоряли им глаза пышными цветами красноречия о «единстве», а шли каждый своей дорогой. Оппортунисты (и перебежчики из рабочей партии вроде Муссолини) упражнялись в социал-шовинизме. . А социалисты против них вели войну, подготовку гражданской войны»[68]. Но тут же Ленин делал весьма многозначительную оговорку: «Мы, — продолжал он, — вовсе не идеализируем Итальянской социалистической партии, вовсе не ручаемся за то, что она окажется вполне прочной в случае вмешательства Италии в войну. Мы не говорим о будущем этой партии, мы говорим сейчас только о настоящем»[69].

Эта оговорка была очень предусмотрительной. Она отражала неуверенность Ленина в способности Итальянской социалистической партии последовательно проводить впредь антивоенную и интернационалистическую линию, в ее способности помешать вовлечению страны в войну. Для такой неуверенности уже тогда имелось достаточно оснований.

В феврале 1915 г., когда переговоры между Италией и ее бывшими союзниками зашли в тупик, на фронтах мировой войны, в международных отношениях, а также внутри страны развертывались события, которые содействовали усилению среди господствующих классов Италии движения за вмешательство в войну на стороне Антанты.

В феврале русские войска, несмотря на отдельные тяжелые неудачи, продолжали теснить австрийцев, развернув успешные операции в Карпатах. Русские победы в Карпатах, казалось, предвещали разгром австро-венгерских войск и выход Австро-Венгрии из войны.

Одновременно с известиями о возможности близкого выхода из войны Австро-Венгрии до Италии доходили сведения о намерении Англии и Франции предпринять крупные операции против Дарданелл и о готовящемся державами Антанты разделе Турции. Начавшиеся 19 февраля действия англо-французского флота против Дарданелл, которым предшествовали тяжелые поражения турок в Закавказье, казалось, действительно открыли реальную перспективу скорого крушения Оттоманской империи и ставили на практическую почву вопрос о разделе ее огромных владений. Наступление против проливов возбудило среди итальянских империалистов не меньшую тревогу, чем перспектива ликвидации без их участия Габсбургской империи. Они боялись, что державы Антанты одни поделят между собой все оттоманское наследство и лишат итальянских претендентов тех кусков турецких владений, которые они давно «осваивали» и привыкли считать своей «законной долей».

К весне 1915 г. па почве углубляющегося экономического кризиса, растущей нужды трудящихся и массового недовольства политикой втягивания страны в войну в Италии произошло дальнейшее обострение внутриполитического положения. «Революция бурлит у дверей», — писала социалистическая газета «Аванти».

Антивоенное движение итальянского народа ширилось с каждым днем. На каждую демонстрацию интервенционистов рабочие отвечали контр демонстрациями. Между сторонниками и противниками войны происходили многочисленные стычки. Иногда дело доходило до вооруженных столкновений. 21 февраля по призыву социалистической партии по всей Италии прошли массовые митинги и демонстрации протеста против растущей дороговизны, безработицы и особенно против войны.

Совершенно очевидно, что важнейшей причиной обострения экономического и политического кризиса в стране была политика подготовки к войне, издержки которой всецело ложились на плечи трудящихся. Но наиболее авантюристические группы итальянской империалистической буржуазии пренебрегали этой бесспорной истиной и ни за что не хотели отказываться от взятого ими курса на войну, в которой они видели не только крупнейший источник обогащения, но и вернейшее средство избавления от всех внутренних трудностей.

Все эти обстоятельства — и уверенность в невозможности получить что-либо существенное от центральных держав за сохранение нейтралитета, и выдвижение на очередь вопросов о разделе австрийского и турецкого наследства, и, наконец, нарастание экономического и политического кризиса внутри страны — толкали наиболее агрессивные круги итальянского империализма на путь скорейшего вмешательства в войну на стороне Антанты. Под влиянием последних военно-дипломатических событий в правящих верхах Италии усилилось опасение, что дальнейшее промедление может сделать итальянские услуги менее ценными, а то и вовсе ненужными, и что, следовательно, Италия рискует упустить неповторимую возможность принять участие в предстоящем переделе мира и надолго оказаться в положении международной изоляции.

Что касается вооруженных сил, то теперь их состояние уже не внушало итальянским правителям таких серьезных опасений, как в первые месяцы войны. Военные приготовления велись усиленными темпами. В феврале генеральный штаб заверил правительство в том, что «к середине апреля» Италия сможет считать себя в военном отношении «достаточно подготовленной».

Выполняя волю наиболее агрессивных кругов итальянской буржуазии, правительство Саландры активизировало подготовку к войне. В середине февраля оно решило возобновить переговоры с Антантой.

16 февраля министр иностранных дел Соннино отправил с курьером итальянскому послу в Лондоне маркизу Империали текст общих условий, в случае принятия которых державами Согласия королевское правительство было готово дать твердое обязательство вступить в войну на их стороне. Эти условия определялись в документе как «минимум уступок» в пользу Италии.

