В карательной политике органов ВЧК-ОГПУ превалировал классовый принцип, но если после революции упор делался на социальном положении или происхождение того или иного лица, то позднее подход стал несколько иным.

В середине 1920-х гг. Ф.Э. Дзержинский выступил против классового похода к лицам, совершившим правонарушение. 17 февраля 1924 г. он направил письмо в ЦКК РКП (б): «Я в корне не могу согласиться с предложениями по карательной политике, выработанными комиссией ЦКК (прилож. к прот. № 90 от 13/П-24 г.)

Основная мысль их — это льготы и послабления лицам пролетарского происхождения за преступления и смягчение карательной политики, переводя ее на рельсы воспитания и исправления преступников, с организацией с.-х. и фабр. — зав. колоний и т. д. Такая карательная политика в настоящее время будет иметь своим следствием увеличение преступлений, увеличение числа преступников, разложение рабочих и отвлечение госуд. мысли в этой области по неправильному направлению. Преступления мы изжить сможем исключительно, только поднимая общее благосостояние, преодолевая разруху, развивая производство, увеличивая зарплату, удешевляя производство, увеличивая производительность, поднимая и усиливая чувство общественности и ответственности. А это требует величайшей дисциплины и чувства законности именно у рабочих и трудящихся. Это долгий, тяжелый процесс. Жертвы неизбежны. Этими жертвами и являются т. наз. преступники. И если с ними не бороться, если им давать «льготы», то мы для преходящего либерального чувства жалости и абстрактной справедливости жертвуем будущим, жертвуем самой возможностью изжить преступления, увековечиваем их. Чахотка сейчас неизбежное зло, но если с ней не бороться всеми доступными мерами, чахотка победит человечество.

В психологии рабочих нет этой интеллигентской психологии. У рабочих вор-преступник не встречает сострадания, поэтому именно пойманный вор-рабочий не находит поручителей. А в среде «образованной», умеющей себе много прощать, есть много сострадания к уличному преступнику.

Если мы желаем победить, мы должны быть жестоки и к себе, и к другим.

Наша карательная практика никуда не годится. Вот основные принципы кар. политики, как я ее мыслю:

1. То, что преступно, должно преследоваться самым решительным образом, методами, уменьшающими данный вид преступности.

2. Никакого классового признака самого преступника не должно быть. Само преступление по своему существу должно определяться по классовому признаку, т. е. насколько оно является опасным для власти рабочих и крестьян, долженствующих осуществить коммунизм.

3. К преступнику должен быть подход персональный, поскольку он может исправиться, поскольку его преступление случайно, поскольку, совершив преступление, он сам не преступник, т. е. наши судьи не должны быть формалистами.

4. Размеры наказания должны сообразовываться с задачами и условиями времени.

5. Наказание не имеет ввиду воспитание преступника, а ограждение от него Республики и воспитание общественного мнения трудящихся для того, чтобы в их среде не могли психологически воспитываться преступники и классовое терроризирование общ. мнения классовых врагов трудящихся.

6. Республика не может быть жалостлива к преступникам и не может на них тратить больших средств — они должны покрывать своим трудом расходы на них. Ими должны заселяться пустынные, бездорожные местности — на Печере, в Обдорске и пр.

7. Борьба с преступниками должна вестись по методу коротких, сокрушительных ударов.

Меры самые целесообразные по предупреждению увеличения преступников — это забота о беспризорных детях — вот куда надо направить все сострадание и волю и вовлечение широкого общественного мнения масс по борьбе с преступлениями и преступниками.

Наша же судебная практика — это либеральная канитель».^{210}

В годы нэпа репрессии советской власти по отношению к различным категориям населения несколько ослабевают, но после значительного сопротивление со стороны большей части общества жесткой политике советского правительства в период перехода к индустриализации и массовой коллективизации снова усиливаются. И все большие масштабы приобрели внесудебные репрессии органов ОГПУ.

Часто оппонентами Ф.Э.Дзержинского были М. И. Калинин, Н. И. Бухарин, Г. Я. Сокольников, Н. В. Крыленко, Н. В. Чичерин и др. Именно Н.И. Бухарин писал Дзержинскому: «…Я считаю, что мы должны скорее переходить к более «либеральной» форме соввласти: меньше репрессий, больше законности, больше обсуждений, самоуправления (под руководством партии naturalitew) и проч. В статье своей в «Большевике», которую Вы одобрили, теоретически обосновал этот курс. Поэтому я иногда выступаю против предложений, расширяющих права ГПУ, и т. д. Поймите, дорогой Феликс Эдм. (Вы знаете, как я Вас люблю), что вы не имеете ни малейших оснований подозревать меня в каких-либо плохих чувствах к Вам лично и к ГПУ как к учреждению. Вопрос принципиальный — вот в чем дело…»^{211}.

Дзержинский не мог пренебречь мнением Бухарина, поэтому 24 декабря 1924 г. направил личную записку В.Р. Менжинскому следующего содержания: «При сем письмо ко мне Бухарина, которое после прочтения прошу мне вернуть. Такие настроения в руководящих кругах ЦК нам необходимо учесть и призадуматься. Было бы величайшей ошибкой политической, если бы партия по принципиальному вопросу о ГПУ сдала бы и дала бы «весну» обывателям: как линию, как политику, как декларацию. Это означало бы уступить нэпманству, обывательству, клонящемуся к отрицанию большевизма, это была бы победа троцкизма и сдача позиции. Для противодействия таким настроениям необходимо пересмотреть нашу практику, наши методы и устранить все то, что может питать такие настроения. Это значит мы (ГПУ) должны, м. быть, стать потише, скромнее, прибегать к обыскам и арестам более осторожно, с более доказательными данными; некоторые категории арестов (нэпманство, прест[упления] по должностям) ограничить и производить под нажимом или при условии организации за нас общественного партийного мнения; больше информировать МК о всех делах, втягивая плотнее парторганизацию в эти дела. Необходимо пересмотреть нашу политику о выпуске за границу и визы. Необходимо обратить внимание на борьбу за популярность среди крестьян, организуя им помощь в борьбе с хулиганством и др. преступлениями. И вообще наметить меры такие, чтобы мы нашли защиту у рабочих и крестьян и в широких парторганизациях.

Кроме того, еще раз надо обратить внимание на наши информ. сводки, на то, чтобы они членам ЦК действительную дали картину нашей работы в кратких словах и представили бы всю конкретность. Наши же сводки таковы, что они дают одностороннюю картину — сплошную черную, без правильной перспективы и без описания реальной нашей роли. Мы должны составлять отчеты о нашей работе»^{212}.

Но это, отнюдь, не значило, что председатель ОГПУ согласен со всеми утверждениями Бухарина, о чем свидетельствует еще один документ, хранящийся в РГАСПИ в личном фонде Дзержинского. Сотрудники архива рассказали, что на одном из заседаний кто-то из членов правительства нарисовал на листке бумаги на фоне меча Председателя ГПУ и под рисунком сделал подпись: «Меч разящей пролетарской диктатуры или Дзержинский на страже революции. 30.6.25». Когда листок передали Дзержинскому, тот пририсовал трех человечков, держащих в руках большой напильник, и дописал: «Надо сбоку нарисовать Бухарина, Калинина и Сокольникова с напильником, подтачивающим «меч»^{213}..

При изучении данной проблемы следует иметь в виду, что в 1917–1926 гг. всякому судебному (как и внесудебному) решению предшествовала партийная директива. Сотрудники ВЧК-ОГПУ и судьи не были свободны в принятии решений.^{214}

При Дзержинском в органах безопасности были выработаны и проверены на практике нормы и правила от ареста до освобождения или применения высшей меры наказания по отношению к лицам, совершившим не только политически преступления, но и в сфере хозяйственных отношений, в пределах полномочий, предоставленных высшими органами власти и управления.

Арест. В годы Гражданской войны практически каждый человек мог быть арестован органами ВЧК и заключен в концлагерь или тюрьму только по подозрению, как потенциальный противник власти или коммунистической идеологии. И все же нельзя согласиться с утверждением авторов книги «Наше Отечество» о том, что органы ВЧК одновременно осуществляли «по своему усмотрению арест, ведение следствия, вынесение и приведение приговора в исполнение»^{215}. Говоря так, следует вести речь о конкретном периоде Гражданской войны.

В отдельных случаях Дзержинский рассматривал арест не только как меру пресечения, но угроза ареста должна была быть стимулом для улучшения работы. 6 февраля 1920 г. он говорил: «Придется арестовывать товарищей, потому что только таким образом мы сможем возбудить эту необходимую энергию. И поэтому в нашей работе не должны увлекаться тем, что вот тот— негодяй, а этот— хороший человек. Мы должны смотреть на него с точки зрения рабоче-крестьянской власти, с точки зрения более целесообразного использования, с точки зрения той цели, которой мы должны достигнуть»^{216}.

В конце февраля 1918 г. Дзержинскому стало известно, что один из сотрудников ВЧК допустил грубое обращение с арестованными. Председатель ВЧК лично провел расследование по этому делу. На протоколе допроса от 11 марта имеется его пометка: «Комиссия рассмотрела и решила сделать самое энергичное внушение виновным и в будущем предавать суду всякого, позволившего дотронуться до арестованного». Дзержинский писал, что «вторжение вооруженных людей на частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовало добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это — зло, что наша задача, пользуясь этим злом, искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем. А потому пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать его в тюрьме, относятся бережно к людям, арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он — представитель Советской власти рабочих и крестьян и что всякий его окрик, грубость, нескромность, невежливость — пятно, которое ложится на эту власть». Он утвердил инструкцию для производящих обыск и дознание. В ней говорилось, что оружие вынимается только в случае, если угрожает опасность; обращение с арестованными и семьями их должно быть самое вежливое, никакие нравоучения и окрики недопустимы; ответственность за обыск и поведение падает на всех из наряда; угрозы револьвером и вообще каким бы то ни было оружием недопустимы. «Виновные в нарушении данной инструкции подвергаются аресту до трех месяцев, удалению из Комиссии и высылке из Москвы»^{217}.

25 апреля 1918 г. Дзержинский поручил левому эсеру, управляющему делами и секретариатом ВЧК Пятницкому подготовить циркуляр следователям, в котором указать на необходимость о каждом арестованном в течение пяти дней составлять постановление об аресте, в котором должно быть сформулировано обвинение. Копия постановления должна быть в тюрьме с подпиской арестованного, что ему прочитано»^{218}.

В годы Гражданской войны в случае необходимости ВЧК прибегала к массовым обыскам и арестам. В письме И.К.Ксенофонтову 14 мая 1919 г. Дзержинский писал: «Я не против массовых обысков, они создают желательную психологию, но надо выработать план их, иначе пользы не дадут…»^{219}. И от стихийных обысков ВЧК переходит к плановым. Например, 6 июня 1919 г. на заседании оперативного штаба под председательством Дзержинского был заслушан вопрос о массовых обысках. Было решено для проведения операции назначить тройку в составе В.Н. Манцева, И.П. Жукова и М.А. Дейча, которая должна «выработать инструкцию для производящих обыски (Никакие реквизиции не допускаются)», а В.Н. Манцеву — составить в районных советах и учреждениях ЧК о сборе подробных сведений об адресах подозрительных лиц. Операцию провести в течение недели^{220}.

Массовые аресты и обыски не были правилом, а скорее исключением. 17 декабря 1919 г. Дзержинский и М.Я. Лацис подписали приказ Президиума ВЧК всем губЧК, в котором указывалось, что «ЧК весьма часто прибегает к арестам, когда это не вызывается целесообразностью. По одной наслышке, по одному подозрению и подчас мелкому преступлению арестовывать не следует. А в общем во всех тех случаях мелких преступлений, когда имеется уверенность, что преступник не сбежит, к аресту прибегать не нужно, так как дело можно вести и так или завести и передать в другие судебные учреждения». Поэтому ВЧК предложила руководствоваться следующими правилами: взять на учет население, могущее служить заложниками: буржуазию, бывших помещиков, купцов, фабрикантов, заводчиков, банкиров, крупных домовладельцев, офицеров старой армии, видных чиновников царского времени и времени Керенского и видных родственников сражающихся против нас лиц; видных работников антисоветских партий, склонных остаться за фронтом на случай нашего отступления; представить в списки этих лиц ВЧК со своим заключением, указав звание, должность, имущественное положение до революции и после революции; к аресту заложников приступать только с разрешения или предписания ВЧК».

Исходя из политических соображений, руководство партийных комитетов РКП (б) — ВКП (б) и органов ВЧК-ОГПУ особое внимание обращало на индивидуальный подход к аресту некоторых категорий советских граждан. Безусловно, особый подход соблюдался при аресте коммунистов.

В годы Гражданской войны уточняется порядок ареста отдельных категорий граждан: сотрудников правоохранительных органов России, буржуазных специалистов и др. 14 февраля 1919 г. Президиум ВЧК постановил: «В случае, если кто либо из царских бывших чиновников занимая должность в советском учреждении, высказывает свое лояльное отношение к советской власти и, если за не враждебное отношение ручается то учреждение, в коем он служит, данное лицо аресту не подлежит»^{221}

В приказе от 17 декабря 1919 г. Президиума ВЧК всем губЧК речь шла об отношении к буржуазным специалистам. «Наши специалисты, — говорилось в нем, — в своем большинстве люди буржуазного круга и уклада мыслей, весьма часто родовитого происхождения. Лиц подобных категории мы по обыкновению подвергаем аресту или как заложников, или же помещаем в концентрационные лагеря на общественные работы. Проделывать это без разбора и со специалистами было бы очень неблагоразумно. У нас еще мало своих специалистов. Приходится нанимать буржуазную голову и заставлять ее работать на Советскую власть. Поэтому к аресту специалистов надо прибегать лишь тогда, если установлено, что его работа направлена к свержению Советской власти. Арестовать же его лишь за то, что он бывший дворянин, что когда-то был работодателем и эксплуататором, нельзя, если он исправно работает. Надо считаться с целесообразностью, когда он больше пользы принесет — арестованным или на советской работе.^{222} Но в Президиум ВЧК ежедневно поступали жалобы на то, что подведомственные ВЧК органы, как в центре, так и на местах не исполняют декрета от 14 декабря 1918 г., т. е. не предупреждают соответствующие учреждения о предполагаемом аресте сотрудников этих учреждений, что ставят их в безвыходное положение, так как лишает возможности подготовить на место арестуемых других работников, что расстраивало работу учреждений.

Вообще-то складывалась любопытная ситуация — руководителя учреждения надо было предупреждать о предстоящем аресте сотрудника органами ВЧК. И это в условиях Гражданкой войны, когда сплошь и рядом подразделениями и службами руководили антисоветски настроенные лица. Пока чекисты приедут с ордером, подозреваемый в преступлении постарается скрыться. Тем не менее, 28 февраля 1920 г. Дзержинский подписал приказ, которым обязал все ЧК в центре и на местах точно выполнять декрет СНК от 14 декабря 1918 г., который обязал сообщать до ареста заведующему учреждением, где работал данный сотрудник, чтобы можно было подготовить другого работника; если до ареста этого было сделать нельзя, то после ареста ЧК была обязана в течение 48 часов сообщить, с указанием, почему арестован и в чем обвиняется, и, в зависимости от серьезности дела, предупредить учреждение; но «прежде чем арестовать того или иного гражданина, необходимо выяснить, нужно ли это. Часто можно не арестовывая вести дело, избрав мерой пресечения: подписку о невыезде, залог и т. д. и т. п., а дело вести до конца. Этим ЧК достигает того, что будут арестованы только те, коим место в тюрьме, и не будет ненужной и вредной мелочи, от которой только одни хлопоты, загромождающие ЧК, что лишает ЧК возможности заниматься серьезным делом и отдаляет нас от цели, для достижения которой ЧК существует^{223}.

10 февраля 1920 г. Дзержинский направил телеграмму транспортным ЧК о порядке ареста железнодорожников. В ней указывалось, что ТЧК могут производить эти аресты за служебные преступления в каждом отдельном случае только с согласия соответствующего комиссара. Но в случае серьезных преступлениях они вправе задерживать преступников с немедленным извещением соответствующего комиссара, который под свою личную ответственность может изменить меру пресечения. — «Во всех случаях, когда органы ТЧК обнаруживают служебные преступления и непорядки, они должны безотлагательно сообщать о каждом случае ответственным представителям НКПС, обязанным принять надлежащие меры к устранению непорядков и привлечению виновных к ответственности»^{224}.

Несмотря на наличие директивных документов, в ВЧК продолжали поступать заявления о том, что провинциальные ЧК арестовывают лиц, «абсолютно ничем не вредных Республике или еще хуже наших же товарищей и друзей». Это вызывало законное недовольство органами ЧК. Причина таких действий заключалась в том, что не все ЧК сумели перестроить работу в соответствии с изменившейся обстановкой. Год назад, в период острой Гражданской войны, чекисты были вынуждены, «не останавливаясь перед единичными ошибками, совершать массовые операции, массовые аресты», чтобы решительно изолировать каждого противника, то к началу 1920 г. внутренняя контрреволюция на 9/10 была разгромлена и в этом нужды нет. «Наши методы, — отмечал Дзержинский в циркуляре 22 марта 1920 г., — должны измениться. Прежде всего, об арестах. Ни одно лицо, безвредное по отношению к нам, если оно не совершило какого-либо доказанного преступления, не может и не должно быть арестовано ЧК. Это, конечно, не значит, что в интересах раскрытия какого-либо преступления не может быть применена необходимая изоляция того или иного лица, виновность которого еще не очевидна, но такая мера требует быстроты выяснения, быстрого разрешения и главное — уверенной целесообразности.

Второе: раз и навсегда надо покончить с арестами лиц нашего пролетарского класса за мелкие, не носящие государственного характера преступления, как, например, провоз ½ пуда муки, десятка яиц и пр. Такие дела должны быть переданы местной милиции или в крайнем случае по составлении ЧК протоколов следует отсылать их, не арестовывая виновных, в народные суды.

Третье: необходимо осторожное и вдумчивое отношение к арестам ответственных советских и партийных работников. Тут ЧК должны проявить максимум такта, максимум понимания, что преступления по должности караются строго, но только при наличии этих преступлений. Мелкая придирчивость, раскапывание личной жизни каждого работника, временами преступления, являющегося плодом какой-либо склоки, должны быть отвергнуты ЧК, как органом, не занимающимся разбором и слежкой за нравственностью каждого работника. Только доказанные преступления, только такие, не носящие невольный, несознательный характер, а характер злостный, направленный во вред Республике, должны беспощадным образом караться через ЧК.

Задачи ЧК теперь еще больше усложняются, чем прежде. Необходимо перейти от прямых действий к повседневной нелегкой охране революции от ее врагов. ЧК теперь должны превратиться в орган всевидящий, за всем наблюдающий и доносящий в соответствующие органы об уклонениях тех или иных лиц или органов.

Только в случаях, требующих быстрого, решительного пресечения преступлений, ЧК должны взяться за аресты, высылки и прочее.

ЧК обязаны помнить, что только при выполнении этих указаний они выполнят возложенные на них рабочей революцией задачи. А потому мы еще раз должны апомнить, что за неправильные и бессмысленные аресты будут нести ответственность председатели»^{225}. Но эти установки на смягчение карательных мер скорее были пожеланиями, потому что в кратчайший срок отказаться от методов Гражданской войны было практически невозможно. Уж очень велик был соблазн силовыми методами решить политические задачи. Поэтому в январе указание-пожелание, а в конце июля — распоряжение В.Р. Менжинскому: «Сегодня в газетах («Известия за границей. печат. о политич. положении») снова говорится о подготовлен. восстании в Питере. Полагаю, что надо произвести массовые аресты и главных арестованных вывезти из Питера. Надо, кроме того, усиленно проверить состояние гарнизона.

P.S. Считаю, что надо дать директиву быстрее вести следствие о заговорах в приграничных местностях и перестрелять заговорщиков»^{226}.

Что же касается действий чекистов в условиях нэпа, то четко прослеживается стремление руководителей ВЧК-ОГПУ, высших органов власти строго регламентировать право ареста граждан, но на местах по-прежнему во многих случаях не были четкости в формулировках причин и мотивов арестов. В документах ВЧК и даже ГПУ называются такие причины ареста, как: «женат на княгине», «дед был епископом», «при обыске найдены погоны капитана», а в деле заключенного Харьковского отдела ГПУ было даже записано: «содержать под арестом до выяснения причины ареста»^{227}. Некоторые «лихие» чекисты проявляли чрезмерное усердие в борьбе с мнимыми противниками власти. Иначе чем же можно было объяснить тот факт, что в 1923 г. только уездный уполномоченный Бийского губотдела ГПУ арестовал 419 человек, из них за: контрреволюцию — 172, бандитизм — 85, шпионаж — 7, прочие преступления — 155.^{228}

Чтобы исключить такие случаи, Дзержинский в записке Т.П. Самсонову и Г.Г. Ягоде указал, что «единственная цель заключения — это более или менее строгая изоляция для целей следствия или предупреждения и только. А поэтому все излишние строгости, не вызываемые этой целью — преступление, рождающее справедливое возмущение и новые преступления. Необходимо выработать целый ряд практич(еских) указаний и указать, куда жаловаться. Это надо преподать всем губчека, ос(обым) отд(елам). Надо не озлоблять людей и не грешить против нашей коммунистической морали»^{229}. А к арестам вообще прибегать лишь в том случае, когда серьезное преступление налицо и оставление на свободе виновного может повлиять на ход следствия или уклонению от ответственности^{230}.

В годы нэпа, по вполне понятым причинам, особое значение приобрело внимательное отношение к специалистам, потому что неправомерные действия чекистов не только нарушали законы советской власти, но и вели к перебоям работы промышленных предприятий и учреждений.

Не позднее 20 января 1921 г. Дзержинский писал Ксенофонтову «Надо составить и послать телеграмму, чтобы не арестовывали специалистов по старым делам, пусть их немедленно освободят под поручительство заинтересованных в работе ответственных коммунистов. Копию телеграммы надо послать и Грибанову. Дела и объяснения затребовать сюда»^{231}. Это распоряжение было следствием разбирательства рапорта 19 декабря 1920 г. особоуполномоченного командарма Кавказской трудовой армии и Грозненского нефтеуправления Э. П. Грибанов, который сообщил Народному комиссариату по военным делам и НКПС о том, что органы ЧК, арестовывают старых специалистов за «дела времен 17 года». Эти аресты вносили дезорганизацию в работу по добыче и транспортировке топлива. Рапорт Грибанова был переслан в ВЧК.

Дзержинский был категорически против упоминания в делах об арестах партийными комитетами. 20 июля 1921 г., сославшись на случай с арестованными чехословаками, когда на запрос Оргбюро ЦК, «за кем дело?», сотрудник ВЧК В.Д. Фельдман ответил, что за ЦК РКП(б), да и арестованы они по приказу ЦК и даже в регистратуре ВЧК значилось «За ЦК». Он предложил «устранить возможность таких официальных справок и зачислений»^{232}.

Председатель ВЧК-ОГПУ протестовал также против нарушений установленного порядка ареста чекистов. 14 июня 1922 г. он телеграфировал в Пензенский губком партии: «Категорически протестую 1) против аресте ответственных работников отдела ГПУ без моего ведома, 2) против новых назначений без предварительного согласования со мною. Новых назначений не утверждаю, равно как и вмешательства в работу осведомления не допускаю»^{233}.

Дзержинский выступал и против поспешных арестов.13 сентября 1922 г. он писал Кацнельсону по поводу арестов торговцев, но уж если арестовали, то не надо «сгоряча слишком быстро освободить под давлением ведомства», а «рассмотреть срочно все улики и принять ответственное решение. Прошу Вам доложить мне сегодня все доводы, уличающие арестованных, для дальнейшего доклада зам. пред. СТО т. Рыкову согласно его требования. Доводы эти должны быть сгруппированы письменно и доложены лично» ^{234}.

После письма М.И. Калинина, обратившего внимание Дзержинского на ненормальность опечатывания квартир и комнат арестованных после ареста, 26 июня 1925 г. он отдал распоряжение: «Это надо совершенно прекратить. Прошу дать мне по этому вопросу справку и предоставить Ваш проект соответствующего приказа по всем управлениями органам ОГПУ»^{235}.

Ведение следствия. Председатель ВЧК-ОГПУ призывал всех следователей соблюдать «величайшую осторожность величайшую внимательность при ведении самого дела»^{236} и «отвечать ему немедленно на запросы о делах и просьбах арестованных»^{237}. Он настаивал на большей гласности при рассмотрении дел и требовал «не втихомолку надо вести дело, не для того, чтобы найти того или иного виновного, а для того, чтобы убить систему, безответственность и беспечность руководителей». Успехи возрастут «лишь тогда, когда борьба будет задачей и обязанностью не только карательных и контролирующих органов, но в первую очередь самих хозяйственных — Авт.) органов, тех лиц, которые стоят во главе их»^{238}.

Но первые месяцы деятельности аппарата ВЧК свидетельствовали о непрофессионализме многих следователей. Сам, не будучи юристом, но познавшим на себе все тонкости царской юрисприденции, он учил сотрудников ведению следственных дел. Так, 6 августа 1918 г. в записке Н.А. Скрыпнику Дзержинский писал: «Просматривая наши «дела», прихожу в ужас. Взять дело Рубиса. В этом деле материал богатейший, масса адресов выдающихся членов белой гвардии, писем и т. д. И ему не был по этому материалу задан ни один вопрос». Он предложил «предписать всем следователям, чтобы они арестованного опрашивали подробно обо всем, что имеется в материале, предварительно осмотрев его. Кроме того, должны быть выписаны все фамилии, адреса и указания о них, имеющиеся в материале. Кроме того, в делах кроме ордера должны быть сведения, почему данное лицо арестовано, кто именно указал адрес или что навело на подозрение…Дальше: в деле всегда должны быть бумаги о перемене меры пресечения, а также о мере наказания и о месте заключения»^{239}.

Поскольку родственники арестованных пытались как-то повлиять на ход следствия,10 апреля 1918 г. в газете «Известия» было опубликовано заявление ВЧК о порядке обращения с заявлениями по поводу арестованных граждан: «За комиссией числятся арестованные по разным делам. Естественно, что ближние родственники и знакомые предпринимают всяческие хлопоты об их освобождении, изменении наказания и т. п., но по старым привычкам буржуазного строя обращаются к разным ходатаям — адвокатам за помощью, платя им за это большие деньги. Ставим в известность всех, что ходатаи-адвокаты не пользуются в комиссии никакими преимуществами, а, наоборот, только ухудшают положение дел.

Просим всех заинтересованных лиц обращаться лично. Они скорее и проще получат ответ и удовлетворение, нежели через бывших присяжных поверенных и т. п. ходатаев»^{240}.

12 июня 1918 г. ВЧК вынуждена была предупредить население, что всякие ходатайства и защита за определенное вознаграждение лиц, дела которых находятся в делопроизводстве комиссии, не принимаются и никакого влияния на ход дела иметь не могут, и «если кто-либо из граждан г. Москвы позволит себе, пользуясь несчастьем других людей, главным образом, семейств заключенных, брать деньги или условливаться об определенном гонораре за ходатайство или защиту, то тем самым будет признан совершившим преступление, равносильное вымогательству и шантажу, наказуемое по всей строгости революционных законов.

Вместе с тем Комиссия настоящим доводит до всеобщего сведения, что ею принимаются ходатайства только близких к арестованным лиц, как-то: ближайших их родственников или друзей, ходатайствующих совершенно безвозмездно^{241}.

Но эти обращения игнорировались многими жителями не только Москвы. 14 марта 1919 г. Дзержинский через газету «Известия» обратился к населению: «Ввиду того, что в последнее время, по слухам, различные темные личности под видом следователей, комиссаров и ответственных должностных лиц ВЧК занимаются всякого рода вымогательствами, вводя в заблуждение родственников и знакомых заключенных под стражу,

Всероссийская Чрезвычайная комиссия доводит до всеобщего сведения следующее:

Все лица в интересах облегчения участи самих арестованных обязаны немедленно обо всех случаях шантажа и вымогательства сообщать об этом во Всероссийскую Чрезвычайную комиссию на имя председателя комиссии с указанием точного адреса и телефона.

Все лица, подавшие такое заявление, найдут полную защиту от шантажистов, будут немедленно выслушаны, и будут приняты самые решительные меры для привлечения виновных к строгой ответственности и удовлетворения пострадавших.

Только при этих условиях ВЧК может гарантировать родственников и знакомых от шантажа и вымогательства со стороны темных личностей, действующих от имени Всероссийской Чрезвычайной комиссии»^{242}.

24 ноября 1920 г. Ф.Э. Дзержинский подписал приказ о тщательной проверке все обстоятельств дела лиц, привлекаемых к ответственности. Он отметил, что в органы ВЧК на местах поступает много заявлений и указаний на незаконные и преступные деяния того или другого ответственного партийного или беспартийного советского работника, как и вообще граждан, с просьбой возбудить против него дело и привлечь к ответственности. Часто авторами подобных заявлений являются лица, не заслуживающие никакого доверия, а мотивами подачи заявлений — сведение личных счетов, желание дискредитировать того или другого сотрудника, а иногда и убрать его с дороги ради своей личной карьеры. Часто даже подписанные заявления являются анонимными или с подложными фамилиями; в таких случаях необходимо найти самих заявителей, «тем более, что подложные заявления часто носят чисто белогвардейский характер».

«Вызов на допрос ответственных сотрудников или задания агентам по выяснению материалов, указанных в заявлении, тем или другим путем получают огласку, и на этом основании начинаются разговоры — сплетни, преувеличенные толки, весьма вредно отзывающиеся и нервирующие тех, к кому они относятся. Необходимо оберегать честь и доброе имя ответственных партийных и советских работников, а поэтому недопустимо, когда возникают о ком-либо сомнения, называть их имена при допросе свидетелей, если нет прямого обвинителя, который берет на себя всю ответственность за свое обвинение. В случаях, когда возникает против кого-либо только подозрение, необходимо проверить его основательность с таким расчетом, чтобы сама проверка не запачкала имени работника».

Во избежание безосновательного дискредитирования сотрудников советских учреждений и граждан при самом расследовании якобы совершенных ими преступлений, а также, чтобы не дать основания толкам о безнаказанности ответственных сотрудников, Дзержинский приказал:

«1. Всякое заявление, поступившее в органы ВЧК, о преступной деятельности советских работников и вообще граждан, должно быть внимательно просмотрено и сохранено в строжайшем секрете.

2. Лиц, подавшее заявление, основательно обследовать, и, если возбуждать дело, то только в том случае, если подавший заявление заслуживает доверия, заявление его не является клеветой и податель его может быть вполне ответственен за свое заявление.

3. Если после такого расследования заявление окажется ложным, основанным на сведении личных счетов и т. п., привлечь заявителя к ответственности по обвинению в ложном доносе и дискредитировании Советской власти.

4. О всех материалах, поступивших в органы ВЧК, порочащих советских или партийных работников, сейчас же сообщать председателю исполкома, парткома или других советских н партийных органов по принадлежности, и в дальнейшем свои действия согласовать с этими товарищами…»^{243}.

Ведение наиболее важных дел было на контроле у председателя ВЧК. 30 декабря 1920 г. он направил телеграмму в Тулу А.И. Каулю, чтобы были прекращены всякие допросы Сундукова и, как только позволит его здоровье, прислать его немедленно в Москву. Было также предложено не выносить приговоров по делам левых эсеров максималистов и анархистов и в исполнение не приводить, а все дела, законченные следствием, направлять в Москву ВЧК со своим заключением, оставляя арестованных в Туле до особого распоряжения^{244}.

Поскольку в конце 1920 г. Бутырская тюрьма была переполнена арестованными по различным делам, Дзержинского дал указание всем уполномоченным СО ВЧК, ТО ВЧК и начальникам специальных отделений ОО ВЧК в конце 1920 г. в 3-х дневный срок «пересмотреть все дела, как находящиеся в следственной разработке, так и дела осужденных, на предмет изменения меры пресечения в отношении арестованных. Дела на арестованных, предназначаемых к освобождению, немедленно докладывать начальникам соответствующих отделов на предмет рассмотрения и утверждения заключений. В отношении арестованных, к коим не может быть изменена мера пресечения, выяснить возможность их перевода в тюрьмы по месту рождения. Переводы в Бутырскую тюрьму с сего числа прекратить. Учетно-Регистрационному отделению впредь до особого распоряжения политических заключенных направлять в Лефортовскую тюрьму, прочих — в Таганскую тюрьму.

Начальникам отделов впредь вменяется в обязанность на сношениях в учетн. — регистрац. отделении о тех или иных передвижениях арестованных указывать, в какую тюрьму арестованный должен быть направлен»^{245}.

Дзержинский непримиримо относился к отступлениям следователей от требований советских законов и нормативных актов. 21 марта 1921 г. он предложил ответственному сотруднику ВЧК Т.П. Самсонову по делу А.А. Ховрина «призвать следователя к порядку за искажение слов арестованного». Ховрин будто-то бы сказал, что он не только эсер, но что работал и будет работать по заданию этой партии. Но арестованный передал, что он этого не говорил, — «я ему, безусловно, верю.

Прошу призвать следователя к порядку за искажение слов арестованного и прошу дать не о нем отзыв. Что касается Ховрина, то прошу без моего ведома его не арестовывать, прошу об этом сообщить и МЧК»^{246}.

Приказом Дзержинского 14 мая 1921 г. всем следователям и уполномоченным было вменено «к неуклонному руководству»:

«1. Каждый гражданин, содержащийся под стражей, должен был допрошен с предъявлением ему обвинения в письменном форме не позднее 48 часов с момента взятия его под стражу.

2. Следствие…должно быть окончено не позднее месячного срока с момента начала следствия;

3. В случае невозможности…в установленный срок мотивированное постановление на предмет продления срока следователем должен быть внесен на утверждение ближайшего судебного заседания Президиума ВЧК».

Дзержинский требовал от сотрудников точного знания всех обстоятельств дела. Характерны вопросы председателя ОГПУ А. Андреевой, Г.Г. Ягоде и В.Д. Фельдману 29 июля 1924 г. по делу рабочего Москалева, умершего в тюрьме:

«1) Какие доказательства, хотя бы и косвенные, что Москалев был меньшевиком в прошлом и настоящем и что принимал участие в распространении листовок. В деле, присланном мне о Москалеве, совершенно голословно говорится в одном месте «меньшевик», а в другом «бывший меньшевик». О распространении нет ни слова. Проверено ли агентурное голословное утверждение?

2) Запрошена ли была ячейка до ареста и после ареста? Если да, то почему в деле нет следов?

3) Испрашивали ли Вы разрешение на арест рабочего и у кого? И вообще какие у нас в настоящее время меры и формальности для ареста рабочего?

4) Почему дело Москалева, хотя он настойчиво утверждал, что не виноват, так долго у Вас тянулось?

5) Т. Ягода говорил мне, что Москалев должен быть скоро освобожден. В таком случае, какой смысл был его держать?

Поручаю т. Фельдману расследовать правильность и обоснованность ареста Москалева, его 1,5 месячное содержание, выяснить, кто именно вел дело, почему не обратил внимание на необоснованность, почему не ускорил проверку по отношению к рабочему. Прошу т. Фельдмана проверить, какие существуют указания о порядке ареста рабочего и порядке ведения их дел, и выработать меры, обязующие величайшую осторожность в арестах и величайшую внимательность при ведении самого дела. Москалев был допрошен один только раз. Свидетельских показаний о нем в деле нет. Видно, для следователя нет различия, сидит у него рабочий или белый офицер.

О результатах доложите.

Такие случаи, как с Москалевым, готовят гибель ОГПУ как органу рабочей диктатуры»^{247}.

Важное значение председателем ВЧК-ОГПУ придавалось взаимоотношениям органов безопасности и парткомов при ведении следственных дел. Необходимо отметить, что парторганы оказывали воздействие на работу следователей. Поэтому центральные и местные комитеты вынуждены были разъяснять недопустимость этого, потому что коммунисты-преступники уходили от ответственности. 22 февраля 1922 г. в «Известиях ЦК РКП (б)» было опубликовано решение ЦК РКП (б) по этому вопросу: «В случае же, если совершенный проступок члена РКП является не только нарушением партийной дисциплины и невыполнением партийных решений, но и одновременно нарушением законов Советской власти… — таковой должен привлекаться к ответственности помимо наложения партийного взыскания на общих основаниях через судебные и административные органы советской власти»^{248}.

Насколько тщательно Дзержинский знакомился с работой следователей свидетельствуют его многочисленные пометки после 31 июля 1922 г. на заключении следователя Грункина по делу К.А. Рончевского: «Ну и заключение. Шедевр. Все это чепуха. Отто знаю — это маньяк. Докладывал мне, что Урицкого убили евреи (Подчеркивания и выделение в тексте Ф.Э.Дзержинского — Авт.). Надо проверить, кто это составитель этого доклада». Обратимся к самому документу: «Заключение по делу № 12376: «1922 года, июля, 11 дня я, врид пом. нач. След. Отдела ГПУ Грункин, рассмотрев законченное дело по обвинению Рончевского Константина Алексеевича, В чем? Вот так дело, наводящее на мысль нашел Рончевский Константин Алексеевич, 27 лет, сын морского врача, тайного советника, в старой армии был прапорщиком понтонного батальона, обучался в Институте путей сообщений. В 18 г. присоединился к партии С.Р. левых, с конца 18 г. был членом РКП. Во время чистки был исключен за не изжитие буржуазной психологии и не проявление себя на партработе. С 18 г. работал в Вечека, в 21 г. был нач. админорг ПП ГПУ Ю.В., в настоящее время служит уполномоченным ИНО ГПУ.

Весь обширный материал, состоящий из 6 томов, представляет из себя, главным образом, дела разных лиц (а не Рончевского), имевших то или иное соприкосновение с Рончевским и наводящих на мысль о их делах.

В первоначально подготовленном докладе следователями ПЧК тов. Отто и Риксом о Рончевском в связи с полученной информацией о нем, как бы укрывается уголовн. преступление Штрауса, Рончевский и его деятельность представляются в следующем виде (не основании сопоставления фактов, но не проверенных следствием).

Рончевский, будучи следователем ПЧК, дважды выручал уголовного преступника Штрауса путем затребования через Президиум из милиции Штрауса вместе с его делом к себе, выставляя вымышленные мотивы. Штраус являлся секретным сотрудником Рончевского, связанного вместе с ним помощника Гарисона. В дальнейшем Штраус попадает за целый ряд других проступков, как шантаж арестованных, взятки и т. п. на скамью подсудимых.

Означенный доклад усматривает проявление со стороны Рончевского покровительственное отношение к Штраусу и Гаррисону и непринятие Рончевским должных мер к раскрытию тех преступлений с ценностями (бриллиантами, золотом, валютой) три тогдашних операции через осведомителей, которым, по мнению докладчиков, Рончевский имел отношение.

В докладе фигурируют и другие осведомители Рончевского-Вишнякова, базарная торговка, которой покровительствовал Рончевский…(в тексте) и Гаррисон, бывший с ней в хороших отношениях, и Батурин-Толстой, быв. милиционер и приятель Вишняковой, которого Рончевский отставляет от мобилизации и на фронт.

В докладе говорится также о разных мелких делишках этих осведомителей и Гаррисона, к которым, видимо, причастен и Рончевский, но эти сведения из спутанных показаний, выгораживающего себя Штрауса и показания такого же шантажиста Готлива, подсаженного к Штраусу, и других заключенных в тюрьме.

В докладе высказывается еще целый ряд? подозрений по отношению к деятельности Рончевского, как покрывательство своих сотрудников.

В дальнейшем доклад останавливается на биографии Рончевского со слов жены его, которую он бросил. Рончевский происходит из аристократической семьи. Сын придворного врача во время из патриотических чувств бросил институт путей сообщения и поступил добровольно на военно-инженерные курсы, откуда был выпущен прапорщиком. Во время пребывания в школе юнкеров посетил царь, и Рончевский, восхищенный им, пожелал пойти в железнодорожный батальон охраны Его Величество, но так как для этого нужно было иметь чин поручика, то отправился на фронт заслужить его. На фронте его застает революция, где он связывается с с.-р. организацией. По возвращению в Петроград в 18 г. он нигде не служил, а затем вступил в боевую дружину левых с.-р. и был чином в штабе его.

Имеются указания на его карьеризм, на его переход после окончания разгрома левых с.р. в РКП и ЧК, несмотря на самое его активное участие в организации левых с. — р и время их роспуска. В том же докладе имеются указания на преступное отношение Рончевского и подведение под расстрел неких Зонгенфрей и Бениславского из отношения, что они могут раскрыть его прошлое, т. к. Зоргенфрей якобы его знал раньше. Наряду с этим, Рончевский обвиняется в отставлении от расстрела английского шпиона Берга.

Произведенным в дальнейшем расследовании в ПЧК устанавливается:

1. Неправильное освобождение дважды указанного выше Штрауса с оставлением его дела у себя (не сдавая в архив).

2. Провоцирование налета бандитов с целью и поимки при помощи заключенного Вишнякова — мужа упомянутой Вишняковой.

3. Покровительственное отношение к Виншяковой через Гаррисона, которая безнаказанно торгует на базаре, не будучи ценной осведомительницей.

4. Арест начальника одного из районов милиции Лукина, привлечение его к ответственности по докладу того же Гарисона, причем предполагается, что за то, что Лукин притеснял за незаконную торговлю приятельницу Гаррисона ту же Вишнякову. Главными обвинителями по этому делу являлись Вишнякова и упомянутый Батурин-Толстой.

5. Возникло подозрение, что Батурин-Толстой выручался от мобилизации на фронт Рончевским.

6. По показанию Отто и Рикса, Рончевский подвел под расстрел Зоргенфрей и ее сожителя Бениславского, несмотря на то, что они были оставлены, как ценные осведомители по другим делам и при том в тайне, опасаясь, что Зоргенфрей, оставшись в живых, могла скомпрометировать Рончевского как «где-то его видела».

7. По словам Отто, Рончевский отстоял от расстрела явного шпиона Берга, мотивируя, что Берг будет давать сведения, что не оправдалось.

8. При внимательном рассмотрении всего дела и дополнительным допросом Рончевского и очной ставкой между ним и Отто и Рисом в общем подтверждается происхождение Рончевского, как и его пребывание в штабе левых с-р. в 18 г. Вырисовывается тип Рончевского аристократа, склонного к карьеризму.

Все пункты обвинения против Рончевского в преступлениях по должности доказать не представляется возможным, т. к. весь материал Рончевского непосредственно Рончевского не изобличает, а лишь бросает не него тень, т. к. фигуранты в деле его осведомители и сотрудники скомпрометированы в полной мере. По объяснению Рончевского все эти осведомители непосредственно с ним связаны не были, а сносились через Гарисона. Штрауса он выручил как своего осведомителя, который должен был в это время давать нужные спекулятивные дела. Его дело осталось у него в столе как материал к личности Штрауса, как секретного сотрудника, провоцирование налета действительно имело место, т. к. Вишняков дал сведения о готовящемся налете, что в последствие оказалось провокацией Виншякова. Лукин действительно был привлечен к….

Дело же Рончевский сам не вел, а поручил одному из следователей, т. к. с Лукиным был до этого знаком. С Лукиным же оставался все время в хороших отношениях и Отто, Батурин же был завербован Гаррисоном в качестве осведомителя и как такового Рончевский его действительно отстоял от мобилизации, подробности же Рончевский не помнит. При очной ставке выяснилось, что Риксу было известно, что Рончевский делал доклад в президиум по делу Зергенфрей и Бениславского и что возможен их расстрел, т. к… Зоргенфрей и Бениславский не выполнили полностью взятых на себя обязанностей как осведомителей. Это было когда требовался срочный доклад по делам обвиняемых, которым грозил расстрел накануне декрета об отмене смертной казни. Про Берга же Отто знает, что по слухам он был оставлен в живых по просьбе Рончевского, но от кого слыхал, не помнит, а в деле имеется указание, что кое-какие сведения Берг давал Рончевскому и Комарову.

Установить о том, что Рончевский скрывал свое происхождение, не удалось, т. к. его анкеты первоначальные из ПЧК исчезли (возможно умышленное хищение). В других же анкетах Рончевский указывает на сословие «сын врача» (формально, конечно, правильно) и не скрывает своего офицерского звания и работы у левых с.р., хотя несколько это стушевывает.

На основании изложенного и имея ввиду исключение Рончевского из РКП за неизжитость буржуазно психологии, не находя достаточно данных для привлечения Рончевского к уголовной ответственности, предлагаю его уволить из органов ГПУ без права поступления, как человека ничем не доказавшего свой преданности и готовности к самопожертвованию для пролетарской революции при принадлежности все время до 18 г. к враждебным революции слоям общества и направить как офицера в распоряжение военкомата гор. Москвы»^{249}.

При ознакомлении с делами подследственных, если зарождалось сомнение, Дзержинский требовал представить ему все материалы и провести допрос повторно. Так, 2 февраля 1923 г. по справке Петроградского ОКТО ГПУ по делу о преступлениях по должности ряда сотрудников материальной службы Николаевской железной дороги он писал Г.И. Благонравову: «Раньше, чем дело передавать на суд, прошу затребовать его сюда для доклада мне. Муста не обязательно допросить в качестве свидетеля по всем договорам и лицам, фигурирующим в этой справке. Допрос должен быть произведен следователем и ведущим все дело в Вашем присутствии и по вопросам, сформулированным письменно и представленным мне предварительно. Показания Водовозова для меня до очевидности лживы. Это обыкнов[енный] способ всех взяточников — такой клеветой бронироваться. Данные о договорах и о взаимоотношении Муста с Меттом более серьезные. Но для оценки их необходимо выслушать Муста. Вообще дело ведется ненормально. Уже давно Муста должен был быть допрошен в качестве самого важного свидетеля. Сейчас в Питере его допрашивать нельзя, ибо по этой справке очевидно, что следователь пристрастен и что он уже обвинил Муста, даже не допросив его. Дело очень серьезно, ибо Муста, как парт[ийный] тов[арищ], занимал слишком ответственный пост и такие недоказанные и необоснованные обвинения величайший урон для партии. Если Муста взяточник, то он должен быть первым расстрелян, но я уверен, что это ложь»^{250}.

Дзержинского беспокоили интриги партаппаратчиков, мешавшие работать следователям. После того, как по требованию сотрудника ЦК А.А. Андреева из ТО ГПУ 18 мая 1923 г было изъято дело Абалова без его ведома, он писал Янсону: «Совершенно очевидно, что т. Андреев стал осью склоки против нас вследствие ошибки, что повел дело против следователей и наших работников, не ожидая окончания следствия против Абалова и других и что изъял это дело чисто уголовного характере из органа, который компетентен вести такие дела. Если т. Андреев полагает, что у нас слишком ярко выражен карательный подход, то его дело было сообщить об этом президиуму ЦКК, а не вести следствие на эту тему и подрывать авторитет ГПУ и наших заслуженных товарищей. Такой подход считаю глубоко неправильным и прошу вынести свое решение по этому вопросу»^{251}.

22 марта 1923 г. был арестован меньшевик А. Г. Гуревич, управляющий государственным молочным заводом за активную антисоветскую деятельность. 14 апреля по просьбе заместителя председателя СТО А. Д. Цюрупы ГПУ более тщательно рассмотрело дело Гуревича. Дзержинский лично знакомился с материалами дела. И 19 мая 1923 г. он писал Уншлихту: «Прочел внимательно все дело Гуревича. Считаю все пункты обвинения измышлением. В заключении Гyревич обвиняется:

1). является активным членом партии меньшевиков — материал опровергает это;

2). группирует вокруг себя лиц явно настроенных против Соввласти — нет ни капельки данных в подтверждение;

3). ведет агитацию среди местного населения — голословно;

4). распускает самые нелепые слухи про деятельность Соввласти и ее руководителей — фантазия.

Из дела ясно одно — Гуревич не может остаться в Смоленской губернии.

Необходимо постановление в отношении Гуревича изменить, запретив ему жить и ездить в Смол. гу6., освободить.

В отношении других пересмотреть постановление»^{252}.

19 мая 1923 г. А.Г. Гуревич был освобожден под подписку о невыезде. Затем решением комиссии НКВД по административным высылкам выслан в Рязань на два года.^{253}

Ознакомившись с заключением начальника отдела Славатинского по делу арестованного Алексеева, Дзержинский обратил внимание на следующие слова: «Арест Алексеева должен повлиять отрезвляющим образом и на другие театры и кабаре, где зачастую имеют место антисоветские выпады, но и часто контрреволюционные выходки». На это последовала резолюция Председателя ГПУ: «Алексеева немедленно освободить, так как следователь не в состоянии даже сформулировать, что именно ему инкриминируется, кроме общих фраз. В 1923 г. общих фраз мало. Все дело переслать мне»^{254}.

Ввиду серьезных недостатков при ведении следствия, 29 июля 1924 г. Дзержинский поручил Фельдману выработать меры по обеспечению соблюдения установленных правил при арестах и ведении следствия^{255} и дал советы Кацнельсону по одному из дел, предложив тщательно проверить список обвиняемых, не расширяя его «без оснований к этому». «Надо в первую группу выделить жуликов и грабителей, во вторую, тех, кто их сознательно покрывал. В третью — тех, кто недосмотрел. Первые две должны быть в качестве обвиняемых. О третьей группе надо составить доклад мне особо для направления об них дела в порядке административного воздействия»^{256}.

Дзержинского всегда возмущали элементарные просчеты в работе подчиненных. 8 июля 1926 г. Дзержинский писал В.Л. Герсону: «Сегодня т. Шведчиков мне передал, что вчера пришел к нему освобожденный нами по делу Совкино некий Брокман (?), который сидел у нас три месяца без предъявления к нему какого-либо обвинения. Изучите его дело и доложите мне, почему он был арестован, почему его держали три месяца и почему его освободили?»^{257}.

Архитектор Е. Ю. Брокман находился под следствием в ОГПУ. Был привлечен к ответственности за дефекты в строительстве одного из объектов «Совкино». По требованию прокурора Верховного Суда дело Брокмана было передано в Московскую губернскую прокуратуру.

Приговоры, внесудебные репрессии. Как уж было отмечено, в первые месяцы после образования ВЧК она не имела права вынесения приговоров и внесудебных полномочий. Но уже к концу 1918 г. территориальные органы ВЧК рассматривали дела, подлежащие разрешению судебных инстанций, и выносили постановление о заключении в тюрьму на срок или без срока, которые могли приниматься революционными трибуналами и народными судами. Так, Витебская ЧК приговорила наказать спекулянтов 10 годами тюрьмы, другие комиссии присуждали к 3 или 5 годам общественных работ и т. п. В приказе от 15 ноября 1918 г. Дзержинский писал: «Все это доказывает, что Чрезвычайная комиссия не вполне ясно представляют себе функции Чрезвычайных Комиссий. Чрезвычайные комиссии, являясь органом борьбы, должны применять меры наказания лишь в административном порядке, т. е. меры предупреждения тех или иных незаконных действий, для чего комиссии и прибегают к арестам (в административном порядке), высылкам и т. д. Незаконченные же следствием дела о незаконных действиях отдельных лиц и организаций должны передаваться в судебные инстанции, каковыми являются революционные трибуналы, народные суды и пр. на предмет осуждения виновных, но ни в коем случае комиссии не должны брать на себя функции этих судов»^{258}.

Но эта точка зрения была пересмотрена Дзержинским к концу Гражданской войны. В циркуляром письме от 17 апреля 1920 г. он отмечал, что «мы живем в эпоху, когда классовая борьба буржуазии и преступного мира против нас не приняла еще таких форм, когда всякое преступление мы можем карать только путем судебного воздействия или когда всякое преступление настолько дает возможность точно себя определить, что мы безбоязненно можем отдать его на гласное рассмотрение с уверенностью, что преступник будет наказан. С другой стороны, мы вышли, однако, уже из того периода первоначального строительства и ожесточеннейшей борьбы не на жизнь, а на смерть, когда потребность в самообороне была так велика, что мы сознательно могли закрывать глаза на ряд своих ошибок и сознательно допускать возможность таких ошибок лишь бы сохранить республику, как это было в эпоху красного террора»^{259}.

Следует иметь в виду, что советские руководители постоянно подчеркивали целенаправленный характер репрессий, они, мол, применяются лишь к представителям эксплуататорских классов во имя интересов рабочих и трудовых крестьян и имеют избирательный характер, в частности, против помещиков, крупной буржуазии, «старорежимной интеллигенции». Однако на деле сплошь и рядом не только крестьяне, но и рабочие попадали под жернова этой государственной машины, о чем свидетельствуют многие факты. Подмена закона и законности революционной целесообразностью была весьма характерна для В.И. Ленина и его сподвижников, а затем и в объяснениях советских историков. Но допустимы ли любые средства в политической борьбе и во имя защиты революции? Лишение же «свергнутых классов» гражданских прав и всякое отрицание в стране любой легальной политической оппозиции не оставили шансов для борьбы социальных сил в какой-либо другой форме, кроме как с оружием в руках.

Председатель ВЧК-ОГПУ старался всячески показать непричастность к выносимым приговорам партийных органов. Так, 6 декабря 1920 г. он отверг предложение И.П. Бакаева об утверждении парткомами приговоров считая, что «неудобно партийной организации утверждать приговоры, выносимые советским органом», но весьма желательно присутствие члена парткома на заседаниях Коллегии по вынесении приговоров^{260}.

В годы нэпа предметом особой заботы наркома путей сообщения, а затем председателя ВСНХ были специалисты, без которых невозможно было восстановление и дальнейшее развитие народного хозяйства страны. Поэтому всякие незаконные и поспешные аресты и суды над ними парализовали работу предприятий и учреждений.

25 июля 1922 г. Дзержинский сообщил Д.В. Усову о вызове в Верховный Трибунал в качестве подсудимого Ванифатьева и просил Усова следить за ходом этого дела. Он предупредил, что должна быть проявлена величайшая тщательность в этом деле и беспристрастность, так как Ванифатьев занимает высокий технический пост, и все специалисты наблюдают за ходом этого дела. — «Очень поэтому важно, чтобы никто не мог обвинить Верх. Триб. в попустительстве или в пристрастном к спецам отношении. Поэтому и приговор, и мотивировка должны быть очень тщательно сформулированы»^{261}.

В феврале 1923 г. Г.М. Кржижановский указал, что из-за дела против Швальбаха, Яновицкого и других дезорганизуется работа Центральной электростанция, эти специалисты «могут быть очень полезны для Советской власти, и дело вовсе не требует опорочения и изъятия их по суду». 28 февраля 1923 г. Дзержинский просил Уншлихта «обратить на это дело внимание и, если нужно будет, устроить совещание с Богдановым и другими хозяйственниками. Дело в том, что суд — палка о двух концах, ее можно повернуть против всех на скамью подсудимых. Если в результате суда хозяйство еще более расстроится, если выйдут из строя не неисправимые прохвосты, а те, кто может исправиться, то такого суда не нужно.

Многих следует и можно исправить, не доводя дела до суда. Таким образом, многих полезных людей можно сохранить и приобрести для Советской власти»^{262}.

Проанализировав практику привлечения к суду и следствию руководящих хозяйственных работников, Дзержинский отметил, что она очень часто наносила существенный вред их работе, «дезорганизуя и выбивая из строя (аресты) или из колеи работоспособности (дискредитация) лиц, работа которых, безусловно, была полезна». Очень часто привлекались к суду и следствию лица за мелкие проступки и упущения, за проступки по чисто формальным признакам — тогда как административное разрешение (самого непосредственного начальства) могло бы не только сохранить работника, но и завоевать его. Но, несмотря на преследования, преступления и расхищения не уменьшаются, не искореняются, «ибо меч борьбы и правосудия действует вслепую без плана». 6 марта 1923 г. он обратился с письмом в ГПУ, НКЮ, ВСНХ, Наркомат Внутренней торговли, НКЗем, ЦКК и ЦК РКП(б) на необходимость борьбы, «иначе все государственное достояние будет расхищено, государственная промышленность восстанавливаться не будет. Но если подойти к этой борьбе с узкой точки зрения — бей виновного, то можно сказать, что надо всех бить без исключения, ибо мы, коммунисты (самые честные из нас), еще дураки — учимся только и делаем миллион промахов, а остальные, как спецы, так и вся конторская братия, — это враги наши и смотрят на государ. имущество, как на источник своего обогащения (это казенное, не наше, не грех брать и рвать).

Очевидно, что для преодоления такой стихии, необходима тонкая, обдуманная, сложная стратегия, рассчитанная на то, чтобы в этой стихии найти союзников, произвести расслоения, внедрять новую этику.

Эту стратегию провести можно лишь тогда, когда борьба будет задачей и обязанностью не только карательных и контрольных органов, но в первую очередь самих хозорганов, тех, кто стоит во главе их. Хозорганы должны понять, что карательные органы работают в их пользу, а карательные органы должны понять, что борьба их со злоупотреблениями в хозорганах против воли руководителей этих хозорганов — бесплодна и вредна.

Для обсуждения этого важнейшего вопроса предлагаю созвать нам совместное совещание, на котором ГПУ, НКЮст и РКИ внесли бы согласовавшие предложения»^{263}.

Характерно письмо Дзержинского в ЦКК РКП (б) на имя А.А.Сольца от 4 августа 1924 г.: «Завтра Вы будете судить инж. Стюнкеля в дисциплинарном суде. Этот вопрос имеет для нас, хозяйственников, огромнейшее значение. Осуждение и ошельмование Стюнкеля известно[го] всем тем, что он сразу к нам примкнул и работал честно, как мог — будет означать определенный курс против советских спецов, а за белогвардейцев. За Стюнкеля я хлопочу, как и ЦК Союза текстильщиков, ибо осуждение его будет срывом всей нашей политики по отношению к спецам»^{264}.

Самым острым в карательной политике органов безопасности был вопрос о применении высшей меры наказания — расстрела. Гражданская война была временем взаимного уничтожения противников в кровавом единоборстве на поле боя и в тылу. Причем красные и белые применяли эту меры не только против лиц, принадлежавших к членам политических партий или организаций, но и в превентивном порядке к тем, кто, по мнению правителей разных советов, директорий, военных диктатур, мог взяться за оружие или оказывать помощь врагу.

Крайней мерой борьбы с политическими противниками и у красных и у белых был террор, ставивший целью путем устрашение и подавление врага крайне суровыми насильственными мерами принуждения вплоть до физического уничтожения. Понятие белого и красного террора впервые появились во время Великой Французской буржуазной революции. Классовая характеристика белого и красного террора возникла в 1918 г. для обозначения и оправдания действий сторон. Террор в России был порожден Гражданской войной, которая возникла как борьба демократической и тоталитарной альтернатив развития общества, но вскоре за несостоятельностью первой переросла в противостояние военных режимов. Гражданская война велась вне правовых норм. Каждый сражавшийся рассматривал своего противника как предателя родины и нации. В 1918 г. в стране было около 20 различных правительственных режимов, одним из которых являлся советский.

Ответственность за террор, как правило, возлагается на «красных», «белые» остаются в тени. Поэтому есть необходимость остановится более обстоятельно на этой проблеме, хотя она нашла уже некоторое освещение в работах ряда авторов^{265}.

Белое движение возникло под лозунгом передачи власти Учредительному собранию. Его сторонники считали себя высшей, законно избранной властью в стране. Над большинством левых и правых эсеров, меньшевиков довлели идеологические догматы. Белый террор включал различные средства: разгром политических организаций, аресты и уничтожение их руководителей и активистов, расстрелы и аресты, запрещение политических демонстраций, митингов, забастовок и т. д. Использование террора являлось одним из важнейших инструментов политики и основным средством управления населением.

Различные формы белого террора проявились не только в России, а и в Финляндии, Германии, Венгрии, Баварии, Словакии, охваченных революционным движением. Началом белого террора были не расправа над известными общественными деятелями и принятие документов, узаконивших творящееся беззаконие, а наличие безвинных жертв боровшихся сторон. История показала реакционность и беспочвенность любого террора. Он был деструктивным под разным цветом: белым, красным, зеленым. Армии и карательные отряды, воевавшими со своими собственным народом, были одинаково преступны. При расколе общества каждая из воюющих сторон имела свое видение будущего страны. Отсюда и взаимосвязь и взаимозависимость любого террора, сходность форм и методов их осуществления.

Террор вершили люди, которые руководствовались не законом, а целесообразностью и собственным правосознанием. Стремление к политической и нравственной исключительности одних сводило на нет права других. Правовые декларации и постановления сторон не защищали население от произвола.

Белый террор не был стихийными вспышками насилия, а вполне продуманными, целенаправленными акциями властей. Он проводился Комитетом членов Учредительного собрания (Комучем), Уфимской директорией, Временным Сибирским правительством, Верховным управлением Северной области, белогвардейскими военными режимами и казачьими атаманами.

Комуч образовался в Самаре 8 июня 1918 г. после захвата города чехословацким мятежным корпусом и распространил свою власть на Самарскую, Симбирскую, Казанскую, Уфимскую и часть Саратовской губерний. После поражения в сентябре 1918 г. «народной армии» от Красной Армии Комуч оставил значительную часть территории и самораспустился, уступив 23 сентября 1918 свою власть Уфимской директории — «Временному всероссийскому правительству». В октябре 1918 г. из Уфы оно переехало в Омск. Теперь уже Сибирское правительство восстановило частную собственность на землю, запретило рабочие организации, стачки и др. Несколько ранее, 2 августа 1918 г., после высадки интервентов в Архангельске, было создано Верховного управления Северной области во главе с народным социалистом Н.В. Чайковским.

Характерной чертой «демократических правительств» и военных диктатур была опора на интервентов. Призванная ими на помощь более чем миллионная армия, в том числе 280 тыс. австро-германцев и около 850 тыс. англичан, американцев, французов, чехословаков и японцев, способствовала расширению масштабов Гражданской войны и белого террора.

«Демократы» активно участвовали в становлении всеобщей системы белого террора, хотя его проводили подчас под прикрытием «революционной» риторики. Придя к власти, Временное областное правительство Урала 27 августа 1918 г. установило власть партии народной свободы, эсеров и меньшевиков и заявило о поддержке Учредительного собрания. Комуч декларировал восстановление демократии и свободы, создав 30 августа 1918 г. в Самаре даже «Совет рабочих депутатов». Он отменил декреты советской власти, возвратил заводы и фабрики их прежним владельцам, объявил свободу частной торговли, восстановил земства, городские думы и др. учреждения. В Архангельске и губернии Верховное управление Северной области также высказало свою приверженность Учредительному собранию. Но все рассуждения о демократической республике и Учредительном собрании в условиях Гражданской войны везде оборачивались установлением всевластия террора и подавлением всякого инакомыслия. В действиях по укреплению власти много сходного в Поволжье, Сибири, Архангельске и других районах страны.

Репрессивными органами белого террора были не только гражданские ведомства (юстиции, государственной охраны, внутренних дел), но и военных ведомств. Глава Комуча В.К. Вольский заявил: «Мы вынуждены были создать и ведомство охраны, на котором лежала охранная служба, та же чрезвычайка и едва ли лучше».

Комуч учредил «Государственную охрану», цензурные отделения штаба «народной армии» и главноуполномоченные в губерниях и уездах. В августе 1918 г. картельная организация выделена в специальную часть охраны во главе с Е.Ф. Роговским. 18 сентября 1918 г. образован «чрезвычайный суд» из представителей чехословаков, «народной» армии и юстиции. В военном ведомстве действовало Военно-судное управление. Под его началом находились следственные органы в частях «народной армии», военно-полевые суды, специальные места заключения, а также концлагеря. Сначала военно-полевые суды при Комуче были только во фронтовых частях, но затем и в тылу, в села направлялись картельные отряды.

Временное Сибирское правительство 3 августа 1918 г. образовало политический суд Всесибирского учредительного собрания.

Для подавления политических противников антисоветские правительства приняли чрезвычайные законы. Специальными постановлениями они объявили о принудительной мобилизации в армию, ввели систему безжалостных реквизиций различного имущества для нужд армии и хлебных запасов у крестьян и др. 20 июня 1918 г. Комуч объявил военное положение сначала в прифронтовой полосе, 7 июля — в Самаре, а 3 октября 1918 г. на всей территории. Население местностей, объявленных на военном положении, подлежали преданию военно-полевым судам за выступления против существующей власти и любые сопротивление ей, за шпионаж др. Военно-полевые суды получили право безжалостно карать «врагов» вплоть до осуждения их к 20-летней и пожизненной каторге. 18 сентября 1918 г. Комуч ввел смертную казнь, запретил всякие собрания, совещания и митинги. Главноуполномоченные Комуча в губерниях и уездах наделены были исключительными полномочиями. Они могли заключить под стражу, закрыть любое собрание и съезд, подвергнуть аресту и штрафу.

Временное Сибирское правительство 3 августа 1918 г. постановило предать всех представителей советской власти политическому суду Всесибирского учредительного собрания. В результате только в Омске было расстреляно 1500 человек. Верховное управление Северной области сразу начало арестовывать большевиков, левых эсеров, советских работников.

На территории, подконтрольной антисоветским правительствам, обычным явлением стали самосуды, погромы, показательные и массовые аресты по доносам, телесные наказания, повальные обыски жителей городов и сел без соблюдения установленных правил. По отношению к арестованным царил произвол. Наказывались не за конкретную деятельность, а лишь за принадлежность к политической партии и за идейные убеждения. Только в местах заключения на подвластной Комучу территории министерством юстиции содержалось около 20 тысяч человек. На Севере за один год на территории с населением в 400 тыс. чел. только через архангельскую тюрьму прошло 38 тысяч арестованных, из них 8 тысяч расстреляно и более 1 тысячи умерло от побоев и болезней. Город Екатеринбург превратился в одну сплошную тюрьму. Почти все здания заполнены в большинстве невиновными арестованными. В Восточной и Западной Сибири все тюрьмы были также переполнены. В Ижевске около 3 тыс. и содержалось на баржах, приспособленых под временные тюрьмы. В Мурманске интервенты превратили корабли и баржи в плавучие тюрьмы. За колючей проволокой в десятках концлагерей под открытым небом в Тоцком, Бузулуке и уездах содержались арестованные; концлагерь смерти был создан на безлюдном о. Мудьюг. Условия, в которых содержались арестованные, были невыносимо тяжелыми. Никакие человеческие и гражданские права за арестованными не признавались, и в любой момент они могли стать жертвой грубого произвола.

Кровавые расправы были учинены в Казани, Ижевске, Воткинске, во многих заводских поселках и деревнях Прикамья, в Архангельске. На большевиков и сторонников советской власти устраивалась настоящая охота, была установлена система заложничества. Неудачи на фронте вели к ужесточению «беспощадных расстрелов» дезертиров, пленных красноармейцев. При наступлении Красной Армии узников тюрем и лагерей эвакуировали в «эшелонах смерти» в Самару, Уфу, а оттуда в «белую» Сибирь и на Дальний Восток в лютые морозы, когда свирепствовала эпидемия тифа и др. болезни при отсутствии теплой одежды и медицинской помощи. С особой жестокостью подавлялись восстания недовольных существовавшим режимом: в начале сентября 1918 г. были расстреляны из орудий и пулеметов около 1000 рабочих Казанского порохового завода, арестованные, женщины и дети.

Политические режимы в различных регионах опирались не только на собственные интересы, а и на ту часть населения, которая предпочитала политике большевиков более демократические лозунги социалистов. Но всюду, где у власти оказывались деятели «третьей силы» и мелкобуржуазных партии, наряду с радикальными белыми офицерами они расчищали путь белой контрреволюции: «народной армией» Комуча командовал полковник В.О. Каппель, главной военной силой являлись легионеры чехословацкого корпуса; Верховное управление Северной области проложило в 1919 г. дорогу военно-диктаторскому режиму генерала Е.К. Миллера; еще до установления в Омске диктатуры А.В. Колчака режим Прикамья скатился к методам неприкрытой военной диктатуры. До переворота Колчака фактическая власть в Омске находилась в руках монархистского белогвардейского отряда атамана Красильникова. Выступая на съезде земств и городов Поволжья, Урала и Сибири, Вольский заявил: «О социалистических экспериментах и речи быть не может».

Военно-диктаторские режимы А.В. Колчака, А.И. Деникина, П.Н. Врангеля, Е.К. Миллера, пришедшие на смену социалистам, являлись военной буржуазно-помещичьей диктатурой на Севере и Юге России, в Украине, Крыму, в Сибири, на Урале и Дальнем Востоке. Главной целью военных формирований белогвардейских режимов являлось свержения советской власти и восстановления буржуазно-помещичьего строя. Они опирались на блок кадетов и октябристов. Вся полнота военно-политической, судебной и административной власти в занятых районах белогвардейскими войсками принадлежала генералам. Разнузданный террор был характерным признаком и основой военной диктатуры. Открытые террористические режимы белогвардейских генералов превратили всю систему государственной власти в орудие массового террора и создали широкую разветвленную сеть специальных органов сыска, уничтожения и изоляции политически неугодных людей.

18 ноября 1918 г. при поддержке кадетов, белогвардейских офицеров и командующего войсками Антанты в Сибири произошел переворот и была установлена военная диктатура Колчака, который принял титул «Верховного правителя Российского государства» и звание верховного главнокомандующего (до 4 января 1920 г.). Еще в августе 1918 г. Колчак писал: «Гражданская война по необходимости должна быть беспощадной… Военная диктатура единственная и эффективная система власти». В Омске были арестованы члены Уфимской директории. Кроме Совета министров был создан Совет верховного правителя. Во главе губерний поставлены губернаторы, восстановлены старые царские законы. Колчак признал все иностранные долги России, вернул фабрики и заводы старым хозяевам, жестоко преследовал коммунистов, революционных рабочих и крестьян, ликвидировал Советы. Аграрная политика Колчака была направлена на восстановление частного землевладения и укрепление кулачества; национальная политика проводилась под лозунгом «единой и неделимой России».

При Деникине на Юге России было образовано «Особое совещание», призванное придать военному режиму видимость демократичности. Для проведения белого террора у Деникина в конце 1918 г. образовано Осведомительное агентство (ОСВАГ), полиция именовалась государственной стражей. Ее численность достигла к сентябрю 1919 г. почти 78 тыс. человек, а в армии — около 110 тыс. штыков и сабель.

Все выступления крестьян против политики «белых» были жестоко подавлены, только в Екатеринбургской губернии уничтожено свыше 25 тыс. человек. Деникинская власть из пулеметов расстреляла арестованных крестьян Екатеринославской губернии, в декабре 1919 г. генерал Кутепов приказал повесить на фонарях центральных улиц Ростова заключенных, находившихся в тюрьмах. О грабежах в Царицыне и Тамбове ходили страшные легенды. Широкое распространение получили черносотенные погромные организации. Только в Украине в 1918–1920 гг. было совершено 1225 еврейских погромов, убито 200 тыс. евреев и около миллиона избито и ограблено. 29 апреля 1920 г. Врангель приказал «безжалостно расстреливать всех комиссаров и коммунистов, взятых в плен». Над виновными и невиновными совершало расправу упрощенное военное правосудие. Так же действовали и генерал Юденич под Петроградом, и Миллер на Севере страны.

Политику белого террора проводили и разные атаманы, выступавшие от имени регулярной армии: Б.В. Анненков, А.И. Дутов, Г.М. Семенов и др. Деревни сжигались дотла, крестьян, их жен и детей расстреливали или вешали на столбах. Семенов лично визировал приговоры и контролировал пытки в застенках, где было замучено до 6,5 тыс. чел.

Военные режимы белых генералов, казни, насилия и грабежи встретили решительный отпор населения. Сначала оно отказывалось от выполнения повинностей, уплаты налогов, не являлось по призыву в армию, а затем перешло к вооруженной борьбе. Это явилось одной из причин победы Красной Армии в Гражданской войне.

В Советской России высшей мерой наказания в те годы был только один вид казни — расстрел. На начальном этапе Гражданской войны это право давалось не только высшими органами власти и управления, но и решениями ВЧК. В этом плане характерно постановление заседания ВЧК с представителями МЧК в конце января — начале февраля 1919 г. по положению ВЧК. Оно было принято с дополнением — губЧК создаются в городах, где население не менее 350 000 человек и они имеют право расстрела^{266}.

После разгрома основных сил интервентов, Юденича, Колчака и Деникина, занятие Ростова, Новочеркасска и Красноярска, взятия в плен «верховного правителя» сложились новые условия в борьбы с контрреволюцией. Ликвидация контрреволюционных организаций, укрепление советской власти дали возможность Дзержинскому выступить с предложением отказаться от применения высшей меры наказания (расстрела) к противникам советской власти, «отложить в сторону оружие террора». 13 января 1920 г. Политбюро ЦК РКП (б), заслушав его предложение напечатать от имени ВЧК приказ о прекращении с первого февраля всеми местными ЧК применения высшей меры наказания и о передаче всех дел, по которым могло бы грозить такое наказание, в ревтрибунал, постановил: «Предложение принять с тем, чтобы приостановка расстрела была тем же приказом распространена и на ВЧК». Для подготовки приказа об этом была избрана комиссия в составе Ф.Э. Дзержинского, Л.Б.Каменева и Л.Д.Троцкого^{267}.

Через четыре дня ВЦИК за подписями В.И.Ленина, Ф.Э. Дзержинского и А.С. Енукидзе постановил: «Отменить применение высшей меры наказания (расстрела) как по приговорам Всероссийской чрезвычайной комиссии и ее местных органов, так и по приговорам городских, губернских, а также и Верховного при Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете трибуналов». Здесь же было подчеркнуто, что «только возобновление Антантой попыток, путем вооруженного вмешательства или материальной поддержки мятежных царских генералов, вновь нарушить устойчивое положение Советской власти и мирный труд рабочих и крестьян по устроению социалистического хозяйства может вынудить возвращение к методам террора, и, таким образом, отныне ответственность за возможное в будущем возвращение Советской власти к жестокому методу красного террора ложится целиком и исключительно на правительства и правительствующие классы стран Антанты и дружественных ей русских помещиков и капиталистов»^{268}.

Но данная мера осталась в прифронтовых районах. Телеграммой Дзержинского 28 января 1920 г. прифронтовые ЧК были извещены о том, что «во всей полосе, подчиненной фронтам, за губчека и гражданскими трибуналами по постановлению Президиума ВЦИК сохраняется право непосредственной расправы, т. е. расстрела за преступления, упомянутые в постановлении ВЦИК от 22 июня 19 года»^{269}.

В феврале 1920 г. Президиум. ВЦИК еще раз подтвердил не только право расстрела прифронтовых ЧК, но предоставил такое право военных трибуналов революционным тройкам. А 12 февраля 1920 г. Дзержинский телеграфировал в Ташкент Г.И.Бокию о том, что отмена высшей меры наказания на Туркестан. не распространяется^{270}.

7 марта 1920 г. Дзержинский разъяснил особым отделам фронтов и армий, что на территории фронта, помимо военных трибуналов, коллегиям губЧК и гражданским трибуналам предоставлены права полевых ревтрибуналов, т. е. право расстрела; для получения такого права особому отделу необходимо образовать коллегию из трех лиц при особотделе во главе с его начальником, которая представляется на утверждение Президиума ВЧК через Особотдел ВЧК; применение расстрела единичными решением начособотдела ни в коем случае не допускается; точное соблюдение данного порядка возлагается на «строжайшую ответственность начальника особотдела»^{271}.

Но ввиду прекращения военных действий на всех фронтах и ослабления непосредственной угрозы со стороны белых армий, 24 декабря 1920 г. Дзержинский и Ягода предложили губЧК местностей, объявленных военном положении, не приводить в исполнение приговоры о высшей мере наказания без утверждения ВЧК. Исключение составляли только приговоры по делам открытых вооруженных выступлений^{272}.

Из Гражданской войны Россия вышла с тяжелыми наследием: принцип децимации, «торжественные расстрелы», уничтожение невиновных людей. Ожесточение, накопленное за многие годы, не могло уйти сразу в прошлое. Только в 1920 г. органами Цупчрезкома Украины было расстреляно 3879 человек^{273}. И многие органы ВЧК на местах подтвердили слова М.Я. Лациса: «Чрезвычайные комиссии все время старались так поставить работу и так отрекомендовать себя, чтобы одно напоминание о комиссии отбило всякую охоту саботажников вымогать и устраивать заговоры, но чтобы всякий честный гражданин видел в них защиту своих прав и завоеваний Октябрьской революции»^{274}.

Объясняя применение расстрела в годы Гражданской войны, Дзержинский в ответном слове на приветствие делегатов IV Всероссийской конференции ЧК 6 февраля 1920 г. по случаю награждения его орденом Красного Знамени, говорил: «И точно так же, как раньше мы со спокойной совестью убивали врагов, потому что иначе их было нельзя победить, точно так же мы теперь должны приять другие методы, с такой же энергией и таким же чистым сердцем»^{275}.

«Другие методы» означали пересмотр картельной политики и в плане сокращения применения высшей меры наказания. 26 января 1921 г. пленум ЦК РКП(б) по предложению председателя ВЧК постановил создать комиссию в составе Ф.Э. Дзержинского, Д.И. Курского и А.И. Рыкова (с правом замены Рыкова и Дзержинского) для рассмотрения вопроса о применении некоторых мер репрессий и о реорганизации трибуналов^{276}.

Но это отнюдь не означало отказа от крайней меры борьбы с противниками советской власти. Дзержинский это объяснил необходимостью тактики по изловлению и беспощадному уничтожение анархо-бандитов и кулацко-петлюровских элементов. Данная тактика «не подходит под терминологию красного террора, ибо в ней отсутствуют основные признаки террора: это устрашение, аресты и уничтожение врагов революции по принципу их классовой принадлежности или роли их в прошлые дореволюционные периоды. Настоящие мероприятия будут направлены исключительно против тех, кто уже выступил в роли прямых сообщников злейших врагов советской власти. «Даже перебежчики из иных лагерей, либерально настроенные, встретят радушный прием, если только будет уверенность, что они пришли к нам не с камнем за пазухой, а с целью честно служить Советской власти».

Нередко на документах Дзержинского и в 1920-е гг. встречается слово: «Расстрелять». Так, 28 марта 1921 г. он отдал распоряжение Ягоде: «Если это верно, надо негодяя там же расстрелять»^{277}. Данное распоряжение отдано после получения сообщения о том, что в Орловском уезде коммунист проиграл пайковые деньги в карты.

Дзержинский лично контролировал расследование некоторых дел, связанных с высшей мерой наказания. 10 февраля 1922 г. Царицынская губЧК арестовала старшего контролера отделения «АРА» М. И. Арзамасова по обвинению в контрреволюционной деятельности и приговорила его к расстрелу. Приговор подлежал утверждению ВЧК. Дело Азрамасова и сам обвиняемый были направлены в Москву. По ходатайству полномочного представителя правительства при заграничных организациях Помгола А. В. Эйдука дело Арзамасова было пересмотрено и постановлением Коллегии ГПУ от 25 апреля 1922 г. прекращено. 14 мая 1922 г. Дзержинский писал Фельдману: «О деле прошу доложить т. Уншлихту. Полагаю, что приговор к расстрелу Арзамасова без наказания оставлен быть не может. Необходимо послать кого-либо в Царицын для окончательного расследования и принятия репрессивных мер (суд[ебно] или администр[ативое] наказания с исключением из рядов чекистов навсегда)»^{278}.

5 января 1923 г. телефонограммой ВЦИК № 529 было приостановлено приведение в исполнение смертного приговора над осужденным уполномоченным Петроградского губотдела ГПУ Свярковским Болеславом Осиповичем и Гельфманом Федором. Свярковский выдавал себя за коммуниста и чекиста, усиленно просил заинтеросовавшуюся им польскую делегацию о заступничестве и обмене его на польских военнопленных. Подал кассационную жалобу во ВЦИК.

1 февраля 1923 г. Дзержинский обратился в Президиум ВЦИК к Сапронову, заявив, что «знал лично хорошо это дело». «Убедительно прошу» — писал он, — Презид. ВЦИК приведение в исполнение приговора утвердить. Если б это дело вызвало какие-либо недоразумения, то прошу обязательно вызвать меня^{279}.

31 марта 1923 г. Президиум Верховного Суда, заслушав дело о приговоре Цепляку и Буткевичу за антисоветскую деятельность, перечислил осужденного Судебной Коллегией Верховного Суда прелата Буткевича за ГПУ, поручив ГПУ приведение в исполнение приговора. В тот же день, в 11 ч. 30 мин. Дзержинский сообщил коменданту Верховного Суда Туманову: «Согласно распоряжения ПредВЦИК т. Калинина приведение в исполнение смертного приговора над осужденным Буткевичем может лишь последовать по получении Вами от меня соответствующего приказания»^{280}.

В 21 час 40 минут это приказание последовало: «Коменданту Верховного Суда Туманову. Предлагаю Вам немедленно привести в исполнение смертный приговор над осужденным Буткевичем. Об исполнении донести»^{281}. Приговор над Бутквичем был приведен в исполнение в 22 часа 45 минут. Смертная казнь архиепископу Цепляку заменена другим наказанием решением ВЦИК^{282}.

В поле зрения органов ВЧК римско-католический священник Иоанн Цепляк попадал еще в 1920 г. В начале апреля вокруг него возникла конфликтная ситуация. В ночь на 2 апреля вооруженными лицами без предъявления мандатов он был увезен из своей квартиры. Об обстоятельствах этого дела поступили противоречивые сообщения из ВЧК. 14 апреля 1920 г. Л. М. Карахан в письме к Дзержинскому обвинил чекистов в глупости, просил его внести ясность или легализовать арест, а «не играть в конспирацию или освободить». Он отметил, что в Польше это будет использовано теми, «кто хочет сорвать возможность мирных переговоров с папой. Это хороший аргумент для шовинистической прессы».

Дзержинскому ничего не оставалось как согласиться с утверждением Карахана, а виновным сделать внушение.

Нередко в исторической литературе утверждается, что органы после реформы ВЧК и образования ГПУ оно получило право на внесудебные репрессии лишь 16 октября 1922 г. Уточним, не 16 октября, а значительно раньше: уже 9 марта 1922 г., когда Политбюро ЦК РКП (б), рассмотрев вопрос «О бандитизме», согласилось с предложением заместителя ГПУ Уншлихта предоставить право ГПУ «непосредственной расправы: а) с лицами, уличенными в вооруженных ограблениях, б) с уголовниками-рецидивистами, захваченными с оружием»^{283}.

27 апреля 1922 г. Политбюро ЦК РКП(б) решило предоставить ГПУ «право непосредственного расстрела на месте» преступления участников вооруженных ограблений, захваченных при совершении преступлений^{284}

10 августа 1922 г. Коллегия ГПУ под председательством Дзержинского обсудила вопрос «О суде над сотрудниками органов ГПУ». По информации председателя ГПУ она постановила: «Создать судтройку для суда над нашими сотрудниками в составе тт. Уншлихта, Петерса и Ягоды. Предоставить тов. Уншлихту в случае отъезда одного из членов тройки назначить ему заместителя из начальников управлений и отделов»^{285}. Но лишь 28 сентября 1922 г. Дзержинский писал Ягоде:

«Сегодня принято Политбюро постановление о расширении наших прав, в том числе и право ведения нами следствия и вынесения приговора по должностным преступлениям наших сотрудников.

Цель этого права — суровость наказания — должна быть нами разъяснена всем губ. отд., иначе опасения Крыленко могут оправдаться и это может превратиться в безнаказанность.

Напишите циркуляр по этому вопросу для рассылки его одновременно с принятием постановления Президиумом ВЦИК.

Прошу Вас еще раз подготовить мне для ЦК материал о положении сотрудников ГПУ и наладить в Адм. упр. аппарат постоянно наблюдающий за положением наших сотрудников по губерниям, за мерами, принимаемыми по улучшению этого положения, за преступностью сотрудников, за партийным составом, за их уровнем. Сейчас это должно быть главной работой Адм. упр.

Без такого заботливого отношения развалимся.

Прошу прислать точную справку о выполнении. Не забудьте включить транспортников.

Хорошо будет, если придете ко мне сегодня с докладом вместе с Воронцовым»^{286}.

Постановление Президиума ВЦИК по этому вопросу состоялось только 16 октября 1922 г. Исходя из специфики задач и характера работы, необходимости соблюдения конспирации в деятельности ГПУ, он дал ему «право ведения следствия и вынесения Коллегией ГПУ внесудебных приговоров по всем должностным преступлениям чекистов, но всякий раз с ведома НКЮ». «Каждый сотрудник ГПУ, — говорилось в приказе от 23 октября 1922 г., — должен знать, что цель данного права помимо сохранения конспирации работы ГПУ имеет суровость наказания и создание известной дисциплины»^{287}.

24 мая 1923 г. решением Президиума ЦИК СССР право внесудебных репрессий было расширено и на сотрудников Разведывательного управления штаба РККА и его органов по ходатайствам ГПУ. 17 ноября 1923 г. Президиум ЦИК СССР предоставил право внесудебных репрессий Особой комиссии по административным высылкам (высылка и заключение в концлагерь на срок более трех лет). А с 1 апреля 1924 г. — во внесудебном порядке органы ОГПУ стали рассматривать дела фальшивомонетчиков. 20 ноября 1924 г. по предложению Д.И. Курского, В.Р. Менжинского и Г.Я. Сокольникова Политбюро ЦК РКП (б) приняло решение о расширении прав ОГПУ «в отношении лиц, занимающихся подделками денчеков^{288}.

Как видим, право органов безопасности на внесудебные репрессии постоянно расширялись: от борьбы с контрреволюционерами и уголовными элементами до профессиональных нищих. Хотя в это же время в стране существовали уголовный розыск и милиция. Но политическое руководство страны не только не ограничило это чрезвычайное право органов ОГПУ, а в последующие годы даже значительно его расширило. И количество приговоров к высшей мере наказания оставалось значительным. Только за 10 месяцев 1923 г. суды вынесли 971 приговор к ВМН, трибуналы — 296, всего — 1267, из них было утверждено в отношении 487 лиц. За это же время ГПУ были осуждены и расстреляны 604 человека. Н.В. Крыленко писал Ф.Э. Дзержинскому 1 февраля 1924 г., что этот показатель «должен быть признан чрезмерно высоким»^{289}.

Председатель ГПУ был солидарен с Н.В. Крыленко. Еще 16 августа 1923 г. он писал И.С. Уншлихту: «Мне кажется, что размеры применения высшей меры наказания в настоящее время (как по суду, так и по нашим решениям) не отвечают интересам дела и сложившейся обстановке при НЭПе и мирной полосе развития. Высшая мера наказания — это исключительная мера, а поэтому введение ее, как постоянный институт для пролетарского государства, вредно и даже пагубно. Поэтому я перед ЦК хочу поставить этот вопрос. Я думаю, что высшую меру следует оставить исключительно для государственных изменников (шпионов) и бандитов и поднимающих восстание. По отношению к ним— этого требует наша самозащита — в окружении врагов. Но все остальные преступления должны караться изоляцией и принудительными работами. Причем в таком случае надо решить, что присужденные к срокам выше определенного предела (скажем от 5 лет) никаким амнистиям не подлежат.