В качестве платы за выступление на стороне Антанты Италия требовала Трентино (до Бреннера), Триест, графства Торицу и Градиску, всю Истрию и Истрийские острова, всю Далмацию и прилегающие к ней острова, порт и острова Додеканеза. Италия заявляла также претензии на часть турецких владений, в частности па провинцию Адалия и соседние с пей области. Кроме того, итальянское правительство выдвигало требование о предоставлении ему займа в 50 млн. фунтов стерлингов. Державы Антанты должны были заключить с Италией военную и морскую конвенции, которые должны были обеспечить ей полную поддержку на суше и на море в войне против Австро-Венгрии.

Результатом этих переговоров явился договор, заключенный в Лондоне 26 апреля 1915 г.

По Лондонскому договору Италии были обещаны:

Трентино, Цизальпинский (Южный) Тироль до Бреннера, а также Триест, Гориция, Градиска, вся Истриядо Кварнеро, включая Волоску и Истрийские острова.

Италии даже были обещаны Северная Далхмация (от Лиссарики до мыса Планка) и почти все Далматинские острова.

Союзники согласились предоставить Италии «в полное суверенное владение» албанский порт Валону с прилегающей территорией, остров Сасено и, кроме того, обещали поручить ей дипломатическое представительство Албанского государства, которое предполагалось создать в Центральной Албании.

В восточной части Средиземного моря за Италией были оставлены острова Додеканеза, которые она оккупировала со времени ливийской войны.

Франция, Великобритания и Россия «вообще» признавали заинтересованность Италии в сохранении равновесия на Средиземном море и в случае полного или частичного раздела Азиатской Турции обещали ей «равноценную часть в средиземноморских областях, смежных с провинцией Адахия».

В Ливии Италии были переданы «права и привилегии», принадлежавшие султану в силу Лозаннского договора.

Колониальные претензии Италии были сформулированы в договоре так: «В случае если Франция и Великобритания увеличат свои колониальные владения в Африке за счет Германии, эти две державы признают в принципе, что Италия могла бы требовать некоторых равноценных компенсаций, именно в урегулировании в ее пользу вопросов, касающихся границ итальянских колоний Эритреи, Сомали и Ливии и смежных с ними колоний Франции и Великобритании».

При возмещении издержек войны Италии была обещана доля, «соответствующая ее усилиям и жертвам».

Англия брала на себя обязательство «облегчить немедленное заключение на справедливых условиях» займа на сумму не менее 50 млн. фунтов стерлингов «к выпуску на лондонском рынке».

За все это Италия со своей стороны брала лишь одно обязательство: «использовать все свои силы для ведения войны совместно с Францией, Великобританией и Россией против всех их врагов». Причем договор особо предусматривал заключение военной и морской конвенции; первая должна была установить «минимум военных сил, которые Россия должна будет использовать против Австро-Венгрии с целью воспрепятствовать этой державе сосредоточить все свои усилия против Италии в случае, если бы Россия решила направить свои главные силы против Германии»; вторая — возлагала на французский и английский флоты обязанность «оказывать активную и постоянную помощь Италии впредь до уничтожения австро-венгерского флота или до заключения мира».

Таковы были условия тайной империалистической сделки, заключенной между Италией и Антантой, такова была цена, которую правительства Англии и Франции, а под их давлением и России, согласились заплатить за союз с империалистической Италией. Даже те из итальянских буржуазных авторов, которые склонны как-то оправдывать политику итальянского империализма, и те вынуждены расценивать уступки, сделанные Италии по Лондонскому договору, как «огромные и не находящие никакого оправдания».

Лондонский договор — это документ не «умеренной» и «справедливой» национальной политики, как о том твердят итальянские буржуазные историки и публицисты, а документ агрессивного, «бесстыдного империализма». В. И. Ленин характеризовал этот договор как «грязный» и «грабительский»[70]. Такая характеристика целиком и полностью соответствует содержанию и духу договора.

Лондонский договор не имел ничего общего с национальными требованиями и интересами Италии. Старые претензии итальянских ирредентистов, выраженные формулой «Тренто и Триест», оказались небольшой каплей в море чисто империалистических притязаний. Этот популярный лозунг служил лишь прикрытием грабительских целей итальянского империализма. Договор явился грубым попирательством принципа национального самоопределения народов. Он отдавал Италии территории, на которых проживало по меньшей мере 1300 тыс. южных славян (северная Далмация и большая часть Далматинских островов, Истрия и острова в Кварнеро, Градиска и Гориция), 230 тыс. австрийцев (в Южном Тироле), все греческое население Додеканеза, значительную часть албанцев, турок и греков в Адамии и прилегающих к ней районах.

Самую большую и непосредственную опасность Лондонский договор представлял для южного славянства. Своим острием он был направлен против национального освобождения южнославянских народов Австро-Венгрии, против объединения всех южных славян в едином национальном государстве и в конечном счете — на колониальное закабаление их итальянским империализмом. Условия договора могли бы оказаться для южных славян гораздо более тяжелыми, если бы не упорное сопротивление русской дипломатии, благодаря которому итальянские империалисты были вынуждены существенно отступить от своих первоначальных требований. Этот факт настолько очевиден, что его навряд ли кто осмелится отрицать. Хорватский буржуазный историк Шишич признает, что хотя Россия в ходе переговоров с Италией и вынуждена была отступить перед давлением своих союзников, однако «бесспорно то, что именно благодаря ей Лондонский договор не стал еще хуже».

Ответственность за эту грабительскую антиславянскую сделку всецело лежит на французских и особенно английских правителях. Это они с циничной щедростью удовлетворяли аппетиты итальянских империалистов за счет южных славян, а косвенно — и за счет интересов союзной России. Со своей же стороны ни английские, ни французские империалисты не поступились буквально ничем, чтобы задобрить Италию.

Союз с Италией, приобретенный в основном за счет южных славян, принес России и Антанте в целом гораздо больше ущерба, чем пользы. Надежды англо-французских политиков и стратегов на то, что помощь Италии принесет Англии и Франции быструю победу, решительно не оправдались. Зато соглашение с Италией имело для Антанты ряд тяжелых последствий морально-политического и дипломатического порядка.

4 мая итальянское правительство через своего посла в Венe официально заявило о прекращении переговоров с Австро-Венгрией и одновременно объявило «уничтоженным и потерявшим силу» союзный договор с ней. После этого акта следовало ожидать в скором времени объявления войны.

Между тем, с точки зрения германского блока, было весьма важно несколько задержать выступление Италии. Как раз в эти дни австро-германцы развернули крупное наступление на русском фронте и, вполне естественно, были заинтересованы в том, чтобы на время избежать каких-либо помех со стороны Италии. Германский генеральный штаб настойчиво просил своих дипломатов употребить «все средства», чтобы отсрочить выступление Италии хотя бы до 11 мая.

Выполняя этот заказ военных, Бюлов и его деятельный помощник Эрцбергер предпринимают в начале мая последнюю решительную попытку сорвать или по крайней мере задержать до необходимого срока итальянское вмешательство. Для достижения этой цели они видели два средства: или с помощью широких австрийских уступок убедить правительство Саландры отказаться от войны, или свалить его с помощью Джолитти и его сторонников.

Не дожидаясь, пока берлинские руководители сломят сопротивление своих венских друзей, Бюлов 10 мая пригласил к себе на виллу австрийского посла в Риме Маккио и заставил его подписать продиктованный ему документ, в котором от имени Австро-Венгрии Италии предлагались значительные уступки, во многом отвечавшие итальянским требованиям.

В ночь с 10 на 11 мая, еще до получения какого-либо мнения австрийского правительства по поводу этих предложений, они были переданы Саландре и Соннино. Несколько раньше набросок австрийских уступок был сообщен в Ватикан, а также Джолитти, который пожелал иметь его для аудиенции у короля и для дебатов в палате депутатов.

Поставленное перед совершившимся фактом, грубо понукаемое немцами, австро-венгерское правительство должно было задним числом формально одобрить продиктованные Бюловым условия. Одновременно оно выразило согласие передать Италии уступаемые ей территории не позднее, чем через месяц после утверждения работы смешанной комиссии по разграничению.

9 мая в Рим срочно прибыл Джолитти, В беседах с королем и Саландрой он доказывал, что страна неспособна выдержать длительной войны, что нельзя полагаться на армию, что возможны австро-германское вторжение и революция в стране. Что касается обязательств, уже взятых итальянским правительством перед Антантой, то Джолитти рекомендовал избавиться от них с помощью парламента.

На сторону Джолитти перешло значительное большинство парламента. Сразу же после его прибытия в Рим более 300 депутатов и свыше 100 сенаторов в знак солидарности с ним направили ему визитные карточки, письма и телеграммы. Этот факт стал тотчас известен широкой публике. Демонстрация солидарности парламентского большинства с лидером нейтралистов ставила в весьма трудное положение правительство Саландры — Соннино и всю военную партию.

Согласие Австро-Венгрии пойти навстречу итальянским требованиям, широко разрекламированное немецкой и нейтралистской пропагандой, еще более ожесточило полемику между партией войны и сторонниками сохранения мира. Нейтралисты, разумеется, бурно приветствовали австрийские уступки, рассматривая их как вполне удовлетворительную основу для мирного соглашения.