Необходимо будет далее заняться действительно организацией принудительного труда (каторжных работ) — лагеря с колонизацией незаселенных мест и с железной дисциплиной. Мест и пространств у нас достаточно. Прошу Вас этот вопрос срочно поставить на обсуждение Коллегии ГПУ для внесения его (желательно было бы от имени ГПУ при единомыслии) в ЦК.

Я уверен, что будь Владимир Ильич у руля, он был бы за это предложение, а, м. быть, пошел бы еще дальше. Пришло время, когда мы можем вести борьбу и без высшей меры. Это было бы большим оружием в руках коммунистов заграницей для привлечения интеллигентских и мелкобуржуазных масс»^{290}.

По мнению руководства ОГПУ, и в середине 1920-х гг. еще нельзя было отказаться от ряда мер военного времени. Выступая на втором Всесоюзном съезде сотрудников особых отделов ОГПУ 23 января 1925 г., Ф.Э. Дзержинский говорил: «Может быть, органам ОГПУ уже пришло время отживать свой срок, и нужно перейти с наших боевых позиций на мирную основную работу, которая сможет обеспечить и повести к основам социалистического, коммунистического государства. Но это не так, и те, которые так думают — заблуждаются…».

В 1917–1926 гг. органы ВЧК-ОГПУ широко использовали право решать судьбу людей административным порядком. Необходимость этого была объяснена Дзержинским в циркулярном письме 17 апреля 1920 г. Он отметил, что закон дает ВЧК возможность «административным порядком изолировать тех нарушителей трудового порядка, паразитов и лиц, подозрительных по контрреволюции, в отношении коих данных для судебного наказания недостаточно и где всякий суд, даже самый суровый, их всегда или в большей части оправдает». Сюда он отнес лиц: которые 1) арестовывались как бывшие помещики, капиталисты, князья, царские чиновники; 2) подозреваемых в соучастии в спекуляции, но в отношении которых сумма собранных против них улик ограничивается только знакомством с уличенными лицами или арестом у них на квартирах, или хранением их документов или ценностей; сами по себе эти факты не являются преступлением, караемым по закону; 3) уличенных в связях с контрреволюционерами, хранившие их переписку или деньги, причем не может быть доказано, что им было известно содержание этой переписки, 4) нарушителей трудовой дисциплины или саботажников, действия которых не могут быть квалифицированы как злостный саботаж; 5) лиц, в отношении которых имеются бесспорные данные розыска, но не позволяющие из соображений того же розыска быть приводимыми в качестве судебного доказательства^{291}.

Помимо внесудебных полномочий Коллегии ВЧК-ОГПУ на местах существовали чрезвычайные «тройки», которые также выносили внесудебные решения. В органах ВЧК первая «тройка» появилась весной 1918 г. в составе В.А.Александровича, Ф.Э.Дзержинского и Я.Х.Петерса. Приговоры «тройки» о высшей мере наказания должны были приниматься единогласно^{292}.

Внесудебные тройки были при каждой губернской ЧК (губотделе ГПУ-ОГПУ). О том, что из себя представляли тройки и как они «работали», свидетельствует многие документы. Так, 13 января 1920 г. на заседании внесудебной тройки в составе Ф.Э.Дзержинского, А.Аванесова и Я.Х.Петерса по докладу Я.С.Агранова, А.Х.Артузова, Ф.Э.Дзержинского, К.И. Ландера, В.Р. Менжинского и И.П. Павлуновского была решена судьба 79 человек: приговорены к расстрелу — 58, направлены в концлагерь до конца гражданской войны — 14, освобождены — 2, освобождены — 2 человека, в отношении 3 человек было постановлено провести доследование^{293}. А вот протокол заседания чрезвычайной тройки по борьбе с политическим и уголовным бандитизмом Крымского отдела ГПУ от 30 июля 1924 г. На заседании присутствовали: члены тройки: от окружного отдела РКП (б) — Мастынь, от прокуратуры СССР — помощник прокурора Р.П. Катанян, помощник прокурора КССР Скрипчук, а также от ЦИК СССР — Нагаев и особоуполномоченный ЦИК СССР по борьбе с бандитизмом в Крыму и председатель КРО ГПУ Крыма Шварц. В течение одного заседания (!) было заслушано дело № 210 по обвинению 152 человек. Тройка решила: 5 человек направить в концлагерь на 3 года каждого, 4-х — в концлагерь на 2 года, 97 — выслать в северные губернии страны на 3 года, 5 — высылать из страны, 10 — из пределов Крыма на 3 года, 3 — выслать условно, 3 — выслать из Крыма, по отношению к остальным— следствие прекратить^{294}.

О решениях троек можно получить представление и по выдержкам из приказа ГПУ от 1 сентября 1923 г.: в Соловецкий лагерь был направлен на три года Розанов Иван Иванович — бывший секретный сотрудник ГО ГПУ по Илецком уезду Оренбургской губернии «за совершение преступления, выразившегося в даче вымышленных сведений о существовании контрреволюционной организации в доме принудработ с целью скорейшего освобождения себя из тюрьмы, следствием чего являлся арест 39 человек — заключить в Соловецкий лагерь сроком на 3 года». В Архангельский концлагерь на 3 года была опредлена Попова Нина Ивановна — бывшая машинистка Милиционного полка 9-го Донского дивизиона, изобличенную в том, что, «состоя в вышеуказанной должности и одновременно являясь осведомителем особого отдела дивизии, разглашала методы работы органов ГПУ»^{295}.

Ознакомление с этими документами свидетельствует о крайне широком, не конкретном толковании высшими законодательными органами самого состава преступления. Например, что такое халатность? По советскому уголовному праву — это вид должностного преступления. Оно заключается в невыполнении или ненадлежащем выполнении должностным лицом своих обязанностей (вследствие небрежного или недобросовестного к ним отношения), причинившем существенный вред государственным или общественным интересам, либо охраняемым законом правам и интересам граждан». И снова возникают вопросы: что такое «небрежное или недобросовестное» отношения? Как определить меру ответственности того или иного человека? Ясно, что все должен был решить суд. Причем здесь органы безопасности? Безусловно, за всем этим «существенным вредом» виделась рука врага.

Заметим, что все больше прослеживается тенденция в действиях органов власти многим уголовным делам придавать политический характер. За всем этим видится ее стремление подавить всякое сопротивление населения путем предоставления дополнительных прав органам безопасности на внесудебные репрессии.

По существу, решение о создании троек не вносило ничего нового во внесудебный процесс. Ведь на коллегиях губЧК при проведении внесудебных заседаний, как правило, не присутствовало более трех человек.

В период новой экономической политики, как и в годы Гражданской войны, органами безопасности широко применялась административная высылка. Высылка была трех видов: 1) из данной местности с воспрещением проживания в других определенных пунктах РСФСР, 2) из данной местности в определенный район, 3) за пределы страны.

Центральные и местные органы ВЧК-ГПУ широко использовали это право, особенно в начале 1920-х гг. Так как в этой сфере деятельности было много злоупотреблений, ввиду отсутствия четких правил, органы власти старались упорядочить порядок содержания и освобождения ссыльных.

Декретом «О порядке наложения административных взысканий», принятом 23 июня 1921 г., было четко определено, что административные взыскания могут налагаться лишь за проступки, а все уголовные дела должны разбираться в суде^{296}.

Декретом ВЦИК от 10 августа 1922 г. ГПУ было предоставлено право административной высылки «в целях изоляции лиц, причастных к контрреволюционным выступлениям, в отношении которых испрашивается у Президиума ВЦИК разрешение на изоляцию свыше 2-х месяцев, в том случае, когда имеется возможность не прибегать к аресту». Президиум ВЦИК установил высылку в административном порядке двух видов: за границу или в определенные ГПУ местности. Комиссии было дано право высылать или заключать в лагеря принудительных работ (на срок не свыше трех лет) деятелей оппозиционных партий, а также лиц, дважды судимых за преступления, предусмотренные рядом статей Уголовного кодекса^{297}.

Рассмотрение вопросов о высылке отдельных лиц было возложено на эту комиссию, которая работала под председательством Народного Комиссара внутренних дел и представителей от НКВД, НКЮ, утвержденных Президиумом ВЦИК^{298}.

Чекисты занимались высылкой, выполняя постановления центральных и местных органов власти. С образованием ГПУ оно не могло принимать самостоятельных решений о высылке, это было обязанностью Особой комиссии при НКВД, хотя все предварительные решения прорабатывались губисполкомами и губотделами ГПУ. Так, в январе 1922 г. были выселены из Кронштадта семьи повстанцев, а в 1921–1922 гг. состоялось массовое выселение населения из районов, охваченных повстанческим движением, из приграничной полосы и др. 4 ноября 1925 г. права ОГПУ в части административных высылок были распространены на лиц без определенных занятий и на спекулянтов. Такая участь постигла в 1925 г. бывших помещиков. Им было предоставлено право переселения в районы, намеченные для колонизации, с наделением их землей «в пределах трудовой стоимости»^{299}.

В 1923 г. были разработаны «Правила движения дел о лицах, подлежащих административной высылке». По ним местный отдел ГПУ, вынесший постановление о высылке, направлял все делопроизводство по делу в ГПУ (при наличии ПП ГПУ— через него); поступившее в ГПУ дело о высылке регистрировалось в Центральной регистратуре и направлялось на рассмотрение в соответствующий отдел ГПУ, который после рассмотрения дела вносил свое предложение в Коллегию ГПУ с заключением по делу; в случае утверждения Коллегией ГПУ постановления органа ГПУ по высылке начальник отдела является докладчиком по делу на Особой комиссии по административной высылке при НКВД^{300}.

Все губотделы ГПУ под личную ответственность их начальников были обязаны немедленно, по прибытию ссыльных на места ссылки, ставить об этом в известность соответствующий отдел ГПУ; регулярно, каждые две недели, извещать ГПУ о поведении ссыльных, их заработке, работе и др., а о побеге с места ссылки — немедленно телеграфом^{301}.

17 ноября 1923 г. Президиум ЦИК СССР предоставил право внесудебных репрессий Особой комиссии по административным высылкам (высылки и заключения в концлагерь на срок более трех лет ряда категорий социально-опасных элементов).

В годы нэпа органы ВЧК-ОГПУ постепенно отказались от массовых административных высылок, которые порождали атмосферу недоверия, прежде всего интеллигенции к власти, наносили ущерб науке и народному хозяйству, вели к другим негативным последствием^{302}. Анализируя практику работы ВЧК-ОГПУ, Ф.Э. Дзержинский пришел к выводу, что практика широких высылок, даже к политическим противникам в отдаленные местности, особенно по подозрению, опасна, и выступил против этого. 27 мая 1923 г. Он высказал свою озабоченность Уншлихту и Менжинскому:

«Массовые высылки возбуждают у меня большие опасения:

1. Они организуют и воспитывают высланных и закаливают их и доканчивают партийное образование и спайку.

2. Они организуют семейства высланных и «симпатиков».

3. Они поэтому содействуют развитию и укреплению данной партии в будущем и вырабатывают будущие кадры.

Поэтому я читаю установившуюся практику широких высылок по подозрению опасной для Республики, содействующей созданию антисоветских партий, и полагаю необходимым повести борьбу с этой практикой.

Прошу Вас прислать мне данные, сколько, за что, куда мы выслали и высылаем из Москвы, так и других мест и какими принципами мы руководствуемся.

Необходимо войти по этому вопросу с докладом в ЦК. Я думаю, что необходимо установить следующие принципы:

1. Высылаются только активные и не по подозрению, а когда есть полная уверенность.

2. В тройке докладывает не только следователь или юридический отдел, а один из членов комиссии, которые кроме ознакомления с делом знакомится и с самим подсудимым (иначе тройка будет всегда в руках следователя).

3. Не высылаются те, которые можно ожидать после освобождения перестанут быть активными.

4. Не судить о человеке и деле по формальным признакам — отказался дать подписку (между прочим, требование подписок считаю вредным и нецелесообразным) и т. п.

5. Ко всем свидетельским показаниям (хлопотам) относиться с полным вниманием.

Лучше в 1000 раз ошибиться в сторону либеральную, чем сослать неактивного в ссылку, откуда он сам вернется, наверное, активным, а его осуждение сразу будут мобилизовано против нас.

Ошибку всегда успеем исправить.

Высылку потому только, что он когда-то был меньшевиком, считаю вредным делом. Прошу дать ход этой моей записке»^{303}.

Вопрос об административных высылках и выселениях рассматривался на заседаниях Политбюро 18 января,13 и 29 декабря 1923 г, 6 марта 1924 г ^{304}.

Чтобы избежать произвольного толкования и злоупотреблений в этой области, 28 марта 1924 г. Президиум ЦИК СССР принял «Положение о правах Объединенного Государственного политического управления в части административных высылок, ссылок и заключения в концентрационный лагерь», которым вынесение постановлений о высылке было возложено на Особое совещание в составе трех членов Коллегии ОГПУ по назначению председателя с обязательным участием прокурорского надзора»; особым совещаниям ГПУ союзных республик было предоставлено «исключительное право высылки лишь в пределах территории данной республики…». ОГПУ было обязано «руководствоваться тем, чтобы заключение в концентрационные лагеря применялось преимущественно только к категории лиц, причастных к контрреволюционной деятельности, шпионажу и бандитизму; во всех же остальных случаях это применение может производиться только при самых исключительных обстоятельствах. ОГПУ было поручено «разработать список местностей, куда будет производиться высылка, согласовав его с ЦИКами Союзных республик и представить на утверждение Президиума ЦИК Союза ССР»^{305}.

При Союзных республиках «право вынесения постановлений было дано таким же совещаниям в составе членов коллегий ГПУ при Союзной республике под председательством уполномоченного ОГПУ с представлением Особому совещанию при ОГПУ права пересмотра или изменения любого постановления особого совещания ГПУ при Союзной республике».

Приказом Дзержинского от 12 июня 1924 г. объявлено, что «на основании ст. 2 Положения о правах ОГПУ в части административных высылок, ссылок и заключения в концентрационный лагерь, опубликованного в приказе ОГПУ № 172 от 2/У с.г. состав Особого Совещания определить: тт. Менжинский, Ягода, Бокий^{306}.

За чекистским ведомством было сохранено право изоляции в административном порядке бывших помещиков, членов мелкобуржуазных партий и лиц, в отношении которых имелись данные розыска, но в интересах дальнейшей разработки дела нельзя было приводить эти данные в качестве судебных доказательств. ОГПУ получило право «а) высылать таковых из местностей, где они проживают, с запрещением дальнейшего проживания в этих местностях на срок не свыше трех лет; б)высылать таковых из тех местностей с запрещением проживания сверх того, в ряде местностей или губерний, согласно списка, установленного ОГПУ, на тот же срок; в) высылать с обязательством проживания в определенных местностях по специальному указанию ОГПУ и обязательно в этих случаях гласным надзором местного отдела ГПУ, на тот же срок; г) заключать в концлагерь сроком до трех лет; д)высылать за пределы государственной границы Союза ССР на тот же срок.

Исключительно ведению Особого совещания при ОГПУ при рассмотрении вопроса о применении этих мер подлежали лица, причастные к контрреволюционной деятельности, шпионажу, подозреваемые в контрабандной деятельности или переходе границы без соответствующих на то разрешений или способствовавшие этому переходу; по подозрению в подделке денежных знаков и государственных бумаг; спекулирующие золотой монетой, иностранной валютой, драгоценными металлами^{307}.

По данным на 1 мая 1924 г., Особым совещанием при Коллегии ОГПУ, пришедшим на смену бывшей комиссии НКВД, и Коллегией ОГПУ было направлено в ссылку 3064 человек, из них «политических — 1458.^{308} В ссылку продолжали направляться и другие категории населения.

Для всех высылаемых решением ЦИК СССР от 6 июня 1924 г. определены места дальнейшего проживания: Архангельская, Северо-Двинская, Вологодская, Вятская, Иркутская губернии, Уральская область, Воткинская автономная область, Киргизия, Туруханский край, Нарым и др.

К Дзержинскому поступало много обращений по поводу ссыльных, и он принимал решения не всегда в пользу заявителей.

18 мая 1921 г. Дзержинский писал Менжинскому: «Я помню мы обещали, что Бориса Чернова в Нарым не пошлем. Между тем, он туда послан. Меня, конечно, интересует сейчас невыполнение нашего обещания, которое нас дискредитирует И. С. Уншлихт ответил, что нет никакой дискредитации, он переговорил с Н.К. Крупской, и та ответила, что не намерена вмешиваться в дела ВЧК.^{309}

27 августа 1922 г. Л.Б. Красин обратился к председателю ГПУ по поводу предстоявшей высылке из Питера за границу профессора Ефима Лукьяновича Зубашева, одного из лучших специалистов по сахарному делу и технологии органических веществ; ему исполнилось 68 или 70 лет, он болел астмой. После революции работал в Советской России, хотя имел возможность уехать за границу. «Не думаю, чтобы хотел и мог нам вредить. Убедительно прошу, — писал Красин, — ознакомиться с его делом, и уверен придете к выводу, что старика не за что и не следует трогать. Ведь даже и врага лежачего не бьют. Этот, повторяю, никогда и нигде против Советском власти не выступал.27/VIII-22 г». Без каких-либо мотивов 1 сентября 1922 г. Дзержинский отказал в выполнении просьбы Красину.^{310}

После получения информации Е.П. Пешковой 27 мая 1923 г. Дзержинский поставил вопрос перед Уншлихтом о высылках без всякого предупреждения, отказа в свидании с родными, так, что «увозили без вещей. «Кто у нас этим делом ведает и какая практика? — спрашивал он — Я думаю, что надо запретить высылать (без какой-либо экстренности) без предупреждения родных и высылаемых заблаговременно и без дачи им перед отправкой свидания и передачи в случаях отступления от этого без Вашего согласия — наказывать.»^{311}.

29 декабря 1925 г. Н.Ф. Владимирова просила ОГПУ, ввиду заболевания мужа брюшные тифом, заменить ему место ссылки: Туруханск на Минусинск. 22 января 1926 г. Ф.Э.Дзержинский пишет В.Л. Герсону: «Если нет данных, опровергающих это заявление, то удовлетворить немедленно»^{312}.

Многие приказы и распоряжения Дзержинского относятся к режиму содержания под стражей арестованных и осужденных.

О карательной политике органов ВЧК-ОГПУ написаны целые тома, но в большей мере не бывшими в заключение, а со слов других. Вот что, например, отмечал, основываясь на слухах, П.Н. Милюков: «У каждого провинциального отдела ЧК были свои излюбленные способы пыток. В Харькове скальпировали череп и снимали с кистей рук «перчатки». В Воронеже сажали пытаемых голыми в бочки, утыканные гвоздями и катали, выжигали на лбу пятиконечную звезду, а священникам надевали венок из колючей проволоки. В Царицыне и Камышине пилили кости пилой. В Полтаве и Кременчуге сажали на кол. В Екатеринославе распинали и побивали камнями. В Одессе офицеров жарили в печи и разрывали пополам. В Киеве клали в гроб с разлагающимся трупом, хоронили заживо, потом через полчаса откапывали»^{313}.

Эти слухи собраны воедино скорее от «любви» к советской власти вообще и к чекистам, в частности. И даже такой политик, как Милюков, занимался сбором и публикацией нелепостей (сам-то он в советской тюрьме не сидел).

Любопытную мысль высказал, далекий от симпатий к большевикам один из деятелей эмиграции Я.Е. Шапирштейн-Лерс. Он писал, что мученичество эсеров, меньшевиков и анархистов смешно, а «политические страдания за то, чтобы жизнь сделала несколько шагов назад, могут вызвать в широких кругах только усмешку, в худшем случае — индивидуальное сожаление»^{314}.

Сложно писать о содержании арестованных и отбывавших наказание в годы становления новой системе, жесточайшего классового противоборства. В тюрьмах и лагерях находились тысячи людей не за совершенные преступления, а в качестве заложников, лишь за то, что они не были рабочими и крестьянами. Да и последних советская власть не жаловала, направляя в концлагеря участников крестьянских восстаний и в тюрьмы за принадлежность к «антисоветским» партиям. Поэтому тюрьмы и лагеря были переполнены. И даже Дзержинский вынужден был подыскивать новые места для строительства новых лагерей и тюрем. Так, 20 сентября 1921 г. он телеграфирует в Ростов-на-Дону полномочному представителю ВЧК Г.А.Трушину и в Астрахань предгубЧК Степному: «По первому требованию члена Коллегии ВЧК Кедрова из Баку предлагается Вам выслать его распоряжение в организуемый им острове Челекене лагерь ВЧК требуемое им количество заключенных лагерей»^{315}. Через шесть дней обязал ростовских чекистов оказывать М.С. Кедрову содействие в организации лагеря на острове Челекене^{316}. А 7 июня 1925 г. писал Г. Ягоде: «Т. Чуцкаев указал мне, что на Урале, вблизи Нижней Туры, имеется «прекрасная» тюрьма б. Николаевской роты в пустынном месте, хорошо до сих пор сохранилась. Имеется 30 одиночек. Туда подходит железная дорога. Надо обследовать. После ликвидации Соловков может пригодиться»^{317}.

Знаменитую Внутреннюю тюрьму ВЧК в доме № 2 устроили в 1920 г. Разместилась она на двух этажах внутренней части здания. При реконструкции тюрьму надстроили еще на четыре этажа. Размеры камер Внутренней тюрьмы составляли в основном семь шагов в длину и три в ширину. В них стояло по четыре железные кровати. Устроить прогулочные дворики во дворе — колодце как старой, так и новой тюрьмы было невозможно: не было места. Поэтому шесть прогулочных двориков с высокими стенами располагались на крыше нового здания. Никаких «расстрельных» подвалов и собственного крематория, как настаивает многолетняя легенда, во Внутренней тюрьме не имелось. Строго говоря, Внутренняя тюрьма не была собственно тюрьмой, а являлась следственным изолятором. Арестованных содержали здесь недолго, лишь для допросов, и только по серьезным делам. Затем их переводили в другие тюрьмы, главным образом, в Лефортовскую и Бутырскую.

Что же касается тюремного и лагерного режима, то хорошо известно, что Ф.Э.Дзержинский выступал против чрезмерной строгости содержания под стражей, посещал тюрьмы, по просьбе арестованных беседовал с ними в камерах^{318}. Он требовал от подчиненных знания инструкций, чтобы «не превратиться в преступников против советской власти, интересы коей мы призваны блюсти»^{319}.

В ВЧК еще в годы Гражданской войны стали вырабатываться четкие правила содержания арестованных. Им разрешалось «иметь спальные принадлежности, одежду, белье, принадлежности для умывания, для чистки зубов, головную щетку, посуду для еды. Не разрешалось иметь при себе ножей и вилок. Пища, белье, книги для арестованных принимались раз в неделю в установленные часы. Но у лиц, приехавших из деревень, передача принималась ежедневно. Чтобы избежать злоупотреблений со стороны охранников, было введено правило, согласно которому «на принятую передачу составляется записка: кому и что передается. Передача вместе с запиской направляется в арестное помещение для вручения арестованному, который и расписывается в получении. Записка возвращается коменданту для вручения лицу, принесшему передачу».

Безусловно, режим содержания заключенных в тюрьмах и лагерях во многом зависел от администрации и от категории арестованных или отбывавших наказание. Снисходительными лагерные работники были к тем, кто находился там за хозяйственные преступления. В обход установленного законом режима многие пользовались различными привилегиями, проживая в больницах под видом больных, устраивали себе командировки, отпуска и др. Но к политическим заключенным тюремная администрация относилась иначе. 30 декабря 1920 г. Дзержинский подписал приказ о режиме содержания арестованных членов политических партий, в котором отмечалось: «Поступающие в ВЧК сведения устанавливают, что арестованные по политическим делам члены разных антисоветских партий часто содержатся в весьма плохих условиях, отношение к ним администрации мест заключения некорректное и зачастую даже грубое». Поэтому ВЧК указывает, что эти категории лиц должны рассматриваться не как наказуемые, а как временно, в интересах революции изолируемые от общества, и условия их содержания не должны иметь карательного характера^{320}.

В декабре 1920 г. председатель ВЧК приказал Г.Г. Ягоде поручить «надежному» врачу освидетельствовать в Бутырской тюрьме больных левых эсеров, которым угрожала смерть: Р.Гольдина, С.Панова, Н. Железнова, М.Богданова, К.Троцкую, И. Шабалина и И. Майорова. Это поручение было выполнено на следующий день^{321}. А А.Я.Беленького Дзержинский просил «завести в нашей тюрьме швабры. Некоторым (Нпр. Богданову) со слабым сердцем трудно мыть пол руками — надо слишком нагибаться»^{322}.

До 1921 г. и режим содержания политических заключенных был либеральным. В белоэмигрантских изданиях признавали, что во многих тюрьмах работали библиотеки и даже своего рода школы с регулярными занятиями и штатом преподавателей, читались лекции по научным и политическим вопросам, устраивались дискуссии. К услугам заключенных всегда были врачи, им была разрешена переписка, получение посылок и денег, заключение браков. В той же Бутырской тюрьме камеры были открыты в течение всего дня, заключенные проводили собрания и диспуты, ставили спектакли. Но уже 13 декабря 1921 г. Дзержинский отдал распоряжение Ягоде и Самсонову о значительном изменении режима в Бутырках. — «Не должно быть общения коридора с коридором; двери с коридора и на двор должны быть заперты, прогулок по коридору и скопищ не должно быть; камеры могут быть открыты только для пользования уборной и т. д. За тюрьму ответственен т. Мессинг (МЧК), а посему все распоряжения должны исходить только через него. Сразу изменить режима нельзя. Необходимо предварительно ослабить сопротивление, для этого освободить тех немедленно, кого можно освободить, для этого затребовать сейчас же все списки политиков и в 3-х дневный срок поручить пересмотреть следователям все их дела и написать заключение, кто может быть освобожден, а кто нет и почему и решить на тройке; перевести на родину в тюрьму (место ареста) не особенно опасных, но не подлежащих освобождению; никого из политиков — новых в Бутырки не сажать до введения нового режима. Сажать в Таганку и Лефортово. Завести новый режим и в одиночках, где камеры не должны быть открыты (надо обсудить). Интеллигентов никоим образом не сажать вместе на одном коридоре с рабочими и крестьянами. Рабочих держать отдельно. При тюрьме вести институт ответственных следователей, разбирающихся в людях и программах партии — для личного ознакомления с заключенными и приема всех жалоб и заявлений. (Представить проект и кандидатов), они должны обращать внимание, чтобы тюрьмы не орабочивались.

Прошу срочно разработать совместно с Мессингом и доложить»^{323}.

К Дзержинскому поступала негативная информация о грубейших нарушениях установленных правил содержания арестованных, в частности, в Ярославской тюрьме. Сомневаясь в ее правдивости, 27 ноября 1921 г. он поручил Самсонову и Ягоде «срочно расследовать и доложить мне. Заявления с.-р. прошу мне вернуть. Необходимо, однако, издать общее распоряжение циркулярное с объявлением его во всех наших тюрьмах о том, что не в наших задачах мучить людей заключенных. Единственная цель заключения — это более или менее строгая изоляция для целей следствия или предупреждения и только. А поэтому все излишние строгости, не вызываемые этой целью — преступление, рождающее справедливое возмущение и новые преступления. Необходимо выработать целый ряд практич. указаний и указать куда жаловаться. Это надо преподать всем губчека, ос. отд. Надо не озлоблять людей и не грешить против нашей коммунистической морали»^{324}.

С 1922 г., после судебного процесса над партией правых эсеров, содержание политических заключенных стало еще строже. И те были вынуждены выступать против введенных администрацией ограничений. Так, Президиум ВЦИК РСФСР 10 апреля 1922 г. рассмотрел заявление 42 левых эсеров (интернационалистов), содержавшихся в тюрьме в Малом Кисельном переулке (Москва). Они указали, что «сидят без суда и следствия многие тяжело больны, в том числе туберкулезом в острой форме и др.» Считая «борьбу за освобождение в таких условиях элементом борьбы за жизнь» и исчерпав все возможности путем переговоров с представителями Советского правительства «прекратить систему расправы РКП над членами партии ЛСР, не получив никакого официального ответа на письменное заявление коллектива на имя ВЦИК и ГПУ от 27 марта с.г. о срочной ликвидации наших дел», левые эсеры с 4-х часов дня 1-го апреля объявили голодовку, выдвинув ряд требований: 1) немедленного освобождения всех левых эсеров (интернационалистов) из тюрем на всей территории РСФСР; 2) предоставления свободного выезда за границу тем из них, которые этого пожелают или кого правительство не сочтет возможным освободить. От имени заключенных заявление подписали Б.Д. Камков, А. Попов и Я. Богачев.

ГПУ вынуждено было отреагировать на эти требования, и 6 апреля 1922 г. И.С. Уншлихт сообщил М.И. Калинину: «Представителями ГПУ приняты все меры для прекращения голодовки, а именно:

а) назначено медицинское освидетельствование всех голодающих и в спешном порядке наиболее слабые помещаются в санаторий;

б) в течение 2 недель будут закончены дела всех ЛСР, причем им будет объявлено о решении, кто передается в ревтрибунал, высылается или освобождается»^{325}.

По заданию Дзержинского следователем ГПУ С.М. Грункиным была обследована тюрьма Московского уголовного розыска. В своем докладе Грункин отметил переполненность тюрьмы заключенными (при вместимости тюрьмы на 200 человек содержалось 526), жалобы на грубое отношение при допросах, а заключенный Семенов заявил об избиении при допросе. 4 апреля 1922 г. Дзержинский наложил резолюцию: «Дело об избиении Семенова выделить, настоящий же доклад передать Центророзыску и нач. МУР для принятия возможных мер»^{326}.

Дзержинский внимательно относился к просьбам и заявлениям, касавшимся заключенных. Так, в январе 1921 г. он получил от наркома здравоохранения Н.А. Семашко письмо А. Невзоровой-Лозовской с ходатайством об улучшении положения арестованного анархиста В.М. Эйхенбаума и переводе его из Бутырской тюрьма на общий режим. Не ранее 14 января 1921 г. Дзержинский писал Герсону: «Если возможно, перевести и доложить мне»^{327}.

14 июня 1922 г. в ответе на обращение в Президиум ГПУ от председателя Московского комитета Политического Красного Креста Е.П. Пешковой о состоянии здоровья М.А. Спиридоновой им было указано своему секретарю. «Вернуть мне это с актом о состоянии здоровья Спиридоновой (скоро ли сумеет принимать участие в работах своей партии? Это главный вопрос для нашего врача.

2) Фишману разрешить уехать,

3) Богоявленской не разрешать ухаживать за Спиридоновой^{328}.

19 сентября 1922 г. в записке в Политбюро ЦК РКП (б) Дзержинский предложил передать тюрьмы из НКЮ в ведение НКВД, обосновав необходимость этого решения. Он писал, что «международная политическая сторона не играет роли так как и во Франции, и в ряде других государств тюрьмы находятся в ведении МВД. Для передачи тюрем в НКВД Дзержинский указал на ряд причин: с упразднением местных отделов юстиции и введением независимости от исполкомов и прокуратуры НКЮ лишилось, связанных и подчиняемых исполкому, могущих заведовать тюрьмами; создание местных отделов, административно подчиненных прокурору и не подчиненному исполкому — «бессмыслица в деле управления тюрьмами. Точно так же, как и создание органа, подчиненного и исполкому и прокурору, или передача этого дела непосредственно суду»; подчинение тюрем НКЮ отвлекает его от организации судов и надзора за законностью во всех учреждениях, в том числе и в тюремном управлении; «содержание арестованных — есть источник всяких незаконностей», находясь в ведении юстиции, борьба самой юстиции с этими незаконностями осложняется личными мотивами и безответственностью в этом деле самих представителей НКЮ.

Зато передача в ведение НКВД налаживает тесную связь на местах с исполкомами, ведет к сокращению аппарата управления: в нем милиция, розыск и тюрьма. Это обеспечит и интересы ГПУ, которые требуют гибкости в зависимости от места, времени и непредвиденных обстоятельств, и даст гарантию, что НКЮ организует надзор за законностью содержания арестованных, не будучи заинтересован сам в этом деле»^{329}.

Предложение Дзержинского ВЦИК решил положительно.

А в центре его внимания текущие дела. 1 сентября 1923 г. он предлагает М.М.Луцкому ознакомиться с делом, поехать в Бутырскую тюрьму, лично допросить и побеседовать с Дружининым и Левицким «для того, чтобы уяснить психологию этих людей и дать себе отчет в характере дела, которое имеет громадное значение политическое и симптоматическое. К делу никоим образом нельзя отнестись чисто формально, необходимо выявить душу этого дела и душу Дружинина»^{330}.

21 декабря 1923 г. во внутренней тюрьме ГПУ покончил с собой член ЦК ПСР С.В. Морозов. Осколком стекла он вскрыл себе вены, приняв меры к тому, «чтобы льющаяся кровь не была замечены охраной». «Социалистический вестник» писал, что Морозов выполнил «до конца свое намерение принести себя в жертву за своих ближайших друзей, за сотни и тысячи социалистов, томящихся в тюрьмах Советской России»^{331}. Это событие стало предметом специально разбирательства Дзержинского. Он постоянно интересовался количеством заключенных, режимом их содержания, соблюдением установленных правил. 6 апреля 1924 г. он просил К.Я. Дукиса прислать список арестованных, содержащихся во Внутренней тюрьме ОГПУ, указав: «с какого времени сидит, за кем числится, на каком этаже?»^{332} А 11 апреля 1924 г., указав Г. Ягоде на большое количество арестованных во внутренней тюрьме ОГПУ (295 человек), просил «просмотреть список совместно с теми, за кем числятся арестованные на предмет сокращения сидящих здесь и продвижения их дел. Такой просмотр прошу производить ежемесячно»^{333}.

Во Внутренней тюрьме находились только подследственные. Всего же на 1 апреля 1924 г. число подследственных за органами ОГПУ составляло 6089 человек, из них 2918 «политических», а в местах заключения и лагерях — 3393 человека, из них «политических» — 458. А по Советскому Союзу в 1924 г. было осуждено за контрреволюционные преступления 1564 человека, против порядка управления — 290 434, за должностные преступления — 23 578, за хозяйственные преступления — 268 390 человек; в 1925 г. соответственно — 1042, 142 826, 29 963, 69 925 человек^{334}.

Концлагеря. В 1918 г. советская власть создала концентрационные лагеря для содержания заложников и превентивной изоляции лиц, которые могли выступить против нее: в последующем туда стали направляться военнопленные (белогвардейцы и подданные иностранных государств), участники восстаний и мятежей и др. Так, 18 июня 1919 г. Совет Труда и Обороны предложил Дзержинскому согласовать с НКИД и Военным ведомством вопрос о направлении иностранных подданных призывного возраста в концентрационный лагерь^{335}.

А варварский институт заложничества в Советской России существовал формально до 1922, фактически же — до 1926 гг. Например, 22 июня 1926 г., в связи с угрозой террора петлюровцев, Ф.Э. Дзержинский отдал распоряжение в Украину «захватить достаточное количество заложников»^{336}.

Для применения этой меры выдвигались следующие мотивы: «подозрительный элемент», «в станице произошло убийство продовольственного агента», «из семьи бандита» и др. В отдельных случаях устанавливалась норма заложников: «по 10 с хутора»,

«по 25 от каждой станицы», «всех родственников бандитов». В апрельском приказе 1921 г. Саратовского губернского ревкома прямо говорилось: «За всякую попытку насилий над верными советской власти работниками (коммунистами и беспартийными) со стороны бандитов будут отвечать головы заложников, взятых по всей губернии»^{337}.

На положении заложников были тысячи граждан, проживавших в местностях, охваченных восстаниями. Так, только за особым отделом 10 дивизии в Тамбовской губернии на 10 июня 1921 г. числилось 279, на 22 июня — уже 377 заложников^{338}.

Для содержания заложников и участников вооруженных выступлений существовали лагеря преимущественно в местностях, охваченных восстаниями и мятежами.

Делами заложников занимались Особый отдел ВЧК, Особый отдел МЧК, коллегия по делам заложников при ВЧК, Отдел принудительных работ, заведующие лагерями, члены коллегии, ведавши делами иностранных подданных, местные ЧК и особые отделы армий. 13 января 1920 г. Дзержинский предложил им «в трехдневный срок со дня получения сего представить все списки, которые должны были вестись специально на этот предмет, всех иностранных граждан, числящихся за вами в качестве заложников, уголовных, политических осужденных или подследственных, или вообще содержащихся по какому-либо поводу, а если таковых списков нет, то немедленно их составить. В списках должно быть указано основание ареста, с какого времени содержится и какой национальности иностранец. Списки представить в Президиум ВЧК (копию в Наркоминдел) и впредь неукоснительно вести таковые, а также сообщать об аресте каждого иностранца Наркоминдел»^{339}.

Приказом Дзержинского и начальника войск К.М. Валобуева 31 января 1920 г. было решено охрану лагерей принудительных работ возложить на войска внутренней охраны.^{340} О выполнение решения затянулось, и 6 апреля 1920 г. Дзержинский предложил Г.Ягоде «выяснить, сколько для этого потребуется красноармейцев и гарантировать возможность получения их, подготовив заключение»^{341}.

С переходом к миру, 28 января 1921 г. Президиум ВЧК, обсудив вопрос «О лицах, содержащихся до конца гражданской войны», решил поручить И.А. Апетеру «дать распоряжение по всем местам заключения о применении ко всем лицам, заключенным до конца гражданской войны, амнистии, т. е. механически перевести на 5 лет лагеря»^{342}.

Следовательно, содержавшиеся в концлагерях тысячи людей, подвергнутых превентивной изоляции, без какого-то состава преступления, а лишь за социальное положение или происхождение или родственными связи с противниками власти, должны были остаться в концлагерях еще на пять лет.

И все же процесс освобождения из лагерей набирал силу. Сначала получали свободу заключенные на определенных условиях. Так, в марте 1921 г. в ответ на заявление 379 арестованных повстанцев Курганского уезда, содержавшихся в лагерях, с просьбой о помиловании и клятву «впредь никогда не поднимать оружия против советской власти», 24 марта 1921 г. Дзержинский отдал распоряжение Ягоде послать запрос по данному вопросу в Челябинскую губЧК, «чтобы она снеслась с местным губкомом и тех из военнопленных, которые действительно раскаялись, освободить, объяснив им нашу политику к крестьянам»^{343}.

Из концлагерей освобождаются лица и по другим причинам. В буднях Гражданской войны среди военнопленных и перебежчиков оказались и коммунисты, направленные на подпольную работу за линию фронта. 28 апреля 1921 г. Дзержинский направил телеграмму всем губЧК и особым отделам, а копию — Управлению принудительных работ НКВД, в ведении которых находились лагеря, которой предложил во избежание подобных явлений «срочно проверить совместно с отделами принудработ состав лагерей перебежчиков и военнопленных гражданской войны и в случае получения заявления от кого-нибудь из них о вышеизложенном немедленно принять меры к выяснению, запросив те организации, откуда товарищи были командированы.

Копии анкет [лиц], заявивших себя коммунистами, немедленно направить в ВЧК. Об исполнении донести»^{344}.

В годы нэпа для политзаключенных были построены специальные лагеря, которые уже не назывались концентрационными. 21 сентября 1922 г. Политбюро ЦК РКП (б) заслушало доклады Дзержинского и Крыленко «О местах лишения свободы».

Таким местом лишения свободы был лагерь на Соловецких островах. 5 сентября 1923 г. Дзержинский предложил Менжинскому «политических из Соловков следует увезти в другие места еще в этом году»^{345}. Но в октябре 1923 г. СНК РСФСР поручил ГПУ создание Соловецкого лагеря принудительных работ особого назначения и двух пересыльно-распределительных пунктов в Архангельске и Кеми: «Обязать ОГПУ немедленно приступить к организации труда заключенных для использования сельскохозяйственных, рыбных, лесных и пр. промыслов и предприятий»^{346}.

Прибывшие в Соловецкий концлагерь были размещены в сборных барках, снабжены теплыми зимними одеялами. Сотрудники ОГПУ приступили к «организации их трудового воспитания». Но уже 19 декабря 1923 г. произошли события, которые оказались в центре внимания не только советского руководства, но и зарубежной печати. После прекращения подачи электроэнергии 180 заключенных вышли на демонстрацию. Охрана применила оружие. Был убит 1 человек и 7 тяжело ранено, 6 из них умерли от ран.

5 января 1924 г. решением Политбюро ЦК РКП (б) была создана комиссия ЦИКа СССР в составе А.П. Смирнова, Р.П. Катаняна и Коростелева по положению дел в Соловецком лагере. Дзержинский писал В.Р. Менжинскому, чтобы Г.И. Бокий доложил «о всем деле Смирнову с тем, чтобы уклон дела никоим образом не был против нас, но, наоборот, против эсеров»^{347}.

Комиссия расследовала происшествие и в своем решении отметила, что «в действиях администрации Соловецкого лагеря не усматривается состав преступления», и предложила установить для политзаключенных «более строгий лагерный режим».

Заключенные заявили протест на необъективное разбирательство. Заграница их поддержала. Политбюро создало специальную комиссию в составе Г.В. Чичерина, Лозовского, В.Р. Менжинского для противодействия зарубежной пропаганде. 3 июля 1924 г. Дзержинский писал Ягоде: «За границей поднята бешеная кампания против Соловков. Если верить т. Лозовскому (зам. наркома иностранных дел — Авт.), и против нашего режима с требованием амнистии и прекращения преследований. Каковы размеры этой агитации по нашим данным или мы проспали? П/б передало этот вопрос на рассмотрение комиссии. Подготовьте материалы.

При сем телеграмма протеста против ареста Рубинчика. Прошу прислать проект ответа за моею подписью на запрос Догадова, составленный так, чтобы Догадов мог его передать протестующим или присоединить проект ответа»^{348}.

Для продолжения разбирательства событий 1923 г. была создана новая комиссия ВЦИК, ГПУ и НКЮ (П.А.Красиков, Р.П.Катанян, Г.И. Бокий), работавшая в лагере в октябре 1924 г., которая рассмотрела требования политических заключенных. Основными из них были следующие:

«1. Решительно отказаться от попыток превращения режима концлагеря в тюремный режим.

2. Ограничение прогулки по времени внутри проволоки д(олжно) б(ыть) отменено…

4. Возвратить систему свиданий с родными, установленную комиссией ГПУ осенью 1923 г., т. е. приезжающие на свидание живут в течение недели в корпусе у заключенных…

5. Прекратить недопустимые издевательства и оскорбления, практикуемые для определения партийной принадлежности вновь прибывших заключенных…

8. Освобождение в срок лиц, окончивших заключение в концлагере…

10. Предоставить право заключенным социалистам и анархистам производить необходимые улучшения их положения работы (огороды, ловля рыбы, собирание ягод) вне проволоки лагеря.

11. Отменить запрет пользоваться электрическим светом позже 12-ти часов ночи»^{349}.

Стремясь избежать повторения событий 1923 г., комиссия приняла решение несколько смягчить режим содержания заключенных на Соловках.

Амнистии. Успешному проведению военных и чекистских операций в районах, охваченных повстанчеством и бандитизмом, а также уменьшению количества заключенных в лагерях и тюрьмах, ликвидации последствий Гражданской войны способствовали регулярно объявлявшиеся решениями высших и местных органов власти амнистии, как правило, к знаменательным датам. Они свидетельствовали и о гуманности власти, вели к отрыву рядовых участников от руководителей восстаний и банд.

Вопрос об амнистиях, прежде чем стать решением высших государственных органов власти, всесторонне обсуждался высшим политическим руководством страны на уровне Политбюро ЦК РКП(б). Он касался как отдельных групп граждан, так и конкретных лиц. В общей постановке вопроса только в годы нэпа он был рассмотрен 16 августа 1923 г.; о порядке проведения амнистии врангелевцев и савинковцев по предложению ЦК КПУ — 30 марта 1922 г.; об амнистии белой эмиграции — 20 апреля 1922 г.; о немедленном освобождении бывших басмачей, перешедших на сторону советской власти и сложивших оружие, — 6 ноября 1923 г.; о предоставлении персональной амнистии карельским беженцам, не успевшим зарегистрироваться до 1 мая 1924 г.-16 марта 1925 г. В некоторых случаях предметом специального обсуждения был вопрос о предоставлении персональной амнистии, как это было 24 ноября 1921 г. при решении судьбы генерала Слащева^{350}.

Дзержинский лично просил об амнистии некоторых лиц, не приурочивая это к определенны датам. Так, 23 мая 1921 г. он направил в Президиум ВЦИК письмо Большого Лухтана, ходатайствуя о вынесении постановления «о полном забвении грехов в прошлом до Октябрьской революции т. Лухтана. Товарищ Лухтан по отзывам всех товарищей и учреждений, с которыми и в которых он работал, достоин быть в рядах борцов за пролет. дело. Между тем, грехи его прошлого, не преданные формальному забвению, дают возможность возникновению клеветы и мешают ему работать. Я обратился за советом к т. Сольцу (председателю Центральн. Контрольн. комиссии) и тот того же мнения, что такого человека не следует отталкивать и что надо раз и навсегда поставить крест на его прошлом»^{351}.

Председатель ОГПУ проявлял заботу о трудоустройстве некоторых амнистированных. После освобождения в МК РКП(б) пришел меньшевик Богданов-Хорошев. Секретарь ЦК Михайлов сообщил об этом в ОГПУ. Дзержинский предложил Кацнельсону: «Надо ему дать работу. Он товаровед, химик, колорист по краскам, кооператор. Такого надо, безусловно, использовать, дав ему максимальную нагрузку. Наведите о нем справки в Секр. Отделе — чтобы знать его историю. Он участвовал в Ярославском восстании. Я думаю, что его можно бы использовать…Адрес у Михайлова из МК. Богданов знает несколько языков»^{352}.

По амнистиям из тюрем и лагерей тысячи людей возвращались к мирному труду. Таковых было бы значительно больше, если бы амнистии не носили ограничительный характер. Так, 3 ноября 1921 г. в честь четырехлетней годовщины октябрьской революции Президиум ВЦИК объявил полную амнистию всем рядовым участник военных организаций Колчака, Деникина, Врангеля, Савинкова, Петлюры, Булак-Балаховича, Пермыкина и Юденича в качестве рядовых солдат, путем обмана или насильно втянутых в борьбу против Советской власти». Им была предоставлена возможность вернуться в Россию на общих основаниях с возвращающимися на родину военнопленными, НКИД, НКВД и ВЧК были обязаны «немедленно принять все необходимые меры к обеспечению за ними прав, даруемых им настоящим постановлением^{353}.

Амнистированным, как правило, давались твердые гарантии от возбуждения судебного преследования. Но в инструкции о проведении амнистии солдат белых армий было подчеркнуто, что «не пользуются амнистией: фельдфебели, подпрапорщики, прапорщики, подпоручики, корнеты, юнкера, участники кадетских отрядов, делопроизводители в гражданских и военных учреждениях белогвардейских армий (военные чиновники), а также соответствующие вышеперечисленные чины других видов войск»^{354}. Амнистия также не распространялась на осужденных за бандитские преступления, за участие в белогвардейских заговорах, шпионаже и открытых вооруженных выступлениях, на служивших в карательных частях и на деятелей антибольшевистских партий^{355}. Эти люди, не прощенные и преследуемые советской властью, оставались в рядах тех, кто сражался с ней с оружием в руках. Мешало и своеобразное понимание амнистии в некоторых органах безопасности.

И в то же время по этому декрету были освобождены от наказания, независимо от срока осуждения, сектанты, не связанные с контрреволюционными организациями, осужденные за невыполнение продразверстки, участники Кронштадтского мятежа рабочие и крестьяне, «вовлеченные в движение по малосознательности», дезертиры Гражданской войны.

Следует также отметить, что руководство ВЧК-ОГПУ иногда проявляло непоследовательность при проведении амнистий: с одной стороны, оно обязывало губЧК(губотделы ГПУ-ОГПУ), особые и транспортные отделы неукоснительно соблюдать решения высших органов власти, с другой — принимало постановления, сводившие их на нет. Так, 8 октября 1921 г. Президиум ВЧК решил признать подлежащими расстрелу членов волостных комитетов СТК, бандитов, захваченных с оружием в руках, командный состав мятежников^{356}.

В то же время Ф.Э. Дзержинский не мог не знать о распоряжении, направленном в Архангельск его заместителем И.С.Уншлихтом 24 октября 1921 г. ПП ВЧК по Северному краю З.Б. Кацнельсону: «Высланный Вам Тамбовской губЧК добровольно явившийся, сдавшийся комсостав антоновских банд: Вострякова И.А., Французова М.В., Полякова П.Г., Старых И.А., Уварова Ф.Н., Кулдошина А.Б., Арефьева Ф.М., Куксова С.М., Пригорьевских Я.С., Гладышева С.А., приговоренных официально к высылке в Архангельск, согласно постановления Президиума ВЧК от 8 октября предлагается расстрелять, по возможности соблюдая конспирацию»^{357}.

Так же поступали и местные власти: в Полтавской губернии после объявления амнистии были публично расстреляны добровольно сдавшиеся властям бандиты, а их семьи отправлены в ссылку. Это не только вело к попранию законности, но и нравственных норм и в конечном итоге отрицательно сказались на решении чекистами служебных задач.

И все же, несмотря на непоследовательность власти, порой невыполнение обещаний, принимаемые меры по ослаблению и ликвидации повстанческого движения и бандитизма, как-то: амнистии, недели явки, добровольной сдачи оружия и др., давали положительные результаты.

Серьезное воздействие на противников советской власти оказывали частные амнистии видным ее противникам. Например, осенью 1921 г. в порядке частной амнистии с группой генералов и офицеров вернулся на родину Я.А. Слащев, а в начале января 1924 г. ВУЦИК объявил об амнистии одного из петлюровских атаманов Ю.Тютюника^{358}. Приезд Я.А. Слащева явился полной неожиданностью даже для симферопольских чекистов. Поведение Слащева перед чекистами произвело неприятное впечатление. Слащев стоял навытяжку перед допрашивавшим его чекистом и отвечал характерными для него фразами: слушаюсь, надеюсь заслужить, постараюсь оправдать доверие. После ответа из Москвы Слащев и его спутники были посажены в вагон, куда им было доставлено несколько ведер вина, и отправлены в Москву^{359}.

Знаменитого белого генерала Якова Александровича Слащева, того Слащава, который послужил прообразом Хлудова в пьесе М. Булгакова «Бег», встречал лично Дзержинский.

Дзержинский не только спас Слащева, но и устроил его судьбу.

Якова Слащева, полковника времен Первой мировой войны, произвели в генералы уже в годы Гражданской. Он был ранен то ли семь, то ли девять раз (только при защите Крыма тремя пулями, выпущенными из «Максима» красным пулеметчиком). Это был человек абсолютной величайшей храбрости, талантливый тактик и стратег, Имя его было на устах и у красных, и у белых. Этот тот Слащев, который подписал не менее ста смертных приговоров, которые приводились в исполнение немедленно. Обычно приговоренных вешали, причем к столбу прибивалась «черная доска», на которой указывались фамилия, положение казненного и характер преступления, а также предписание — сколько трупу висеть… Казнил даже за украденного у крестьянина гуся. Слащев в Симферополе в игорном доме лично задержал трех офицеров, ограбивших ювелира-еврея, и приказал их немедленно повесить. Среди жертв Слащева был даже полковник, которому покровительствовал сам Врангель. Принцип Слащева звучал: «Погоны позорить нельзя». Между генералом и Врангелем были натянутые отношения. Оказавшись за границей, Слащев понял, что «красные» являются той силой, которая стремится возродить великую державу, как бы она не называлась. О настроения Слащева и его приближенных узнали в ВЧК. Приезд Слащева нанес бы сильный удар по настроению врангелевского (и особенно кутеповского) офицерства, Следовало учитывать и то, что — Слащев одна из самых ярких фигур в военном деле и будет полезен для преподавания в военной академии Красной Армии. Л.Д. Троцкий поддержал эти доводы Дзержинского. Затем была создана комиссия в составе Каменева, Сталина и Ворошилова, и вопрос был решен положительно.

Поздней осенью 1921 г. на итальянском пароходе «Жан» Слащев, генерал-майор Мильковский, полковники Гильбих, Мезерницкий, Нина Нечволодова, князь Трубецкой и еще несколько офицеров прибыли в Севастополь. Дзержинский даже прервал отпуск для встречи «возвращенцев». После прибытия в Москву бывший враг был назначен преподавателем тактики на высших курсах красных командиров (будущие курсы «Выстрел»). В 1929 г. Слащева на его квартире застрелил некто Лазарь Коленберг, который брал индивидуальные уроки у бывшего генерала на дому. На суде Коленберг объяснил, что мстил за своего брата, казненного по приговору Слащева в 1920 г. Суд оправдал убийцу^{360}.

По поводу проведения амнистий, тех, кто побывал в большевистских тюрьмах и лагерях было свое мнение. Так, в записках бежавшего в 1925 г. А. Клингера, который провел три года в «местах заключения особого режима», отмечалось, что Советское правительство обычно ежегодно объявляло амнистию «всем врагам рабоче-крестьянской власти», но провинциальные органы ГПУ амнистировали своих заключенных следующим способом (регулярно повторяющимся каждый год): за несколько недель, а иногда и за день до 25 октября часть «контрреволюционеров» расстреливалась в «ударном порядке», остальные спешно отправлялись в Соловки»^{361}.

Освобождение из-под стражи. В проведении карательной политики органами ВЧК-ОГПУ Дзержинский важное значение придавал установлению правил освобождения лиц, подвергшихся наказанию, по личным просьбам или ходатайствам организаций, видных советских и партийных деятелей. Еще 3 декабря 1918 г. комиссия Совета Обороны, обсудив вопрос о работе ВЧК, решила, что задержанные освобождаются из-под ареста во всех случаях под поручительство двух членов коллегии комиссариата или двух членов губернского, или городского парткома РКП (б), или когда под поручительство местных или центральных правлений профсоюзов с подписями всех членов правления, но ВЧК предоставляется право отводить такие поручительства с передачей дела в высшую инстанцию. ВЧК было предложно более строго проверять доносы и расстреливать за ложный донос, публикуя обо всех случаях расстрелов в печати^{362}.

В органы безопасности часто поступали личные или коллективные заявления на явно преступных лиц об их благонадежности, положительные характеристики, просьбы об освобождении из-под ареста под поручительство, ускорение разбора дела или даже о прекращении такового. Больше таких заявлений было, если под следствием или арестом находился кто-либо из руководящих сотрудников. Каждое освобождение их под поручительство вызывало, в свою очередь, толки о безнаказанности и недоступности правосудию этих людей, что отрицательно влияло на психологию населения и служило хорошей почвой для антисоветской агитации.

7 марта 1923 г. секретарь ЦКК РКП (б) М.Ф. Шкирятов направил циркуляр всем губернским контрольным комиссиям: «По-прежнему наблюдаются случаи, когда члены партии дают свои поручительства и в частности в судебно-карательные органы без разрешения парткомитетов. Считаем необходимым в корне пресечь это явление. ЦК РКП (б) предлагает Вам начать с ним решительную борьбу путем применения суровых партийных репрессий к этим членам партии»^{363}.

Тем не менее, эти правила как бы не были обязательны для руководителей высшего партийного и советского звена. И Дзержинский часто принимали решения, не по рекомендации двух членов партии, профсоюзов или парткомов о смягчении участи заключенных и об их освобождении, а, исходя из личного понимания важности рассматриваемого дела. Таких примеров было много и все они, как правило, были свидетельством постороннего вмешательства в деятельность судебных и внесудебных органов республики, оказанием давления на ведение следствия. С особым вниманием он относился к просьбам В.И.Ленина. 19 февраля 1918 г. Ленин обратился к Дзержинскому с просьбой принять участие судьбе его личного секретаря матроса 1-го Балтийского флотского экипажа С. М. Сидоренко — «Я был им вполне доволен. Уволен он был за один случай, когда в пьяном виде он кричал, как мне передали, что он «секретарь Ленина».

Сидоренко говорит мне, что он глубоко покаялся. И я лично склонен вполне верить ему; парень молодой, по-моему, очень хороший. К молодости надо быть снисходительным.

На основании всех этих фактов судите сами, смотря по тому, на какое место прочите его»^{364}. Сидоренко не был наказан, но перестал исполнять обязанности секретаря председателя СНК.

В октябре 1918 г. органами ВЧК в Москве был арестован профессор Петроградского технологического института Д. С. Зернов по обвинению в принадлежности к партии кадетов. 2 ноября 1918 г. В.И. Ленин запросил Дзержинского: «Есть ли серьезные обвинения против арестованного вами профессора 3ернова? Горбунов и Красин просят освободить»^{365}. Вскоре Зернов был освобожден из-под стражи и 30 ноября 1918 г. возвратился в Петроград.

В середине 1918 г. были арестованы ВЧК по подозрению в контрреволюционной деятельности бывшие работники Генштаба царской армии Л. И. Савченко-Маценко и Б. П. Поляков, которые служили в аппарате главкома вооруженных сил. 2 января 1919 г. заведующий Особым отделом М.С. Кедров просил Петроградскую ЧК о немедленном освобождении указанных лиц при отсутствии против них серьезных обвинений и направлении в распоряжение РВС Республики. 29 декабря 1918 г. Ленин писал Дзержинскому и председателю Петроградской ЧК: «В течение нескольких месяцев сидят арестованные Вами генштабисты Савченко-Маценко и Поляков. Главком ходатайствует об их освобождении. Телеграфно сообщите: какие обвинения предъявлены этим лицам, а если обвинение не предъявлено, почему они не освобождены. Не медлите с точным и ясным сообщением»^{366}. Вскоре Савченко — Маценко и Поляков были освобождены из-под стражи.

В марте 1919 г. к В.И. Ленину обратился с просьбой В. В. Адоратский о выдаче сестрам его жены Н.М. и В.М. Сапожниковым разрешение возвратиться на жительство в Казань. При отступлении белых сестры вместе с ними бежали в Самару, где жили на заработок от преподавания рисования. После освобождения Самары Красной Армией сестры хотели возвратиться в Казань, но боялись подвергнуться «ограничительным мерам» как представители буржуазного класса. Сапожниковы просили брата, работавшего в Казанском университете, помочь им. 24 марта 1919 г. Ленин писал Дзержинскому, что «тов. В. Адоратский — большевик, которого я знаю больше 10 лет. Доверия он заслуживает безусловно.

Будьте добры, распорядитесь навести справки и дайте мне ответ завтра»^{367}. Справки был наведены и помощь оказана.

28 февраля 1919 г. В.И. Ленин просил Ф.Э. Дзержинского принять жительницу Вологды Р. П. Трапезникову, обратившуюся к нему с просьбой о прекращении уголовного дела на ее мужа, публично выступавшего против большевиков. 21 марта 1919 г. Президиум ВЧК сообщил Р. П. Трапезниковой, что дело на ее мужа прекращено и ВЧК не возражает против его проживания в Москве^{368}.

Из приведенных документов может сложиться суждение, что Дзержинский по первому требованию Ленина освобождал арестованных. Это не так. Как правило, этому предшествовало тщательное изучение обстоятельств дела.

В октябре 1919 г. чекисты арестовали в Петрограде студента Петроградского института Путей сообщения Алексея Сапожникова, который по заданию французской разведки нелегально перешел линию фронта для передачи шпионских сведений белогвардейцам. 21 ноября 1919 г. В.И. Ленин писал Дзержинскому о том, что к нему обратилась А.М. Коллонтай по поводу ареста А.А.Сапожникова — «Арестован — де за то, что с чужими документами пробрался в полосу военных действий.

Сделал-де он это потому, что «до болезненности любит мать», а его родители оказались отрезанными при наступлении Юденича.

Коллонтай пишет, что знает Алексея Сапожникова как «человека абсолютно аполитичного» «и притом болезненно впечатлительного, нервного, который впутался в историю по глупости».

Коллонтай боится, чтобы его не расстреляли.

1) — Можете навести справку?

2) — приостановить решение?

3) — или мне позвонить Зиновьеву? ^{369}.

После изучения дела Сапожникова ему было отказано в освобождении, а в январе 1920 г. он был осужден.

16 июня 1921 г. академик Н.С. Таганцев направил В.И. Ленину письмо с просьбой о смягчении участи его сына, профессора В.Н. Таганцева, арестованного Петроградской ЧК. В письме сообщалось также о конфискации вещей, принадлежащих лично Н.С. Таганцеву. На следующий день Ленин направил записку одного и того же содержания председателю ВЦИК, секретарю ВЦИКа, Д.И.Курскому и Ф.Э.Дзержинскому (как будто было недостаточно одной— Дзержинскому): «Очень просил бы рассмотреть возможно скорое настоящее заявление в обеих его частях (смягчение участи и увоз из квартиры Таганцева вещей, принадлежащих ему лично) и не отказать в сообщении мне хотя бы самого краткого отзыва»^{370}.

19 июня 1921 г. Дзержинский дал справку Ленину, в которой указал, что сын профессора, Таганцев В.Н. — непримиримый и опасный враг советской власти, активнейший член террористической организации «Союз возрождения России», связанной и организующей матросов из Кронштадта в Финляндии, взорвавшей для опыта памятник Володарского, и организовавшей покушение на убийство Г.Е. Зиновьева, Кузьмина, Анцеловича и Л.Б. Красина. — «Дело очень большое и не скоро закончится. Буду следить за его ходом….^{371}. А Петроградской ЧК уже отдано распоряжение о немедленном возврате всех вещей Н.С. Таганцеву.

Внимателен Дзержинский был и к просьбам Н.К.Крупской.

В начале июля 1923 г. она обратилась к нему по поводу арестованного в Петрограде 15 июня директора Путиловской образцовой школы Владимира Александровича Герда, сообщив, что знает его с детства, он аполитичен и настроение у него сменовеховское, но «сестра его жена Струве. Видно, поэтому арестовали. В Москву приехала делегация путиловских рабочих». 6 июля 1923 г. Дзержинский поручил Герсону позвонить в Петроград и, «если нет против него прямых серьезных улик, пусть освободят, если есть, пусть немедленно пришлют мне лично все дело»^{372}.

Эта история имела продолжение: 7 сентября 1923 г. Дзержинский писал в Оргбюро ЦК РКП(б): «В дополнение к заключению комиссии ЦК РКП по делу арестованных рабочих Путиловского завода и верфи, считаю возможным в виду преклонного возраста и болезненного состояния здоровья подлежащего административной высылке в Туркестан меньшевика Герда Владимира Александровича заменить ему высылку в Туркестан высылкой в Тверь под надзор губотдела ГПУ, на что прошу согласия»^{373}.

25 мая 1924 г. Дзержинский по просьбе Н.К.Крупской поручил Дерибасу прислать ему справку о меньшевичке Л. Кудашевой Радченко и предложения, что с ней следует сделать?»^{374} В 1925 г. ПП ОГПУ в Ленинградском военном округе был арестован писатель Виталий Валентинович Бианки как примыкавший в 1921 г. к эсерам и служивший в армии Колчака, а после его разгрома проживавший под фамилией Белянин. Особым отделом ОГПУ он был осужден к высылке из Ленинграда на 3 года. По этому поводу Н.К. Крупская писала Г.Г. Ягоде: «Т.Ягода. С разных сторон ко мне обращаются с просьбой обратиться в ГПУ по поводу Бианки. Он — детский писатель, естественник. Был, говорят, в студенческой группе эсеров, потом он в никаких партиях не состоял. Жена его недавно родила, и с двумя детьми в очень тяжелом положении. Жена не имеет пока разрешения переписываться с мужем. Бианки куда-то высылают. О нем, между прочим, писали А.М. Калмыкова и Лилина. Обе не стали бы писать по поводу враждебного нам человека.

Лично я Бианки не знаю.

Если не затруднит, можете позвонить, как обстоит дело^{375}.

8 февраля Дзержинский поручил Дерибасу доложить обстоятельства дела Бианки Ягоде. И в тот же день было принято решение отказать в пересмотре дела Бианки по ходатайству Н.К. Крупской^{376}.

В июне 1923 г. в ГПУ обратился Н.Н. Крестинский по поводу арестованного Шлегеля, ручаясь в его преданности советской власти. 26 июня Дзержинскому запросил Менжинского: «Надо ли держать его в тюрьме?

Нужен он производству?».^{377}

Секретарь председателя ГПУ В.Л. Герсон по согласованию с В.Р. Менжинским сообщил, что арестованный Шлегель в ближайшие дни будет освобожден.

В марте 1924 г. эсер А. Е. Бейлин, находившийся в ссылке в Вятке, направил члену ЦК РКП (б А. А. Андрееву письмо о том, что его, больного туберкулезом, направляют в Челябинскую тюрьму. Бейлин взял на себя обязательство никогда не заниматься политикой и просил довести об этом для сведения ОГПУ. Копию письма А. А. Андреев направил в ОГПУ. «Считаю, что после таких заявлений наших противников, нам следует идти навстречу, не требуя от них полного унижения, т. е. расписки, — писал 12 марта 1924 г. Дзержинский Менжинскому. — Наше упорство— поверить только после опубликования — может иметь в результате только усиление рядов противников.

Если нас даже в том или другом случае обманут, это меньший вред, чем наша твердокаменность.

Полагаю, что Бейлину надо приговор изменить и освободить его от наказания полностью с обязательством уведомления о месте пребывания. Повод — болезнь его… О последующем просьба уведомить»^{378}.

Дело Бейлина было пересмотрено, и ему было разрешено свободное проживание.

В конце августа 1918 г. Красин просил Дзержинского дать подробную справку об арестованном 28 августа Юнкерте Эдварте Федоровиче и директоре фабрики Цинделя Таирова, арестованном 30 августа «за револьвер (пришли с обыском не к нему: думал, что грабители, выскочил с револьвером. Разрешение имел». Таирова Красин был готов взять на поруки, за него хлопотали и рабочие. Председатель ВЧК решил освободить этих лиц^{379}.

В марте 1923 г. Вятская губЧК арестовала Г. Овчинникова, И.Сергиевич в подозрении их в хозяйственном разложении» и Емельянова якобы за подложные документы. В заявлении от 23 марта 1921 г. в ВЧК члена коллегии НКЗема Ивана Теодоровича говорилось о том, они являются выдающимися по своей преданности коммунистами и в годы Гражданской войны отличились храбростью, у Овчинникова белогвардейцы расстреляли мать и брата, Сергиевич ранен в боях. 24 марта 1921 г Дзержинский телеграфировал в губЧК Вятки: «Вами арестован Овчинников Георгий, Сергиевич Илья и Емельянов якобы за подложные документы. Наркомзем Теодорович удост. товарищей их подлинность и принадлежность РКП. Немедленно освободите и верните все отобранное. Ответ немедленно»^{380}.

Многие арестованные и заключенные освобождались о ходатайствам партийных и общественных организаций, но с конца 1921 г. были запрещены «всякие ходатайства не за рабочих, …чтобы тюрьмы не орабочивались бы»^{381}.

И все же большинство арестованных, находившихся под следствием, в тюрьмах и лагерях освобождалось личными распоряжениями председателя ВЧК-ОГПУ, особенно это характерно для 1918 г. Так, 23 июня 1918 г. он посетил Бутырскую больницу, ознакомился с содержанием арестованных и, выслушав их просьбы, отдал следующие распоряжения Г.Н. Левитану:

«1. Сидит некая Ольга Алексеевна Семенова, был ордер на освобождение Ольги Семеновны Семеновой. Не освобождена. — Необходимо справиться и виновного в небрежности привлечь к ответственности.

2. Графов, курьер Свердлова, посажен за пьянство, сошел с «ума», но уже здоров. — Запросите Свердлова, что с ним сделать.

3. Сергей Георгиевич Танеев, ар. 10.У1, командир 3-го бат. 3-го Моск. Совет. Полка — за дезорганизацию и к. — р. Невиновен. Вел дело Гальперштейн. — Доберите справки о деле. Прошение прилагается.

4. Ремнев и Цейтлин. В каком положении их дело? Цейтлин просит разрешить свидание с женой. — Уведомить больницу. Утверждают, что их могут взять на поруки Муралов, его секретарь и Раскольников.

5. Гончаренко Юрий Сергеевич — пом. комис. по продовольствию Прудникова со ст. Лозовая. Ар. 18.У, ни разу не допрашивали. Просит отдать жене забранные музык. инструменты и отослать ему в больницу забранные у него в нашей тюрьме 325 руб.

6. Корольков (из штаба Ремнева) спрашивает о положении его дела.

7. Белянкин из Вологды просит допросить его. Говорит, что обвиняется в к.-р. неправильно.

Необходимо послать в больницу бумагу, что он числится за нами. Иначе его могут освободить. Дело было у Закса.

8. Берг Вас. Серг. — просит освободить на поруки.[Обвиняется] к.-р., говорить, что ни в чем не виновен. Прошение его прилагается. — Проверить по телефону, не ошибка ли, что получил 1 год тюрьмы и за что?

9. Коваленко Б.В. Прошение прилагается. — «У Пицковского.

Все прошения и бумаги верните мне со справками»^{382}.

25 июня 1918 г. Ф.Э. Дзержинский распорядился освободить Владимира Николаевича Белявского «за неимением обвинительно материала»^{383}, а 15 августа освободить из Бутырской тюрьмы бывшего гардемарина Сергея Юрьевича Завадского, потому что «в деле никаких данных о его подрывной деятельности нет, к тому же «мать клянется, что сын невиновен, что жил он в квартире, хозяин которой уехал, и вот там поселились незнакомые офицеры…Слова матери производят впечатление правды. Можно взять от него слово, что не будет против Совета выступать»^{384}.

20 августа 1918 г. Дзержинский поручил Г.Н. Левитану тщательное изучение всех ходатайств об освобождении арестованных:

Густава Петровского — «говорят, что, вероятно, сидит за происки своего начальства, он наемный служащий, дома нищета»; старика Глинка, который «долго сидит в Таганке, как говорят, политикой не занимается»; Х. Цетлина, которого подозревают в том, что дал взятку, но рабочие. утверждают, что это неверно»^{385}.

11 сентября 1918 г. Дзержинский писал в ВЧК: «Искали Герштейн М.Р., поймали И.У. Авситиянского.

Немедленно его освободить (арестован без причины 11/VII по заявления жены был раз допрошен Моновичем, протокола допроса однако (неразборчиво) нет.

К этому же присоединили бумаги арестованного 28/VII Н.Н. Прейс с делом И.У. Авсит. — не имеющего ничего общего. Вот наши порядки!).

В квартире была оставлена засада — результат в деле без следов»^{386}.

В тот же день Дзержинский отдал распоряжение о немедленном освобождении 7 арестованных, добавив: «золотой крест, найденный у Троицкого, конфисковать в пользу Сов. Республики, Ричарда Карловича Гарлея задержать как англичанина»^{387}. Приказом председателя ВЧК 17 сентября 1918 г. освободили К.А. Коцяткевича, К.К. Коцяткевича и А.В. Железновского как непричастных к делу высылки польских легионеров на Мурманский фронт»^{388}. 2 ноября 1919 г. под подписку не выступать против советской власти Дзержинским были освобождены арестованные по делу Христианского Союза Молодежи: В.П. Григорьев, Н.П. Ремизов, Н.В. Андриянов, Н.В. Волоков и А.В. Ходат^{389}.

Дзержинский иногда проявлял снисходительность к больным, делая им послабления. 1922 г. телеграфировал в ГПУ Крыма: «Если нет особых данных и причин на арестованного в Ялте и находящегося ныне (сейчас) в Симферопольск. больнице Арнольда Георга Федоровича, о котором Москве возбуждается ходатайство, то освободите. Если обстоятельства требуют его изоляции Крыма, вышлите Россию»^{390}.

Студент Ленинградского горного института А. Е. Берлин, являвшийся в недалеком прошлом активным членом сионистской партии, был арестован 9 января 1925 г. ПП ОГПУ в Ленинградском военном округе. 20 марта 1925 г. Особое совещание ОГПУ его осудило и выслало на 3 года в Зырянский край. Его дядя, работник НКФ, К. Берлин обратился к Ф.Э. Дзержинскому с просьбой об отмене высылки и освобождении племянника под поручительство о неучастии в дальнейшем в сионистской организации. 22 марта 1925 г. Дзержинский писал Мессингу — «если есть только какая-либо возможность, пусть освободят Берлина»^{391}. Решением Особого совещания OГПУ от 24 апреля 1925 г. прежнее постановление о высылке Берлина было отменено^{392}.

13 марта 1925 г. Дзержинский поручил Дерибасу разобраться с делом Дубинского: «При сем письмо Дубинского. Оно мне кажется искренним, ибо нет оснований иначе ему обращаться ко мне с таким письмом.

Не ошибка ли эта история с паспортами и утверждением, что он член ЦБ?

Необходимо это выяснить. Ибо нет смысла преследовать человека, поскольку он не борется с нами.

Сомневаюсь, чтобы враг написал ко мне такое письмо»^{393}.

По данным Е.П. Пешковой, он пять лет не работал, был знаком только с Мулиным и Цюрупой, его обвинили в хранение паспортов, которых у него не было, о чем он на стал бы врать. Об этом он подал заявление и в ВЦИК. «Из всего рассказа Пешковой у меня осталось впечатление, что Дубинского зря сослали и втиснули его снова в ряды активных. Прошу пересмотреть дело и прислать мне его со своим заключением»^{394}.

В конце мая 1925 г. В.Л. Герсон просил указаний Дзержинского о высылке Митрополитанского, отметив, что В. Р. Менжинский предложил эту меру наказания, потому что «несмотря на его заявление о беспартийности с 1922 г., по своим поступкам он «далеко не баспартийный»^{395}. 24 мая 1925 председатель ОГПУ писал своему секретарю: «Приведенные данные не говорят об активности Митрополитанского, надо иметь его на учете, но высылать, полагаю, нет нужды, как равно и удалять с завода, где он нужен. Ведь нет никаких данных, что он на заводе что-либо меньшевистское делает. Самое лучшее отпустить и следить»^{396}.

Дзержинский решал дела и по коллективным заявлениям арестованных. В конце марта 1921 г. в ВЧК пришла телеграмма от 65 заключенных Ярославского концлагеря с просьбой «о своем освобождении и отпуске на родину к строительству новой жизни на пользу Советской России», а поэтому просили дать распоряжение Вологодскому особому отделу штаба 6-й армии и Архангельскому военно-революционному трибуналу. 27 марта 1920 г. в телеграмме председателю Ярославской губЧК Председатель ВЧК разъяснил, что «вопрос персональный политической безвредности, а также об освобождении упомянутых лиц должен быть разрешён комиссией в составе трех представителей: губчека, губкомпартии и губвоенкома»^{397}.

Следует отметить, что обращения в высшие органы власти и ВЧК-ОГПУ часто игнорировались, если они поступали не только от репрессированных, но и от их родственников. Всем известна трагическая судьба командарма 2-ой Конной армии Ф.К. Миронова, огромная популярность и непререкаемый авторитет которого основывались на реальных фактах. Ростом своего авторитета Миронов был обязан военным победам и постоянными заботами о нуждах земляков. Скромность в быту и доступность сделали его любимцем донского казачества и трудового крестьянства. Он выступал против смертной казни, приказывал бережно относиться к пленным^{398}. Частые встречи с Лениным, с Дзержинским завершились вступлением Миронова в большевистскую партию по рекомендации Феликса Эдмундовича^{399}.

Несмотря на это, он в начале 1921 г. он пал жертвой интриг Л.Д. Троцкого.

Драматичной была судьба его семьи. Его жена Стефанида Петровна Миронова, обращалась к командованию Красной Армии, в ВЧК, и, наконец, 4 декабря 1922 г. к М.И. Калинину: «Мучения души, тяжелые условия жизни, а главное, двухлетняя неизвестность о моем муже-командарме 2-й Конной Красной Армии, Филиппе Кузьмиче Миронове, заставляют меня прибегнуть к Вам, Михаил Иванович, как к единственному человеку, которого не знаю, но душевный инстинкт говорит мне, что Вы не оставите меня без внимания, отзоветесь на мою судьбу и подадите руку помощи в минуту абсолютной моей гибели с детьми и дряхлым стариком-отцом Ф.К. Миронова.

Уважаемый и добрейший М(ихаил) И(ванович)., повторяю, что горькая нужда заставляет Вас беспокоить. Прошу Вас сообщите мне о судьбе мужа, жив он или расстрелян он и, если нет его, то когда он расстрелян. Конец его жизни забросил меня в пучину ужасной нужды с детьми. Все, что было, разграблено белыми, как красноармейская семья. Дети разуты, раздеты, хотят учиться, а я не в силах им ничего дать. Прошу хоть маленькой помощи, как семье бывшего красного вождя»^{400}.

Не известно, как поступил «всерссийский староста», получив это послание, но те факты, что жена ничего не знает о расстреле мужа, что она с детьми брошена на произвол судьбы, говорят о многом. Заметим, что за Ф.К. Миронова просил не кто иной, а М.В. Фрунзе. Он писал в ЦК РКП (б): «30/8 мною получено от арестованного бывшего командарма 2 Конной Миронова письмо с просьбой о его реабилитации. Ввиду исключительных заслуг Миронова, проявленных в борьбе с Врангелем, прошу Цека РКП о проявлении внимания к делу…»^{401}. Но Миронов был застрелен часовым во время прогулки.

По предложениям и распоряжениям председателя ВЧК-ОГПУ принимались меры к сокращению количества лиц, находившихся в тюрьмах и концлагерях, в том числе и «ввиду перегруженности» этих заведений. В 1921 г. при ряде губЧК работали тройки «для разгрузки мест заключения» и пересмотра всех дел подследственных «на предмет возможности замены меры пресечения»^{402}.

Эта работа велась на основании решения комиссии ВЧК от 13 января 1921 г. об изменении карательной политики в составе представителей ВЧК, Революционного трибунала и ВЦСПС. Под председательством Дзержинского был обсужден вопрос «Об изменении тюремной и карательной политики ВЧК и других судебных органов» и решено: образовать в Центре и на местах комиссии по пересмотру всех дел служащих пролетарского и крестьянского происхождения, и вовлечения рабочих в борьбу с преступностью; в состав центральной комиссии входят 4 представителя от: ВЦСПС (Куйбышев), ВЧК (Ягода) и 1 от Кассационного трибунала и РВТР (Анский) для разработки инструкции и положений о комиссиях; проект положения о комиссии, представленный Ягодой, принять за основу и поручить Саврасову доработать проект к следующему заседанию комиссии; комиссии создаются в центре при ВЦСПС, а на местах при губпрофсоюзах; они не имеют права непосредственного освобождения, а только представляют материал в судебные органы^{403}.

Руководство ОГПУ вынуждено было удовлетворять многие требования заключенных и иногда даже прибегало к досрочному освобождению. Но это касалось лишь тех лиц, которые были осуждены в судебном порядке на срок до трех лет; к осужденным же в административном порядке Особым совещанием при ОГПУ, в частности, находившимся в лагерях ОГПУ, подобная мера не применялась, потому что среди них было много людей, дела которых не могли рассматриваться в судебном порядке за недостаточностью улик. Чтобы исправить это положение, заместитель наркома юстиции и старший помощник прокурора Н.В. Крыленко обратился во ВЦИК с просьбой создать специальную комиссию, которая бы пересмотрела дела лиц, осужденных в административном порядке, и разгрузить лагеря. Такая комиссия была создана Президиумом ВЦИК 14 июля 1924 г. в составе двух представителей: от ОГПУ и прокуратуры НКЮ. На местах по постановлениям прокуроров систематически проводились проверки и осмотры мест заключения с целью немедленного освобождения из-под стражи всех «незаконно арестованных». Однако это пожелание Председателя ОГПУ не было выполнено и в 1925 г., о чем свидетельствует письмо председателя кассационной коллегии по уголовным делам Верховного Суда Челышева после поступления обращений из различных районов страны. В нем говорилось о том, что по многим делам за контрреволюционные преступления, совершенные в 1921–1922 гг., а иногда и гораздо раньше, среди осужденных преобладают крестьяне-бедняки и середняки, рядовые участники выступлений минувших лет, приговоренные к большим срокам наказания в виде лишения свободы, что «в корне противоречит основам нашей карательной политики, которая имеет своей целью репрессии только по отношению к лицам, являющимся социально-опасными»^{404}.

Но среди подследственных и заключенных было немало таких, которые не подлежали освобождению. Так, 21 октября 1918 г. Петроградской ЧК был арестован Павел Александрович Aлександров, работавший при Временном правительстве следователем по особо важным делам. Он проводил следственные мероприятия в отношении видных большевиков, в том числе и В. И. Ленина по обвинению в шпионаже в пользу Германии после вынесения в июле 1917 г. Временным правительством постановления о их аресте. Петроградский комитет по топливу неоднократно обращался в Петроградскую ЧК с ходатайством об освобождении Александрова, лояльно относившегося к советской власти.

Дзержинский в категорической форме отказал в просьбе и 20 мая 1919 г. поручил ВЧК арестовать ходатаев за Aлександрова, б. следователем по особо важным делам^{405}.

12 марта 1925 г. Дзержинский поручил Герсону узнать, в чем заключаются обвинения против Браза — эксперта при Эрмитаже. По словам Екатерины Павловны Пешковой, это единственный эксперт лучше Бенуа. Он сидел под арестом уже 8 месяцев, за него хлопотали художники^{406}.

В тот же день Герсон сообщил Дзержинскому, что Браза «оценен только в Ленинграде». В освобождении Браза было отказано^{407}.

Дзержинский отказывал в освобождении и иностранцам, несмотря на заступничество видных представителей этих стран.

В 1925 г. В.А. Гарриманом было возбуждено ходатайство о пересмотре дела Марии Александровны Гудович, приговоренной к высылке в Оренбургскую губернию. Председатель ОГПУ распорядился внимательно рассмотреть дело Гудович, проверив, не было ли допущено при рассмотрении дела какой-либо ошибки. После этого 24 апреля 1925 г. Дзержинский направил Гарриману обстоятельный, весьма деликатный ответ:«…Честь имею сообщить*

Нам вполне понятны руководившие Вами при заступничестве за Гудович гуманные чувства, продиктованные невиновностью последней. К величайшему нашему сожалению, мы принуждены констатировать, что Вы, очевидно, неверно информированы о характере политической деятельности гр-нки Гудович. М.А. Гудович совершила определенные антигосударственные деяния, предусмотренные Уголовным Кодеком РСФСР. Следствием по делу преступление гр-нки Гудович доказано. Свою противогосударстаенную работу Гудович проводила нелегально, тайно, вследствие чего в процессе ее службы у Вас Вами и не могли быть замечены какие-либо неблаговидные и нелояльные поступки гр-нки Гудович, нарушающие основные законы нашей страны. При всем нашем желании удовлетворить Вашу просьбу, вызванную состраданием к гр-нке Гудович, мы вынуждены были согласиться с необходимость оставления в силе состоявшегося по ее делу приговора. Что касается вопроса о том, что на месте ссылки гр-нка Гудович будет лишена возможности найти себе заработок, мы должны Вас заверить, что со стороны Объединенного Государственного Политического Управления не предполагается чинить какие-либо препятствия к подысканию и получению Гудович какой-либо работы или поступлению на какую — либо работу, тем более, что согласно полученной мною справки, как гр-нке Гудович, так и матери будет разрешено в пределах Оренбургской губернии проживание в каком — либо уездном городе, каковым обстоятельством подыскание заработка будет гр-нке Гудович несомненно облегчено»^{408}.

Обращения к Дзержинскому и решения его по различным делам показывают механизм принятия решений в высшем эшелоне власти, но то же самое происходило и на уровне губерний и областей, уездов и волостей, когда решающее значение имели не законы, хорошо написанные циркуляры и инструкции, а личные отношения, связи, протекция и др. Не помогали и строгие партийные директивы. В частности циркуляр секретаря ЦКК РКП(б) М. Шкирятова губернским контрольным комиссиям 7 марта 1923 г. В нем говорилось: «По-прежнему наблюдаются случаи, когда члены партии дают свои поручительства и в частности в судебно-карательные органы без разрешения парткомитетов. Считаем необходимым в корне пресечь это явление. ЦК РКП (б) предлагает Вам начать с ним решительную борьбу путем применения суровых партийных репрессий к этим членам партии»^{409}.

Следовательно, в борьбе с политическими противниками карательная политика председателя ВЧК-ОГПУ была карательной политикой чрезвычайного органа власти в условиях Гражданской войны Произошедшие некоторые сдвиги в политической системе в условиях нэпа в сторону либерализации и отказа от чрезвычайщины и террора, а также некоторое расширение прав граждан и ограничение прав чиновников госаппарата, замена ревтрибуналов судами, учреждение прокуратуры все же не означали коренных изменений в практической деятельности чекистов. Это положительно сказалось на развитии экономики страны и укреплении социальной базы советской власти. Но сохранилась реальная власть в руках партии большевиков, неравенство при выборах в Советов, лишение избирательных прав по «классовой принадлежности». И Дзержинский, постоянно утверждая «социалистическую законность», по-прежнему руководствовался принципом политической целесообразности.

В рассуждениях многих авторов по истории органов ВЧК-ОГПУ содержится совершенно необоснованное утверждение о бесконтрольности этого ведомства. Контроль был всесторонним. Наряду с высшими законодательными и исполнительными органами власти, контроль за работой чекистов осуществляли по советской линии — СНК РСФСР, СНК СССР и СТО, НК РКИ, НКЮ, прокуратура; по партийной линии — от ЦК РКП(б) — ВКП(б) до первичной партийной организации; по административной линии — вышестоящие структуры над нижестоящими. До середины 1920-х гг. существовал и общественный контроль.

Контроль за работой чекистов со стороны высших органов власти и прокуратуры дополнялся контролем местных советов. Так, в Курске за работой губЧК наблюдал военно-административный подотдел исполкома, в Архангельске — отдел судебно-административный и сообщений, но чаще всего это было функцией административных отделов ГИКов или одного из членов президиума.

Ф.Э.Дзержинский активно участвовал во всех этих видах контроля: как член ЦК компартии, член правительства и руководитель ведомства.

По советской линии. Как член ВЦИК РСФСР и ЦИК СССР Дзержинский выезжал для проверки работы советских органов, в том числе и чекистских: — в Сибирь и Украину, в другие места^{410} Итоги проверок обсуждались на текущих и специальных заседаниях^{411}.

Председатель ведомства регулярно отчитывался во ВЦИК РСФСР и ЦИК СССР о своей деятельности, которые по ряду вопросов устанавливали конкретные сроки отчетности. Дзержинский считал вообще недопустимым выход ЧК из-под контроля советских органов. В конце ноября 1920 г. он подверг критике проект циркуляра ВЧК, в котором чрезмерно выпячивались права ЧК, и рекомендовал чекистам держаться скромнее, не забывая, что вся полнота власти принадлежит Советам, а не губЧК.^{412}

Дзержинский внимательно относился ко всем замечаниям главы Советского правительства.

18 апреля 1919 г. В.И. Ленин просил Ф. Дзержинского «назначить расследование построже»^{413}. Речь идет записке В.И.Ленина на письмо представителей крестьян села Пьяный Рог Почепского уезда Черниговской губернии Н.Д. Горелова и П.И. Новикова Они неоднократно обращались на якобы незаконные действия местных властей в связи с реквизицией комбедами хлеба. Проведенным комиссиями НКВД РФСР и Наркомгосконтроля расследования факты, изложенные в жалобах Горелова и Новикова, не подтвердились.