Интервенционисты, наоборот, решительно выступали против какого бы то ни было мирного соглашения с Австрией и громко поносили сторонников политики сохранения нейтралитета ценой полюбовной сделки с австро-германским блоком. «Никакого примирения!», — заклинал Биссолати в одной из своих статей. «Преступление!», — вторил ему Муссолини со страниц своего листка.

Но вопреки всем этим крикливым заклинаниям воинствующих авантюристов настроения в пользу сохранения нейтралитета, в пользу мирного соглашения с Австрией продолжали нарастать. В правящих верхах усиливался разброд и растерянность. В этих условиях кабинет Саландры — Соннино решил выйти в отставку, мотивируя это тем, что «линия правительства в международной политике не имеет за собой того единодушного одобрения конституционных партий, которого требует серьезность обстановки».

Нейтралисты торжествовали победу. Правительство Саландры потерпело поражение, ликовала «Аванти». — «Налицо полный крах».

Австро-германцы в свою очередь радовались создавшемуся положению. Их дело, казалось, выигрывало. «Прекрасное лазурное небо», — доносили в своих шифровках из Италии немецкие и австрийские агенты.

Радость нейтралистов была, однако, преждевременной. Отставка «правительства войны» не означала полной капитуляции военной партии. Это был скорее маневр, предпринятый с целью оказания давления на парламент.

В ответ на отставку министерства Саландры интервенционисты мобилизуют все свои силы и бросаются в яростное наступление. Д'Аннунцио призывает к созданию специальных боевых отрядов для борьбы с нейтралистами. Подстрекаемые вожаками интервенционизма, на улицы высыпали толпы учащейся молодежи. К ним присоединялись небольшие группы людей, подкупленных английскими и французскими агентами. Участники этих шумных шествий в защиту войны терроризировали сторонников нейтралитета, жгли нейтралистские и германофильские газеты. Заодно они провоцировали погромы немецких магазинов и контор. Интервенционистские манифестации проходили под лозунгами, заимствованными со страниц «Пополо д'Италия» и «Идеа национале»: «Война или революция!», «Долой палату!», «Долой Австрию!», «Да здравствует Саландра!», «Смерть Джолитти» и т. д.

Широкие народные массы не имели никакого отношения к этим инспирированным выступлениям в защиту войны и относились к ним определенно враждебно. Зато власти оказывали им всяческое содействие и покровительство.

Перед лицом террора и угроз со стороны интервенционистов буржуазные нейтралисты быстро отступают, обнаружив свою нерешительность и беспомощность. Стремясь держаться в «конституционных рамках» парламентской борьбы, они не допускали даже мысли о том, чтобы призвать народ к борьбе против поджигателей войны, опасаясь, что широкое народное выступление против военной партии может перерасти в глубокий социальный кризис, в кризис всего режима. А этого они боялись гораздо больше, чем даже проигранной войны. Страх перед опасностью революции в случае военного поражения и был в сущности главной причиной антивоенной оппозиции большинства джолиттианцев.

Ничего решительного не предприняла в эти дни и социалистическая партия. Возникшие в некоторых местах контр демонстрации трудящихся носили неорганизованный, стихийный характер. Попытка начать всеобщую стачку наталкивалась на сопротивление со стороны реформистов из руководства ВКТ и социалистической партии.

Убедившись в том, что никакого серьезного сопротивления ни со стороны джолиттианцев, ни со стороны социалистов не предвидится, король отклонил отставку правительства Саландры, и 16 мая оно возвратилось к власти.

Открытая поддержка, оказанная королевским двором сторонникам войны, окончательно сломила оппозицию буржуазных нейтралистов, которые, будучи самыми лояльными монархистами, не смели перечить «воле короля».

17 мая Джолитти покинул Рим. Этот факт знаменовал собой полную капитуляцию буржуазных сторонников нейтралитета перед империалистической олигархией, жаждущей войны.

Только теперь, когда вступление Италии в войну было уже предрешено, руководство социалистической партии в ВКТ, собравшись 19 мая на совместное заседание в Болонье, занялось рассмотрением вопроса о том, как следует действовать в сложившейся обстановке. Между руководителями партии обнаружились глубокие разногласия: правые принимали войну как совершившийся факт и не хотели предпринимать ничего, что могло бы помешать буржуазии вести войну; левые же не внесли никаких конкретных предложений и потерпели поражение. В итоге руководство социалистической партии предоставило всем провинциальным федерациям свободу самостоятельно принимать для борьбы против войны те меры, которые они найдут уместными. «Мы не можем сопротивляться насилию наших врагов», — заявило руководство партии. Так социалистическая партия расписывалась в своем политическом бессилии.

Вместо того чтобы ободрять массы и призывать их к борьбе, социалистическая партия объявляла себя побежденной, отходила в сторону, обещая свести счеты с империалистической буржуазией после окончания войны. Это была капитуляция. Это было равносильно отказу выполнить свою задачу — воспользоваться войной для свержения господства буржуазии. Позиция Итальянской социалистической партии по отношению к войне нашла свое выражение в формуле: «Ни участвовать, ни саботировать».