21 января 1920 г. В.И. Ленин направил на срочное заключение Дзержинскому заявление А.В. Луначарского, который просил Главу государства выяснить обстоятельства ареста членов комиссии по делам несовершеннолетних при Наркомате соцобеспечения. Они были арестованы 18 января 1920 г. Следственной комиссией Ревтрибунала при ВЦИК. На следующий день председатель ВЧК ответил председателю СНК, что арестованным предъявлены серьезные обвинения за хищения и злоупотребления. 6 мая 1920 г. Ревтрибунал при ВЦИК приговорил бывшего председателя комиссии А.М. Тарабыкина к пяти годам тюремного заключения, к остальным членам комиссии были применены меры общественного воздействия^{414}.

16 апреля 1920 г., в связи с злоупотреблениями в издательском кооперативе «Зачатки знаний», Ленин просил Дзержинского: «Распорядитесь, пожалуйста, проверкой nостроже. Нельзя ли назначить для проверки беспристрастных людей, не питерцев?

Я еще из одного источника (кроме данных писем + Калмыковой) слышал, что в деле данном местная Чека допустила безобразия.

Надо проверить до конца и быстро.

Будьте любезны, по окончании дела, вернуть мне прилагаемые документы и распорядиться, чтобы Ваш секретарь прислал мне телефонограмму об итоге»^{415}.

29 апреля 1920 г. секретарь председателя ВЧК В. Л. Герсон сообщил В. И. Ленину, что для расследования дела этого дела в Петроград выезжал следователь ВЧК. Было установлено, что дело возникло в декабре 1918 г. Бывший издатель и владелец типографии Белопольский и его компаньоны обвинялись в незаконных сделках при поставке тетрадей в Наркомпрос, но тогда дело прекратили. 3 марта 1920 г., в связи с заявлением Союза работников полиграфического производства, Петроградская губчека возобновила следствие. Было установлено, что основная часть средств кооператива принадлежит Белопольскому, его родственникам и знакомым, а кооператив создан для предотвращения национализации издательства и типографии.

По постановлению Президиума ВЧК от 27 апреля 1920 г. дело Белопольского было прекращено и типография кооператива передана Петроградскому СНХ, издательство — петроградскому отделу Госиздата.

В конце декабря 1920 г. Ф.Э.Дзержинский поручил Г.Г.Ягоде составить текст ответа В.И. Ленину и прислать ему об общем состоянии лагерей^{416}.

Председатель ВЧК требовал от своих сотрудников неукоснительного выполнения решений высших государственных органов. Например, 13 июня 1921 г. Президиум ВЦИК решил удовлетворить ходатайство Л.А. Азарха о его освобождении от наказания и восстановить в правах гражданства РСФСР. Азарх был осужден Петроградской губЧК. Петроградская губЧК не выполнила постановления ВЦИК и направила письмо в Президиум ВЦИК, указав, что состав преступления, совершенного Азархом, не дает ей возможности согласиться с постановлением ВЦИК, и поэтому она ходатайствует о пересмотре постановления по делу Азарха^{417}. Это ходатайство 10 июля 1921 г. было поддержано И.С.Уншлихтом, который направил Ф.Э. Дзержинскому весьма примечательную записку: «Не первый случай, что ВЦИК дает такие предписания, не запросив нас, и делает это помимо нас». На следующий день Дзержинский ответил: «Постановление ВЦИК надо немедленно выполнить, жалобу Петрогубчека передать в ЦКК, уведомив об этом предварительно через т. Енукидзе — ВЦИК»^{418}.

Дзержинского осуществлял постоянный контроль за неукоснительным выполнением решений высших государственных органов и поручений их руководителей: «Прошу сообщить, что сделано… Сообщите лично также, как идет исполнение намеченных совещанием мер?», «о результатах прошу мне сообщить». Характерен его документ от 8 февраля 1926 г.: «При сем выписка постановления СТО. Прошу срочно организовать работу ОГПУ по всем пунктам постановления для проведения этого… решения и для наблюдения за его выполнением в отношении нас и других ведомств. О намеченных мерах прошу мне письменно доложить с указанием, на кого и за что возлагаете ответственность… Прошу Вас 1 и 15 каждого месяца присылать справку, что делается и сделано…».^{419}

28 марта 1921 г. СНК, рассмотрев вопрос об общей деятельности НК Внешней Торговли, решил «поставить на вид Особому Отделу ВЧК неисполнение постановления Совнаркома от 24 марта с.г. о предоставлении письменного доклада о деятельности НК Внешней Торговли. Слушание вопрос отложить на 13.1У. Просьба прислать в СНК письменный доклад». Дзержинский поручил М.К. Ихновскому разобраться в причинах неисполнения решения СНК^{420}. 9 апреля 1921 г. Ихновский сообщил Дзержинскому, что доклад Особого отдела ВЧК о НКВТ был поставлен в CНК после разговора с Гойхбаргом С. Г.Могилевского по его возвращении из-за границы. «Могилевский послал свой доклад в СНК, и 13-го будет присутствовать на его заседании».

Дзержинский выступил против создания специальных доверенных лиц для контроля за деятельностью ВЧК, обстоятельно объяснив причину этого. 8 декабря 1921 г. он писал в Управление делами СНК Дивильковскому: «Я боюсь, что предложенная система применения не в отдельных, очень редких случаях, а введения как постоянное правило, в результате своем будет иметь дезорганизацию. Ведь в самом деле создание института доверенных СНК — ока на местах, не возлагает на них никакой фактической ответственности и минуя установленные законом органы не устраняется волокита, а увеличивается, так как порождается недоверие и большая переписка. Все равно устранить зло могут только те, кто имеет на это полномочия. Мне кажется, что обращаться нужно по инстанциям — партийным или советским. Только таким путем и можно увидеть недостатки этих инстанций и принять меры по устранению их, подыскать для возглавления их лучших товарищей и т. д.

И если меня, как председателя ВЧК, запрашивают к кому обратиться по моей линии, то я просил бы, чтобы СНК обращался в ВЧК — можно назвать определенное лицо, скажем т. Уншлихту, а он, как глава ВЧК, обратился бы на места к тем, кто стоит во главе наших органов. И дело уже наше и Ваше следить за тем, чтобы не было волокиты и отписок»^{421}.

С конца 1920 по 1922 гг. существовала своеобразная форма государственного контроля, которая впоследствии не получила развития — представительство ВЧК при Председателе Президиума ВЦИК РСФСР. В 1921–1922 гг. представителем ВЧК, ГПУ при Председателе Президиума ВЦИК был Скрамэ.

14 июня 1921 г. зампред ВЧК И.С.Уншлихт подписал следующий мандат: «Представитель сего, комиссар особых поручений при Президиуме ВЧК тов. Скрамэ, командируется в составе поезда «Октябрьская революция» для сопутствования председателя ВЦИК тов. Калинина.

Тов. Скармэ имеет право ревизиовать и обследовать все чрезвычайные комиссии, а равно и другие советские учреждения, пресекая все обнаруженные злоупотребления, привлекая виновных к ответственности. Всем граждаанским, военным и партийным органам оказывать содействие тов. Скрамэ при исполнении им возложенных на него обязанностей»^{422}.

Во время поездки по Уралу Скрамэ не только лично ревизовал работу чекистских подразделений, но и доводил до их руководителей мнение Калинина. Так, 30 июня 1921 г. он писал из Алапаевска председателю Екатеринбургской губЧК: «От имени Председателя ВЦИК тов. Калинина передаю вам, что с беззаконностью, самовольными арестами, расстрелами беспощадным образом пора покончить и восстановить революционную законность… Ликвидируйте скорее свой подвал, произведите чистку личного состава арестного дома № 1….»^{423}.

6 сентября 1921 г. после поездки с Калининым в поезде «Октябрьская революция» Скрамэ представил доклад в ВЧК. Он подверг ревизии 14 августа Пензенскую губЧК, 15–18 — Самарскую, 20–22 августа — Саратовскую, затем Астраханскую. Скрамэ писал, что «необходимо перетряхнуть и обновить коллегию Пензенской губчека.», «Самарская организация нашей партии серьезно больна», «в работе губчека расхлябанность и разгильдяйство и в колоссальных размерах развито взяточничество», в Саратовской губЧК «приказы ВЧК исполняются точно», «губчека чутко прислушивается к голосу голодных крестьян и рабочих и своевременно умеет принять предупредительные меры. Чувствуется железная дисциплина не только среди чекистов», а в Астрахани «вся коллегия губчека чрезвычайно неосторожно и неумело подходит к «калмыцкому вопросу». По докладам Скрамэ Калининым было освобождено 1818 заключенных ^{424}.

После реформирования ВЧК и образования ГПУ И.С.Уншлихт считал форму контроля представителя ГПУ при Председателе Президиума ВЦИК нецелесообразной и 1 июня 1922 г. направил телеграмму на имя Скрамэ телеграмму: «Прошу указать, на каком основании Вы подписываете телеграммы как представитель ГПУ при ВЦИК, и предлагаю в дальнейшем не подписывать бумаг от имени ГПУ».

Но Калинин возразил Уншлихту и обратился к Дзержинскому:

«Уважаемый Феликс Эдмундович!

Я думаю, оснований лишать хорошего обычая, когда я делаю распоряжения, что моя подпись скреплялась полномочным представителем ГПУ.

Прошу Ваших распоряжений в этом духе»^{425}.

Дзержинский согласился с М.И. Калининым:

«Т. Уншлихту.

Т. Калинин прислал мне прилагаемые бумажки. Я думаю, не следует вступать с Михаил. Ивановичем в конфликт, тем более, что от прикомандирования от нас т. Скрамэ была только польза. Если в этом или в другом случае вышло недоразумение-то, я думаю лучше разрешать их каждое отдельно, чем запрещать Скрамэ принимать вообще решения. В таком случае прикомандирование потеряло бы всякий смысл»^{426}.

Однако эта форма контроля в 1923 г. была отменена.

Отметим, что Президиуму ВЦИК и СНК приходилось не раз указывать И.С. Уншлихту на превышение им своих полномочий. Так было и 24 марта 1923 г., когда он направил во ВЦИК письмо, в котором отметил, что за последнее время Президиум ВЦИК восстановил в правах гражданства некоторых лиц, «игнорируя заключение ГПУ». Уншлихт просил сообщить, чем объясняется разный подход к решению этих дел. Член Президиума ВЦИК Т.Сапронов ответил: «Считаю необходимым указать, что тон этого отношения таков, будто Президиум ВЦИК является органом, который должен не решать дела, а согласовывать их с ГПУ.

Расхождение мнений Президиума ВЦИК с ГПУ, если и бывает, то это объясняется тем, что Президиум ВЦИК не согласовывает, а решает.

В случае Вашего несогласия с тем или иным решением Президиума ВЦИК, надлежит ходатайствовать о пересмотре дела или же для избежания недоразумений присылать докладчика по делам о восстановлении в правах гражданства. О времени рассмотрения будем сообщать предварительно»^{427}.

Важнейшей частью государственного контроля был контроль наркомата юстиции, особенно после создания прокуратуры, которая помогала проводить в жизнь принцип единой законности. Во главе прокуратуры в качестве прокурора республики был поставлен народный комиссар юстиции. В его непосредственном подчинении находился отдел прокуратуры НКЮ.

В постановлении ВЦИК РСФСР от 6 февраля 1922 г. отмечалось: «В целях согласования деятельности судебных учреждений Республики лиц прокурорского надзора и органов ГПУ при исполнении последними возложенных на их задач по охране революционного порядка постановляет:

Ограничить функции прокурорского надзора по наблюдению за следствием и дознанием по делам политическим и по обвинению в шпионаже исключительно наблюдением за точным соблюдением органами ГПУ правил…»^{428}.

В примечании к положению о прокуратуре подчеркивалось, что «органы Госполитуправления, признавая то или иное дело имеющим особо секретный характер, вправе требовать, чтобы ознакомление с делом производилось непосредственно самим прокурором».^{429}

С 16 октября 1922 г. общий контроль по наблюдению за органами ГПУ был возложен на губернских, военных и военно-транспортных прокуроров по принадлежности, а для непосредственного контроля назначен один из помощников прокурора со стажем работы не менее трех лет.

27 сентября 1922 г. Дзержинский предложил Кацнельсону или его заместителю дважды в неделю делать доклад в НКЮ Курскому о всех делах, проходящих через Экономическое управление ГПУ. — «Это необходимо во избежание всяких недоразумений на почве компетенции и т. д. Эти недоразумения могут сорвать всю нашу работу. Путем докладов Крыленко мы его вовлечем в нашу работу. Договоритесь с ним»^{430}.

В своем ответе Дзержинскому Курский согласился с его предложением, отметив, что существует «крайняя необходимость установить полный контакт между ревизионной деятельностью Рабкрина и деятельностью Экономического Управления ГПУ, которые в настоящее время друг другу только мешают».

Ввиду того, что следует назначить специального Помощника Прокурора Республики вместо К. Ландера, «которого ЦК не дает», Курский предложил: назначить специальным Помощником Прокурора Республики при органах ГПУ Розмирович, подчинив ей «в качестве рабочего аппарата юридический отдел Президиума ГПУ вместе с Фельдманом Рабкрина с освобождением от всех других обязанностей Рабкрина, что дает возможность сосредоточить в одном кулаке наблюдение за производством всех дел по экономическим преступлениям как в ГПУ, так и в Рабкрине и в Судах»; сохранить за ней одновременно руководство юридическим отделом. «На иных условиях ее Рабкрин не отдаст. Она же лучше других сможет поставить эту работу.

В случае согласия, прошу написать на обороте и возвратить, т. к. вопрос должен быть разрешен ЦК в самом срочном порядке»^{431}.

Однако Дзержинский не одобрил этого предложения.

Вообще-то несогласованность в работе и конфликтные ситуации были постоянными во взаимоотношениях органов безопасности, НКЮ и прокуратуры. В этом большая часть вины ложилась на Дзержинского, который был против введения еще одного контролирующего органа, а иногда воспринимал это как недоверие. Это особенно ярко проявилось при обсуждении установления порядка контроля со стороны НКЮ. Дзержинский в письме на имя Крыленко в 1923 г. прямо указал, что «отдача ВЧК под надзор НКЮста — роняет наш престиж — умаляет наш авторитет в борьбе с преступлениями, подтверждает все белогвардейские россказни о наших «безобразиях»… Быть под надзором одного лица, иметь комиссара Коллегия ЧК не заслужила, так как состоит из членов партии, испытанных в боях, со стажем более, чем завгубюстами. ЧК находится под надзором партии.

Введение комиссара губюста означает факт(ическую) перемену курса против ЧК, так как губюсты — это органы формальной справделивости, а ЧК органы дисциплинированной партийной боевой дружины… Если ЧК потеряла у партии доверие, а губюсты приобрели, то надо распустить ЧК и их борьбу передать губюстам»^{432}.

После образования СССР была создана прокуратура Верховного Суда СССР. Конституция возложила на Верховный Суд и прокуратуру Верховного Суда СССР задачу «утверждения революционной законности на территории СССР». В главе 9-й Конституции «Об Объединенном Государственном Политическом управлении» говорилось, что «надзор за действиями ОГПУ Союза ССР осуществляется прокурором Верховного Суда СССР» на основании специального постановления ЦИК Союза ССР. Согласно ст.63 Конституции СССР и статей 10 и 12 Положения об ОГПУ, прокуратура, в частности, наблюдала за производимым дознанием, следствием, рассмотрением дел в административном порядке, за местами лишения свободы, находившимися в ведении ОГПУ. Ст. 19 установила при прокуратуре Верховного Суда СССР наличие двух помощников: одного — для наблюдения за ОГПУ, другого — для наблюдения за военной прокуратурой. Согласно статье 61 Конституции СССР, ОГПУ являлся органом, объединявшим все ГПУ союзных республик, но в Закавказье существовала Закавказская ЧК.

Отношения с органами прокуратуры у чекистов не были безоблачными еще и потому, что прокуроры часто указывали на превышение ими своих прав и на отступления от буквы закона. Это вызывало недовольство, в т. ч. и Председателя ОГПУ. 9 марта 1924 г. он писал Фельдману: «Сейчас проходит съезд работников юстиции. Прошу Вас следить за работами его и потом передать мне лично важнейшее. Кроме того, прошу собрать материал для меня, как НКЮст в своих циркулярах и разъяснениях понимает и разъясняет классовый принцип юстиции и приговоров, поскольку этот принцип относится к определению самого преступления и поскольку он является привилегией самого преступника или происходящего из правящего класса, т. е. пролетариата или вообще из «бедняков»^{433}.

Сложными отношения Председателя ОГПУ с НКЮ остались и в последующие годы. Незадолго до кончины, вечером 4 февраля 1926 г. Дзержинский просит В.Р.Менжинского «составить записку в П/бюро о практике и теории НКЮст, которые ничего общего с государством диктатуры пролетариата не имеют, а составляют либеральную жвачку буржуазного лицемерия» и «сделать выписки из премудростей Крыленко и других». «И до тех пор, — продолжает он, — пока НКЮст будет тем, чем он есть, наше государство не сможет быть в безопасности без прав ОГПУ, за которые как ведомство вовсе не держимся. Во главе прокуратуры должны быть борцы за победу революции, а не люди статей и параграфов, для которых безразлично, контрреволюция или простой мордобой, или нарушение уличного порядка.

Я уверен, что никто иной, а именно НКЮст готовит для пошлой «демократии» идеологические силы и растлевает революцию»^{434}.

При осуществлении контроля за работой чекистов Дзержинский тесно взаимодействовал с Наркоматом Рабоче-Крестьянской инспекции. Сотрудники наркомата вскрывали нарушения законности в деятельности органов безопасности. Каждый факт доводился до сведения их руководства. Роль НК РКИ не ограничивалась укреплением законности, он помогал чекистам в улучшении работы, хотя эти усилия не всегда встречали понимание, о чем свидетельствуют совещания сотрудников НК РКИ. Они говорили, что связь с ЧК «чисто внешняя» (Вологда), «с ЧК отношения не налажены, так как этот орган никак не может встать на путь законности» (Вятка), «были случаи, когда сотрудники РКИ, идя на ревизию, попадали прямо в губподвал (тюрьму), прекращались ревизионные действия»^{435}.

По партийной линии контроль Дзержинского был более жестким и всесторонним, чем по линии государственный. Не мог член ЦК РКП (б) — ВКП (б) допустить стихийного развития каких-либо отрицательных процессов в ВЧК-ОГПУ. Ему помогали не только все партийные структуры, но и члены партии, занимавшие ответственные посты в высших и местных органах госаппарата. Работа чекистов рассматривалась на заседаниях парткомов от Политбюро ЦК до уездных комитетов. Дзержинский и его заместители часто выступали с различными докладами, отчетами, сообщениями на заседаниях Политбюро, Оргбюро, Секретариата ЦК и пленумах ЦК РКП (б) — ЦК ВКП (б).

С докладами о работе органов ВЧК-ОГПУ на Политбюро выступили Т.Д. Дерибас, В.И. Зоф, В.Р.Менжинский, С.А.Мессинг, Наумов, И.В. Сталин, И.С.Уншлихт, М.Ф. Шкирятов, Г.Г. Ягода и другие. Но чаще всего заслушивали Дзержинского. Вот темы некоторых докладов Дзержинского в ЦК только в 1921–1926 гг.: о Кронштадтском мятеже (16 марта 1921 г.), об итогах поездки в Сибирь (13 марта 1922 г.), о политическом положении в Сибири (1922 г.). о борьбе с бандитизмом (1924 г.), о подготовке Польши к нападению на Советский Союз (июль 1926 г.) и др.^{436}

Контроль за работой чекистов Дзержинский осуществлял и при вхождении в состав различных комиссий, создаваемых органами власти при обследовании работы советских и других учреждений.

Важное значение председателем ВЧК-ОГПУ придавалось взаимоотношениям органов безопасности и парткомов при проведении ими судебной и внесудебной политики. Парторганы оказывали воздействие на ведение судебных и следственных дел в органах ВЧК.

Поэтому Дзержинский вынужден был разъяснять недопустимость этого.

К началу 1920-х гг. широкое распространение получила своеобразная форма контроля на основе личных отношений должностных лиц. Иногда это заканчивалось обменом мнениями, а порой выносилось на обсуждение пленарных заседаний, было предметом разбирательства партийных органов, но, как правило, руководители ВЧК-ОГПУ быстро реагировали на полученные замечания и принимали необходимые меры.

В ЦК компартии постоянно заслушивались отчеты Дзержинского и других руководителей ВЧК-ОГПУ. С 1922 г. они должны были ежемесячно представлять их в ЦК. Как правило, Секретариат ЦК напоминал об этом Коллегии ведомства безопасности^{437}.

Дзержинский требовал, чтобы отчеты были краткими, о важнейших успехах и неудачах работы чекистов.^{438}

Одной из форм контроля за деятельностью территориальных органов ВЧК-ОГПУ на заседания Оргбюро ЦК были доклады секретарей губкомов. 1 марта 1924 г. Дзержинский высказал пожелание Менжинскому, чтобы к этим заседаниям он имел материал о работе губернских отделов ОГПУ, а именно: о положении отдела и расходуемых на него средствах, его личном составе с оценкой его работы, о положении губернии по материалам ОГПУ, нелегальные партии, настроение рабочих и крестьян, преступления по должности (ЭКУ), уголовщина, местничество. Материалы должен представляться за два дня до заседания, по субботам^{439}.

Помимо ЦК Дзержинский участвовал в работе ЦКК. ХII съезд РКП (б) определил, что «основной задачей ЦКК является работа по обеспечению во всех отношениях партийной линии в деятельности всех советских органов»^{440}.

Существует много свидетельств о том, что каждый документ, исходивший из ЦКК и касавшийся работы чекистов, Дзержинский в обязательном порядке рекомендовал к исполнению^{441}.

Контроль Дзержинского за работой чекистов прослеживается по его повседневным распоряжениям и при выработке нормативных документов по совершенствованию контроля. В поле зрения руководителя органов безопасности была работа сотрудников центрального и губернского аппаратов, нормативные акты, решения коллегий и др. К нему стекалась вся информация по линии государственного и партийного аппаратов о работе подразделений и служб ВЧК-ОГПУ. По этим материалам он принимал решения и давал поручения своим подчиненным.

24 апреля 1918 г. Дзержинский отдал распоряжение во все отделы комиссии прислать краткий доклад о деятельности отдела, его задачах и о видах на будущее, а также о тех мерах, которые отдел считает необходимым предпринять для успешной работы. Это ему было необходимо для доклада о деятельности ВЧК на Президиуме Моссовета^{442}. В последующем просил Воронцова составить доклад о состоянии Административно-организационного управления, «только без лишней беллетристики, иначе читать не буду»^{443}.

13 мая 1918 г. на заседании ВЧК был заслушан вопрос «Об организации действительной борьбы с замечающимися в последнее время злоупотреблениями некоторых сотрудников комиссии». Для недопущения необоснованных обвинений сотрудников ВЧК, было решено обратиться в ЦК РКП (б) в ЦК левых эсеров и во ВЦИК с предложением направить в ВЧК «надежных партийных и работоспособных товарищей для образования постоянной контрольной комиссии». Выполнение этого постановления было поручено Дзержинскому, Кизельштейну и Заксу^{444}.

Контрольно-ревизионная комиссия при ВЧК была образована только в ноябре 1918 г. в составе представителей ЦК РКП (б), ВЦИК, МК РКП (б), НКВД и НКЮ. Она проверяла следственные дела, принимала жалобы от населения, проверяла работу местных органов ЧК. Контрольные комиссии были также созданы при местных ЧК. После образования в феврале 1919 г. Инструкторского отдела ВЧК контрольно-ревизионная комиссия при ВЧК была упразднена. Одновременно прекратили свое существование и местные контрольные комиссии.

Дзержинский принимал меры, если получал негативную информацию о работе чекистов. Так, в письме А.П. Горбунова в Центральное бюро партии народников-коммунистов от 30 сентября 1918 г. приводились факты злоупотреблений сотрудниками уездной Усольской ЧК и Соликамской губернской ЧК. Письмо было направлено в ВЧК. 25 ноября 1918 г. Иногородний отдел ВЧК обратился к Уральскому обкому РКП (б) с просьбой тщательно изучить дело и строго наказать виновных. 4 октября 1918 г, Дзержинский писал Фомину: «Надо принять самые энергичные меры против такого хулиганства и злоупотреблений в уездах. Надо это огласить в приказе по всем комиссиям»^{445}.

29 января 1920 г., в 21 час в Президиум ВЧК была получена телефонограмма от заместителя коменданта Рыболовьева о том, не встречается ли препятствий к освобождению Ф.А. Зубова, который числиться за Президумом. Он подлежал освобождению постановлением Коллегии МЧК еще 19 января. Поэтому 6 февраля 1920 г. Дзержинский распорядился «привлечь канцелярию МЧК к ответственности. Виновного посадить на 10 дней с исполнением обязанностей».

Секретарь МЧК Я.Л. Березин писал Ф. Э. Дзержинскому о том, что причиной не освобождения Зубова было отсутствие соответствующих распоряжений при передаче дел из ВЧК в МЧК. К ответственности за это будут привлечены сотрудники Бутырской тюрьмы^{446}.

В июне 1920 г. Дзержинский выехал на Украину для оказания помощи в работе органам советской власти. После ознакомления с работой украинских чекистов он направил несколько писем в ВЧК И.К. Ксенофонтову. 27 июня он сообщил, что «ТО ВЧК слишком серьезные задачи имеет, чтобы о нем заботиться больше и людьми и материальными средствами, обеспечив и средствами передвижения, связи и довольствия. Вся к-р идет по железным дорогам, по ним и вся спекуляция. Затем, что еще важнее, ТО ВЧК должен быть более самостоятелен, чем до сих пор по самой природе своей работы ж[елезные] дороги и пути сообщения централизованы и экстерриториальны, а потому и борьба на них должна быть централизована одним руководством. Орган руководства должен быть достаточно авторитетен и силен. А потому надо ему представить больше самостоятельности, сохраняя за президиумом ВЧК только общее руководство. Вся организационная текущая работы и вся текущая борьба должна быть в руках только ТО. Для поднятия авторитетности начальник ТО должен быть членом Коллегии ВЧК*

После возвращения я думаю в ЦК поставить вопрос о смене и обновлении Коллегии… Я пишу в ЦК, чтобы дали нам людей. В ТО ВЧК надо ответственных людей посылать в первую очередь и обеспечить их работников материально»^{447}.

Председатель ВЧК-ОГПУ старался лично разобраться в случаях неправомерности применения чекистами крайних мер. 9 февраля 1922 г. он поручил Л.П. Серебрякову срочно выяснить обоснованность сообщений НКИД «о расстрелах на 86 версте в Забайкалье добровольно перешедших к нам солдат ген. Смолина. Слухами об этом неисполнении нами обещаний амнистии пользуется Старк.

Необходимо разоблачить в печати лицемерие и ложь адмирала. Результаты расследования телеграфируйте».^{448}

На совещании полномочных представителей ГПУ 6 мая 1922 г. под руководством Дзержинского был обсужден вопрос «О направлении дальнейшей работы ГПУ». Принятым постановлением ПП ГПУ были обязаны совместно с Секретно-Оперативным управлением разработать план проверки работы с осведомителями. «Обязать всех Полномочных Представителей объехать находящиеся на их территории губотделы для проверки соблюдения инструкции о революционной законности, наложения мер взыскания на виновных и последующего доклада ГПУ…».^{449}

28 сентября 1922 г. Дзержинский поручил Ягоде «назначить комиссию для обревизования в срочном порядке расходования денежных и пайковых средств за этот год и распределения их по губотделам. До назначения такой ревизии прошу потребовать для меня все сведения от т. Берензона в 3 дневный срок с указанием существующего у нас порядка распределения кредитов»^{450}.

В записке Сталину от 17 октября 1922 г. Дзержинский заявил, что совершенно не возражает «против постановки в Политбюро вопроса о работе ГПУ согласно предложения т. Троцкого». Он только просил поставить его «на следующей неделе, так как я и т. Ягода завтра уезжаем в отпуск, а т. Уншлихт возвращается только в эту субботу или воскресение. Моя просьба вызвать при рассмотрении этого вопроса в Политбюро т. Уншлихта»^{451}.

Дзержинский лично знакомился с материалами следствия, посылал запросы по делам арестованных и др. 3 октября 1922 г. он просил Кацнельсона проверить обоснованность всех арестов экономической частью Московским губотделом и впредь производить их только по согласованию с хозяйственными органами и прокуратурой. Помимо этого он распорядился подготовить проект циркуляра о порядке арестов ЭКУ ГПУ и о наказаниях за нарушение законности^{452}.

В феврале 1923 г. Дзержинский просил сотрудника центрального аппарата ГПУ Б.М. Фельдмана провести разбирательство по делу врача М.Я. Лукомского: расследовать, каким образом Петроградский отдел ГПУ мог предъявить необоснованные обвинения, кто возбудил дело, были ли какие-либо свидетели и т. п.^{453}

Врач М.Я. Лукомский был арестован Петроградским ГО ГПУ в 1922 г. по обвинению в организации на своей квартире нелегального сбора меньшевиков. ГО ГПУ решил выслать его из Петрограда, а комиссия НКВД по административным высылкaм, пересмотрев дело, постановила выслать Лукомского на 3 года за границу. Лукомский обратился в правительственные инстанции с заявлением о пересмотрё указанного постановления, так как не занимался враждебной деятельностью. Ф. Дзержинский дал указание приостановить его высылку за границу, а особоуполномоченному ГПУ СССР проверить обоснованность материалов, послуживших основанием к принятию решения о высылке.

10 февраля 1923 г. Дзержинский сделал заметки по делу Лукомского и просил следователя М. Луцкого «познакомится со всем материалом, в том числе и с письмом JIукомского и дать мне заключение».

В результате изучения дела Луцкий сделал вывод, что Лукомский ни в чем предосудительном в политическом отношении не был замечен. Агентурные сведения о том, что у него в квартире бывают люди и ведут разговоры, ничего не доказывают. ГПУ нашло, что антисоветская деятельность Лукомского материалами, имеющимися в деле, не подтверждается. Он арестовывался, освобождался и снова арестовывался, что указывает на колебания в его деле и отсутствие конкретных данных. Показания Лукомского были признаны правдоподобными, а «его неоднократные категорические и письменные заверения, что он друг Соввласти и по убеждениям коммунист, не могут вызвать сомнений, т. к. старик 52 лет не стал бы давать против себя таких определенных документов. Во-вторых, штрихи его биографии, на которые он ссылается, указывают на то, что он расходился часто с меньшевиками, а в последнее время стал всецело на сторону программы компартии.

На основании вышеизложенного полагал бы высылку Лукомского за границу не нужной, запретив ему однако пребывание в Петрограде, где у него создались осложнения с некоторыми партийными товарищами».

13 февраля на заключении следователя Дзержинский обязал Фельдмана «расследовать, каким образом Петр. ГО ГПУ мог предъявить необоснованное обвинение? Кто возбудил дело, были ли какие-либо свидетели, уличающие eгo и что это за «агентурные» сведения?

Был ли Лyкомский в списке, утвержденном ЦК?»^{454}.

Дело в отношении Лукомского было пересмотрено, высылка за границу отменена и дело прекращено за отсутствием состава престyпления ^{455}.

В 1923 г. Петроградским ГО ГПУ был арестовал директор Путиловской судостроительной верфи И.И. Бобров за несвоевременную выплату зарплаты и спецодежды рабочим, что привело к забастовкам. Комиссия НКВД 21 декабря 1923 г. осудила Боброва к высылке в Архангельск сроком на 3 года. В 1924 г. руководство ВСНХ, Судостроительного треста и др. возбудили ходатайство об отмене высылки Боброва и возвращении его на работу. Ленинградский губком РКП(б) не возражал против этого. 20 мая 1924 г. Дзержинский предложил Ягоде поставить этот вопрос на рассмотрение комиссии по высылкам^{456}. Дело Боброва передали особому совещанию ОГПУ, которое 23 мая 1924 г. отменило высылку Боброва и разрешило ему проживать в Ленинграде, лишив его права работать в судостроении^{457}.

5 июня 1924 г. Дзержинский заинтересовался судьбой бывшего начальника ЭКО ПП ОГПУ Юго-Востока Менем., уволенным за должностные преступления. — «Так ли это с ним сделано и где и кем он сейчас?». В.Л. Герсон сообщил, что по сведениям секретного учета ОГПУ, Мень «давно расстрелян»^{458}

Особое внимание в годы нэпа Дзержинский уделял борьбе с преступлениям в области хозяйственных отношений сотрудниками ГПУ.

24 декабря 1925 г. он писал Ягоде об опыте Балицкого в Украине, который выработал систему контроля в связи с обнаруженными злоупотреблениями (дело контрабанды и др.). И просил прислать ему описание плана и схемы контроля и обратить особое внимание и «принять ряд мер (вплоть до посылки комиссий или лиц) для проверки состояния наших органов. В настоящее время особенно важно почиститься нашим органам так, чтобы имя наше не было замарано, чтобы все элементы разложения были отсечены»^{459}

Наряду с контролем по линии государственной и партийной, а также в порядке подчиненности Дзержинский поддерживал тесные связи с сотрудниками газет и журналов, с издательствами, часто выступал с интервью, встречался с коллективами фабрик, заводов, коммун, учреждений, партийных организации и др., стараясь информировать население о деятельности органов и войск госбезопасности. Он реагировал на запросы различных общественных организаций. Так, 8 марта 1921 г. он ответил на вопросы Уполномоченному Общества Красного Креста Екатерине Павловне Пешковой:

«1. «Освободить Ховрина». Возьмите дело и, если нет особых данных, то можно освободить.

2. «Дать ему в случае освобождения пропуск на выезд в провинцию для посещения польских военнопленных» — отказать.

3. На кварт. жены Чернова О. А. Колбасиной засада. Об этом известно. Надо снять засаду. Если дочь Колбасиной Наташа (17 л.) арестована, то освободить, если нет особых данных.

4. Пешкова и Винвар просят пропуска в тюрьмы на провинции для посещения политических. Не давать общего пропуска, а для каждой поездки особо на определенное время.

5. Просят дать право посещения тюрьмы Любови Ефимовне Елинер, жене присяжного поверенного. Навести о ней справки и доложить мне.

6. Ускорить выдачу мандата для Тулы (для польских военнопленных). Свенскому (дело знает Кудрявцев).

7. Горький ходатайствует об увольнении из Кожухов. лагеря б. офицера Ионина Бориса Александровича для работы в экспертной комиссии при Внешторге. Навести справки и дать заключение.

8. Ходат. за Шабалина лев. с. — р. Болен, сердечные припадки, не имеет больше сил сидеть. Заключение Самсонова.

9. Винвар все утверждает, что сестры Шауфуз и Родзянко не виновны. Может быть, стоит дела передать Пилявскому? Спросите Фельдмана»*^{460}. (* Курсив Ф.Э. Дзержинского — прим. авт.)

25 марта 1921 г. Дзержинский отдал распоряжение коменданту Бутырской тюрьмы предоставьте возможность члену редакции газеты «Правда» Н.Л. Мещерякову в сопровождении уполномоченного президиума ВЧК И. Кизильштейна «осмотреть всю тюрьму в обстановке совершенно свободного общения со всеми заключенными в пятницу 25 сего марта»^{461}. 2 мая 1922 г. он подписал удостоверение Е.П. Пешковой, которое позволяло ей «беспрепятственно посещать места, в коих находятся заключенные поляки с возможностью внеочередного получения билетов в международных вагонах (пользоваться по служебным делам городским и междугородним телефоном и правом подачи телеграмм).

Переговоры с заключенными производятся в присутствии тюремной администрации»^{462}.

После появления в газете «Известия» статьи «Взяточничество на железных дорогах» рекомендовал Благонравову на всех крупных станциях организовать бюро жалоб и содействия пассажирам и грузоотправителям. — «Бюро эти должны были бы вести борьбу со взяточничеством и отмечать нерадивых служащих для их увольнения. Бюро эти не должны иметь новых штатов — это бюро из агентов ГПУ и представ[ителей] нач[альников] станций, который должен получить от Вашей тройки инструкцию и взять н себя обязательства. В этом деле должны принять участие и уполн[омоченый] наркомпути»^{463}.

Усилению контроля за работой сотрудников ВЧК-ОГПУ способствовало создание бюро жалоб во всех губернских центрах, на предприятиях, в учреждениях, избах-читальнях, красных уголках и др.

Жалобы на неправильные действия чекистов подлежали передаче в органы безопасности, которые должны были уведомлять бюро о результатах разбирательства и сообщать итоги подавшему жалобу.

Таким образом, во многом стараниями Дзержинского совершенствовался контроль за деятельностью сотрудников войск и органов ВЧК-ОГПУ. Как член Советского правительства и ЦК компартии и в порядке подчиненности он вел поиск наиболее эффективных форм и методов контроля. И это шло в условиях возрастания секретности, сужения гласности и практического отсутствия общественного контроля, а также ограниченного в своих правах прокурорского надзора. Контроль Дзержинского заключался на практике в непосредственном ознакомлении им с положением дел в подразделениях ВЧК-ОГПУ, во время работы специальных комиссий и др. По итогам проверок он принимал конкретные решения по устранению отмеченных недостатков, вырабатывал дополнительные меры по совершенствованию работы.

При рассмотрении структуры органов ВЧК-ОГПУ нельзя ограничиваться, как это делают некоторые исследователи, лишь анализом динамики развития штатов, потому что содержание деятельности каждой части данного ведомства зависело не только от того, сколько было в отделе, службе или управлении чекистов, но и от их принадлежности к той или иной общественной организации, участия в работе, например, аппарата партии большевиков. Ведь они выполняли не только служебные обязанности, вытекавшие из принятых положениями высшими органами власти и управления, уставом, инструкциями, решениями парткомов компартии, но и работали в различных комиссиях, создаваемых с участием органов безопасности. Их туда делегировали постановлениями государственных или партийных органов, распоряжениями начальников.

Поэтому структура органов ВЧК-ОГПУ состояла из трех частей: административной (штатной), общественной (точнее, политической, правящей партии коммунистов) и представительской. Каждая из них принципиально отличалась одна от другой, но в то же время находилась в диалектическом единстве. Отличие базировалось на различных основах их создания и решаемых задачах; общее — вся их деятельность была подчинена одной цели — проведению в жизнь политики правящей партии.

При проведении работы по совершенствованию системы управления органами безопасности Дзержинский исходил из принципа «сохранение полностью лучших работников, а, главное — не разрушить аппарат, наоборот, сплотить еще больше его»^{464}.

Руководитель ВЧК-ОГПУ, как и большинство тогдашних политиков, переоценивал возможности волевого воздействия на социальные процессы. Методология его мышления и действия определили ценностные приоритеты и пути деятельности госаппарата. С каждым годом все большее внимание им уделялось контролю за общественными процессами. Создание и совершенствование советского аппарата шло в условиях борьбы между сторонниками и противниками новой власти. Дзержинский писал 8 января 1923 г.: «Чтобы наша система государственного капитализма, т. е. само Советское государство не обанкротилось, необходимо разрешить проблему госаппаратов, проблему завоевания этой среды, преодоления психологии и вражды. Это значит, что проблема эта может быть разрешена только в борьбе…»^{465}.

После создания ВЧК комиссия имела небольшой аппарат, который ограничивал свою работу Петроградом. В его распоряжении находился лишь отряд красногвардейцев в количестве 30 человек, который вскоре был пополнен петроградскими рабочими, группой революционных солдат Свеаборгского полка и рядом других подразделений. На местах отряды формировались из добровольцев-красногвардейцев, революционных солдат и матросов, рабочих, рекомендованных партийными и профсоюзными организациями и исполкомами советов. Но обстановка потребовала создания новых боевых отрядов. Начало им было положено постановлением СНК Советской республики от 4 января 1918 г. об организации отрядов ВЧК для борьбы с контрреволюцией. 14 января 1918 г. СНК поручил Ф.Э. Дзержинскому организовать их из энергичных, идейно стойких бойцов^{466}. 27 января 1918 г. председатель ВЧК направил записку в штаб Красной гвардии: «Для успешной борьбы с преступность капиталистов на почве банков[ских] операций, преступлениями, которые сводят на нет все декреты Советской власти, образован банков. подотдел Вс. Чр. комиссии. Этому подотделу необходимо иметь 5-10 тов. красногвардейцев, сознающих великую свою миссию революционеров, недоступных ни подкупу, ни развращающему влиянию золота.

Просим Вас отрядить в распоряжение этого подотдела в самом спешном порядке таких товарищей. Комиссия берет на себя весь расход и заботу по содержанию и продовольственному вознаграждению»^{467}.

В начале 1918 г. была разработана структура и определены обязанности ЧК. Во главе всех ведомства стоял ВЧК при СНК, которая являлась высшим органом административно-исполнительной власти, ей были подчинены в своих действиях территориальные органы, а также комиссары. В каждом губернском городе создается губернская, а в крупных уездах — уездные ЧК. ГубЧК являлась высшим органом административно-исполнительной власти, ей подчинялись УЧК, комиссары городов и железных дорог^{468}.

Наряду с созданием нового аппарата ведомства безопасности следовало решить судьбу структур Временного правительства. Уже в январе 1918 г. Дзержинский поднял вопрос о реорганизации старой военной контрразведки. По предложению бывшего агента царских спецслужб К.А. Шевро-Войцинского он санкционировал создание контрразведывательного бюро (КРБ) ВЧК. Оно действовало в Петрограде и Финляндии, в ее штате было 35 человек, включая 25 агентов. Но деятельность бюро была парализована тем, что революционные матросы, прикомандированные к Шевро-Войцинскому, заподозрив своего начальника в измене, расстреляли его^{469}.

После неудачи с образованием КРБ ВЧК руководство РКП(б) в мае 1918 г. создать военный контроль при оперативном штабе Наркомвоена (с осени— РВС Республики), не только для ведения разведки, но и борьбы со шпионажем и наблюдения за военными специалистами^{470}.

В условиях разгоравшейся Гражданской войны шел поиск наиболее приемлемых структур для решения повседневных задач. 5 марта 1918 г. Дзержинский сделал черновые наброски на проекте организации при ВЧК Оперативного штаба по охране Петрограда в составе представителей Комитета охраны Петрограда, социалистических партийных отрядов при ЦИК, боевых дружин большевиков и левых эсеров. Штаб должен был объединить борьбу с контрреволюцией, саботажем, спекуляцией и хулиганством работать под руководством ВЧК. — «Все донесения направляются в ВЧК, которая разрабатывает и дает задания штабу для немедленного выполнения. В задачи штаба входит вооружение и обучение всех боевых сил, объединяющихся около ВЧК, налаживание службы связи, дела обмундирования, продовольствия, помещения. Ближайшие задачи — разведка, наведение порядка в районах, внешние и внутренние дозоры. Текущие дела: помещение для людей комитета охраны. По линии уголовного розыска затребовать адреса бандитов. Меры борьбы: облавы, штрафы, расстрелы»^{471}.

7 марта 1918 г. Коллегия ВЧК приняла решение об объединении всех отрядов ВЧК и установления для них единых принципов организации и использования, а 18 марта 1918 г. подтвердила решение о слиянии всех отрядов в столице в единый Боевой отряд ВЧК и обратилась с письмом к местным советам, предложив им наряду с организацией ЧК сформировать при них вооруженные отряды из добровольцев. Боевой отряд ВЧК к концу апреля состояли из 5 пехотных рот по 125 человек, 50 кавалеристов, 60 пулеметчиков, 40 артиллеристов, 80 самокатчиков и 3 экипажей бронеавтомобилей. 20 марта 1918 г. на заседании ВЧК Дзержинский поддержал предложение Шахова «сохранить целостность отряда самокатчиков, как однородной боевой единицы, находящейся в распоряжении комиссии». Каждая губернская ЧК имела небольшие вооруженные отряды. 8 апреля 1918 г. Дзержинский обратился к командующему Московским военным округом с просьбой передать отряд «в полное наше распоряжение, дабы не пользовались силами его для других целей^{472}.

До середины марта 1918 г. деятельность ВЧК ограничивалась районами Петрограда и Москвы. 18 марта 1918 г. ВЧК рассмотрела «Организационный вопрос» и решила преобразовать организационный отдел в Иногородний и при нем бюро по борьбе с контрреволюционной печатью; была принята резолюция В.В. Фомина с поправкой Дзержинского, в которой было предложено всем местным советам организовать однотипные с одинаковым названием комиссии, которые должны борются с контрреволюцией, спекуляцией, [антисоветской] печатью, злоупотреблением по должности; все аресты, обыски, реквизиции, конфискации и проч. «принадлежат исключительно этим комиссиям, как в Москве, так и на местах»; кроме того, в каждом отделе создать разведку, общую для всей комиссии.

22 марта 1918 г. газета «Известия ВЦИК» опубликовала подписанное Дзержинским постановление ВЧК о создании местных чрезвычайных комиссий^{473}.

К августу 1918 г. уже существовало 38 губернских и 75 уездных ЧК^{474}.

Весной 1918 г. возникли первые конфликтные дела в работе ВЧК и ее территориальных органов. Так, в апреле 1918 г. ВЧК была обвинена в содержании задержанных без допроса и вела «маловажные и негромкие дела». В Петроград выезжала специальная комиссия для расследования всех обстоятельств дела. 23 апреля 1918 г. на заседании ВЧК был заслушан доклад Дзержинского о результатах деятельности Ликвидационной комиссии. Он рассказал, что обвинения, возводимые на ВЧК касаются не столько ВЧК, сколько Петроградской ЧК во главе с М.С. Урицким. Ликвидационная комиссия выяснила факт освобождения губЧК «преимущественно лиц состоятельных, в то время как бедняки сидели под арестом, и лишь с приездом Ликвидационной комиссии освобождено было около 30 чел. из них». Другое обвинение в адрес ВЧК «объяснялось исключительно различием в тактике и способах борьбы с преступностью». «Единственным более или менее основательным укором ВЧК, — отметил Дзержинский, — может быть признано некоторое несовершенство в техническом смысле построения обвинений и в самом учете обвиняемых, объясняемое недостатком юридических познаний работников комиссии». ВЧК предложила продолжить работу Ликвидационной комиссии и «принять срочные меры к закреплению за ВЧК лиц, сумм и вещественных доказательств, перевезенных из Петрограда в Москву^{475}.

28 апреля 1918 г. на экстренном заседании ВЧК под председательством Дзержинского был заслушан отчет о деятельности отдела по борьбе с контрреволюцией. И.Н. Полукаров сообщил, что работа отдела идет по двум направлениям: борьба с внутренними и внешними (союзническими и германскими) империалистами, контрреволюционные силы концентрируются около В. Мирбаха, с мест поступают сведения, что при участии разложившихся военных отрядов, а также отрядов охраны железных дорог происходят пьяные бунты и погромы. Но «для наблюдения и разведки за контрреволюцией, надвигающейся извне, нет соответствующего аппарата. Даже для разведки над внутренней контрреволюцией имеющаяся разведка далеко не совершенна в смысле персонального характера состава. Необходимо произвести коренную ломку всей организации разведки по специальностям. Необходимо улучшение следственного аппарата; необходимо лицо одно, определенное, объединяющее и направляющее деятельность следствия» Предложение Полукарова были реализованы несколько позднее^{476}.

Обстановка на фронте требовала от председателя ВЧК принятия срочных решений. 11 мая 1919 г. он поручил М.С. Кедрову обратить особое внимание на состояние армии на Литовско-Белорусском фронте и организовать особые отделы в штабе в Смоленске, в Западной и Литовской дивизиях. — «Там полная расхлябанность и признаки измены»^{477}.

На основе решения 1-ой Всероссийской конференции губернских ЧК 13 июня 1918 г. Коллегия ВЧК приняла постановление об объединении всех отрядов ЧК в центре и на местах в Особый корпус войск ВЧК.

Корпус должен был состоять из дисциплинированных и хорошо подготовленных в военном отношении людей, комплектоваться из пролетарских элементов по рекомендации профсоюзов, партийных и фабрично-заводских коллективов. Каждый вступавший в корпус принимал торжественное обязательство (присягу). Это решение было одобрено ЦК РКП(б) и ВЦИК РСФСР. Руководство корпусом возлагалось на Ф.Э. Дзержинского и военный штаб, подчиненный Президиуму ВЧК, который должен осуществлять оперативные, снабженческие, строевые, инструкторские и инспекторские функции. Управление корпусом на всей территории РСФСР осуществлялось штабом через губернские ЧК, ни одна часть корпуса не могла быть использована для решения какой-либо задачи без их решения и ведома командира батальона. В состав корпуса вошли губернские батальоны численностью по 750 человек, которые состояли из 3 рот пехоты, конной и пулеметной команд, взвода артиллерии, команды связи и броневого отделения. На местах командиры батальонов и отрядов войск ВЧК находились в распоряжении председателей губернских ЧК.

По Положению от 15 июля 1918 г. части корпуса пополнялись добровольцами — рабочими и крестьянами в возрасте от 19 до 36 лет по рекомендации партийных и фабрично-заводских комитетов, комитетов бедноты или 2-х членов РКП (б). Они давали подписки с обязательством прослужить не менее 6 месяцев «непоколебимо и твердо защищать Советскую власть, соблюдать революционную и военную дисциплину».

Декретом СНК от 19 августа 1918 г. комплектование, снабжение и обучение всех войск вспомогательного назначения было возложено на Наркомвоен, который получил право боевого использования всех частей, находившихся в районе военных действий, независимо от их ведомственной принадлежности. Корпус ВЧК уже состоял из 33 отдельных батальонов, объединенных в 6 округов. Право ВЧК иметь вооруженную силу было закреплено Положением о Всероссийской и местных ЧК, утвержденным ВЦИК 28 октября 1918 г. При этом войска ВЧК ставились под контроль РВСР и являлись, как и другие войска вспомогательного назначения, резервом Красной Армии. Решением Коллегии ВЧК численность войск была установлена в 30 тыс. человек, из которых 1/3 должна была находиться на фронте. Первый боевой опыт чекисты получили в Москве в апреле 1918 г. во время операции по разоружению анархистов. К концу 1918 г. в корпусе было уже 21 466 человек. При осложнении обстановки на фронтах они вместе с частями Красной Армии участвовали в боях против белогвардейцев и интервентов. До 1919 г. свыше 40 тыс. бойцов было направлено на фронт. Войска ВЧК сражались в боях в составе 3-й и 14-й армий, в обороне Уральска и др., а также использовались для подавления антисоветских выступлений и бандитизма, ликвидации контрреволюционных организаций, охраны правительственных учреждений и др. в целях повышения эффективности взаимодействия ВЧК и губЧК.

28 октября 1918 г. ВЦИК РСФСР утвердил новое Положение о Всероссийской и местных чрезвычайных комиссиях, в котором было юридически закреплено право комиссий формировать особые вооруженные отряды, численность которых устанавливалась местными исполкомами советов. Приказом по корпусу от 12 ноября 1918 г. вся вооруженная сила ВЧК была объединена в отдельные отряды по губерниям.

В циркуляре Иностранного отдела ВЧК о структуре прифронтовых органов ВЧК, подписанном Ф.Э. Дзержинским и В.В. Фоминым 19 ноября 1918 г., указывалось, что с этого времени существуют только такие комиссии, как ВЧК— центральный орган, губчрезкомы, уездчрезкомы, фронтчрезкомы, армчрезкомы. Все прифронтовые комиссии упраздняются, а подчинение осуществляется следующим образом: «уездчрезкомы— губчрезкомам, эти последние — Всечрезкому; армейские чрезкомы — фронтовым, фронтовые — Всечрезкому.^{478} Кроме того, уездчрезкомы, губчрезкомы подчинены исполкомам, а фронтовые и армейские ВЧК и военному ведомству»^{479}.

В конце ноябре 1918 г. II Всероссийская конференция губернских ЧК приняла решение о создании транспортного отдела для работы на железнодорожных, водных и шоссейных путях.^{480}. Решение о разработке Положения о ТО ВЧК было принято 3 декабря 1918 г. комиссией Совета Обороны, которая, обсудив вопрос о работе ВЧК, решила: «Поручить Комиссариату путей сообщения совместно с представителем Всероссийской чрезвычайной комиссии переработать положение о Транспортном отделе Всероссийской чрезвычайной комиссии с точки зрения невмешательства в технически-распорядительные функции Комиссариата путей сообщения. Издать это положение как инструкцию за подписью т. Дзержинского. Если соглашение достигнуто не будет, обратиться снова в настоящую комиссию»^{481}.

15 ноября 1918 г., в связи с принятием постановления ВЦИК об аннулировании Брестского договора, Дзержинский и заведующий Иногородним отделом В.В. Фомин отдали распоряжение Петроградской, Великолукской. Новгородской. Псковской, Смоленской, Могилевской, Брянской, Орловской, Курской ЧК о перестройки работы ЧК: до принятия общегосударственных решений пограничную полосу охранять по-старому, пограничные чека не распускать; в местностях, где существует опасность, немедленно создавать ЧК, а где нет возможности — нелегальные ЧК, в виде заграничной разведки; там, где имеются у неприятеля силы, боев нигде не открывать, предоставляя это Военному ведомству; «всеобщее стремление должно быть направлено к тому, чтобы все оккупированные территории покрыть сетью чрезвычкомов». В распоряжении было особо подчеркнуто, что оно относится и к Украине, Белоруссии, Литве и другим районам^{482}.

23 ноября 1918 г. было объявлено о том, что «на днях начнет функционировать Московская чрезвычайная комиссия, организация которой совершенно закончена. Состав комиссии следующий: председатель — т. Дзержинский, члены: тт. Юровский, Бреслав, Мессинг и Манцев»^{483}.

В конце 1918 г., в соответствии с решением II Всероссийской конференции губернских ЧК, намечалась реорганизация аппарата ВЧК: вместо отделов по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности планировалось создать Юридический и Секретно-оперативный отделы. 5 декабря 1918 г. Дзержинский писал Фомину: «…С организаций Юридич. и Секретного отделов нам придется несколько задержаться. Необходимо передать все дела и арестованных МЧК, а затем взяться за организацию ВЧК. В воскресенье или понедельник созовем комиссию, зафиксируем список членов Коллегии ВЧК и распределим работу и работников»^{484}.

21 декабря 1918 г. решением Дзержинского была распущена Всеукраинская ЧК и все местные ЧК подчинены и обязаны были руководствуются инструкциями и указаниями ВЧК, которая направила в Киев одного из членов Коллегии «для информации Совнаркома Украины и контроля за выполнением местными ЧК распоряжений Всероссийской Чрезвычайной комиссии»^{485}.

Обострение классовой борьбы в 1918 г. потребовало улучшения координации деятельности и централизованного управления войск вспомогательного назначения: корпуса войск ВЧК, Продармии, железнодорожной охраны, войск судоохраны, охраны сахарного производства и др., которые состояли в распоряжении различных ведомств и учреждений (ВЧК, Наркомпрода, Наркомпути, Главвода, Главсахара и др.). Поэтому 1 января 1919 г. штаб корпуса войск ВЧК был переименован в штаб войск ВЧК, в феврале их численность составила 22 тыс. штыков и сабель. 12 марта 1919 г. Коллегия ВЧК утвердила Положение о войсках ВЧК и определила общую численность войск и губернских ЧК в 30 тысяч человек, из которых 10 тысяч должны были находиться на фронте.

Пребывание на Восточном фронте в январе 1919 г. по расследованию Пермской катастрофы убедило Дзержинского в необходимости слияния фронтовых и армейских ЧК с органами военной контрразведки (Военконтроль). Такой опыт он уже провел в 3-й армии. По согласованию с РВС Республики на базе Военного отдела ВЧК и Военного контроля был создан единый орган борьбы с контрреволюцией и шпионажем в армии и на флоте — Особый отдел ВЧК и особые отделы фронтов, армий, дивизий. 3 февраля 1919 г. Дзержинский подписал проект постановления об особых отделах ВЧК, а 6 февраля это постановление было принято ВЦИКом. В оперативном отношении особые отделы были подчинены ВЧК, а политическое руководство их деятельностью возложено на РВС и политотделы фронтов и армий.

Весной 1919 г. под руководством Дзержинского были реорганизованы транспортные органы ВЧК. Они изымались из подчинения губЧК, строились по экстерриториальному принципу с учетом структуры аппарата НКПС.

16 марта 1919 г. Дзержинский был назначен по совместительству народным комиссаром внутренних дел РСФСР, что было продиктовано необходимостью устранения возникавших между ВЧК и НКВД разногласий. Одновременно он остался на постах председателя ВЧК и председателя Военного совета войск ВОХР.

Активизация контрреволюция внутри страны весной 1919 г. потребовала усиления и укрепления вспомогательных войск (войска ВЧК, продовольственная армия, войска охраны железных дорог и водного транспорта, Главсахара, Центротекстиля), занятых охраной и обороной тыла, совершенствования их организации и органов управления. Встал вопрос о слиянии всех вспомогательных войсковых сил, подчинении их единому командованию.

19 мая 1919 г. на заседании Совета Рабоче-Крестьянской Обороны Дзержинский поставил вопрос об объединении всех внутренних войск. 26 мая 1919 Совет под председательством Ленина обсудил этот вопрос и решил образовать комиссию для выработки положения об объединении войск особого назначения. Через два дня Совет Рабоче-Крестьянской Обороны принял постановление, по которому с 1 июня 1919 г. все вспомогательные войска (особого назначения), за исключением войск железнодорожной и пограничной охраны, вошли в подчинение НКВД через Штаб войск ВЧК, который был переименован в Штаб войск внутренней охраны (ВОХР). Объединение войск специального назначения произошло на базе частей ВЧК. Общее руководство войсками возлагалось на начальника войск, который назначался по согласованию РВС Республики с ВЧК и утверждался СНК РСФСР. В составе войск ВОХР насчитывалось более 40 батальонов ВЧК. Они сохранили известную самостоятельность и оперативно подчинялись председателям губернских ЧК, а командиры бригад и секторов войск ВОХР могли их использовать только с ведома председателей ВЧК и местных ЧК.

24 июня 1919 г. объединенное заседание Политбюро и Оргбюро ЦК РКП (б) постановило: «Особые отделы реввоенсоветов армий подчиняются реввоенсоветам; заведующие ими назначаются реввоенсоветами по соглашению с ВЧК получают задания, и ЧК прифронтовых губерний — указания от особых отделов. Оргбюро совместно с т. Дзержинским поручается найти ответственных руководителей для Особого отдела ВЧК»^{486}.

21 июля 1919 г. Дзержинский утвердил структуру войск внутренней охраны и штаты. Были сформированы бригады, полки, батальоны, эскадроны, батареи и команды различного назначения. Численность войск установлена в 120 тысяч человек. Вся территория страны разделена на 11 секторов по числу имевшихся в то время военных округов. Территория сектора, как правило, совпадала с территорией военного округа. В сектор входило несколько бригад по числу обслуживаемых ими губерний. Количество батальонов зависело от характера выполняемых задач. Войска каждого сектора возглавлял штаб.

К августу 1919 г. в войсках было 35 отдельных бригад, объединявших 1 полк, 151 батальон, 8 эскадронов, 6 батарей, 20 рот. На 1 января 1920 г. численность войск ВОХР составила 105 тысяч человек. К 25 сентября 1919 г. — 120, к 1 мая 1920 г. — 140 тыс. человек.

Порядок службы, строевая подготовка, комплектование и снабжение войск были установлены по норам и положениям военного ведомства.

На заседании Совета Рабоче-Крестьянской Обороны 15 августа 1919 г., проходившем под председательством В.И. Ленина, по докладу Ф.Э. Дзержинского и К.М. Валобуева было принято решение о формировании Реввоенсоветом 7 полков из вспомогательных войск особого назначения, а в укрепленных районах Курска, Воронежа, Тамбова, Камышина, Тулы и Пензы предоставить в распоряжение Советов этих районов 50 % войск особого назначения, в том числе и ВЧК^{487}.

Войска ВОХР не только вели борьбу с внутренней контрреволюцией, но и были резервом Красной Армии, активно участвовали в разгроме белогвардейцев на всех фронтах. Только во 2-м полугодии 1919 г. в Действующую армию было отправлено 95 батальонов (52 700 штыков) или 52 % личного состава. Войска ВОХР участвовали в боях с конницей К.К.Мамонтова и войсками Н.Н. Юденича.

В связи освобождением территории от белых армий, были приняты меры по развертыванию дополнительных структур в ВЧК. Так, 18 декабря 1919 г. Ф.Э. Дзержинский, начальник войск К.М. Валобуев, начальник штаба В. Афанасьев и начальник оперативного управления Краснов отдали приказ об организации Западно-Сибирского сектора в районе вновь занятой территории Западной Сибири, которому именоваться — Западный Сибирский сектор войск ВОХР для охраны тыла Восточного фронта, борьбы с контрреволюционными, дезертирскими мятежами, движениями и волнениями на вновь занятой территории, охраны железных дорог и водных путей сообщения, предоставление вооруженной силы в распоряжение представителей Наркомпрода для проведения в жизнь заданий Наркомпрода «по выкачке продовольствия, обеспечение спокойствия для правильного и безболезненного строительства Советской власти в занятых местностях»^{488}. 31 декабря 1919 г. Дзержинский предложил образовать при Особом отдела ВЧК специальный подотдел по борьбе с контрреволюцией на Востоке и поставить во главе его Вадима Лукашева. Политбюро ЦК РКП(б) постановило не создавать «особого подотдела и вообще руководимого из Москвы специального аппарата борьбы с контрреволюционным движением среди мусульман, ограничиться сосредоточением в Особом отделе всех сведений, собираемых ЧК в населенных мусульманами губерниях, и дачей этим губчека общих руководящих указаний»^{489}.

15 марта 1920 г. Дзержинский и начальник войск Валобуев подписали инструкцию частям ВОХР, находившимся в распоряжении губЧК. В ней указывалось, что эти батальоны подчиняются ЧК. Командиры батальонов в отношении военно-строевого обучения, поверки несения караульной службы, хозяйственной и политической работы, во всех остальных отношениях непосредственно подчиняются председателю ЧК или лицу, уполномоченному на это коллегией ЧК^{490}.

Исполняя решения 1У Всероссийской конференции, Дзержинский и Менжинский 7 апреля 1920 г. издали приказ об организационных изменениях в особых отделах в связи с разгромом основных сил военной контрреволюции и неприятельского шпионажа. Учитывая важности интересов «успешной борьбы с контрреволюцией в войсках и шпионажем, наличие войсковых частей, крупных заводов и фабрик, работающих на оборону и на воссоздание транспорта, важность железнодорожных и водных путей и что в некоторых местах задачи особых отделов могут быть выполнены при посредстве уполномоченных по борьбе с контрреволюцией в войсках и шпионажем при секретно-оперативных отделах губчека и при политбюро уездных городов»^{491}, руководители ВЧК решили ввести отдельные штаты для особых отделов Московской и Петроградской губЧК; расформировать особые отделы губчека: Костромской, Владимирской, Рязанской, Тамбовской, Калужской, Курской, Симбирской, Тверской, Брянской, Иваново-Вознесенской, Екатериненштадтской (области Немцев Поволжья), Череповецкой, передав их функции уполномоченным при секретно-оперативных отделах губчека; в то же время организовать особые отделы (с нормальными штатами) губчека в Архангельской, Олонецкой, Казанской и Астраханской, поручив это соответствующим начальникам особых отделов армий^{492}. Но особое внимание Дзержинского было обращено на Украину. Из Харькова он сетовал И.К. Ксенофонтову 28 мая 1920 г.: «…Вы простите, что я все откладывал свое возвращение в Москву, но здесь, на Украине надо с азов ставить все. Нет аппаратов никаких — миллионы планов в пустоте. Даже уборные не умеют в чистоте и опрятности содержать. Приходится сейчас подготовлять аппараты для массовых операций и для руководства работами комиссий на местах. Украина сейчас — это наша база, нельзя ее потерять, должна стать «честной советской…Мы решили здесь повести беспощадную борьбу, необходимы только вооруженные силы. Без них ничего не сделаешь. ВОХР должна на Украине иметь не менее 50 000 человек. Пусть Корнев требует людей от Военного ведомства»^{493}.

27 июня 1920 г. Дзержинский писал Менжинскому о необходимости совершенствования организационной структуры и деятельности ВЧК: «Чувствую, что с моим долгим пребыванием в Харькове между Вами (Особым отделом) и Президиумом ВЧК пробегает все более черная кошка. Этому необходимо противодействовать в интересах дела»^{494}. Он предложил все работу чекистов объединить в ВЧК, перестроив ее так, чтобы каждый из его отделов был ответственен и мог проявить максимум инициативы. Председатель ВЧК предложил план реорганизации Президиума ВЧК. — «В том виде, как он есть, его надо упразднить», а отвечать за работу ВЧК должен председатель и его заместитель. Для решения общих принципиальных вопросов председатель или заместитель созывают собрание заведующих отделами, для решения общих вопросов работы одного отдела, председатель или заместитель совещаются с заведующим или его заместителем. «Вячеслав Рудольфович, — обращается Дзержинский к Менжинскому, — Вы должны стать патриотом ВЧК— как единственного боевого органа и не проводить линии обособления, а принять самому участие в укреплении ВЧК и ее органов там и тогда, где это понадобиться в данный момент. Не нужны окружные особые отделы — как правило…Органы борьбы с контрреволюцией и шпионажем должны быть едины — наши отделы — это дополняющие друг друга части, необходимость применять различные подходы, ведущие в одно и то же место…»^{495}.

23 июля 1920 г. Дзержинский писал Ксенофонтову о принципах работы Коллегии ВЧК, одобренные ЦК РКП(б). — «Президиум, как определенная коллегия, упраздняется. Коллегиальность вообще сводится к минимуму. За работу отдела несет полную ответственность стоящий во главе отдела член Коллегии. За работу всех отделов ответственен зампредседателя…»^{496}.

В конце Гражданской войны был решен спор между Ф.Э. Дзержинским и Л.Д. Троцким о судьбе военной разведки. Еще в сентябре 1920 г. произошла ее реорганизация. В «Положении о Регистрационном управлении» указывалось, что оно является самостоятельным органом стратегической агентурной разведки глубокого тыла. А в ноябре принято постановление СТО о подчинении Регистрационного управления не только командованию Красной Армии, но и ВЧК на правах отдела и о включении начальника управления в Коллегию ВЧК с правом решающего голоса. Но Троцкому удалось отстоять независимость военной разведки и постановление (в части включения Региструпа в состав ВЧК) не было выполнено.^{497}.

В ВЧК же разведывательную работу на территории сопредельных с Советской Россией стран вело Иностранное отделение Особого отдела и его отделения в особых отделах фронтов и некоторых приграничных губернских ЧК.

15 октября 1920 г. Дзержинский был назначен председателем комиссии по выработке мер для усиления охраны государственной границы. Советская пограничная охрана была создана 28 мая 1918 г. и вначале находилась в ведении Наркомата финансов, затем была передана в ведение Наркомвнешторга. Комиссия Дзержинского пришла к выводу о необходимости передачи этого важного государственного дела в руки одного органа. И 24 ноября 1920 г. СТО возложило охрану границы на Особый отдел ВЧК по охране границ. В его распоряжение была выделена часть частей Военного ведомства и войск ВНУС, которые уже охраняли пути сообщения, наиболее важные предприятия, склады, учреждения связи и другие объекты, участвовали в подавлении мятежей, вели борьбу с бандитизмом.

Приказом Ф.Э Дзержинского от 20 декабря 1920 г. Иностранный отдел Особого отдела ВЧК был расформирован и создан Иностранный отдел ВЧК с передачей всех сотрудников, инвентаря и дел ИНО ОО ВЧК в распоряжение ИНО ВЧК. Отдел был подчинен начальнику Особого отдела В.Р. Менжинскому, временно исполняющим должность начальника ИНО назначен Я.Х. Давыдов, которому было поручено в недельный срок представить на утверждение штаты ИНО. Вся работа остальных отделов с Наркоминделом, Наркомвнешторгом, Центроэваком, Бюро Коминтерна должна была производиться только через ИНО ВЧК^{498}.

Через четыре дня для объединения борьбы со шпионажем, контрреволюцией, и бандитизмом Дзержинский принял решение о реорганизации особых отделов. В войсковых частях и военных учреждениях при Цупчрезвычкоме Украины был создан Особый отдел с подчинением ему всех особых отделов, находившихся на территории Украины и Крыма; при Киевском и Харьковском военных округах сформированы окружные особые отделы с подчинением Особому отделу при Цупчрезкоме; расформирование и реорганизация фронтовых, армейских, окружных и пограничных особых отделов на территории Украины были возложены на Особый отдел Цупчрезкома; в распоряжение Особого отдела Цупчрезкома переданы аппараты и сотрудники бывших особых отделов Южного фронта и входивших в них армий. Особый отдел 14 армии был переформирован в пограничный особый отдел с обслуживанием румынской границы от Каменец-Подольска до Маяки включительно^{499}.

25 декабря 1920 г. Ф.Э Дзержинский писал И.П. Павлуновскому: «У нас сейчас идет объединение ВЧК и Ос. От., хотя несколько болезненно, но думаю, что преодолеем; различие методов и построения вызвали разную психологию в товарищах и патриотизм к учреждению — отсюда трения…»^{500}.

В то же время в письме к Ксенофонтову он выразил недовольство Менжинским об организации окружных особых отделов — «Я в корне не согласен. Борьба со шпионажем и контрреволюцией вообще едина есть, а посему все попытки создать ведомственные чека (сиречь Ос. Отд. для военного ведомства) обречены на разложение и трату сил. Из этого мы уже выросли и возвращаться не к чему»^{501}.

1921 г. был характерен перестройкой структуры к условиям мирного времени, хотя борьба с вооруженными формированиями противников советской власти продолжалась. Поэтому основное внимание было уделено военному компоненту. В годы Гражданской войны и борьбы с интервентами был накоплен значительный опыт создания наиболее приемлемой организационной структуры и системы управления. Но она в большей мере соответствовала эпохе военного коммунизма и оказалась во многом непригодной с переходом к новой экономической политике. Это была значительная трудность, которую следовало преодолеть для того, чтобы органы и войска ВЧК-ОГПУ могли эффективно работать в новых условиях. Реформирование началось с войск ВЧК. При этом было обращено внимание на то, чтобы войсковые ее части не были «родными сестрами полевых дивизий РККА», т. е. более маневренными и меньшими по численности, «сплоченными не только дисциплиной, но и подбором и близостью с ЧК»^{502}.

15 января 1921 г. в ВЧК состоялось обсуждение вопроса о пограничных войсках. На совещании присутствовали: Ф.Э Дзержинский, С.С. Каменев, Лебедев, В.С. Корнев, М.Н. Тухачевский, И.С.

Уншлихт, Д.Н. Авров, Пермяков и от пограничной стражи комиссар финляндской границы Березинский. Было решено определить для охраны границы общее число войск в 100 000 человек, в том числе до 1/6 конницы; Полевому штабу совместно с Особым отделом ВЧК выработать инструкцию, определяющую принципы охраны границы и расчетов пограничных военных сил; организация связи в пограничной полосе возложена на Военное ведомство; между пограничными войсками и Военным ведомством предложено установить «тесную органическую связь»^{503}.

Ввиду сокращения численности армии и сосредоточения всей вооруженной силы страны в одном ведомстве, постановлением СТО от 19 января 1921 г. войска ВЧК были снова сведены в особый вид войск под названием «войска Всероссийской Чрезвычайной комиссии», во всех отношениях подчиненные ВЧК^{504}. В их состав вошли части и подразделения губернских и областных ЧК, полномочных представительств ВЧК, транспортных и особых отделов ВЧК, а также пограничные войска, железнодорожная и водная милиция^{505}. Особый штат войск ВЧК должен был утверждаться председателем ВЧК и содержаться на особых основаниях, вырабатываемых Коллегий ВЧК. Комплектование войск ВЧК предложено было производить на основаниях, вырабатываемых соглашениями председателей ВЧК и РВСР. На войска ВЧК кроме лежавших на них обязанностей, была возложена задача охраны границы РСФСР, железнодорожных станций и пристаней.

29 января 1921 г. Коллегия ВЧК уточнила основные положения организации войск ВЧК. Они должны были обслуживать местные ЧК, особые отделы войсковых частей и соединений, а также особые отделы по охране границ, подчиняясь Дзержинскому, который руководил ими через командующего войсками ВЧК, входившего в Коллегию ВЧК. Аппаратом управления войсками ВЧК являлся штаб. В феврале 1921 г. вместо штаба войск ВЧК было создано управление войск ВЧК. На местах части войск ВЧК подчинялись председателям губернских (областных) ЧК, а в Сибири, на Украине, Кавказе и в Туркестане — полномочным представителям ВЧК. 15 февраля 1921 г. Дзержинский утвердил инструкцию частям войск ВЧК, охранявшим границу РСФСР. Части войск ВЧК, обслуживавших особые отделы ВЧК по охране границы, были объединены на каждом участке границе и подчинены начальникам особых отделов ВЧК. Охрана границы разделена на войсковые районы, участки и посты.

18 марта 1921 г. Дзержинский, ссылаясь на единодушное мнение всех делегатов пограничных губерний Западного фронта и партийных и советских руководящих работников Украины, предложил срочно пересмотреть схему организации Особого отдела по охране границ: «вся организация на местах включается в губчека, с оставлением отделений, объединенных в губернии Ос. от. по охр. границ губчека и под общим руководством по всему фронту ос. от. Зап. фронта и Киев, округа и Крымского представителя»^{506}.

25 марта 1921 г. должность командующего войсками ВЧК была упразднена и введена в штаты ВЧК должность начальника войск ВЧК. Командующий войск ВЧК В.С. Корнев был освобожден, а начальником войск ВЧК назначен М.И. Розен.

1 апреля 1921 г. было подписано Положение об организации войск ВЧК. В нем говорилось, что войска ВЧК предназначаются: для обслуживания органов ВЧК и ее областных и местных представительствах, особых отделов фронтов и армий, особых отделов по охране границ, для выполнения особых заданий ВЧК. Количественный состав войск ВЧК и их состав по родам войск определял председатель ВЧК по соглашению с РВСР и утверждался СТО. Войска ВЧК состоят из отдельных единиц, прикрепляемых к особым отделам фронтов и армий, отдельных самостоятельных частей при органах ЧК, пограничных частей, придаваемых особым отделами охраны границ, частей особого назначения, находящихся в непосредственном распоряжении ВЧК. Самостоятельной единицей войск ВЧК являются отдельные батальоны войск ВЧК и отдельные сотни (эскадроны), которые прикрепляются по одному при каждой губернской и окружной ЧК и при представительствах ВЧК. Кроме частей, прикреплённых к ЧК, могут быть образованы отдельные соединения войск (особого назначения) в непосредственном распоряжении ЧК для выполнения особых задач. Войска ВЧК во всех отношениях подчиняются Председателю ВЧК, который руководит ими через начальника войск ВЧК. Руководство частями начальник войск ВЧК осуществляет непосредственно через Управление войск ВЧК. Вооружение и обеспечение всеми видами довольствия, комплектование производятся органами Народного комиссариата по военным делам в порядке, установленным ВЧК по согласованию с РВС Республики^{507}.

К июлю 1921 г. войска ВЧК состояли из 11 пограничных бригад, 3 отдельных полков, 68 отдельных батальонов, 4 отрядов, 2 авиаотрядов, 7 кавалерийских эскадронов, 4 отдельных рот.

Реформирование и поиск наиболее приемлемой структуры продолжались в пограничных войсках. 2 июля 1921 г. Дзержинский писал Уншлихту: «Надо скорее с этим вопросом покончить. Очевидно, наша конференция выскажется за оставление войск погранохраны за ВЧК, я тоже к этому склоняюсь. Доводы — упразднить погранохрану— принять нельзя, иначе разложатся полевые части. У нас они будут меньше политически разлагаться при условии поддержки со стороны Военведа. Эта поддержка обязательна. Обеспечить личный состав погранвойск нетрудно. Охрану границ в мирное время отделить от борьбы с контрреволюцией и с бандами, где система разведки должна занимать все больше места, нельзя. Я думаю, что надо вам окончательно вопрос этот решить с Даниловым, чтобы не было слухов»^{508}.

В Украине председатель ВЧК дал право В.Н. Манцеву организовать охрану границы по губерниям. Там при каждой пограничной губЧК был образован особый отдел по охране границы с подчинением губЧК и особому отделу по охране границ при Киевском военном округе; права и взаимоотношения губЧК и особого отдела при Киевском военном округе урегулированы особым положением. «Эта система по-моему самая правильная, — писал Дзержинский Уншлихту 15 августа 1921 г. — согласно принципу: единая чекистская власть в пределах губернии. Я не настаиваю на проведении этой системы всюду, но категорически возражаю против ломки установившейся системы на Украине без согласия т. Манцева и Раковского (их персонально)». Он выразил недоумение позицией П.К. Студеникина, который «не зная истории», только из его записки узнал «о системе охраны укр(аинской) границы», казалось бы, по должности он должен был быть об этом осведомлен и «приказал выполнить принятое решение…»^{509}.

Дзержинский неоднократно обращал внимание членов Колегиии ВЧК на важность деловых отношений с украинскими чекистами: «…До сих пор наши взаимоотношения не совсем нормальны. Есть взаимная сдержанность и взаимные чепуховые претензии, которые при желании легко разрешаются и которые в интересах дела борьбы с врагами должны быть разрешены. Связь не может осуществляться только через меня.

ВЧК должна с ВУЧК завязать связь повседневную, дружескую, товарищескую. Тов. Уншлихт является повседневным руководителем борьбы, а не я. Он получает директивы от ЦК и других высших органов. Поэтому я и говорил ему, что он должен поехать, познакомиться, связаться, рассеять недоразумения, представиться украинскому правительству и т. д.»^{510}.

Дзержинский считал, что организационными принципами построения ЧК Украины должны быть: единое руководство всеми органами РТЧК, особыми отделами и губЧК; все распоряжения ВЧК передаются через Цупчрезком; отчетность перед ЦК и некоторая самостоятельность местных ЧК в отношениях с губкомами там, где партийно — советская жизнь не совсем налажена; право перевода за Цупчрезкомом, назначение председателя только с согласия ЦК РКП(б)^{511}. Он обратил внимание на формирование Крымской ЧК. В записке И.С. Уншлихту, ссылаясь на вновь назначенного председателя КрымЧК Розенгольца, писал, что там процветают «уголовщина, пьянство, грабежи», и пока в этой ЧК будут деклассированные матросы, «хулиганство не прекратиться»^{512}.

5 апреля 1921 г. Политбюро ЦК РКП (б), обсудив просьбу Крымобласткома постановил: «Создать в Крыму сильную ЧК с подчинением ей всех особотделов Крыма (армии и флота), Признать необходимым особые отделы армии и флота подчинить Крымчека. Поручить т. Дзержинскому организационно и персонально провести в жизнь»^{513}.

6 июня 1921 г. председатель ВЧК провел совещание в Киеве с участием руководящих работников Красной Армии, П.Е. Дыбенко и др., члена Коллегии ВЧК В.Н. Манцева, начальника укрепленного района Одессы. Было установлено, что учреждения Морского ведомства во многих случаях были притонами белогвардейцев. По вине его руководителей в Одессе произошло в порту две аварии: английский пароход «Камилла Джильберт» с грузом с 8 тыс. тонн угля был посажен на мель, а тральщик «Бессарабец» наскочил на давно затонувшую подводную лодку. «Обе аварии, — отметил Дзержинский, — результат преступного бездействия и разгильдяйства чинов Морведа в течение долгого времени до катастрофы». Поэтому Дзержинский предложит создать специальную структуру для наблюдения за Морским ведомством. В последующем, 26 ноября 1921 г. он отдал распоряжение о создании в Особом отделе ВЧК морской части, «иначе флот всегда будет вне нашего ока»^{514}.

14 сентября 1918 г. Дзержинский подписал «Положение ВЧК о губернских и уездных чрезвычайных комиссиях» и предложил немедленно приступить к организации губернских ЧК, которые должны разделяются на четыре главных отдела: 1) отдел но борьбе с контрреволюцией, 2) отдел по борьбе со спекуляцией, 3) отдел по борьбе с преступлением по должности и 4) отдел иногородний; в менее важных губернских городах отдел по борьбе с контрреволюцией и отдел по борьбе с преступлением по должности могут быть совмещены в один отдел. ГубЧК и УЧК могут назначать в отдельные пункты комиссаров. В качестве вспомогательных отделов при губЧК создаются хозяйственный отдел и комендатура. Дзержинский подчеркнул, что «только при этой организации чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности выполняет те задачи, которые на нее возложены».

Немало времени Дзержинский уделял работе особых отделов, проводя в жизнь необходимость централизации чекистского аппарата. После 5 июля 1921 г. он писал Менжинскому: «Неподчинение Особому Отделу ЮгоЗапу фронта Особ. Отд. Черноморского и Азовского морей считаю неправильным. При неподчинении Особ. Отд. Юго-Зап. фронта — Морск. Особ. Отд. он обязательно выродится. При отсутствии фактического контроля при неподчиненности Ос. Отд. Юго. Зап. фронта конфликты Морского Ос. Отд. с ОО 13 и 14 армиями, а также с губчека неизбежны. Разделить борьбу за шпионаж на морскую и сухопутную — бесмыслица, а посему предлагаю выработать проект предложения о соподчиненности Морского Особ. Отд. Черного и Азовского морей в своей деятельности от грузинской границы до Таганрога Особ. Отдела Кавказского фронта, а от Таганрога до Днестра — Особ. Отд. от Кавказского фронта Юго-Зап. фронта и командованию морским силами в духе аналогичном взаимоотношениям ОО ВЧК и командованию отдельным фронтом»^{515}.

25 декабря 1921 г. Дзержинский снова писал Манцеву о важности не столько реорганизации, сколько упразднения особых отделов, считая, что особое существование ЧК и Особого отдела при отсутствии внешних фронтов — «доведет до драки и упадка. По-моему, в конечном счете, Ос. от. не должно быть. Персональная уния на верху не решает вопроса…Ужасно туго идет объединение, товарищи все друг друга «лучшие» особотделисты и вечекисты. А если объединения не произойдет, упразднят нас быстрее, чем это нужно. Сейчас положение таково, что какой-нибудь инцидент, даже мелкий, может вызвать крупные последствия. Каждый «обиженный» станет «обличителем». Но черт с этим. Пишу это не для нытья, нам нужно сейчас напрячь силы для перестройки, для избежания справедливых нареканий, быть на чеку. Злюсь на себя, что в связи с некоторыми перипетиями сам я расхлябался и несколько нервничаю». Органы ВЧК на местах, по мнению председателя ВЧК, должны быть едины, их базой является местная власть, и только там, где есть особые политические соображения, не следует передавать всей власти местным советским органам, а можно оставлять особые отделы для свободы действий центральной власти. Но представителем центральной власти по линии ВЧК должен быть ее представитель, он же начальник всех ЧК. — «Теперь это нетрудно было бы сделать вхождением Фрунзе в Совнарком». И Дзержинский предложил следующую схему построения чекистского аппарата: «Цупчерзком — единый и единственный орган ВЧК на Украине, Ос. от. не при Цупчр., а Цупчрезкома (как и у нас ни при ВЧК, а просто ВЧК). Никаких окружных Ос. от. (Какая их база? Окрвоенком?). Если нужно, при окрвоенкоматах могут быть уполномоченные нач. Цупчрезкома с правами, определяемыми не Конституцией, а Вашими полномочиями. Каждая губчека имеет там, где нужно, свой Ос. от. На случай военных действий и необходимости образовать армейские Ос. от. (подвижные, а не территориальные, приспособленными для войны, а не мира) должен быть мобилизационный план, уже сейчас составляемый.

Несмотря на эти мои взгляды, я приказ Ваш подпишу, ибо моя схема должна быть тенденцией, провести ее сразу трудно при не определившемся еще достаточно военном положении запада Украины и из-за персональных соображений. Ваши соображения^{516}.

В 1921 г. была улучшена организационная структура органов ВЧК на транспорте. 3 марта из подчинения войск ВЧК выведены железнодорожная и водная милиция, 27 июня, в соответствии с административным делением речного и морского транспорта, реорганизованы ТЧК. В первую очередь были созданы водные отделы при Петроградской, Южной, Кавказской, Сибирской ОКТЧК и Юго-Западной ДТЧК^{517}. Выступая на совещании представителей ВЧК, Центрального Комитета транспорта (ЦекТрана) и НКПС 17 мая с докладом о реорганизации ТЧК и их роли на транспорте, Дзержинский отметил, что принципы организационного строения ТЧК и транспорта должны совпадать, и главная задача ТЧК помогать НКПС, а борьба с контрреволюцией не может быть специализированной, ибо она «едина и ее нельзя подразделять на железнодорожную и гражданскую…»

Важной мерой явилась реорганизация Экономического управления, связанная со значительным повышением роли органов безопасности в защите важнейших экономических интересов государства и общества, основного экономического потенциала Советской России. Рассуждая о цели реорганизации ЭКУ ВЧК, 24 марта 1921 г. Дзержинский в письме Ихновскому отметил, что он напрасно нападает на построение ВЧК — «оно ни при чем. Наш аппарат— один из самых экономных и производительных и может быть лучше — это верно». Главная причина того, что «наше Экон. упр. хиреет, потому что нет в партии, в главках сознания его важности, с одной стороны, а с другой— потому что мы Эк. управлению поставили слишком широкие задачи. Мы слишком разбросались во все стороны. Экон. упр. нужно сосредоточиться на ударных группах. Этими, полагаю, должно себе поставить кроме топлива, НКВнешторг. Обсудите это у себя и с Ягодой (чл. кол. НКВТ). Надо составить план кампании, привлечь людей, привлечь внимание партии и бить в эту точку, не отвлекаясь до тех пор, пока не достигните результатов, т. е. пока НКВТ (не будет) реорганизован, сокращен в штатах, сменой в личном составе и т. д.

Достигнув этой задачи, надо перейти к другой. Третья ударная группа — это транспорт. Надо ТО ВЧК осознать свою основную задачу. Бороться за налаженность НКПС, который нуждается в лечении и поддержке ТО ВЧК не сознает этой задачи полностью. Поговорите с Благонравовым»^{518}.

10 июля 1921 г. Дзержинский сделал ряд принципиальных замечаний к проекту положения ЭКУ, в частности, указав, что ЭКУ ВЧК должно быть органом содействия всем наркоматам и учреждениям, предложив исключить восьмой пункт проекта, как неправильный. Авторы проекта подчеркивали в нем, что ЭКУ является единственным органом борьбы с преступностью в экономике. Это противоречило идее централизации и поставило бы ЭКУ над другими управлениями и отделами ВЧК. Но особенно Дзержинский возражал против пункта 13, в котором говорилось, что «по экономическим вопросам, возникающим в ВЧК или поступающим в ВЧК, Экономическое управление является единственным представителем в высших органах республики». Он расценил это как нежелание руководства ЭКУ полностью подчиняться руководству ВЧК: «Что это за бундовская монополия на «единственное представительство»? Эк. Управлению не хочется быть подчиненным полностью ВЧК. Вот что сквозит из целого ряда пунктов»^{519}. Замечания Дзержинского были учтены при окончательном редактировании положения об ЭКУ ВЧК. В принятом положении говорилось, что основную борьбу с преступностью в экономике ведет ЭКУ ВЧК, но в этой борьбе участвуют и другие подразделения и службы ВЧК.