Вступление Италии в войну означало победу правых сил, победу реакции над народом. Общественные и политические силы, не заинтересованные в войне, были тогда слабы, недостаточно организованы и не могли ввиду этого заставить империалистов отказаться от войны. Выступавшие против войны группы буржуазии, оторванные от народа и боявшиеся его, показали себя очень нерешительными и непоследовательными в борьбе против военной партии и быстро капитулировали перед ней. Социалистическая партия также оказалась неспособной объединить и сплотить антивоенные силы итальянского народа и помешать вовлечению страны в войну. В мае 1915 г., в самый решающий момент, социалисты не пошли дальше морального осуждения войны и отказались от борьбы. Что касается различных мелкобуржуазных партий, то они пошли за наиболее агрессивными группами, помогая им втягивать страну в империалистическую войну, которую они изображали как «национальную» и «демократическую». Эти партии сыграли большую роль в деле разобщения и дезорганизации миролюбивых сил итальянского народа.

20 мая деморализованный парламент проголосовал за предоставление правительству чрезвычайных полномочий, выдав ему тем самым мандат на объявление войны.

23 мая Италия объявила войну Австро-Венгрии.

Правительство Саландры — Соннино, верное своей общей внешнеполитической концепции, объявило войну только одной Австро-Венгрии, а не «всем» противникам Антанты, как это было обусловлено Лондонским договором. В отношении Германии итальянское правительство ограничивалось лишь разрывом дипломатических отношений. При этом между Италией и Германией было заключено тайное соглашение, по которому германским подданным в Италии и итальянским подданным в Германии гарантировалась защита их личности и имущества «в соответствии с законом и юридическими нормами, действующими в обоих государствах». Это означало, что между Италией и Германией фактически сохранились экономические и политические отношения, и Германия могла продолжать использовать Италию в своих интересах. Войну Германии Италия объявила лишь в августе 1916 г.

Войну с Австро-Венгрией Италии пришлось вести в трудных стратегических условиях. Итало-австрийская граница проходила в основном по горным районам, причем австрийцы успели хорошо укрепить наиболее уязвимые места своей границы с Италией. Кроме того, своими агрессивными притязаниями на славянские земли в Адриатике Италия лишила себя поддержки Сербии и восстановила против себя южнославянское население Австрийской империи. Эти два последние обстоятельства серьезно осложняли положение итальянской армии. Но зато огромным преимуществом Италии было то обстоятельство, что Австро-Венгрия уже вела войну на двух фронтах — на русском и сербском, причем основные силы Австро-Венгерской армии находились на Восточном фронте, где они понесли огромные потери.

В начале войны Италия выставила против Австро-Венгрии 39 дивизий.

В итальянской буржуазно-националистической и особенно фашистской историографии на все лады повторялся тезис о том, что, мол, Италия своим вооруженным вмешательством «спасла» Россию и всю Антанту от верного поражения и в конечном счете предопределила разгром австро-германского блока. Подобные утверждения совершенно не соответствуют действительности. Вмешательство Италии отнюдь не вызвало перелома в ходе мировой войны. Вопреки распространенному в итальянской буржуазной литературе мнению, выступление Италии против Австро-Венгрии не только не «спасло» Россию от разгрома в 1915 г., но даже не облегчило сколько-нибудь заметно ее военного положения. Для противодействия Италии австрийское верховное командование сняло с русского фронта самые незначительные силы, едва ли превосходившие две-три дивизии. Остальные войска были переброшены на итальянский фронт с сербского фронта и отчасти с румынской границы.

Основные бои между итальянской и австро-венгерской армиями в 1915 г. развернулись на правом берегу реки Изонцо. Летом и осенью 1915 г. итальянцы предприняли четыре наступления против австрийцев. Ценою огромных потерь им удалось вклиниться на территорию противника, но развить наступление дальше итальянская армия так и не смогла.

В мае 1916 г. австрийцы перешли в контрнаступление на итальянском фронте. Несмотря на двойной численный перевес, итальянская армия не выдержала австрийского натиска и начала отступать, неся большие потери. Создалась реальная угроза вторжения австро-венгерских войск в Венецианскую равнину, что могло поставить в крайне опасное положение итальянские армии на Изонцо.

Итальянское правительство и верховное командование срочно запросили помощи у России. Начальник штаба итальянской армии Кадорна, министр иностранных дел Соннино, наконец, сам итальянский король умоляли русских немедленно начать наступление на Юго-Западном фронте, чтобы заставить австрийцев оттянуть часть своих сил с итальянского фронта. Итальянцы подкрепляли свои призывы о помощи недвусмысленными угрозами заключить сепаратный мир. Итальянские требования были энергично поддержаны англичанами и французами.

Чтобы выручить итальянскую армию из тяжелой беды, русское верховное командование вынуждено было изменить свои первоначальные планы и предпринять наступление против австрийцев на юго-западном участке Восточного фронта. Это наступление началось 4 июня. Русское наступление, заставшее австро-венгерское командование врасплох, имело большой успех. Уже в первый день наступления неприятельский фронт был прорван, и австро-венгерские войска с огромными потерями начали быстро откатываться к Карпатам. Перед лицом катастрофы, наметившейся на Восточном фронте, австро-венгерское командование немедленно прекратило наступление на итальянском фронте и сняло оттуда значительную часть своих сил. Опасность австрийского вторжения в Италию была ликвидирована, и итальянская армия могла теперь перейти в контрнаступление (16 июня).

Как уже отмечалось, итальянские правящие группы надеялись найти в войне решение острых внутренних проблем и таким путем укрепить свое господство Однако эти надежды оказались совершенно тщетными. Война только обострила и осложнила все эти проблемы. Война не привела ни к классовому замирению, ни к смягчению разногласий в буржуазном лагере. Наоборот, тяжелые неудачи на фронте, огромные людские и материальные потери, растущие экономические затруднения еще более осложняли внутриполитическую обстановку в стране. Правительство Саландры оказалось неспособным справиться с нарастающими трудностями, и в июне 1916 г. его заставили уйти в отставку. Новое, так называемое «национальное» правительство возглавил престарелый праволиберальный деятель Бозелли. Оно было составлено из представителей всех партий, поддерживающих войну (кроме социалистической). Министром иностранных дел остался Соннино. В качестве министра без портфеля в правительство был включен лидер правых реформистов Биссолати. Правительство Бозелли не смогло добиться никаких улучшений ни на фронте, ни внутри страны. Некоторые военные успехи, одержанные итальянской армией в районе Торицы (август 1916 г.), не изменили общего тяжелого военного положения Италии. Еще тяжелее складывалась внутриполитическая обстановка в стране.

Весной 1917 г. на почве экономической разрухи и общей усталости от войны в Италии происходит резкое обострение классовой борьбы. Большое влияние на развитие событий в Италии оказала Февральская революция в России. Революционные события в России привлекли к себе внимание всех классов итальянского общества. Взволнованно, с горячим энтузиазмом восприняли вести о свержении царизма, о победе Февральской революции трудящиеся Италии. В Турине, в крупнейшем промышленном городе Северной Италии, весть о Февральской революции была воспринята «с неописуемой радостью. Рабочие плакали от волнения, узнав, что режим царя сброшен рабочими Петрограда» (Грамши). И так было повсюду. В отличие от буржуазных и правосоциалистических политиков и публицистов, которые изображали свержение царизма как «маленькую революцию» ради ведения «большой войны», итальянские рабочие увидели в Февральской революции решительный шаг в пользу мира, в сторону прекращения империалистической бойни. Революционный пример трудящихся России усилил в итальянском народе тягу к миру. Именно под влиянием известий о Февральской революции среди итальянских рабочих стихийно возник лозунг: «Сделаем, как в России!». 1 мая 1917 г. по всей Италии прокатилась волна массовых антивоенных демонстраций. «Мира и хлеба!», «Верните наших мужей и отцов из окопов!» — требовали демонстранты, среди которых было много женщин и детей. Антивоенные настроения охватили и значительную часть итальянской армии.

Итальянский народ пристально и с огромным интересом следил за развитием революционных событий в России. Невзирая на то, что итальянская буржуазная печать всячески превозносила эсеров и меньшевиков и беззастенчиво клеветала на большевиков, симпатии рабочих Италии были неизменно на стороне большевиков. Огромной любовью итальянского народа пользовалось имя В. И. Ленина. О нем складывались стихи и песни.

Да здравствует Ленин,

Маяк справедливости и свободы... — говорилось в одной из таких песен.

Когда летом 1917 г. в Италию приехала делегация от Временного правительства, состоящая из одних меньшевиков, ее повсюду встречали возгласами: «Да здравствует Ленин!», «Долой войну!». «Почему вы не заключаете мира?» — спрашивали итальянские рабочие посланцев Временного правительства. На массовом митинге в Турине, на который собралось до 40 тыс. человек, меньшевистские ораторы были встречены оглушительными криками: «Да здравствует товарищ Ленин! Да здравствуют большевики!».