В процессе реорганизации ЭКУ ВЧК во всей его структуре приоритет был отдан обеспечению оперативными средствами безопасности оборонного комплекса, транспорта, средств связи, объектов жизнеобеспечения городов, всех промышленных центров и тех объектов, которые имели стратегическое значение и могли представлять особый интерес для спецслужб и диверсантов противника. Аппарат не только ЭКУ, но и других оперативных управлений и отделов получил возможность ведения легальной, агентурной и технической разведок.

В 1921 г. Дзержинский отдал ряд распоряжений об упорядочении взаимоотношений органов ВЧК с местными органами власти и центром. 14 апреля он довел до сведения Дальбюро ЦК РКП(б) о том, что «согласно постановлению ЦК РКП от 14 апреля 1921 г. представитель ВЧК в ДВР в оперативном, административном и организационном отношении подчиняется полномочному представителю ВЧК по Сибири тов. Павлуновскому. Представитель ВЧК в ДВР является помощником тов. Павлуновского по ДВР»^{520}. А 21 апреля просил Благонравова обратить внимание Манцева на отношение с Украинской ЧК: «Украина имеет своего наркоминдела т. Раковского, с этим надо считаться»^{521}.

Для ликвидации параллелизма в ряде регионов страны произошло объединение особых отделов и губЧК. 12 июля 1921 г. Дзержинский утвердил «Положение об уездных политбюро», которые должны были работать под руководством ВЧК, исполняя ее приказания, но в то же время являться отделом уездного исполкома; начальник политического бюро имел в своем распоряжении сеть осведомителей, агентуру, подразделение войск ВЧК.^{522}.

После Гражданской войны были несколько увеличены штаты органов и войск безопасности. Так, численность центрального аппарата ВЧК с января по сентябрь 1921 г. выросла в 1,6 раза — с 1648 до 2645 человек. В центральный аппарат ВЧК входили три управления и два отдела: Административно-организационное управление для осуществления контроля за работой органов ВЧК и инструктирования подчиненных ему подразделений; Экономическое управление для борьбы с «экономическим шпионажем, вредительством и диверсиями в народном хозяйстве»; Секретно-оперативное управление (впоследствии получивший название «Секретно-политический отдел») для координации деятельности оперативных подразделений, ведения борьбы с «антисоветскими партиями, политическими группами и организациями» и должностными преступлениями, а также для наблюдения за интеллигенцией и духовенством (в его состав вошли Иностранный, Информационный, Оперативный, Особый и Секретный отделы); Особый отдел — для борьбы со шпионажем и контрреволюционными преступлениями, осуществления контроля за личным составом Красной Армии и Красного Флота; Транспортный отдел — для борьбы с «враждебными элементами» на железнодорожном и водном транспорте и надзора за его деятельностью. Эта сфера интересов советских органов безопасности впоследствии остались неизменными (менялись лишь названия) и находили свое оформление в том или ином структурном подразделении центрального и местных аппаратов органов безопасности (отделение, отдел, управление)^{523}.

Наряду с этим была оказана помощь тем губЧК, которые работали в особо трудных условиях. Так, по распоряжению Дзержинского были усилены Тамбовская и Гомельская губЧК^{524}.

Реорганизация губЧК позволила несколько сократить численность их аппарата, упорядочить работу отделов и служб. К ноябрю 1921 г. губЧК, как правило, имели в своем составе секретно-оперативную часть (оперативное и особое отделения, регистрационно-статистическое отделение, следственный аппарат), административно-организационную часть(канцелярию, хозяйственное отделение, секретариат), отделение по борьбе с политическим бандитизмом, экономическое отделение, один-два батальона войск ВЧК^{525}.

Одновременно с созданием чекистского аппарата и совершенствованием организационной структуры в ряде регионов началось его сокращение. «Первой ласточкой» было решение Малого СНК от 10 марта 1921 г., которое рекомендовало ВЧК «сократить число обслуживающих (курьеров, дворников, судомоек и т. п.) различные учреждения ВЧК не менее чем на 25 %»; ВЧК было предложено «совместно с РКИ в месячный срок выяснить возможность дальнейшего сокращения числа сотрудников», а вспомогательные учреждения ВЧК: аптеки, амбулатории, клубы и др. — передать в соответствующие учреждения.^{526}. 9 июня 1921 г. Дзержинский писал Уншлихту: «Сейчас важнейшей задачей поставлено фактическое сокращение штатов. Необходимо и нам произвести возможное сокращение. Полагал бы, что для [этого следует] создать боевую комиссию. Просил бы для этой работы привлечь т. Ягоду, а также и Беленького, который указывал мне часто, что у нас много лишних ртов. Думаю, что комиссии (или отдельным лицам) надо дать задание на разработку общего плана сокращения числа сотрудников и практических ежедневных предложений— того то и того уволить, его работу возложить на того-то, такую-то работу вовсе прекратить.

Было бы самое лучшее, если бы можно было найти лицо одно, которому поручить всю работу (предложения, решение осталось бы за Президиумом). Оно привлекло бы всех заинтересованных и имеющих что-либо сказать». (Не пошел ли бы Реденс?»^{527}.

Но масштабно сокращение началось с реформой ВЧК в конце 1921 г. Хотя отдельные решения правительством были приняты ранее. Так, 19 октября 1921 г. при выработке программы сокращения Красной Армии, как одну из мер, СТО постановил: «войска пограничной охраны расформировать, предоставив ВЧК использовать личный состав и имущество этих войск для укомплектования прочих войск ВЧК с передачей излишков Военному ведомству».

Характеризуя чекистский аппарат 1921 г., Ф.Э. Дзержинский отмечал: «Наш аппарат один из самых экономных и производительных», «У нас аппарат сильный и в общем дисциплинированный и крепко связанный от центра до мест»^{528}. Но иные исторические условия поставили новые задачи и потребовали коренной перестройки органов безопасности. Стало ясно, что полумерами здесь не обойтись. Поэтому была провозглашена реформа ВЧК.

В период ее подготовки от Л.Д.Троцкого поступило предложение о сокращении войск ВЧК до 20 тыс. человек. Считая это предложение абсолютно неприемлемым, Дзержинский 12 января 1922 г. телеграфирует из Сибири в Политбюро ЦК РКП(б), Уншлихту и Троцкому с просьбой приостановить решение вопроса до его возвращения. — «Такое предложение, подрывающее организацию внутренней безопасности Республики, вносится в СТО без согласования со мной, как наркомвнуделом и пред. ВЧК»^{529}.

Выполняя решение IХ Всероссийского съезда Советов, ВЦИК 6 февраля 1922 г. принял постановление «Об упразднении Всероссийской чрезвычайной комиссии и о правилах производства обысков, высылки и арестов». В нем говорилось, что для проведения в жизнь задач по обеспечению безопасности страны необходимо «образовать при НКВД РСФСР Госполитуправление под личным председательством наркома НКВД или назначенного СНК его заместителя, а на местах политотделы: в автономных республиках и областях при ЦИК и в губерниях при губисполкомах». В непосредственное подчинение ГПУ были переданы войска ВЧК. Структура ГПУ в основном не отличалась от структуры упраздненной ВЧК.

1 марта 1922 г. войска ВЧК преобразованы в войска ГПУ, в составе которых создано управление войсками с подчинением ему внутренних, конвойных и пограничных войск. На 10 апреля 1922 г. численность войск ГПУ составила 130 тыс. человек, из них 455 высшего и 13 050 среднего командного состава^{530}. Ввиду сокращения войск ГПУ, с 1 мая 1922 г. с них были сняты: охрана железнодорожных и технических сооружений, охрана и сопровождение грузов, товарных и пассажирских поездов^{531}. Несмотря на значительное сокращение войск в условиях борьбы с бандитскими формированиями было решено создать особые части войск ГПУ.

После образования ГПУ значительные изменения произошли в центральном аппарате, в частности в структуре ЭКУ, что напрямую было связано с желанием приспособить его к новым условиям борьбы с преступлениями в сфере экономических отношений. Говоря о необходимости реформы ЭКУ, Дзержинский в письме к Уншлихту 16 июля 1922 г. отметил: «Если бы Экономическое управление ГПУ было более-менее на высоте своих задач, оно могло бы сыграть большую роль в деле восстановления нашего хозяйства. В нем самом масса отрицательных сторон, раскрываемых при наблюдении других отраслей хозяйства. Вместе с тем другие ведомства, как общее правило, не считаются с интересами транспорта. До сих пор я от Эк. упр. не имел никакой помощи, хотя и ждал ее и готов всячески содействовать. Если бы Эк. упр. сознало свою роль, как, хотя очень важное не подсобное хоз. ведомственное учреждение и имело всегда ввиду интереса этих ведомств, то, наверное, было бы меньше в докладах беллетристики, а были бы данные, которые могли иметь существенное значение… С Эк(ономическим) управлением в его настоящем составе надо покончить. Лучше раньше его целиком раскассировать, компрометация — неслыханная»^{532}.

В ходе реорганизации было признано целесообразным включить в структуру ЭКУ восемь отделов: внешней торговли, сельского хозяйства, минерального топлива, общей информации, транспорта, промышленности, финансовый и внутренней торговли.

Говоря об улучшении структуры экономического отдела ТО ГПУ, Дзержинский в записке в ГПУ 25 июля 1922 г. подчеркнул, что он должен быть нацелен прежде всего на транспортную политику и приспособлен к реформам на транспорте. — «Без этого знания работа Эк. от. будет рвачеством и кустарничеством»^{533}.

К 19 сентября 1923 г. ЭКУ ГПУ имело в своем подчинении: отдел промышленности и торговли в составе отделений: тяжелой индустрии и топлива, легкой индустрии и военно-хозяйственного; отдел внешней торговли и финансов с отделениями: внешней торговли, финансов, транспорта и связи; отдел сельского хозяйства и кооперации с отделениями: земледелия, животноводства и сельскохозяйственной промышленности и кооперации; отдел информации и агентуры с отделениями информации и агентуры.

Для проведения в жизнь единых методов работы регистрационного аппарата была образована Центральная регистратура. В положении об этой службе было указано, что она рассматривается, как вспомогательное звено в работе по выявлению лиц, совершивших преступления в прошлом и привлекающимся по новым делам^{534}. 6 июня 1922 г. военно-политическая цензура, как в центре, так и на местах, решением СНК РСФСР была реорганизована в подотделы, отделения и пункты политического контроля (ПК) с подчинением СОУ ГПУ.

Наряду с реорганизацией центрального аппарата, были реформированы местные органы безопасности. 6 февраля 1922 г. губЧК преобразованы в губернские отделы ГПУ, вместо политбюро и информационных пунктов в уездах введены должности уполномоченных^{535}.

Была упрощена и структура ПП ГПУ губернских отделов. На 12 июля 1922 г. в составе каждого ПП ГПУ имелось две части: общая и секретно-оперативная, в которую входило пять отделов: секретный, особый, контрразведывательный, экономический и оперативный. Весь штат ПП ГПУ насчитывал 217 человек.^{536} Все территориальные органы ГПУ разделены на четыре категории, за исключением ГПУ при НКВД РСФСР, ГПУ Украины и Московского губернского отдела, у которых имелся особый штат. В штате губернского отдела первой категории было две части: общая и секретно-оперативная, в которую входило семь отделений: секретное, особое, контрразведывательное, экономическое, оперативное, информационное и регистрационное. В штате губернского отдела первой категории насчитывалось 165 человек, второй — 126, третьей — 92, четвертой — 35 человек^{537}.

11 октября в разговоре с председателем Моссовета Л.Б. Каменевым Дзержинский предложил упразднить МГО, образовав московские отделы ГПУ отделов и управлений и сокращая губернские аппараты. Каменев одобрил этот план — «усилить у нас центр отборными людьми, ослабить и уменьшить наши губерн. аппараты, заставить все наши органы вести баланс, что они дают и берут у Республики». На следующий день руководитель ГПУ писал Ягоде: «…Необходимо поручить всем отделам нашим разработать план осуществления этого проекта в кратчайший срок. Определите его и сообщите мне»^{538}.

Несколько ранее, 6 мая 1922 г. Дзержинский провел совещании ПП ГПУ, которое, обсудив его доклад о реорганизации особых отделов, приняло за основу внесенные председателем ГПУ предложения и решило создать тройку в составе В.Н. Манцева, С.А. Мессинга и Г.Г. Ягоды, которой поручить редактирование положения об особых отделах и дать на утверждение Дзержинскому, при этом «тройке обратить внимание при разработке положения по возможности избегать организационной ломки и не допустить расширения штатов»^{539}.

В первой половине 1922 г. было произведено значительное сокращение личного состав войск и органов ГПУ. На 1 августа по штату в ГПУ состояло 114 324 гласных и негласных сотрудника.^{540} Во всех ПП ГПУ насчитывалось 12 000 человек, в губернских и областных отделах — 720, в ОО округов и фронтов — 760, в ОКТО ГПУ-2700, в уездных ЧК и политбюро — 4450, на должностях уездных уполномоченных — 2028, в военно-цензурных отделениях — 9164, остальные в ряде других подразделений. Всего же по штату в ГПУ насчитывалось 49 487 человек. К тому же надо учесть и 12 492 секретных сотрудников и 52 345 осведомителей. К концу 1922 г. было значительно увеличено количество негласных сотрудников: до 36 400 человек^{541}.

Однако тяжелое экономическое положение страны требовало еще большего сокращения госаппарата. Председатель ГПУ предложил СТО не позднее 12 октября 1922 г. «перевести ГПУ и его органы в пределах отпущенных им денежных и продовольственных средств на коллективное снабжение с максимальным сокращением штатов, с тем, чтобы с 1 февраля, исходя из достигнутого сокращения, установить новые ставки, обеспечивающие прожиточный минимум сотрудников»^{542}. Для ведения дальнейшей работы по сокращению штатов 16 октября 1922 г. Ф.Э. Дзержинский поручил подготовить циркуляр, в котором учесть, что бюджет ГПУ является «бременем для государства», что оно «потребляющее, но не производящее ведомство» и должно «жить за счет труда других… Поэтому необходимо со всей энергией приступить к экономии расходов и к сокращению штатов, не допуская ни развала, ни тунеядства,… необходимо в ежемесячных отчетах отмечать, сколько губотдел стоил государству и что он дал государству».

1923 г. начался с организационных изменений в пограничной охране. В связи с решением ВЦИК и СНК РСФСР от 11 января 1923 г. местные органы Центроэвака подлежали ликвидации, поэтому все его пограничные и карантинные пункты были переданы в ведение ГПУ. На местные пограничные органы ГПУ были возложены обязанности по организации приема и направлению к месту жительства возвращавшихся на родину бывших солдат Русского эспедиционного корпуса во Франции и бывших чинов белых армий^{543}.

Продолжалось сокращение войск и органов ГПУ. За счет перестройки организационной структуры, упрощения ряда звеньев и сокращения обслуживающего персонала с 1 октября 1922 г. по 1 февраля 1923 г. штаты ГПУ уменьшились на 40 %, а штаты ПП ГПУ— к концу 1923 г. на 50 %.^{544}.

6 марта 1923 г. Дзержинский предложил Уншлихту сократить отдел по борьбе с бандитизмом, «дав Самсонову и Благонравову по одному уполномоченному, если это нужно…».^{545}

В процессе работы в составе комиссии ЦК РКП (б) по госаппарату накануне ХII съезда РКП (б) Председатель ГПУ дал поручение начальнику Административно-организационного управления И.А. Воронцову подготовить доклад о возможности сокращения центрального аппарата и улучшении его структуры. Воронцов 10 апреля 1923 г. представил ему доклад о недочетах в деятельности ГПУ, больше обратив внимания на раздутость аппарата, ненормальное соотношение обслуживающей части и основных оперативных подразделений, отсутствие четкого разграничения функций управления и исполнения и др. «Единственным выходом из положения, — отмечал Воронцов, — является… создание научно-исследовательской комиссии из достаточно авторитетных работников ГПУ, которая сумеет учесть, переработать и применить к ГПУ лабораторный опыт научных станций и других ведомств и теоретических изысканий ЦИТа и других институтов нормализации».

Внимательное рассмотрение предложений Воронцова было необходимо и для претворения в жизнь постановления Политбюро ЦК РКП (б) от 21 апреля 1923 г. о постепенном дальнейшем сокращении штата ГПУ: к январю 1924 г. он должен был составить вместо 36 400 — 12 500 человек^{546}. На самом деле число сотрудников центральных и местных органов ГПУ в 1923 г. было следующим: в сентябре — 20 811 человек, в ноябре — 19 989, в декабре –19 579 человек^{547}.

Анализ документов коллегии и управлений ГПУ показывает, что усилия их сотрудников были направлены на упрощение структуры, сокращение до минимума обслуживающих частей (канцелярии, хозяйства, связи), реорганизацию делопроизводства, объединение чекистских органов, находившиеся на одной территории. Центр тяжести был перенесен на агентурное осведомление.

11 июня 1923 г. была создана комиссия по нормализации работы ГПУ под председательством члена Коллегии Я.Х. Петерса.^{548} В положении о комиссии подчеркивалось, что в ее обязанность входит разработка приемов научной организации труда и управления, изучение действующей структуры ГПУ, опыта работы местных органов ГПУ, учреждений и институтов, знакомство с вопросами организации труда и управления.

Свою деятельность комиссия начала с анализа структуры ГПУ, каждого подразделения центрального аппарата, изучения материалов с мест, знакомства с опытом других учреждений применительно к ГПУ. В плане работы на второе полугодие 1923 г. основной задачей было создание организационной схемы с более упрощенной структурой ГПУ, исключающей параллелизм, раздробленность управления и безответственность, но в то же время предполагающей налаживание постоянного информирования органов ГПУ, отчетности и статистики.

На Коллегии ГПУ 27 сентября 1923 г., после обсуждения доклада Петерса о работе комиссии по нормализации работы ГПУ, было решено сократить центральный аппарат с 2300 до 150 человек.

Но за 20 дней до этого, ввиду финансового положения страны и в связи с этим очень низкой зарплатой рабочих, Дзержинский в письме Ягоде и Менжинскому, отметив, что расходы ГПУ ложатся «целиком своей тяжестью на страну (так как мы орган не производственный), поручил максимально сократить расходы ведомства и, в частности «раскассировать штабы наших войск (центр и округа), политсекретариат, предельно уменьшить в губерниях и ОГПУ нестроевой состав наших войск, сократить в аппар. ГПУ конторск. элемент и обслуживающий само ГПУ.

Урезать предельно расходы из секретных сумм, переложить тяжесть содержания погранвойск на доход от контрабанды и т. д…»^{549}.

После образования ОГПУ аппарат центра и мест продолжал совершенствоваться. Были приняты меры, направленные на поиск новых организационных форм в условиях жесткой экономии средств.

На 1 ноября 1923 г. в состав ГПУ входили: 13 ГПУ союзных республик, 82 контрольно-пропускных пункта, 234 пограничные заставы, 8 окружных транспортных отделов, 15 ДТО. Штатная численность территориальных органов и войск ГПУ (без Дальневосточной республики) составила 33 152 человек, т. е. 63 % численности, утвержденной Политбюро ЦК РКП (б) 25 ноября 1921 г. Число штатных секретных сотрудников было сокращено на 80 %. ГПУ располагало собственными воинскими формированиями, аппаратом уполномоченных при СНК союзных республик, представителем в Верховном Суде Союза ССР^{550}.

1 ноября 1923 г. была создана комиссия, которой поручено подготовить предложения о возможном сокращении сметы органов безопасности. Но с этого времени Дзержинский начинает активную борьбу за сохранение оставшегося штата ГПУ, считая дальнейшее его сокращение недопустимым. 2 ноября 1923 г. он писал в Политбюро ЦК РКП (б): «Сокращение сметы ОГПУ на 5 мил. рублей после имевшего в прошлом опер. году сокращения с 72 мил. до 59 — ставит нас в положение, когда мы не в состоянии будем выполнить возложенную на нас задачу. Сейчас внутреннее положение в смысле натиска всех антисоветских и шпионских и бандитских сил очень напряженное. Мы уже сокращение довели до пределов. Возможная экономия должна покрывать новые увеличенные ставки войскам, непредвиденные в нашей смете. Поэтому я ходатайствую о восстановлении нашей сметы до первоначально принятой суммы. Для рассмотрения этого ходатайства и проверки правильности его прошу назначить комиссию в составе Куйбышева, Сокольникова и Дзержинского с правом замены Менжинским»^{551}.

Предвидя возможность дальнейшего уменьшения численности сотрудников ГПУ, Дзержинский намечает реализовать предложение К.В. Паукера «чекизировать» милицию и уголовный розыск. С соображениями по этому плану он делиться с Г.Г. Ягодой 25 ноября 1923 г.: «…Раньше, чем дать ход этому делу надо уже сейчас иметь кандидата или кандидатов на эту работу (правильнее — на эти работы) и наметить правильные взаимоотношения с Моск. Советом, ибо иначе никогда на это М. Совет не согласится.

Я думаю, что необходимо пока подчинение произвести фактически, но не формально путем назначения начальника отдельного управления Мос. совета кого-либо из членов нашей коллегии или наших ответст. работников по совместительству, но такого, который от нас не станет отрываться. И через него мы должны будем постепенно чекизировать милицию и угол. розыск. Вся трудность сейчас найти такого кандидата, но без этого этот проект не пойдет. Подумайте об этом вместе с В[ячеславом] Р[удольфовичем] и посоветовавшись с членами Коллегии. А перспективы были бы большие. Но имейте ввиду, что такой шаг— это начало движения в направлении упразднения НКВнудел и ГПУ и создания Комиссариата охраны революц[ионного] порядка»^{552}.

Комиссия, созданная Политбюро ЦК РКП(б) по предложению Дзержинского от 2 ноября 1923 г., 12 декабря внесла свои предложения в Политбюро. После обсуждения данной проблемы Политбюро образовало новую комиссию, уже в составе В.В. Куйбышева, Ф.Э. Дзержинского и Г.Я. Сокольникова. По ее докладу Политбюро ЦК РКП(б) утвердило годовую смету ОГПУ в 72 миллиона рублей. Вместе с тем комиссия указала на необходимость продолжения работы по изучению возможности сокращения ОГПУ и его сметы до 65 773 тысяч рублей^{553}.

В этот же день Дзержинский писал ЦК РКП (б) Сталину, направив копии письма Куйбышеву и Сокольникову. Он указал, что создана специальная комиссия, по докладу которой Политбюро утвердило годовую смету ОГПУ в 72 мил. руб. «с тем, чтобы комиссия продолжала свою работу по изысканию дальнейшей возможности сокращений»; ОГПУ наметила сокращение годовой сметы до 65 778 042 руб., что определяет его смету на январь 1924 г. в 5 361 000 руб. вместо 6 мил. руб. Но НКФин, не считаясь с работой комиссии, намечает смету на январь в 4 500 000 руб… т. е. на 195 мил. меньше, чем в декабре. — «Я категорически протестую против таких действии НКФина как по формальным соображениям, так и по существу и прошу ЦК РКП указать НКФину, что он не может сокращать нашей сметы без решения П/бюро по заключению комиссии П/бюро,

Я должен еще раз указать, что нами (ОГПУ) самими ведется работа по дальнейшему планомерному сокращению, но такое НКФиновское механическое сокращение даст в результате только полную дезорганизацию ОГПУ и его органов»^{554}. Но, исходя из установок ЦК РКП (б) и СНК СССР о сокращении расходов на госаппарат, комиссия в начале 1924 г. установила минимальную смету ОГПУ до 58 миллионов рублей в год. Решение комиссии было утверждено Политбюро ЦК РКП (б). Для того, чтобы уложиться в указанную смету, ОГПУ свернуло строительство пограничных кордонов, значительно уменьшило охраняемый участок морской границы, численность войск. Однако НКФ провел через СТО постановление о сокращении предельной сметы ОГПУ еще на 0,5 миллиона рублей. ОГПУ было поставлено перед необходимостью уменьшения ассигнования на продовольственное и вещевое снабжение чекистов, возникли трудности с проведением демобилизации и призыва нового набора.

Поэтому 20 февраля 1924 г. Дзержинский ходатайствовал перед Политбюро ЦК РКП (б) о том, чтобы оно дало указание НКФ о недопустимости дальнейшего снижения сметы ОГПУ, хотя уже «проведено через СТО постановление, которым по февральскому плану, утвержденному для ОГПУ в 5.000.000 руб. падает снижение на сумму 250 000 руб., и мартовский план, равный для ОГПУ также 5 000 000 руб., предложен таковым же снижением.

Таким образом, общая сумма сметы ОГПУ за февраль н март месяцы подверглись сокращению на 500.000 руб., каковы должен быть почерпнуты из операционных кредитов ОГПУ, так как фонд зарплаты, естественно, не может быть снижен, вследствие чего сокращения февральского и мартовского планов, определяемое Наркомфином в 5 %, фактически для сметы ОГПУ является равным 14 %,

При указанном сокращении сметы ОГПУ становится перед необходимостью уменьшения ассигнований на текущий февраль м-ц продовольствию и вещевому довольствию войск, что повлечет за собой неполное удовлетворение полагающимися по положенной норме пайком красноармейцев и приостановку платежей трестам по договорам за поставленное вещдовольствие.

Кроме того, ОГПУ лишено будет возможности провести демобилизацию и замену демобилизуемых новым набором, т. к. кредитов на таковую операцию совершенно не будет.

В силу вышеизложенного ОГПУ ходатайствует об указании Наркомфину СССР на невозможность проектируемого снижения но мартовскому плану, о предложении Наркомфину открыть по 0ГПУ назначенные кредиты полностью в пределах, утвержденных комиссией тов. Куйбышева, т. е. в сумме, равняющейся на март м-ц 5 000 000 руб. и об увеличении таковой на 250 000 руб., т. е. на сумму, удержанную по февральскому плану»^{555}.

На следующий день Политбюро ЦК РКП(б) постановило не производить сокращения бюджета ОГПУ без внесения этого вопроса в Политбюро.

После 21 февраля 1924 г. Дзержинский снова обращается в Политбюро ЦК РКП (б): «Политбюро на заседании от 21 февраля с. г. постановило в дальнейшем не производить сокращения бюджета ОГПУ без внесение вопроса в Политбюро ЦК РКП.

На другой же день (22 февраля) на заседании СТО в общем порядке было произведено дальнейшее сокращение бюджета ОГПУ без предварительного уведомления заинтересованного ведомства и без внесения в Политбюро.

Ввиду этого ОГПУ вносит протест против этого сокращения, как по формальным основаниям, так и по существу»^{556}. Несмотря на это, 22 февраля без согласования с Политбюро ЦК РКП (б) СТО сократил смету ОГПУ еще на 725 тысяч рублей. 26 февраля 1924 г. Дзержинский снова внес протест в Политбюро ЦК РКП(б): «По постановлению П/бюро смета ОГПУ сокращенная специальной комиссией П/ бюро (Куйбышев, Сокольников, Дзержинский) не подлежала дальнейшему сокращению без санкции П/бюро. Между тем, мартовская смета ОГПУ снова сокращена CTО на 725 000 рублей чисто механическим путем (с 5 миллионов смета сокращена до 4 275 000).

Протестуя против этого сокращения и прося П/бюро восстановить нашу смету в размерах 5 миллионов, я должен предупредить, что при таком положении ОГПУ обречено на неминуемый развал и разложение»^{557}.

В течение 1924 г. по инициативе руководства ОГПУ уже были ликвидированы губотделы в Москве, Ленинграде, Ростове-на-Дону и Новониколаевске и их функции возложены: в Москве — на аппарат ОГПУ, а в остальных городах — на аппараты областных (краевых) уполномоченных. Приказом от 28 февраля 1924 г., «виду оторванности начальников отделов от судебного разбирательства преступлений сотрудников своих отделов и для лучшего ознакомления с личным составом и лучшей увязки в работе, а также ввиду сокращения штатов» было решено упразднить юридический отдел ОГПУ. А для инструктирования сотрудников, юридического оформления и надзора учредить при Коллегии ОГПУ должность особоуполномоченного, к которому стали направляться «все следственные дела по преступлениям сотрудников»^{558}.

Председатель ВЧК несколько смягчил свою позицию. 19 июня 1924 г. он писал Кацнельсону: «Смета наша в 5 911 000, безусловно, для государства чрезмерна. Прошу сформировать группу для проверки целесообразности такой сметы путем ознакомления с действительностью по каждому расходу, проверив, нет ли дополнительных доходов, лишних штатов, должностей, учреждений, помещений, складов, изданий etc etc. Для этой работы не жаль людей. Найдите их, сговоритесь с Манцевым, надо привлечь лучших из РКИ, ЦКК. Линия: все лишнее долой, то, что необходимо, оставить, жалование давать приличное за работу, а за безделье гнать вовсе»^{559}. А 9 июля 1924 г. Дзержинский направил в Политбюро ЦК РКП (б) записку на имя И.В. Сталина, в которой предложил еще сократить численность войск ОГПУ. «Я думаю, — писал он, — кадровый постоянный контингент полевых войск должен быть максимально сокращен — обратить все внимание на технику, на спорт, на физкультуру и пр. и прежде всего обратить все средства для поднятия советского патриотизма у рабочих и крестьян».

И все же Дзержинский резко и весьма аргументировано выступил против намерения НКФина снова урезать смету ОГПУ на 1924/1925 финансовый год. Не позднее октября 1924 г. он писал заместителю наркома финансов СССР Н.П. Брюханову: «Отношением своим от 18 августа с. г. за № 027/ОТ/1890с Народный комиссариат финансов обратился с предложением о сокращении аппарата органов и количества войск ОГПУ в целях сокращения ассигнований по смете будущего 1924/25 бюджетного года… для достижения возможно благоприятного баланса по госбюджету и обращения максимального количества средств на покрытие хозяйственных и производственных нужд страны. — Признавая всю важность стоящей перед Наркомфином задачи и принимая также все меры к сокращению расходов по линии нашего аппарата, я все же вынужден не согласиться с Наркомфином, ибо предлагаемое сокращение существенным образом должно отразиться в отрицательную сторону на деле выполнения ОГПУ возложенных на него высшими инстанциями задач».

Дзержинский утверждал, что в отличие от данных НКФ, местные органы ОГПУ в своих донесениях отмечают физическую невозможность справляться с возложенными на них задачами, нагрузка в работе доходит до наивысших размеров, чего нет ни в одном coветском органе; большинство сотрудников измотаны, они служат, если не с момента образования ЧК, то не менее 4–5 лет, а из-за недостаточной материальной обеспеченности «могут выйти из строя». В сравнении с материальной обеспеченностью работников других ведомств, сотрудники ОГПУ обеспечены на 20–30 % ниже. Исходя из этого, с учетом пожеланий НКФ, председатель ВЧК счел возможным после точного подсчета уложить потребность ОГПУ в 26 тыс. денежных пайков по 50 руб. и включить в смету на 1924/25 год, но отметил, что и снижение фонда зарплаты невозможно — это приведет к нежелательным явлениям. — «Попутно указываю, что по условиям работы ОГПУ не считаю возможным проведение штатов последнего в общем порядке, установленном для остальных ведомств, и нахожу, что постановления комиссий, рассматривающих штаты ОГПУ и определивших количество денежных пайков для такового, достаточно авторитетны и не нуждаются в подтверждении.

Переходя к вопросу о сокращении численности территориальных войск, заявляю, что таковое сокращение произведено быть не может по целому ряду обстоятельств, уже неоднократно докладываемых в законодательных инстанциях. Вопрос о сокращении погранвойск не имеет места. Конвойные же войска из ведомства ОГПУ переданы, и вопрос об их сокращении следует поднять по месту их настоящего подчинения…»

В это же время Дзержинский просил Ягоду составить проект письма в комиссию Политбюро ЦК РКП (б) следующего содержания: «В связи с неслыханным нажимом НКФина сократить смету ОГПУ, я вынужден письменно со всей ответственностью заявить комиссии и П/бюро, что я, как председатель ОГПУ, которому партия доверила этот пост с октября 17 г., ответственности за это сокращение сметы взять на себя не могу и вынужден предостеречь партию, что этот эксперимент может стать началом развала органа охраны Революции и его работ. Я никогда с такими заявлениями в связи с сокращениями не обращался. Я всегда сам производил огромнейший нажим внутри в сторону сокращения, и теперь должен заявить, что дальше нельзя, ибо наши органы перенапряжены работой. Дальнейшее сжатие возможно столь ничтожно, что нам неслыханно трудно произвести такую перегруппировку, чтобы найти средства (столько-то) для увеличения жалования войскам согласно повышения военных тарифов. В самом деле, работа наша по объему по сравнению с прошлым годом не сократилась, она еще более усложнилась, между тем, мы на протяжении истекшего года столь уплотнились и упорядочили свою работу, что сократили свою смету на 20 мил. рб. в год. В 1 квартале 23/24 г. наша смета вместе с ДВО и Закавказскими была 19 849 117 рб., ныне мы просим на квартал 14 750 000 рб., т. е. на 5,1 мил. меньше на один квартал, т. е. на год на 20,4 м. меньше.

Такая смета для нас столь мала, что она потребует от нас величайшего напряжения и экономии. Я не прошу больше, ибо понимаю необходимость величайшей экономии, хотя в этом году повышение военных тарифов потребует от нас новых расходов, около 2 миллионов рублей.

Т. Сокольников требует сокращения сметы нашей (он требует сокращения, начиная со II квартала, на остальные 3 квартала столько-то, т. е. он требует сокращения в годовом масштабе на 12 597 000 рб., т. е. на 21 с лишним %, безусловно, подходит сейчас по вопросу политически, желая ГПУ ослабить и свести на нет, считая [что] этот орган уже свое время отживает. Это выявилось на первом заседании комиссии совершенно определенно.

Между тем, такой уклон чреват колоссальными опасностями. Сдача позиции и отступление по линии ГПУ, когда отношение и рабочих и крестьян к этому органу как в СССР, так и за границей самое дружественное, когда этот орган не потерял живой души и всегда первый сигнализировал партии всякие настроения и опасности и когда этот орган никогда еще не нарушил партийных директив и линии, а всегда был и есть слугой и борцом партии, когда этот орган сплошь коммунистичен и несет свое тяжелое бремя как верные сыны революции и партии, когда дисциплина в нем жива и сильна, когда он работает с полной нагрузкой, сдача это позиции, безусловно, означает дальнейшее отступление пред нэпом обывателей и буржуев всех только и разоружение революции. Я потому решительным образом возражаю против дальнейшего сокращения нашей сметы.

У многих представление, что чекистам хорошо живется. Это неверно. Мы канцелярский и по хозяйству труд ужали до пределов. Огромное большинство наших сотрудников — это оперативники — в большинстве бывшие рабочие высокой квалификации — работают без ограничения времени — в напряжении. А жалование получают самое скромное — в среднем… отдельные примеры,…а в других учреждениях, где работают по часам..

Мы заботился о своих, оказываем всяческую поддержку, мы — тесная коммунист. семья — и это — как сознание важности нашей работы, держимся». Дзержинский просил утвердить смету, как она была принята первоначально, т. е. в 54 млн. руб. в год, без конвойной стражи, с 20 млн. годовым сокращением по сравнению со сметой 1 квартала прошлого года^{560}. 18 марта 1925 г. он писал Г.Е. Зиновьеву, что «для ОГПУ пришла очень тяжелая пора», видя главную причину этого в недооценке значения органов безопасности Н.И. Бухариным, Г.Я. Сокольниковым, М.И. Калининым и некоторыми работниками НКИД^{561}.

В РГАСПИ есть любопытный рисунок. Кто-то из членов правительства на одном из заседаний 30 июня 1925 г. нарисовал портрет председателя ОГПУ на фоне меча и написал: ««Ф. Дзержинский-меч пролетарской революции». Дзержинский рядом дорисовал трех человечков, держащих напильник, и подписал: «А это Бухарин, Калинин и Сокольников, подтачивающие «меч»^{562}.

Полемика Дзержинского и Сокольникова была отражением борьбы мнений о роли органов безопасности в политической системе общества. Следовало учитывать, что на решение этого вопроса влияло много обстоятельств. Во-первых, шел постоянный поиск оптимального варианта организационной структуры ВЧК-ОГПУ, который бы позволил им действовать наиболее эффективно. Во-вторых, во всем сказывалась нехватка средств. В государстве, которое восстанавливало народное хозяйство, решало важнейшие задачи развития экономики, приходилось заботиться о сбережении государственных средств. Наркомат финансов имел возможность видеть эту проблему более широко, чем руководители других ведомств. Да и сокращение ассигнований шло не только по линии ОГПУ. Поэтому в большинстве случаев предложения НКФ поддерживались и в Политбюро ЦК РКП (б), и в СНК СССР, и в СТО. И сам Дзержинский, понимая, что сокращение отдельных подразделений ГПУ ведет к отрицательным результатам и негативным явлениям, шел на это сознательно, потому что иного выхода не было. Но Дзержинскому лучше, чем кому бы то ни было, виден был тот предел, до которого можно было идти по пути сокращения и который не был заметен Сокольниковым и другими. И в этих случаях он боролся на всех уровнях, вплоть до высших советских и партийных органов. В-третьих, у ряда руководителей в центре и на местах было несколько иное, чем у руководителей ОГПУ, понимание роли органов безопасности, путей их совершенствования. Об этом свидетельствует дискуссия 1924 г. о судьбе ОГПУ и НКВД.

18 апреля 1924 г. Дзержинский предложил Ягоде направить секретное письмо в губотделы ОГПУ о решении Политбюро ЦК РКП (б), чтобы они рассмотрели у себя этот вопрос и прислали свою и местных исполкомов точку зрения с изложением всех «за» и «против» по каждому варианту. «Надо написать, — подчеркнул он, — подробно и вполне объективно без агитации и без тени какого бы то ни было давления в сторону передачи нам милиции и уг. розыска. Вариант: упразднение НКВДел с передачей милиции и розыска полностью местным советам, а оперативным нам подчинением не так уж плох. Надо подумать, что именно по милиции и уг. розыску не может быть централизовано. Не достаточны ли общие законод. нормы, принимаемые ЦИКом, СНКом и СТО? без существования оперативного центра?»^{563}.

Советские руководители в центре и на местах придерживались двух точек зрения на будущее ОГПУ и НКВД: первой — оставить эти ведомства без изменений, второй — подчинить многие структуры НКВД органам безопасности. Об этом можно судить по переписке руководителей НКВД и местных Советов, которые внесли и другие предложения. Из 52 губисполкомов 10 высказались за оставление этих ведомств самостоятельными с некоторыми структурными изменениями, 5 — за передачу ОГПУ в НКВД, 2 — за ликвидацию ОГПУ, 4 — за объединение милиции с ОГПУ и их подчинение губисполкомам, остальные — за то, чтобы ничего не менять^{564}.

Это объясняется прежде всего тем, что в основе своей он был максимально приближен к потребностям мирного времени. Однако ввиду нехватки средств на его содержание, руководство ОГПУ вынуждено было пойти на сокращение объема работы некоторых структур.

Вместе с тем в ряде случаев правительство шло на усиление некоторых структур ОГПУ по ходатайствам Дзержинского. 24 апреля 1925 г., сославшись на просьбу Чичерина о необходимости усиления пограничной охраны на Дальнем Востоке, в Средней. Азии и Закавказье, он поручил Ягоде возбудить перед ЦК «срочно совместно с НКИДел формальное ходатайство об увеличении наших войск до необходимых пределов и об отпуске средств на улучшение техники вооружения в погранполосе и на развитие агентурной работы по охране границы»^{565}.

При подготовке к рассмотрению проекта контрольных цифр бюджета на 1925/1926 г. НКФ снова запланировал сокращение ассигнований ОГПУ. 3 июля 1925 г. Дзержинский поручил Ягоде «подготовить наше предложение. По-моему, бюджет наш в 25/26 г. должен быть больше, чем в 24/25 г.^{566}.

Следовательно, всестороннее обсуждение вопроса о месте и роли органов ГПУ в политической системе способствовало более четкому пониманию их функциональных обязанностей, отношений с другими ведомствами, путей совершенствования организационной структуры ОГПУ. В последующем проводимые сокращения уже в меньшей степени касались аппарата чекистского ведомства, чем сокращения 1922–1924 гг. Это объясняется, прежде всего тем, что в основе своей он был максимально приближен к потребностям мирного времени. Однако ввиду нехватки средств на его содержание, руководство ОГПУ вынуждено было пойти на сокращение объема работы некоторых структур, в частности, политического контроля. С 9 декабря 1925 г. он был упразднен в уездах и округах и оставлен лишь в губернских и областных центрах, а также в тех окружных центрах, которые по своим масштабам были равны губернским. Для ведения профсоюзной работы в ОГПУ вместо профсоюзов были созданы культурно-бытовые комиссии, которые в своей работе руководствовались «Положением о членстве сотрудников ОГПУ и об органах союза в учреждениях ОГПУ», принятом ВЦСПС и ОГПУ 11 октября 1924 г.^{567}.

В связи со складывавшимся международным положением и изменениями во внутренней политике ВКП (б) и Советского правительства, новыми правами и обязанности органов ОГПУ произошло дальнейшее уточнение структуры ОГПУ. К концу 1925 г. его центральный аппарат состоял из Председателя, Коллегии, Секретариата и трех управлений: Экономического, Административно-организационного, Секретно-оперативного; пятнадцати отделов: Иностранного, Пограничной охраны и Главной инспекции войск ОГПУ, Специального, Финансового, Хозяйственного, Связи, Секретного, Контрразведывательного, Особого, Информации и Политконтроля, Транспортного, Восточного, Оперативного, Центральной регистратуры и тюремного, а также специального отделения, особоуполномоченного, санитарной части, комиссии по распределению и контролю секретных сумм, Центрального шифровального бюро. С ноября 1926 г. Отдел пограничной охраны и Главная Инспекция войск ОГПУ стала именоваться «Главным управлением погранохраны и войск ОГПУ»^{568}.

Повышенное внимание к госаппарату в середине 1920-х гг. объяснялось стремлением большевистской партии создать органы власти в центре и на местах, соответствовавшие ее требованиям, но оно во многом не увенчалось успехом. «Надо прямо признать, — писал Ф.Э. Дзержинский, — что в этой борьбе до сих пор мы биты. Активнее и победоноснее другая сторона. Неудержимое раздутие штатов, возникновение все новых и новых аппаратов, существующая бюрократизация всякого рода дела — горы бумаг и сотни тысяч писак, захватывание больших зданий и помещений, автомобильная эпидемия, миллионы излишеств. Это легальное кормление и пожирание гос (ударственного) имущества этой саранчей. В придачу к этому неслыханное и бесстыдное взяточничество, хищения, нерадение». Поэтому «разрешение вопроса госаппарата, — по мнению Председателя ОГПУ, — есть вопрос существования рабоче-крестьянской России»^{569}.

Эти недостатки, хотя и в меньшей мере были присущи и аппарату ОГПУ.

Наряду с совершенствованием организационной структуры административных органов управления, не меньшее внимание Ф.Э. Дзержинским было уделено и общественно-политическим структурам. Речь идет в большей мере об аппарате партии большевиков в органах ВЧК-ОГПУ.

Идея руководителей компартии о четком разделении функциональных обязанностей между советским административным государственным аппаратом и политическим (партийным) не была проведена в жизнь. Более того, постепенно начали стираться различия между органами коммунистической партии и государства. И вся высшая власть в стране сосредоточилась в Политбюро и Оргбюро ЦК РКП (б) — ВКП (б). Она стала абсолютной и через широкую сеть различных элементов общепартийной структуры охватила все стороны жизни и деятельности коллективов сотрудников ВЧК-ОГПУ. Ни одно важное решение, касавшееся органов безопасности, во всех государственных структурах не принималось без участия партийных органов. Следовательно, общественно-политическая структура в лице аппарата коммунистической партии, от первичной партийной организации до ЦК, была важнейшим элементом чекистского ведомства, позволявшей ей предметно руководить всеми сторонами деятельности органов ВЧК-ОГПУ.

При этом много внимания уделялось тесной работе двух структур: административной и партийной. Это было необходимо, потому что не всегда чекисты и коммунисты-руководители доверяли друг другу, а сотрудники ВЧК-ОГПУ принимали решения без учета мнения парткомов.

Одним из существенных факторов влияния партии коммунистов на все стороны жизни и деятельности органов безопасности была работа их руководителей в составе парткомов в центре и на местах. Так, Дзержинский являлся членом ЦК РКП (б), Оргбюро, а с июня 1924 г. — кандидатом в члены Политбюро ЦК партии. Руководители ВЧК-ОГПУ: Ф.Э. Дзержинский, И.К. Ксенофонтов, В.Р. Менжинский, И.С. Уншлихт, М.А. Трилиссер и другие избирались делегатами партийных съездов, конференций, принимали участие в заседаниях всех руководящих партийных органов: Политбюро, Оргбюро, Секретариата и отделов ЦК РКП (б) при обсуждении самых актуальных вопросов, связанных не только с работой чекистских органов. Полномочные представители и руководители губЧК (отделов ГПУ-ОГПУ) являлись членами областных бюро, бюро губкомов и других партийных комитетов, делегатами губернских и областных конференций и др.

В борьбе с восстаниями, мятежами и бандитизмом чекистам серьезную помощь оказали части особого назначения (ЧОН). Они действовали с весны 1919 г. Эта «партийная гвардия» была созданной по решению ЦК РКП (б) при губернских и уездных партийных комитетах «для оказания помощи органам советской власти по борьбе с контрреволюцией». В 1921 г. ее кадровый состав насчитывал около 40 тыс. человек. Всего же в ряды чоновцев было вовлечено 363 045 человек^{570}.

ЧОН в дополнение к структурам ВЧК-ОГПУ имели осведомительный аппарат и разведывательные отряды, состоявшие в основном из молодежи, а в некоторых селах т. н. разведывательные базы. Разведчики собирали сведения о политических настроениях населения, его отношении к власти, о численности, вооружении и дислокации контрреволюционных элементов.^{571} «Положение об организации секретно — осведомительной сети частей особого назначения» было выработано начальником КРО ГПУ А.Х. Артузовым.

В нем указывалось, что секретно-осведомительная сеть ЧОН работает на основе параллелизма с осведомительной сетью ГПУ под руководством органов ГПУ. Личный состав осведомителей назначается из числа коммунистов ЧОН в порядке воинской и партийной дисциплины соответствующими командирами ЧОН»^{572}.

Информация от агентурно-осведомительной сети ЧОН в ГПУ стала поступать с конца 1922 г. о «всякого рода контрреволюционной деятельности на фабриках, заводах, в учреждениях, селах и деревнях». В приказе № 264 от 20 октября 1922 г. отмечалось, что такая осведомительная работа, «дающая в каждом случае несистематизированный и отрывочный материал при умелом руководстве и направлении его, а также и тщательном изучении результатов данных, представляет значительную ценность».

Наряду с наличием двух постоянных структур аппарата ВЧК-ОГПУ (штатной и общественной) существовал и аппарат, создаваемый на определенный срок путем делегирования ее представителей в состав различных комиссий, инспекций, временных совещаний и др. Эта практика была широко распространена и имела важное значение для работы органов безопасности. Она позволяла лучше знать положение дел в той или иной отрасли народного хозяйства, государственной или политической структуре, работавших там сотрудников и решать многие вопросы в процессе работы, опираясь на знание дела, укрепляло связи органов ВЧК-ОГПУ с другими ведомствами и парткомами РКП (б) — ВКП (б). Так, постановлением СТО от 5 января 1921 г. чекисты вошли в губернские комиссии по улучшению условий жизни войск, 9 февраля 1921 г. решением СТО они были включены в состав временного совещания по Донбассу при СТО, образованному для улучшения снабжения углем рабочих и служащих Донбасса и выработке мер борьбы с хищениями топлива; 20 апреля постановлением СТО — в комиссии по борьбе с незаконным использованием железнодорожного и водного транспорта^{573}.

23 февраля 1921 г. Дзержинский был назначен председателя Топливной комиссии в Украине. Он дал распоряжение Карлсону образовать такие же комиссии в составе предгубисполкома, губчека, гублеском, губкомтруд, губвоенком, губпартком и губсовпроф…»^{574}.

Чекисты часто входили в комиссии, создаваемые ЦК РКП (б) и парткомами. Так, 31 марта 1921 г. Оргбюро ЦК РКП (б) образовало комиссию в составе Н.И. Бухарина, Г.Я. Сокольникова, Ф.Э. Дзержинского, Д.И. Курского и В.М. Михайлова. Ей было поручено в недельный срок изучить и переработать циркуляр о взаимоотношении судебно-следственных органов с парткомами.

Образование временных структур с участием чекистов вызывалась сложной обстановкой. Так, 28 мая 1919 г. на совместном заседании Коллегии ВЧК, МЧК, НКВД и представителей МК РКП (б) был обсужден вопрос об организации оперативного штаба по объединению борьбы с контрреволюцией. В своем выступлении Дзержинский указал на необходимость создания единого работоспособного, не громоздкого органа, который был бы объединяющим центром всех отделов, боровшихся с контрреволюцией в Москве. Этот орган должен был заняться разработкой и подготовкой планов ликвидации контрреволюционной деятельности. «Необходимость создания такого органа, — подчеркнул председатель ВЧК, — вызывается данным моментом, ввиду исключительного его положения в связи с некоторыми нашими неудачами на фронте, давшими повод контрреволюционерам поднять головы. Попутно с этим необходимо обязать всех коммунистов Москвы в помощи чрезвычайной комиссии в ее борьбе с контрреволюцией. Для этого можно будет снабжать всех партийных товарищей по указанию районных комитетов мандатами на право задержания всех лиц в г. Москве, ведущих контрреволюционную деятельность».

Представитель МК РКП (б) В.М. Загорский указал, что затронутый Ф.Э. Дзержинским вопрос обсуждался в МК «и не может быть разговоров о необходимости создания единого органа». В.Н. Манцев считал необходимым заранее выработать точные инструкции для органа, который предложил создать Дзержинский и указал на необходимость устранения параллелизма в борьбе с контрреволюцией. Дзержинский предложил, чтобы в единый орган, т. е. в штаб, вошли бы М.А. Дейч в качестве постоянного там работника и в качестве представителя ВЧК Я.Х. Петерс. Дейчу указать на необходимость тесного контакта ЧК в провинции с местными милицейскими комиссариатами, и это бы облегчило работу ЧК в том смысле, что ЧК могли бы уделить больше внимания на борьбу с контрреволюцией.

Для координации борьбы с контрреволюцией совещание постановило образовать руководящую коллегию при МЧК во главе с Я.Х. Петерсом и по одному представителю от МЧК, Особого отдела и Транспортного^{575}.

29 декабря 1920 г. комиссия ВЧК с участием Дзержинского заслушала вопрос о борьбе с бандитизмом, в том числе и об организации специального аппарата. За подписью Э.М. Склянского, Х.Г. Раковского, Ф.Э. Дзержинского и С.С. Каменева были предложены конкретные меры для ликвидации бандитизма, в том числе и организацию при командующем всеми вооруженными силами на Украине постоянного совещания в составе представителей от Всеукраинского ЦИК, Наркомпрода, Наркомвнудела, начальника всех чрезвычайных комиссий и особых отделов на Украине и начальника политотдела фронта.^{576}.

В ряде случаев создание дополнительных структур диктовалось необходимостью улучшения работы местных органов безопасности, прежде всего для получения оперативной информации. В 1921 г. Коллегия ВЧК предложила организовать при всех ЧК бюро связи с рабочими заводов и фабрик. Все предприятия должны были иметь своих представителей в бюро, которые ежедневно сообщают о состоянии дел в каждом коллективе, а ЧК принимает меры устранению замеченных недостатков. И еще одну цель преследовали члены Коллегии ВЧК: «Все рабочие, зная о постоянном контроле, подтянутся», к тому же — «эта работа не будет стоить ЧК никаких расходов, а результаты будут колоссальны, т. к. мы приобретем массу осведомителей и будем чекизировать рабочих, превращая их в бойцов за свое собственное дело»^{577}.

Дзержинский стремится работе придать организующее начало. 18 марта 1921 г. он писал члену Коллегии ВЧК С.А. Мессингу: «Для того, чтобы привлечь рабочих к работе в ЧК и чтобы нам содействовать рабочим, считаю, было бы очень полезным образовать при правлениях профсоюзов чекистские группы — скажем тройки (двух от них при нашем согласии и одного от нас). Задачи этих троек: борьба с злоупотреблениями, замечаемыми профсоюзом. Наш кандидат должен быть высокой квалификации, тактичный и не действующий необдуманно. Ваше мнение? Может быть, произвести опыт в одном союзе?…»^{578}.

Вопросу, поднятому Дзержинским, было придано настолько важное значение, что он был обсужден на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 8 декабря 1921 г. Но это обсуждение приобрело несколько иной характер и свелось к разработке мер по «изъятию» меньшевиков и эсеров из профсоюзов, кооперативов и хозяйственных органов, учреждений Наркомата труда.

По итогам обсуждения на заседании Политбюро 8 декабря 1921 г. была создана комиссия, которая 23 января 1922 г. приняла специальное постановление. В нем говорилось о том, что в областных и губернских органах ВЧК создаются особые бюро содействия ВЧК и ее местным органам. Они состояли из трех человек, исключительно коммунистов-руководителей с партийным стажем не менее двух лет. Бюро должно изучать политическую благонадежность служащих, осуществлять расстановку кадров, взять на учет эсеров и меньшевиков, оказывать содействие органам ЧК в получении необходимых справок, содействовать в поступлении на службу секретным сотрудникам, вести наблюдение «за подозрительными эсерствующими и меньшевиствующими элементами, предоставлять в Секретный отдел ВЧК систематически информацию…»

ВЦСПС, НКТруда и Центросоюзу, центральным хозяйственным органам (по списку ВЧК). ВЧК было поручено разработать в недельный срок совместную инструкцию по проведению этого постановления в жизнь^{579}.

22 марта 1922 г. ЦК РКП (б) направил телеграмму в адрес секретарей губкомов о создании Бюро содействия органам ГПУ: «… Предлагается Вам в срочном порядке сконструировать Бюро содействия в составе 3-х членов, коммунистов с партстажем не менее 2-х лет, список назначенных товарищей представить во II отдел СОЧ ПГО ГПУ лично тов. Антонову. В Бюро содействия могут войти только ответственные руководители учреждений (зав., члены коллегии, ответственный секретарь комячейки). Сконструировать БС надлежит с таким расчетом, чтобы оно через своих отдельных членов охватывало все учреждение в целом или его важнейшие отделы. Канцелярии или аппарата БС не имеет, работу свою ведет в условиях чрезвычайной конспиративности…»^{580}.

Широкая сеть особых бюро была раскинута по всей стране. Число осведомителей за это время значительно возросло. Так, в уездах Омской губернии на 1 января 1921 г. оно составило от 73 до 108 человек, а на 1 января 1922 г. — от 79 до 340, а в самом же Омске соответственно от 186 до 508^{581}.

Особые бюро содействия существовали во всех городах. Например, в небольшом сибирском городке Енисейске их было 18 с 34 членами, а к августу число достигло 25 с 56 членами. На 1 января 1923 г. бригады содействия имелись при губкоммунхозе, ГСНХ, губпо, губревтрибунале, губисполкоме, губтруде, губздраве, горсоюзе, губсоюзе, хлебопродукте, собесе, РКИ, милиции и др. Но бюро содействия не оправдали себя. Они были дополнением к имевшемуся чекистскому аппарату, но тот работал на профессиональной основе (информационные тройки). БС по существу было лишним, надуманным звеном и «приказало долго жить». В отчете Енисейского ГО ГПУ уже в начале 1923 г. отмечалось, что «члены БС, взявшиеся за дело в начале с рвением, сейчас несколько охладели, некоторые отказываются выполнять задания, мотивируя перегруженностью своей работой…»^{582}.

Создание различных общественных структур в интересах органов безопасности характерное явление тех лет. На это было несколько причин. Во-первых, постоянная нехватка средств заставляла искать возможности более активного привлечения к активной работе ту часть населения, которая была нацелена на оказание помощи чекистам; во-вторых, это проистекало и из важнейшего принципа организации и деятельности органов ВЧК-ОГПУ — связь с массами. Процесс все большей закрытости ведомства безопасности начал претворяться в жизнь лишь со второй половины 1920-х гг.

Следовательно, под руководством Дзержинского в органах и войсках ВЧК-ОГПУ была проведена унификация структуры. Реформирование и дальнейшее совершенствование органов безопасности, как составной части государственного аппарата, одной из важнейших силовых структур, было проведено с учетом менявшейся исторической обстановки, международного и внутреннего положения страны и для решения задач, поставленных перед ними высшими органами власти и управления, политического руководства страны.

Совершенствование методов работы органов ВЧК-ОГПУ. Наряду с совершенствованием аппарата органов и войск безопасности Дзержинский много внимания уделял специальным формам и методам борьбы с учетом конкретной исторической обстановки и политической линии руководства страны. В ответном слове на приветствие делегатов 1У Всероссийской конференции ЧК 6 февраля 1920 г. по случаю награждения его орденом Красного Знамени Дзержинский говорил: «в тот период, когда нужно было прибегать к оружию, красному террору, эта энергия не должна ослабевать и теперь, когда этого оружия нет. Эта энергия должна превратиться в работу мысли, ума, изворотливости, чтобы иными методами и средствами, не нарушая других государственных органов, что мы делали раньше, когда это было необходимо, по возможности не мешая другим, извлекать врагов. Раньше, когда нам некогда было разбираться в деталях, мы били в определенную точку и, таким образом, не раз расстраивали те органы, которые были призваны для воссоздание экономической жизни».

Дзержинский говорил и о том, что чекисты в годы Гражданской войны в разных регионах применяли различные методы и тактику. 23 апреля 1918 г. на заседании ВЧК он отметил разницу в тактике борьбы с контрреволюцией в Москве и Петрограде: «в то время, как комиссия Урицкого едва ли не намеренно допускала совершаться преступлениям, после чего уже проявляла активность своих действий, ВЧК ставила всегда, как ставит и теперь, своей целью предупреждение преступления, что, разумеется, в смысле внешнего эффекта производит меньше впечатления, по существу же дает несравненно большие результаты».^{583}

Председатель Президиума ВЦИК РСФСР М.И. Калинин, выступая на IY Всероссийском съезде деятелей советской юстиции, утверждал, что в первые месяцы после революции решающим фактором права была вооруженная сила. А Дзержинский уже 3 февраля 1920 г. на открытии 4-й конференции губернских ЧК заявил: «Оружие террора нам не нужно, мы должны вместо этого оружия террора, вместо арестов и обысков, которые не давали возможности скопляться нашим врагам, чтобы ударить нам в тыл, теперь, когда эта опасность миновала, теперь, когда эта опасность в ближайшем будущем не предвидится, мы должны перестроить Секретно-оперативный отдел; нам необходимо изыскать такие методы, при помощи которых нам не нужно было бы производить массовых обысков, не пользоваться террором, однако все время вести наблюдение и пресекать корни козней и злонамерений врагов»^{584}.

С переходом к новой экономической политике Дзержинский нацелил чекистов на решение служебных задач новыми методами: «…Вопрос вооруженной борьбы, окончившейся в нашу пользу, сменился сейчас периодом борьбы на экономическом фронте, на поле достижений по производительности труда, по одолению сил природы».^{585} В подписанном им 8 января 1921 г. приказе о подчеркивалось, что с окончанием острого периода Гражданской войны «старыми методами, массовыми арестами и репрессиями, вполне понятными в боевой обстановке, при изменившемся положении Чека будет только лить воду на контрреволюционную мельницу, увеличивая массу недовольных»^{586}.. Выступая на торжественном собрании 17 декабря 1922 г., посвященном 5-ой годовщине ГПУ, он говорил: «Методы изменились. Сейчас вы обязаны идти по тому пути, который Советская власть и партия начертали— по пути революционной законности, придерживаясь декретов, строго следя за их выполнением, согласуя свои действия с прокурорским надзором».

Но при различных подходах Дзержинский настаивал на централизации ведомства безопасности. 27 июня 1920 г. он писал Менжинскому: «Тов. Лацис приходил к шпионажу, исходя из гражданской контрреволюции. Вы приходили к «Национальному центру», исходя из шпионажа. И у Лациса тенденция: Особый отдел сделать частью Секретно-оперативного отдела, а у Вас есть тенденция стать самостоятельным органом по борьбе с контрреволюцией, организованной вообще. Эти тенденции надо перебороть. Организационно надо их изжить, сделав ответственных лиц в отделах ответственными за всю ВЧК, т. е. надо будет просить ЦК ввести в Коллегию ВЧК Вас, Зимина, …надо поднять ТО ВЧК на должную высоту. Не жалеть ему людей ответственных и материальных средств. Может быть, этот отдел сейчас даже важнее, чем Особый отдел…»^{587}. При применении методов борьбы Дзержинский указывал и на необходимость учета специфики региона. Он сослался на письмо группы партийных и советских работников Казахстана от 14 октября 1920 г. в ЦК РКП (б). В нем, как в фокусе, были сконцентрированы имевшие место ненормальности в деятельности чекистских органов национальных окраин: «Приезжающие сюда товарищи сплошь и рядом принимаются за работу с готовыми мерками и приемами, в большинстве совершено ложно осведомленные о положении, и поэтому их большое рвение всегда принимает опасные и нежелательные формы возбуждения скрытого недовольства масс властью». Далее отмечалось, что эти чекисты не всегда учитывают своеобразие развития революции в Казахстане: «Те методы, которыми мы боремся с буржуазией, как организованным классовым врагом, здесь применены целиком быть не могут». Их копирование приводило к тому, что «отдаляло местное население от органов ЧК, вело к неправильным отношениям с местной властью». В конце письма была высказана просьба, чтобы ЦК РКП(б) прислал вдумчивого и опытного работника, который бы сумел правильно понять свои задачи и «сделал бы губчека органом, действительно являющимся маяком революции»^{588}.

Применение различных методов борьбы во многом зависело от поведения политических противников.

«После Гражданской войны, — говорил Дзержинский, — наши внутренние враги — бывшее офицерство, буржуазия и чиновничество царское — разбиты, распылены. Теперь этой массы, сплоченной контрреволюционной, нет, мы их распылили, разбросали; часть из них убежала по ту сторону фронта, часть из них уничтожена и часть, потеряв всякую надежду на скорую победу, покорилась экономической нужде и пошла навстречу Советской власти, поэтому «для чрезвычайных комиссий заканчивается период разрастания. Фронт неимоверно для них сократился и «нет нужды расправляться с массовыми сплочениями, с группами; теперь система борьбы и у наших врагов изменилась, теперь они стараются пролезть и наши советские учреждения, чтобы, находясь в наших рядах, саботировать работу, чтобы дождаться того момента, когда внешние наши враги сломят нас, и тогда, овладев органами и аппаратами власти, использовать их против нас…Эта борьба, если хотите, уже единичная, эта борьба более тонкая, и тут надо разыскивать, тут нельзя в одно место бить. Мы знаем, что почти во всех наших учреждениях имеются наши враги, но мы не можем разбить наши учреждения, мы должны найти нити и поймать их. И в этом смысле метод борьбы должен быть сейчас совершенно иной»^{589}.

Дзержинский постоянно подчеркивал необходимость улучшения методов работы органов ВЧК-ОГПУ, поэтому под его руководством активизировались поиски в области права, наметилась тенденция к сокращению и смягчению насильственных мер. Именно тенденция. И установка председателя ВЧК на смягчение карательных мер скорее была пожеланием, потому что в кратчайший срок отказаться от методов Гражданской войны было практически невозможно. Уж очень велик был соблазн силовыми методами решить политические задачи. Отсюда были и нарушения законности, да и сама политика правительства и руководства ВЧК-ОГПУ не была последовательной. Все это вело к нежелательным результатам.

Советские органы безопасности противостояли спецслужбам противника, применяя в своей практической деятельности специальные формы и методы, которые были в арсенале средств других государств. Речь шла, прежде всего, о широком применении агентуры, то есть тех лиц, которые конспиративно (тайно), добровольно или вынуждено, на постоянной или временной основе выполняли поручения спецслужб, не являясь их кадровыми сотрудниками^{590}.

В первые месяцы после создания ВЧК руководители этого ведомства были против использования агентуры в борьбе с политическими противниками, считая это неэтичным для революционера, cчитая это провокацией. Но есть объективные законы борьбы спецслужб, и они диктуют необходимость ее широкого применения. И уже 17 февраля 1918 г. ВЧК под председательством Дзержинского, обсудив вопрос «О секретных сотрудниках», признала, что «можно пользоваться услугами, но с условием, чтобы это было вне Комиссии»^{591}.

Постоянно, и в годы Гражданской войны и после нее Дзержинский учил самому внимательному отношению и тщательной подготовке тех лиц, которые соглашались на сотрудничество с органами безопасности в специфической сфере деятельности. Об этом свидетельствуют многие документы. Приведем лишь два из них. 1918 и 1926 г. В сентябре-декабре 1918 г. Дзержинский направил телеграмму председателю Курской губЧК И.И. Каминскому следующего содержания: «(Лично. Совершенно секретно): «Откомандируйте распоряжение ВЧК одного или двух самых опытных, вполне политически грамотных и растopопных, с инициативой разведчиков для весьма ответственной государственной и партийной pаботы. Снабдите его лучшим паспортом на чужое имя, деньгами на дорогу и проездным билетом до Москвы. Командируемый не должен иметь каких-либо удостоверений от Чрезвычайной Комиссии кроме двух фотогр. карточек среднего размера, на обороте которых должна быть краткая анкета: 1) имя, отчество и фамилия (настоящая), 2) подпись командируемого, 3) краткие сведения о его партийном стаже и о работе в Комиссии. Все эти сведения должны быть заверены Вами и печатью комиссии. Эти фотограф. карточки командируемый должен спрятать на себе возможно лучше и отнюдь никому не показывать. Равным образом запретите командируемому обнаруживать кому бы то ни было свою принадлежность как к комиссии, так и к партии. Он должен иметь вид беспартийного обывателя или рабочего, или крестьянина. Выехать он должен возможно конспиративнее, чтобы никто не знал, куда он отправился, когда отправился или даже вообще отправился ли он. Должен употребить все усилия, чтобы никто не заметил и не проследил за ним. По приезде в Москву командир., отнюдь не заходя в какую-либо чрезвыч. комиссию или ВЧК, должен немедленно явиться на Кузнецкий Мост, д. № 6, в Совдеп Городского района, зайти в административный отдел, спpосить заведующего тов. Веселовского и ему лишь сказать пароль: «О реквизиции вещей Гольдфе». Он на это ответит «Хорошо, зайдемте ко мне в кабинет, разберем дело». Тов. Веселовский укажет дальнейший адрес. <К товарищу, который будет руководить работой. Этому товарищу командируемый должен передать свои фотографические карточки после того, как он покажет собственноручную записку тов. Дзержинского>. Командируемый не имеет права заходить к своим знакомым или родным в Москве или по дороге и должен их всячески избегать»^{592}) (Слова, взятые в угловые скобки, вычеркнуты Ф.Э. Дзержинским— Авт.)

16 марта 1926 г. Дзержинский после ознакомления с делом И.И. Лукичева писал Г.Г. Ягоде, выразив крайнее неудовольствие с постановкой вербовки и работы в ЭКУ ОГПУ, отступление от его требований. Он отметил, что был незаконным вызов Лукичева для вербовки, к тому же она была нецелесообразной, потому что Лукичев подозревался во взятке или «чудовищной халатности, т. е. он должен был быть привлечен в качестве обвиняемого, а не осведомителя». «Такие осведомители не только бесполезны, но и вредны. Это ясно. Они могли бы быть полезны лишь после того, как их вина [была] бы полностью выявлена и доказана. Тогда только мы могли бы, если бы это нужно было по каким-либо очень важным причинам, завербовать такого и то не в качестве постоянного секретного сотрудника, а для разработки данного дела или круга дел, связанных с данным лицом или местом его службы; метод «подписок» в ЭКУ должен быть вовсе упразднен, исключения могут допускаться лишь с моего согласия; дело вербовки и вообще секретных сотрудников в ЭКУ должно быть срочно упорядочено. Прошу Вас представить мне, как это дело поставлено у нас, а также разработать конкретные предложения». Дзержинский просил сообщить: «Список всех секретных сотрудников ЭКУ — кто каждый [из] них член ли партии, было ли за ним дело. Когда, кем завербован и к[ому] подчинен. Дали «подписку» (Текст подписки). Сколько получает и как оплачивается? Какие секретные расходы ЭКУ, на что и какая смета? Кто контролирует вербовку и самих секретных сотрудников?»^{593}.

Хорошо известно, что ведомству безопасности свойственна специфика, не позволяющая ему работать в сфере гласности, хотя и в самые трудные они были заинтересованы, если не во всесторонней поддержке населения, то хотя бы в лояльном отношении.

По его рекомендации Дзержинского применялись самые разнообразные формы связи с населением. Так, 30 марта 1921 г. Дзержинский направил распоряжение губЧК и особым отделам бросить все силы в деревню, вербуя в «крестьянской массе агентов, связывая чрезвычайных уполномоченных с политбюро, каковые посылаются непосредственно губчека только степени развития агентуры, куда бросить лучших, самых опытных товарищей можно предотвратить развитие бандитизма….местностям, где скрываются главари бандитов, сделать все возможное установить их местопребывание, не останавливаясь перед наградами, ни денежными, ни материальными…»^{594}.

В борьбе со шпионажем, антисоветски настроенными гражданами и преступниками Дзержинский придавал большое значение учету (регистрации), который позволял держать в поле зрения тех граждан, которые участвовали в вооруженной борьбе с властью и могли снова взяться за оружие. Уже 21 марта 1918 г. на заседании ВЧК Дзержинский предложил регистрировать арестованных. Было решено, что «дежурные оперативного штаба должны вести регистрацию арестованных»^{595}. Первым декретом, обязывавшим чекистов заниматься регистрационной работой не только отдельных лиц, но и различных обществ и союзов было решение СНК РСФСР от 24 октября 1919 г.

Негласному учету подлежали десятки тысяч граждан, совершивших уголовные и хозяйственные преступления и потенциальных противников советской власти. На учете губЧК, а затем губотделов ГПУ находились не только конкретные лица, но и предприятия и хозяйственные учреждения. Об объеме их работы можно судить по данным Курской и Омской губЧК. В Курске на учете в 1921 г. состояло 606 человек, совершивших в прошлом уголовные и хозяйственные преступления; в Омске взято на учет 226 кооперативов, 27 трудовых артелей, 6 фабрик, 2 типографии, 11 заводов и других предприятий с количеством рабочих и служащих 10 117 человек.

Категории лиц, находившихся на учете в органах безопасности, постоянно пополнялись новыми. После Гражданской войны решением Оргбюро ЦК РКП (б) в апреле 1921 г. были взяты на учет все руководящие сотрудники советских и хозяйственных учреждений, «дабы бороться с проникающим жульем».

6 апреля 1921 г. Ф.Э. Дзержинский сообщил С.Г. Уралову о том, что Оргбюро ЦК РКП (б) приняло предложение ВЧК о создании регистрационной службы и просил его в трехдневный срок разработать проект декрета для внесения в СНК от имени ВЧК. «Полагаю, — отмечал он, — что мы должны вести личные дела всех служащих, начиная от завед(ующих) отделами, всяких уполномоченных и т. д.

Необходимо также обязать все судебные органы присылать нам копии своих постановлений и приказов по делам о советских служащих».

Через два дня Председатель ВЧК получил от Уралова докладную записку об организации учета и регистрации ответственных служащих советских, кооперативных и общественных учреждений, организации и предприятий в органах ВЧК. Тот писал: «Армия ответственных сотрудников РСФСР насчитывает, вероятно, не одну сотню тысяч человек. Вопрос о действенных мерах борьбы с теми преступными ее элементами, которые занимаются хищениями, взяточничеством, спекуляцией и т. д., в силу, с одной стороны, подчиненности этих элементов, с другой — огромности территории, на которой они действуют, также слабости нашей связи между отдельными пунктами и целый ряд других условий создают в разрешении этого вопроса огромные трудности».

В связи с этим Уралов предложил не загружать ВЧК и местные ЧК многочисленной и излишней технической работой, которая потребовала бы увеличения штата сотрудников, центр тяжести этой работе перенести на периферию, в учреждения, организации и предприятия и в местные органы ВЧК, установить двойной контроль, с одной стороны, самих учреждений, а с другой стороны, ВЧК и ее местных органов; во всех учреждениях РСФСР ввести «систему личных дел».

В проекте декрета было указано, что все предприятия и организации сведения о сотрудниках направляют в ЧК. ЧК заводят карточный алфавит и систематизируют эти данные и особую картотеку на ответственных служащих. Кадровые сотрудники предприятий и учреждений от одного до двух раз в месяц передают новые данные «об изменениях, о проступках и новых назначениях». Все это контролируется ЧК путем отметок на карточках. Имея эти данные, ЧК проверяет всех взятых на учет ответственных служащих своей регистратурой по особой инструкции «со следующих сторон: а) прежней судимости по данным регистратуры ЧК, НКЮ и Революционного архива, б) по регистратуре ЧК по отделу разыскиваемых, в) данных самой основной анкеты ответственного сотрудника. Каждые три месяца или полгода органы ЧК на основании особых списков выявляют лиц, «пробравшихся на ответственные посты» по следующим группам: группа «А» — лица, лишенные навсегда права работать в советских учреждениях, группа «Б» — лиц, лишенные навсегда права занимать ответственные должности, группа «В» — лица, лишенные права занимать ответственные должности в течение 5-10 лет, группа «Г» — лица, лишенные права занимать ответственные должности в течение 1–5 лет». Центральная картотека ВЧК систематизирует и объединяет полученные списки, печатает их книжками и рассылает во все ЧК, которые по ним в дальнейшем ведут контроль ответственных служащих…»^{596}.

В проекте Уралова четко прослеживается идея о недопущении на советскую службы не только «жулья», но и лиц по политическим мотивам. Основные идеи предложения были приняты, и в ВЧК, в составе центрального аппарата и территориальных органов была создана регистрационная служба, которой принадлежала важная роль в осуществлении эффективного контроля за государственным аппаратом всех советских учреждений и предприятий.

Несколько ранее, 24 марта 1921 г. Ф.Э. Дзержинский писал С.И. Филлеру о необходимости выполнения постановления ЦК РКП (б) о регистрации всех коммунистов, совершивших преступление или подвергавшихся аресту. — «Займитесь этим по линии ВЧК (всех ее органов). Необходимо у нас не только централизовать эти сведения, но и изучать и делать выводы и вносить в ЦК предложения. Подумайте об этом, выработаете проект для внесения в ЦК на утверждение. Кронш[тадтские] события показали, какая измена гнездится у нас же в партии. Это дело серьезное, и надо над этим подумать и принять меры»^{597}.

Помимо общей постановки регистрации Дзержинский отдавал распоряжения о постановки на учет других лиц. 29 сентября 1921 г. Дзержинский предложил всем губчека, ТЧК, губернским отделам труда в связи с сокращением рабочих и служащих, взять на учет всех сокращаемых, потому что «этот озлобленный элемент ведет агитацию среди работников транспорта, а иногда прибегает прямо к методам «разрушения транспорта»^{598}. 27 мая 1922 г. Дзержинский поручил Трилиссеру вести регистрацию эмигрировавшей промышленной-финансовой-торговой буржуазии. — «Материалы эти имеют крайне важное значение для руководителей всей нашей хоз[яйственной] жизни. Необходимо снестись с Куйбышевым (РКИ) для выработки порядка ознакомления с ними руководителей ведомств и Правительства. Использование этих материалов исключительно только ГПУ недостаточно. О принятом Вами доложите. О записке этой доложите Менжинскому и Уншлихту»^{599}.

Об объеме регистрации местных органов ГПУ можно судить по типичному для того времени распоряжению начальника Саратовского губернского отдела ГПУ Панкова от 10 ноября 1922 г., согласно которому в семидневный срок должны были явиться в отдел ГПУ для регистрации все владельцы кооперативных и частных и руководители государственных типографий, литографий, книжно-печатных, фотопечатных издательств, книжные киоскеры, директора театров, клубов, музеев, цирков, выставок, кинолабораторий^{600}.

Одним из эффективных методов работы органов безопасности Ф.Э. Дзержинский считал политическую фильтрацию которая велась в целях выявление шпионов, организаторов бандитских и контрреволюционных выступлений, членов монархических организаций и революционно-демократических партий. Политфильтрация осуществлялась путем опроса, наблюдения и осмотра багажа; при ее ведении учитывались сведения, полученные от советских заграничных организаций и агентуры.

16 декабря 1921 г. приказом ВЧК № 425 фильтрационные комиссии по бывшим белым офицерам и военным чиновникам были упразднены. Дела на них переданы в особые отделы, а там, где их не было — в особые отделы губЧК. ^{601}. Офицеры и военные чиновники, в отношении которых следствие установило их незначительную роль в белых армиях, как не принимавшие активного участия в борьбе с советской властью, и насильно мобилизованные, не занимавшие ответственных должностей, не являвшиеся руководителями отдельных частей и отрядов, «пребывание коих на свободе не может принести вреда и ущерба Рабоче-Крестьянскому правительству, подлежат освобождению», но не снимаются с оперативного учета, а явно себя скомпрометированные перед Советской властью, подлежат заключению сроком не свыше двух лет»^{602}.

Особому контролю подлежали лица, подозреваемые в причастности к иностранному шпионажу, служащие секретных частей советских учреждений, практически все лица, которые могли быть источником информации для шпионов^{603}.

Большой объем задач решал политический контроль. Отдел политконтроля (ПК) при СОУ ГПУ был учрежден в целях сохранения военной, политической и экономической тайн республики, принятия предупредительных мер по пресечению преступной деятельности служащих государственных, кооперативных, а также частных учреждений, которые по своим планам издавали и распространяли произведения «печатного и устного слова».

Работа ПК усугублялся недостатками, которые в основном сводились к трудностям в подборе кадров, частой смене руководителей, нарушениями правил конспирации и слабым техническим оснащением подразделений. Тем не менее органы политконтроля стали основным орудием политического и идеологического контроля компартии за населением. В «Инструкции по работе секретной части органов политконтроля ОГПУ» (1924 г.), в п.1, говорилось, что «право контроля органов ПК ОГПУ распространяется на всю печатную, телеграфную и радиотелеграфную корреспонденцию, как внутреннюю, так и международную, за исключением официальной корреспонденции ЦИК, СНК, наркоматов, Коминтерна, ЦК РКП, местных организаций РКП, органов ГПУ и официальной переписки дипломатического характера советских и иностранных представительств»^{604}.

С начала 1920-х гг. Ф.Э.Дзержинский стал все больше уделять внимания профилактике преступлений, но эта работа еще не носила системного характера. Он подчеркивал, что нельзя увлекаться судами. Многие совершившие проступки, могут быть полезны власти, и нередко возникшие дела вовсе не требовали предания суду: «…дело в том, что суд-палка о двух концах… В результате суда хозяйство еще более расстроится… Многих следует и можно исправить, не доводя дело до суда. Таким образом, многих полезных людей можно сохранить и приобрести для советской власти». А если дело дошло до суда, то «не втихомолку надо вести дело… для того, чтобы убить систему, безответственность и беспечность руководителей»^{605}.

Таким образом, структура ВЧК-ОГПУ представляла собой уникальное явлением в истории спецслужб. Она объединила в себе часть внешней разведки, контрразведку, военную контрразведку, обеспечение безопасности транспорта и связи, защиту экономики, политический розыск, охрану высшего руководства, пограничные и специальные войска, службу дешифровки и радиоперехвата и др. Ее сильной чертой была жесткая централизация и комплексный характер, позволявший в условиях нехватки ассигнований осуществлять маневр силами и средствами и эффективно решать служебные задачи. Наличие помимо штатной структуры общественно-политической в лице партийных организаций и парткомов правящей партии и различных временных комиссионных образований объединяло аппарат ведомства безопасности в единую монолитную организацию, спаянную жесткой дисциплиной.

В соответствии с новой обстановкой происходит перестройка работы органов безопасности. Теперь уже много усилий чекистов направляется на упреждающую работу, которая бы не давала возможности различным антиправительственным организациям внутри страны и спецслужбам из-за рубежа создать воинские и иные вооруженные формирования для борьбы с советской властью. Из основных оперативных мероприятий следует особо выделить: развитие осведомительной сети, совершенствование оперативного учета (регистрации), политическую фильтрацию, продолжающееся разоружение населения.

Взгляды Ф.Э. Дзержинского на работу с кадрами имели решающее значение для ВЧК-ОГПУ. Он был глубоко убежден в правоте своего дела, считал, что политика компартии проводится в интересах пролетариата и трудового крестьянства, то есть абсолютного большинства населения. Стремясь к созданию справедливого общества и к мировой революции, он был беспощаден к противникам. И в аппарат органов безопасности подбирал себе подобных.

Решение этой задачи было облегчено тем, что в годы Первой мировой и Гражданской войн начал складываться новый тип людей, умеющих переносить тяготы военного времени и трудности мирной жизни, подчинявшегося силе и способного на насилие. Этот тип людей, преимущественно из рабочих и крестьян, писал Н.А. Бердяев, «прошел через дисциплину военную и партийную»^{607}. Большинство чекистов в процессе своей деятельности овладевали методами борьбы с противниками советской власти. Сам характер службы — не на жизнь, а на смерть — выработал у них решительность, твердость, жесткость, порой перераставшую в жестокость, непримиримость, «красно-белое» видение мира. Их политическая культура выступала своеобразным гарантом незыблемости политических завоеваний революции. Многие из них были людьми, посвятившими свою жизнь борьбе за идею. Они могли заявить о себе так, как писал В.Г. Кривицкий («Вальтер»): «В 1917 году мне исполнилось 18 лет, и большевистская революция казалась мне абсолютно единственным путем покончить с нищетой, неравенством и несправедливостью. Я с открытой душой вступил в партию большевиков. За марксистско-ленинское учение я взялся как за оружие в борьбе со злом, против которого восставало все мое существо»^{608}.

Дзержинский рассматривал кадровую политику как важнейшее условие выполнения любого намеченного мероприятия: «Все внимание должно быть обращено на подбор людей», постоянно подчеркивая важность подбора сотрудников, умение «подбирать людей в живой жизни для дела». Он усматривал прямую связь между подбором сотрудников и авторитетом государственного учреждения: «Только тогда, когда мы сами осознаем необходимость подбора работников, честного отношения к тому делу, которое вручено, — только тогда будем иметь то великое орудие, которое называется доверием правительства, доверием партии, доверием всей страны для всего учреждения в целом и для отдельных его отрядов в частности»^{609}. А в этом доверии Дзержинский видел силу чекистских органов: «Это доверие пришлось завоевывать долгой, упорной, самоотверженной, полной жертв борьбой, в результате которой ВЧК стала грозной защитницей рабоче-крестьянской власти».^{610}

Требования к чекистским кадрам были определены решениями высших органов власти и управления, высказаны в выступлениях и статьях, приказах и циркулярах Дзержинского. В них подчеркивалась необходимость исходить из исторической обстановки, учета выполняемых задач и перспектив использования сотрудников, обращалось внимание на то, что для работы в органах и службы в войсках нужны люди, преданные делу Коммунистической партии и социалистической идее, способные бороться с врагами советской власти. Поэтому на первое место при подборе кадров ставилась идейная убежденность. «Каждый чекист, — писал Дзержинский, — должен быть человеком, имеющим перед собой великую цель», «борцом в самом малом деле… Иначе ничего не выйдет».^{611}

На необходимость подбора преданных коммунистов постоянно указывали решения парткомов РКП (б) — ВКП (б) и документы, регламентировавшие прохождение службы в органах ВЧК-ОГПУ*

Но таких людей не хватало, и Дзержинский сформулировал один из главных критериев подбора кадров в органы ВЧК-ОГПУ в 1920-х гг.: «Если приходиться выбирать между, безусловно, нашим человеком, но не совсем способным, и не совсем нашим, но очень способным, — у нас, в ЧК, необходимо оставить первого,… вся суть по-моему, в подборе людей, безусловно, честных всех и, где нужно, умных»^{612}. Значит, главное, чтобы приходившие в ЧК были, прежде всего «нашими», идейно убежденными, потому что только это качество рождает «твердость духа», развивает такие черты характера, как настойчивость, упорство в достижении цели, мужество, помогает преодолевать любые трудности, как бы сложны они ни были. Для чекистской работы не годятся люди, проявляющие малейшие колебания. 25 мая 1924 г. председатель ОГПУ писал Г.Г.Ягоде: «Ленингр. ком. желает назначить нач[альником] Новогородского ГПУ т. Миллера председателем Совнархоза. Т. Мессинг против. Мне сегодня передали, что т. Миллер по вопросам внутрипартийной дискуссии колеблется. Если это верно, то при всей его деловитости и преданности делу у нас держать его не стоит»^{613}. Значит, в ВЧК-ОГПУ нужны были не всякие коммунисты, а только те, которые безоговорочно поддерживали политику руководства.

Наряду с одухотворенностью «великой идеей создания рабоче-крестьянского государства» Ф. Э. Дзержинский большое значение придавал таким положительным качествам сотрудников, как честность и скромность: «Должна быть ставка на честного и опрятного в работе». «Здесь нужны уже не государственные мужи и не литераторы, а скромные муравьи-практики»^{614}. Как видим, делалась ставка на сотрудника скромных интеллектуальных и духовных запросов, хорошего исполнителя, усвоившего простую схему объяснения современного мира, проникшегося идеей построения нового общества и готового бороться за нее.

Важное значение при подборе кадров Дзержинский придавал социальному, прежде всего «пролетарскому» происхождении, как панацеи от всяких отрицательных сторон в работе чекистов. Так думали в ВЧК-ОГПУ, но нельзя не согласиться с А.Н. Потресовым, который писал, что «пролетарское происхождение меньше всего гарантирует в его обладателе наличность пролетарского духа, что оно легко сочетается с духом совсем не пролетарским и даже антипролетарским, ибо, как полагается всякому марксисту, — не сознание определяет бытие, а бытие-сознание, и сколько-нибудь длительное пребывание на посту коммуниста «с положением» способно решительно вытравить и последние остатки пролетарского самосознания»^{615}.

Официальная ставка на лиц пролетарского происхождения отнюдь не означала невозможность работы в органах ВЧК-ОГПУ представителям других социальны слоев. Так, одним из первых советских разведчиков был сотрудник военной разведки царской России Алексей Николаевич Луцкой. В годы Гражданской войны он вскрыл заговор начальника КВЖД генерала Хорвата, добыл через агентуру ценные сведения о продвижении к Харбину японских войск, возглавлял в Иркутске разведывательную работу против японцев и банд атамана Семенова^{616}. Видным представителем плеяды первых чекистов был Сергей Васильевич Пузицкий, подпоручик царской армии, закончивший Александровское военное училище и юридический факультет Московского университета^{617}.

Следует иметь в виду, что в подборе кадров встречались большие трудности. Постоянные реорганизации органов безопасности, откомандирование многих чекистов на работу в партийные, советские и хозяйственные органы обусловили необходимость притока новых сил. Важность пополнения вызывалась и другими причинами: естественной убылью, личного состава: боевыми потерями, заболеваниями, как следствие большого напряжения в работе, отсутствия отпусков и выходных дней в течение нескольких лет. При проведении обследования состояния здоровья чекистов самыми распространенными болезнями сотрудников были: неврастения, туберкулез легких, малокровие, расстройство сердечной деятельности, переутомление и др.^{618}

Трудиться чекистам приходилось в очень сложных условиях. Сама по сeбe чекистская работа требовала колоссального напряжения сил и отказа от личного времени, труда без выходных дней и отпусков. Хорошо эту обстановку передал М. Я. Лацис: «Они делали возложенное на них партией и советской властью дело, работая без требований. Они не знали праздничного отдыха. Все эти годы для них были сплошным рабочим днем».^{619} В информации партийных и советских органов постоянно подчеркивалось, что чекисты работают неограниченное число часов в сутки, кроме того, несут оперативную службу, не считаясь со временем.^{620}

Да и Ф.Э. Дзержинский писал И.И. Ксенофонтову: «Работа чекистов тяжелая, неблагодарная (в личном отношении), очень ответственная и важная государственная, вызывающая сильное недовольство отдельных лиц и саботажных учреждений. Вместе тем, работа, полная искушений на всякие злоупотребления властью, на использование своего положения и одного факта службы в ЧК для личных выгод»^{621}

Через приказы всех лет красной нитью проходит требование усиления интенсивности работы сотрудников. Так, 29 апреля 1918 г. председатель ВЧК писал в Президиум ВЦИК: «В настоящее время в силу внешних и внутренних условий перед нами ставит перспектива колоссального увеличения работы как в количественном отношении, так и в смысле интенсивности ее… От полноты, интенсивности и своевременности мероприятий, принимаемых ВЧК, зависит, быть может, самое бытие Советской республики.

Работники комиссии, уже перегруженные работой, в течение нескольких месяцев оторваны ввиду своей занятости от какого бы то ни было общения со своей партией, Советами и массами. Связь же эта необходима и для успешности работ Комиссии и для привлечения самих масс к этой работе, без чего труды ВЧК не могут быть плодотворными»^{622}. 14 марта 1919 г. Ф.Э. Дзержинский подписал приказ: «В последнее время замечается сильное понижение деятельности чрезвычайных комиссий. На местах многие ответственные работники ЧК вследствие реорганизации и до некоторой степени похода против существования ЧК забыли стоящие перед ними задачи и свели ЧК на нет. Между тем положение страны таково, что только при напряжении и усилении деятельности всех абсолютно советских органов мы выйдем из тяжелого положения…»^{623}

И в последующие годы в центре и на местах издавались приказы: «Нас ждут тяжелые времена», «каждый чекист должен забыть об отдыхе, работать, не покладая рук»^{624}.

22 августа 1924 г. до чекистов было доведено постановление ЦИК и СНК СССР «О нераспространении законов о труде на сотрудников ОГПУ и его местных органов». И это в те годы, когда возрастали льготы для государственных служащих и рабочее время для них сокращалось. Например, с 1 мая по 30 сентября 1925 г. занятия в государственных учреждениях на всей территории СССР были установлены с 9 до 15 часов.

8 марта 1925 г. Ф.Э. Дзержинский с горечью писал Г.Е. Зиновьеву: «…Для ОГПУ пришла очень тяжелая полоса. Работники смертельно устали, некоторые до истерии. А в верхушках партии известная часть начинает сомневаться в необходимости ОГПУ. (Бухарин, Сокольников, Калинин, весь НКИД)».^{625}

В октябре 1924 г. Ф.Э.Дзержинский проанализировал работу сотрудников наружного наблюдения и пришел к таким выводам: «Физическая тяжесть работы Работа разведчиков производится только на улице, под открытым небом, идет ли дождь, слякоть, снег, под 30° мороз — разведчик никоим образом не может ни на одну минуту оставить свой пост или слежку. Работа его в этих тяжелейших условиях продолжается минимум 8 час. в сутки, но чаще всего она продолжается 10–12 час. и больше, и нередки случаи, когда смена не пришла и работа его продолжается до 20 час. в сутки.

Процент выбытия из строя. Естественно, что при таких неимоверно тяжелых условиях работы не всякий человек долго выдержит такую работу. Самые крепкие люди быстро изнашиваются, теряют, к этой работе способность, а многие превращаются в инвалидов (не считая немалое количество убитых, раненых во время исполнения своих обязанностей). В Опероде, например, за 11 месяцев текущего года всего пребывало 617 разведчиков, но из них выбыло из строя (больные туберкулезом, нервным расстройством и др. тяжелыми заболеваниями) 161 чел., т. е. 30 %. Эти цифры говорят сами за себя и не нуждаются ни в каких комментариях.

Сколько разведчик получает за свой труд За свой воистину каторжный труд разведчик получает: в провинции — 50 руб. в месяц, а в Центре — 70–75 руб. Чаще всего это семейные люди, которым еле хватает на скудное пропитание, и, конечно, нечего им думать об одежде для членов семьи. Но их обстоятельства усугубляются еще тем, что разведчик, находясь целый день или ночь на непрерывной работе и не имея возможности сбегать домой поесть, вынужден кое-что купить на улице, закусить и, следовательно, урывал значительную часть своего бюджета.

Социальное страхование. Разведчик, находясь на нелегальном положении, во всех отношениях невыгодно для себя отличается от рядовых советских служащих. Кроме тяжелых условий его работы, он, во-первых, был морально подавлен тем, что не может принимать участия в общественной и партийной работе, а, во-вторых, при сильной заболеваемости и выбывании из строя не имеет возможности лечиться, поехать в санаторий или на курорт, и часто приходилось товарища, ставшего инвалидом на боевой работе, уволить на милость социального обеспечения, ибо отпускаемые 8-10 % на социальное страхование, конечно, мизерны при таком большом проценте заболеваемости.

Многие чекисты не выдерживали такого большого напряжения, предпочитая работе в ОГПУ даже крайнюю меру — уход из жизни. По данным ПП ОГПУ Юго-Востока России, с 1 января 1923 по сентябрь 1925 гг. число сотрудников, покончивших жизнь самоубийством, было больше, чем погибших в борьбе с бандитизмом.^{626}

Ф.Э.Дзержинским были разработаны документы, регламентирующие прием, похождение службы и увольнение сотрудников. Он стремился «подтянуть наши органы до уровня чисто партийных»^{627}.

Правила прохождения службы вырабатывались годами и получали закрепление в нормативных документах. Так. 20 марта 1918 г. на заседании ВЧК при обсуждении вопроса о «милитаризация комиссии» Дзержинского отметил, что «в то время, как во всех учреждениях замечается развал, нашей организации необходимо сохранить всю свою твердость и сплоченность; всякий вступающий в нее должен отречься от своей воли и подчиняться лишь долгу. Безусловное беспрекословное исполнение всех приказов».

Наиболее полное эти правила были сформулированы к концу Гражданской войны. 15 декабря 1920 г. председатель ВЧК поручил Г.Г.Ягоде урегулировать вопрос приема и увольнения сотрудников, указав, что «без согласия завед. отделами или управлен. никоим образом ни увольнять, ни навязывать им. Необходимо это точно определить, чтобы не было трений. Кроме того, необходимо урегулировать взаимоотношения между Адм. — орг. управл. и отделами (Самсоновым, Благонравовым, Артузовым). Проект положений по этим двум вопросам представьте мне»^{628}.

Инструкция о порядке приема и увольнения сотрудников ВЧК была утверждена Дзержинским 19 декабря 1920 г. Основные ее положения сводились к следующему: прием на службу, увольнение, перемещения, командировки, предоставления отпусков сотрудникам ВЧК отдаются приказами по Управлению делами; новые сотрудники принимаются начальниками отделов и утверждается председателем ВЧК или управляющим делами; при несогласия на утверждение управляющего делами сотрудника вопрос переносится на решение Президиума; для приема соискателю необходимо подать рапорт о своем желании поступить на службу в ВЧК и приложить:

1) Документы с места последней службы.

2) Документы, удостоверяющие отношение к воинской повинности.

3) Партийные документы,

4) Рекомендации.

5) Заполненный анкетный лист из отделения личного состава Управления делами ^{629}.

После Гражданской войны были внесены уточнения в правила приема на работу в органы и на службу в войска ВЧК. В инструкции ВЧК от 21 мая 1921 г. указывалось, что для зачисления в чекистские органы необходимо подать заявление о приеме, заполнить анкеты, представить документы с последнего места работы с указанием причин увольнения или перевода, предъявить справку о состоянии здоровья и рекомендации двух членов партии, проработавших не менее одного года в ВЧК. Приему в органы безопасности не подлежали служащие Департамента полиции, жандармерии и других правоохранительных органов царского и Временного правительства.

Одним из важнейших условий успешной работы органов ВЧК Дзержинский считал их комплектовании в первую очередь кадрами из коммунистов. В выступлении на открытии 4-й конференции губернских ЧК 3 февраля 1920 г. он говорил: «Наша ЧК является самым лучшим, самым острым и самым действительным орудием и самым действительным оружием рабочей диктатуры. Нигде, ни в одном учреждении нет такого процента рабочих-коммунистов, как у нас. По тем сведениям, которые у нас имеются, процент коммунистов среди сотрудников вообще в ЧК доходит до 50, а ответственные работники почти целиком состоят из коммунистов»^{630}.

Дзержинский сам давал рекомендации и поручительство для приема в ВЧК и в компартию тем из сотрудников, которых хорошо знал. Например, 22 февраля 1918 г. он рекомендовал для работы в ВЧК Бродского, как заслуживающий «полного доверия»^{631}, а 24 марта 1919 г. — в партию Гeрсона Вениамина Леонардовича, так как знал «по совместной paботе в ВЧК с конца 1919 года на должности секретаря Ос. От. ВЧК и проявившего себя как работника очень хорошего…»^{632}.

Историкам хорошо известно имя Е. Ф. Муравьева. Как-то в одной из бесед с Евдокимом Федоровичем автор спросил его о том, встречался ли он с Дзержинским после тамбовской операции. Он ответил утвердительно и сказал еще, что в 1924 г. просил Феликса Эдмундовича о рекомендации ему для вступления в партию, но ответа не получил. Мне же было хорошо известна точка зрения Дзержинского. Она изложена в короткой записке от 19 июля 1924 г., содержание которой почему-то не дошло до адресата:

«Т(ов) Е. Муравьеву.

Ваше желание вступить в партию я целиком поддерживаю и приветствую и уверен, что Ваша преданность делу рабочего класса и коммунизма, проявленная Вами в работе на Тамбовском фронте, настолько очевидна, что ряд наших работников даст Вам необходимую рекомендацию, за которой прошу обратиться к т. Ягоде.

Мне лично давать Вам формальную рекомендацию по формальным[3] соображениям неудобно…»^{633}

Однако до января 1925 г. вопрос о приеме в партию Е.Ф. Муравьева не был решен, и 3 января Дзержинский запросил Г.Г. Ягоду:

«Генрих Григорьевич!

В чем дело? Почему Муравьеву мы не содействуем вступить в партию?

Он тысячу раз это заслужил. Разве у Вас или Дерибаса есть что против него, насколько серьезного.

Прошу Вас ускорить это дело»^{634}.

Через два дня Г.Г.Ягода ответил Ф. Э. Дзержинскому, что ЦК РКП (б) просил от Е. Ф. Муравьева, как выходца из другой партии, пять рекомендаций. Он же в течение 7 месяцев этого не сделал. Помимо этого Воронежский губком выступил против приема в партию Муравьева, который после подавления антоновского восстания «значительно разложился», став склочником и шкурником^{635}.

Для работы в ВЧК Дзержинский принимал коммунистов по рекомендации своих соратников. Так, 27 января 1918 г. стал чекистом по предложению Я.М. Свердлова «наш партийный товарищ Беленький»^{636}, 18 февраля — депутат Екатеринодарского совета Манцев^{637}.

Дзержинский часто получал письма с просьбой о приеме на работу в ВЧК-ОГПУ. Но если он не был знаком с заявителем, то просил навести о нем справки. Так, 23 апреля 1921 г. просил А.Х. Артузова прислать ему характеристику на бывшего начальника Особого отдела 1У армии Батурлова. В ответе А. Х. Артузова 25 апреля 1921 г. сообщалось, что Батурлова он знает по работе в Особом отделе. Был осведомителем в военном учреждении, но с этим не справился, ушел на Южный фронт, где выдвинулся и был назначен членом РВС экспедиционного корпуса. В польскую войну был начальником особого отдела 4-й армии, но зарекомендовал себя отрицательно. Жена его эстонка, из буржуазной семьи. «На меня, — писал Артузов, — он производит впечатление нечистоплотностью в денежных отношениях и авантюриста, производит впечатление случайного у нас человека»^{638}.

24 декабря 1922 г. Дзержинский сделал запрос В.Л. Герсону: «У нас года 1,5–2 т. назад был следователем Вершилесов. Сейчас он обратился ко мне за рекомендацией для службы в НКПС. Последнее время работал в Киев. губ. ЧК. У меня в памяти осталось какое-то воспоминание, что он от нас скрылся и подозревался, кажется, во взяточничестве. Не помню, у кого он работал. Наведите справки. Между прочим, спросите у Беленького, у его комиссаров, у Лациса, Ротенберга, Манцева и других и результат срочно сообщите мне»^{639}.

Для работы среди иностранцев Ф.Э. Дзержинский привлекал коммунистов, владевших иностранными языками. Поэтому в ВЧК-ОГПУ немало трудилось иностранцев, разделявших коммунистические идеи. Одним из них был Деляфар. Француз по национальности, аристократ по происхождению, юрист по образованию, идейный анархист по партийной принадлежности, поэт по призванию, он пришел в ВЧК с твердым убеждением в необходимости уничтожить контрреволюционные элементы ради скорейшей победы мировой революции. В годы Гражданской войны был выслежен французской контрразведкой в Одессе и расстрелян в море, на барже. Умер со словами «Да здравствует мировая революция!»^{640}.

23 июня 1919 г. Дзержинский писал И.Т. Смилге: «Я не знал, что Вы проектируете перевести т. Ст. Бродянского на другой фронт. Было ли это целесообразно? Для связи с поляками и с польской работой в тылу у противника я думаю необходимо иметь польского товарища в Реввоенсовете армии на польском фронте. Я хотел бы внести этот вопрос в ЦК, и пока просил бы Вас оставить т. Бродянского на прежнем посту. Напишите мне о своих соображениях.^{641}

Характеризуя положение в Украине, в письме В.И. Ленину 26 июня 1920 г. председатель ВЧК отмечал: «Украина станет скоро честной, советский. И будут достигнуты успехи в борьбе с контрреволюцией, если из центра будут направлять украинцев-чекистов». Но не всякий сотрудника, владевший иностранными языками, мог работать за рубежом. 7 января 1921 г. Дзержинский выступил против назначения Сонье председателем Смешанной комиссии в Варшаве, потому что «во — 1) председателем должен быть более русский, чем Сонье, во— 2) Сонье в дружбе со многими из белой Польши, в — 3) он сын Патека, в — 4) не отказывается от вина, и отец сумеет его угостить^{642}.

В нашей печати часто можно столкнуться с мнением, что ВЧК, а затем ГПУ, ОГПУ вообще, мол, «еврейское» дело. Но до середины 1920-х гг. на самых ответственных постах в этих учреждениях (председателя ВЧК-ОГПУ и его заместителей) евреев не было, главную роль в «органах» играли тогда поляки и прибалты (Дзержинский, Петерс, Менжинский, Уншлихт и др.). Только в 1924 г. еврей Г.Г. Ягода становится 2-м заместителем председателя ОГПУ, а в 1926 г. возвышается до 1-го заместителя, а 2-м заместителем назначается тогда еврей М.А. Трилессер. Однако отметим, что все же количество лиц еврейской национальности на других руководящих постах было достаточно велико. Любопытное и не бесспорное суждение высказал А.М. Горький в 1922 г.: «Я верю, что назначение евреев на опаснейшие и ответственные посты часто можно объяснить провокацией, так как в ЧК удалось пролезть многим черносотенцам, то эти реакционные должностные лица постарались, чтобы евреи были назначены на опаснейшие и неприятнейшие посты».^{643}.

При подборе и расстановке чекистских кадров Ф.Э. Дзержинский уделял особое внимание соответствию соискателя должности специфике работы. Для выполнения важнейших чекистских функций сотрудники, по мнению Дзержинского, обязаны обладать определенными знаниями и навыками. Он постоянно интересовался расстановкой кадров в ВЧК — ОГПУ: «Где он работал? Кто по профессии, как давно у нас и в партии? Кто по национальности?». Феликс Эдмундович предъявлял высокие требования к подбору кадров на любой участок работы, большой или малый, считая, что буквально от каждого сотрудника зависит успех общего дела. Так, лица, назначаемые на должности, связанные с управлением, должны иметь высокую квалификацию «в смысле ориентации».

Нередко он принимал непосредственное участие в подборе почтальонов, машинисток, фельдъегерей, секретарей и других работников низшего звена чекистского аппарата.

По мнению Дзержинского, для успешной работы на Кавказе необходимо было заменить И.П. Бакаева и направить туда С,А. Кудеяра, М.Г. Калужского и Н.И.Демиденко, а также «больше дельных следователей», которые хорошо знали специфику этого региона^{644}. Чтобы активизировать работу ТО необходимо было не только улучшить материальное положение сотрудников, укрепить дисциплину, подобрать абсолютно честных и преданны революционеров» начальников и агентов, но и знающих военное дело, железнодорожные правила, помня при этом, что задача восстановления транспорта сейчас должна преобладать над политическими задачами».^{645}

В марте 1921 г. Дзержинский рекомендовал К.М. Карлсону Мануильского, как «ценного работника и по борьбе с бандитизмом, и по поднятию производительности [труда] шахтеров».^{646} 29 марта 1926 г. он предложил сотрудника ИНО ОГПУ Михельса Г.А. Русанову как хорошего журналиста. ^{647}

30 июля 1924 г. Дзержинский писал З.Б. Кацельсону о К.П. Журавлеве: «Т. Томский рассказал мне о некоем бухгалтере Константине Петровиче(?) Журавлеве, как о выдающемся бухгалтере, знающем все фокусы и проделки в этой области и могущим очень успешно разоблачать всякие махинации. Томский познакомился с ним на каторге, куда тот был осужден за подделку векселя. Этот Журавлев отличается тем, что, увидевши раз чью-либо подпись, умеет «блестяще» ее воспроизвести с точностью. Сейчас он такими делами не занимается, и т. Томский думает, что он был бы у нас незаменимым в области проверок бухгалтерий трестов. Я думаю такого стоило бы иметь у Вас в Экон. упре как спеца и при ревизиях использовать, давать Самсонову для использования. Как вы думаете?» ^{648}

Дзержинский хотел привлечь к работе в ВЧК из Главугля начальника снабжения Донбасса Подвица, по профессии химика, которого хорошо знал Уншлихт, как «очень честного, преданного и инициативного» сотрудника, который в годы Гражданской войны служил в 16 армии, знал 7 иностранных языков. Из Главугля ответили, что Подвиц «единственный человек, который вошел в курс дела и которому Пятаков все доверяет». 13 августа 1921 г. Дзержинский писал: «Ввиду такого заявления, нельзя снимать его с Донбасса, положение снабжения которого катастрофическое»^{649}.

Важное значение Дзержинский придавал подобру технического персонала: «Кто у нас будет получать всю почту и направлять ее? И как у нас с записью входящих и исходящих и вообще с движением бумаг, с дачей справок и уведомлением об исполнении?»^{650}. На этой должности, по мнению председателя ОГПУ, важен не просто механический работник, а думающий человек, который не только обязан регистрировать поступающую корреспонденцию, но должен уметь подбирать необходимые справочные материалы, и другие документы, «чтобы не надо было двадцати лицам читать бумаги и собирать дополнительные данные»^{651}. А вот как подошел Феликс Эдмундович, к подбору секретаря ГПУ по вопросам зарплаты, Этот сотрудник, говорил он, обязан знать процесс производства, способен разбираться в цифрах, отчетах и, статистике, уметь разоблачать очковтирателей, проявлять, инициативу, работать по заданиям самостоятельно, составлять «доклады без фразеологии» и, наконец, «могущий усвоить мою линию, работать по-чекистски, то есть с любовью к делу»^{652}.

Особое внимание Дзержинский уделяя подбору агентуры. Ведь хорошо известно, что любая спецслужба, в том числе и советская, не могла и не может обойтись без хорошо поставленной агентуры. И все рассуждения о безнравственности не имеют под собой серьезного обоснования. И видный советский разведчик Леонид Шебаршин писал: «Для меня совершенно очевидно, что правоохранительные органы и госбезопасность не могут работать без агентуры. Иная точка зрения представляется либо заблуждением, либо попыткой ввести в заблуждение общественность»^{653}.

Не всякий рядовой гражданин мог состоять на негласной работе, а только тот, который мог приобрести навыки быстро с первого взгляда запоминать наблюдаемого не только по лицу, но и по характерным чертам и привычкам, по наружным приметам и одежде. В осведомители вербовались самые надежные люди. Задача каждого осведомителя заключалась в том, чтобы сообщить самые подробные сведения о состоянии той части или учреждения, в котором он служит. Осведомитель должен быть «как можно более развитым человеком, уметь определить, где главные сведения, где второстепенные, отличать ложные слухи и всякого рода сплетни от действительности». К тому же, отмечал Дзержинский, «разведчик во время работы находится в полнейшем напряжении всего своего организма, и особенно нервной системы: никоим образом не быть замеченным объектом и в то же время не упустить его из виду, замечать и изучать все его особенности, манеры, выражение лица и прочее…»^{654}.

В работе с чекистскими кадрами явно прослеживается тенденция при сокращении численности чекистских подразделений переносить центр тяжести на работу с агентурой. Как отмечалось в одной их инструкций, осведомительная служба считается вспомогательным средством в работе секретно-оперативных частей, «являясь секретными щупальцами органов ЧК, посредством коих мы должны видеть и все знать, что скрыто в обыденной жизни или скрывается от карательных органов советской власти». Информационная сеть должны быть раскинута в квартирах, улицах и домах города, в отдельных кружках и группах, на ряде предприятий и учреждений, на железных дорогах и водном транспорте, в военных учреждениях и войсковых частях, в общественных и увеселительных местах, в учебных заведениях, в селах и деревнях.

Самым наилучшим способом привлечения сотрудников для целей разведки и контрразведки, как это признано всеми теоретиками и подтверждено практикой, является убеждение. Но уж очень велик был соблазн у руководящих работников ВЧК-ОГПУ решать стоявшие проблемы не умением, а числом.

Труднее всего было вербовать убежденных сторонников других политических партий. Например, эсеры и анархисты при вербовке в 99 % случаев говорили: «Я в тюрьмах сидел не один раз, сидел в дореволюционное время, сидел и при вас, слава богу. И еще сяду».

В подборе агентуры Дзержинский рекомендовал использовать опыт Регистрационного (Разведывательного) управления РККА. 7 января 1921 г. он писал В.Р. Менжинскому: «Думаю, что для того, чтобы Иностр. наш отдел воспользовался практикой Региструпа (в смысле руководства агентами, системы заданий, классификации сведений и т. д.) и чтобы ближе связаться с Региструпом (это дает возможность узнать и их недостатки) стоит пригласить 2–3 товарищей из Региструпа в наш Иностр. отдел.

Опасаюсь, что иначе отдел долго будет идти ощупью».^{655}.

В конце июня 1920 г. Ф.Э.Дзержинский писал И.К. Ксенофонтову о важности усиленного внимания политической обработке польских военнопленных — «это дело мирового значения. Необходимо: во-первых, кроме отделения рабочих и крестьян от дворян, интеллигенции и офицерства поставить внутреннюю разведку в самих лагерях; во-вторых, в самом лагере вести коммунистическую пропаганду и оказать им свою заботу о них для того, чтобы пленные, вернувшись в Польшу были нашими; в-третьих, дать возможность спропагандированным сбежать из лагеря и вернуться в Польшу и, в-четвертых найти среди них агентов для разоблачения шпионажа польского. Необходимо под видом сбежавшего из плена посылать наших агентов ксендзам и др. подозрительным полякам»^{656}.

В процессе вербовки очень часто нарушались элементарные права граждан. Таких примеров было немало. Дзержинский же считал вербовку агентуры делом крайне важным и «глубоко политическим»^{657}, о чем свидетельствует дело инженера Гинзбурга.

20 мая 1925 г. председатель ОГПУ ознакомившись с его заявлением, писал Г.И. Благонравову о нарушении порядка вербовки секретных сотрудников и, прежде всего принципа добровольности: «…Очевидно, это правда. Я уже дал инструкцию, что подобные действия не только недопустимы, но и преступны. Прошу Вас лично произвести расследование, отстранив обвиняемых Шмерлинга, Витебского и Кропотова от исполнения своих обязанностей до результатов расследования и доклада мне. Поручаю Вам одновременно ознакомиться с постановкой дела вербовки секр. сотрудников и проконтролировать, как были завербованы все секр. сотрудники в Эконупре. Это дело столь важное, что я предпочитаю не иметь вовсе в ОГПУ секретных сотрудников, чем иметь их в таком порядке,… прошу мое распоряжение строго выполнить. Прошу Вас предупредить всех, что Гинзбурга от всякого возможного мщения я беру под свою защиту». ^{658}.

16 марта 1926 г. Председатель ОГПУ писал Г.Г. Ягоде: «Дело вербовки и вообще секретных сотрудников в ЭКУ должно быть срочно упорядочено. Прошу Вас представить мне, как это дело поставлено у нас, а также разработать конкретные предложения»^{659}.

В некоторых случаях Дзержинский лично занимался подбором агентуры. Так, 23 марта 1918 г. на заседании ВЧК был рассмотрен вопрос о Похопине, который по предложению Дзержинского был утвержден негласным сотрудником по собиранию сведений среди польских легионеров^{660}. 9 апреля 1918 г. на заседании ВЧК была заслушана информация Дзержинского об осведомителе А.Ф. Филиппове, юристе, бывшем издателе ряда газет и журналов. В декабре 1917 г. он сообщил А. В. Луначарскому об угрозе покушения на В. И. Ленина, в связи с чем был принят Ф. Дзержинским. После добровольно давал различную информацию в ВЧК. Действовал под псевдонимом «Арский». Филиппов предложил комиссии «свои услуги в том же деле». Было предложено «Принять под ответственность тов. Дзержинского»^{661}.

Костяк агентуры составили не отбросы общества, за спасенные жизни и продовольственные пайки решившие стать секретными сотрудниками, — как нередко пишут «доброжелатели» органов безопасности, — а люди, прошедшие большую школу жизни, не очень-то верившие в мировую революцию, но как русские патриоты, видевшие в большевиках людей, которые боролись за сохранение мощного государства — наследника Российской империи. Но среди секретных сотрудников было немало случайных людей.

Дзержинский лично интересовался состоянием работы с агентурой. «Как дело у Вас с осведомителями? — запросил он З.Б. Кацнельсона 12 августа 1922 г. — Почему не дается мне списков на утверждение? До утверждения не разрешаю издержать ни одной копейки из секретных сумм. Эти осведомители — это наша гибель. Наверное, нет ни одного стоящего? Ожидаю доклада и списка осведомителей с их характеристикой. Сколько в Экономическом управлении расходовалось секретных средств?». Он взял под личный контроль отправку агентуры за рубеж. 12 декабря 1920 г. Дзержинский приказал Ягоде подготовить «секретный приказ за моею подписью о том, что ни один отдел ВЧК не имеет права самостоятельно отправлять агентов или уполномоченных, или осведомителей за границу без моего на то согласия. Дальше, составьте проект приказа об Ин. От. Ос. от. ВЧК (с ликвидацией Ин. отд. Ос. от. ВЧК) и начальнике его и о том, что все агенты за границу от ВЧК (кроме Региструпа) могут посылаться только этим отделом»^{662}.

Перед 20 декабря 1920 г. Дзержинский предложил Менжинскому под его руководством созвать совещание из представителей Региструпа и ИНО ВЧК для решения вопроса о едином начальнике всех агентов как ВЧК и Региструпа, а также наметить кандидатов на пост начальников в Эстонии, Латвии, Литве, Финляндии и других районах. При этом начальник всех агентов должен быть подчинен через ИНО ВЧК непосредственно председателю ВЧК.

В подборе чекистских кадров особое внимание было уделено руководящему звену. В его составе должны были быть люди, не только более подготовленные и понимавшие сущность политики партии, но и умевшие воплотить ее в реальные дела, обладавшие организаторскими способностями и навыками работы в коллективе и с коллективом. При этом идейно-политические качества имели решающее значение, а безоговорочная поддержка политики партии обязательна. 3 декабря 1918 г. комиссия Совета Обороны, обсудив вопрос о работе ВЧК, решила: «Членами коллегий губернских и железнодорожных чрезвычайных комиссий могут быть только коммунисты при условии, что во главе должны стоять коммунисты не менее чем с двухлетним стажем^{663}.

14 декабря 1918 г. Дзержинский, Фомин и Ксенофонтов подписали приказ всем губЧК: согласно декрету ВЦИК от 2 ноября 1918 г. по положению ВЦИК о ВЧК и местных ЧК, принятое 28 октября и опубликованное 2 ноября 1918 г. председатели ЧК утверждаются ВЧК, а согласно постановление комиссии Совета Рабочей и Крестьянской Обороны, созданной для рассмотрения вопроса о деятельности транспортных органов ВЧК от 3 декабря 1918 г. «все ответственные работники ЧК должны быть коммунистами»; на этом основании ВЧК предлагает Вам в семидневный срок со дня получения данного отношения прислать в Иногородний отдел следующую заполненную ведомость об ответственных работниках в губчека, т. е. о членах комиссии…»^{664}.

Следует иметь ввиду, что повышенные требования Дзержинским предъявлялись к председателям губЧК (начальникам губотделов ГПУ).

В одном из приказов председатель ВЧК писал:

«4. Председатели ЧК, отвечая перед ВЧК и Советской властью за работу своих учреждений, а также и члены коллегии ЧК обязаны знать все декреты и ими в своей работе руководствоваться. Это необходимо для того, чтобы избежать ошибок и самим не превратиться в преступников против советской власти, интересы коей мы призваны блюсти. Сборники декретов всем ЧК Президиум ВЧК разослал, а где таковых нет, немедленно сообщить в Президиум для высылки, а также хранить все номера «Известий Советов», где все декреты публикуются.

Президиум ВЧК последний раз предупреждает председателя ЧК и членов коллегий, что неисполнение имя декретов, постановлений Советской власти и приказов ВЧК, а также всякое отступление от точного исполнения будут караться беспощадно.

Копии этих приказов должны быть расклеены в ЧК в каждом отделе, у каждого ответственного работника, у председателя ЧК и заведующего секретным отделом — на столе, и, кроме того, президиуму губисполкома и губкому должны быть посланы копии».^{665} При подборе руководящих кадров важнейшее значение Дзержинского придавал их профессионализму, компетентности. Много претензий он предъявлял к сотрудникам ЭКУ — «С Эк. упр. в его настоящем составе надо покончить. Лучше раньше его целиком раскассировать. Компрометация — неслыханная. При сем безграмотный ответ Мулявко о госфондах. Если не знал, что такое гос. мат. фонд, мог справиться у меня или у компетентных лиц. В своем ответе обнаружил не только полное невежество, но незнание основ нов. эк. политики, рекомендуя централизацию продукции всех трестов и доказал, что и ни чему не сможет научиться, так как подписывает бумаги о вещах, о которых не может не знать, что ни черта не знает. Надо его убрать с этого поста немедленно. Пятакова мы получим. Т. Сталин мне рекомендует Тамарина, который сейчас член коллегии РКИ и Сибревкома. Он сейчас в Москве. Я не возражаю. Во всяком случае будет в тысячу раз лучше Мулявко и установит контакт и дружественные отношения с РКИ».

О способностях П.С. Мулявко и его сотрудников свидетельствовал его ответ на запрос Дзержинского по одному из дел. И получил ответ «прямо возмутительный». Мулявко из НКВТ получил справку не по существу и переслал ее Дзержинскому. Он же требовал расследования. Но никакого расследования не было произведено, не допрошен автор справки, откуда он взял свои цифры, нигде, ничего не проверили. Председатель ВЧК был категоричен: «Нельзя терпеть. Они берут паек и жалование без пользы. Неряшливость величайшая. Прошу Вас наложить взыскание как на Мулявко, так и на других. Прошу назначить лицо, которое выполнило бы срочно мое задание по прилагаемым бумагам»^{666}.

9 августа 1921 г. Дзержинский писал А.И. Догадову: «В ВЧК нет человека, который мог бы стать во главе Эконом. упр. Задачи этого управл.: 1) Инструктиров. всех местных органов ЧК о нашей хозяйств. политике и текущих ее конкретных задачах, 2) Содействие всем хозяйств. органам и 3) Руководство и регулирование борьбы со спекуляцией.

Не могли ли бы Вы выдвинуть крупного кандидата на эту должность, cвязанного с ВЦСПС и хозяств. жизнью Республики. При авторитетном руководителе это Управление могло бы многое сделать. У нас аппарат сильный и в общем дисциплинированный и крепко связанный от центра до мест. Не подошел ли бы для этой роли т. Куйбышев и могли ли бы Вы его уступить?»^{667}

Дзержинский стремился укрепить специалистами основные участки работы органов безопасности. Так, после отъезда в командировку одного из специалистов по борьбе с антибольшевистскими партиями Агранова, он считал, что в ГПУ «в этой области большое кустарничество. У нас нет с отъездом Агранова лица, достаточно компетентно, который этим делом занимался бы сейчас. Зарайский слишком мал для руководителя. Это подручный. Мне кажется, что дело не двинется, если его не возьмет на себя сам т Менжинский. Переговорите с ним, дав ему эту мою записку»^{668}.

В конце 1921 г. сложным было положение в Петрограде и Украине. Дзержинскому удалось убедить ЦК РКП (б) оставить В.Н. Манцева на Украине, а в Петроград направить С.А. Мессинга, хотя в губком Петрограда настаивал на кандидатуре С.С. Лобова, «прекрасного партийца и чекиста».

Какие же доводы выдвинул Дзержинский? «На Лобова ни ЦК, ни мы не могли согласиться, так как он слишком питерец, хотя прекрасный партиец и чекист. (Сейчас он едет в качестве нашего полномочного представителя на Кавказ). Против Мессинга питерцы выдвигали, что МЧК в борьбе с белогвардейщиной мало опыта. ВЧК, мол, этой борьбой руководила. Я убедился, что опасность в Питере несколько преувеличивали и что нет данных для уверенности, что пожары произошли от поджогов. И что там нужно больше всего так сорганизовать ЧК, чтобы она от нас, т. е. от ВЧК не удалялась и чтобы они там не вели политики, а занимались своим делом. Мессинг с работой справится^{669}.

Не очень-то понятно, почему Дзержинский весьма благосклонно отнесся к просьбе Х.В. Пинеса занять руководящую должность в ГПУ. 9 июля 1923 г. он писал ему:

«Уважаемый товарищ!

Не имел времени подыскать Вам должность. Кроме того меня смущает высота оклада, которую Вы требуете –500 миллионов. Я все-таки привык в Вас видеть чекиста, а не нэписта, который думает не только о себе, но и о будущности своих внуков и наследников. И Вам после стольких лет работы в ЧК как-то не к лицу занимать нэповские позиции. Не согласились ли бы Вы быть у меня для поручений? Первая задача, которую мне хотелось бы Вам дать, это изучение постановки транспортно — экспедиционного дела и нахождение мер успешной борьбы с взяточничеством. Как Вы к этому предложению отнеслись бы?».^{670}

Дзержинский возражал против назначения Иванова на должность ПП ОГПУ в Закавказье после трагической гибели Г.С. Могилевского в авиационной катастрофе. 29 марта 1925 г. он писал В.Р.Менжинскому: «Относительно Иванова на место Могилевского я передумал. Опасаюсь, что он нас скомпрометирует, и что мы ни черта знать не будем о Закавказье. А ведь Закавказский объект и арена вожделений и интриг Англии и др. Опасно посылать Иванова.

М. б., послать Медведя?»^{671}.

С Закавказьем было связано решение вопроса о дальнейшей работе Ледера, который просил его перевести оттуда, ввиду «невыносимо тяжелой для него обстановки в связи с чисткой профсоюза, на которой опорочили его, поставив публично его под сомнение». 30 января 1923 г. Дзержинский писал, что знает Ледера по отзывам многих людей, как преданного делу работника, «таких у нас мало и ясно, что в такой обстановке Республика скоро потеряет, измотав его». Поэтому он просил откомандировать Ледера в его распоряжение «во имя сохранения работника»^{672}.

Дзержинский отвергал кандидатуры на руководящие должности в случае их непригодности по профессиональным качествам. Так, 21 апреля 1925 г. в письме к Фельдману он выступил против назначения на должность представителя ГПУ при Главном управлении принудительных работ одного из сотрудников, потому что он не подготовлен «к серьезной и вдумчивой работе», а незрелость, развязанность, неоправданное самолюбие и упрямство «делают его совершенно непригодным для выполнения ответственных обязанностей»^{673}.

Не очень-то доверял председатель ВЧК и лицам, склонным к употреблению спиртных напитков. 10 февраля 1921 г. он писал И.К. Ксенофонтову: «Раковский очень хвалит Портнова для работы по разведке в деревне. Сам Портнов просится из Си6ири. У Портнова слабость — к вину. Если бы он мог урегулировать эту свою слабость и отказаться от того, чтобы когда — л. искать и иметь кампанию для удовлетв. этой слабости, то я думаю, что стоило бы его послать на Украину. Как Вы полагаете?»^{674}. 10 февраля 1921 г. И. К. Ксенофонтов сообщил, что решено вызвать Портнова и переговорить с ним, и лишь после это определить место работы.

По мнению Дзержинского, во главе частей и подразделений войск ВЧК-ОГПУ должны стоять твердые, испытанные коммунисты, знающие военное дело и имеющие опыт борьбы с врагами. А поэтому на всех участках важен подбор людей, «все внимание должно быть обращено на подбор людей и технику, которая должна заменить количество». В сентябре 1924 г. обращаясь к первому выпуску Высшей пограничной школы он говорил, что «вам предстоит еще долгое время работать в тяжелых условиях, с удесятеренной энергией, чтобы в кратчайший срок с минимальными затратами материальных средств (которых в Республике так мало), сберегая каждую копейку, поставить работу пограничной охраны на должную высоту.

Чекист — командир и политработник, служащий примером преданности делу рабочего класса, передающий свои знания младшим товарищам, неустанно пополняющий собственные познания, чтобы лучше справиться с порученным делом, помнящий всегда, что он слуга рабочего класса и представитель боевого органа диктатуры пролетариата…»^{675}.

26 апреля 1925 г. в речи на открытии Всесоюзного совещания начальников пограничных частей Дзержинский говорил: «…Ваша задача — охранять границы от контрабанды так, чтобы мы могли поставить промышленность на такую высоту, которая помогла бы нам через 2 года сделать ненужными таможенные границы, экономический базис должен сделать ненужной охрану границ от контрабанды.

…Нужно добиться того, чтобы несущий охрану границы был известен населению как на нашей стороне, так и на той, как честный, преданный защитник рабочих и крестьян. Нужно добиться связи и доверия населения. Это необходимо для нашей победы.

Но вместе со всем этим мы должны всегда помнить, что мы являемся солдатами революции. Для этого нам нужна военная дисциплина и умение владеть оружием. Основной задачей при вооружении войск должна быть техника вооружения и умение этой техникой овладеть. На вооружение потребуются средства, которыми Республика бедна, но при умело разработанном плане этого можем достигнуть…»^{676}.

Дзержинский считал необходимым поставить во главе войск ГПУ чекиста, «твердого, испытанного, знающего военное дело». ^{677}

6 июля 1922 г. он обратился к секретарю ЦК РКП (б) В.В. Куйбышеву с просьбой об откомандировании на эту должность Э.С. Кадомцева: «Тов. Кадомцев, как никто, справится с имеющей быть возложенной на него задачей, так как имеет громадный опыт, военный стаж — как в старой, так и в нашей Красной Армии, особенно войсках ГПУ, где тов. Кадомцев был довольно долгое время нач[альником] войск ГПУ Приуральского округа». Как видим, выбор именно Кадомцева на эту должность не был случаен. Следует иметь ввиду, что он в 1902 г. окончил Павловское военное училище, во время русско-японской войны командовал ротой; в период первой русской революции отвечал за организацию боевых дружин Урала; в годы Гражданской войны боролся с бандами атамана А.И. Дутова, был начальником особого отдела Туркестанской армии, возглавлял разведку Восточного фронта[4]^{678}.

Работа ведомства безопасности в многом зависела от «команды Дзержинского», прежде всего членов Коллегии, начальников управлений отделов и служб центрального аппарата.^{679}

В 1917–1926 гг. заместителями Дзержинского были И.К. Ксенофонтов, В.Р.Менжинский, Я.Х. Петерс, И.С. Уншлихт, Г.Г.Ягода, М.А.Трилиссер. 13 апреля 1921 г. постоянными членами Президиума ВЧК были утверждены И.С. Уншлихт, В.Р. Менжинский и Мессинг^{680}.

Постановлением Коллегии ВЧК от 16 марта и приказом Дзержинского от 13 апреля 1921 г. И.К Ксенофонтов был освобожден от занимаемой должности заместителя председателя ВЧК. На эту должность назначен Уншлихт, постоянными членами Президиума ВЧК утверждены Уншлихт, Менжинский и Мессинг.^{681}

6 июля 1921 г. Дзержинский внес предложение о назначении Г.Г. Ягоды заместителем В.Р. Менжинского, который нуждался по состоянию здоровья в ограничении времени для работы в ВЧК.^{682} 3 сентября 1923 г., ввиду назначения Уншлихта членом РВСР и невозможностью совмещения должностей, он был освобожден от обязанностей зампреда. С 18 сентября 1923 г. 1-м заместителем председателя стал Менжинский, 2-м — Ягода.

28 января 1926 г. Дзержинский обратился в Политбюро ЦК ВКП (б) с просьбой утвердить его заместителем М.А. Трилиссера, потому что «Менжинский и Ягода чрезвычайно перегружены работой. Им необходим помощник в работе, который мог бы их заменять как в текущей работе, так и в случае болезни или отсутствия одного из них, вступая в исполнение их обязанностей со всеми их правами^{683}.

В отдельных случаях Дзержинский расширял права своих замов. Так, 17 декабря 1920 г. Дзержинский поручил Ягоде подготовить приказ о предоставлении ему права подписывать приказы Административно-организационного управления за председателя ВЧК^{684}.

Членами Коллегии ВЧК-ОГПУ в 1917–1926 гг. были В.А. Аванесов, В.А. Балицкий, Г.И. Бокий, К.М. Волобуев, Н.А. Жуков, Н.Н. Зимин, М.Я. Кедров, И.К. Ксенофонтов, В.С. Корнев, М.Я. Лацис (Судрабс), В.Н. Манцев, Ф.Д. Медведь, С.А. Мессинг, С.Г. Могилевский, Г.С. Мороз, Я.Х. Петерс, С.Г. Уралов, В.В. Фомин, А.В. Эйдук, И.Д. Чугурин, Г.Г. и Ягода; на правах членов Коллегии работали Г.И. Благонравов, Т.П. Самсонов, И.П. Павлуновский и др.

Кандидатуры на руководящие должности в ВЧК-ОГПУ помимо Политбюро и Оргбюро ЦК всесторонне рассматривались и на совещаниях заведующих отделами ЦК. Это позволяло более предметно обсуждать каждую кандидатуру^{685}.

Все кандидатуры на должности председателей губЧК (начальников ГО ГПУ) подбирались при участии председателя ВЧК-ОГПУ, согласовывались с губкомами и обязательно утверждались ЦК компартии. Назначение на эти посты и посты ПП ВЧК-ОГПУ, как правило, сначала рассматривалось на заседаниях Политбюро и Оргбюро ЦК, а затем утверждалось высшими органами советской власти (ВЦИК РСФСР, ЦИК СССР, СНК РСФСР, СНК СССР).

После подавления левоэсеровского мятежа СНК удовлетворил просьбу Ф. Дзержинского об отставке с поста председателя ВЧК, оставив его членом Коллегии ВЧК. Во главе ВЧК был поставлен Я. Х. Петерс. 22 августа 1918 г. СНК под председательством В. И. Ленина, заслушав вопрос о назначении Дзержинского председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности, решил, что «председателем ВЧК вновь назначается т. Ф. Дзержинский, отставка которого была принята больше месяца тому назад по собственному его прошению»^{686}.

В ноябре 1918 г. президиум Моссовета назначил Дзержинского председателем Московской ЧК; 18 августа 1919 г. Оргбюро рекомендовало утвердить его председателем Особого отдела ВЧК.^{687}; 17 декабря 1920 г. Пленум ЦК РКП (б), обсудив постановление Оргбюро об освобождении Дзержинского от работы в ВЧК и направлении его на хозяйственную работу, отменил это постановление^{688}; 14 апреля 1921 г. Дзержинский по предложению В.И. Ленина назначен народным комиссаром путей сообщения с оставлением председателем ВЧК и народным комиссаром внутренних дел^{689}.

Являясь Председателем ВЧК-ОГПУ, Ф.Э. Дзержинский все большее внимание уделял сначала работе в НКПС, а с 1924 г. в ВСНХ, совмещая эти должности. Практика совмещения должностей была широко распространена в ВЧК-ОГПУ. Одной из этого была нехватка квалифицированных кадров и по политическим мотивам — «надежности». Хотя уровень подготовки некоторых начальников управлений и отделов центрального аппарата, которые подбирали себе кадры, не был высоким.

Желающих же работать в ведомости безопасности было немало, и они обращались к Дзержинскому с просьбами принять их на различные должности. Так, 23 марта 1918 г. в ВЧК поступило прошение бывшего старшего помощника комиссара по уголовно-следственной части Сущевского комиссариата г. Москвы, студента 3 курса Александра Александровича Оприца, проживавшего в Москве по Долгоруковской ул. в доме № 14. кв.7.: «Желая вступить в число сотрудников Чрезвычайной Следственной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией, приемлю сметь ходатайствовать о предоставлении мне какого-либо места в Комиссии.

С ведением следственного процесса знаком хорошо, т. к. в течение трех лет работал в камере судебного следователя по особо важным делам и в канцелярии прокурора окружного суда…Ныне, желая принести посильную пользу своим трудом и знанием дела — приемлю долгом предложить свой труд». Дзержинский запросил ВЧК, «кто лично его может нам рекомендовать»^{690}.

18 июня 1921 г. С. И. Махмуд — бек просил Ф. Э. Дзержинского дать ему работу, чтобы не умереть с голоду большой семье. 23 июня 1921 г. Дзержинский дал распоряжение В.Л. Герсону запросить Мороза, можно ли взять на работу Махмудбека. «Я думаю, что должен», — добавил он ^{691}.

Коммунист В. Григорьев после службы в бронечастях, командиром и комиссаром бронеотряда и комиссаром армии обратился к Дзержинскому помочь ему устроиться на работу. 1 декабря 1921 г. Дзержинский писал А.Я. Беленькому: «Срочно справьтесь у Абалова о Григорьеве. Отзыв о нем и на какую работу годится и сообщите мне.^{692}

Часто приходиться читать статьи некоторых авторов о засоренности ЧК-ОГПУ разного рода авантюристами и более того, преступными элементами. Так Э. Хлысталов пишет о том, что «начиная с января 1918 г., в органы ВЧК хлынули селевым потоком убийцы-фанатики, психопаты, параноики, откровенные садисты и сексуальные маньяки»^{693}. Оставим на совести заслуженного работника МВД СССР такое категорическое утверждение. В органах ВЧК, особенно на местах, могли быть и такие сотрудники. Обратимся к письму В.И. Ленина от 4 июня 1919 г. председателю Всеукраинской ЧК М.Я.Лацису: «Дорогой товарищ! Письмо Ваше и приложения получил. Каменев говорит — и заявляет, что несколько виднейших чекистов подтверждают, — что на Украине Чека принесли тьму зла, будучи созданы слишком рано и впустив в себя массу примазавшихся.

Надо построже проверить состав, — надеюсь, Дзержинский отсюда Вам в этом поможет. Надо подтянуть во что бы то ни стало чекистов и выгнать примазавшихся.

При удобной оказии сообщите мне подробнее о чистке состава Чека на Украине, об итогах работы»^{694}.

В ответном письме М. Я. Лацис сообщал о неоднородном составе ЧК на Украине, о значительном количестве примазавшихся лиц, в частности ранее изгнанных из ЧК в Москве, как малоспособных и малонадежных. Он также указал, что решено принимать в ЧК только коммунистов, упразднены уездные ЧК и приняты другие меры^{695}.

Как видим, уже в те годы начал вырабатываться механизм противодействия, который бы изгонял подобных из чекистской среды. Не подтверждается утверждение и Ф.А. Щербины о том, что «большевистские чрезвычайки полны бывшими царскими жандармами, членами «Союза русского народа», полицейскими чинами»^{696}.

По вполне понятым причинам при Дзержинском была поставлена задача «беспощадно и неуклонно отбрасывать от себя слабых и наказывать жестоко совершивших преступление». Руководство ведомства старалось освобождаться от одиозных фигур, от людей, злоупотреблявших своим служебным положением, от всякого, дискредитирующего звание сотрудника органов безопасности. Оно не могло игнорировать и сотен жалоб, которые поступали от граждан на нарушения норм и установленных правил, на ставшими привычными для многих чекистов грубость и хамство. В органах и войсках было немало таких людей, которые не только не обладали необходимой правовой культурой, но и нарушали законы и элементарные права граждан.

Информация о таких случаях становилась известной руководителям, и она была одной из причин того, что начальники управлений, отделов и служб в кадровой политике не отказались от принятия крайних мер. Не кто иной, а Председатель ВЧК-ОГПУ говорил: «… жуликов и всяких контрреволюционеров в моем аппарате вы смело можете найти 1000 человек, которые работают для корыстных целей,…без карательной системы нельзя аппарата исправить».

26 апреля 1918 г. на заседании ВЧК был заслушан доклад Дзержинского о необходимости некоторой чистки личного состава комиссии, ввиду обнаружения злоупотреблений с арестами и освобождениями. При обсуждении М.Н. Гуркин отметил, что «арестованные освобождаются и вещи выдаются иногда по явно подозрительным документам. Необходимо в дальнейшем, чтобы это делалось лишь по точно запротоколированным постановлениям отделов». Было решено «поручить комиссии в составе Дзержинского, Фомина и Полукарова выяснить деятельность заподозренных лиц, разрешив в случае надобности привлечь в помощь и других членов комиссии, а «по отдельным расследованиям и надежных членов из отделов»^{697}.

1 августа 1921 г. Ф. Дзержинскому сообщили, что органы ЧК Крыма находятся в стадии разложения, в них проникло много лиц, не заслуживающих доверия — «уголовщина, пьянство, грабежи».. Он предложил провести массовую чистку личного состава, усилить ЧК новыми сотрудниками^{698}.

Одним из путей избавления органов безопасности от ненужных людей были партийные и административные чистки.

Первичные партийные организации при решении вопроса о конкретном коммунисте не очень-то считались с его занимаемой должностью, и исключали из партии не только за неумение или нежелание работать, но и за неумение строить отношения со своими подчиненными. Именно за это в ноябре 1921 г. был исключен из партии начальник войск ВЧК В.С. Корнев. В дело вмешался Дзержинский, считая, что данное решение несправедливо. 7 декабря 1921 г. он обратился в Центральную проверочную комиссию с просьбой пересмотреть это решение. «Тов. Корнева я знаю по его работе в войсках ВЧК, ВОХРа и ВНУС и по Комитету Обороны г. Москвы. У него есть недостатки, но партии и делу рабочей революции он предан до глубины». Постановлением губернской проверочной комиссии В.С. Корнев был восстановлен в партии ^{699}.

Проведение чисток не раз рекомендовал своим подчиненным сам Дзержинский. Так, 1 апреля 1922 г. он писал Г.И. Благонравову: «В связи с положением на дорогах Поволжья, прошу усилить Ваши аппараты на участках Сызрань— Батраки, Сызрань-Рузаевка. На узле Инза тов. Антонов-Овсеенко передавал мне, что там при чистке исключено 95 % коммунистов (железнодорожников и ортчекистов) и все они остались на местах. Вам необходимо назначить Вашего уполномоченного в Самару как помощника ПП ГПУ на 4 губернии. Сговориться с Уншлихтом и Самсоновым на предмет принятия действит[ельных] мер по борьбе с контрреволюцией»^{700}.

Но чистки зачастую приводили к ухудшению положения дел в чекистских подразделениях. Так, 2 декабря 1921 г. Дзержинский отметил, что тяжелое положение сложилось на Самаро-Златоустовской железной дороге в связи с тем, что «чистка вырвала очень много работников»^{701}.

В приказе от 9 сентября 1922 г. «О чистке секретных сотрудников органов ГПУ» говорилось, что при проверке местных органов выяснилось, что руководители на это «обращают слишком мало внимания, вследствие чего таковая теряет смысл и часто приводит к совершенно обратным результатам… В состав агентуры проникло много чуждого и непонимающего своей задачи элемента. Систематическая чистка негодных элементов не проводится, а если и проводится, то в недостаточной мере. Секретные сотрудники инструктируются слабо, от чего не понимают стоящие перед ними задачи, культурно-просветительная и партийная работа ведутся слабою, местами не ведутся совершенно. Более хорошие сотрудники по долгу не меняются, вследствие чего во многих случаях себя расконспирировали и реальной пользы принести не могут…». Поэтому было решено назначить комиссии из трех человек под председательством начальников секретных частей, «которой немедленно приступить к чистке» При этом особое внимание обращать не «а) пригодность, б) политическую благонадежность и в) классовое происхождение».

При рассмотрении каких-либо вопросов Дзержинский считался с точкой зрения других руководителей. Так, он выступает против чистки специального отдела ГПУ, «поскольку т. Бокий возражает и ручается, чистку спецотдела прошу приостановить до его возвращения… Вопрос решим после его возвращения». А в ходе чистки порой вносил свои коррективы, в частности, в работу Центральной комиссии ГПУ по чистке сотрудников. В сентябре 1922 г. комиссией были уволены «как чуждый элемент» вахтеры Выборнов и Зубов и машинистка Клюквина. Дзержинский распорядился отложить увольнение и представить данные о том, что они «не признают советскую власть законной и считают большевиков захватчиками»^{702}.

Проведя личное расследование, Дзержинский писал 12 сентября 1922 г. председателю комиссии А.А. Андреевой, что ее справка об увольнении Выборнова, Зубова и Клюквиной — неверна. «Допрошенный Выборнов заявил, что никому, никогда не говорил о том, что Соввласть незаконна и большевики захватчики». Клюквину он знает как «скромную, трудолюбивую работницу машинистку: видел сам ее при моей поездке в Сибирь. Никакого большого круга посторонних знакомств не ведет. Политическая грамотность от нее не требуется. Она ведь не коммунистка. Требуется честность и умение работать. Обвинение в легкомыслии не обосновано.

Ваше постановление в отношении всех троих отменяю. Прошу доложить о результатах и принципах Вашей работы»^{703}.

Но в то же время Дзержинский отдал распоряжение Г.И. Благонравову, Г.Г.Ягоде, Ф.Д.Медведю и И.А. Воронцову «произвести в самом срочном порядке чистку органов ДОТО ГПУ, сократив их аппараты и реорганизуя их руководящий центр МОКТО ГПУ (вплоть до упразднения, если понадобиться) который не сумел предупредить разложения своих дорожных органов». Для проведения этих чисток и реорганизации он предложил образовать под председательством Благонравова тройку^{704}.

Учитывая неудачный опыт чистки, Дзержинский давал совет более внимательно относиться к ее проведению. 13 марта 1924 г. он писал Кацнельсону о необходимости проверки списка лиц, подлежащих чистке. «Мне кажется, — отметил он, — что он составлен слишком поспешно. Удалять людей только потому, что они беспартийные, не резон.

Прошу проверить также список антисоветских элементов по их фактической работе. Что касается Гинзбурга и Соколовского, то по свидетельству работающих с ними, они честно работают. Наша тактика должна быть — ценить всех тех, кто работает честно и с успехом, а не отталкивать. Поймавши на обмане или преступлении, наказать нещадно.

При сокращении штатов элемент негодный надо сократить»^{705}.

31 марта 1924 г. Дзержинский предложил Менжинскому «по линии ГПУ соорганизовать чистку вроде партийной на предмет выявления, отсечения и предупреждения связей с враждебным нам миром», создав для этого в центре авторитетную тройку и проведя чистку сначала в центральном аппарате, а затем во всех органах ОГПУ. Он подчеркнул, что «при чистке надо не только изгонять, но и инструктировать каждого сотрудника, предупреждая его об опасности. Чистке подлежали бы все сотрудники без исключения»^{706}. Председателем ОГПУ был даже составил вопросник для проходивших проверки и чистки:

«1. Среда и лица, среди которых живет, с которыми связан сотрудник.

2. Семья.

3. Болтливость сотрудника, выпивает ли и если да, то с кем.

4. Берет ли на дом дела и документы…

6. Спаянность и близкая жизнь сотрудника вне работы.

7. Где живет, в общежитии или отдельно.

8. Падок ли к бабам или падка к мужчинам.

9. Интеллигент или рабочий.

10. Кого (из личной жизни) знает из враждебно к нам настроенных

11. Родственники — враги наши, члены других партий

12. Ходит ли в увеселительные места

13. Кого из врагов Советской власти изобличил сам помимо даваемых ему дел»^{707}.

24 декабря 1925 г. писал Г.Г.Ягоде: «В настоящее время особенно важно почиститься нашим органам так, чтобы имя наше не было замаранною, чтобы все элементы разложения были отсечены»^{708}

Безусловно, избавляться от случайных людей было крайне необходимо. Тем более, что таковых было немало, особенно в территориальных органах.

Дзержинский вообще считал, что необходимо рвать всякие связи с «сомнительными элементами». «Среди хозяйственников, — писал он Г.И. Благонравову, — ходят упорные слухи, что на службе в Эконупре находится некий Виленский и что якобы он содержит ряд чекистов, с которыми ведет личную дружбу. Прошу Вас этого Виленского отшить вовсе от всякого соприкосновения, где бы то ни было не только с ГПУ, но и с нашими работниками, которых прошу осведомить о настоящем моем распоряжении»^{709}.

Дзержинский считал важным расставаться и с теми сотрудниками, которые не срабатывались с коллективом. 11 апреля 1924 г. возникла конфликтная ситуация, связанная с взаимоотношениями сотрудников с О.К. Григорьевой. Дзержинский просил Дейча «принять ее к себе а службу, чтобы таким безболезненным образом разрешить трения». Однако Григорьева отказалась. Поэтому Дзержинский отдал распоряжение И.А. Воронцову: «Ввиду того, что во взаимоотношениях наших сотрудников и тов. О. Григорьевой возникли недоразумения, необходимо О. Григорьеву из ГПУ уволить, так как в наших органах не должно быть взаимного недоверия,… уплатив по закону»^{710}.

Административные и партийные чистки привели не только к изгнанию карьеристских и сомнительных элементов, но и к исключению всех инакомыслящих, членов революционно-демократических партий, оппозиционных групп внутри самой партии. Последнее снижало интеллектуальный потенциал и отрицательно сказывалось на работе органов ВЧК-ОГПУ. Господствовавшее и все насаждавшееся в обществе деление на «своих» и «чужих» не позволяло патриотам, стоявшим не на большевистской платформе, внести свой скромный вклад в обеспечение безопасности Отечества.

В органы безопасности шел отбор людей, прежде всего по политическим мотивам, а затем уж — по профессиональным качествам. Формировался слой общества, ставший в последующем составной частью номенклатурной системы СССР.

В ВЧК— ОГПУ оставались люди, которые должны были научиться требовать и неукоснительно выполнять требования других. В большинстве своем они в трудные 30-е годы оказались не на высоте, не проявили должной принципиальности, соглашались и проводили в жизнь политику Сталина, поступившись многими принципами и забыв о лучших чекистских традициях.

Важнейшим направлением политического руководства органами безопасности Дзержинским была постоянная забота о расстановке кадров. Для закрепления кадров в органах и войсках ВЧК были разработаны документы, регламентировавшие порядок назначения, перемещения и увольнения чекистов. Всякое перемещение членов партии из одной губернии в другую решениями губкомов не допускалось. Правящая партия в условиях нехватки кадров выделяла основные участки. И, несмотря на нехватку кадров в самих чекистских органах, ЦК РКП(б) своими решениями направил коммунистов-чекистов на хозяйственную работу, в Красную Армию, органы юстиции, уголовный розыск и милицию, для работы в деревне.

10 марта 1919 г. Дзержинский в письме в Информационный отдел ЦК РКП (б) сообщил о нецелесообразности перемещения сотрудников ВЧК на другую работу. В нем отмечалось, что в связи с бывшей кампанией против органов ВЧК на страницах печати в провинции начался «массовый уход ответственных партийных товарищей с занимаемых ими постов». При этом на местные партийные организаций в ряде случаев способствуют или в этом проявляют инициативу. Так, были отозваны председатели Самарский и Нижегородской ЧК, председатель ЖЧК Александровской железной дороги и многие другие. В ряде городов парткомы отпускали руководящих работников ЧК в Белоруссию, Литву и Латвию (Тамбов, Псков и др.). Поэтому председатель ВЧК просил ЦК издать циркуляр с указанием всем провинциальным организациям РКП (б) о необходимости «оставления старых работников на занимаемых ими постах в ЧК, которые уже приобрели опыт и знания, необходимые для работы, указав одновременно, что ЧК являются столь же необходимыми органами, как и все прочие нашей Советской республики и что ЧК требуют наиболее ответственных, наиболее преданны делу революции товарищи»^{711}.

При необходимости согласования кадровых вопросов с другими ведомствами в отдельные случаях Президиум ВЧК поручал это Дзержинскому. Так было 12 марта 1919 г. при обсуждении вопроса «О тов. Валобуеве». Было решено: «обратиться в РВСР с предложением оставления тов. Валобуева на занимаемом им месте или дать взамен его подходящего кандидата. Одновременно урегулировать вопрос в Реввоенсовете об откомандировании на фронт частей войск корпуса ВЧК и ЧК, что возложить на тов. Дзержинского»^{712}.

6 июня 1920 г. ЦК КПУ и Дзержинский направили в адрес всех губревкомов и исполкомов, губЧК и РТЧК Екатеринослава, Луганска, Николаева, Одессы Полтавы, Харькова, Чернигова, Житомира Киева и ст. Знаменка телеграмму о недопустимости отстранения от службы отдельных руководителей ЧК, указав, что «подобное явление абсолютно недопустимо. Все перемещения могут производиться лишь с согласия председателя соответствующей ЧК, а в случае несогласия должны передаваться на разрешение в центр».^{713}

14 марта 1921 г. И.А. Апетер направил письмо Дзержинскому: «По материалам с мест видно, что с усилившейся работой органов ЧК в связи с общим положением в Республике, наблюдается крайний недостаток сотрудников, а также наблюдается широкое стремление уйти из работы ЧК, поэтому я считал бы своевременным поднять вопрос перед ЦК о прикреплении всех ныне работающих в органах ЧК к местам их работы и разъяснить местным парткомам, что без согласия предгубЧК или ВЧК ни одного работника не отзывать. Смещение или отзыв предгубЧК производить только с согласия ВЧК или возбуждая вопрос перед ЦК об отзыве или переброске». Через три дня Д. ответил, то «будет выписка из протокола»^{714}.

Учитывая трудное положение с кадрами в ВЧК, Дзержинский предложил руководителям губЧК «немедленно войти с докладом в местные партийные комитеты о необходимости пополнения работников ЧК, указав одновременно на необходимость оставления для работы всех ответственных работников»^{715}. Одновременно он обратился в ЦК РКП(б): «Знаем, что и вы не богаты работниками, но уверен, что все изложенное выше дает нам право и уверенность, что хотя бы за счет напряжения своих сил вы не откажете в помощи и дадите необходимое пополнение из своих рядов в лице наиболее идейных ответственных товарищей для тяжкой, но необходимой работы защиты нового строя, нашей рабочей революции»^{716}

Чекисты должны были поддерживать связь с органами безопасности и после ухода из них. 31 марта 1921 г. Дзержинский подписал приказ № 86: «При переходе сотрудников ЧК в другие советские учреждения упомянутые сотрудники не должны прерывать связи с ЧК, а, наоборот всеми мерами помогать последним. Изучив детально структуру того учреждения, в котором они работают, и о всех замеченных недостатках и преступных деяниях регулярно сообщать в местный орган ЧК, поддерживая постоянно связь».^{717}

На основании обобщения опыта работы губкомов, с учетом предложений местных организаций в августе и ноябре 1921 г. ЦК РКП (б) и Бюро ЦК РКП (б) издали циркуляры о перемещении и отзыве коммунистов-сотрудников ВЧК. В них были уточнены правила расстановки чекистов: уездные комитеты могли перемещать чекистов только с разрешения губернских или областных комитетов, которые имели право осуществлять расстановку всех чекистов, кроме председателей и членов коллегий губЧК (облЧК), вопрос о которых должен был решаться лишь по согласованию с ЦК РКП (б); ВЧК (или губЧК) обязаны были сообщать губкомам (обкомам) о всех назначениях на постоянную или временную работу. В циркуляре особо подчеркивалось, что «всякие необоснованные отзывы и перемещения сотрудников ВЧК парткомы будут рассматривать как серьезное нарушение партийной дисциплины»^{718}.

Многие документы Дзержинского свидетельствуют о самом внимательном отношении к тем сотрудникам, которые по каким-либо причинам хотели перейти из органов безопасности на другую работу. 31 августа 1921 г. Дзержинский писал Я.Д. Березину: «Дорогой товарищ! Напрасно нервничаете. Уходить так из ВЧК Вам нет никакого смысла. В ВЧК Вы вложили столько работы и себя, что нельзя так легко расставаться, и из-за чего? Я согласился на Ваш уход из Управления делами только из-за НКПС. Не нервничайте, работа Ваша важнее и ценнее, чем потуги чьи-то Вас опорочить. Доведем это до конца. А Вы сейчас пользуйтесь отдыхом и восстанавливайте силы. Я знаю о мелочных уколах по отношению к Вам. Обращайтесь со всем ко мне. Лучше записками о всех Ваших нуждах…»^{719}.

21 июня 1922 г. Ф.Э. Дзержинский старался успокоить одного из активных участников процесса над правыми эсерами Я.С.Агранова, который, «глубоко принял к сердцу» постановление Верховного Трибунала, выразившее ему формальнее порицание за методы допросов арестованных. «Это для всех ясно, как для партии, так и для самих эсеров. В самом деле, что дурного в том, что заставили дать правдивые показания не путем насилия или угрозы ареста, а путем успокоения интеллигентско-эсеровской “морали”? И это все отлично понимают. Право это пустяки— и для Вас они обидны только потому, что это дело слишком Вас издергало»^{720}

Дзержинский выступал против отзыва коммунистов из ВЧК-ОГПУ без согласования этого вопроса с ним. 21 сентября 1923 г. он выразил протест секретарю МК РКП (б) А. Зеленскому по поводу отзыва на другую работу решением бюро МК РКП (б) секретаря ячейки ГПУ/ МГО Шкляра: «Я должен протестовать самым категорическим образом против такого шага, ибо при теперешней обстановке ни под каким видом нельзя ослаблять партийную нашу (ГПУ) организацию»^{721}. 14 июня 1922 г. председатель ГПУ направил телеграмму в Пензенский губком РКП(б): «Категорически протестую: 1) против ареста ответственных работников отдела ГПУ без моего ведома, 2) против новых назначений без предварительного соглашения со мною. Новых назначений не утверждаю, равно как и вмешательство в работу осведомления не допускаю»^{722}.

Неоднократно Дзержинский обращался в ЦК РКП (б) с просьбами о направлении коммунистов для работы в ВЧК-ОГПУ. Так, 18 мая 1918 г. ЦК решил усилить ВЧК «новыми товарищами. Перевести т. Лациса из Комиссариата по внутренним делам в Чрезвычайную комиссию, поручить т. Свердлову переговорить с т. Яковлевой, Стуковым для привлечения их к заведыванию отделом по борьбе с контрреволюцией при Чрезвычайной комиссии»^{723}.

Дзержинский не возражал против возвращения в ВЧК бывших сотрудников, зарекомендовавших себя положительно в работе на различных должностях. Например, 27 мая 1920 г. он ответил Зильберману: «Ввиду изъявленного Вами желания, мотивированного домашними обстоятельствами, возвратиться к постоянно работе в Москве и считая, что наиболее продуктивно Вы можете быть использованы как работник ЧК, с моей стороны не встречается препятствий к назначению Вас на ту или иную ответственную работу в Москве по соглашению с тт. Ксенофонтовым, Мессингом или Менжинским»^{724}.

27 декабря 1920 г. Ф.Э. Дзержинский предложил М.Я. Лацису вернуться с хозяйственной работы в ВЧК. «Мы хотели, — писал он, — предложить Вам быть нашим редактором и заняться исключительно отчетами, изданиями, статьями, политическими циркулярами и т. д. У нас самым большим недостатком[5] — это отсутствие отчетности, о нас никто ничего не знает. Надо издать официальный отчет за три года. Возьмитесь за это. Наметьте проект самого отчета и кого привлечь, кому дать какое задание. Черкните мне — Ваше отношение к моему предложению»^{725}.

9 августа 1921 г. Дзержинский писал С.С. Лобову: «Пора уже вернуться Вам для работы в ВЧК. Для этого имеются необходимые постановл. Орг. бюро, да и по существу дела. Сейчас на ВЧК выпала большая работа. Мне не хочется привлекать для этой работы вопреки желанию. Но разве Вы недостаточно отдохнули от чекистской работы?

Нам приходиться работать без всякого даже перерыва. Откликнитесь. Вы могли бы взять на себя или обязанности нашего полномоч. представителя в одну из областей или, что сейчас важнее, взять на себя в ВЧК организацию наблюдения за центральными и местными комитетами помощи голодающим. Без такого наблюдение эти комитеты превратятся в центры помощи в организации белогвардейских сил. Откликнитесь!»^{726}.

По настоянию Дзержинского партийные и советские органы принимали решения об отзыве чекистов из других государственных структур. Так, 17 марта 1921 г. Оргбюро ЦК РКП (б) обсудив просьбу Дзержинского вернуть в ВЧК из всех советских учреждений бывших и нескомпрометированных чекистов и издать циркуляр всем губкомам и губчека о необходимости регулярных докладов губчека и губкома, постановило: «а) По возможности удовлетворить просьбу о возвращении в ВЧК работников-чекистов. Практическое разрешение вопроса поручить Секретариату ЦК. б) Предложить т. Дзержинскому представить проект циркулярного письма»^{727}.

В циркулярном письме ЦК РКП (б) указывалось, что в органы ВЧК возвращаются бывшие чекисты, которые «без особого ущерба для данной работы могут быть сняты с таковой в интересах наиболее успешной охраны советской власти от покушения на нее и борьбы с техническим предательством, подпольной контрреволюционной работой и т. д.

Здоровое политическое и коммунистическое чутье должно подсказать правильное решение вопроса о распределении сил в каждом данном случае. Не этим одним должна ограничиваться наша поддержка органов ЧК, необходимо вокруг них создать атмосферу коммунистического доверия, необходимо оказывать им всяческую материальную и моральную поддержку».

4 апреля 1921 г. секретарь ЦК В.М. Молотов и Ф.Э.Дзержинский направили телеграмму губкомам, в которой указали, что в связи с открытием торговых операций с заграницей и изменением продовольственной политики необходимо усилить бдительность и органы ВЧК — «Сюда мы должны бросить силы наиболее стойких и закаленных в борьбе партийных товарищей. Губкомам необходимо серьезно учесть эту потребность ЧК и всячески идти им навстречу».

Много внимания Дзержинский уделял оказанию помощи местным органам безопасности, которые работали в особо трудных условиях. Так, по его распоряжению были усилены Тамбовская и Гомельская губЧК. На самом внимательном отношении к формированию Крымской ЧК настаивал Дзержинский, получивший информацию от Розенгольца. В записке И.С. Уншлихту он указывал: «Розенгольц устно характеризовал гораздо резче словами «уголовщина, пьянство, грабежи». Указывал на то, что очень много в Крымской ЧК деклассированных матросов и если их всех изъять, то хулиганство прекратиться». Он всегда шел навстречу местным органам власти в работе с чекистскими кадрами. Так, в начале января 1920 г. по просьбе Сибревкома для организации чрезвычайной комиссии и борьбы с контрреволюцией в Новониколаевск был направлен И.П. Павлуновский.^{728}

При командировках и выездах на места Дзержинский обстоятельно вникал в работу чекистов. Так было во время пребывания его в Украине в 1920 г. Об этом можно судить по его письмам В.И. Ленину и И.К. Ксенофонтову.

14 мая 1920 г. он ознакомил И.К Ксенофонтова с положением в Украине, отметив, что там отсутствует исполнительный аппарата власти и работа идет «холостым ходом». — «Никому от этого ни тепло, ни холодно». Он скептически отнесся к кратковременному пребыванию в Харькове и высказал пожелание «засесть здесь на постоянную работу, преодолевать изо дня в день расхлябанность и прожектерство, а не давать только хорошие советы, указания, распоряжения. Украину нужно и можно завоевать только упорным повседневным трудом работников из центра, приезжающих сюда не на короткий срок^{729}.

Дзержинский положительно оценил работу органов ВЧК и их руководителя: «Произведена большая работа. Манцев правильно бросил все силы на места, не оставляя их себе. Но сейчас укрепление органа Центр. управления необходимо, иначе нельзя руководить ни организационно, ни боевыми действиями местных ЧК»^{730}. «Нашим ЧК, — отметил он, — приходится в общем работать здесь как в чужой стране. Местные заскорузлые коммунисты стараются выжить приезжих, наблюдают за каждым их шагом и стараются выжить. Меня прельщает мысль остаться здесь на более продолжительный срок — не для гастролей. Осев здесь и имея опору в ЦК РКП, я мог бы в продолжении 2–3 месяцев дать возможность окрепнуть ЧК, защищая их от украинщины. Если Вы согласны, переговорите в ЦК. Гастролером я не умею быть. Вы в ВЧК могли бы и без меня справиться, а председателем Главкомтруда мог бы быть Сокольников. Переговорите с ЦК и пришлите мне постановление ЦК….»^{731}.

26 июня 1920 г. Ф.Э. Дзержинский из Харькова направил письмо на имя В.И. Ленина, охарактеризовав обстановку в Украине — «Украина станет скоро честной, советской». Он высказал просьбу остаться там на более продолжительный срок: «Мое пребывание здесь усиливает темп работы ЧК, и мне кажется, что дальнейшее пребывание необходимо. Но из Москвы т. Ксенофонтов и другие по ВЧК и Главкомтруду жалуются, что я слишком засиделся на Украине и от этого там работа страдает. Мне самому трудно решить. Я думаю побыть здесь еще недели две, потом на неделю вернуться в Москву, чтобы затем приехать сюда обратно. Буду ждать решения ЦК».^{732} 4 июля 1920 г. секретарь ЦК РКП (б) Н. Н. Крестинский направил телефонограмму Ф. Э. Дзержинскому следующего содержания: «В ответ на Ваше письмо Владимиру Ильичу от 26/VI по вопросу о сроке пребывания на Украине сообщаю: ждем Вас в Москву к пленуму, т. е. по позднее 15 июля; здесь, вероятно, придется пробыть недели две (пленум, Интернационал, совещание Комтрудов), потом сможете вернуться на Украину[6]».

Важнейшим направлением в работе Дзержинского с кадрами была всемерная помощь национальным ЧК (ГПУ). Это было частью национальной политики Советского правительства. Разве не прав последний министр геологии СССР Г.А. Габриэлян, который, осмысливая опыт недавнего прошлого, заметил: сейчас много говорят и пишут об империи СССР, но, согласитесь, это было очень странная империя, ибо характеризовалась она невиданным, просто гигантским прогрессом национальных окраин в развитии промышленного потенциала, науки, образования, культуры. «Назовите мне другую такую империю, в которой бы все это создавалось за счет усилий метрополии, затрат и жертв исконно российских нечерноземных областей, хиреющих и теряющих свой основной человеческий потенциал и в результате превратившихся в безлюдные пустыни»^{733}.

Так было во всех областях, в том числе и в работе с кадрами.

Направлявшиеся туда чекисты должны были отличаться от других пониманием политики правительства в национальном вопросе, умением вести решительную борьбу с проявлениями великорусского шовинизма и местного национализма, знать национальные языки, обычаи и традиции местного населения. Усиление местных ЧК и отделов ГПУ шло за счет центральных районов или тех губерний, где положение советской власти упрочилось.

Даже в очень трудные годы было запрещено откомандирование чекистов из национальных районов.

В 1920 г. по черновым заметкам Дзержинского можно судить об оказании помощи Всетатарской ЧК, где были нарушения законности, злоупотребления властью и случаи пьянства сотрудников, незаконные расстрелы евреев^{734}.

Для улучшения работы Всеукраинской ЧК 27 мая 1921 г. Дзержинский внес ряд предложений, в том числе: сосредоточить политическую информацию в Харькове под контролем ЦК КПУ и СНК Украины; начальника Регистрационного отдела Северного отозвать из-за его «недопустимого поведения»; выяснить, почему начальник войск до сих пор не отдал приказа о реорганизации командования войсками ВЧК на Украине в аналогичное управление с Центром; немедленно выслать в Харьков «Положение о снабжении войск ВЧК»; все доклады о борьбе с бандитизмом регулярно направлять в управление войск ВЧК^{735}.

В 1923 г. Дзержинский распорядился об удовлетворении всех просьб представителей Туркестана: был увеличен аппарат уполномоченного ГПУ на 5 человек, решено не направлять в этот район «негодный элемент» — и в ГПУ, и в погранохрану». Было больше уделено внимания погранохране, «которая на границе является представительницей СССР, по ней судит население Афганистана и Персии об СССР», в г. Полторацке созданы специальные курсы; началась подготовка сотрудников из туркмен (что «имело большое политическое значение»), рассмотрен вопрос об организации коллегии ГПУ вместо уполномоченного и приняты меры для четкого проведения национальной политики и «облегчены условия перехода границы населением для бытовых условий, приняты меры к тому, чтобы «из-за боязни английских шпионов не восстанавливать против себя все местное население» ^{736}

Для более предметной помощи территориальным органам были упорядочены командировки сотрудников. 6 марта 1920 г.

Ф.Э. Дзержинский подписал «Наказ ВЧК сотрудникам, командируемым на места»: «1. Каждый командируемый должен получить мандат, в котором фиксируются права командируемого, задачи и цель командировки.

2. При отъезде командируемый обязан ознакомится с материалом, по коему командируется, задачами и целью и, усвоив все дело, приступить к его исполнению.

3. По приезде на место командируемый обязан явиться к председателю ЧК или его заместителю и познакомить последнего с целью командировки.

4. Командируемый обязан также явиться в губком для предъявления своего мандата и должен работать в контакте с местной партийной организацией, чтобы не повредить делу. О явке должна быть отметка на мандате.

5. При разногласии между уполномоченным ВЧК и местной партийной организацией уполномоченный запрашивает ВЧК телеграфно, с точным изложением дела и причиной разногласий.

6. За неисполнение наказа или отступления от него виновные строжайше наказываются^{737}.

15 декабря 1920 г. Ф.Э.Дзержинский дал указание Г.Г. Ягоде «урегулировать командировки отделами агентов, сотрудников и т. п. в провинцию» Его предложения сводились к следующему:

1. Ни один отдел самостоятельно не имеет права посылать.

2. В случае нужды посылаются с точным определением задачи командировки— с согласия председателя или заместителя, которым докладывается исключительно через управделами.

3. Мандат подписывается председатель или заместитель и заведующий отделом.

4. Каждый командированный обязан визировать на месте свой мандат, о чем должно быть написано в самом мандате с указанием, у кого нужно визировать,

5. В провинции, где имеются наши представители — о всех командировках — представители должны быть уведомлены»^{738}.

В Инструкции ВЧК от 19 декабря 1920 г. говорилось, что начальники отделов, командирующие своих сотрудников в провинцию, заблаговременно упреждают Управление делами об откомандировании запиской с указанием: 1) фамилии командируемого, 2) должности, 3) места командировки, 4) приблизительной продолжительности командировки и 5) задания. Управление делами заготовляет и выдает согласно этой записке: I) удостоверение личности командируемому, 2) документы для проезда, 3) суточные деньги, и отдет приказ о командировке. Каждый командируемый должен на месте командировки визировать свой командировочный документ в местной чрезвычайной комиссии или особотделе^{739}.

Дзержинский лично решал вопросы, связанные с увольнением сотрудников. Оно производилось председателем ВЧК по представлению управляющего делами или начальника соответствующего отдела и обязательно о каждом увольнении сообщать в Управление делами для отдачи в приказе. Всякое перемещение с одной должности на другую происходит по соглашению начальников отделов, из которого и в который переводится сотрудник с ведома управляющего делами, и отдастся приказом по Управлению делами^{740}.

Несмотря на существование общих правил увольнения чекистов, председателю ВЧК-ОГПУ зачастую приходилось лично решать многие вопросы. Например, по ситуации в Украине в начале 1921 г. Туда была направлена группа чекистов, но многие вернулись обратно. Не желая работать, они ссылались на болезни и врачебные свидетельства. 6 марта 1921 г. Дзержинский писал в В.А. Балицкому: «Прошу дать распоряжение по всем комиссиям, чтобы сообщали поименно о таких гастролерах, недостойных работать в чека, дабы их заклеймить или привлечь тех, которые посылали больных людей^{741}.

19 марта 1921 г. Дзержинский поручил Г.Г. Ягоде упорядочить увольнение чекистов, которых увольняли, «не наблюдая совершенно за тем, чтоб отправить их в военкомиссариат»^{742}.

При каждом увольнении Дзержинский рекомендовал более внимательно относиться к сотрудникам. 13 марта 1924 г. решался вопрос о сокращении Административно-хозяйственного отдела ОГПУ и его руководителя Раттеля, на его место предполагалось назначить «хозяйственника — рабочего, жесткого и строгого работника». Но при этом «Раттеля не следует удалять, он б. генерал, честно служил Сов. Власти. Надо ему найти более подходящую для него должность»^{743}.

Дзержинский старался удовлетворить просьбы сотрудников. 14 апреля 1921 г. к нему обратился член РКП (б) младший делопроизводитель отряда ВЧК Г. Я. Прикул, который ввиду трудных условий жизни семьи, просил откомандировать его в распоряжение Великолуцкого уездного парткома РКП(б) для назначения на какую-либо должность. «За наши идеи, — писал он, — я могу бороться как в Москве, так и в провинции, и я думаю, что с моим откомандированием ВЧК ничуть не пострадает…». 20 апреля 1920 г. Дзержинский писал Беленькому: «Полагаю, что надо откомандировать. Если хороший и там пригодится. Доложите Уншлихту».

8 марта 1925 г. Дзержинский поручил Благонравову расследовать «по существу и с формальной стороны» дело Лимонова. Если Лимонова надо было уволить, то правильно ли что это делается постановлением ОДТО ГПУ— и что на это ссылаются и что об этом дают копию самому Лимонову? Надо ли было увольнять Лимонова? Если он вредный элемент, уменьшится ли вред от него, если он будет уволен. Правильно ли, что его увольняют без указания причин. Такие увольнения по предписанию ГПУ без указания причин — только вредны для ГПУ^{744}.

Предметом особой заботы председателя ВЧК-ОГПУ было материальное положение сотрудников, он лично знакомился с состоянием дел и поручал своим заместителям поступать также. Он дал задание Г.Г. Ягоде составить письмо в Политбюро ЦК РКП (б), в котором потребовал указать следующее: «У многих представление, что чекистам хорошо живется. Это неверно. Мы канцелярский и по хозяйству труд ужали до пределов. Огромное большинство наших сотрудников это оперативники — в большинстве бывшие рабочие высокой квалификации — работают без ограничения времени — в напряжении. А жалование получают самое скоромное…»^{745}.

Нельзя не сказать о том, что политическое руководство страны не тревожило сложившееся положение. Этот вопрос неоднократно по предложению Дзержинского только в годы нэпа обсуждался даже на заседаниях Политбюро ЦК РКП(б): 3 ноября 1921 г. — о пайках для ВЧК, 6 сентября 1921 г. — просьба ВЧК ассигновать в ее распоряжение золотую валюту для обмундирования войск пограничной охраны, 18 мая 1922 г. — о материальном положении работников ГПУ, 16 февраля 1922 г. — об отпуске обмундирования ВЧК, 1 марта 1922 г. — о вещевом довольствии сотрудников ГПУ, 1 ноября 1923 г. — об улучшении быта сотрудников пограничных отделений ГПУ^{746}.

С первых дней существования ВЧК Дзержинский стремился упорядочить оплату за работу сотрудникам и их помощникам. Так, 7 февраля 1918 г. ВЧК под председательством Дзержинского, обсудив вопрос «О плате за услуги», постановила «платить осведомителям за услуги не более 10 % и только за оконченные дела^{747}.

26 июня 1918 г. по ходатайству Дзержинского об упорядочении материального обеспечения сотрудников ВЧК, которое к этому времени не было определено, СНК принял следующее постановление: «Всероссийская Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем довольствуется из Интендантства по следующим нормам: члены боевых отрядов, комиссары, разведчики, следователи, шоферы и члены комиссии довольствуются по нормам, установленным для строевых частей, остальные и канцелярские служащие, приезжие по делам и арестованные — по общим нормам»^{748}. Это решение было первым документом, приравнивавшим чекистов к военнослужащим.

В марте 1919 г. из многих ЧК поступили запросы, как поступить с выплатой издержек, израсходованных вызываемыми ЧК свидетелями из деревень, сел, уездов и т. д. В связи с этим, 22 марта 1919 г. Дзержинский предложил «при поступлении требований на выплату расходов свидетелям, руководствоваться следующими положениями:

1. Прогонные получают лишь те свидетели, жительство коих находится от города на расстоянии свыше 5 верст.

Примечание: Прогонные выплачиваются впредь до особого распоряжения по 3 руб. за каждую обратную версту.

2. Суточные выплачиваются в тех случаях, когда свидетель, по требованию следствия потратит времени не менее двух дней.

3. Расходы по оплате выплачиваются из статьи непредвиденных расходов»^{749}.