От мирных антивоенных демонстраций трудящиеся переходили к активным революционным  выступлениям против войны и эгоистической политики правящих классов. Самым крупным и бурным революционным выступлением в Италии в годы войны было восстание трудящихся Турина в августе 1917 г. Поводом к восстанию послужила нехватка хлеба. Хлебные нормы были очень низки, а хлеб выпекался почти несъедобным. У булочных выстраивались огромные очереди. Утром 21 августа почти весь Турин остался без хлеба. В городе тотчас начались стихийные демонстрации, сопровождавшиеся массовым разгромом продовольственных лавок. Было захвачено также несколько оружейных магазинов. Между демонстрантами и полицией происходили стычки. На следующий день, 22 августа, в Турине началась всеобщая забастовка. Проходя по улицам города, рабочие пели: «Возьми свое ружье и брось его. Мы хотим мира! Мы хотим мира и никогда больше не хотим войны!».

Напуганные власти спешно изыскали муку, и к концу дня 22 августа хлеб начал поступать в булочные. Но это уже не могло остановить рабочих. Они требовали не только хлеба. Они требовали мира. Туринские рабочие взялись за оружие. Утром 23 августа рабочие кварталы Турина покрылись баррикадами. Между рабочими и полицией начались настоящие бои, которые продолжались пять дней. Рабочие, не имевшие руководства, плохо вооруженные, были побеждены. Более 500 рабочих пали в борьбе, около двух тысяч были тяжело ранены. Многие были арестованы и высланы из Турина.

Туринское восстание носило ярко выраженный антивоенный политический характер. Его настоящей причиной была не нехватка хлеба, а глубокое недовольство народа политикой буржуазного государства, ненависть к империалистической войне. Участник туринских событий 1917 г., ныне видный итальянский коммунист Марио Монтаньяна свидетельствует: «Нехватка хлеба утром 21 августа явилась для рабочих Турина лишь поводом к тому, чтобы продемонстрировать свою ненависть к войне и попытаться «сделать, как в России», то есть начать широкое революционное движение с целью свержения правительства».

Героическое выступление туринских рабочих закончилось тяжелым поражением. Главная причина этого — стихийность, неорганизованность восстания, отсутствие руководства. Ответственность за поражение туринского восстания лежит на тогдашнем руководстве Итальянской социалистической партии, которая осталась в стороне от событий, оказалась в роли «жалкого нотариуса, регистрирующего стихийные действия масс» (Грамши). Социалистическая партия не только не организовала и не возглавила борьбу туринских рабочих, но даже не попыталась дать им какие-либо указания или советы.

^{Рис. 73. Антонио Грамши}

Такая бездеятельность социалистических руководителей вызвала бурное возмущение среди рядовых социалистов Турина. Вскоре после восстания они прогнали своих старых руководителей. Секретарем туринской секции социалистической партии был избран любимец туринских рабочих Антонио Грамши (1891–1937) — будущий основатель Итальянской коммунистической партии.

Туринское восстание было одним из ярких показателей глубокого политического кризиса, назревавшего в Италии. Этот кризис еще более обострился в связи с тяжелой катастрофой, постигшей итальянскую армию в октябре 1917 г.

Осенью 1917 г. австро-германское командование подготовило новое наступление на итальянском фронте. В помощь австрийской армии были приданы немецкие подкрепления в составе 7 дивизий. Итальянское верховное командование знало об австро-германских приготовлениях, но отнеслось к этому с безответственным высокомерием.

24 октября австро-германские войска начали наступление, направив свой главный удар в сторону деревни Капоретто. Успех наступления превзошел надежды самого австро-германского командования. Уже через несколько часов после начала наступления линия итальянской обороны была прорвана в нескольких местах. Итальянские войска начали беспорядочное отступление, которое вскоре превратилось в паническое бегство. Растерявшееся итальянское командование потеряло контроль над войсками. В течение нескольких дней австро-германские войска продвинулись в глубь итальянской территории на 120 км, достигнув реки Пьяве. За время отступления итальянская армия понесла огромные потери. Одних только пленных австро-германцы захватили 300 тыс. человек.

Итальянский фронт оказался на грани полной катастрофы. Это глубоко встревожило французов и англичан. На итальянский фронт срочно выехали французский главнокомандующий генерал Фош и английский генерал Робертсон. Вслед за ними в Италию прибыли главы английского и французского правительств — Ллойд Джордж и Пенлеве. Англичане и французы в ультимативной форме потребовали смены итальянского верховного командования и только при этом условии соглашались прислать помощь. Итальянскому правительству не оставалось ничего другого, как только подчиниться требованиям англо-французских союзников. Кадориа и начальник его штаба генерал Порро были сняты, а новым главнокомандующим итальянской армией был назначен генерал Диац. После этого на итальянский фронт прибыли 12 английских и французских дивизий, которые и остановили австро-германское наступление.

Катастрофа при Капоретто была вызвана не только военно-технической отсталостью итальянской армии и слабостью ее командования. Причины катастрофы коренились прежде всего в морально-политическом состоянии итальянских солдат, в их нежелании продолжать ненавистную империалистическую войну.