Постановлением Совета Труда и Обороны Республики от 17 сентября 1920 г., объявленным приказом ВЧК за № 118, все работники чрезвычайных комиссий в своих правах и обязанностях были приравнены к военнослужащим Действующей Красной Армии, что внесло много нового в характер работы органов ВЧК. В связи с этим Дзержинский в приказе от 24 сентября 1920 г. писал: «С указанного момента аппарат чрезвычайных комиссий является по темпу своей работы тождественным военной боевой организации и должен немедленно воспринять ту быстроту техники, на основании коей эта организация построена, работает и управляется руководящим центром…. Всероссийская чрезвычайная комиссия устанавливает: 1. Cтрожайшую военную централизацию всех органов ЧК, выражающуюся в непосредственном, полном и безоговорочном подчинении их во всех отношениях центральному органу — ВЧК.

2. Исключительную персональную ответственность всех работников ЧК и в первую голову председателей губчека, за состояние и деятельность вверенных им органов.

3. Порядок воинской подчиненности низших должностных лиц высшим в смысле точного и беспрекословного исполнения приказов ВЧК и отдельных распоряжений непосредственных и прямых начальников.

4. Точность и быстроту исполнения заданий, исходящих от Центра, и оперативных предложений всех органов ЧК, донося немедленно о выполнении их начальников и своевременно представляя все требуемые Центром сведения.

На основании изложенного объявляется во всеобщее сведение, что работа ЧК отныне рассматривается как выполнение боевых задач в военной обстановке на внутреннем фронте, а поэтому малейшие нарушения установленных настоящим приказом положений будут караться со всей суровостью ВЧК»^{750}.

23 февраля 1921 г. Дзержинский писал К.М. Карлсону: «во что бы то ни стало эти войска сделать и по духу чекистскими, т. е. стойкими и преданными делу революции. Это достигнуть можно, втягивая их в нашу жизнь и работу постоянной близостью и заботой о них, как о материальной их жизни, так и духовной».^{751} Но решение этой задачи осложнялось тем, что СТО все войсковые части и военные учреждения, не расположенные на фронте, причислил к тыловым частям и перевел их на тыловой пакет и тыловое снабжение.

25 марта 1921 г. в докладной записке в СТО: Дзержинский обратил внимание на то, что постановление «не сделало никакого исключения для войск специaльного назначения, расположение которых в тылу нисколько не уменьшает их задачи и не сокращает возложенных на них обязанностей. Особенно сильное и неблагоприятное влияние перевод на тыловой паек и тыловое снабжение oкaзывает на войска ВЧК».

Председатель ВЧК просил «внести в вышеуказанное постановление Совета Труда и Обороны поправку и разъяснение, что постановление Совета Tpудa и Обороны о переводе войсковых частей, не расположенных на фронте, на тыловой паек, на войска ВЧК не распространяется». Свое предложение он обосновал следующими аргументами:

«Во-первых, войска ВЧК имеют свои специальные задачи и специальное назначение, которые не меняются от их расположения на фронте или в тылу, от перехода Красной Армии на мирное или полумирное положение, а, напротив, в некоторых случаях с развалом нeкоторых армейских частей даже увеличивается; во — вторых, части войск ВЧК несут службу пограничной охраны, работа которой ничуть не отличается от работы на боевом фронте по напряженности вниманию и трудности несения службы, уменьшается только опасность смерти, но не исключается; в-третьих, малочисленность войск ВЧК в сравнении с возложенными на них задачами перегружает их работа так, что наряды в караул красноармейцы должны идти через сутки, а во время, предназначенное для отдыха, исполнять оперативные задания ЧК или особого отдела, чего в тыловых частях никогда не бывает, ибо они кроме своих внутренних и внешних нарядов других несут только редко и в исключительных случаях; в-четвертых, в местностях, отличающихся бандитскими шайками и кулацкими восстаниями, каких в настоящее время на территории РСФСР немало, войска ВЧК находятся в постоянном боевом положении».

К этому Дзержинский добавил: «Войска ВЧК должны быть исключительно надежные и дисциплинированные, готовые к выступлению по первому требованию, вербоваться из людей, на которых можно надеяться и которым можно доверять. В особенности это относится к войскам, несущим охрану границ РСФСР, где нет групповой работы, а надежда возлагается на честность и исполнительность каждого бойца в отдельности, а голодный и раздетый человек всегда легче поддается соблазну и подкупу, чем сытый»^{752}.

6 мая 1922 г. Дзержинский провел совещание ПП ГПУ, на котором был обсужден вопрос «О материальном положении ГПУ». По докладу И.С. Уншлихта было решено произвести максимальное сокращение личного состава сотрудников с тем, чтобы фактически отпуск количества пайков не уменьшился и мог обеспечить наличное количество сотрудников; поручить С.Ф. Реденсу совместно с Полномочными Представителями в кратчайший срок разработать проект о дальнейшем сокращении личного состава всех органов ГПУ (транспортных, особых, секретных и гласных сотрудников и т. д., которой рассмотреть на совещании с начальниками отделов); «создать Центральный секретный фонд материальный и денежный путем привлечения экономических комиссариатов»^{753}.

Трудное материальное положение чекистов усугублялось тем, что при низком и не во время выплачиваемом денежном содержании они в «добровольно-принудительном порядке» делали многочисленные отчисления для «красных» инвалидов, детских домов, для ликвидации последствий голода, бастовавшим немецким и японским рабочим, для нужд Общества друзей воздушного флота (ОДВФ), Международной организации помощи революционерам (МОПР), а также обществам ликвидации технической неграмотности, «Друг детей», Доброхиму и другим организациям.^{754}

5 июля 1922 г. председатель ГПУ Украины В.Н. Манцев обратился к Дзержинскому с письмом о бедственном положении чекистов: «…Я думаю, что это общий вопрос и в России положение их едва ли лучше. Денежное вознаграждение, которое уплачивается сотруднику, мизерное так же, как продовольственный паек. Сотрудник, особенно семейный, может существовать, только продавая на рынке все, что имеет. А имеет он очень мало. И потому он находится в состоянии перманентного голодания. На этой почве происходит общее понижение работоспособности, настроение сотрудников озлобленное, дисциплина падает, и нужны исключительные условия, чтобы в нужный момент заставить их работать, хотя бы вполовину против прежнего, зарегистрирован ряд случаев самоубийств на почве голода и крайнего истощения». «Я лично, — писал Манцев, — получаю письма от сотрудниц, в которых они пишут, что принуждены заниматься проституцией, чтобы не умереть с голоду. Арестованы и расстреляны за налеты и грабежи десятки, если не сотни сотрудников и во всех случаях установлено, что идут на разбой из-за систематической голодовки. Бегство из чека повальное. Особенно угрожающе стоит дело с уменьшением числа коммунистов среди сотрудников. Если раньше мы имели 60 % коммунистов, то теперь с трудом насчитываем 15 %. Очень часты, если не повседневны, случаи выхода из партии на почве голода и необеспеченности материального существования. И уходят не худшие, а в большинстве пролетарии.

Мы штаты уменьшили уже процентов на 75. Что же еще сокращать? Имеем ли мы право делать это?…есть один выход, чтобы государственная власть поняла, наконец, что такие учреждения, как чека, необходимо удовлетворять полностью, чтобы даны были совершенно удовлетворительные кредиты». И Манцев просил поставить перед высшими органами власти вопрос так: «Если чека не нужна, то об этом нужно сказать прямо и твердо. И мы соответствующим образом будем тогда поступать»^{755}.

На следующий день после ознакомления с письмом Манцева Дзержинский направил всем членам Политбюро и Оргбюро ЦК РКП (б) следующую записку: «Вчера 5/УП на заседании Оргбюро секретарь Донецкого губкома докладывал о невозможно тяжелом положении сотрудников губ. отд. ГПУ, о бегстве коммунистов из ГПУ, о выходе даже из партии и т. д. Оргбюро не раз слышало такие доклады беспристрастных товарищей. Киевский отдел ГПУ, например, существовал на отпускаемое ему за время от февраля до мая включительно 1,4 миллиарда ежемесячно. При сем записка тов. Манцева, рисующая положение на Украине, где не хуже, чем в РСФСР. Необходимо на это обратить серьезное внимание. Органы ГПУ еще необходимы для безопасности государства.

У меня сейчас просьба одна — дать указания Наркомфину, Наркомпроду и Наркомвоену, чтобы отпущенное нам по смете госснабжение, как продовольственно-вещевое, так и денежное, не было фикцией, а было передано нам полностью. Только при этих условиях мы сможем бороться железной рукой с разложением, уменьшить штаты до максимальных пределов, подобрав лучших и выполнить свое задание…».^{756}.

4 августа 1922 г. Дзержинский обратил внимание В.А. Балицкого на материальные условия работы ОРТЧК, у которой не было «ни средств передвижения, ни канц. принадлежностей, ни мебели и т. д»^{757}.

И снова письмо, на этот раз в СТО о безвыходном положении ГПУ и просьбы: отпустить ГПУ средства в фонд заработной платы на квартал октябрь-декабрь для гласных сотрудников из расчета 53 600 сотрудников по 5000 (знак. 22 г.) на каждого в месяц в среднем, т. е. вместо отпущенных ВТС на квартал; отпустить сверх этого на обмундирование вместо отпущенных Бюджетным советом при НКФ; разрешить ГПУ в пределах отпущенного ему фонда установить для своих сотрудников собственные разряды; перевести ГПУ и его органы в пределах опущенных им денежных и продовольственных средств на коллективное снабжение с максимальным сокращением штатов с тем, чтобы с февраля исходя из достигнутого сокращения установить новые ставки, обеспечивающие прожиточный минимум сотрудников»^{758}.

25 сентября 1922 г. Оргбюро ЦК РКП (б) обсудило доклад секретаря Николаевского губкома Kиселева и постановило «предложить т. Киселеву довести до сведения тов. Дзержинского о положении органа ГПУ, поручив тов. Дзержинскому в недельный срок представить в Оргбюро ЦК PKП практические предложения об улучшении положения работников и об увеличении отпускаемых кредитов»^{759}.

На следующий день Дзержинский писал Ягоде: «Вчера, 25/ 1Х секретарь Николаевского губкома т. Киселев на докладе в Оргбюро указывал на тяжелое материальное положение служащих ГПУ, на то, что среди них самый большой выход из партии и что, если не будут приняты меры, губПО будет потерян. Оргбюро обязало меня в следующем заседании Орг. бюро (2/Х) сделать доклад с практическими предложениями об улучшении положения работников всех органов ГПУ и об увеличении отпускаемых кредитов.

Прошу такой доклад подготовить. Кроме того примите т. Киселева»^{760}.

28 сентября 1922 г. Дзержинский направил письмо в ЦК РКП (б) на имя Молотова: «Состояние органов ГПУ внушает опасение. Нет наплыва свежих ответственных товарищей, старые болеют, другие бегут. О матер. обеспечении я вношу предложения в Орг. бюро согласно заданию. Здесь просьба рассмотреть в Секретариате возможность присутствия на докладах секретарей губкомов о положении губерний в ЦК нашего (ГПУ) начальника Админорга для того, чтобы он был ближе привлечен к положению губерний и ближе знакомился с состоянием наших органов. Начальником Админорга у нас т. Воронцов»^{761}.

11 октября 1922 г. материальное положение сотрудников снова обсуждается в ЦК. На этот раз в Бюро секретариата. С докладами выступили Г.Г. Ягода, Ф.Э. Дзержинский и М.В. Фрунзе. Было отмечено, что «тяжелое материальное положение работников ГПУ, разлагающе действующее на работу органов ГПУ». Бюро решило «направить представленный ГПУ материал в советском порядке, поручив зам. пред. СТО т. Каменеву (или Рыкову) в срочном порядке принять меры к созданию условий для надежного функционирования органов ГПУ»^{762}.

Несмотря на принимаемые меры центральной властью, вина за необеспеченность чекистов положенным довольствием ложилась на местные органы. 11 января 1923 г. Дзержинский писал Благонравову: «Сегодня, 11 января 1923 г., т. Асаткин в докладе своем в Оргбюро ЦК РКП о Донецкой губ. отметил, что агенты ДО ГПУ и морского отд. ГПУ (в Таганроге) ходят «в рубищах», не в пример как у нас, изнурены. В Таганроге их не пускают из-за этого на заграничные пароходы. Необходимо принять меры. Ведь этого не должно быть по тем средствам, которые ТО ГПУ имеет.

Очевидно чья-то тут вина — Харькова или самой дорожн. ГПУ.

Сообщите, что Вами будет сделано, и о результате»^{763}.

Однако постепенно материальное положение чекистов улучшается. Прежде всего были введены «твердые оклады» сотрудников. В центральном аппарате они были несколько выше. Но любопытно, что фактически не было большого разрыва в денежном содержании чекистов. Так, оклад председателя ОГПУ составлял 225 руб. Такой же оклад получали по должности его заместители, секретарь, особоуполномоченный при председателе, начальники управлений, их помощники, начальники отделов, начальник Центрального шифровального бюро, секретарь Коллегии, помощники начальников частей, комендант, старший инспектор, старший юристконсультант, комендант Бутырской тюрьмы. Меньше на 30 руб. получали: помощник секретаря Коллегии, начальники отделений и их помощники, особоуполномоченные; самые низкие оклады были у надзирателей (по 70 руб.), вахтеров (по 50 руб.), полотеров, посудомоек, курьеров и дворников (по 45 руб.). 16 марта 1923 г. по сетке разрядов оклады сотрудников уже составили: первый разряд-110 руб., пятый — 198, десятый — 330, двенадцатый — 385, пятнадцатый — 473, семнадцатый — 550 руб.^{764}.

И все же Ф.Э.Дзержинский считал необходимым упорядочить снабжение войск и органов ГПУ, сократив средства на их содержание. 15 ноября 1923 г. он поручил Ягоде подготовить по этому вопросу обстоятельную справку: по войскам: сколько войск налицо и по штатам; сколько пограничных, на какой границе сколько, протяженность границы; территориальных в распоряжении губотделов. поскольку на губотдел, в распоряжении ПП — сколько у каждого, в распоряжении ос. отделов (без погранохраны), в распоряжении ТО ГПУ, как они распределены, сколько у ОГПУ и в резерве; сколько конвойных и где; сколько всех войск по родам в Дальневосточной области, в Закавказье; сколько было соответствующих войск в царское время; сколько мы испрашиваем денег на содержание всех войск и по подразделениям и обоснование этого требования? Сколько мы должны были бы требовать по нормам Красной Армии? Сколько тратил царь?; сколько составляет жалованье, до-вещевое, вещевое довольствие, квартир и т. д. по всем войскам и по подразделениям — составить таблицу — дать общие суммы в рублях и на человека».

Дзержинский просил дать по войскам данные по подразделениям, «сколько комсостава, сколько рядовых, жалованье тех и других. Сколько «бойцов» и тыла? И сравнить с армией, отдельно указать, какая польза Республике от пограничных войск?

По ОГПУ в справке должны быть данные о штатах — гласные расходы: общие штаты и общая смета и наличие по управлениям и отделам; сколько канцелярских штатов и обслуживающих? Сколько испрашивается денег на содержание ОГПУ и обоснование по статьям расхода? Сколько по смете на каждое управление и отдел? Такие же данные по ПП и губотделам и уездным аппаратам, по ТО ГПУ. Их обоснование.

По секретным расходам ГПУ — сколько было и обосновать, сколько необходимо; как распределяются секретные суммы по центральным отделам и по местным; есть ли у нас подсчеты, сколько нам стоило из секретных сумм дело Тютюника и др., имеющие большое значение».

Помимо этого Дзержинский просил Ягоду «дать анализ жалованью в 50 руб. в месяц, т. е. в год 600 руб. Как на такую сумму можно жить? Самое лучшее приравнять к довоенным деньгам, т. е. сколько это рублей по бюджетному индексу. Это выйдет сейчас 40 руб. довоенных. Мне кажется эта сумма чрезмерной на нашу нищету. Прошу подсчитать, сколько у нас во всех органах ответств. работников и сколько обслуживающих, и Вы увидите, что мы грабим Республику таким жалованьем — 40 руб. в месяц, в среднем…». ^{765}

И становится не очень-то понятным его раздражение на «необоснованные упреки» со стороны некоторых руководителей. Так, 11 марта 1924 г. в письме Менжинскому и Ягоде Дзержинский отметил: «Сегодня т. Сокольников бросил нам ряд упреков: 1) привилегированное положение сотрудников. 2) бессистемность и бесхозяйственность в расходовании секретных сумм, 3) бесконтрольность (оценка слов Дерибаса), 4) увеличение нашей секретной сметы против прошлого года, 5) ОГПУ слишком дорого стоит.

Безответными эти упреки оставаться не могут, ибо они могут оставить гибельные для ОГПУ следы. Моя нервная реакция на заседании может усугубить эти последствия. Необходимо собрать исчерпывающий материал, чтобы я мог отразить все эти упреки в письменном докладе на имя ЦК. Необходимо кроме того посмотреть самим нам, нельзя ли что-нибудь сжать, сэкономить еще дабы быть в порядке перед самими собой и перед партией и революцией.

Прошу Вас наметить план подбора всего материала и доложить мне.

Прошу прислать мне Ваши ведомости с разбивкой секретной сметы и пoручить всем отделам подобрать материалы для личного доклада мне в ближайшие дни с тем, чтобы я мог с их материалов составить по этому вопросу доклад в ЦК.

Прошу Вас дать данные, указав на их источники расходов царского правит[ельства] на аналогичные расходы.

Прошу дать данные расходов на милицию сейчас и полицию до войны и штаты этих учреждений. То же об армии.

Для сравнения положения наших сотруд. с другими необходимо данные о фактич. раб. дне и жаловании у нас и у других. И о нашем личном составе — сколько рабочих, сколько канцелярских, сколько уполномоч[енных]. следователей и руководителей.

К какому времени дадите мне этот материал?

Указание Сокольникова на построение нашей сметы на резерв и постоян. расх. правильно. Только резерв надо относить не только к Вам (фонд зампреда), но и к каждому отделу и ПП» ^{766}

Дзержинский выступил против решения наркома путей сообщения Я.Э. Рудзутака в связи с тем, что в смете НКПС на 1923/24 финансовый год на обмундирование несущих службу на транспорте агентов ТО ОГПУ НКПС отказался от дальнейшего выделения средств. Рудзутак просил обеспечить эти расхода из общесоюзных источников. 2 июня 1924 г. он писал: «Такой отказ считаю ошибкой с точки зрения интересов самого НКПС. ТО ОГПУ, благодаря своей деятельности, сохраняет НКПСу многие миллионы. Ухудшение его положения очень чувствительное для него при ничтожном расходе НКПС (0,2 %) не в интересах НКПС. Конечно, настаивать не могу. Вам виднее»^{767}.

Через многие документы председателя ВЧК-ОГПУ проходит требование об экономии государственных средств. Всем хорошо известно, что одним из узких мест в работе чекистов было недофинансирование, у государства (как и сегодня — правда, по другой причине, не хватало денег даже на обеспечение своей безопасности). К тому же некоторые руководители не очень-то берегли народную копейку.

В целях экономии 31 декабря 1920 г. Дзержинский распорядился убрать из всех служебных помещений ВЧК излишнюю мебель и предметы обстановки^{768}, а 31 марта 1921 г. приказал «изъять у ВЧК все диваны (кроме обслуживающих ночных дежурных) и передать в общий котел для рабочих домов»^{769}.

Председатель ВЧК-ОГПУ потребовал установить жесткий контроль за расходованием средств на агентурную работу.

Из отчетов о расходовании этих средств видно, что они зачастую тратились неэкономно и не по назначению. На содержании находилась масса секретных сотрудников, которые далеко не соответствуют своему назначению и состояли в ГПУ только потому, что полагалось по штату. Сплошь и рядом утверждались счета на нецелесообразные, иногда даже фиктивные расходы на наем секретных квартир и др.

15 августа 1922 г. Дзержинский отметил, что «такое бесконтрольное отношение к делу имеет два недопустимых для органов ГПУ явления: во-первых, преступное разбазаривание народных денег; во-вторых, разлагает секретных сотрудников и тех, кто им отпускает таким порядком народные средства. Поэтому он приказал: во-первых, немедленно проверить всех секретных сотрудников, для чего образовать специальные комиссии в составе зам. начальника губотдела и начальника секретной части; оставить только тех, которые действительно дают серьезные сведения и пригодны к работе, остальных немедленно уволить; во-вторых, осторожно отнестись к расходам на угощения, посещение трактиров и тому под., каждый раз, серьезно проверяя, какие были последствия этих расходов. Сотрудников, у которых выявится тенденция к постоянным посещениям трактиров, кафе и к угощениям, взять под серьезное наблюдение и в случаях их испорченности немедленно уволить; в-третьих, начальникам лично установить строгий контроль над выдачей секретных сумм и ограничить израсходование таковых до минимума; в-четвертых, после проверки секретных сотрудников новых принимать после серьезной проверки их на работе, предварительно зачислив их временно или оплачивая по отдельным заданиям; в-пятых, всяческие вознаграждения выдавать в минимальной сумме. За исполнение данного приказа вся ответственность была возложена персонально на начальников губотделов и секретных отделений»^{770}.

21 сентября 1922 г. Дзержинский распорядился сократить расходы на содержание автотранспорта, «дорого обходящегося ГПУ вследствие отсутствия и истощения запасов технического автоимущества в Республике, благодаря чему за некоторые технические автопредметы приходится переплачивать большие средства». Он предложил в ГПУ заменить автомобильный гужевым транспортом и городским трамвайным движением, «каковое за последнее время вполне налажено». В то время в гараже ГПУ было 9 автомобилей и 3 мотоцикла, четыре из них были машинами «особого назначения и подавались только Дзержинскому, Уншлихту, Менжинскому и Ягоде; одна — для обслуживания нужд Оперативного отдела; другая — для СО ГПУ и лично для Самсонова, остальные — «в общей разгон для обслуживания всех отделов ГПУ по нарядам». По одному мотоциклу было закреплено за СО, Оперативным отделом и «в общий разгон»^{771}.

16 октября 1922 г. Дзержинский поручил Ягоде подготовить циркуляр, в котором снова указать, что бюджет кладется тяжелым бременем для государства, так как мы потребляющее, но не производящее ведомство, и мы должны жить за счет труда других. Поэтому необходимо со всей энергией приступить к экономии расходов и к сокращению штатов, не допуская ни развала, ни тунеядства. Элементы разложившиеся должны быть беспощадно изгнаны, к остальным при сокращена необходимо проявить заботливость, подыскивая им работы в других ведомствах и учреждениях, дабы не выбросить их на улицу. А в месячных отчетах отмечать, сколько губотдел стоил государству и что он (губ. отдел) дал государству, т. е. результаты работы; в работе по должностным и хозяйственным преступлениям надо теснейшим образом в повседневной жизни связываться не только с хозяйственными органами, но и с прокурором, сообщая в Москву о всех неувязках^{772}.

21 октября 1922 г. Дзержинский поручил Н.Н. Зимину разослать циркуляр ЦК и ЦКК РКП (б) о борьбе с излишествами, чтобы «все до единого члена партии на транспорте и в органах ГПУ прочли его и познакомились с ним. Это будет единственно правильный метод предупреждения и сокращения тех излишеств, о которых говорит циркуляр. Для того, чтобы склочные ячейки не использовали этого циркуляра для своих склочных целей, стоит этот циркуляр переслать с запиской, что разбирательство всех таких дел должно проводиться с распоряжения губкома и губКК…» ^{773}.

16 ноября 1923 г. Дзержинский снова возвратился к вопросу о борьбе с излишествами. Всем ПП и на ГО ОГПУ было предложено принять к руководству и «повести решительную борьбу со всякого рода излишествами, допускаемыми как отдельными работниками, так и целыми местными органами ОГПУ,…дабы в кратчайший срок наши органы стали образцом в области экономии, а работники — примером в образе жизни». В приказе ОГПУ особо было подчеркнуто то обстоятельство, что специфичность работы чекистов «находит известное отражение в глазах населения, посему борьбу с излишествами органам ГПУ надлежит вести постоянно и в самых жестких рамках, тем более что при скудной материальной оплате труда сотрудников ОГПУ широкий образ жизни того или иного сотрудника сам по себе подозрителен и требует самого внимательного и осторожного отношения к себе»^{774}.

Несмотря на партийное послушание, характерное для Дзержинского, он выступал против некоторых решений парткомов. Так было после постановления МК РКП (б), предложившее коммунистам сдать все драгоценные вещи вплоть до обручальных колец и золотых часов. 23 августа 1921 г. он обратился в Оргбюро ЦК РКП (б): «Считаю такое постановление неправильным и вредным, суживающим нашу партию до секты. Есть немало рабочих и работниц, которые на свои сбережения, полученные не путем спекуляции, а тяжелого труда купили часы и кольца, серьги и другие предметы; другие получили в подарок или от родителей. С этими предметами у них связаны хорошие воспоминания. Затем эти предметы, это источник для черных дней, во время бедствия, тяжкой нужды можно обменять и получить все необходимое. Такое решение МК озлобит часть товарищей, а другую часть не возвысит. И с формальной стороны такое решение МК неправильно. Никакой парт. устав не дает права местным парткомам выносить таких решений. Если есть серьезные основания, чтобы вынести такое решение, — это должен был сделать Цека. В Москве нельзя коммунисту иметь обручального кольца, а в Питере или Тифлисе можно. Кроме того, как такое решение будет принято за границей? коммунистами и рабочими?

По-моему, это решение секты, а не рабочей партии.

Прошу Оргбюро вынести по этому вопросу свое решение»^{775}.

По каждой информации о злоупотреблениях председателем ВЧК-ОГПУ принимались необходимые меры. Когда ему стало известно, что в Политсекретариате войск ГПУ обнаружены многочисленные нарушения, 6 марта 1923 г. он поручил З.Б. Кацнельсону прислать справку о штаты и структура этой организации, список ответственные работников, их оклады; бюджет (все средства из ГПУ и ПУРа и расходы) за 6 месяцев; какие и где занимают помещения, сколько комнат; автомобили, лошади, склады; прикомандированные и резерв»^{776}.

29 марта 1926 г. Дзержинский даже просил Г.А. Русанова поручить сотруднику ИНО Михельсу, пописывающему статьи в «Известиях», поручить подготовку публикаций в связи с режимом экономии^{777}.

Следовательно, в основу работы Ф.Э. Дзержинского с кадрами органов ВЧК-ОГПУ была положена большевистская концепция о подборе и расстановке, обучении и воспитании сотрудников. Именно при нем были выработаны требований к чекистским кадрам. В работе с постоянным и переменным составом было использовано много новых форм и методов. Свою работу он строил с учетом конкретных условий и решаемых задач органами и войсками госбезопасности. Председатель ВЧК-ОГПУ требовал от каждого чекиста активной позиции и неукоснительного проведения в жизнь политики компартии.

Сложная работа в ВЧК-ОГПУ требовала всесторонней подготовки кадров. Дзержинский, понимая, что одной революционной энергии и энтузиазма недостаточно, поставил задачу повышения квалификации и общеобразовательного уровня каждого сотрудника: «Без знаний, без учебы нашей собственной …без поддержки науки… мы без этого не сможем выполнить той задачи…, которая перед нами поставлена»^{779}. «Некультурность и неумение, как исправить зло» Дзержинский считал главными врагами в налаживании всей работы.

В ВЧК-ОГПУ были сотрудники разного уровня подготовки, от высшего образования до начального, среди рядового состава встречалось немало и неграмотных. Поэтому ликвидация неграмотности не была какой-то кратковременной кампанией, а велась постоянно. В губЧК (отделах ГПУ) были созданы кружки и школы, проводились индивидуальные занятия с сотрудниками. Ликвидация неграмотности шла под лозунгами: «Безграмотность — родная сестра разрухи», «Где у неграмотного колос, так у грамотного два».

Здесь уместно отметить, что многие чекисты в процессе работы получали не только практические навыки, но и повышали уровень своей подготовки. Пример в этом подавал их руководитель.

Феликс Дзержинский, уйдя их гимназии в революционное движение, получил свидетельство об окончании 7 классов, в котором среди оценок были «тройки» и две «двойки» (русский и греческий языки). Вполне понятно, что его основной школой была сама жизнь.

Будучи на постах председателя ВЧК-ОГПУ, наркома путей сообщения, председателя ВСНХ, он постоянно учился у своих подчиненных, не стеснялся прямо говорить, что мало знаком с там или иным вопросом и просил оказать ему помощь. Весной 1921 г. после назначения наркомом путей сообщения хорошо знал в большей мере Сибирскую магистраль «по обстоятельствам каторги и ссылки». Поэтому начал с транспортной терминологии, с экономии топлива маневренными паровозами. И уже к осени 1923 г. провел реформу железных дорог да так, что они стали рентабельными. И в 1924 г., став во главе всей промышленности страны, он говорил хозяйственникам: «Я сейчас должен учиться делу и должен учиться этому у вас» ^{780}. Он рекомендовал хозяйственникам «покончить с остатками комчванства, будто бы нам, коммунистам, море по колено….Я должен сказать, что без знаний, без учебы нашей собственной, без уважения к людям, которые знают,….без поддержки науки, которая именно имеет целью поднять нашу промышленность и подвести научную базу под производственные процессы, мы без этого не сможем выполнить той задачи по поднятию производительности труда»^{781}.

Такие люди, как Дзержинский, не могли быть необразованными. Даже не имея полного школьного образования и вузовской подготовки, они во многом превосходили своих соратников, и все потому, что не стояли на месте, их образование дополнялось знаниями, полученными в ходе практической работы.

При обучении чекистов упор делался на специальную подготовку того состава, в котором была большая нужда, с учетом перспективной потребности в кадрах. С этой целью на местах открывались различные школы и курсы. Была значительно улучшена система подготовки частей и подразделений войск ВЧК-ОГПУ на основе изучения опыта Первой мировой и Гражданской войн и произошедших изменений в военном деле. При этом учтено, что на вооружение войск поступили новые винтовки драгунского образца, тяжелые и легкие пулеметы, револьверы-наганы, бинокли, противогазы и др.^{782}

Обучение велось с учетом специфического предназначения каждого рода войск, отделов и служб различных управлений. В частности, в погранохране командование заботились о постепенном переходе к комбинированной охране границы с учетом топографических условий. Особое внимание заострялось на «придании ей оперативного уклона, на увязку сторожевого охранения границы с осведомительной работой»^{783}.

31 декабря 1923 г. Дзержинский писал Менжинскому о важности повышения квалификации сотрудников Экономического управления в связи с борьбой с «ножницами» и резолюцией ЦК по экономическим вопросам путем откомандирования туда лучших работников: «Работа Эконупра должна выявлять все уязвимые места и намечать исправления как текущую работу. А посему необходимо усилить квалификацию личного состава работников Экономического управления. Прошу вызвать т. Кацнельсона и наметить с ним план усиления его»^{784}.

Он поддерживал стремление чекистов учиться. В 1923 г. к нему обратился ПП на Северном Кавказе Е.Г. Евдокимов, который «настаивал, чтобы ему дали передышку и что хотел бы учиться». Сейчас через т. Манцева он снова обращается. 12 марта 1923 г. он писал Менжинскому: «Может быть, и надо дать ему эту передышку, отозвав его в Москву, а на его место послав т. Самсонова, если т. Самосонов согласится. М. быть, Вы переговорили бы с т. Манцевым. Я опасаюсь, что если т. Евдокимов все настаивает, а мы упрямимся, чтобы не потерять совсем работника, так как т. Евдокимов по всей вероятности сам чувствует, что такая беспрерывная работа ему уже не по силам»^{785}.

9 декабря 1923 г. по инициативе Дзержинского была открыта Высшая пограничная школа ОГПУ. В ней шла подготовка руководящих кадров пограничных войск, сочетавших в одном лице функции военного начальника и руководителя оперативной работой. Штат переменного состава был 200–250 человек. ВПШ не могла полностью удовлетворить потребность войск в кадрах высшего звена, поэтому их подготовка продолжалась и в академиях РККА.

При поддержке Дзержинского с 1918 г. получила дальнейшее развитие и система практикантства. ВЧК рекомендовалось вновь поступавших на службу сотрудников зачислять в резерв назначения для двухнедельных испытаний с прикреплением к одному из опытных чекистов для теоретической и практической подготовки. Практикантами становились рабочие-коммунисты, красноармейцы, начальствующий состав войск, служащие Фельдкорпуса, разведчики, секретные сотрудники, обслуживающий персонал и, как исключение, некоторые беспартийные, «лишь из давно работающих и проверенных сотрудников наших органов».

Важное значение Председателем ВЧК-ОГПУ придавалось профессиональной подготовке в самих отделах, особенно «чекизации начальствующего состава». Она шла, главным образом, по линии учебно-воспитательной работы, переподготовки командного и политического состава через Высшую пограничную школу и соответствующую учебную и практическую боевую работу в частях, а также «втягиванием» его в простейшие виды оперативной работы.

Планы руководителей органов безопасности были еще большими, и Ф.Э. Дзержинский в записке к Г.Г. Ягоде от 25 ноября 1923 г. прямо указал: «мы должны будем постепенно чекизировать и милицию, и уголовный розыск», а в перспективе начать «движение в направлении упразднения Наркомвнутдела и ГПУ и создания Комиссариата охраны революционного порядка». Поэтому первейшее значение стало уделяться специальной (чекистской) подготовке личного состава органов и войск. Больше внимания обращалось на создание необходимых условий для того, чтобы сотрудники хорошо знали жизнь войск, а красноармейцы и командиры — работу чекистских подразделений. Для повышения квалификации личного состав войск и органов было признанно необходимым дать им четкое представление об истории органов и войск безопасности, их функциональных обязанностях, правах и методах работы.

В органах и войсках ВЧК-ОГПУ постоянно совершенствовалась воспитательная работа. Ее содержание по-прежнему обуславливалось местом органов безопасности в советской политической системе, решаемыми задачами, реальной политической обстановкой и политикой правящей партии. Она велась в условиях тяжелого экономического положения страны, политической, юридической и всеобщей неграмотности населения, инерции старых традиций, последствий Первой мировой и Гражданской войн.

Своя, особая во многом среда, сформировала взгляды тех, кто проводил политику построения нового общества. Наиболее характерными для них были не только крайние суждения, но и действия, во многом предопределявшие основные направления воспитательной работы. Она велась не только в новых условиях, но и с людьми, пришедшими к активной политической деятельности в конце 1910-х гг. В большинстве своем они вышли «из вчерашнего рабства», не могли усвоить традиции российской культуры и жили верой в «светлое будущее».

Российская интеллигенция многое сделала для восприятия социализма народами своей страны. Именно она долгие годы боролась за социальную справедливость и равенство против эксплуатации и угнетения, воспитала отвращение к капитализму и буржуазии, придала марксизму характер религиозного верования. Но вчерашний раб, бесправный и неграмотный человек, вызывал у интеллигенции большие опасения, и не случайно А.М. Горький с большим недоверием относился к таким людям: «…недавний раб, он становится самым разнузданным деспотом, как только приобретает возможность быть владыкой ближнего своего»^{786}.

«Быть владыкой» была возможность у чекистов, облеченных не только особым доверием, но и властью, в том числе и внесудебной. И чем выше они занимали посты, тем большими правами пользовались. Нельзя не сказать, что это не беспокоило Дзержинского.

Многие приказы и циркуляры, подписанные им, были направлены на ограничение поведения и всевластия чиновников от безопасности, когда злоупотребления или нарушения приобретали нетерпимый характер.

Система воспитания в ВЧК-ОГПУ должна была, с одной стороны, сформировать убежденного сторонника и защитника коммунистической идеологии, «политического бойца», с другой — сделать его «законопослушным» (точнее, «партийнопослушным»). В ВЧК-ОГПУ принимались меры к тому, чтобы вся воспитательная работа велась комплексно, с применением разных форм и методов, была систематической и охватывала весь личный состав. При этом обращалось внимание на учет специфики службы. Например, службу по охране границы мог нести человек, обладавший определенными моральными качествам и физическими данными. Поэтому Дзержинский подчеркивал, что в пограничных частях требуется «особо учитывать качественный состав и моральное состояние красноармейцев». Он обращал внимание и на важность всесторонней подготовки выезжавших за границу, потому что они «обыкновенно не имеют никакого понятия об условиях, в которых и там придется работать, о тех опасностях, которые им угрожают»^{787}

В сознание сотрудников постоянно внедрялись стереотипы: «солдат партии», «беспартийный большевик», «верный ленинец» и др. «Для большевиков, — писал видный меньшевик А.Н. Потресов, — в их победном умонастроении все было ясно и просто — упрощено их российской удачей. Через крушение капитализма, через Гражданскую войну к новому социальному строю — немедленно и повсеместно»^{788}.

Оценки чекистов были всегда категоричны: вот — друг, вот — враг, вот — свой, вот — чужой.

Но самой отличительной особенностью ВЧК-ОГПУ было то, что «личный состав органов безопасности РСФСР, а в дальнейшем СССР, без сомнения, был глубоко предан коммунистическим идеям. И хотя общеобразовательный уровень большей части руководящего, не говоря уже об оперативном составе, был невысок, четкая политическая линия, революционный пафос, чувство исключительности, прививаемое чекистам с первого дня службы, сделали советские органы госбезопасности в течение 10–12 лет одной из самых сильных спецслужб в мире» ^{789}.

И совершенно правы были те, кто говорил, что «слишком долго они жили и работали чувством, которому ими были отданы лучшие годы в пролетарской революции, чтобы они могли в случае быстрого перехода от одной системы участия партии и вместе тем наших органов, к другой, быстро подравняться и ориентироваться в новой обстановке». Новая экономическая политика, пришедшая на смену «военного коммунизма», повлекла за собой денационализацию многих предприятий и легализацию частного капитала, совершила в умах чекистов какой-то хаотический переворот. Для них было ясно лишь, что партия отступила, буржуазия победила, жертвы Гражданской войны напрасны и т. п. И многие сотрудники чувствовали себя обманутыми и преданными вождями. Такое положение признавал и председатель ВЧК: «Были случаи, когда из партии в связи с нэпом, уходили те, которые дрались с Колчаком и в 17-м были с нами. Некоторые потеряли веру…»^{790}

Многие коммунисты переживали, видя недостатки и отрицательные стороны, несовершенство аппарата ВЧК-ОГПУ, желали его улучшить. В числе их был и сам Дзержинский. Он беспокоился более всего за «коммунистическую нравственность». Так, ссылаясь на поведение одного из сотрудников, он писал 23 июля 1922 г., что отступление от норм морали становится делом очень серьезным и важным для работы с кадрами^{791} 22 января 1924 г., в 14 часов, в связи с кончиной В.И. Ленина, Ф.Э.Дзержинский направил полномочным представительствам, губернским отделам ОГПУ, особым и транспортным отделам ОГПУ телеграмму следующего содержания: «Вчера в 7 часов вечера скоропостижно скончался Владимир Ильич, о чем извещает правительственное сообщение. Наши органы должны: первое — мобилизоваться, второе — сохранить полное спокойствие и npeдотвратить панику, не давая для нее повода внешними проявлениями и массовыми арестами, третье — выявлять настроение масс и улиц; четвертое — обратить главное внимание на поведение черносотенцев, монархистов, белогвардейцев; пятое — оказать все[мерное] содействие для поднятия духа армии, шестое — сплотиться вокруг губкома, руководствуясь его указаниями, седьмое — о всем важном держать нас в курсе. 22 января 1924 года. 14 часов»^{792}.

Ф.Э. Дзержинский обращал вниманием активизацию работы чекистов-коммунистов. В структуре органов безопасности была развернута широкая сеть первичных партийных организаций, которая способствовала усилению партийного влияния. Если в Красной Армии на июль 1925 г. число коммунистов-военнослужащих составляло 12 %, то в погранохране и в войсках ОГПУ на 1 января 1925 г— 15, 6, а вместе с комсомольцами — 22 %. В 1926 г. в погранохране и войсках ОГПУ было членов и кандидатов ВКП(б) — 7892 человека(14,69 %), членов и кандидатов ВЛКСМ — 6,089 (12,08 %). Итого: 26,77 %.^{793}.

Путем вовлечения каждого коммуниста в общественную работу ставилась задача преодоления имевшихся недостатков в работе организации. Дзержинский рекомендовал через газеты и журналы доводить до личного состава ВЧК-ОГПУ важнейшие правительственные решения, материалы по вопросам воспитания — «Надо идти навстречу пожеланиям редакторов газет и журналов, знакомить их с материалами, представляющими интерес для печати»^{794} С учетом низкого общеобразовательного уровня сотрудников были организованы громкие читки партийных документов.

Для чекистов было важно хорошее знание политической обстановки в стране и за рубежом, правильное понимание партийной линии. Исходя из этих соображений, Дзержинский первостепенное значение отводил партийной информации, требуя, чтобы все партийные решения, касающиеся чекистов, были своевременно доведены до них для практического претворения в жизнь: «Резолюцию Пленума ЦК РКП(б) об очередных задачах работы в деревне надо было разослать всем нашим органам с циркулярным письмом и с указаниями, что и как наши органы в этой области должны делать». В другом случае он писал: «При сем циркуляр ЦК и ЦКК, …необходимо его разослать, с тем, чтобы все до единого члена партии на транспорте и в органах ГПУ прочли его и ознакомились с ним»^{795}.

Дзержинский нетерпимо относился к несогласованной работе чекистов с партийными комитетами.

15 апреля 1920 г. Дзержинский телеграфирует Пятакову о том, что РКП(б) поручает ему выехать в Челябинск для расследования и принять все меры к успокоению и налаживанию нормальных отношений с губкомом: «Губчека должна работать под контролем и при полной поддержке губкома. Без этого работа губчека не может быть плодотворной»^{796}.

В 1921 г. от секретаря Башкирского обкома РКП (б) Викмана и члена ВЦИК Зудова в ЦК РКП поступило письмо Дзержинскому и Сталину, в котором они утверждали, что посланная телеграмма за подписью БашЧК от 17 марта о заговоре ответственных работников Башкирии не соответствует действительности и является результатом паники и непонимания условий работы в Башкирии. 22 апреля 1921 г. Дзержинский отдал распоряжение И.С. Уншлихту: «Ввиду решения об отзыве Каширина, надо его немедленно отозвать, назначив Востотделу (Могилевскому) расследование по обвинению, выдвинутому обкомом»^{797}.

Приехавший из Крыма Н.И. Бухарин рассказал Дзержинскому о секретном циркуляре Особого отдела, подписанном Вихманом, в котором предлагалось выбирать на партийную конференцию его сотрудников «для поднятия авторитета». 18 мая 1921 г. Дзержинский в письме к Манцеву указал, что считает издание таких циркуляров делом недопустимым и антипартийным и предлагает Вихмана «немедленно из Крыма убрать, назначив и следствие^{798}. Через два дня Манцев сообщил в ВЧК о том, что «Вихман уже откомандирован в распоряжение ВУЧК и должен на днях выехать из Крыма. О сообщаемом Вами меня Крымский областком поставил в известность, причем им постановлено просить ВУЧК об отозвании Вихмана из Крыма и о запрещении ему работать в Чека, занеся об этом в его партийную книжку. Ваше отношение к циркуляру Вихмана вполне разделяю и по приезде Вихмана в Харьков приму соответствующие меры, о таковых уведомлю Вас»^{799}.

Дзержинский пресекал всякое нарушение партийной дисциплины. Об этом свидетельствует дело полномочного представителя ГПУ на Северном Кавказе Н.В. Трушина. Как к работнику руководящего звена, к нему и ранее предъявлялись серьезные претензии. Например, начальник секретного отдела ВЧК Т. Самсонов 29 декабря 1921 г. писал: «Ввиду того, что работа по политпартиям является одной из важнейших теперешних функций ВЧК и что тов. Трушин по политпартиям доказал свою несостоятельность,

СО ВЧК просит снять т. Трушина с ПП ВЧК и назначить на его место более толкового и опытного по политпартиям работника». Но по каким-то причинам он не был снят, а более того, повышен в должности, в 1922 г. возглавил ПП ГПУ Юго-Востока России. 2 сентября 1922 г. ЦКК РКП (б) получила от А.А. Холщевникова данные о злоупотреблении Н.В. Трушиным и его подчиненными служебным положением: необоснованные аресты, хищения и растраты денег, продовольствия и др. Ему вменили в вину необоснованный арест супругов Шишковских «без достаточного материала», обвинение их в шпионаже, избиение арестованного Шабалина. Шишковская неоднократно вызывалась в кабинет Трушина «на допрос» и находилась там до утра, затем она была освобождена и ей выделена квартира, где встречи с Трушиным продолжались. Об их сожительстве стало известно всем сотрудникам ПП ОГПУ, да и сам Трушин не скрывал этого, а даже хвастался. Шишковская по заданию Трушина посылалась в Батуми для определения на закордонную работу, но оба раза по распоряжению В.Р. Менжинского возвращалась обратно. Трушин оформил ей паспорт подданной Греции и отправил из Новороссийска в Константинополь. После получения этого заявления началось разбирательство, которое закончилось тем, что Трушина… пожурили. За него вступились А.И. Микоян и К.Е. Ворошилов, говоря о нем, как «о весьма крупном организаторе»^{800}.

5 сентября 1922 г. к Дзержинскому приехал С.М. Буденный, который говорил о колоссальных заслугах Трушина «по борьбе с бандитизмом и на спайке с армией, спайке, которой армия его до приезда Трушина не могла добиться». И ни Буденный, ни К.Е. Ворошилов, не видели необходимости снятия Трушина с занимаемой должности. Буденный прямо указал, что «в такой большой работе могли быть и промахи, но это не основание шельмовать такого человека и угрожать выгоном из партии. Т. Буденный усиленно ходатайствует ликвидировать это дело». Дзержинский предложил членам Коллегии запросить мнение секретаря Юго-Востбюро А.И. Микояна, отозвать комиссию и в Москве рассмотреть дело Трушина — «Необходимо принять во внимание мнение Ворошилова, Буденного и действительно большие заслуги т. Трушина»^{801}.

Материалы на Трушина были переданы в ГПУ для принятия необходимы мер по его проступкам. Ими занялся следователь Хундадзе, который после ознакомления с документами 17 сентября 1922 г. направил в ЦКК на имя М.Ф. Шкирятова личное письмо. Есть необходимость привести его полностью. «Моя обязанность, — писал он, — Вам это сказать — Ваше дело действовать, как Вы хотите. Напомню только, что простой перечень трушинских безобразий способен поднять бурю на любом рабочем и партийном собрании. В тиши же кабинетов, наоборот, эта отвратительная грязь превращается в обычное чуть ли «приличное» происшествие.

Негодяи, умеющие крепко связаться с «нужными людьми», останутся безнаказанными благодаря этим высоким авторитетным заступникам. А что скажут сотни и тысячи людей, над которыми издевался этот человек всем своим образом жизни, поведением, работой?

Никакой ответственности, уверенность в поддержке «своих людей», полное забвение не только классовых, но и простейших правил честного человека, это с одной стороны, а с другой, сверху форменное покрывательство и «отеческое ворчание» тех, кто должен судить и наказывать их. Такой строй в учебниках называется феодальным. Это даже не буржуазный, потому что в буржуазном государстве каждый представитель правящего класса, осмелившийся так наплевать на интересы своего класса, был бы жестоко покаран.

Надо было Вам сперва знакомиться с материалом, а потом служить его заступником.

И то, что этот вопрос хотят решить без Сольца, лично знающего все дело, решить не запрашивая даже его, это мне дает полную уверенность, что я правильно понимаю и оцениваю эту поспешность. Хундадзе»^{802}.

21 сентября 1922 г. Дзержинский в письме Г.Г. Ягоде и В.Д. Фельдману выразил свое возмущение поступком Хундадзе, нарушившим, по его мнению, партийную и служебную дисциплину: «…Хундадзе, следователь ГПУ и как таковой, познакомившись с делом т. Трушина, не имел права выступать с какими бы то ни было частными письмами и делать свою политику, а тем более с таким гнусным письмом, которое должно быть предметом расследования по существу ЦКК на предмет наложения на Хундадзе партийного наказания. По нашей линии прошу немедленно — сегодня же следователя Хундадзе уволить (за недисциплинированность и хулиганство в своем письме) без права поступления на службу в органы ГПУ. Об исполнении сообщите». В тот же день Г.Г. Ягода сообщил Дзержинскому, что следователь «уволен без права поступления в органы ГПУ»^{803}.

Учитывая наличие разногласий между руководителями органов безопасности, парткомами и советами по различным вопросам, Дзержинский нацеливал чекистов на их преодоление. Характерным в этом отношении является письмо члену Туркестанского бюро ЦК РКП (б), полномочному представителю ВЧК в Туркестане Я.Х. Петерсу, всем ЧК, политбюро, особым отделам и РТЧК, в котором подчеркивалось, что каждый чекист и все ЧК должны твердо помнить: «Как чека, так и истинный коммунист, заинтересованы (в) создании в Туркестане твердой Советской власти, и в общей работе ЧК должна нести пример не только в смысле порядка, дисциплины, самоотверженного труда, но и выдержки, такта, твердости и вежливости», а задача «приезжающих товарищей должна сводиться не к генеральствованию и стремлению сесть на шею мусульманскому населению, а к тому, чтобы помочь этому населению безболезненно изжить невежество, выбраться из-под влияния мглы и суеверий, в которых его держал капиталистический мир, на свет знания, поднять его до сознания своих собственных сил, чтобы он мог стать у власти», и важнейшими задачами чекистов являются: «помощь мусульманской бедноте, полный контакт с партийными организациями и самое широкое использование опыта работы партийных товарищей…»^{804}.

В 1921 г. предметом разбирательства Коллегии ВЧК стало положение в Туркестане. Г.И. Бокий доложил Коллегии о взаимоотношениях Сафарова и Петерса. Вся кампания Сафарова, писал Бокий, «против чекистов оказалась ни на чем не основанной, и расстрелы, утвержденные Петерсом, не имели под собой никакой почвы. В начале января были арестованы Сафаровым чуть ли не все ответственные работники особого отдела Туркфронта по обвинению в пьянстве, причем дело сознательно раздувалось с целью, видимо, очернить работников чекистских учреждений…Естественным выводом из того, что Петерс, как руководитель в самостоятельной области — картельной политике должен быть признан не на месте, тем более, что фактическое руководство этой областью взял в свои руки Сафаров, создавая особые следственные комиссии, практикуя расстрелы, выносимые ТуркЦИКом».

В начале апреля в ВЧК поступило письмо сотрудников Туркестанской ЧК. 9 апреля 1921 г. Дзержинский поручил своим заместителям составить проект ответа через Петерса для подписи секретарем ЦК РКП (б) и председателя ВЧК. «Они, — писал Дзержинский, — в некоторой мере правы — нельзя всегда и всех расстреливать провинившихся. К тем из рабочих и кр.(трудящимся), которые могут исправиться и которые совершили преступление потому, что о них не было никакой заботы — можно и должны быть снисходительнее. Главное, ЧК и губкомы должны поставить сотрудников в такие условия — моральн. и материальн., чтобы они себя чувствовали парт. организацией, связанной с партийн. и рабочими массами. Если к чекистам относятся как к жандармам, это означает, что плоха партия и руководство. Обновить состав необходимо».

В то же время Дзержинский предложил секретариату ЦК РКП (б) послать письмо Я.Х. Петерсу для ознакомления и принятия необходимых мер, «если действительно расстрелы чекистов слишком широко и необдуманно применяются. На такое письмо следует откликнуться — производит впечатление письма людей с наболевшей душой.

Нельзя в самом деле всегда всех провинившихся так наказывать. К тем из рабочих, которые совершили преступление случайно, только потому, что жили в слишком тяжелых условиях, без заботы об их моральн. и матер. положении — без связи и поддержки партии — применять в.м. надо с величайшей осторожностью. И если много преступлений, если на них смотрят, как на жандармов— это значит они все погибнут. Тут надо врачевать ЧK не расстрелами, а действительно более частой сменой, обновлением состава, сближением с партией и заинтересованием самой партии. Если тов. смотрят на них как на жандармов— это смерть ЧК. С этим надо бороться внутри самой партии — и посылать в ЧК не «жандармов», а товарищей, которых партия на каждом шагу поддержит и окажет партдоверие»^{805}.

Выполняя распоряжение Дзержинского, И. А. Апетер представил проект письма на имя Полномочного Представителя ВЧК в Туркестанской области Я. Х. Петерса, но проект был признан неудовлетворительным, и в конце апреля новое письмо было направлено в секретариат ЦК РКП (б).

Оргбюро ЦК РКП (б) обсудило вопрос «О незаконных действиях т. Сафарова в Туркестане» и постановило: «Ввиду наличия Полномочного Представителя ВЧК члена Туркбюро т. Петерса, член Турк-бюро т. Сафаров не имеет права помимо Петерса делать какие бы то ни было организационные или оперативные распоряжения как по охране границ так и по линии ЧК и Особым Отделам. Все аресты и применение каких-либо мер наказания, произведенные т. Сафаровым по его инициативе помимо т. Петерса или его заместителя, являются незаконными. По поводу незаконных действий т. Сафарова т. Петерсу произвести расследование и представить материал ВЧК для представления его в ЦК РКП»^{806}.

Дзержинского отличало настоящее знание людей, их политических и деловых качеств, индивидуальных особенностей и черт характера. Он требовал от каждого руководителя собирать и накапливать в процессе работы такой материал, который помогал бы оценивать достоинства и недостатки каждого сотрудника, расставлять их на таких участках работы, на которых они могли бы дать максимум того, на что были и способны по своим личным качествам. Слаженной и дружной работы сотрудников Дзержинский достигал благодаря своим личным качествам. Он часто выступал перед чекистами, выкраивал время для задушевных бесед с ними, считал, что личный пример руководителя, личные контакты с подчиненными многое значат, что без этого вообще невозможна политическая деятельность. ‘Впоследствии один из видных чекистов В. Н. Манцев писал, что «к многим чертам Дзержинского как руководителя ЧК нужно отнести величайшую обаятельность его характера, благодаря которой основной кадр работников ЧК безгранично был предан ему и беспрекословно выполнял его приказы»^{807}.

Председатель ВЧК-ОГПУ хорошо знал своих подчиненных, строго спрашивал с них за проступки, но всегда брал под защиту тех, по отношению к кому проявлялась несправедливость. Важное значение в воспитании чекистов придавалось им дисциплинарной практике.

Когда требовалось поощрить особо отличившихся чекистов, Дзержинский ходатайствовал перед высшими органами власти об их награждении. 11 марта 1921 г. он писал председателю РВСР Л.Д. Троцкому: «Прилагая при сем рапорт пом. нач. Ос. Отд. ВЧК Артузова, я со своей стороны поддерживаю ходатайство о награждении т. И. И. Добржинского постановлением РВСР орденом Красн. Знамени за проявление героической самоотверженности в деле борьбы за коммунизм».^{808} По предложению Дзержинского Президиум ВЦИК 18 июля 1921 г. наградил высшей воинской наградой Орденом Красного Знамени: А.Х. Артузова (Фрауча), Е.Г. Евдокимова, Я.Н. Кожевникова, А.М. Левина, В.Н. Манцева, И.П. Павлуновского и Т.П. Самсонова^{809}.

В письмах к подчиненным Дзержинский выражал благодарность за хорошую работу. Он, в частности, 25 декабря 1920 г. дал высокую оценку работе И.П. Павлуновского: «…Доклад Ваш прочел и в общем согласен с Вами, с Вашими выводами. Деятельность Ваша совершенно отвечала той линии, которой ВЧК должна держаться, и я очень рад, что Вам удалось так остро и хорошо наладить работу, поставить ее в государственные рамки — не только без конфликтов с партийными и советскими органами, но в полном с ними контакте»^{810}.

19 мая 1925 г. Дзержинский писал З.Б. Кацнельсону: «Соколовскому надо прибавить 50 руб. Он работает, безусловно, с полной нагрузкой и преданностью делу»^{811}.

Председатель ВЧК-ОГПУ заботился о здоровье своих сотрудников. Так, 6 июня 1922 г. он направил телеграмму на имя начальников губотделов ГПУ Курска, Орла, Воронежа, Нижнего Новгорода, Тамбова и Полномочному представителю ГПУ в Ростове— на-Дону о подыскании мест для открытия санаториев. Им предлагалось согласовать все вопросы с губкомами и губисполкомами, посоветоваться с врачами. — «Место должно быть сухое и не малярийное. По возможности на возвышенном месте. Помещение должно быть вместительное, требуемый ремонт и оборудование будет произведен. Ответ сообщите в течение ДЕСЯТИ ДНЕЙ с отзывом врачей»^{812}.

В 1920 г. Дзержинский писал в ВЧК: «Я думаю, что необходимо дорожить т. Мармузовым и поручить кому-либо удовлетворять его нужды. Боюсь, что свалится, а найти такого другого будет невозможно»^{813}.

19 июля 1922 г. Дзержинский по обращению к нему А.А. Андреевой предложил своему секретарю В.Л. Герсону попросить И.К. Ксенофонтова «более близко озаботиться Буциевичем и о результате скажите мне и т. Андреевой». Андреева сообщила Дзержинскому 17 июня о том, что жена Буциевича, работавшая в Секретном отделе ГПУ, сообщила ей, что Буциевич опасно заболел в Ростове-на-Дону, у него крупозное воспаление легких с осложнениями, и, «вероятно благодаря его необычной щепетильности он помещен в очень скверные условия. Пример, его два недели лечили как подозрительного по тифу. Значит не предупредили крупоз. воспал. легких, ибо методы лечения той и др. болезни разные.

Жена его говорила об этом Ксенофонтову. Я не знаю, что сделано ЦК, но боюсь, что одного заявление тов. Буциевич мало.

Она просила напомнить Вам об А. А. Буциевиче и сказать о нем в ЦК»^{814}.

В мае 1924 г. к Дзержинскому обратилась в Ливадии служащая Внешторгправления Искрицкая с жалобой, что ее муж, сотрудник ГПУ Искрицкий умер два года тому назад от тифа. Работал в Ростове, она осталась с ребенком на руках, ГПУ не оказало никакой помощи. Дзержинский просил секретаря навести справки и оказать помощь Искрицкой»^{815}.

В другом случае Дзержинский 6 апреля 1924 г. поручил Ягоде: «Убитому товарищу необходимо устроить похороны так, чтобы почти все сотрудники и войска приняли участие. Семью необходимо полностью обеспечить»^{816}.

17 мая 1925 г. Дзержинский писал Беленькому о необходимости выплачивать ежемесячно 1/3 жалования Уткиной, жене комиссара на содержание сына Уткина. — «В этом не может быть никаких колебаний. Прошу Вас принять меры и сообщить мне о результате. Надо оформить так, чтобы не нашлось толкователей, которые отменили бы это решение»^{817}.

К своему председателю сотрудники ВЧК-ОГПУ обращались с различными просьбами частного характера. Так, 12 сентября 1922 г. секретарь Деткомиссии ВЦИК Назаров просил Дзержинского помочь ему в решении жилищного вопроса. Он проживал в квартире, которая ранее принадлежала начальнику милиции Корневу, после отъезда которого в порядке самоуплотнения вселился Назаров и Царьков с женой. Новые руководители Главмилиции старались выселить проживавши там семьи. Назаров просил Дзержинского «оградить нас от этих притязаний и возможности быть выброшенными на улицу». После наведения справок квартира осталась за жильцами^{818}.

Дзержинский защищал сотрудников от клеветы и нападок. Он считал, что при начале разбирательства по любому вопросу необходимо «прежде всего выяснить вполне лицо заявителя со стороны его наличности партийности, честности, ибо очень часто заявители оказываются анонимами или лицами, абсолютно не заслуживающими доверия, а между тем, давая ход таким очень часто клеветническим заявлениям, дискредитируются честные товарищи и люди». Например, по делу обвиняемых Кобозевым руководителей НКПС, которые будто бы мобилизовывали коммунистов «в наказание за обличения на фронт оказалось, что это клевета, основанная исключительно на заявлениях анонимов, что не было Кобозеву известно только потому, что не выяснил и не проверил лиц, подписавшихся под заявлением». Дзержинский распорядился издать циркуляр, в котором указать, что «всех клеветников и обвинителей без достаточных данных наказывать самым беспощадным образом*

Приказ этот должен быть распечатан и прочитан ответственными работниками и следователями ЧК»^{819}.

В связи с распространяем слухов о жизни члена оперативного штаба боевого отряда ВЧК С. Чернова, порочивших его, 14 мая 1918 г. Дзержинский просил назначить расследование в спешном порядке, поручив это коллективу фракции большевиков…»^{820}.

В феврале 1921 г. Дзержинский обязал Менжинского разобраться в отношениях между сотрудниками Киевской губЧК и Особым отделом, хотя для него была «ясна вся вздорность обвинений, основанная на бывшем между Ос. от. Киев. воен. окр. и губчека антагонизме. Всякие сплетни, смешения лиц и т. п. могли на такой почве разрастаться в дела». Особый отдел вел агентурное наблюдение и следствие за сотрудниками ЧК, что было грубейшим нарушением. К делу были причастны чекисты Деницкий и Шнейдерман. 25 февраля 1921 г. Дзержинский просил Менжинского «дать циркулярное разъяснение всем Ос. отд., что они не имеют права заводить агентурные дела против чекистов без согласия председателя ЧК, а равно и против более или менее ответственных коммунистов без согласия парткома. В случае, если возникают серьезные подозрения, о которых по местным условиям нельзя доложить предчека и парткому — дело препровождать в Центр для дальнейшего направления.

Кроме того, считал бы полезным запретить Ос. от. заводить дела и производить аресты по делам им не подведомственным»^{821}.

23 сентября 1922 г. Дзержинский писал Уншлихту о интриге Будникова против Г.И. Бокия, считая, «нельзя не верить Бокию, которого мы все знаем. Я потому приостановил чистку его отдела до его возвращения».

Дзержинский считал необходимым отстаивать в спорах тех сотрудников, которых хорошо знал по совместной работе. Так, 27 апреля 1920 г. после ознакомления с содержанием телеграммы на имя председателя военного трибунала К. Данишевского от предревтрибунала Донобласти относительно привлечения Н.Д. Скрыпника к суду. Феликс Эдмунович писал: «…Должен указать, что тов. Скрыпник мне лично известен еще с подпольной работы, и Цека неоднократно давал ему ответственные поручения. Еще задолго до этого там не Кавфронте создалась склока и сплетни, и я не допускаю и мысли, чтобы тов. Скрыпник был бы причастен и к уголовному преступлению. Ввиду этого прошу В/ срочного распоряжения предревтрибуналу Донобласти о прекращении дальнейшего ведения следствия по этому делу и выслать весь материал к нам в Москву для совместного его обсуждения в интересах беспристрастности.

Одновременно указываю, что на днях туда, на Кавфронт выезжает тов. Ландер, обличенный широким правом от ВЧК и Особого отдела ВЧК, который вполне сумеет продолжить ведение следствия, если оно потребуется.

О последующем прошу Вас уведомить меня»^{822}.

22 июля 1921 г. Дзержинский обратился в НКЗем к Козыреву: «Прежде чем пересылать прилагаемое заявление в ЦКК, я думаю обратить на это дело Ваше внимание, т. Козырев. Тов. Артузов (Фраучи) честнейший товарищ, и ему не могу не верить как себе. Просил бы Вас принять меры для того, чтобы положить конец описуемым безобразиям Юркина. Уведомите меня, пожалуйста, как Вы решили поступить по этому делу»^{823}.

Дзержинский поддерживал своих сотрудников, занимавшихся разработками членов эсеровской партии. В середине апреля заявила об уходе из ГПУ Андреева. Причиной послужило заявление Штейнберга о ведении следствия по делу левых эсеров. Без предъявления обвинения они содержались в тюрьме. 11 апреля 1922 г. он писал Андреевой, что не придал никакого значение информации Штейберга, но важно то, «что мы не предъявили обвинения, хотя по отношению к левым с.-р. не было ничего более легкого это сделать: обвиняетесь в принадлежности к партии л. с. — р., к ее активной подпольной группе, которая поставила себе целью и т. д. Напр., Майоров, об этом даже я знаю, экспроприатор и террорист. И действительно, держать людей два года, произвести ликвидацию ВЧК и не предъявить обвинения — это нас, безусловно, компрометирует, и на это я обрушился. Вы тут, конечно, ни при чем. Общая наша постановка дела не приноровлена к потребностям нэпа. Это нам урок. Мы никто не должны держать после двух недель без предъявления обвинения. Вопрос суда или изоляции это совсем другой вопрос. И при изоляции обвинение должно быть предъявлено. Что касается Вас, то по всем дошедшим до меня сведениям, являетесь ценным работником. Думаю, что на ошибках следует учиться. Против Вашего ухода я буду возражать, работа тяжелая, но это не основание для ухода^{824}.

12 июня 1924 г. председатель ОГПУ писал некоторым членам Коллегии: «Согласно предложения т. Сольца, прошу войти в комиссию под председательством т. Сольца для детального расследования жалобы т. Некваса на т. Дукиса и порядка и условий содержания в Бутырской тюрьме^{825}. В тот же день он направил письмо в ЦКК А.А.Сольцу: «Дорогой товарищ! Дукис — преданнейший делу товарищ. Против комиссии и ее состава не возражаю. Но когда вся уголовная шпана устроила концерт на весь квартал, мы дали распоряжение принять все необходимые меры воздействия для прекращения безобразий. Вопрос шел не о голодовке, а о неслыханном кошачьем концерте. Тюрьма-тюрьмой. Расследовать жалобу, безусловно, нужно, но я Дукиса знаю и спокоен за его судьбу, он преданнейший член партии и не рожденный тюремщик»^{826}.

30 марта 1926 г. возникла конфликтная ситуация на заседании Деткомиссии ВЦИК под председательством А.Г. Белобородова при рассмотрении вопроса о субсидии детской коммуне ОГПУ. между Белобородовым и представителями ОГПУ и ЦК ВЛКСМ. Об этом инциденте Дзержинский узнал от Ягода, который рассказал о пристрастном отношении к представителям ОГПУ и ЦК ВЛКСМ. Через несколько дней была получена записка от Белобородова с нападками на представителей ОГПУ и ЦК ВЛКСМ за их «недопустимое поведение», причем Белобородов указал, что на такое «дерзкое и вызывающее поведение представители» имели, очевидно, полномочия от соответствующих учреждений (ОГПУ) и организации (ЦК ВЛКСМ)».

5 апреля 1926 г. Дзержинский направил письмо в ЦКК ВКП (б) и его копию Белобородову. Он отметил, что «эта выходка т. Белобородова делает для меня невозможным рассмотрение и исчерпание инцидента путем совместного с ним обсуждения, поэтому я вынужден обратиться в ЦКК с просьбой разрешить как сам инцидент на заседании Деткомиссии, так и выходку т. Белобородова по отношению к ОГПУ и ЦК ВЛКСМ»^{827}.

В отдельных случаях Дзержинский был снисходительным к проступкам чекистов, учитывая их молодость и порой непонимания той или иной ситуации, и иногда сам выступал с ходатайствами. Так, 29 декабря 1922 г. он писал Председателю ВЦИК М.И. Калинину: «Постановлением Коллегии ГПУ от 27/Ш с.г. был осужден на 6 месяцев лагерного заключения с лишением права работы в органах ГПУ бывш. секретарь предГПУ Украины Захаров Александр Осипович за дискредитирование советской власти по I ч.109 ст. Уг. Кодекса(за спекуляцтию— Авт.).

Принимая во внимание, что Захаров А.О. старый работник чрезвычайных органов, что уже самый факт содержания его под стражей является для него достаточным наказанием, что его действия, за кои он понес наказание, не связаны с его служебными обязанностями, а являются несовместимыми со званием чекиста и что Коллегия ГПУ поэтому не могла вынести никакого другого решения, как вышеупомянутое, считаю дальнейшее содержание Захарова А.О. под стражей излишним, a пoceму ходатайствую о его частичном помиловании в смысле освобождения его от отбывания наказания с оставлением в силе лишения права работать в органах ГПУ и карательных органах республики»^{828}.

5 января 1923 г. вопрос был решен положительно. Но Захарову было запрещено работать в правоохранительных органах. 6 января 1923 г. Дзержинский просил Захарова «после поступления на новую службу уведомить его и выразил надежду, что тот поставьте себе задачу искупить вину перед Республикой своей неутомимой работой в ее пользу» и будет очень рад узнать об этом^{829}.

28 августа 1921 г. Дзержинский обратился в ЦКК РКП (б) по поводу письма И.М. Гадло: «Тов. Гадло работает в ВЧК очень давно, кажется, с начала 18 года. Товарищ, преданный делу. Но, к сожалению, при исполнении служебных обязанностей превысил свою власть, чего не сознает до сих пор. Из прилагаемого дела видно, в чем обвинялся т. Гадло. Он послал своего подчиненного в кабинет ответствен. работника НКПС с тем, чтобы тот дал в продолжение часа письменные ответы. Не по обвинению его в чем-либо, а по анкете с вопросами, касающимися работы транспорта, топлива в частности. Вопросы, на которые можно было бы дать ответ только в результате подготовительной работы, подбора материалов и т. д. Превышение власти заключалось в том, что заставил ответственного работника отвлечься от его работы для незаконных и неумных требований. Жалобу на меня нахожу несправедливой, так я слишком мягко наказал его за дискредитирование ВЧК, имея в виду его преданность делу. По правде, что он не знает, за что он наказан, я сомневаюсь, так как ко мне он не обращался с вопросом, а из самого заявления его видно, что знает. Дело о нем мною было поручено вести т. Фельдману. 2 сентября 1921 г. ЦКК заслушала письменное объяснение Ф.Э. Дзержинского по делу И. М. Гадло и сочла вопрос исчерпанным^{830}.

Дзержинский, безусловно, хотел, чтобы поведение чекистов, имевших заслуги в борьбе с контрреволюцией, служили примером всем остальным. 15 июля 1923 г. он писал Хрусталеву: «Заслужили на суровое наказание. Вы должны были быть для всех образцом по Вашей работе в ВЧК и по боевым заслугам. Если Вы себе позволяете, то все остальные тем более будут себе позволять. Тогда ГПУ надо будет разогнать, ибо не польза, а вред от него будет. На этот раз наказание отменяю, надеясь, что Вы слово свое сдержите»^{831}.

Председатель ВЧК-ОГПУ был требовательным человеком, и часто прибегал к наказаниям за провинности и упущения по службе и тем более за преступления. Обращаясь к чекистам 23 июня 1919 г., он писал, что «суровое наказание ждет всех тех, кто вздумает злоупотреблять предоставленными ЧК правам. В случае применения высшей меры наказания к каким-либо лицам в корыстных целях виновные будет расстреливаться. Ответственность за проступки чекистов он возложил на местные коллегии ЧК в целом и на председателей в частности»^{832}.

19 января 1921 г. Дзержинский предложил И.К. Ксенофонтову составить циркуляр ко всем председателям и начальникам ЧК и особых отделов об отношении к преступлениям и проступкам чекистов и к неправильным на них обвинениям. При этом учесть следующее:

«I. Работа чекистов тяжелая, неблагодарная (в личном отношении), очень ответственная и важная в государственном, вызывающая сильное недовольство и отдельных лиц и саботажных учреждений. Вместе с тем — работа полная искушений на всякие злоупотребления властью, на использование своего положения и одного факта службы в ЧK для личных выгод.

2. Чтобы чекист мог выполнить свои обязанности и остаться твердым и чecтным на своем пути, для этого необходима постоянная товарищеская поддержка и защита со стороны председателя, членов Коллегии, заведующих отделами и т. п. Чекист может только тогда быть борцом за дело пролетарское, когда он чувствует на каждом шагу себе поддержку со стороны партии и ответств. перед партией руководителей. Но, с другой стороны, слабые на искушение товарищи не должны работать в ЧK. И защита, и укрывательство тех, кто впал в искушение и злоупотребил своей властью для своей корысти — недопустимы и преступны троекратно.

Совершает преступление тот председатель и заведующий, который замазывает и покрывает преступление чекиста. Преступник против пролетарской революции, преступник против партии, ответственной за ЧК, преступник против вcex честных чекистов и самой ЧК. Чтобы выполнить свои обязанности для революции, чтобы быть в состоянии защищать и оказывать поддержку своим сотрудникам в их тяжелой борьбе — для этого ЧК должны беспощадно и неуклонно отбрасывать от себя слабых и наказывать жестоко совершивших преступление^{833}.

В 1919 г. член коллегии Петроградской губЧК Д.Я. Чудин вступил в интимную связь с некой Свободиной— Сидоровой. За «любовь» приходилось платить. И Чудин по ее просьбам освободил из-под ареста ее сожителя спекулянта В.М. Дрейцера и спекулянтов Эменбекова, Баршанского и Розенберга, с которых его любовница получала крупные взятки за заступничество в ЧК.

Дзержинский отправился в Петроград, чтобы лично разобраться с этим делом. Ввиду важности дела, ВЧК назначила для рассмотрения его комиссию из трех членов ВЧК и трех членов Петроградской губчека под председательством Дзержинского. Были арестованы Чудин, Свободина-Сидорова и освобожденные Чудиным спекулянты. Показаниями обвиняемых и всеми обстоятельствами дела вина Чудина была установлена. Он, узнав от Свободиной о полученной ею от Эменбекова крупной взятке, хотя сам и отказался от предложенных ему 25 тыс. руб. из этой взятки, не только не арестовал ее, не сообщил об этом в губЧК и не прервал с нею преступной связи, продолжая брать от нее разные продукты. Когда ЧК напала на след сожительницы Чудина, тот рассказал об этом ей и заявил: «Я боюсь к тебе ходить, за мной следят». Узнав от Свободиной также, что к ней ходит разыскиваемый ЧК Габаев, чтобы с ее помощью добиться освобождения своей жены за взятку от 50 до 100 тыс. руб., Чудин опять-таки ограничился только предупреждением, сказав ей, чтобы Габаев перестать к ней ходить.

Комиссия единогласно постановила Чудина расстрелять. В приговоре от 22 августа 1919 г. Дзержинский записал: «..вина Чудина усугубляется еще тем, что он, состоявший несколько лет в рядах Коммунистической партии и занимавший такой ответственный пост, как пост члена Чрезвычайной комиссии не мог не понимать как предательски он нарушает интересы партии и злоупотребляет доверием своих товарищей по ЧК»^{834}.

Н.А. Свободиной-Сидоровой за использование интимной связи с Чудиным для шантажа и взяточничества, а В.М. Дрейцер за освобождение ряда лиц за взятки были расстреляны 23 августа^{835}.

29 апреля 1920 г. Дзержинский приказал арестовать и доставить в Москву бывшего заместителя председателя РЧТК Петрограда Д.В. Усова, как дезертира, самовольно оставшегося в Киеве^{836}.

22 июня 1922 г. Дзержинский ознакомился с предварительным заключением уполномоченного Следственного отдела ГПУ Де-Решак-Вельмора, который обвинил в преступлении по должности уполномоченного активной части Оперативного отдела ГПУ А. В. Карпова и фельдегеря ГПУ П. И Матвеева в систематическом пьянстве. К тому же Карпов терроризировал своим поведением жильцов дома, где проживал, вымогал у них деньги, угрожал револьвером, содействовал незаконному получению удостоверений и пропусков скупщику золота и бриллиантов, вел антисемитскую агитацию.

Карпов и Матвеев были арестованы 21 июля 1922 г. Через два дня Дзержинский просил Фельдмана доложить, почему Карпов «так долго после поступления на него обвинения не был арестован, а также кто из его сотоварищей за него ручался и заступался? Все они должны быть опрошены, ибо иначе некоторая тень может пасть и на них. Ибо трудно предположить, чтобы могли ускользнуть от их внимания антисемитизм и разгульная, не по средствам жизнь Карпова. Дело это очень важное. Каленым железом надо выжить из ГПУ таких подлецов. Докладывайте мне о ходе дела. Мера наказания должна быть определена при моем участии. Приговор должен навести ужас на подобных лиц — дабы ушли от нас»^{837}.

В 1925 г. группа лиц во главе с Путиловым, имевшая тесные связи с ОГПУ, расшифровала секретных сотрудников. По этому делу проходил 81 человек, из них 27 были приговорены к расстрелу, 32 к заключению в концлагерь на различные сроки, 13 — к ссылке в отдаленные места СССР, 4 — к другим наказаниям, в отношении 3 лиц дело прекращено, одно отложено и одно направлено на до-следование^{838}. 16 марта 1925 г. Дзержинский писал Менжинскому: «Для меня из дела Путилова совершенно ясно, что организация эта имела глубокие связи в ГПУ. Только эти связи могли обеспечить их успех в раскрытии работающих у нас. Речь идет о раскрытии 15-ти (а не 8-ми). Необходимо этим заняться особо, поручив это дело одному товарищу, независимо от общего ведения дела. Пр. Манцеву. Прошу сделать это, сообщив мне, кому вы поручили это дело.

Надо выяснить точно, кто ими был разоблачен, когда. Опросите всех разоблаченных. Добиться и у арестованных по этому вопросу безусловного признания. Особенно надо добиться показаний Путилова, который признался, что передал через Рактера список 15 секретных сотрудников ГПУ. Безусловно, у нас в оперативных аппаратах должны быть провокаторы^{839}.

В 1926 г. Троцкий направил на имя Дзержинского доклад о начальнике Особой части НКФ Л.Л. Волине, который зарекомендовал себя как карьерист. Проходя службы в ВСНХ, Госзнаке и НКФ, он использовал свое положение в преступных целях: мешал выработке положения об Особой части НКФ, расходовал большие средства, подбирал кадры из родственников, играл на понижении курса, совершал увеселительные поездки за границу, был связан с белой эмиграцией. 8 апреля 1926 г. Дзержинский писал Ягоде: «Я думаю, Волина надо закатать лет на 10 (десять) в ссылку, подержать года два-три в тюрьме»^{840}.

Многие сигналы о поведении сотрудников, поступавшие в ВЧК-ОГПУ, были предметом тщательного изучения Дзержинского.

13 марта 1921 г. Дзержинский просит Э.М. Склянского принять меры по сообщению Р.С. Землячки о том, что в Тюмени части ВНУС разложены, требуется обновление командного состава и замена комбрига Полисонова, который «во всех отношениях слаб»^{841}. В этот же день он просил И.А. Апетера поверить информацию о том, что с Землячкой в одном вагоне ехал член Вятской губЧК Варьятов, который скрывал спекулянтов, везших мясо и продававший его на станциях; он говорил, что едет к Ксенофонтову для получения нового назначения. И если это правда, то «надо расследовать через Валескална и гнать его от нас в шею»^{842}.

В середине 1921 г. в ВЧК обратился Иорданский с жалобой на нетактичное поведение следователей и И.С. Уншлихта, которые завели на него дело на основании сплетен. 8 июля 1921 г. Дзержинский предложил Уншлихту выйти из этого положения обстоятельным разбирательством заявления и путем «удовлетворения»^{843}.

8 августа 1922 г. Дзержинский объявил строгий выговор Усову, Медведю и Карпенко за то, что они не поехали на место происшествия в ночь 6 на 7 августа на ст. Подмосковная, как только узнали об этом происшествии — об убийстве рабочего депо Бабакина^{844}.

В феврале 1924 г. некий Тимофеев устраивал скандалы, вступал в драку и шантажировал людей ссылками на Дзержинского и других партийных и советских руководителей. Однажды даже в казино сослался на председателя ГПУ и был доставлен на Лубянку. 22 февраля 1924 г. Дзержинский писал Фельдману, что о Тимофееве ничего не знает, кроме того, что он сам ему говорил, и просил «произвести самое строгое расследование его поведения, выяснить полностью его прошлое и его заслуги перед революцией на основании свидетельских показаний и официальных отзывов. От него потребовать описание его жизни с указанием, кто именно может подтвердить правильность его сообщений. Если он сам написать не в состоянии, пусть Вам расскажет со стенографич. записью.

Кроме того, прошу провести врачебную экспертизу и если она признает, что поступки его объясняются болезнью, то поместить его в соответствующую больницу и если являются злоупотреблением своей болезнью, то соответственно поступить с докладом мне»^{845}.

Дзержинский не проходил мимо незначительных упущений своих сотрудников. Он интересовался у Г.Г. Ягоды: «какие права имеют начальники отделов и управлений и другие в отношении административного ареста своих сотрудников и как эти права применялись…»^{846}.

4 декабря 1920 г. в рапорте вахтера ВЧК Таланова отмечалось, что после окончания работы в комнате № 67 не было потушено электричество, комната заперта и ключ, по всей вероятности, забран с собой, потому что на доске, где вешают ключи, его не оказалось. Работали в этой комнате Бахвалов и другие, фамилий которых выясняются. Такие явления бывают часто и не соблюдается приказ по управделами BЧK от 29-го октября». Дзержинский написал резолюцию: «Дать 3 суток ареста в помещении комиссии с исполнением служеб. обяз. Провести по приказу»^{847}. В.Л. Герсон доложил Дзержинскому о том, что распоряжении не выполнено, так как Бахвалов оказался невиновным.

Строго спрашивая с подчиненных, Дзержинский иногда уступал давлению со стороны руководителей партии, как это было в 1921 г. в деле Л.П. Берия.

Формальной причиной начала разбирательства стала информация о том, что Берия потребовал передачи всех дел, возникших в железнодорожных ЧК Баку, в АзЧК. Но все ЖЧК подчинялись непосредственно ТО ВЧК, и возникавшие вопросы между органами ЧК Баку и ТЧК ст. Баку решались путем согласования. Поэтому начальник ТО ВЧК Г.И. Благонравов дал указание инспекторам М.А. Гурьеву, Штейману и Васильеву выехать в Баку и во всем разобраться. Инспектора установили не только ненормальности во взаимоотношениях между ТЧК и АзЧК, но и неблаговидное поведение Берии, который освобождал преступников и арестовывал многих людей по вымышленным обвинениям, вынуждал увольняться честных сотрудников и т. д.

В 1921 г. в Баку работала комиссия по ревизии деятельности органов ВЧК Украины и Северного Кавказа во главе с М.С. Кедровым. Она также установила многие нарушения законности со стороны Берии. Кедров продиктовал своем сыну Бонифатию письмо, в котором сообщил о положении дел в АзЧК, выразив политическое недоверие Берии. Бонифатий отвез письмо и докладную М.С. Кедрова в Москву. В.А. Антонов-Овсеенко утверждает, что «Дзержинский не принял никаких мер» по докладной Кедрова. А сын Я.Д. Берзина добавил, что «докладная Кедрова осталась у Дзержинского, он не передал ее в аппарат ЧК. Что стало дальше с докладной — неизвестно»^{848}.

Сделаем некоторые уточнения. Докладную М.С. Кедрова Ф.Э. Дзержинский действительно оставил у себя, но судьба ее известна. В личном фонде Дзержинского РГАСПИ есть дело, в котором осталась только опись документов 1921 г., в том числе упоминается и докладная Кедрова, а сама докладная уничтожена.

После дополнительного разбирательства и уточнения обстоятельств дела Берии в декабре 1921 г. Дзержинский вызвал Берзина и вручил ему ордер на арест Берии. При этом Дзержинский указал, что в докладной Кедрова приводятся факты провокаторской деятельности Берия. Для задержания и ареста Берии был выделен наряд из 4 человек, но старший наряда не знал, кого они должны взять под стражу. Ночью, за несколько часов до прибытия поезда из Баку, Дзержинскому позвонил Сталин и, сославшись на поручительство А.И. Микояна, попросил не применять строгих мер к Берии. Дзержинский снова вызвал Берзина и сказал, что арест Берия отменен, попросил сдать ордер и порвал его. В последующем Берзин писал, что «главным ходатаем за этого подонка выступал Микоян, который знал его с 1919 года». С полным основанием можем добавить, по крайней мере, еще одну фамилию— Г.К. Орджоникидзе. На это указали Н. Кванталиани и С. Агабеков. Последний писал: «Берия мог держаться так долго на своем посту не благодаря личным способностям, а вследствие личной близости к Орджоникидзе»^{849}.

Перед Микояном и Орджоникидзе, которых поддержал Сталин, Дзержинский не устоял, и в 1922 г. дело Берии закончилось для Лаврентия Павловича благополучно. Более того, приказом Председателя ГПУ № 45 от 6 февраля 1923 г. он был награжден револьвером «Браунинг» «за энергичное и умелое проведение ликвидации закавказской организации» партии социалистов-революционеров^{850}.

Одним из важнейших направлений работы Ф.Э.Дзержинского с кадрами было интернациональное воспитание. Это исходило из учета многонационального состава частей и подразделений чекистского ведомства. В 1921 г. среди сотрудников ВЧК было 77,3 % русских, 9,1 % — евреев 3,3 % — латышей 1,8 % — поляков, 0,5 % — белорусов. Таким же многонациональным был и состав войск ОГПУ. Так, в погранохране на 1 января 1925 г. насчитывалось 67,8 % русских, 20,3 — украинцев, 3 — белорусов, 2 — евреев, 1,5 — латышей и литовцев, 1 — татар и др.^{851}.

В приказах Ф.Э. Дзержинского указывалось на необходимость учета того, что в сознании народа, в его памяти были воспоминания о крепостничестве, великодержавных гонениях, резне в Закавказье. Встречавшиеся факты грубого обращения с населением строго осуждались в чекистской среде. Он требовал от своих сотрудников ведения борьбы с великодержавными тенденциями, чуткого отношения ко всем народам, уважения национальных обычаев и традиций. Встречавшиеся факты грубого обращения с местным населением им строго осуждались, а к сотрудникам, нарушавшим принципы национальной политики, принимались меры административного воздействия.

Интернациональное воспитание было частью нравственного воспитания. Следует иметь в виду, что в Советской России главным критерием морали и высшей ценностью культуры была поддержка и укрепление власти большевиков. Гуманизм и общечеловеческие ценности были отнесены к области мелкобуржуазной культуры. Это своеобразное «оголение» человека, освобождающее его от моральных ограничений, привычка к аргументации подавления и насилия было следствием эпохи войн и революций. Участие в арестах, реквизициях, конфискациях, арестах не могло не оказывать психологического воздействия, не вызывать у них изменений в сознании. И в органах безопасности понимание морали и норм нравственности было несколько деформировано господствующей идеологией.

Кстати, эти понятия в то время не были основными требованиями ни одной политической партии, а не только РКП б). Все это в немалой степени предопределило утверждение психологии, атмосферы, методов и политической риторики времен Гражданской войны в обществе и стало живительным источником сталинизма.

Впоследствии в советской историографии сформировалось представление о чекистах, как о рыцарях революции, ее беззаветных и бесстрашных защитниках, а сам термин причислен к наиболее популярным в советской политической лексике. Но в действительности в рассматриваемый период все было далеко не так однозначно. В чекистской среде сложно переплетались готовность к самопожертвованию, честность и честолюбие, вседозволенность и самодовольство, суждение о себе как о передовой части партии и как о «чернорабочих революции» и пр. Поэтому отношение к чекистам в обществе было сложным и чаще всего негативным (как и прежде ко всем работникам спецслужб Российской империи). Чувство неприязни не столько к сотрудникам, сколько к методам работы ВЧК-ОГПУ, было широко распространенно и среди значительной части коммунистов, особенно с дореволюционным стажем. Безусловно, часть критических замечаний в адрес чекистов даже со стороны членов правительства не соответствовала действительности. Например, утверждение Г.Я. Сокольникова о «привилегированном положении» чекистов^{852}.

Это заявление было сомнительным в части материального положения, но бесспорно в другом, в привилегированных отношениях с властью, точнее к осуществлению ими властных функций в пределах предоставленных прав. Имея власть, они боролись с внешними и внутренними противниками. Но их число не уменьшалось не потому, что их столько было, а по другой причине: в органах ВЧК-ОГПУ годами культивировался образ врага. Даже в день 5-ой годовщины органов ГПУ Ф.Э. Дзержинский говорил, что ГПУ «имеет миллион врагов,…они живы и питают надежды на интервенцию и взрыв изнутри». Верно подметил В.П. Макаренко, что «специфика большевизма состоит в использовании принципа: научный социализм есть истина в последней инстанции, и она должна быть навязана народным массам, которые не способны понять свои интересы из-за систематического оглупления…»^{853}.

В вопросах нравственного воспитания сотрудников основные усилия Дзержинского были направлены на то, чтобы обеспечить влияние членов партии на беспартийных личным примером, постоянной заботой о своих подчиненных. В процессе воспитания многое зависело от личных качеств руководителей. Среди них большинство было преданных идее, боровшихся за ее осуществление, не жалея себя и своей жизни. Но встречались и другие, число которых возрастало по мере бюрократизации госаппарата, ослабления общественного контроля за работой чиновников от ведомства безопасности, все более проявлявшейся двойной морали.

С каждым годом менялся микроклимат в чекистских коллективах, особенно негативно влияла начавшаяся борьба с оппозицией и политические процессы, поиск все новых противников власти.

В период, когда органами безопасности руководил Дзержинский, предметом особой заботы было утверждение нравственного климата в чекистских коллективах, создание в их атмосферы сотрудничества. Он писал: «Я ужасно дорожу миром у нас, а это может его обеспечить и дать возможность многое увидеть и знать по внутренней жизни. — писал Ф. Э. Дзержинский. Дружность, по-моему, необходимое условие успеха и силы нашей»^{854}.

Нравственность была залогом успеха в повседневной работе чекистов. В июльской 1918 г. «Памятке сотрудникам ЧК», которую утвердил председатель ВЧК, говорилось о том, что должен помнить каждый комиссар, следователь и разведчик, работая по розыску должен:

«Быть всегда корректным, вежливым, скромным, находчивым.

Не кричать, быть мягким, но, однако нужно знать, где проявлять твердость.

Прежде, чем говорить, нужно подумать.

На обысках быть предусмотрительным, умело предостерегать несчастья, быть вежливым, точным до пунктуальности.

Быть всегда в обращении с публикой вежливым, а при случае уметь проявить твердость.

Каждый сотрудник должен помнить, что он призван охранять советский революционный порядок и не допускать нарушения его, если он сам это делает, то он никуда не годный человек и должен быть исторгнут из рядов Комиссии.

Быть чистым и неподкупным, потому что корыстные влечения есть измена Рабоче-Крестьянскому государству и вообще народу.

Быть выдержанным, стойким, уметь быстро ориентироваться, принять мудрые меры.

Если ты узнаешь, где о небрежности и злоупотреблении, не бей во все колокола, так как этим испортишь дело, а похвально будет, если ты их тихо накроешь с поличным, а затем к позорному столбу перед всеми.

Храни, как зеницу ока, данные тебе поручения^{855}.

Конечно, это не десять христианских заповедей, тем не менее-служебные правила поведения чекистов в 1918 г.

После окончания Гражданской войны Ф.Э. Дзержинского беспокоило ослабление деятельность органов ВЧК, которые вместо того, чтобы совершенствовать свои аппараты и улучшать работу, допускали трения и несогласованность, занимались выяснением прав друг друга и др. Так, в декабре 1920 г. ВЧК получила телеграмму уполномоченного СОВЧК в Ростове-на-Дону о произведенном у него обыске, в ходе которого был отобран портфель и изъяты документы. Обыск произведен по ордеру Терской областной ЧК. Считая такое явление недопустимым, Дзержинский и Ягода поручили 18 декабря 1920 г. Ксенофонтову срочно произвести расследование. В начале марта 1921 г. возник конфликт между революционным военным трибуналом 6-й армии и Херсонской ЧК. Трибунал произвел обыски у руководителей ЧК, сославшись на то, что эта операция произведена якобы по распоряжению РВС 6-й армии. Комиссия, образованная партийным органом и РВС, ни к каким выводам не пришла, ввиду отказа зампред реввоентрибунала Кауфмана дать объяснения. «Создается невыносимое положение, — писали чекисты, — или ответственные работники ЧК жулики, тогда их нельзя оставлять на работе, а они остались или им нанесено незаслуженное оскорбление, тогда надо принять меры».

17 марта 1921 г. Дзержинский поручил Ягоде запросить реввоентрибунал и потребовать отзыва Кауфмана^{856}.

Чтобы не допускать подобных фактов и добиться согласованной работы всех чекистских органов, в тот же день Дзержинский приказал:

«1. Всем органам ВЧК, как-то: губчека, политбюро, особым отделам и ТЧК, приложить все силы к налаживанию как технического аппарата революционной борьбы, так и постановки самой работы, напрягая и сосредоточивая особое внимание на информационную сеть, способную охватить всю жизнь и выявить ненормальные явления ее во всех закоулках.

2. Отбросить и уничтожить всякую склоку, подкапывания, интриги, науськивания и сплетни в своей среде.

3. В разработке дел сохранять строжайшую конспирацию. Всякое полученное сведение о ходе разработок должно сохраняться в папке дела и быть известно только тому, кто имеет непосредственное отношение к разработке дела.

4. Агентурную разработку против сотрудников другого органа ВЧК, о которых поступили данные о их преступной деятельности, вести только с согласия начальника или председателя данного органа. В случае, если поступили данные против начальника или председателя, пересылать этим данные немедленно в ВЧК.

5. О поступивших обвинениях и о разработке дел против ответственных работниках советской власти и компартии ставить в известность местный парком и поступать по его указаниям сообщая о деле в ВЧК.

6. В случаях особо серьезных обвинений против вышеуказанных работников когда в целях успешной ликвидации невозможно поставить в известность партком, немедленно по телеграфу запрашивать ВЧК указаний, воздерживаясь от каких-либо шагов»^{857}.

Председатель ВЧК-ОГПУ много внимания уделял воспитанию молодежи. Он писал В.Л. Герсону о том, что «необходимо как следует заняться молодежью и подростками и поставить это дело образцово в пример другим», наблюдать, чтобы не нарушались постановления об охране труда, обеспечить действительное обучение работе, а не безделью или прислужничеству, помочь ей в усвоении науки и овладении техникой. — «И всего этого надо добиться не путем привилегий и опеки, не путем оторванности от НКПроса и др. органов, ведающих этим, а путем вовлечения самой заинтересованной молодежи, сотрудников ЧК и соответст. ведомств — союз молодежи, бюро ячейки и исполком. Займитесь этим…Родители должны знать, что молодежь у нас воспитывается как следует»^{858}.

Многие документы и воспоминания современников председателя ВЧК-ОГПУ свидетельствую о том, что эту задачу он предлагал решать не только с опорой на родителей, но и на представителей общественных организаций, прежде всего на комсомольцев и молодых коммунистов. Они должны были своим примером вовлекать молодежь в активную общественную работу. Он советовал своим сотрудникам не стоять в стороне от этого важного дела. Ведь речь шла не столько о настоящем, сколько о будущем Советской республики. Именно это должно быть гарантией дальнейших успехов в народнохозяйственном строительстве и повышении обороноспособности страны^{859}.

15 сентября 1924 г. Дзержинский просил И.А. Кроваля заняться 75 комсомольцами, прибывшим по постановлению ЦК РКП (б), обратив внимание не только на распределение, но и на индивидуальный подход к каждому, проинструктировать, учить в процессе самой работы, нацелить на то, что «главная их задача учиться делу самому, учиться видеть и анализировать, учиться выискивать все то, что способно поднять производительность, достигнуть и перешагнуть заграницу, имея всегда в перспективе великую цель и великие задачи». «Если наша молодежь, — писал он, — кроме своей собственной учебы у нас, дает нам выявление всех недочетов на первое время, то и тогда это будет большое достижение. При выборе из этой молодежи, по-моему, надо обращать внимание на борьбу с комчванством и на поддержку молодого оптимизма и энтузиазма, остальное приложится… Это очень трудная и тонкая задача, но в перспективе и у нас кадр настоящих советских работников-организаторов, администраторов, техников и экономистов…».

Дзержинский стремился к омоложению кадров органов безопасности. Так, 26 января 1926 г. после разговора с комсомольцами он писал Герсону: «Эти ребята были у меня. Они производят на взгляд очень хорошее впечатление. М. быть, Вы их вызвали бы к себе и поговорили. М. быть, можно будет где-либо у нас использовать»^{860}.

Наряду с постоянной заботой о профессиональной подготовке и воспитании сотрудников в органах и войсках ВЧК-ОГПУ много внимания Дзержинским уделялось совершенствованию стиля работы чекистов. Он личным примером воспитывал своих подчиненных. В. Р. Менжинский писал, что у Дзержинского был «моральный талант, талант непреклонного революционного действия и делового творчества, не останавливающегося ни перед какими препятствиями, не руководимого никакими побочными целями, кроме одной — торжества пролетарской революции»^{861}. Председатель ВЧК-ОГПУ всегда последовательно отстаивал свою точку зрения, обращаясь по важнейшим вопросам в государственные и партийные органы, вплоть до Политбюро ЦК. Нередко в его докладах и записках можно встретить фразы: «Я не могу согласиться», «Считаю неправильным», «Я категорически протестую». И это не просто слова, а возражения по существу, всесторонне аргументированные доказательства.

Дзержинский считал, что совершенствование руководства органами безопасности невозможно без учете данных науки, обобщения передового опыта и поднятия квалификации, без постоянного повышения сознательности и укрепления дисциплины труда, добросовестного выполнения каждым сотрудником своих обязанностей, без согласования работы всех частей государственного аппарата. Он подчеркивал, что сложность организационных отношений в процессе управления вытекает из масштабов нашего общественного производства, многообразия и разнохарактерности действующих в нем факторов, их зависимости от политического и экономического положения внутри страны и международной обстановки. Из общих организационных проблем управления Дзержинский выдвигал два круга вопросов, характеризующих управление как структуру и управление как процесс.

Структура всей системы управления должна быть рациональной, гибкой и обеспечить соподчиненность ее органов, взаимодействие между объектам и субъектом управления.

Успех многих мероприятий, подчеркивал Дзержинский, зависит от уровня организации. «В случае неправильной организации даже и при величайшей интенсивности труда хороших результатов не получится». При этом особые требования им предъявлялись к центральному аппарату, ибо от его деятельности зависла эффективность работы всех местных органов. «На места не обращаем внимания и загоняем их в гроб, требуя от них для себя работы бумажной — разными сведениями, справками и издаем миллионы приказов и распоряжений, остающихся висеть в воздухе»^{862}.

Дзержинский не раз указывал, что все дело должно быть проникнуто сознанием государственной его важности, деловитостью, необходимо воспитание сознательного отношения к исполнению служебных обязанностей, проявлять творческую инициативу. И он требовал от своих сотрудников «практически ежедневных предложений» по улучшению постановки дела. Деловитость, по его мнению, должна быть направлена на всемерное повышение производительности труда, истинной мерой которого предлагалось считать безотлагательное прохождение через учреждение дел в соответствии с установленным порядком, без канцелярских проволочек, формализма и заседательской суетни, всестороннее рассмотрение поступивших дел, какими бы незначительными они ни казались на первый взгляд.

Распоряжения Ф. Э. Дзержинского кратки и содержательны, предложения точны, справки безупречны. Существо вопроса излагается четко, с указанием конкретных задач и предстоящего объема работы. Примером этому может служить следующая его записка: «При сем бумага из комитета по делам мобилизации, наводящая на мысль, что этот комитет паразитическое учреждение… выявить:

1) личный состав, их прошлое,

2) их работу: кому от нее и какая польза,

3) их смета и оклады, штаты и имущество,

4) постановка дела с точки зрения конспирации и секретности,

5) их отчетность».

Для успешной работы, по мнению Дзержинского, необходимы: четкая трудовая дисциплина и высокая ответственность каждого сотрудника за порученное дело. Не учреждения работают, а люди работают в учреждениях, указывал Дзержинский, «центр тяжести должен заключаться в ответственности работающих», поэтому каждый руководитель должен перейти «на самостоятельные решения, на ответственность»^{863}. Он учил чекистов не бояться ответственности при принятии решений: «Надо опасаться только сваливать всю ответственность на других и решительно с этим бороться». При этом речь шла о конкретной ответственности: «О намеченных мерах прошу мне письменно доложить с указанием, на кого, за что возлагаете ответственность»^{864}.

Для повышения ответственности сотрудников за тот или иной участок работы, за порученное дело Дзержинский предлагал ввести учет производимой работы: «Надо подсчитать, сколько часов своего рабочего дня сотрудник фактически ничего не делает (это, конечно, не касается руководителей, тех, кто больше головой работает) и какой объективный результат его работы. Я уверен, что результат получится убийственный. Необходимо же, чтобы каждый имел полную нагрузку хотя бы в пределах официального рабочего дня и чтобы за это отвечал начальник части, отделения и отдела. Необходимо же, чтобы каждый имел полную нагрузку хотя бы в пределах официального рабочего дня». Наряду с этим составить анкету по категориям труда и контрольный лист «для тех, кто под подозрением, что не находит работы…Кроме нагрузки полезной работы надо одновременно уничтожить ненужную, которой у нас достаточно». Важным считал Дзержинский составление краткого описания работы сотрудниками «с указанием, является ли он так называемым ответственным работником или чисто техническими с обозначением его специальности и делового стажа^{865}.

Повышению ответственности, по мнению Дзержинского, способствовали критика и самокритика. Он считал, что «вся сила нашей пролетарской власти именно в том, что мы не скрываем своих ошибок и недостатков, наоборот, сами их вскрываем и гласно анализируем и, опираясь на сознание и волю миллионов, вовлекая в творчество эти миллионы, преодолеваем эти ошибки и недостатки и выходим победителями, идем вперед быстрым темпом…»^{866}.

Способность чекиста критически оценивать свою деятельность должна являться составной чертой его морального облика, его стиля работы. Смелая, прямая, честная и деловая критика и самокритика помогали вовремя заметить ошибки и упущения в работе, вскрыть их причины, обеспечить быстрое исправление недостатков. Поэтому «не надо бояться критики, не надо затушевывать недостатков», а, наоборот, вскрывать их бороться с ними, «уметь видеть правду и воспринимать ее от масс»^{867}. Среди чекистов Дзержинский считал особенно нетерпимыми элементы «комчванства», недисциплинированности, волокиты, высокомерного отношения к партийным решениям и советским законам, пренебрежения к жалобам граждан. Он говорил, что нельзя скрывать ошибки под предлогом якобы дискредитации, потому что «дискредитирован может быть только тот, кто скрывает свои недостатки, кто со злом не желает бороться, т. е. тот, кто и должен быть дискредитирован»^{868}. Выступая на IУ Всероссийской конференции губернских ЧК, 6 февраля 1920 г. он говорил: «Я думаю, что мы не должны никогда закрывать глаза перед теми отрицательными сторонами, которые у нас бывают. Мы должны на такие вещи смотреть открыто и сказать: правильно это или нет. И если мы признаем, что это неправильно, то принять соответствующие меры, чтобы ничего подобного не было в будущем». Он учил правильно определять перспективу, шире подходить к проблеме в целом, четко представлять себе объем и характер предстоящей работы, не хвататься за множество дел, найти главное звено, при помощи которого можно было решить поставленную задачу: «Мы Эк[ономическому] Упр[авлению] поставили слишком широкие задачи. Мы слишком разбросались во все стороны… Экон[омическому] Упр[авлению] сосредоточиться на ударных группах»^{869}.

В целях лучшей организации труда Дзержинский требует от чекистов составления планов работы. Сам же он свою работу всегда планировал на текущие дни и на перспективу. Обратимся к одному из планов работы председателя ГПУ и наркома путей сообщения в 1922 г.:

«Общий по дням (на всю неделю)

а) Руководство как НКПуть, ПредГПУ/НКВнДел, член ЦК

б) Собств. подготовка— теоретич. и практическая.

в) Общение — клуб. НКПС

Доклады: Князева, ЦН, ЦБН, ЦФ, ЦИ, ЦА, Цужел, Цурек, Цумор, ЦХТ, Трансплан, Науч. Орг. Труда.

Техн. улучшение Дельгаза.

Совещания и Коллегия: Серебряков, Фомин, Халатов, Коган-Бернштейн, Чуцкаев, Андреев, Ударов.

Приемы: УЦ, Н (дорог 1 категории). Взять под личное наблюд. — дорогу, реку, море. Чтение «Вестника» и других изданий НКПС и Цектрана.

Обязат. изучение серьезной ж.д. литературы.

Труды ком. ин. Петрова.

ГПУ. Доклады: Герсон, Уншлихт, Менж., Ягода, Самсонов, Кацнельсон, Благонравов, Беленький, Артузов.

½ 11-го доклад Герсона у меня на квартире.

11-2, 2–4 ГПУ и НКВДел

9-11 ч. подготовка и газеты.

11-4 —НКПС

4-6 — обед и отдых.

6-8 — ГПУ, НКВД

8-11 чтение и изучение.

(Обед дома, вставать 8–9 часов, ложиться 11–12 час., прекр. тел.

8 час.)^{870}

Обращаясь к чекистам, Дзержинский рекомендовал им «составить план работы», «наметить порядок, сроки работы», «разработать точный план», «составить план кампании», «наметить план подбора всего материала и доложить мне», «наметить план, привлекши кого следует и поставив предварительно свой план на обсуждение»^{871}.Планирование рассматривалось им как один из важнейших элементов научной организации труда, способствовавших более эффективной деятельности каждого сотрудника и учреждения в целом. Главным принципом планирования в чекистских органах он считал координацию действий всех подразделений в решении какой-либо оперативной задачи. Так, 23 декабря 1923 г. он пишет В. Р. Менжинскому: «Необходимо иметь со стороны ГПУ постоянный надзор за деятельностью концессионеров в СССР. Необходимо развить целый план этого наблюдения. Прошу поручить разработать этот план, согласовав его с РКИ (Аванесовым) и Литвиновым (в соответствующей части), и представить мне»^{872}.

После принятия плана требовалось сосредоточить все усилия для его претворении в жизнь. И здесь решающая роль принадлежала руководителям. От их умения организовать и сплотить коллектив в борьбе за выполнение решений зависел успех дела. Поэтому Дзержинский много внимания уделял организационной работе, предшествовавшей принятию решения. До начала совещания, издания приказа, циркуляра и выработки других документов, принятия решений он требовал проведения всесторонней разработки проектов документов, продумывания различных вариантов, исходя из учета всех обстоятельств дела. «Прошу прислать более подробный доклад», «необходимо собрать исчерпывающий материал», «пополните своими данными и внесите с конкретными предложениями, как дальше поступить»^{873}.

При подготовке всех документов Дзержинский требовал тщательного продумывания предложений, которые «должны быть краткими, четкими, реальными и конкретными, а не так, как у нас часто бывает, когда мы хотим решить задачу, а в голове у нас ничего нет и пишем поэтому что-нибудь вроде: «Принять меры и т. п.». Большое внимание Ф. Э. Дзержинский уделял тому, чтобы принимаемые решения были всесторонне обсуждены, основывались на научном анализе событий и явлений. В этой связи он требовал более подробных докладов, сбора исчерпывающего материала, конкретных предложений, обращения к более компетентным лицам в обсуждаемых вопросах. На многих материалах, поступающих в ВЧК-ОГПУ, есть резолюции, Дзержинского, аналогичные этим: «было бы полезным получить… отзыв людей компетентных», «дать на отзыв». Ко многим сотрудникам он обращался с просьбами: «Прошу дать Ваше заключение» и т. д. Все заключения по вопросам, считал Дзержинский, должны быть объективными и доказательными с указанием числа, к которому относятся данные, и источников, на основании которых они составлены.

Чтобы быть в курсе решаемого вопроса, Ф.Э. Дзержинский ежедневно давал поручения своим заместителям по различным вопросам. Например, 16 декабря 1920 г. направляет несколько записок Г.Г. Ягоде: «1) Пришлите мне, пожалуйста, проект циркул. письма Ц.К. о ходатайствах, необходимо сегодня поставить на рассмотрение комиссии, завтра Пленум.

2) Созовите у меня к 2–3 часам собрание коллегии (с Мессингом) для обсуждения вопроса отрабочения тюрем.

P.S. В каком положении данное мною предложение, чтобы в 3– дневный срок все следов[атели] дали заключение, кого можно освободить?

Что с Таганкой?».^{874}.

1 июля 1924 г. он пишет Ягоде: «Было бы желательным кроме голых цифр получить соображения, чем объяснить такое усиление хулиганства, а также охарактеризовать, какое хулиганство. Можно ли вывести заключение, что у нас (у кого?) культурный уровень понизился и почему?

Анализ такой может иметь огромнейшее значение»^{875}.

Дзержинский рекомендовал участникам заседаний знакомится с обсуждаемыми материалами до начала работы. «Когда я, например, идя в СТО, буду идти с чистой совестью?»— спрашивал он и отвечал: «Тогда, когда все доклады и предложения прочитал». А поэтому непременное правило: к предстоящему собранию с тезисами ознакомиться заранее. О том, что Дзержинский сам неукоснительно соблюдал это правило, свидетельствует такой факт. 31 ноября 1922 г. он писал Герсону:

«1. В целях упорядочения моей работы по ГПУ, НКВДел, комиссиям и др. отраслям кроме НКПС прошу к субботе вечером заготовлять мне список и расписание моих приемов, заседаний, работ и т. д., предполагаемых и назначенных на следующую неделю.

Прошу наметить также список лиц, которых желательно и необходимо систематически вызывать для докладов.

2. Достаньте мне итоги переписи служащих учреждений г. Москвы 16/Х.22. Если нет всех итогов, то хотя бы перечень 37 зарегистрированных переписью учреждений НКПС с количеством служащих по каждому из них (общее количество было названо в газетах 6395 человек)»^{876}.

В начале 1920-х гг. на заседаниях Оргбюро ЦК РКП (б) стали систематически заслушиваться доклады секретарей губкомов. Наряду с общими вопросами партийной работы обсуждалась деятельность чекистских подразделений. Дзержинский часто присутствовал на этих заседаниях и выступал с деловыми предложениями. Так, 1 марта 1924 г. он обратился к В. Р. Менжинскому с просьбой представлять материалы по линии ОГПУ «за 2 дня до заседания». Дзержинский хорошо знал важнейшие дела, касавшиеся работы чекистских органов: «О всех возникающих делах и важнейших докладах в ЦКК, РКИ, НКЮст, ЦК РКП (б)… докладывать предварительно и лично мне…». Наиболее принципиальные вопросы он выносил на обсуждение в высшие партийные и советские инстанции, часто обращаясь непосредственно в Политбюро, Оргбюро, Секретариат ЦК РКП (б), СНК, ВЦИК и к руководителям наркоматов. При необходимости всестороннего согласования обсуждаемых вопросов, затрагивающих интересы других государственных органов, Феликс Эдмундович предлагал их решать на межведомственных совещаниях. Так, говоря о привлечении к суду и следствию ответственных работников хозяйственных органов, он считал целесообразным созвать «совместное совещание, на котором ГПУ, НКЮст И РКИ внесли бы согласованные предложения»^{877}.

Дзержинский считал, что уж если решено провести совещание, то должна быть обеспечена своевременная явка всех заинтересованных лиц. Еще 11 мая 1918 г. на заседании ВЧК было заслушано его предложение о необходимости принятия крайних мер для точной и аккуратной явки членов комиссии на заседания. Было решено «обратиться к членам Комиссии от лица настоящего собрания с приглашением обязательной явки на специальное заседание Комиссии для выяснения, как этого, так и общеорганизационных вопросов относительно численного состава пленума Комиссии. Началом заседаний Комиссии и Бюро в дальнейшем установить 6 часов вечера. Заблаговременно оповещать о заседаниях всех членов Комиссии под их личную расписку^{878}.

Вместе с тем он выступал за упорядочение проведения заседаний и совещаний, и учил чекистов дорожить каждой минутой времени, заботиться о повышении работоспособности сотрудников, резко выступал против заседательской суетни, поглощавшей много времени, и требовал максимального сокращения различного рода совещаний. В записке, направленной начальнику ЭКУ ОГПУ Г. И. Благонравову и другим, он указал, что «эти заседания столь сильно вошли в нашу практику, что необходимы огромные усилия всех ответственных работников, чтобы свести их до минимума». «Может быть, — писал Дзержинский, — обязать ввести обычай на каждом заседании первым пунктом ставить вопрос: нужно ли это заседание и кто из присутствующих может и должен быть освобожден от участия в нем, нельзя ли было вопрос разрешить без заседания»^{879}. Настаивая на ликвидации ненужных совещаний и заседаний, он исходил также из того, чтобы не «забирать дорогое время и силы других органов», дать возможность сотрудникам отдохнуть и «немного подремонтироваться. Иначе мы очень скоро лишимся всех работников»^{880}. Дзержинский запрети «практику отвлечения работников от их дела», считая ее неправильной^{881}.

Такие рекомендации председателя ВЧК-ОГПУ сегодня весьма актуальны для сотрудников государственного аппарата, когда многие руководители увлекаются бумаготворчеством, предпочитая его общению с конкретными исполнителями принятых решений, совершенно не беспокоясь о потерянном времени.

3 июня 1926 г. Дзержинский еще раз вернулся к вопросу о роли совещаний в работе: «Самым большим бедствием для нас в настоящее время является бесконечное обилие всяких заседаний, поглощающих бесконечно много времени без достаточных результатов, не окупающих ни в какой мере потерянных часов; эти заседания столь сильно вошли в нашу практику, что необходимы огромные усилия всех ответственных работников, чтобы свести их до минимума. Для этого необходимо, чтобы каждый работник вел борьбу с этим злом и оказывал сопротивление, когда его вовлекают на заседания, на которых он мог бы и не участвовать без ущерба для дела…

Роль начальников должна сводиться больше именно к руководству, т. е. определении линии и наблюдению, чтобы линия была правильной. Вопросы практически во всем объеме должны больше даваться определенному работнику, который «сам должен согласовать с кем следует, если встретится к этому деловая необходимость. (У нас же согласование больше для формалистики, чем по существу надобности). За данную работу должен работник целиком сам отвечать…»^{882}.

Важнейшее значение в работе чекистов Ф. Э. Дзержинский придавал методам организационного воздействия (администрированию), то есть методам, отражающим использование руководителем предоставленных ему властных полномочий для укрепления дисциплины и ответственности подчиненных. При этом он подчеркивал, что разумное администрирование невозможно без использования мер убеждения, воспитания, развития творческой инициативы — все это призвано было подкрепить и усилить административные меры. В организационные методы Дзержинский включал методику подготовки, принятие и реализацию решений, распределение ответственности, организаторскую работу (нормирование, планирование, поддержание дисциплины, инструктаж, обобщение передового опыта).

В начале 1920-х гг. в Советской России возникло движение за внедрение элементов научной организации труда, которое вскоре приняло массовый характер. Дзержинский указывал, что научная организация труда невозможна без совершенствования его нормирования с учетом данных науки, квалификации и опыта, без постоянного повышения сознательности, укрепления дисциплины, добросовестного выполнения каждым сотрудником своих обязанностей, согласованной работы всех чекистских подразделений. Правильная организация труда рассматривалась им как первооснова его эффективности, как общий результат, который получается от общих усилий. Председатель ВЧК-ОГПУ принимал живейшее участие в улучшении организации труда в своем ведомстве, рекомендовал активно использовать в работе чекистского аппарата, изучать работы Центрального института труда (Москва), Казанского института научной организации труда, Всеукраинского института труда (Харьков). По его указанию в чекистских подразделениях были созданы многочисленные кружки и ячейки по НОТ, «лиги времени», занимавшиеся изучением оптимальных способностей человека в процессе работы, реализации организационных методов^{883}.

Особенность НОТ заключалась в том, что она развивалась в рамках широкого общественно-политического движения за научную организацию труда, охватившего всю страну. «по действительному улучшению методов и системы нашего управления…»^{884}.

Правильная организация труда рассматривалась как первооснова повышения его эффективности, как «общий результат, который получается от общих усилий. В случае неправильной организации даже и при величайшей интенсивности труда хороших результатов не получится». Правильная организация труда должна была предусмотреть «все детали, все условия», сочетая их так. «чтобы дать максимальный результат». Правильная организация труда ничего общего на имеет с организационным фетишизмом: «Нам кажется, что, для того чтобы организовать какое-нибудь дело…достаточно взять бумагу, сесть в свой кабинет, написать: «Принят энергичные меры», «Изыскать средства» и все прочее, и т. д. и т. д… Центр тяжести должен заключаться в ответственности работающих, в противопоставлении организационному фетишизму живых людей, ответственных людей»^{885}.

Особое значение Ф. Э. Дзержинский придавал систематической проверке исполнения, рассматривая ее как важнейшую составную часть организационно работы. При проведении контроля и проверке исполнения он, прежде всего, преследовал цель оказания помощи кадрам в улучшении работы, в овладении искусством руководства. Контроль и организация исполнения рассматриваются им как единый и неразрывный процесс, живая практическая деятельность, цель которой облегчить успешное выполнение стоящих задач, воспитать у чекистов высокую требовательность к себе и другим, укрепить трудовую дисциплину. Проверка исполнения, по мнению Дзержинского, только тогда имела смысл, когда вела к исправлению недостатков, к ликвидации упущений, повышалa ответственность сотрудников и одновременно учила их. Важное значение в этом придавалось совершенствованию делопроизводства. 4 июля 1921 г. Дзержинский писал Ягоде: «Надо и у нас изгонять лишний пробег бумаг и сокращать штаты. Упростить надо делопроизводство. Контроль можно установить не механический, а повышая уровень сотрудников на самых низших должностях. Подумайте снова об устранении нашего проклятия: «исходящие», «входящие». Интересно высчитать, сколько километров и рук проходят бумаги у нас в ВЧК— внутри. У нас, в отличие от других учреждений, бег быстрый, по пробег остается — растрата сил и средств»^{886}.

Своим секретарям он поручал держать его в курсе текущей работы. 7 февраля 1921 г., в связи с командировкой на Украину, В.Л. Герсону было поручено следить для доклада ему после возвращения из Донбасса за работой комиссий: Либина (по отрабочению тюрем), комиссии Курского, Крыленко, Рыкова (по применению высшей меры наказания и реорганизации трибуналов), комиссии при ВЦИК по заботе о детях, о подготовительной работе через тт. Корнева и Курского, комиссии по бандитизму (Данилов, Склянский, Артем и Главком при участии Корнева, Ягоды и др.), а также за работой ЭКУ(Крыленко, Ихновский), шифровального отдела (Бокий) и штатной комиссий^{887}.

Для предметного контроля Дзержинский считал необходимым создать аппарат «наблюдения, производится ли преподанная мной линия и указания на местах», иначе он будет «сам в плену у аппарата и не смогу взять руководство в свои руки. Этим аппаратом моим ГПУ не может быть, так как оно не в состоянии осуществить задачи в этой плоскости и так как это встретило бы бешеное сопротивление. Поэтому не было ли бы целесообразным создать при мне штат инспекторов из коммунистов и спецов, стоящих вполне на моей позиции и не боящихся остракизма со стороны рутинеров и скрытых врагов. Такие инспектора могли бы следить за тем, чтобы намеченные меры были доведены до конца. Как Вы на это смотрите? Набрать 5-10 человек для этой работы не было бы трудно. Одновременно это был бы резерв для работников, которые почему-либо временно оказались без работы или которые здесь могли бы подготовляться к работе…»^{888}.

19 февраля 1925 г. Ф.Э. Дзержинский предложил создать должность секретаря ОГПУ по делам НКИД. «Для наблюдения за правильным, быстрым и согласованным прохождением в отделах и органах ОГПУ дел по запросам и претензиям НКИДел, — писал он, — при заместителе и пред. ОГПУ т. Менжинском учреждается должность секретаря ОГПУ по делам НКИДел. Секретарем этим назначается т. В. Герсон по совместительству. Об этом уведомляется НКИДел. Сношения НКИДел с ОГПУ ведутся как и до сих пор через ИНО ОГПУ. В случае желания со стороны НКИДел, чтобы по какому-либо его обращению в ОГПУ было установлено наблюдение за прохождением этого обращения, оно адресуется ИНООГПУ т. Трилиссеру через т. Герсона!! Все претензии и обращения, имевшие место до сегодняшнего дня и не ликвидированные еще, разрешаются непосредственно соглашением ИНО с НКИДел, а если соглашение не будет достигнуто, путем обращения к т. Менжинскому или ко мне»^{889}.

Дзержинский нетерпимо относился к проявлениям бюрократизма и волокиты, пресекая формальное и бездушное отношение к людям, к делу, ставил задачу: «Искоренить бюрократизм и взяточничество — эти пережитки капитализма и царских порядков…». Проявления бюрократизма объяснялось тем, что, во-первых, к управлению были привлечены старые специалисты, часть из которых внесла в советские учреждения дух косности, равнодушия и бюрократизма былых времен. Дзержинский писал, что «советское государства вынуждено все свои аппараты для организации административного управления… формировать в 99,9 % из среды квалифицированных и неквалифицированных интеллигентов, б(ывших) собственников, дельцов, банкиров, коммерсантов и их б (ывших) приказчиков. Элементы эти во всей своей массе не только чужды интересам Советского государства …но активна враждебны этой системе на всей своей собственнической психологии и устремлениям»^{890}. Во-вторых, значительное числа новых кадров, сформированных из рабочих и крестьян, не могла еще активна и четко выполнять сложные управленческие функции из-за недостаточной общеобразовательной и профессиональной подготовки. Некоторые лица умышленно насаждали бюрократические порядки, используя служебное положение в карьеристских целях.

Проявления бюрократизма и волокиты встречались и в рабате чекистского аппарата. «К сожалению, и мы подвержены этой болезни, но в меньшей степени, — писал Ф. Э. Дзержинский. — Волокита гнездится и у нас. Необходимо ее вытравить… Задача обнаружить волокиту и уничтожить ее не только не расширяя штатов, но сокращая их»^{891}.

На случаи волокиты в чекистском ведомстве указывают многие документы. Так, 21 декабря 1918 г. В.И. Ленин писал Ф.Э. Дзержинскому: «Прилагаю жалобу.

Прошу непременно разыскать виновного в волоките (с 3/ХП до 20/ХП без ответа!! А декрет от 21/Х1!!!) и предать суду. Нельзя же такое безобразие оставлять без кары. Очевидно, есть саботажники в канцелярии.

Затем надо, чтобы Вы назначили ответственное лицо за быструю, немедленную передачу складов.

Сообщите, что сделали»^{892}.

Речь идет о запросе в Совет Обороны от 20 декабря 1918 г. о волоките с передачей Наркомпроду складов с продуктами промышленного и кустарного производства, находившихся в распоряжении ВЧК. Эта передача должна была состояться на основании постановления СНК от 21 ноября 1918 г.^{893}.

5 июля 1921 г. Дзержинский просил Мессинга «произвести расследование по волоките во Внешторге, плановое управление которого сорвало важное предложение для страны. 11-го июня оно направило бумагу в несуществующий Главвод с запросом о покупке во Владивостоке уже занятом Семеновым. — «Здесь волокита, саботаж, контрреволюция и издевательство. Оставить безнаказанным нельзя. О результате следствия прошу доложить мне, прежде чем направить в Ревтрибунал»^{894}.

30 августа 1924 г. Дзержинский обратил внимание Кацнельсона на жалобы «на неслыханную волокиту с получением согласия и виз на выезд заграницу по командировкам хозорганов» и поручил принять необходимые меры^{895}.

8 января 1926 г. в записке С.Ф. Реденсу председатель ОГПУ выразил недовольство тем, что направленные в ОГПУ материалы где-то пролежали более месяца и просил срочно сообщить, «где они лежали и у кого, и что Вами предпринимается, чтобы впредь такого безобразия не было. Кроме того, кто следит (и кто отвечает) за исполнением моих записок и резолюций?»^{896}.

Дзержинский неоднократно отмечал, что борьба с бюрократизмом и волокитой требует совершенствования работы государственного аппарата, улучшения всей системы управления, развития советской демократии, точного и неукоснительного неисполнения советских законов, установления личной ответственности за порученное дело и проверки исполнения. «Призыв т. Ленина в его статье от 2 марта. (Речь идет о работе В. И. Ленина «Лучше меньше, да лучше»), не должен быть сужен к частичному вопросу об организации РКИ и ЦКК. Он должен стать знаменем и душой всей работы нашей партии и всех ее ячеек в советском аппарате. Ибо разрешение вопроса госаппарата есть вопрос существования рабоче-крестьянской России»^{897}. Борьба с бюрократизмом и волокитой «возможна лишь при условии сознания этой опасности и сознания необходимости этой борьбы с намеченным направлением, как борьбы с Деникиным, Колчаком и другими генералами, как борьбы с с.-р., меньшевиками и всей прямой контрреволюцией. Это должна осознать вся наша партия вообще и те в первую очередь, кому вручено руководство и управление хозяйственной жизнью страны»^{898}.

Председатель ВЧК-ОГПУ вносит практические предложения по ликвидации бюрократизма и волокиты в работе, в числе которых четкая постановка работы, согласование, резкое сокращение управленческого аппарата, создание специальных комиссий, изжитие параллелизма, сокращение переписки, свести бумажную переписку и отчетность до минимальных размеров, заменив их методами личного общения, выезда руководителей на места, «ввести режим личного общения с теми, кем мы управляем и кому мы поручаем ту или иную работу», «категорически отказаться от больших докладов», «изгонять лишний пробег бумаг и сокращать штаты, упростить делопроизводство, установить контроль, заменить «писания» личными встречами, личным согласованием или телефонным», потому что «сплошь рядом согласовать вполне возможно простым телефонным разговором»^{899}.

Феликс Эдмундович предлагает своему заместителю вновь продумать вопрос об устранении «нашего проклятья» — «исходящие» И «входящие». «Интересно высчитать, пишет он, — сколько километров и рук проходят бумаги у нас в ВЧК внутри. У нас в отличие от других учреждений бег быстрый, но пробег остается — растрата сил и средств».

Одной из предложенных Дзержинским мер по борьбе с бюрократизмом и волокитой было упорядочение и пересмотр форм отчетности, различных докладов и сводок — «Все отчеты доведены до такой степени, что они превратились в свою прямую противоположность, они утеряли всякий смысл, а мы, однако, тратим на них громадное количество времени»^{900}. Он глубоко вникает в существо дела, стремится наладить четкую работу чекистского аппарата. 8 мая 1925 г. Дзержинский интересуется у своего секретаря В. Л. Герсона рассылаемыми сводками: «Прошу собрать мне все вышедшие у нас сводки за один месяц — по всем отделам и управлениям — с указанием, кому они рассылались. Кроме того, соберите сведения по каждой сводке… и сколько над этими сводками работает у нас и на местах…». 14 июля 1926 г., ознакомившись с формой доклада по военной промышленности, установленной особым отделом, он признал ее «совершенно неудовлетворительной». «Наши органы больны… ненужной заведомо для ОГПУ отчетностью». Он предложил отменить эту форму отчетности, сконцентрировав внимание чекистских органов «на основные моменты, на командные высоты и самые слабые звенья».

Дзержинский считал недопустимым составление сводок, дающих «одностороннюю картину — сплошь черную, без правильной перспективы и без описания реальной нашей роли». 24 декабря 1924 г. он еще раз обратил внимание В. Р. Менжинского на необходимость составления всесторонних, содержательных сведений ОГПУ, «чтобы они членам ЦК действительную дали картину нашей работы в кратких словах»^{901}.

Все документы, исходившие из ВЧК, писал Дзержинский 11 декабря 1920 г. Ягоде, должны иметь нумерацию ВЧК и проходить через общую канцелярию. Если нет возражений, прошу ввести в практику^{902}. Каждая справка не должна быть «голой справкой, без обоснования необходимости расхода и его размеров». Всякий раз он возвращал документы, в которых утверждения не были объяснены и обоснованы»^{903} и считал недопустимым поверхностное отношение к их подготовке. 31 августа 1923 г. на записке Бюро секретариата ЦК РКП(б) относительно двух выписок из политического доклада секретаря Харьковского губкома РКП(б) о коменданте и его помощнике Харьковского ГПУ Дзержинский писал Менжинскому: «Если верно то, что пишется в выписках, то это сверхразгильдяйство ГПУ Украины, но у меня впечатление, что это не факты, а передача слуха. Надо проверить. Полагаю надо послать кого-либо в Харьков, дабы совместно с Балицким и ЦК КП КПУ проверить. О последующем прошу сообщить мне»^{904}.

7 августа 1922 г. на докладе П.С. Мулявко Дзержинский написал резолюцию В.Л. Герсону З.Б. Кацнельсону: «Сообщите мне, кто автор этой премудрости. Упраздните недопустимый обычай подписывать такие доклады не тому, кто сочинял. Искорените такие общие рассуждения в докладах Эк. Упр. ГПУ. Доклады Эк. Упр. ГПУ должны опираться на факты, а не быть тем, чем этот доклад: потуги казаться, что автор что-нибудь понимает в этом деле…»^{905}.

Будучи противником канцелярщины и кабинетного руководства, он не давал засиживаться руководящим работникам в Москве, подавая личный пример живого общения с населением. 21 ноября 1920 г. Дзержинский предложил Г.Г. Ягоде «быть пионерами в деле борьбы с бюрократизмом и волокитой, считая залогом успеха подбор сотрудников — «тогда не нужно будет канцелярщину разводить». Например, получающий почту должен быть в курсе всех дел и направлять дело тому, кто его будет окончательно разрешать. Поэтому «никаких входящих не надо. Принимающий почту пишет резолюцию не только о направлении, но и что надо приобщить (справки, другие документы и т. д.) так, чтобы не надо было двадцати лицам читать бумаги и собирать дополн. данные и направлять. Я мало в канцелярщине понимаю, но это аксиома, чем меньше ее, тем скорее идет дело»^{906}.

Следовательно, при Ф.Э. Дзержинском постоянно совершенствовалась политическая, профессиональная и общеобразовательная подготовка, была создана единая система обучения чекистов. Она прошла проверку на практике и в своей основе действовали и в последующие годы. В подразделениях и частях была развернута широкая сеть политического просвещения для изучения коммунистической идеологии, постановлений партии и правительства. Работали кружки, советские и партийные школы и другие учебные заведения, обучение происходило и в академиях РККА, гражданских вузах и втузах, действовал институт практикантов. При этом много внимания уделялось теоретической подготовке, «сращиванию» войск и органов в целях объединения в одном лице командира, политработника и чекиста. Все эти годы больше значение имело обучение сотрудников на практике.

В органах и войсках задачи воспитания решали первичные партийные организации, составлявшие основу чекистских коллективов. Сотрудники, командиры и красноармейцы воспитывались в духе коллективизма, верности идеям защиты социалистического Отечества, любви к Родине, пролетарского интернационализма, политической бдительности, нетерпимости к врагам и ко всякой оппозиции компартии. Поэтому по сравнению с другими государственными структурами нэповской России чекистское ведомство было менее заражено болезнями госаппарата и прежде всего коррупцией. И в последующие годы оно отличалось этой особенностью от других министерств и ведомств. Даже академик А.Д. Сахаров, которого в любви к чекистам заподозрить трудно, и тот публично признавал, что это одно из немногих ведомств, не погрязшее в коррупции, и потому способное вести борьбу с этим злом^{907}. Но самой отличительной особенностью ВЧК-ОГПУ было то, что «личный состав органов безопасности РСФСР, а в дальнейшем СССР, без сомнения, был глубоко предан коммунистическим идеям. И хотя общеобразовательный уровень большей части руководящего, не говоря уже об оперативном составе, был невысок, четкая политическая линия, революционный пафос, чувство исключительности, прививаемое чекистам с первого дня службы, сделали советские органы госбезопасности в течение 10–12 лет одной из самых сильных спецслужб в мире»^{908}.

В годы Гражданской войны органы ВЧК под руководством Дзержинского разгромили контрреволюционные организации, обезвредил тысячи шпионов, диверсантов, террористов, вредителей, бандитов и других преступников. В повседневной работе он опирался на приобретенный опыт боевой работы в составе Петроградского ВРК, когда писал боевые приказы и распоряжения, давал устные указания приходившим в ВРК комиссарам из военных частей, с предприятий, командирам красногвардейских отрядов, проверял боевую готовность революционных частей, занимался охраной Смольного и решал другие задачи. Дзержинский работал с величайшей энергией. Председатель ВРК Н.И. Подвойский рассказывал: «Владимир Ильич восхищался кипучей энергией Феликса Дзержинского, мнением которого всегда дорожил и к советам которого прислушивался»^{909}.

С такой же отдачей и целеустремленностью, исходя из конкретной исторической обстановки, сложившейся после Октября, и выполняя постановления ЦК РКП (б) и СНК РСФСР, председатель ВЧК руководил подавлением антибольшевистских и антисоветских мятежей и бандитизма, раскрытием контрреволюционных организаций, шпионской сети спецслужб капиталистических государств, борьбой со спекуляций и преступлениями по должности, а также участвовал в ликвидации топливного кризиса, в борьбе с эпидемиями и т. д. «Наша задача, — говорил Дзержинский, — борьба с врагами Советской власти и нового строя жизни. Такими врагами являются как политические наши противники, так и все бандиты, жулики, спекулянты и другие преступники, подрывающих основы социалистической власти»^{910}.

Но в большей степени на его плечи легла работа по укреплению советского тыла, ограждению Красной Армии и Флота от попыток противника ослабить их боевую мощь. «Дело Красной Армии, — говорил он, — защищать социалистическое Отечество. Наше дело — защищать армию от всего того, что может ослабить или замедлить ее удар, что может причинить ей вред и вызвать лишние жертвы»^{911}.

За 3,5 месяца советская власть была установлена почти на всей территории бывшей Российской империи. Иностранные формирования или объявили нейтралитет (Чехословацкий корпус) или были разоружены (Польский корпус). Но в то же время росло число регионов, от Украины через Дон и Кавказ до Оренбурга, не признававшие власти советского центра и стремившихся организовать вооруженное сопротивление.

В январе 1918 г. внимание советского руководства было приковано к событиям на Северо-Западе. Еще 3 ноября 1917 г. по указанию Дзержинского была закрыта граница с Финляндией, а в январе для разоружения белой гвардии он предложил направить в Финляндию красногвардейцев^{912}. В ночь с 27 на 28 января 1918 г. в независимой Финляндии было свергнуто правительство Свинхувуда и властью овладели финские большевики.

После заключения Брестского мира 3 марта 1918 г. в органы советской власти поступили просьбы от военнопленных об освобождении из плена. Такое заявление поступило в ВЧК от немца Г. Ф. Шпигельгласа, который, ссылаясь на заключение Брестского мирного договора, просил содействия в отправке на родину, Дзержинский ответил: «После ратификации мирного договора будет препровожден за границу»^{913}.

С подписанием Брестского мира Советское правительство предприняло энергичные меры по созданию новой армии. 4 марта 1918 г. Ставка была заменена Высшим военным советом во главе с бывшим генералом М.Д. Бонч-Бруевичем, которого с 18 марта 1918 г. сменил Л.Д. Троцкий.

Первое время Красная Армия весьма мало напоминала обычную армию. Она комплектовалась на добровольной основе, красноармейцы не имели определенной формы, кто в чем пришел, в том и ходил, отсутствовал твердый порядок, не было четких установленных правил. При помощи военных специалистов из офицеров и генералов старой армии в ходе Гражданской войны она становится регулярной с железной дисциплиной. Важную роль в повышении ее боеспособности сыграли комиссары и сотрудники особых отделов ВЧК.

На первых порах В.И. Ленин даже говорил о массовом вовлечении военнопленных в Красную Армию, общее число которых в России на 1 сентября 1917 г. составило около 2 млн. человек^{914}.

«Наступление немцев, — писала Н.К. Крупская, — взятие ими Пскова показали, какой опасности подвергалось правительство, находившееся в Питере. В Финляндии разгорелась гражданская война. Решено было эвакуироваться в Москву. Это было необходимо и с точки зрения организационной. Надо было работать в центре хозяйственной и политической жизни страны»^{915}.

Поэтому с потушенными огнями с товарных путей Николаевского вокзала Советское правительство покинуло Петроград, и столицей Российской Федерации с 15 марта 1918 г. стала Москва.

В марте-апреле 1918 г. Дзержинский продолжал расследование несколько дел о незаконной продаже оружия и спирта владельцами чайных и столовых Москвы. В апреле 1918 г. по обвинению в преступлениях по должности был арестован командующий Особой армией Западного фронта А. И. Ремнев и заключен под стражу в Бутырскую тюрьму. Затем в связи с заболеванием он находился в тюремной больнице и психиатрической лечебнице, откуда бежал. Скрывался в Самарской губернии, но в июле 1919 г. был вновь арестован. 27 апреля 1918 г. Дзержинский поручил отделу по борьбе с преступлениями по должности и сотруднику М. К. Ихновскому ведение следствия по делу, допросив «всех лиц, не исключая и должностных, по своему усмотрению»^{916}.

Весной 1918 г. значительно осложнилось положение Советской России. Германия направила в Финляндию сводную дивизию генерала фон дер Гольца в составе 3 спешенных кавалерийских полков, 3 егерских батальонов и несколько батарей, которые повели наступление с юга на север, в то время как Маннергейм с Белой гвардией атаковали красных с севера на юг. К 13 апреля они овладели столицей Финляндии Гельсингфорсом. К 29 апреля 1918 г. страна была очищена от большевиков. 4 мая 1918 г. советские отряды были изгнаны немцами с территории Украины. Свергнув советскую власть, оккупанты прогнали и Раду и посадили правителем Украины царского генерала П.П. Скоропадского.

С мая 1918 г. Гражданская война прибрела «глобальный и крайне ожесточенный характер», преобладали задачи борьбы с вооруженными антибольшевистскими силами, военной интервенцией, подпольными организациями и восстаниями. И основными методами решения всех этих задач были задачи военные, включая и красный террор и секретно-оперативную деятельность, политические, административно-организаторские, пропагандистские и дипломатические. Но чаще всего все эти методы применялись в комплексе, но уже с самого начала доминировали военные, а в целом — насильственные^{917}. В работе председателя ВЧК они были направлены на сохранении стабильного положения в тылу воюющей армии.

В мае 1918 г. ВЧК арестовала некоторых членов контрреволюционной подпольной военной организации «Союз защиты родины и свободы», созданной в феврале-марте 1918 г. в Москва Б. В. Савинковым. Она ставила целью свержение советской власти мятежами в Москве, Ярославле, Муроме, Рыбинске, Елатьме, Казани и др. городах. На что от Франции получила 3 млн. руб.

Раскрытию заговора помогла одна из сестер милосердия, которая сообщила командиру латышского полка о готовящемся восстании. Об этом рассказал ей находившийся на лечении влюбленный в нее юнкер. Он умолял девушку на время покинуть Москву. Это заявление было передано в ВЧК. За юнкером и лечебницей было установили наблюдение, где часто собирались заговорщики. Чекисты арестовали находившихся там людей и нашли документы, позволившие им раскрыть московскую, а затем и казанскую организации Союза. Лишь в Москве было арестовано 100 человек. Эти аресты сорвали намеченные восстания в Москве и Казани. Однако полностью ликвидировать Союз чекистам не удалось.

5 мая 1918 г. Ф.Э. Дзержинский дал показания следственному отделу Комиссариата публичных обвинении по делу офицера царской армии М.А. Муравьеве, участника Первой мировой войны, в 1917 г. подполковника. Во время революции он предложил свои услуги Советскому правительству. 28 октября/10 ноября 1918 г. был назначен начальником обороны Петрограда, а 30 октября/12 ноября, командовал войскам, участвовавшими в ликвидации мятежа Керенского— Краснова. В декабре 1917 г. Муравьев был начальником штаба Южного революционного фронта, в начале 1918 г. командовал войсками Одесской советской республики, действовавшим против Украинской Центральной рады. В апреле 1918 г. уехал в Москву и был арестован за злоупотреблении властью.

В Комиссариате публичных обвинений Дзержинский показал, что ВЧК неоднократно получала сведения о Муравьеве, «как о вредном советской власти командующем». Все обвинения сводились к тому, что «худший враг наш не мог бы нам столько вреда принести, сколько он принес своими кошмарными расправами, расстрелами, самодурством, предоставлением солдатам права грабежа городов и сел. Все это он проделывал от имени нашей советской власти, восстанавливая против нас все население. Грабежи и насилия — это была его сознательная военная тактика, которая девая нам мимолетный успех, несла в результате поражение и позор. «И я считал, — утверждал Дзержинский, — что если советская власть не накажет его со всей революционной строгостью, то весь позор и вся ответственность за эту тактику падет на советскую власть. Арестовал я его после того, как получил сведения, что штаб его как главнокомандующего Кавказской нашей армией уехал уже в Царицын, и что он сам уезжает туда же».

За несколько дней до этого Троцкий уведомил Дзержинского, что Муравьев лишен мандата и, следовательно, является самозваным главнокомандующим.

По данным ВЧК, сообщил Дзержинский, Муравьев послал свое доверенное лицо в Москву с предложением анархисту Льву Черному подготовить отряд анархистов оружием для борьбы с советской властью Но после отказа Л.Черного Муравьев замял свое предложение, передав анархистам два пулемета. К тому же заместитель председателя ВЧК Александрович сообщил, что Муравьев рассказывал левым эсерам, будто после его назначения главнокомандующим Кавказским фронтом «большевики дали ему инструкцию ударить в тыл сражающимся с турками меньшевикам, но что он на такую подлость не пойдет». В ВЧК были и документы, уличающие Муравьева в том, что после Октябрьской революции он вел себя как монархист и провокатор. В ответ на запрос № 40 от 21 мая 1918 г. следственного отдела Комиссариата публичных обвинений 24 мая Дзержинский отдал распоряжение Г.Н. Левитану отпечатать и направить ответ, в котором давались пояснения по делу М.А.Муравьева. Утром в день его ареста в ВЧК пришел матрос и предъявил Дзержинскому документы начальника отряда одесских террористов и предписание Муралова, в которой говорилось, что его отряду террористов, прикомандированному к армии Муравьева, предписывается немедленно отправиться в Царицын в штаб Муравьева. Начальник террористов также заявил, что Муравьев должен тоже уехать туда как главнокомандующий Кавказской армией. «Это сообщение, — писал Дзержинский, — и заставило меня еще раз запросить тов. Троцкого о полномочиях Муравьева и ускорить арест последнего. Отряд террористов находился не в самой Москве, а где-то верст за 20 от Москвы, на какой-то ж. д. станции».^{918}

После проведения расследования ревтрибунал не придал серьезного значения показаниям Дзержинского и освободил Муравьева по ходатайству ряда военных деятелей. 14 июня 1918 г. он был назначен командующим Восточного фронта.

13 мая 1918 г. Совет Рабоче-Крестьянской Обороны обязал Склянского и Дзержинского «собирать и доставлять еженедельные точные сведения о том, сколько эшелонов фактически следует с достаточным количеством сопровождающих и сколько следует без таковых. Первые сведения должны быть доставлены через две недели…»^{919}.

25 мая 1918 г. начался подготовленный Антантой чехословацкий мятеж. 27 мая 1918 г. Дзержинский писал жене: «Кольцо врагов сжимает нас все сильнее и сильнее, приближаясь к сердцу… Каждый день заставляет нас прибегать ко все более решительным мерам…Гражданская война должна разгореться до небывалых размеров. Я выдвинут на пост передовой линии огня, и моя воля — бороться и смотреть открытыми глазами на всю опасность грозного положения и самому быть беспощадным…».

В конце мая 1918 г. СНК принял постановление о введении по всей стране военного положения и мобилизации всех надежных частей армии. Это вызывалось трудным положением Советской России. Летом 1918 г. немцы оказали помощь белофиннам, оккупировали Украину и заняли Крым, турки помогли азербайджанским мусаватистам и грузинским меньшевикам, страны Антанты англичане захватили Мурманск, помогли чехословакам и правым эсерам отрезать Сибирь и от центральных губерний. 27 июня 1918 г. в Мурманске англичане высадили около 2 тыс. пехоты. Но окончательное решение о союзной интервенции было принято Верховным советом в Версале 2 июля 1918 г. На Севере англичане высадились в Архангельске 2 августа 1918 г.

Органы ВЧК активизировали борьбу на незримом фронте. 30 мая 1918 г. Дзержинский поручил Я.Я. Буйкису «произвести обыск, ревизию, выемку документов и книг, наложений запрещения и ареста у одно из активных членов белогвардейской организаации «Союз защиты родины и свободы» Сергея Николаевич Чистякова по Долгоруковской ул., д.29, кв.62, в зависимости от обыска задержать гражданина Чистякова и реквизировать или конфисковать его товары и оружие^{920}.

В начале октября 1918 г. Дзержинский выехал в Швейцарию для свидания с семьей, которую не видел около восьми лет. Жена его работала в советской дипломатической миссии. Дзержинский прибыл как бы по делам советской миссии по предложению Я.М. Свердлова, чтобы повидать жену и сына и немного отдохнуть (белых отбросили на всех фронтах, на внутреннем фронте— разгромлен савинковский «Союз», заговор Р.Г.Б. Локкарта, активность контрреволюции понизилась). Против поездки не возражал и В.И.Ленин. Я.М.Свердлов «на всякий случай» направил с Дзержинским секретаря Президиума ВЦИК В. Аванесова, который мог взять его под свою защиту в случае каких-либо осложнений. Он жил в Берне, часть отпуска провел с женой и сыном в Лугано. В конце ноября Дзержинский и Аванесов выехал из Швейцарии через Берлин в Москву, за несколько дней до первой годовщины революции. И как раз во время. 5 ноября германское правительство порвало дипломатические отношения с Советской России и выслало из Германии советское посольство. 9 ноября отрекся от престола Вильгельм II. Монархия в Германии пала, но власть оказалась в руках буржуазии^{921}.

Одним из первых дел после возвращения к своим обязанностям председателя ВЧК было дело С.П. Мельгунова, будущего историка Октябрьской революции и органов ВЧК. 9 ноября 1918 г. Дзержинский писал в ВЧК: «Принимая во внимание, что С.П. Мельгунову не предъявлено обвинение в содействии организации, поставившей себе целью вооруженную борьбу против Совет. власти, ВЧК на основании п.1. постановления У1 Всероссийского съезда Советов от 6 ноября постановила:

1. Мельгунова Сергея Петровича освободить из-под стражи.

2. Дело производством прекратить»^{922}.

В ноябре 1918 г. президиум Моссовета назначил Дзержинского председателем Московской ЧК. На этом посту он работал до середины 1920 г.

Осенью 1918 г. международная обстановка резко изменилась: 11 ноября 1918 г. закончилась Первая мировая война, которая продолжалась 42 месяца. Германия и ее союзники потерпели полное поражение и капитулировали перед Антантой. В ноябре 1918 г. Советское правительство аннулировало грабительский Брестский договор и отдало приказ о выдвижении советских войск на территорию Украины, Белоруссии и Прибалтики вслед за отходившим германскими войсками для оказания помощи населению этих областей в восстановлении советской власти.

В 1918 г., по неполным данным, ВЧК раскрыла 160 антибольшевистских организаций: 25 кадетских, 26 эсеровских, 5 левоэсеровских, 15 меньшевистских, 68 —черносотенных и др.^{923}.

Победы Красной Армии и успехи ВЧК не приблизили конца Гражданской войны, во все больше степени на положении страны оказывал влиянии внешний фактор, изменение расстановки сил на международной арене в пользу Антанты. Ее главное командование разработало подробный план интервенции, политической целью которой было уничтожение большевизма. К концу 1918 г. силы интервентов составили 23 тыс. человек, из которых 10 тыс. прикрывали Мурманск, а 13 тыс. — Архангельск.

Январь 1919 г. у председателя ВЧК начался с поездки на Восточный фронт. 3 января 1919 г. председателем Совета Обороны был подписан мандат членам Совета Обороны И.В. Сталину и Ф.Э. Дзержинскому о том, что они уполномочены Советом Рабочей и Крестьянской Обороны и Революционным Военным Советом Республики расследовать причины падения Перми, «сдачи в плен частей 3-й армии, дальнейших неудач наших войск в районе действий этой армии и причин несвоевременной эвакуации Перьми». Им были предоставлены права: «1) требовать объяснений от всех властей, находящихся в этом районе; 2) смещать должностных лиц, причем ответственных военных работников с согласия Революционного Военного Совета Республики; 3) предавать суду Военно-революционного трибунала виновных.

Все советские организации были обязаны Сталину и Дзержинскому «оказывать полное содействие»^{924}.

К моменту прибытия комиссии Вятку (5 января 1919 г.) части 3-й армии еще продолжали отступление. Положение их оставалось крайне тяжелым. Члены комиссии отмечали: «…от 3-й армии (более 30 тысяч человек) осталось лишь около 11 тысяч усталых, истрепанных солдат, еле сдерживающих напор противника. Присланные Главкомом части ненадежны, частью даже враждебные нам и нуждаются в серьезной фильтровке»^{925}.

В начале января 1919 г. Ф.Э. Дзержинский и И.В. Сталин составили перечень вопросов, которые должны быть освещены в докладе о сдаче Перми. Их интересовали: оперативное положения армии от Кушвинских боев до падения Перми и в настоящее время; оборона города, боевое и квартирное расписания к Кушвинским боям и до конца катастрофы; оперативная их характеристика; вопрос о резервах; винтовки и снаряжение; значение обстановки 2-й армии и после взятия Ижевска; артиллерийская оборона Перми; вопросы снабжения; помощь со стороны местных советов и партийных организаций; эвакуация (цифры, сколько осталось готовых у противника, сколько вывезено); взрыв моста; предложения формированиям в тылу; работа отдела особых формирований, управление армией, фронтом и какие мероприятия нужны, чтобы не повторилась катастрофа; осведомление с нашей стороны; авиационная часть; разведка всех видов; двухнедельный запас в дивизиях; личный состав командиров и комиссаров, начиная от бригады; общий доклад и оценка положения армии; санитарная часть^{926}.

В заметках Дзержинского начала января 1919 г. о падении Перми поставлены вопросы и даны некоторые ответы о причинах этой катастрофы:

«1. Картина падения Перми (наличность обходного движения со стороны противника, наличность паники в наших войсках, сила натиска со стороны противника, сдача в плен наших частей).

2. Основная причина падения Перми (большая организованность армии противника и полная дезорганизованность нашей? Может быть, подъем в рядах противника? Может быть, упадок духа в нашей армии?).

3. Ближайшая причина падения Перми (неумелое командование из Центра? То же самое из фронта? То же самое из армии? Измена? Отзыв частей?).

4. Чем объяснить сдачу в плен (заговор или неизбежная сдача?).

5. Когда оставлена Пермь, когда вошел туда противник, какая добыча осталась противнику, кто решил сдачу?.

6. Слабость тыла (было ли белогвардейское восстание в тылу? Когда, какие меры были приняты против него? Чем объяснить возможность такого восстания? Какие элементы восстали в социальном и национальном отношениях?).

Обеспеченность тыла в настоящее время.

7. Почему не был взорван мост на Каме, есть ли постановление о взрыве моста?

8. Картина эвакуации (Кем она велась? Когда началась? Что именно не удалось вывезти? Что помешало правильной эвакуации?).

9. Постановка разведки (были ли у нас агенты в тылу противника? Оставлены ли теперь агенты в местах, занятых противником?).

10. Личный состав всех служащих в военном, политическом отделах, в Советах, в партийных организациях.

Работоспособность лиц и учреждений.

Работа политического отдела (количество партийных ячеек в частях, настроение солдат, населения).

Организационные, тактические и стратегические перспективы (связь со второй армией, перегруппировка сил, ближайшая база обороны, очертание фронта).

13. Организация контроля, его состав, качество.

14. Планы противника по данным разведки, ближайшие и отдаленные.

15. Количество, качество, состав сил противника, действующих и резервных.

16. Количество, качество и. состав наших сил, действующих и резервных.

17. Поведение Советов, момент их эвакуации, их работа в тылу, на фронте.

18. Партийные организации в момент их эвакуации, их работа в тылу и на фронте.

19. Взаимоотношения внутри и между собой военных, партийных и советских учреждений (доверие к командному составу).

20. Связь частей между собой и с центром»^{927}.

Эти заметки весьма примечательны тем, что дают некоторое представление о том, насколько Дзержинский овладел военным делом на начальном этапе Гражданской войны.

На основе изучения многочисленных документов в начале января 1919 г. им было отдано распоряжение о задержании лиц, причастных к Пермской катастрофе: члена Пермского отдела губернского снабжения Лихачева Сергея за пьянство во время эвакуации, причем большая часть готового к вывозу имущества губернского снабжения осталась не вывезенной по его вине; членов Пермской центральной комиссии Кальнина Германа Михайловича— «за преступную халатность» и Кантора Юрия Моисеевича — «за небрежность и бездеятельность», Поливанова Льва Львовича — ответственного за эвакуацию «подлежащих ведению Центркомиссии грузов»; начальника военного снабжения 3-й армии и начальника эвакуации Перми Стогова с 12 декабря 1918 г. — «за преступную бездеятельность и нераспорядительность, в результате чего наиболее ценные, готовые к вывозу грузы, остались у противника; сотрудника управления снабжения 3-й армии Ишмаева Никиту Ефимовича «за преступную бездеятельность в деле снабжения 3-й армии»^{928}.

11 января 1919 г. И.В. Сталин и Ф.Э. Дзержинский из Глазова направили В.И. Ленину срочную телеграмму: «Пробудем командировке еще пять дней. Результаты расследования сообщить по телеграфу не представляется целесообразным. Можем лишь сказать, что без серьезных перемен не обойдется». Они еще раз настаивали на снабжении 3-й армии всем необходимым и кадровым переменам, а также выразили протест «против пагубной политики предреввоенсовета Республики по этому вопросу»^{929}.

Помимо расследования причин Пермской катастрофы Дзержинский и Сталин высказали свои соображения по поводу обеспечения продовольствием личного состава 3-й армии. 16 января 1919 г. они направили из Глазова телеграмму Ленину и наркому продовольствия Брюханову о том, что, по проверенным данным, на складах Вятского губернского продовольственного комитета имеется 30 тыс. пудов мороженого мяса. — «Имея ввиду тяжелое положение армии, питающейся одном лишь хлебом при 35 градусном морозе, просим распоряжения Вятскому губпродкому срочно предоставить управлению снабжения 3 армии десять тысяч пудов»^{930}.

23 января 1919 г. они снова послали телеграмму из Вятки на имя Ленина и Брюханова, в которой отметили, что 3-й армии были даны наряды получить по январскому плану из Уфимской губернии 20 тыс. пудов муки, 22 тыс. пудов крупы, из Саратовской губернии 11,5 тыс. пудов жиров, из Перми 35 тыс. пудов мяса. Но ввиду потери Перми и загромождения Северной железной дороги из-за эвакуации Дзержинский и Сталин настоятельно просили «удовлетворить ходатайство комиссара снабжения 3 армии перевести срочно наряды на Вятскую губернию»^{931}.

Вернувшись в Москву, Сталин и Дзержинский отчитались о свой работе по расследованию причин поражения 3-й Красной армии под Пермью. Дзержинский также выступил с докладом на совместном заседании ВЧК и МЧК об обстоятельствах сдачи Перьми^{932}

В феврале 1919 г. был создан Западный фронт. На юге активизировалось махновское движение, которое не было локальным движением, а распространилось на значительной территории от Днестра до Дона. «Армия» Махно сражалась то с красными, то с белыми. Во время успехов она разрасталась, на ней появлялись полки, дивизии, корпуса, но при неудачах распылялась, а сам Махно с отдельными отрядами уходил от преследования. В феврале 1919 г. части Махно вошли в состав 2-й советской Украинской армии и в марте— мае вели бои с белогвардейцами. Но 19 мая 1919 г. были разбиты деникинцами и бежали с фронта в район Гуляй-Поля. В Прибалтике и Белоруссии буржуазно-националистические войска перешли в наступление. Поляки в апреле захватили города Лида, Барановичи и Вильнюс. В Латвии немецко-русско— лавийская армия фон дер Гольца в марте овладела Елгавой, а в мае— Ригой, перешел в наступление на Петроград сформированный на территории Эстонии белогвардейский Северный корпус. Белогвардейцам удалось захватить Гдов, Ямбург и Псков. 29 мая 1919 г. части Махно выступили против советской власти. 8 июня Махно и его приближенные были объявлены вне закона.

В Красной Армии участились измены военных специалистов, порой они носили массовый характер. Только в 3-й армии из 500–600 офицеров за январь-февраль 1919 г. ЧК и ревтрибуналы зафиксировали до 100 измен, из них около 50 случаев перехода на сторону противника.

Обстановка требовала усиления работы сотрудников особых отделов. Еще в феврале 1919 г. Особый отдел был подчинен ВЧК, и с этого времени особые отделы армий, и фронтов и дивизии стали основными «рабочими» органами ВЧК в армии. В их деятельности преобладали не агентурные методы, а непосредственная расправа, что не всегда позволяло выявлять разведывательные сети противника, но вызывало многочисленные, зачастую необоснованные репрессии.

19 мая 1919 г. на заседании Совета Обороны был обсужден доклад Дзержинского «О пропуске беженцев через Западный фронт и их политическом настроении». Было решено: принять к сведению данные, сообщенные Дзержинским, и предложить ему представить дополнительный доклад по этому вопросу в Совет Обороны.

21 мая 1919 г. СТО направил Дзержинскому письмо с разъяснением постановления СТО об аннулировании отсрочек от призыва чекистов в армию. В нем говорилось, что постановление СНК от 14-го ноября 1918 г. не освобождало незаменимых штатных сотрудников ЧК от военной службы. Военному ведомству и ВЧК было поручено представить точные сведения о том, какое ими достигнуто соглашение о порядке проведения в жизнь постановления СНК. ВЧК также было поручено представить сведения о том, доставлены ли были штаты ВЧК в Военное ведомство. Доклад должен быть представлен Склянским и Дзержинским^{933}.

28 мая 1919 г. СТО поручил Дзержинскому и Склянскому разработать вопрос о привлечении политотдела и РВС Республики к осуществлении контроля за сопровождением эшелонов и маршевых рот; о строгой ответственности «семей мобилизованных и их околотка за дезертирство и о круговой поруке эшелонов и маршевых рот за дезертирство»^{934}.

18 июня 1919 г. В. И. Ленин писал Ф.Э. Дзержинскому: «Обратили ли Вы внимание на поголовную мобилизацию для работ по укреплению позиций в губерниях Воронежской, Тамбовской, Саратовской?

Дали депеши по Чека?

Массовые обыски по Москве подготовляются?

Надо непременно, после Питера, ввести их повсюду и неоднократно.

Что вышло на деле с магнитом для поисков оружия?»

Ф. Э. Дзержинский ответил:

«1) Телеграммы разосланы всюду — сегодня и вчера.

2) Работает сейчас массовая разведка — операции подготовляются. Ожидать большого результата в Москве в смысле нахождения оружия нельзя, так как буржуи и белогвардейцы вытаскивают из потайников только накануне прихода белых. Мобилизованы для этой работы районы. Работают усердно.

3) Магнито — слабое средство для поисков. Испытывали. Собираемся использовать его для того, чтобы добровольно сдавали оружие под опасением, что магнит все найдет»^{935}.

На следующий день Совет Рабоче-Крестьянской Обороны решил поручить РВСР и НКВД «распространить на район Западного фронта постановления Совета Обороны от 28/1У-19 о снабжении рабочей силой работ по укреплению позиций на Донском фронте, о чем тт. Дзержинский и Склянский обязуются немедленно дать соответствующее распоряжение и наблюсти за точным его исполнением»^{936}.

В связи с поступившим отношением от Центральной Комиссии по борьбе с дезертирством об отданном ею распоряжении в июне 1919 г., Дзержинский предложил чекистам «проверить отношение к отбыванию воинской повинности личные составы советских учреждений, оказывать всякое содействие местным органам по борьбе с дезертирством в выполнении ими выше упомянутых обязанностей»^{937}.

23 июня 1919 г. Дзержинский направил всем губЧК разъяснение постановления ВЦИК от 22 июня с. г. о борьбе с противниками советской власти, указав, что декрет возложил на органы ВЧК задачу очистить Советскую республику от всех врагов рабоче-крестьянской России. В то время, писал он, как Красная Армия защищает наш внешний фронт, внутри страны белогвардейцы, пользуются нашими неудачами, подымают головы и стараются связаться с Колчаками, Деникиными, финскими, польскими и другими белогвардейцами; в тылу армии происходят взрывы мостов, складов, кража и сокрытие необходимого армии оружия и др.; к тому же, уголовные элементы используются белогвардейцами в своих целях: во многих местах замечается усиление бандитизма, ограбления, хищения грузов и пр. и пр. Поэтому Дзержинский поставил следующие задачи органам ВЧК: «проявить максимум энергии, максимум усилий к тому, чтобы обеспечить тыл нашей армии. Все чрезвычайные комиссии должны превратиться в боевые лагеря, готовые в любое время разрушить планы белогвардейских заговорщиков. Все явные и скрытые враги Советской России должны быть на учете ЧК и при малейшей попытке повредить революции должны быть наказаны суровой рукой. Чрезвычайным комиссиям с изданием сего декрета предоставлены широкие полномочия, с них и много потребуют. Ответственность за спокойствие и революционный порядок тыла возложена на ЧК. Все нa боевые посты по охране революции — вот лозунг сегодняшнего дня ЧК. Вместе с этим ВЧК считает нужным указать, что суровое наказание ждет всех тех, кто вздумает злоупотреблять предоставленными ЧК правами. За применение прилагаемого декрета к каким-либо лицам в корыстных целях виновные будут расстреливаться. Ответственность за правильность проведения прилагаемого декрета возлагается на местные коллегии ЧК в целом и на председателей в частности»^{938}.

В конце июня 1919 г. М.Д.Бонч-Бруевич просил Дзержинского, чтобы тот передал В.И. Ленину о трудном положении на Южном фронте. 24 июня 1919 г. Дзержинский писал Ленину о том, что «необходимо принять меры по обеспечению тыла южных армий. Дезертиры там сорганизовались и, очевидно, действуют в связи с Деникиным. Каждый день промедления может иметь роковое значение.

Относительно чистки и сокращения Полевого штаба мы уже сговорились. С 1200 человек доведет до 300. В связи с сокращением стоит вопрос о передислокации штаба из Серпухова в Москву.

Тут же он высказал свое мнение о М.Д. Бонч-Бруевиче — «произвел не меня хорошее впечатление человека делового, без камня за пазухой»^{939}.

М.Д. Бонч-Бруевич был одним из специалистов, кто поддерживал советскую власть, однако многие из них оставались непримиримыми противниками большевиков. К 8 июля 1919 г. было закончено расследование очередного заговора военных специалистов. Дзержинский лично допросил арестованных Б.И. Кузнецова, Е.И. Исаева и Ю.И. Григорьева, что позволило более обстоятельно выявить планы заговорщиков. В частности, он установил подготовку выступления в Туле с захватом оружейных заводов; желание заговорщиков «использовать Вацетиса для переворота, но некоторые из них возражали, «ссылаясь на его непостоянство и болтливость в пьяном виде», были предприняты попытки связаться с Деникиным, интервентами и с зарубежными организациями. Эти задачи решали Исаев, Меньшов, Н.Н. Доможиров, Кузнецов и Григорьев. Заговорщики планировали захват Тулы, Серпухова и поход на Москву, они шантажировали Вацетиса. В то время, как противник походил к Курску, подготовили к передаче информации Деникину о начале переброски войск с Восточного фронта на Южный^{940}.

В рапорте Ф.Э. Дзержинского и заместителя председателя Особого отдела ВЧК И.П. Павлуновского в РВС Республики сообщалось о событиях в укрепленном районе Кронштадтской крепости, которые были подготовлены организацией военных специалистов, связанных с белогвардейскими организациями Кронштадта и Западного фронта. Допросы главных участников организации Западного фронта — начальника штаба и командарма Н. Н. Доможирова дали возможность раскрыть основную организацию в Полевом штабе РВСР, которая координировала действия фронтов за исключением Восточного и готовила захват аппарата управления Красной Армии в руки своих людей. Заговорщики должны были через своих людей, назначенных на ответственные посты в армии, подготовить захват военного аппарата в свои руки и с его помощью произвести военный переворот и установить военную диктатуру. Об этом свидетельствуют следующие факты: в Серпухове организация опиралась на 5-й стрелковый латышский полк, в Москве через преподавателя академии Генштаба Григорьева, связанного с московской белогвардейской организацией, — на часть расквартированных в городе полков, с этой же целью начальник штаба Западного фронта назначается командармом 15 армии, а Эрнест Вацетис — членом РВС той же армии. Доможиров и Вацетис должны были руководить восстанием 15 латышской армии, где главком Вацетис якобы был очень популярен. Главком Вацетис должен был встать во главе восставших частей и по его словам: «Тряхнуть Москву».

Помимо этого организация Полевого штаба имела связи с Колчаком, Деникиным и в Париж передавала сведения военного и политического характера в Париж.

Поэтому ВЧК и Особый отдел ВЧК арестовали Главкома И.И. Вацетиса и исполняющего обязанности начальника штаба Костяева «за недонесение о существовании в Полевом штабе организации, подготовлявшей восстание», и участников организации: состоящего для поручений при главкоме Исаева, начальника разведки Полевого штаба Кузнецова, порученца при начальнике штаба Малышева, преподавателя Академии Генштаба Григорьева, Эрнеста Вацетиса, его личного адъютанта Дылана, коменданта штаба и его помощника^{941}.

В телеграмме Троцкому и Ленину Ф.Э. Дзержинский, Н.Н. Крестинский и Э.М. Склянский сообщили: «Вполне изобличенный в предательстве и сознавшийся Доможиров дал фактические показания о заговоре, в котором принимал деятельное участие Исаев, состоящий издавна для поручений при главкоме и живший с ним в одной квартире. Много других улик, ряд данных, изобличающих главкома в том, что он знал об этом заговоре. Пришлось подвергнуть аресту главкома»^{942}.

Данные о И.И. Вацетисе не подтвердились, и после 97-дневного заключения он был освобожден. В последующем, 6 ноября 1919 г, Политбюро ЦК РКП (б) по предложению Дзержинского и Павлуновского решило применить объявленную ВЦИК амнистию ко второй годовщине Октябрьской революции к арестованным в июле месяце по делу Полевого штаба генштабистам Доможирову, Малышеву, Григорьеву и Исаеву, причем последнему не давать никаких «ответственных назначений», а ВЧК установить за ним иадзор^{943}.

11 июля 1919 г. Ф.Э. Дзержинский говорил, что за последние недели органам ВЧК удалось захватить руководителей белогвардейских военных организаций, готовивших и отчасти пытавшихся уже осуществить вооруженное выступление для оказания помощи белогвардейцам и интервентам на Севере и в других районах. Среди уничтоженных предателей оказались: начальник Кронштадтской крепости А.В. Будкевич, начальник штаба крепости А.Ю. Рыбалтовский, помощник главного инженера Кронштадтского порта С.А. Грицай, инженер-механик миноносца «Достойный» А.М. Ануров, помощник командира эскадренного миноносца «Украина» А.А. Ливанов, старший штурман линейного корабля «Петропавловск» С.А. Селлинга, писарь Кронштадтского порта, социалист-революционер В.Я. Кулеш. «Помимо перечисленных преступников, — указал Дзержинский. — арестовано и расстреляно большое количество лиц, изобличенных (частью сознавшихся) в участии в белогвардейских организациях военного характера. Относительно других ведется следствие, которое дает обильный материал для раскрытия белогвардейских организаций в различных городах и районах^{944}.

22 июля 1919 г. Дзержинский высказал обеспокоенность Смилге нахождением в Казани до 70 тыс. мобилизованных, из которых — ¾ составляют мусульмане. — «Опасно там столько держать»^{945}. А в Харьков на имя начальника войск ВОХР К.М. Валобуева послал запрос: ««Почему рота не была снабжена бельем? Что предпринято для снабжения и снаряжения батальонов на Украине?»^{946}.

В связи с получением информации о преждевременной эвакуации ВУЧК, 3 августа 1919 г. Дзержинский направил в ВУЧК Лацису телеграмму: «…Слухам не верим, так как считаем, что эвакуация должна произвестись в последний момент ^{947}.

В начале октября 1919 г. органы советской власти обратили внимание на борьбу с дезертирством. О важности этой проблемы свидетельствует тот факт, что только в июле-августе 1919 г. добровольно явилось более 400 тыс. дезертиров. В октябре 1919 г. Дзержинский и Валобуев подписали приказ, которым борьба с дезертирством в губерниях была возложена на губЧК и войска ВОХР. При губЧК предлагалось образовать «стол по борьбе с дезертирством. На означенный стол от Комдезертира взять все материалы о положении дезертиров в губернии, сведения о неявившихся по мобилизации, место пребывания, скопления дезертиров и немедленно организовать разведку»^{948}.

24 января 1920 г. за проявленные «крупные организаторские способности, неутомимую энергию, хладнокровие и выдержку» в борьбе с контрреволюцией, обеспечение спокойного тыла, что дало «возможность Красной Армии уверенно делать свое боевое дело», ВЦИК наградил Ф. Э. Дзержинского орденом Красного Знамени^{949}.

В феврале-марте 1920 г. чекисты занимались разгромом контрреволюционных организаций в тылу Красной Армии. 25 февраля Дзержинский предложил Калужской губЧК «ликвидировать организацию военного заговора целиком, не оставляя на свободе даже рядовых работников подпольной организации»^{950}. А в середине марта 1920 г. поручил Артузову вместе с Самсоновым и другими сотрудниками подготовить «материал о гуляющих на свободе кадетах, соприкосновенных с Национальным и Тактическим центрами, бывших помещиках, черносотенцах и другой дряни для ликвидации. Прошу запрашивать его, когда материалы будут подготовлены для доклада мне»^{951}.

5 апреля 1920 г. ЦК РКП(б) решил командировать Дзержинского в Украину для организации работы по проведению всеобщей трудовой повинности. Но вскоре стало ясно, что этим командировка не ограничиться. Дзержинский прибыл в Харьков 5 мая 1920 г. и наряду с выполнением задания ЦК многое сделал в налаживании работы чекистских органов Украины, повышении их боевой готовности, расширении и укреплении их связи с ВЧК. Но опасность новой интервенции нависла над Советской республикой. Еще в докладе о работе ВЦИК и СНК на первой сессии ВЦИК VII созыва 2 февраля 1919 г. В.И.Ленин говорил: «..Мы должны быть бдительны ввиду того, что война с Польшей возможна… потому что с Польшей вопрос стоит очень остро. Мы имеем целый ряд сообщений, что помимо буржуазной, консервативной, помещичьей Польши, помимо воздействия всех польских капиталистических партий все государства Антанты из кожи лезут, чтобы втравить Польшу в войну с нами»^{952}.

Опасения председателя СНК не были напрасными. Весной 1920 г. Франция передала Польше 1494 орудия, 2800 пулеметов, 327,5 тыс. винтовок, 42 тыс. револьверов, 350 самолетов, 800 грузовых автомобилей, США выделила в первой половине 1920 г. более 200 бронемашин, более 300 самолетов, 3 млн. комплектов обмундирования, средства связи и медикаменты. В Польшу еще в середине 1919 г. была переброшена сформированная в 1917–1918 гг. из поляков во Франции 70 тыс. армия генерала Ю.Галлера. Помощь Антанты позволила Польше создать к весне 1920 г. армию численностью 738 тыс. человек.

План поляков сводился к тому, чтобы окружить и разгромить 12-ю армию и овладеть Киевым, затем разгромить 14-ю армии и занять Одессу. После выхода на рубеж Днепр перегруппировать силы и занять Белоруссию. На помощь полякам наносила удар из Крыма армия П.Н. Врангеля. Украина, лишь недавно освобожденная от деникинцев и петлюровцев, кишела крупными и мелкими бандами. Махно и «атаманы» нападали на железнодорожные станции и поезда, громили советские учреждения, склады, срывали продразверстку.

21 апреля 1920 г. польское правительство заключило договор с петлюровцами, признав «независимость» Украины за уступку части земель. А через четыре дня польские и петлюровские войска, обладавшие 5-ти кратным превосходством против войск Юго-Западного фронта, перешли в наступление и заняли Житомир, Коростень, Казатин, а 6 мая вступили в Киев.

Советское командование в срочном порядке перебросило на Западный фронт войска с Урала, Кавказа, из Сибири. До июня 1920 г. сюда прибыло пополнение в 40 тыс. человек. За 28 дней Первая Конная армия преодолела расстояние в 700 километров, переправилась через Днепр у Берислава и Каховки и перешла в наступление.

26 апреля 1920 г. Политбюро ЦК РКП (б) решило направить на Украину Дзержинского. Он приехал в Харьков 5 мая, вместе с ним прибыл целый эшелон — 1400 человек — московские чекисты, командиры и бойцы войск внутренней охраны. В последующем от каждого сектора ВОХР было направлено в Харьков по 200 кавалеристов. В его непосредственное распоряжение поступили также авиационное звено, бронепоезда и необходимо количество вооружения и боеприпасов^{953}.

Через несколько дней после приезда в Харьков утром, когда он вышел из машины у подъезда ЧК, к нему подскочила молодая женщина. Он ожидал услышать какую-либо просьбу, но, увидев озлобленное лицо, понял, в чем дело. А она уже целилась в упор из револьвера. Не спуская с нее взгляда, он мгновенно отвел голову в сторону. Это его и спасло^{954}.

9 мая 1920 г. Дзержинский дал интервью сотрудникам «Укрроста» объяснив свой приезд в Украину насущной необходимостью ознакомления с условиями работы и обстановкой непосредственно на самой Украине, для того чтобы эти вопросы не были чужды политическим деятелям в процессе строительства советской власти», приезд был ускорен и событиями на Западном фронте, подпольной деятельностью антисоветских организаций, анархо-бандитских шаек, ставшей более активной в связи с наступлением на Польском фронте, вся Украина «превратилась в кипящий котел. Вспышки восстаний повсеместны. Украина не очищена от петлюровщины, и мужик украинский смотрит на город, как на пиявку на его шее и всегда готов пограбить города»^{955}.

В эти дни председатель ВЧК говорил и о работе ЧК, которая по его оценке «значительно усовершенствовалось», но крайне важно «единство руководства борьбой всех местных комиссий». Для этого необходим аппарат, которого до сих пор не было, создать Секретно-оперативный отдел, в первую очередь (в отличие от России) «поставить разведку в деревне, без этого военный разгон банд является вредной операцией, ибо бандиты разгоняются и не приставшее к ним население восстанавливается против нас»^{956}.