^{Рис. 74. Пальмиро Тольятти}

Разгром при Капоретто способствовал дальнейшему обострению политического кризиса в стране, усилению разлада в правящих верхах. 25 октября, при первых известиях о поражении, пало правительство Бозелли. Главой правительства стал Орландо, пользовавшийся репутацией способного и энергичного деятеля. Чтобы смягчить оппозицию со стороны нейтралистских кругов буржуазии, в правительство в качестве министра финансов был включен Нитти — в прошлом нейтралист, близкий по своим взглядам к Джолитти.

Длительная и тяжелая для Италии война еще более обострила классовые противоречия в стране и способствовала росту политической активности трудящихся. После разгрома итальянских войск при Капоретто массовое антивоенное движение в стране продолжало нарастать с еще большим энтузиазмом, чем тот, который был вызван свержением русского самодержавия. Орган социалистической партии «Аванти», которым тогда руководил Серрати, открыто заявил о своей солидарности с героическим рабочим классом России и его вождем Лениным. «Большевистское правительство — это отправной пункт и опора социализма, который становится реальностью, — писала «Аванти». — Русская революция представляет собой первый акт мировой революции. Именно поэтому могучий клич «Да здравствует Россия!», исходящий из уст многотысячных толп, является ныне нашим боевым лозунгом».

С огромным вниманием следил за событиями в России Антонио Грамши. «Именно в России начинается история будущего, именно в России зарождается жизнь нового мира», — восторженно писал он.

Правящие круги пытались подавить революционное движение при помощи жесточайших репрессий. Против стачечников посылались войска. Сотни солдат были расстреляны по приговору военно-полевых судов. Тюрьмы были забиты интернационалистами. С приходом к власти правительства Орландо, опиравшегося на блок всех буржуазных партий, политическая реакция в стране еще более усилилась. Правительство Орландо вовлекло Италию в блокаду Советской России и антисоветскую интервенцию. Но участие правительства Орландо в антисоветской интервенции явилось новым толчком к проявлению солидарности трудящихся Италии с советским народом. 10 ноября 1918 г. в Милане состоялась массовая демонстрация, главным лозунгом которой было: «Немедленное прекращение интервенции против Советов!». Такие же демонстрации и митинги солидарности с Советской Россией происходили в Риме и в других городах. Высшим пунктом движения солидарности итальянского народа с советским народом была всеобщая забастовка протеста против империалистической интервенции в Советской России и Советской Венгрии, состоявшаяся в июле 1919 г. Эта забастовка продолжалась два дня и охватила буквально всю страну.

Первая мировая война и Великая Октябрьская социалистическая революция в России революционизировали трудящиеся массы Италии. В стране возник острый и глубокий революционный кризис.

Капиталистическая система в Италии оказалась расшатанной и надломленной больше, чем в какой-либо другой крупной стране Западной Европы.

Итальянской армии потребовалось много времени, чтобы оправиться от последствий катастрофы при Капоретто в октябре 1917 г. Только через год, осенью 1918 г., когда положение Австро-Венгрии стало совершенно безнадежно, итальянская армия, подкрепленная французскими и английскими частями, могла перейти в наступление. На этот раз австрийцы вынуждены были отступить. 3 ноября итальянские войска заняли, наконец, Трентино и Триест. В тот же день на Вилла Джусти австрийский уполномоченный поставил свою подпись под актом о капитуляции австро-венгерской армии на итальянском фронте.

Несмотря на свое позднее вступление в войну и ряд неудач в ее ходе, Италия оказалась в числе стран-победительниц. Ее правящие классы извлекли из войны значительные выгоды, а по мирному договору, подписанному странами Антанты и Австрией 10 сентября 1919 г., Италия получила Трентино и Южный Тироль. К этому добавилось то, что по заключенному 12 ноября 1920 г. с Югославией договору Италия получила часть Юлийских Альп, почти всю Истрию с Триестом и Полой, Абаццу и полосу побережья для связи с Фиуме, который был признан независимым. Наконец, по договору, заключенному странами Антанты с Турцией 10 августа 1920 г., Италия получила Додеканезские острова.

Но все эти выгоды и приобретения не укрепили и не улучшили внутреннего социального и экономического положения Италии. Она стояла накануне острых социальных конфликтов, серьезных испытаний, в ходе которых попала под власть фашизма Муссолини, что привело ее к полному банкротству, к тесному союзу с гитлеровской Германией и к разгрому во второй мировой войне. Единственной здоровой силой во всех этих тяжелых испытаниях остались вынесшие их на своих плечах народные массы, все более сплачивавшиеся под знаменем левой части социалистической партии, из которой в начале 1921 г. образовалась Итальянская Коммунистическая партия, затем беспрерывно растущая и крепнущая, и поныне возглавляющая народ Италии, указывающая стране единственно правильный путь к мирному существованию и счастливому будущему.