В связи с наступлением белополяков он подписал приказ, в котором говорилось: «Наступление польских панов на Советскую Украину и Россию объединило в едином мощном порыве рабочих, беднейших крестьян и красноармейцев. Весь IV съезд Советов Украины объявил себя мобилизованным, и перед лицом всемирного пролетариата все делегаты торжественно поклялись победить или умереть…В этот исторический момент на нашу долю выпала почетная и ответственная обязанность стоять на страже того, чтобы ни одна капля крови не пролилась бесцельно из-за непредусмотрительности, беспечности, нерадения или волокиты. Враг не дремлет. Его агенты шныряют повсюду. Польские шпионы сообщают врагу расположение наших войск, портят дороги, разрушают мосты, телеграфные и телефонные сообщения, распространяют тревожные слухи, поднимают восстания, объединяясь в этом иудином деле со всеми контрреволюционерами, саботажниками и спекулянтами, все еще надеясь на то, что при помощи польских панов им удастся восстановить свою власть.

Дело Красной Армии — защищать социалистическое Отечество. Наше дело — защищать армию от всего того, что может ослабить или замедлить ее удар, что может причинить ей вред и вызвать лишние жертвы.

Товарищи! Каждый контрреволюционер, организующий в тылу заговоры с целью отвлечь силы с фронта, как изменник и убийца, должен быть немедленно уничтожен. И не завтра, а сегодня — немедленно. Каждая минута промедления грозит гибелью сотням жизней рабочих и крестьян.

Спекулянт, вздувающий цену на продукты и этим обрекающий на голод и красноармейца, отстаивающего завоевания революции на фронте, и рабочего, дружно помогающего ему в этом за своим станком, должен быть немедленно обезврежен. Вы, товарищи, как стража революции, должны быть всюду и везде: в городе и деревне, на людном собрании и в пустынных захолустьях. Наши братья на фронте должны сознавать и чувствовать, что в тылу вы такая же Красная Армия революции, как и они, с таким же самоотвержением, бдительностью и решительностью участвует в этом последнем, навязанном нам панами бою, предотвращаете выступления кулаков, уничтожает шпионов, контрреволюционеров и спекулянтов. Внутренний фронт такой, как и внешний. Всякая неряшливость, медлительность, нерешительность является преступлением…» ^{957}.

26 мая 1920 г. советские войска перешли в наступление. 12 июня 1920 г. был освобожден Киев.

На завершающем этапе Гражданской войны и борьбы с интервентами, 29 мая 1920 г., решением ЦК РКП (б) Дзержинский был назначен начальником тыла Юго-Западного фронта. В новом качестве свою работу он начал с того, что весь тыл фронта разделил на несколько зон: собственно тыл фронта (Харьковская, Полтавская и Донецкая губернии), тыл 12-й армии (Черниговская, Волынская, Киевская губернии), тыл 13-й армии (Екатеринославская, и Таврическая губернии). В свою очередь, тыл фронта и армий был разделен на губернские, уездные и районные участки; приказами начальника тыла фронта и армии назначались начальники губернских участков, а их помощниками становились представители губернских ЧК, в уездных участках создавались комендатуры. Соответствующим начальникам тылов на их территории подчинялись все приданные полевые войска и части ВОХР.

13 июня 1920 г. Дзержинский подписал приказ о создании первой легкой подвижной ударной группы для преследования банд Махно, а вскоре было создано еще пять сильных маневренных отрядов^{958}. На следующий день он отдал распоряжение о мобилизации и присылке в его распоряжение всех поляков— чекистов^{959}, а 26 июня 1920 г. поручил И.К. Ксенофонтову «издать циркуляр, чтобы ГЧК не брали в лагеря поляков и других в качестве заложников, должны их брать в качестве заподозренных в содействии воюющих с нами (по шпионажу, саботажу, взрывам и т. д.)». Здесь же он разъяснил, что понятие «заложник» имеет в себе «элемент наказания невиновных за преступление не пойманных сородичей», а это дает повод серьезной агитации против нас, поэтому мы «из своих анкет, бумаг etc категорию «заложников» должны исключить и ввести термин «заподозренных». Этот термин будет отвечать действительности»^{960}.

1 июля 1920 г. Дзержинский писал Ксенофонтову, что по имеющимся у него данным, «ксендзы в деле организации шпионажа и заговоров играют крупную роль. Необходимо их обезвредить. Для этого предлагаю издать циркуляр по всем губчека, чтобы все ксендзы были взяты на учет и под наблюдение. Кроме того, так как ксендзы обделывают свои дела на исповеди, фанатизируя католиков, то надо иметь своих женщин католичек (но не верующих), которых надо посылать на исповедь, и таким; путем проникнуть в ксендзозскую конспирацию. Надо подумать об организации такой разведки. Необходимо по этому вопросу снестись с Особым отделом»^{961}.

5 июля 1920 г. Ф.Э.Дзержинский предложил назначить начальником Харьковского сектора войск ВОХР П.К. Мармузова— «Соглашение с тов. Сталиным и Реввоенсоветом Юго-Западного фронта о передаче его нам достигнуто. Тов. Мармузов блестящий организатор, хотя недавний коммунист, но за него можно вполне поручиться. Нападки на него пустяковые. Мармузов сейчас начальник штаба тыла фронта. Был командиром. Военное дело знает превосходно. Одновременно принимается Реввоенсовета Юго-Западного фронта приказ об объединении штаба тыла фронта со штабом сектора ВОХРа. Это даст нам людей. Я останусь тут начальником тыла фронта на правах помощ. командующего фронта. На местах, там, где комбриг не на высоте — назначаются начальники губтыла вместо военкомов»^{962}.

21 июля 1920 г. в письме к В.Н. Манцеву он дал оценку обстановки и изложил свои планы на предстоящие дни в связи с отъездом на фронт: «Судьба играет человеком. Я Ильичем, а значит, и ЦК мобилизован для Польши. Думали послать сначала меня туда через армию Буденного, но сейчас это изменяется, так как Западный фронт уже подошел к Польше». Поэтому ему не удастся быть в Киеве, а надо ехать дня через 2–3 на линию фронта. Он обратил внимание Манцева на то, что «Украина теперь важнее, чем когда-либо», в связи с новой кампанией против Советской России, противник хочет при помощи Румынии и других стран создать фронта на юге от Румынии до Грузии включительно, на Кубани ведется бешеная белогвардейская работа по подготовке восстания. Дзержинский поручил Манцеву заняться организацией тыла, связаться с фронтом и поддерживать постоянную связь с Москвой — с Главкомом, ВОХР, Лениным, а по линии ВЧК — с его секретарем В.Л. Герсоном. Он сообщил, что в распоряжение Украинской ЧК и на Кубань в течение недели прибудет 20–30 батальонов и эскадронов из других губерний^{963}.

Перед отъездом на фронт 23 июля 1920 г. Дзержинский обязал Герсона оставаться в Москве в качестве секретаря для выполнения здесь поручений по связи с ним Москвы и Харькова и для наблюдения за выполнением всех обязательств перед Украиной, руководствуясь не его, а Ксенофонтова указаниями. Он просил также «держать связь с остающимся здесь временно членом Польского Бюро ЦК РКП тов. Прухняком и держать меня в курсе всех интересующих меня вопросов. Если по обстоятельствам необходимо будет Ваша поезда в Харьков или ко мне, на Запад, то поезжайте только с ведома Манцева (в Харьков) и моего (ко мне). Держите также связи с т. Владимирским, который теперь будет нести полную ответственность за весь комиссариат, т. е. и за ВОХР. Поэтому Вы должны по делам ВОХРа ему докладывать и руководствоваться его указаниями в этих делах»^{964}.

25 июля 1920 г. Дзержинский, Ксенофонтов и Лацис подписали циркулярное письмо о борьбе с контрреволюцией на внутреннем фронте после того, как было отклонено посредничество правительства Англии для заключения перемирия с Польшей и Врангелем. Советское правительство заявило, что оно это сделает без непрошенных двуличных посредников. — «Наш решительный и твердый ответ вызовет со стороны Антанты не менее решительные действия, она попытается натравить на нас Румынию, и Венгрию, и Финляндию, и Грузию, чтобы задушить растущего не по дням, а по часам коммунистического великана — Советскую Россию. Мы приняли вызов, но мы должны выйти из этого боя победителями. Поэтому и все внимание чека должно быть сосредоточено на борьбе с контрреволюцией внутреннего фронта. Никаких послаблений, пока победа окончательно не очутится в наших руках»^{965}.

В этот же день Дзержинский выехал в Минск и просил передать Склянскому просьбу срочно выслать в его распоряжение один вагон салон, один служебный, один классный, также три легких автомобиля, два грузовика и склад письменных принадлежностей»^{966}.

29 июля 1920 г. председателю ВЧК стало известно, что В.И. Ленин утвердил новый состав Коллегии ВЧК из 13 человек: Ф.Э. Дзержинский, И.К. Ксенофонтов, Я.Х. Петерс, В.А. Аванесов, М.С. Кедров, В.Н. Манцев, Ф.Д. Медведь, М.Я. Лацис, В.Р. Менжинский, Г.Г. Ягода, Н.Н. Зимин, С.А. Мессинг, В.С. Корнев^{967}. В 22 часа 30 минут этого дня он телеграфировал Герсону о том, что 30 июля выезжает в Гродно и просил сообщить об этом Склянскому и Прухняку и срочно подыскать чекиста на должность коменданта ревкома^{968}.

30 июля 1920 г. в 16 час 50 мин. Дзержинский телеграфировал В.Л. Герсону о том, чтобы тот ускорил выезд Пинеса в Белосток и направил для автомобилей камеры и покрышки, потому что отсутствие средств передвижения тормозит всю работу, и сообщить Фомину, что оборудованные теплушки могут заменить классные вагоны, а также найти в совнархозе бывшего заведующего электротехническим отделом Кастелянского и просить А.И. Рыкова командировать Кастелянского в его распоряжение^{969}.

Красная Армия, развивая успех, полностью освободила Белоруссию и Украину и в конце июля вступила в пределы Польши. 30 июля 1920 г. был образован Временный революционный комитет Польши (Польревком). Его председателем стал Ю. Мархлевский, членами— Ф. Дзержинский, И.С. Уншлихт, Э. Прухняк и Ф. Кон.

В конце июля после обстоятельно знакомства с положением дел в письме начальнику штаба Западного фронта Шварцу Дзержинский дал отрицательную оценку состояния политической разведки, так как она не имела постоянной связи с партийными организациями, все ее осведомление кроме нерегулярных частных и партийных сведений черпалось из газетных материалов. Он указал, что «Польревком считает необходимым создание при нем политической разведки, для чего нужно откомандирование соответственных партийных специалистов»^{970}.

11 августа 1920 г. из Белостока Дзержинский отдает распоряжение Менжинскому об усилении борьбы с преступностью в армиях по отношению к населению и уведомить всех об образовании Польского ревкома и о том, что «всех арестованных на территории Польши польских граждан, исключая шпионов, не отправлять в глубокий тыл, а в распоряжение органов Польревкома»^{971}. А на следующий день просит Герсона сообщить Л.Д. Троцкому и ЦК РКП (б), что вся военная сила Белостока и округа состоит всего лишь из семидесяти человек. Единственный отряд, бывший в городе, 10 августа отправлен на фронт. — «Такое положение признаю недопустимым, чреватым печальными последствиями. Предлагаю Корневу в самом срочном порядке экстренным маршрутом отправить для охраны Польревкома один дисциплинированный батальон Чека. Об исполнении немедленно телеграфируйте»^{972}. Вместе с тем он просил Герсона сообщить А.И. Рыкову и наркомату Внешней торговли о том, что в связи с выходом частей Красной армии на границу с Германией открываются широкие возможности для приобретения германского военного и иного имущества, поэтому необходимо прислать «своих уполномоченных для организации этого дела»^{973}.

13 августа 1920 г. Дзержинский дал задание Менжинскому о мобилизации всех поляков сотрудников особых отделов для работы в армиях Польского фронта а также прислать своего уполномоченного при Польревкоме для руководства особыми отделами на территории Польши^{974}. Одновременно, в виду выхода на границу с Германией и политической важности этого события, считая необходимым иметь при Польском ревкоме разведывательную политическую агентуру, он просит И.С. Уншлихта из РВС «прислать для этого людей и аппарат самым ускоренным темпом. Если нельзя дать Верховского, просим Пупко»^{975}.

14 августа 1920 г. из Белостока Дзержинский снова отдал распоряжение И.К. Ксенофонтову о мобилизации и присылке к нему «всех поляков чекистов»^{976} и телеграфировал в Минск члену РВС Западного фронта Смилге: о назначении в Граево и остальных пограничных пунктов ответственных комендантов, потому что, по сведениям ВЧК, в пограничной с Германией полосе развит антантовский и немецкий шпионаж. — «Подозрительными в этом отношении являются лица, выдающие [себя] спартаковцами, которые встречают хороший прием у наших доверчивых товарищей. Необходимы специальные воинские части для охраны границы»^{977}. Он также сообщил И.С. Уншлихту о том, что присылаемые по мобилизации польские работники распределяются в местные ревкомы и поступают в распоряжение уполномоченных армиях и выразил несогласие на огульный принцип направления 30 % мобилизованных в передовые части, потому что при распределении важно принимать во внимание все нужды. Он предложил после переезда в столицу Польши всех мобилизованных направлять через Варшаву. Вместе с тем Дзержинский признал несостоятельной телеграмму Верховского, что тот не может отвечать за работу агентуры из-за назначения Нацарендсом Логановского комендантом Белостока, его жалобы в центр без согласования с ним ведут к дезорганизации работы, держать в агентуре Логановского, как офицера— поляка, «когда нет власти Белостоке из-за недостатка людей недопустимо. Вообще считаю недопустимым работу агентуре красных офицеров поляков Следзя, Раппопорта, Павловского и других. Интересы польской революции целом требуют устранения намечающейся конкуренции распределения поляков. Для этой цели Цека и назначил под моим председательством свое Польбюро. Думаю, что Ваше участие работах Польбюро при постоянной связи устранит это зло»^{978}.

Во время июльско-августовского наступления Красной Армии было взято много пленных. В письме в ВЧК Дзержинский предложил при допросах военнопленных в армейских особых отделах обращать «сугубое внимание на политическую сторону, памятуя, что каждый военнопленный с первым шагом на советской территории должен почувствовать, что он имеет дело не с национальным врагом, а с товарищем рабочим, освободившим его из — под панского гнета…»^{979}.

15 августа 1920 г. Дзержинский просит Герсона сообщить Карахану о необходимости направить телеграмму в Берлин, чтобы послать заключенным в Познани польским коммунистам деньги и предпринять «меры по освобождению за деньги или иначе»^{980}. В тот же день Дзержинский просил Герсона поддерживать с ним связь через этот город и постоянно сообщать сводки о состоянии тыла. Он выразил беспокойство тем, что А.И. Рыков не ответил на его просьбу от 5 августа о присылке русских инструкторов и организаторов белостокской текстильной, кожевенной, химической промышленности и по топливу из Главного Лесного комитета. А также сообщил о переговорах относительно польских заложников и об аресте епископов Лещинского и Михалькевича — «ничего не знаем. Должно быть недоразумение. Узнаем и сообщим Вам» и просить Данилова и начальника Всероссийского Главного военного штаба ускорить выполнение решения о пополнении на 24 тыс. человек ВОХР. — «Войска внутренней службы надо пополнять и не сокращать, а расширять работу и заботу. Мной получена телеграмма, что из Ярославского местного полка 7 августа отправляется на ст. Молодечно наряду с Всеросглав-штаба 600 красноармейцев. Сообщите назначение отряда…»^{981}. В другой телеграмме в тот же день Дзержинский просил Герсона сообщить Склянскому, что, по сведениям прибывшего из Парижа, по всей Франции происходит мобилизация русских и поляков до 35– летнего возраста. Русских срочно направляют к Врангелю, а поляков собирают и направляют полками морем в Данциг. Второго августа к Врангелю направлены четыре тысячи. Так как мобилизовывали поголовно[всех], среди высылаемых часть выражала недовольство. Многие бегут в Германию, особенно евреи»^{982}.

Планам Дзержинского, связанным с выходом на границу с Германией и превращением Польши в одну из советских республик не было суждено воплотиться в жизнь. Попытка командования Западного фронта взять Варшаву с ходу провалилась.16 августа белопольские войска нанесли мощный контрудар, прорвали фронт Красной Армии и перешли в наступление. 17 августа 1920 г. Польревком вместо Варшавы возвратился в Белосток.

19 августа 1920 г. Ф.Э. Дзержинский отдал ряд распоряжений В.Л. Герсону, некоторые из них были запоздалыми:

— «сообщить В.Р. Менжинскому о том, что им подтверждено назначение начальника особого отдела и его заместителя Первой конной армии, приостановить огульное выселение поляков из пределов Западного фронта, а выселять только заподозренных,

— узнать у С.М. Буденного, взят ли в плен Минкевич — «это крупная фигура для белополяков»,

— сообщить Я.С. Ганецкому, открываются широкие возможности крупного товарообмена с Германий и покупки на валюту и николаевские^{983}.

26 августа 1920 г. Дзержинский телеграфировал Герсону и начальнику штаба Дрыбину о том, что остается до выяснения положения в Минске и просил привезти дела ВЧК, Особого отдела и Корнева, требовавшие его решения, а также сообщил, что им получены два миллиона по запросу Э. Прухняка, о прибытии автомобилей и др.^{984}.

Повседневно занимаясь польскими делами, Дзержинский уделял внимание и борьбе с контрреволюцией и в других районах страны. В середине августа ему стало известно из шифровки заместителя председателя РВС Кавказской трудовой армии А. Г. Белобородова о борьбе с белогвардейским десантом на Кубани. Десант был высажен Врангелем при поддержке Антанты, чтобы отрезать от Советской республики один из самых хлебородных районов страны и поднять там восстание.

Не ранее 28 августа 1920 г. В.И. Ленин писал: «Тов. Дзержинский! Прилагаю шифровку т. Белобородова.

Опасность, по-моему, громадная.

Предлагаю:

от Политбюро принять директиву:

просить Оргбюро по соглашению с НКвоен и ВЧК выработать экстренные меры борьбы с опасностью восстания и мобилизовать достаточное количество сил военных, чекистских и партийных.

Передайте, пожалуйста, все это тотчас т. Крестинскому (он уезжает сегодня только на несколько часов) и со своей стороны тотчас примите все меры.

Если мы получим восстание на Кубани, вся наша политика (о которой говорили в Цека) крахнет. Надо во что бы то ни стало не допустить восстания, не пожалеть на это людей и сил. Не послать ли туда Манцева?»^{985}.

Дзержинский отдал распоряжение своим заместителям о срочном выполнении указания Ленина, а сам продолжил заниматься польскими делами. В начале сентября 1920 г. десант был разгромлен, его остатки бежали в Крым.

2 сентября 1920 г. в 10 часов вечера по предложению Л.П.Серебрякова Ф.Э. Дзержинский выехал на два дня в Москву^{986},а затем вернулся на фронт.

Победа поляков во второй половине сентября 1920 г. устранила непосредственную угрозу коммунизма в Европе. Начались переговоры. В сентябре 1920 г. польский министр Сапега обратился к Чичерину просьбой освободить арестованного в Баку Титуса Филипповича и делегацию при нем. 12 сентября 1920 г. Дзержинский телеграфировал: «Согласиться на это никоим образом нельзя. Филиппович виднейший враг Совроссии и пребывание его у нас в тюрьме спасет многим коммунистам жизнь. Выясните местонахождение Филипповича и переведите его в Особотдел Вечка»^{987}.

20 сентября 1920 г. пленум ЦК РКП (б) по предложению Л.Д. Троцкого решил демобилизовать Ф.Э. Дзержинского и возвратить его к работе в ВЧК, обязав отбыть отпуск для лечения^{988}.

В то время как Красная Армия вела борьбу с польскими войсками, Врангель добился больших успехов, его армия, выйдя из Крыма, широко распространилась по Таврии и заняла угрожающее положение по отношению к правобережной Украине. Неудачи на врангелевском фронте привели к середине сентября 1920 г. к решению выделить этот участок в самостоятельный фронт. До этого врангелевский фронт подчинялся командующему Южного фронта, действовавшему против белополяков. Южный фронт был переименован в Юго-Западный. Фронт же против Врангеля был наименован Южным. Его командующим был назначен М.В.Фрунзе. Под его руководством Крым был освобожден: один за другим пали Симферополь, Феодосия, Севастополь и Керчь. К 16 ноября 1920 г. полуостров был занят Красной армией.

Подписание большевиками и поляками 12 октября 1920 г. Рижского перемирия можно считать концом интервенции и заключительным актом влияния на нашу Гражданскую войну мировой войны. Эвакуации врангелевцев из Крыма (14–16 ноября) через месяц после Рижского перемирия по существу явилась и концом Гражданской войны в Советской России.

Война с Польшей свидетельствовала о необходимости улучшения разведывательной работы. Не случайно в сентябре 1920 г ЦК РКП(б) отмечал, что «мы шли на Варшаву вслепую и потерпели катастрофу». Но в работе органов ВЧК и военной разведки РККА были и серьезные успехи. Во время войны с Польшей чекистам удалось арестовать и привлечь сотрудничеству главу резидентуры польской разведки в Советской России И.И. Добржинского. А.Х. Артузов подметил и использовал некоторые взгляды резидента, интересовавшегося марксизмом и критически относившимся к политике Ю. Пилсудского, а главное Дзержинский согласился выполнить его условие отпустить в Польшу агентов, сотрудничавших с Добржинским по патриотическим убеждениям. В результате чекистам удалось разгромить главную резидентуру польской разведки. Более того, Доборжинский уже в качестве сотрудника Особого отдела ВЧК Сосновского и бывший резидент польской разведки в Петрограде В. Стацкевич были откомандированы на Западный фронт, где сорвали покушение на командующего фронтом М.А. Тухачевского^{989}.

С возвращением в Москву Дзержинский занялся текущими делами ВЧК и выполнением партийных заданий. 29 сентября 1920 г. ЦК РКП (б) поручил ему ознакомиться с заявлением Коллегии НК РКИ П. А. Кобозева, в котором утверждалось, что руководители НКПС отправляли на фронт коммунистов, разоблачавших злоупотребления в аппарате наркомата. Была создана комиссия для проверки указанных фактов. Оказалось, что заявление Кобозева основано на анонимных письмах. 10 ноября 1920 г. ЦК РКП (б) утвердил доклад комиссии Ф. Э. Дзержинского о клеветническом характере заявления Кобозева. Председатель ВЧК дал указание подготовить приказ о тщательной проверке каждого заявления, дискредитирующего граждан. 13 ноября 1920 г. он поручил Г.Г. Ягоде «издать циркуляр по всем ЧК, ос. от. и ОРТЧК, что, если чьим-либо заявлениям или показаниям дается ход по возбуждению или прекращению дела, необходимо прежде всего выяснить вполне лицо заявителя со стороны его наличности партийности, честности, ибо очень часто заявитель оказывается анонимом или лицом, абсолютно не заслуживающим доверия, а между тем, давая ход таким, очень часто клеветническим заявлениям, дискредитируются честные товарищи и люди». В качестве примера Дзержинский привел дело Кобозева, оклеветавшего руководящих работников НКПС на основе анонимных заявлений, «что не было Кобозеву известно только потому, что не проверил и не выяснил подписавшихся под заявлениями».

«Необходимо, — отметил Дзержинский, — также в том же циркуляре приказать всех клеветников и обвинителей без достат. данных наказывать самым беспощадным образом… Приказ этот должен быть под распечатан и прочитан всеми ответственными работниками и следователями ЧК»^{990}.

Для объединения усилия чекистских и военных органов по охране революционного порядка в столице 20 октября 1920 г. СТО назначил Дзержинского председателем Московского Комитета обороны, подчинив ему в отношении внутренней службы войска Московского военного округа.

11 ноября 1920 г. Ф.Э. Дзержинский обратил внимание членов Оргбюро ЦК РКП(б) на расхлябанность комиссарского состава гарнизона Московского округа. Оргбюро решило «поручить тов. Соловьеву и Дзержинскому разослать циркулярную телеграмму по округу и губвоенкомам о необходимости поднятия дисциплины»^{991}.

С окончанием военной кампании в Крыму встал вопрос о стихийной и неорганизованной эвакуация пленных врангелевцев. 27 ноября Дзержинский и Склянский направили телеграмму в РВС Южного фронта, что это недопустимо, так как может привести к возникновению эпидемий. Они предложили немедленно принять решительные меры для прекращения эвакуации пленных из Крыма без предварительной санитарной обработки и установления в нужных случаях карантина; сообщить о количестве военнопленных, часть их распределить в районе Южного фронта, других — эвакуировать на север; срочно принять меры, чтобы ни один эшелон и даже отдельное лицо не проникали пока на север без указания центра, в отношении белья, обмундирования и мыла принять во внимание невозможность срочной помощи центра, а поэтому всемерно использовать местные средства; чрезвычайной военно-санитарной комиссии принять меры для обеспечения участия санитарных органов в эвакуации; иметь в виду, чтобы эпидемия ни в коем случае не должна быть занесена в армию, за что отвечает чрезвычайная санитарная комиссия Южного фронта^{992}.

4 декабря 1920 г. возникла необходимость решить вопрос о содержании aнаpxо-махновцев, арестованных на Украине. «Я думаю, — писал он Г.Г. Ягоде, — что придется не расправляться с ними административно, а передать трибуналу, но в таком случае с их стороны будут жестокие попытки бегства. Надо предупредить. Перевести главных в Москву. Подготовить для них место, обеспечить безопасный и без побегов провоз их сюда. Надо бы для этого кого-нибудь выбрать и послать к Манцеву. Советуйтесь по этому вопросу с оперативной тройкой»^{993}. Через четыре дня пленум ЦК РКП (б) заслушал доклад Дзержинского о махновцах и постановил поручить ему представить в ЦК доклад о судебном процессе над махновцами, когда все материалы по данному делу будут собраны^{994}.

С окончанием Гражданской войны органы советской власти решили, что военнопленные и перебежчики, захваченные на фронтах, благонадежность которых для особых отделов при РВС республики выяснить представляется затруднительным по первоначальному материалу, направляются в лагеря принудительных работ. Для установления единого порядка в откомандировании в Красную Армию военнопленных и перебежчиков, морально-политическая благонадежность которых будет в достаточной степени выяснена, освобождения инвалидов, предоставления отпусков и т. д. заместителем председателя PBСP Склянским и народным комиссаром внутренних дел Дзержинским при Главном управлении принудительных работ НКВД и подведомственных ему органов были созданы особые комиссии в составе представителей отдела принудительных работ НКВД, Особого отдела ВЧК, военного ведомства и по мере заинтересованности Революционного Военного трибунала. Эти комиссии должны были рассматривать следующие вопросы:

1. Откомандирование военнопленных и перебежчиков, лояльность которых будет в достаточной степени выяснена, в Трудовую или Красную Армию.

2. Освобождение инвалидов, болезнь и неспособность к труду которых будет установлена врачами после медицинского освидетельствования.

3. Откомандирование и распределение контингентов военнопленных и перебежчиков, числящихся за особыми отделами ВЧК и революционными военными трибуналами, на принудительные работы по месту их жительства, поскольку в данной местности установлена и укреплена советская власть.

Основанием для отнесения к одной из указанных групп мог служить материал комендантов лагерей состоящими при лагерях политическими агентами и другими должностными лицами и учреждениями, о морально-политической благонадежности каждого лица, свидетельства врачебных комиссий и т. п. Постановления, принятые по военнопленным офицерам, утверждаются Особым отделом ВЧК. Постановления комиссии носили обязательный характер и в мотивированном виде представлялись в отдел принудительных работ НКВД для исполнения^{995}.

Таким образом, в годы Гражданской войны контрреволюция зародилась на периферии бывшей Российской империи. Революция владела центром страны. В этом было преимущество красных, и в этом была слабость контрреволюции. С единым большевистским политическим центром боролась коалиция, интересы отдельных членов которой часто были прямо противоположными друг другу. Война, в которой обе стороны поставили на карту самый вопрос своего физического существования, после трехлетней исключительно ожесточенной борьбы закончилась победой красных. Белые были разбиты на всех фронтах. Но не везде победили и большевики: Финляндия, Эстония, Латвия и Польша при активной поддержке западных государств отстояли свою независимость.

В борьбе с противниками советской власти участвовали все государственные органы и общественные организации: парткомы и ячейки РКП (б), советы, ревкомы, комбеды, ревтрибуналы, суды, различные наркоматы и комиссии. Но в победу большевиков решающий вклад внести Красная Армия и ВЧК, которая обеспечивала безопасность Советской республики, а в ряде критически важных сфер ее вклад был решающим^{996}.

ВЧК под руководством Ф.Э. Дзержинского выявила и разгромила большинство крупных антисоветских подпольных организаций, участвовала в подавлении многочисленных мятежей и восстаний, парализовала деятельность спецслужб капиталистических государств, белых армий и эмигрантских центров, что явилось одной из важнейших предпосылок победы большевиков в Гражданской войне. Органы ВЧК, созданные в кратчайший срок, в сложных условиях смогла развернуть широкую и разностороннюю работу.

В 1917–1926 гг. сложным было не только международное, но и внутреннее положение Советской России. До 1921 г. у нее были лишь короткие передышки между военными действиями. Передышка после заключения Брестского мира 3 марта 1918 г. была недолгой. Разработанная и намеченная В.И. Лениным в «Очередных задачах Советской власти» программа создания основ экономики не могла быть реализованной в условиях начавшейся Гражданской войны и интервенции. РКП (б) стала воюющей партией, а страна — военным лагерем. После разгрома армии А.И. Деникина до начала борьбы с Польшей и войсками П.Н. Врангеля передышка также была короткой (февраль-апрель 1920 г.). И молодая республика использовала каждую передышку для укрепления своей экономической и оборонной мощи.

Важнейшей обязанностью председателя ВЧК в годы Гражданской войны являлось руководство чекистами в подавлении мятежей и восстаний, хотя главные усилия были направлены на борьбу со спецслужбами белогвардейских правительств и интервентов и на охрану тыла действующей армии.

После революции большевистская власть сразу же столкнулась с вооруженным сопротивлением противников. В первые дни в Петрограде отрядами революционных солдат и Красной гвардии было подавлено выступление юнкерских училищ.

13-17 марта 1918 г. были восстания в Орле, Брянске, Самаре и Симбирске, 24 марта в Гомеле. Одним из важнейших распоряжений Дзержинского в 1918 г… был приказ ВЧК от 25 июня об изъятии оружия у населения: всем лицам, не имевшим права и разрешения от органов власти на ношение и хранение огнестрельного и холодного оружия, взрывчатых веществ, бомбометов, кортиков, пулеметов, патронов, пулеметных лент, биноклей, бомб и пр., было предложено доставить все упомянутые выше в ВЧК в двухнедельный срок со дня опубликования приказа. Все губЧК были обязаны издать такой же приказ по уездам, волостям, селам и деревням «о разоружении богатеев, мужиков кулаков, попов, правых эсеров и меньшевиков». Через две недели дать еще три дня, после чего «приступить к планомерному разоружению и отбиранию всего вышеперечисленного, обходя дом за домом, деревню за деревней, улицу за улицей. «Необходимо это провести так, чтобы ни у одного кулака, ни у одного буржуя не осталось ни одного штыка, ни одного патрона». На все изъятое составить ведомости, оружие привести в порядок, смазать и сохранить; ведомости из уездов, волостей, сел и деревень доставить в губЧК, а из них — в ВЧК «без замедления». Председатель ВЧК предупредил, что «виновные в неисполнении сего будут подвергнуты суровому наказанию»^{998}.

Самыми трудными месяцем на первом году существования советской власти был июль 1918 г. после разрыва союза с левыми эсерами в связи с левоэсеровским мятежом в Москве и мятежом правых эсеров в других городах центра России.

6 июля во время работы V Всероссийского съезда советов они подняли мятеж. Около 3-х часов дня левые эсеры И.А. Андреев и Я.Г. Блюмкин, подделав подпись Дзержинского, с фальшивым удостоверением проникли в германское посольство и убили посла графа В. Мирбаха. Это было на руку военной партии Германии, которой важен был повод для начала наступления на Петроград, Москву и Царицын.

Еще в середине июня 1918 г. Дзержинский получил от Л.М. Карахана сведения, исходившие из германского посольства, подтверждавшие слухи о готовившимся покушении на жизнь членов германского посольства и о заговоре против советской власти. Немцами был дан список адресов, где должны были быть обнаружены заговорщики. Кроме этого списка, был дан в немецком переводе текст двух воззваний. Дело было передано для расследования Я.Х. Петерсу и М.Я. Лацису. Несмотря на конкретные указания, предпринятые ВЧК обыски ничего не обнаружили, и все арестованные по этому делу были освобождены. Дзержинский был уверен, что германскому посольству кто-то умышленно дает ложные сведения для шантажа или для других политических целей. Его уверенность опиралась не только на то, что обыски не дали никакого результата, но и на то, что доставленные чекистам воззвания в городе не распространялись.

28 июня председателю ВЧК Карахан передал новый материал, полученный им от германского посольства, о готовящемся заговоре. В частности, сообщалось, что в Москве против сотрудников германского посольства и представителей советской власти готовятся покушения, но одним ударом можно раскрыть все нити заговора для чего необходимо в этот же день, в 9 вечера направить верных неподкупных людей для обыска по адресу: Петровка, дом 19, кв. 35 и исследовать тщательным образом все находящееся в квартире: книги, журналы, каждый клочок бумаги и др. и, если будет найдено что-либо шифрованное, немедленно доставить в посольство, где его расшифруют. Хозяином этой квартиры был доктор И.И. Андрианов, у него проживал главный организатор заговора англичанин Ф.М. Уайбер.

После получения этих сведений Я.Х. Петерс и М.Я.Лацис послали по указанному адресу наряд для _:обыска. Было задержано несколько лиц, в том числе учитель английского языка Уайбер, у которого было найдено на столе в книге шесть шифрованных листков. Уайбер на допросе заявил, что он политикой не занимается и не знает, каким путем попали в его книжку шифрованные листки. Один из найденных листков, начинающийся шифром, был передан Караханом в посольства для расшифровки. Посольство отослало в ВЧК расшифрованный листок и сам ключ шифра. Остальные листки расшифровали Дзержинский, Карахан и Петерс.

Ознакомившись с содержанием этих листков, Дзержинский пришел к убеждению, что кто-то шантажирует и ВЧК, и германское посольство и, может быть, Уайбер тоже жертва этого шантажа. Чтобы развеять сомнения, Дзержинский попросил Карахана познакомить его непосредственно с кем-либо из германского посольства. На встрече с Куртом Рицлером и лейтенантом В.А. Миллером, он высказал свои сомнения и уверенность, что кто-то их шантажирует. Рицлер указал, что шантаж трудно предполагать, так как денег дающие ему сведения лица от него не получают. Председатель ВЧК указал, что могут быть и политические мотивы предполагаемой мистификации, как, например, желание врагов направить их внимание по ложному следу.

Что в деле кроется какая-то интрига, Дзержинский еще более убедился после получения достоверных сведений о том, что именно Рицлеру сообщено, будто ВЧК смотрит сквозь пальцы на заговоры против германского посольства. Недоверием к себе Дзержинский объяснял тот странный факт, связывающий ему руки в раскрытии заговорщиков или интриганов, когда ему не было сообщено об источнике сведений о готовящихся покушениях. Этим недоверием он объяснял и тот факт, что в ВЧК сразу не был прислан ключ к шифру и потребовалось убеждать Рицлера дать его ВЧК, но тот первоначально предлагал весь найденный материал направить в посольство. Очевидным для Дзержинского было и то, что это недоверие было возбуждено лицами, имевшими какую-либо цель помешать раскрытию настоящих заговорщиков, о существовании которых, на основании всех имеющихся данных, не приходилось сомневаться. Он опасался покушений на жизнь Мирбаха со стороны монархистов, желавших добиться реставрации при помощи военной силы германского милитаризма, а также со стороны савинковцев и спецслужб Англии и Франции. Недоверие к Дзержинскому со стороны дававших материал, связывало ему руки.

Результаты обыска и содержание шифрованных листков и сам способ шифрования (шифр детский — каждая буква имела только один знак, слово отделялось от слова, употреблялись знаки препинания и др.) и неизвестность источника не давали никаких нитей для дальнейшего следствия. Опыт же ему подсказывал, что источникам, не подлежавшим проверке, нельзя доверять. Кроме того, в данном случае трудно было доверять и потому, что упоминаемая в шифрованном письме некая Бендерская, видимо, соучастница заговора, была, как было сказано Рицлером, одновременно и осведомительницей посольства. Рицлер попросил ее пока не арестовывать, так как можно лишиться ценного источника информации. В расшифрованном в немецком посольстве первом листке фамилия «Бендерской» была заменена точками.

Дзержинский попросил Рицлера спросить своего осведомителя, откуда он знал, что можно обнаружить материал, произведя обыск ровно в 21 час, не раньше и не позже, откуда получил шифр, какое было назначение найденных шифрованных листков, кого он знает из заговорщиков и др. Через Карахана он просил свести его с осведомителями. Но фамилия главного осведомителя не была названа, а о Бендерской сообщено, что, когда она пришла в посольство в первый раз, у нее был замечен и отобран револьвер (Перед обнаружением шифрованных листков Бендерская была приведена в ВЧК по какому-то маловажному делу и отпущена. Следствие вел заведующий уголовным подотделом Визнер,).

Наконец, Рицлер согласился познакомить Дзержинского со своим осведомителем. За два дня до покушения Дзержинский встретился с осведомителем. В начале беседы присутствовал лейтенант Миллер. Председатель ВЧК распросил осведомителя и понял, что его сомнения подтверждаются неуверенными ответами и старанием посеять к нему недоверие со стороны Миллера. Когда лейтенант стал уходить, осведомитель В.И. Гинч хотел тоже уйти, но, услышав заверение Миллера, что ему нечего опасаться и с ним ничего не случится, и он остался. В конце беседы Гинч попросил Дзержинского о пропуске в ВЧК, сказав, что он несколько раз был там со сведениями, но его не хотели выслушивать, был и в отряде Попова, но тоже толку не добился.

После свидания с осведомителем у Дзержинского больше не было сомнений в факте шантажа, но он не мог понять цели, думая, что цель шантажистов «сбить комиссию с толку» и занять ее не тем, чем нужно. А германскому посольству сообщил, что считает арест Гинча и Бендерской необходимым, но ответа не получал. Они были арестованы только после убийства графа Мирбаха.

Заместитель председателя ВЧК В.А. Александрович был введен в комиссию в декабре 1917 г. в качестве товарища председателя по категорическому требованию членов Совнаркома — левых эсеров. Он имел такие же права, как и председатель: подписывать все бумаги и делать распоряжения вместо него. Он хранил большую печать, которая была приложена к подложному удостоверению от якобы имени Дзержинского, при помощи которого Блюмкин и Андреев совершили убийство. Яков Блюмкин был принят в комиссию по рекомендации ЦК левых эсеров для организации в контрреволюционном отделе контрразведки по шпионажу. За несколько дней до покушения Дзержинский получил от Ф.Ф. Раскольникова и О.Э. Мандельштама, работавшего в Петрограде у А.В. Луначарского, сведения о том, что Блюмкин не раз заявлял, что жизнь людей в его руках, подпишет бумажку — через два часа нет человеческой жизни; вот, мол, у меня сидит большая культурная ценность поэт. Пусловский, подпишу ему смертный приговор, но, если собеседнику нужна эта жизнь, он ее оставит и т. д. Когда возмущенный Мандельштам запротестовал, Блюмкин стал ему угрожать, что, если тот кому-нибудь скажет о нем, он будет мстить всеми силами. Эти сведения Дзержинский передал Александровичу, чтобы тот взял от ЦК левых эсеров объяснения и проверил сведения о Блюмкине для предания его суду. И тогда же на собрании комиссии было решено контрразведку распустить, Блюмкина пока оставить без должности. До получения объяснений от ЦК левых эсеров Дзержинский решил о полученных данных против Блюмкина комиссии не докладывать.

Сведение об убийстве графа Мирбаха Дзержинский получил 6 июля около 3 час. дня от В.И.Ленина и немедленно поехал в посольство вместе с Караханом и отрядом чекистов, следователями и комиссарами для поимки убийц.

В.Д. Бонч-Бруевич вспоминал, что как только стало известно о покушении на германского посла Мирбаха, они с Дзержинским подъехали к посольству, был быстро очищен переулок от скопившейся толпы и установлен строгий порядок.

Миллер встретил председателя ВЧК горьким упреком: «Что вы теперь скажете, господин Дзержинский?» и показал на бланке комиссии удостоверение с его подписью. Оно давало полномочия Блюмкину и Андрееву просить по делу аудиенции у графа Мирбаха. Но такого удостоверения Дзержинский не подписывал, подписи его и И.К. Ксенофонтова были скопированы. Блюмкин повел себя как провокатор^{999}.

Они вошли в комнату и увидели развороченный взрывом пол, выбитые стекла, испещренные ямками и ссадинами потолок и стены, что свидетельствовало о мощном взрыве. Дзержинский, сделав распоряжения по ВЧК, вышел из комнаты весь взволнованный, Бонч-Бруевич сообщил ему, что сюда едут Ленин и Свердлов.

«Это хорошо, — бросил мне Дзержинский…

В это время приехал на автомобиле один из чекистов и сообщил, что конный полк ВЧК, находившийся под командой левого эсера Д.И. Попова, восстал и отказался повиноваться распоряжениям Советского правительства.

— Как? — воскликнул возмущенный Дзержинский. — Это не может быть! Это ерунда!..Я сейчас поеду туда и разберусь, в чем дело…

— Ни в коем случае вам ехать не надо, — сказал Бонч-Бруевич Дзержинскому, — вы только испортите дело…

Свердлов присоединился к мнению Дзержинского, говоря, что стоит Феликсу приехать, и все будет в порядке.

Тут же были получены сведения по телефону, о том. что все левые эсеры, работавшие в ВЧК, исчезли из помещений, а заместитель председателя ВЧК Александрович не только исчез, но и захватил с собой кассу ВЧК, в которой было около полутораста тысяч рублей.

Дзержинский негодовал. Сведения, приходившие с разных сторон, его не только раздражали, не только волновали, но очень сильно возбуждали.

— Нет, я поеду к ним во что бы то ни стало… твердил он свое»^{1000}.

Тогда еще Дзержинский не подозревал левых эсеров в измене, считая, что Блюмкин обманул их доверие, и распорядился немедленно разыскать и арестовать убийц. Не подозревая предательства левых эсеров, он выехал в отряд Попова, куда мог скрыться убийца. Он, как и Я.М. Свердлов, был убежден, что личная поездка даст возможность установить не только местопребывание убийцы, но и выяснить, насколько это убийство не личный акт, а заговор всей партии. Но партия левых эсеров начала мятеж против советской власти. Мятежники захватили здание ВЧК, телефонную станцию и начали военные действия, заняв вооруженными силами небольшую часть Москвы. Большинство отряда Попова состояло из деморализованных черноморских матросов и разоруженных анархистов. Попов и Александровичем приняли в отряд ВЧК этих людей, скрыв его численность. Ранее в отряде служили красноармейцы-финны, большинство которых ушло на чехословацкий фронт, а многих Попов выгнал, оставив около 200 человек. На вооружении отряда были три броневика и три мортирные пушки и около трех тысяч гранат. Всего же мятежников насчитывалось около 1800 человек, в их распоряжении было до 8 орудий, 4 броневика и 48 пулеметов.

Приехав в отряд, председатель ВЧК задал вопрос, где находится Блюмкин, и получил в ответ, что его в отряде нет, он ухал в какой-то госпиталь. Дзержинский потребовал, чтобы к нему привели дежурных, которые стояли у ворот и могли бы подтвердить отъезд Блюмкин. Но дежурных ему не привели. Заметив колебание Попова и шапку скрывшегося Блюмкина на столе, Дзержинский потребовал открыть все помещения, приказав отряду остаться на своих местах, в сопровождении трех чекистов, начал обход помещения. В это время к нему в сопровождении нескольких десятков вооруженных матросов подошли члены ЦК левые эсеры П.П. Прошьян и В.А. Карелин и заявили, напрасны поиски Блюмкина, он убил графа Мирбаха по распоряжению ЦК партии эсеров. Дзержинский объявил Прошьяна и Карелина арестованными и сказал присутствовавшему здесь же Попову, что если он не подчинится и не выдаст их, то, как изменник, получит пулю в лоб. Попов ответил: «Я вам подчинялся и выполнял ваши требования до тех пор, пока не получил приказа из ЦК нашей партии, которому должен подчиниться». А Прошьян и Карелин заявили, что они повинуются приказанию, но перешли в соседнюю комнату, где заседал ЦК левых эсеров, вызвали М.А. Спиридонову, Ю.В. Саблина, Б.Д. Камкова, Черепанова, В.А. Александровича, В.Е. Трутовского, начальника их боевой дружины Э. Фишмана и др. Дзержинского со всех сторон окружили матросы, а Саблин приказал сдать оружие. Дзержинский обратился к матросам, спросив, позволят ли они, чтобы был разоружен председатель ВЧК, в отряде которого они состоят. Матросы заколебались. Тогда Саблин с пришедшими 50 матросами из соседней комнаты при помощи Прошьяна обезоружили Дзержинского. После этого Черепанов и Саблин заявили, что большевики стоят перед совершившимся фактом: Брестский договор сорван, война с Германией неизбежна, пусть будет и здесь так, как на Украине, мы уйдем в подполье; коммунисты могут оставаться у власти, но должны перестать лакействовать перед Германией, которая займет Россию до Волги; Муравьев уже идет на Москву, латыши 1-го стрелкового полка и солдаты Покровских казарм перешли на их сторону, с ними и отряд Я.К. Венглинского, авиационные части и две тысячи донских казаков, все Замоскворечье, рабочие и красноармейцы Москвы.

Дзержинский им ответил, что они выполняют желания и планы английских и французских банкиров и являются предателями и изменниками революции. Из другой комнаты вышла Спиридонова и, чтобы поддержать настроение матросов, обратилась к ним с речью, указав, что большевики являются изменниками революции, так как они лакействуют перед немцами, выполняя их волю.

Видя нерешительность матросов, Спиридонова и другие члены ЦК устроили митинг. В это время их каптенармус выдавал мятежникам по две пары сапог, консервы, баранки и сахар.

Помимо Дзержинского левые эсеры арестовали председателя Моссовета П.Г.Смидовича, М.Я. Лациса и еще 27 коммунистов.

Постепенно становилась ясной лживость заявлений левых эсеров: они арестовали Я.К. Венглинского, из его отряда они заманили к себе обещанием раздачи консервов 20–40 человек, которых задержали под страхом расстрела; был доставлен командир из Покровских казарм, который показал, что находящиеся там люди остались верны советской власти.

Почти все мятежники были пьяными. Сам Попов на глазах у всех выпил стакан спирту. Насколько они были пьяными, свидетельствует разорвавшаяся граната, которой были смертельно ранены два человека.

Днем мятежники стали обстреливать чердаки незанятых домов, всех, пытавшихся уйти от их патрулей, расстреливали на месте. Из трех разведчиков, посланных Кремлем, расстреляли одного. По рассказам спасшихся от этой беспорядочной стрельбы, пострадали многие посторонние лица. Все финны и солдаты из отряда Венглинского, обслуживавшие две пушки, были на стороне пленников, но они были терроризированы матросами, среди которых раздавались угрожающие голоса о расправе над пленными. Большинство же, чувствуя себя неуверенно, действовало нерешительно. Но на слова Дзержинского, что они сами призывают немцев, в подполье могут уйти только главари, а приход немцев означает полнейшее порабощение народа, отвечали заученной фразой Спиридоновой: не хотим лакействовать перед Мирбахом.

Вечером прибежали Саблин и Попов, которые сообщили, что на съезде принята резолюция о подавлении мятежа левых эсеров, а фракция левых эсеров во главе со Спиридоновой арестована. Действительно, У1 Всероссийский съезд советов арестовал фракцию левых эсеров (352 человека). Попов в ответ на это грозил снести пол-Кремля, полтеатра и пол-Лубянки. Но настроение в отряде с каждым новым известием становилось все более подавленным.

К 2 часам ночи 7 июля левые эсеры были окружены советскими войсками, которые утром перешли в наступление. Когда загремели пушки и первый снаряд попал в их штаб, весь ЦК левых эсеров обратился в бегство, переодевшись в гражданское платье. «Подлые трусы и изменники убегают», — кричали им арестованные.

С каждым новым выстрелом оставалось все меньше матросов. После разрушения здания штаба снаряды стали попадать в дом, в котором находились арестованные. Из сочувствующих им финнов и других они организовали себе охрану и перешли с ними в мастерскую. Во время перехода, они обратились к собравшимся там солдатам со словами: как не стыдно им поддерживать изменников революции. В ответ Саблин, ругаясь, стал угрожать солдатам, приказал занять свои посты. Но солдаты в мастерской передали арестованным оружие и гранаты. Мятежники взяли лошадей и пушки без замков, вынутых сочувствующими Дзержинскому солдатами, и ушли к Курскому вокзалу^{1001}.

Мятеж был ликвидирован, около 300 мятежников захвачено в плен. 8 июля 13 активных участников мятежа, в том числе и Александрович, по постановлению ВЧК были расстреляны. 27 ноября 1918 г. Верховный Революционный трибунал приговорил к расстрелу успевшего скрыться Попова и заочно 9 членов ЦК левых эсеров к тюремному заключению на различные сроки.

Если в Москве мятеж был подавлен в течение суток, то большие трудности чекисты и армейские части встретили в Ярославле. Но мятежники выступили и в Муроме, Владимире, Ростове, Рыбинске, Елатьме. Они рассчитывали на поддержку Антанты, но те с помощью запоздали. Однако ожесточенные бои шли 17 дней, с 6 по 21 июля, за Ярославль. Там мятеж организовал «Союз защиты родины и свободы». Он являлся частью общего плана антисоветских мятежей в городах верхней Волги для создания единого фронта с интервентами с Севера и с белочехами в среднем Поволжье, а затем наступления на Москву и свержения советской власти.

Восстание в Ярославле подготовила подпольная организация офицеров во главе с А.П. Перхуровым, направленная Савинковым из Москвы. Мятеж начали в ночь на 6 июля 106 заговорщиков, к которым присоединилась часть населения. Мятежники обезоружили милиционеров, захватили арсенал с оружием, почту, телеграф, банк, центральную часть города, арестовали более 200 коммунистов. Перхуров объявил себя «главнокомандующим Ярославской губернии» и командующим группой войск «Северной добровольческой армии». Мятежники провозгласили необходимость созыва Народного Учредительного собрания. В городе начался белый террор.

Антисоветские мятежи не имели успеха, они были подавлены в Рыбинске 8 июля, в Муроме — 9 июля. После жестокого подавления восстания была проведена фильтрация населения. Следственная комиссия, направленная Дзержинским, за 5 дней (24–28 июля) расстреляла 428 человек^{1002}.

Любопытна дальнейшая судьба полковника Перхурова. 11 августа 1921 г. из Екатеринбурга по распоряжению Дзержинского под усиленной охраной он был выслан в Москву. В виду важности преступника, ответственность за его доставку была возложена на губЧК Екатеринбурга^{1003}. 24 апреля 1922 г. Дзержинский писал Уншлихту: «Полагаю, что Перхурова лучше было бы сначала судить, а потом можно было бы и помиловать. Стоило бы зафиксировать Ярославское восстание в судебном процессе. А вопрос о помилований следовало бы рассмотреть детально»^{1004}.

Московское восстание левых эсеров имело резонанс и в Поволжье. Главком Восточного фронта Муравьев, хотя и призвал 9 июля 1918 г. в свом приказе войска «к исполнению своего революционного долга», но на следующий день переехал из Казани, где находился штаб фронта, в Симбирск с отрядом около тысячи человек, занял несколько объектов города, арестовал ряд советских и партийных работников, в том числе командующего 1-й армией М.Н. Тухачевского. Назвав себя «главкомом армии», телеграфировал в СНК, германскому посольству и командованию Чехословацкого корпуса об объявлении войны Германии. В то же время призвал добиваться поддержки местного совета, приказав «войскам своего фронта перестроиться фронтом на запад и двигаться на Москву»^{1005}.

СНК декретом от 11 июля объявил Муравьева вне закона. Войска фронта не поддержали мятеж. При аресте 11 июля Муравьев оказал вооруженное сопротивление и был убит. Историки называют его политическим авантюристом. Но так ли то? От советской власти он не отказался, а выполнял все ее решения, сражался на фронтах, и, подчиняясь партийной директиве руководства свой партии, не признал Брестского мира и выступил против большевиков.

В годы Гражданской войны шло по нарастающей недовольство крестьянства политикой коммунистов. Судьба страны в большей мере зависела от поведения крестьянства-основного класса до и после революции. Оно в своей массе по-прежнему оставалось мелким, раздробленным, сохранило частную собственность на орудия и средства производства. После революции произошло осередня-чивание бедноты, улучшилось материальное положение крестьян. Они от большевистской власти получили землю (по крайней мере, в районах помещичьего землевладения), о которой мечтали несколько веков. Поэтому на стороне большевиков было абсолютное большинство деревни-бедняки и батраки, и всякая угроза возвращение помещиков и потери земли, установление диктатуры белых генералов рассматривались ими как большая опасность, чем диктатура большевиков. Преобразования в деревне проходили в очень сложной обстановке.

Крестьянство, мечтавшее о возделывании земли, было крайне заинтересовано в мире. Но после разгрома белогвардейцев и интервентов ожесточенная борьба не прекратилась. Окончание Гражданской войны и борьбы с интервентами не означало наступления мира во многих районах страны.

После Гражданской войны страна, как отмечал В.И. Ленин, получила не передышку, а нечто более серьезное. «Мы имеем, — говорил он 21 ноября 1920 г., — новую полосу, когда наше основное международное существование в сети капиталистических государств отвоевано»^{1006}. Он расценил положение страны, прежде всего с точки зрения военной опасности, и тактика РКП (б), по его мнению, должна была быть такой, чтобы «помешать западноевропейским контрреволюционным государствам раздавить нас»^{1007}.

Вполне понятно, что противники советской власти за рубежом оказывали всяческую поддержку антибольшевистским выступлениям. Так, открытая антисоветская политика Японии выражалась в оказании всесторонней поддержки «Приморскому правительству» М.К. Дитерихса, якутскому тойонству и бандитам, свирепствовавшим в тайге.

До конца 1920 г. крестьянское движение блокировалось то с «белыми», то с «красными», оставаясь относительно самостоятельной силой. После войны значительная его часть перешла к организованному повстанческому движению, выступив против советской власти с оружием в руках. Это было следствием внутреннего политического кризиса, конфликта между властью и значительной частью ее социальной базы. В.И. Ленин так определил источник кризиса: «Наша обстановка, наша собственная среда»^{1008}.

Новая крестьянская война была продолжением войны против помещиков и власти «за землю и волю», развернувшейся, по мнению ряда авторитетных историков, с начала ХХ в., и то затихая, то усиливаясь, продолжалась в 1917–1918 гг., вылилась в конце концов в широкомасштабную Гражданскую войну, которая охватила ряд районов страны.

Внутренний кризис в стране обнаружил недовольство и значительной части населения. О ее настроении свидетельствует стихотворение Жуковского-Жука «Родные картинки»: «Иностранцы, интервенты, // Заморские черти, // Эполеты, позументы // И вагоны смерти, // Комячейки, чрезвычайки, // Госполитохрана, // Плети, шомпола, нагайки, // Пытки, атаманы, // Всюду сеть «демократизма» // С примесью дворянской // И утопии марксизма // Во стране крестьянской^{1009}.

На главную причину недовольства значительной части, например, сибирского крестьянства указывал Ленин: они улучшения от революции не видели. Да и продразверстка воспринималась очень остро и вызывала недовольство. Принудительные заготовки по уездам и деревням вели к отказам и сопротивлению крестьян.

Политическое руководство Советской России видело выход из создавшегося положения в переходе от военного коммунизма к новой экономической политике. Нэп была введена резолюцией Х съезда РКП (б) от 15 марта 1921 г. «О замене разверстки натуральным налогом». А 21 марта 1921 г. декретом ВЦИК РСФСР была отменена государственная хлебная монополия и продразверстка как способ ее осуществления. Но для реализации нэпа требовалось время, следовало учитывать и сложное положение и в социально-психологическом отношении. В деревню возвратились не только демобилизованные красноармейцы, но и бывшие солдаты белых армий, амнистированные участники мятежей и др. И победители, и побежденные оказались в одной деревне, нередко являясь соседями и родственниками. Только в Тамбовскую губернию к августу 1922 г. прибыло из лагерей и ссылки до 20 тыс. человек^{1010}.

Уникальным явлением для советской действительности был «красный бандитизм», как следствие отрицательного отношения части населения к нэпу. Вместо заслуженного поощрения и чувство удовлетворения за нечеловеческое напряжение военных лет, нэп обернулся для многих крушением идеалов и личных надежд, нищетой, лишением постов в советах, кооперации, при этом зачастую увольнение сопровождалось «шутками», как писал в газету «Беднота» секретарь Жуковского волостного парткома Пензенской губернии И. Пиреев: «Было вам время — прокомбедились и отъячейкились»^{1011}.

Сущность «красного бандитизма» проявлялась в активных действиях отдельных групп населения, взявших на себя функции органов власти, в самочинных расправах без суда и следствия над советскими служащими и видными коммунистами, убийствах специалистов и др. В составе этих групп и отрядов были многие исключенные из РКП (б) и органов власти в результате партийных и административных чисток. Например, в 1921 г. почти целиком были изгнаны руководители губЧК Новгорода, Пскова, Астрахани и других городов. Во время чисток было много произвола, отсутствовала элементарная забота об оставшихся без работы и средств существования. Среди исключенных было много людей, не принявших новую экономическую политику и посчитавших ее «предательством интересов революции»; к тому же среди рядовых граждан росла ненависть к бюрократизму и новому чиновничеству. Поэтому-то они и начинали борьбу против нэпманов, административного персонала, бюрократов. Наибольший размах «красный бандитизм» получил в Екатеринбургской, Енисейской и Иркутской губерниях, в Кузнецком бассейне, Щегловском и Мариинском уездах Томской области и на Алтае^{1012}.

Между мятежами и бандитизмом была сама тесная связь. Нередко разгромленные формирования мятежников превращались в бандитские отряды. У Советского правительства не было возможности приступить к восстановлению народного хозяйства из-за повстанческого движения и бандитизма в ряде регионов страны. В этой связи нельзя не согласиться с мнением Ф. Энгельса о нетерпимости Вандеи в сердце государства.

Принципиальное отличие французской Вандеи и восстаний крестьян в Советской России заключалось в том, что Вандея была инспирирована иностранной державой, а восстания в России имели глубокие социальные корни и опирались на широкую социальную базу для антиправительственных выступлений не только в лице бывших белогвардейцев, остатков помещичьего класса и буржуазии, но и значительной части крестьян, рабочих и интеллигенции.

Крестьянское повстанческое движение было одним из видов вооруженной борьбы, особой войны, противоборства, пожалуй, органично присущей только России ХХ в., как стремление определенных социальных групп разрешить накопившееся проблемы.

Повстанчество и бандитизм наносили огромный ущерб народному хозяйству: взрывались мосты, водокачки, железнодорожное полотно, уничтожались телефонная и телеграфная связь, сжигались здания советов, клубы, народные дома, устраивались крушения поездов. Бандитизмом были в большей или меньшей степени поражены как центральные, так и окраинные районы страны.

Для пополнения своих формирований руководители мятежей и восстаний прибегали к различным методам: от насильственных мобилизаций до провокаций. Часто мобилизации проводились под угрозой расстрелов, конфискации имущества. Так, в Тамбовской губернии было мобилизовано мужское население в возрасте от 16 до 35 лет, в Западной Сибири — от 18 до 46 лет, в Карелии — все взрослое мужское население.

У повстанческих формирований, как правило, не было программы, ее заменяли лозунги. Так, руководитель восстания в Якутии генерал А.Н. Пепеляев следующим образом сформулировал политическое кредо мятежников: «Интернационализму мы противопоставляем горячую любовь к народу и Родине, безбожию — веру в бога и партийной диктатуре коммунистов — власть всего народа»^{1013}. Но требования восставших были близки и понятны многим красноармейцам (в основном выходцам из крестьян), поэтому командование часто сталкивалось с их нежеланием выполнять приказы и было вынуждено свои части пополнять или расформировывать, как «зараженные бандитизмом и массовым дезертирством», а для восстановления боеспособности личного состава применять аресты, предавать суду ревтрибунала многих красноармейцев^{1014}.

В ликвидации повстанчества и бандитизма большой вклад внесли чекисты, которые применяли специальные методы борьбы. И главными из них были: внедрение агентуры в банды в целях выявления их состава и планов, уничтожали главарей банд, разлагали банды изнутри, применяли вооруженную силу по согласованию с военным командованием и др. Важным подспорьем в борьбе с бандитизмом был оперативный учет (регистрация), как составная часть наблюдения за противниками власти. В числе лиц, подлежавших регистрации, были участники повстанческого движения и бандитизма. Но, несмотря на наличие самостоятельных структур и своих войсковых формирований, учитывая их многочисленность и организованность, ВЧК не была в состоянии не только подавить мятежи и повстанческое движение, но и ликвидировать бандитизм. Поэтому предпочтение в решении этой задачи на начальном этапе было отдано частям РККА, которые координировали свои действия с аппаратом ВЧК. На втором этапе — при завершении операций, органы ГПУ-ОГПУ решали свои задачи собственными силами при активной помощи частей и подразделений РККА и частей ЧОН^{1015}.

В 1919 г. для подавления мятежа на Дону в числе других были направлены командные курсы, и В.И. Ленин поручил 25 апреля Э.М. Склянскому, чтобы тот согласовал многие вопросы с Ф.Э. Дзержинским, в том числе и о направлении «самых энергичных людей»^{1016}.

Весной 1919 г. в Землянском уезде Воронежской губернии произошли выступления крестьян и дезертиров, организованные эсерами. Бандитами был разгромлен уездный комитет партии и ряд советских учреждений. По сообщению Землянского уездного исполкома, уезд оказался в катастрофическом положении. Восставшие дезертиры нарушили работу советских учреждений, прекратился сбор налогов. Медицинский персонал, не получая жалованья уже три месяца, отказался работать. Отсутствие средств грозило остановкой работы всех государственных учреждении. Уездный исполком просил выделить ему два миллиона рублей. 5 мая 1919 г. В.И. Ленин направил этот материал Ф.Э. Дзержинскому. Принятыми мерами ВЧК выступление крестьян и дезертиров было подавлено^{1017}.

19 мая 1919 г. СТО поручил Дзержинскому и Склянскому «принять самые энергичные меры к тому, чтобы извлечь из страны то оружие, которое до сих пор не используется для военных надобностей, и передать его Военному ведомству». Особое внимание было обращено на Донскую область. Вместе с тем они должны проверить фактическую наличности оружия у Военного ведомства, еженедельно делая доклады в Совете Обороны по данному вопросу^{1018}.

13 июня 1919 г. в фортах «Красная Горка», «Серая Лошадь» и «Обручев» вспыхнул мятеж, который по плану заговорщиков должен был послужить сигналом к восстанию в Кронштадтской крепости и в Петрограде. Чекисты, руководимые Я.Х. Петерсом и М.С. Кедровым, сумели в короткий срок выявить и взять под свой контроль нити заговора и в ночь на 14 июня нанесли упреждающий удар. Были арестованы руководители заговора в Кронштадте и на кораблях Балтийского флота, а при массовых обысках и облавах, проведенных совместно с отрядами рабочих удалось изъять 7 тыс. винтовок, более 140 тыс. патронов 600 револьверов и много другого оружия^{1019}. В ночь на 16 июня быстрыми и решительными ударами по фортам с моря и с суши мятеж был подавлен.

11 июля 1919 г. по докладу Дзержинского «О восстаниях дезертиров и зеленых» СТО поручил РВС Республики принять меры к увеличению числа войск ВЧК^{1020}.

В начале 1920 г. Дзержинский снова в центре событий. На севере Башкирии вспыхнуло восстание против советской власти. Положение в республике осложнилось из-за попытки руководителей Башкирского ревкома разгромить обком РКП (б). 16 февраля 1920 г. в ЦК РКП (б) Ф.Э. Дзержинским был сделан доклад о политическом положении в Башкирии. ЦК возложила на него борьбу с контрреволюцией в этой республике, а Артем (Ф.А. Сергеев) был назначен уполномоченным ВЧК по борьбе с башкирской контрреволюцией.

На следующий день Дзержинским была направлена телеграмма представителю ЦК РКП(б) в Башкирской республике Ф.А.Сергееву (Артему). В ней говорилось, что в Башкирии действуют контрреволюционные силы при содействии эсеров и антисоветских агентов, что подтверждается письмом правого эсера В.М. Чернова и бюллетенями партии правых эсеров, в которых указывается на желание этой партии создать «третью силу» Гражданской войны, объединить национальные республики Запада, Кавказа, Украины и Востока для борьбы с Советским правительством. Все ЧК и особые отделы, находившиеся на территории Башкирии и прилегающих к ней губерний, Дзержинский подчинил во всех отношениях Артему. Ему было предложено немедленно принять следующие меры: показать населению, что все попытки контрреволюционных агентов: белогвардейцев, правых эсеров и т. п., стремящихся поднять темные, несознательные массы Башкирии против Советской республики, натолкнуться на беспощадные репрессии со стороны ВЧК; повести твердую политику и заставить местные власти немедленно произвести аресты и выдать всех активных и пассивных действующих всех лиц, замешанных и подозреваемых в контрреволюционной деятельности; приступить к сбору материалов о башкирской контрреволюции; установить и сообщить, где и какие находится части войск ВНУС (род оружия, боеспособность) и привести их в боевую готовность; «твердой рукою карать всех контрреволюционеров, не останавливаясь перед применением высшей меры наказания через специально устроенные полевые трибуналы»; копии материалов о контрреволюционерах высылать с нарочным председателю ВЧК, с которым поддерживать связь по телеграфу не менее двух раз в неделю, а записками сообщать о ходе событий; особое внимание обратить на группы русских переселенцев, осевших в Башкирии, которые используются контрреволюцией, разъяснять усиленной агитацией среди местного населения политику правительства, «указывая, что РСФСР с должным вниманием и уважением относится и будет относиться к независимой Советской Башкирии, но в то же время железной рукой будет бороться со всеми контрреволюционными элементами, правыми эсерами и их попытками использовать Башреспублику в свои целях. Укажите, что РСФСР будет защищать всеми имеющимися у нее средствами Башреспублику от контрреволюционных авантюр».

В рекомендациях председателя ВЧК особо подчеркивалось, что Ф.А.Сергеев(Артем) должен своей политикой и действиями создать такую обстановку, при которой бы сложилось полное убеждение, как среди населения Башкирской республики, так и контрреволюционеров, что всякая попытка сбросить советскую власть неосуществима, «а потому наряду с применением суровых репрессий по отношению к контрреволюционерам, необходимо самым решительным образом и не меньшей беспощадностью через партийные и советские органы и в специальных выступлениях бороться

1) со всеми руссофикаторскими тенденциями, откуда бы они не исходили;

2) с попытками бороться с самой идеей Советской Башкирской республики, исходящими как от партийных, советских работников, так и от русского населения самой Башкирии и окружающих ее губерний». Все же попытки поддержать вспыхнувшее на севере Башкирии восстание, пресекать в корне железной рукой, локализовав его и подавив в корне.

Дзержинский выразил уверенность, что Артем сделает «все возможное для подавления в корне контрреволюции а Башкирии»^{1021}.

В конце февраля 1920 г. он сделал запрос телеграммой Артему, насколько тот считает действенными приятые меры для того, «чтобы раз навсегда обезопасить себя от всяких неожиданностей», потому что события Мензелиском и Белебеевском уездах внушают опасения»^{1022}. Восстание в Башкирии началось с событий в Мензелинском и Белебеевском уездах. Благодаря решительным мерам Артема, было подавлено, а состав ревкома обновлен.

После начала польского наступления в 1920 г. Украина превратилась в кипящий котел. Вспышки восстания стали повсеместными, потому что она «не очищена от петлюровщины, и мужик украинский смотрит на город как на пиявку на его шее, всегда готов пограбить города». Дзержинский, находившийся в Украине, в письме в ВЧК отмечал 28 мая 1920 г. трудности борьбы с отрядами Н.И. Махно, «требуется длительная систематическая, сложная борьба и работы по закреплению деревень и сел».

Вооруженные отряды анархистов под руководством Махно, действовали в Украине в 1918–1921 гг. Признавая на словах советскую власть и даже участвуя в отдельных боевых операциях на стороне Красной Армии, они внезапно изменяли.

Для того, чтобы покончить с бандитизмом, Дзержинский предложил командующему войсками ВОХР В.С. Корневу «не ослабляет своей энергии», и из мер борьбы усилить проверку документов пассажиров на железных дорогах и водных путях сообщения, назначив для «этого особых контролеров по хорошо разработанному плану и с подчинением этих котролеров центру» и провести по этому вопросу совещание руководителей ТО ВЧК и Особого отдела^{1023}.

25 июня 1920 г. Ф.Э. Дзержинский писал И.К.Ксенофонтову из Харькова: «Пока мне вернуться нельзя. Надеюсь, что скоро удастся мне сплотить особую военную группу для борьбы с Махно, — тогда сумел бы на некоторое время приехать в Москву»^{1024}. На следующий день он отметил: «В области моей специальности здесь обильный урожай… Громадной помехой в борьбе — отсутствие чекистов-украинцев. С Махно мне не везет. С ним можно было скоро расправиться, имея конницу. У меня ее не было. Только теперь удается мне сколотить полк из эскадронов, которые удалось выклянчить. Надеюсь через неделю пустить этот полк в действие^{1025}.

А в это время активизировались повстанцы в Тамбовской губернии, где восстание возглавил уроженец Кирсановского уезда, член партии социалистов-революционеров с 1905 г., участник нескольких террористических актов против царских чинов А.С. Антонов. Он создал мобильную, хорошо вооруженную армию. Главный оперативный штаб, политические руководители в каждом отряде, полку и бригаде, печатные органы, службы снабжения, санитарные части — все, как в регулярных войсках. 24 сентября 1920 г. Ленин предложил Дзержинскому и Склянскому спешно приять «архиэнергичные меры. Спешно!»^{1026}.

В октябре 1920 г. восставшие захватили суконную Болдыревскую (Рассказовскую) фабрику. Не ранее 19 октября 1920 г. В.И. Ленин писал Ф.Э. Дзержинскому, что это «верх безобразия» и предложил прозевавших это чекистов (и губисполкомщиков) Тамбовской губернии отдать под военный суд, строгий выговор объявить Корневу, послать архиэнергичных людей тотчас, дать по телеграфу нагоняй и инструкции^{1027}.

В этот же день Ленин направил следующую телеграмму Корневу и Дзержинскому: «Тов. Шлихтер сообщает мне об усилении восстании в Тамбовской губ., о слабости наших сил, особенно кавалерии.

Скорейшая (и примерная) ликвидация безусловно необходима.

Прошу сообщить мне, какие меры принимаются. Необходимо проявить больше энергии и дать больше сил^{1028}.

Через день повстанцы были выбиты из Рассказовской фабрики.

Но крестьянские восстания вспыхивали то в одном, то в другом районе, а белогвардейцы готовили захват власти в столице. И 28 октября 1920 г. Дзержинский подписал приказ о проведении операции по предупреждению белогвардейского восстания. В нем отмечалось, что по имеющимся в ВЧК сведениям, русские контрреволюционеры, опираясь на поддержку мировой буржуазии, поставили себе задачу свергнуть советскую власть вооруженной рукой, поднять восстание, прежде всего в Москве.

Поэтому ВЧК предложила всем губЧК принять к исполнению нижеследующее: совместно с парткомами выработать ряд мер по предупреждению возможных восстаний; при объявлении забастовок принимать различные меры к их ликвидации, вплоть до суровых репрессивных мер к руководителям и злостным подстрекателям, а в отношении рабочих применять предупредительные меры; немедленно приступить к аресту всех контрреволюционеров как в военных, так и в гражданских учреждениях, в отношении которых имеются данные, как-то: активных членов партии правых и левых эсеров, монархистов, народных социалистов, кадетов, меньшевиков и анархистов, могущих принять участие в выступлении; по согласованию с парткомами «подготовить на всякий случай ударный кулак из надежных и преданных советской власти товарищей»; немедленно арестовать «всех гнусных и злостных шептунов, распространителей ложных панических слухов, подстрекателей-агитаторов»; при проведении операций обращать особое внимание на уничтожение связей белогвардейцев с другими городами, немедленно сообщая по телеграфу соответствующим губЧК.

В конце приказа Дзержинский дал ряд рекомендаций местным губЧК по проведению операций, направленных на предупреждение восстаний: не проводить операций вслепую, изолировать только тех лиц, против которых есть фактический материал; при арестах ответственных спецов соблюдать все формальности; решение о массовых операциях и сама операция должны производиться с ведома и согласия парткома и губисполкома; случайно задержанных немедленно освобождать; о принятых мерах сообщить в кратчайший срок; через неделю после операции сообщить в ВЧК о количестве арестованных с указанием: кто взят, партийная принадлежность и выдвинутое обвинение; под личную ответственность председателя губЧК «принять все зависящие меры к тому, чтобы слух о предполагавшемся белогвардейском восстании не распространился в широких кругах обывателей…Срок начала операции считать трехдневный с момента получения настоящего приказа»^{1029}.

18 ноября 1920 г. Политбюро ЦК РКП (б), обсудив вопрос «О борьбе с махновщиной», поручило Дзержинскому «как особо важную задачу принять экстренные меры для полного обезвреживания отряда Махно и махновщины, находиться все время в полном контакте с т. Троцким». Доклад Дзержинского в Политбюро был назначен через 2 недели^{1030}.

Меры, предложенные Политбюро, были необходимы, потому что Махно отказался выполнить требование советского командования о переброске его отрядов на Кавказ и издал секретный приказ о подготовке захвата ряда городов. Приказ был перехвачен чекистами. В ночь на 25 ноября 1920 г. Цупчрезвычком Украины потребовал от всех губчека арестовать махновцев. Ряд из них был арестован органами ЧК в Харькове и направлен в ВЧК. 27 ноября 1920 г. Дзержинский отдал распоряжение В.А. Балицкому о немедленном аресте анархо-махновцев на территории Украины, а главарей секретно препроводить в Москву. Для этого привлечь все силы ВНУС, губЧК, особых отделов и фронта, чтобы разоружить и ликвидировать банды анархистов «одним коротким ударом, как было сделано Москве в 18 году, сломав самым беспощадным образом всякое сопротивление»^{1031}.

29 декабря 1920 г. состоялось расширенное заседания специальной комиссии по обсуждению состояния борьбы с бандитизмом в Украине, на котором присутствовали Данилов, Ф.Э.Дзержинский, С.С. Каменев, Лебедев, Х.Г. Раковский, Самойло, Э.М.Склянский и М.В.Фрунзе. Были обстоятельно обсуждены шесть вопросов: о командовании и вооруженных силах, привлекаемых к борьбе с бандитизм в Украине, об организации аппарата, об организации частей, привлекаемых для борьбы с бандитизмом, о методах партизанской борьбы, применяемых бандитами, о дислокации войск в Украине, о необходимости содействия ВЧК.

Совещание приняло следующие решения:

О командовании и вооруженных силах, привлекаемых к борьбе с бандитизм в Украине: вооруженная борьба с бандитизмом по прежнему сохраняется за командующим всеми вооруженными силами на Украине М.В. Фрунзе, для борьбы с бандитизмом привлекаются как войска внутренней службы, так и полевые войска; командование войсками внутренней службы возлагается на помощника командующего всеми вооруженными силами в Украине; войска внутренней службы остаются в подчинении командующих округов на общих основаниях.

Об организации аппарата: в составе штаба командующего всеми вооруженными силами в Украине сохранить те части штаба ВНУС Украины, которые необходимы для выполнения войсками ВНУСа всех возложенных на них функций; по предложению СНК Украины при командующем всеми вооруженными силами в Украине признать необходимым организацию постоянного совещания в составе представителей: а). Всеукраинского ЦИК, б). Наркомпрода, в). Наркомвнудел, г). начальника всех чрезвычайных комиссий и особых отделов в Украине и начальника политотдела фронта; при тех органах, которые привлекаются для борьбы с бандитизмом, создавать постоянные совещания по тому типу, по которому такое совещание создано при командующем всеми вооруженными силами в Украине; в тех случаях, когда это возможно по условиям дислокации войск или представляется необходимым по местным условиям, признать возможным объединение в одном лице губвоенкома нли уездвоенкома и командующего войсками внутренней службы на данной территории.

Об организации частей, привлекаемых для борьбы с бандитизмом: для организации наиболее успешной борьбы с бандитскими шайками командующему всеми вооруженными силами в Украине разрешается выделить для этой цели наиболее подходящие части, а равно давать им соответственную организацию и технические средства.

О методах партизанской борьбы, применяемых бандитами: обратить особое внимание на методы партизанской борьбы, а равно применения методов, употребляемых бандитами для борьбы с ними же.

О дислокации войск в Украине: Поручить командующем всеми вооруженными силами разработать дислокацию войск на Украине в соответствии с выявившимися очагами бандитизма для полного его искоренения.

О необходимости содействия ВЧК: обратить внимание председателя ВЧК на необходимость отправки в Украину агентов для выявления и поимки руководителей бандитизма.^{1032}.

Наряду с Украиной на Тамбовском фронте советской власти не удалось добиться коренного перелома.

27 декабря 1920 г. оперативная пятерка ВЧК обсудила вопрос «О Тамбовском восстании банды Антонова». Пятерка предложил «Самсонову разработать план борьбы (агентурный) по материалам для взрыва банд изнутри»^{1033}.

31 декабря 1920 г. на совещании по борьбе с бандитизмом в Тамбовской губернии с участием Ф.Э. Дзержинского, В.С. Корнева, делегации Тамбовского военного совещания и Главкома С.С. Каменева было решено усилить войска, оперирующие в этом районе, непосредственное управление всеми частями в Тамбовской губернии возложить на Павлова, всех коммунистов Тамбовской губернии вооружить винтовками, в Тамбов отправить группу партийных работников, поручив решение этого вопроса Дзержинскому^{1034}.

По ходу совещания Дзержинский сделал черновые заметки: «Количество частей — достаточно ли, роды оружия; качество частей, что надо сделать для поднятия полит. раб., санит. кварт.;связь с частями; советская работа и раб. ЧК агентурная; мародерство; техника — аэропл., броневики, винтовки; топливо для заводов; просьбу в ЧК и ПУР о людях; террор» ^{1035}.

Самым сложным в борьбе с бандитизмом и повстанческим движением был 1921 г. К весне в стране переплелись воедино многочисленные социальные, экономические, политические, национальные и межнациональные противоречия. Они слились в вооруженное противоборство, разнообразные конфликты и столкновения. Историк Л.М. Спирин считал, что с начала 1920-х гг. пошел третий этап, «самой настоящей гражданской войны, войны народной»^{1036}.

Она началась с Кроншадтского мятежа, затем вспыхнуло восстание в Западной Сибири, продолжалась борьба с атоновщиной и махновщиной, неспокойно было на Кавказе. Решительный протест крестьянства вызывала продовольственная диктатура, повесместная жестокость ее проведения. Например, в Омской губернии по инициативе командиров продотрядов Володина и Волжского по отношению к неплательщикам применяли массовые аресты, конфискации имущества без суда, изгнание крестьян с семьями из домов, раздевание догола, посадку в хлева, амбары и в воду, демонстрацию расстрелов, пиление шей тупым концом шашки и др. После обследование продналоговой кампании в Алтайской губернии, член ВЦИК М.А. Чернов отметил, что приговоры судебных органов по отношению к неплательщикам колеблются от нескольких месяцев до 10 лет лагерей принудительных работ, местами арестов в большинстве случаев являются холодные амбары, иногда горячие бани, при этом в амбары сажают крестьян раздетыми, а в горячие бани в меховых тулупах, избиение наблюдалось во всех уездах; в Рубцовском и в двух волостях Бийского уезда они носили сплошной характер и сопровождались издевательствами и пытками по несколько часов^{1037}.

Обстановка в стране настолько накалилась, что достаточно было малейшей искры для того, чтобы разгорелся пожар. Таковой искрой стал Кронштадтский мятеж. Даже после его жестокого подавления деревня и национальные окраины не успокоились и продолжали борьбу. Самыми крупными были выступления в Тамбовской губернии, Западной Сибири, Карелии, Якутии, в Туркестане, в Хиве и Бухаре, на Дону, Кубани и в Украине. В результате мощных крестьянских волнений советская власть перестала существовать к весне 1921 г. на обширной сельской территории страны. Повстанцы взяли под свой контроль и ряд городов. Вооруженная борьба с ними Красной Армии, только что победоносно завершившей борьбу с белыми, оказалась малоэффективной.

На Северном Кавказе и в Закавказье положение осталось также крайне напряженной из-за противоречий в политике Советской России, Турции и Персии. До февраля 1921 г. помощь контрреволюционерам оказывало меньшевистское правительство Грузии. Несмотря на мирный договор от 7 мая 1920 г. с Советской Россией, Грузия оставалась базой для ее противников. Там нашли приют «Горское правительство», «Комитет содействия горцам и терским казакам по их освобождению от большевиков», представители «Северо-Кавказского эмиратства», муссаватистское правительство, видные деникинцы и др. Весь 1920 г. меньшевики снабжали армию П.Н. Врангеля оружием, снарядами, углем, нефтью, авиационным бензином и пр. Вполне понятно, почему Советское правительство стремилось изменить создавшееся положение в Закавказье. И эта проблема была решена вооруженным путем. В ночь с 11 на 12 февраля 1921 г. в Лорийском, Горийском и других уездах началось восстание, инспирированное большевиками. 16 февраля 1921 г. в Шулаверах восставшие создали ревком Грузии, который провозгласил Грузинскую Советскую республику. По просьбе ревкома 25 февраля 1921 г. части ХI Красной армии вошли в Тбилиси и свергли меньшевистское правительство.

Сложнее было справиться справиться с бандитами и повстанцами на территории России, Украины и Белоруссии, с басмачами в Средней Азии.

В районах мятежей и бандитизма уничтожались ссыпные пункты. В первом полугодии 1921 г. было расхищено около 20 млн. пудов хлеба. Восстание в Западной Сибири прервало сообщение с европейской частью страны почти на три недели, не позволило направлять в центр ежедневно по пять составов с хлебом, мясом, маслом, рыбой, что вызвало продовольственный кризис. В Якутии были разгромлены склады Дальторга и Внешторга.

Восставшие были далеки от проблемы продовольственного обеспечения населения, они мыслили другими категориями, ставя своими задачами свержение или ослабление советской власти в данном районе. У них, как правило, не было четкой политической программы, а требования более всего выражены в лозунгах: «Советы без коммунистов», «Вся власть советам, а не партиям» и др. Но многие крестьяне были полны решимости добиться выполнения своих требований: свободы хозяйственной деятельности и торговли, восстановления гражданских свобод, денационализации промышленности и др.

Положение усугублялось и тем, что наряду с политическим развивался и уголовный бандитизм, и порой невозможно было отличить один от другого. Так, в западных районах Белоруссии свирепствовали банды С.Н. Булак-Балаховича. Например, в местечке Плотницы они сварили в огромном котле заживо еврея и заставили жителей «хлебать коммунистический суп». Характерной чертой погромов было большое количество изнасилованных: только в Мозырьском уезде число их достигло 1500 человек^{1038}.

Все это вызывало чувство неуверенности населения, не давало ему спокойно трудиться. Бандитизм показывал и бессилие власти. О каком спокойствии можно было вести речь, например, в районе с. Поныри Курской губернии, где действовала банда «Кузенка», грабившая кооперативы, почтовые конторы и даже облагавшая налогом зажиточных крестьян; за невыполнение их требований бандиты насиловали женщин, отрезали им руки и груди, обливали керосином и сжигали^{1039}.

Но реальной угрозой советской власти в начале 1920-х гг. были мятежи и восстания. Только в Кронштадтском мятеже участвовало около 27 тыс. солдат и матросов, в их распоряжении было 2 линкора и другие боевые корабли, до 140 орудий береговой обороны и более 100 пулеметов.

У большинства восставших крестьян не было такого вооружения, но была решимость бороться с надоевшим режимом. Так, крестьяне Ишимского и Тюкалинского районов Западной Сибири 20 февраля 1921 г. созвали в Ишиме беспартийную конференцию. На ней присутствовали делегаты от 9 волостей и 116 сел. Выступая перед ними, делегат Падышев выразил мнение большинства: «Встречали советскую власть с радостью, но приходится плакать. Крестьянина замучили разверстками и повинностями. Он хочет покоя и говорит: для меня безразлично, кто будет у власти, хоть царь, хоть палка, лишь бы оставили меня в покое»^{1040}.

Восставшие в ряде волостей Западной Сибири и в других районах были поддержаны коммунистами и сотрудниками органов ЧК, недовольными введением нэпа. Например, в Кирсановском узде Тамбовской губернии почти все члены партии в начале 1921 г. пополнили ряды армии А.С.Антонова^{1041}.

Действия повстанцев и мятежников были почти одинаковыми: агитация против налогов, диверсии, разграбление имущества, свержение органов власти, мобилизация населения, распространение слухов о ширящемся восстании, арест советских активистов и коммунистов, расправа над ними и членами их семей^{1042}. Следует отметить, что в большинстве случаев, зверства восставших не были спонтанными, а направлялись руководителями движения, о чем свидетельствуют приказы барона Р.Ф. Унгерна, Н.И. Махно и др. Вот выдержка из приказа № 15 от 2 мая 1921 г. Унгерна: «…2.Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями. Все имущество их конфисковывать.

3. Суд над виновными может быть или дисциплинарным, или же в виде применения разнородных степеней смертной казни»^{1043}.

Главарь одной из банд полковник Емлин обещал поголовно вырезать всех коммунистов в приграничных районах. Он и другие поступали на основе инструкции порученца атамана Г.М. Семенова генерал-лейтенанта Глебова, 4-ый параграф которой гласил: «Сознательные члены коммунистической партии объявляются вне закона и подлежат беспощадному уничтожению», а параграфе 8 рекомендовал: «Провести несколько налетов на почтово-пассажирские поезда для добычи средств. Коммунистов расстрелять»^{1044}.

За последние годы наметилась тенденция идеализации и романтизация повстанческого движения и его лидеров. Но им не были суждены идеалы гуманизма. На силу они нередко отвечали силой, на жестокость — еще большей жестокостью, повсеместно проводили реквизиции и погромы, а нередко стремились «погулять вволю». Так, в Западной Сибири коммунистов не расстреливали, а пилили им головы, распиливали пополам, раздевали догола, обливали на морозе холодной водой, превращая людей в ледяные фигуры. В Ишиме были вырезаны все коммунисты и их семьи, а в с. Омутинском расстреляны и замучены 490 человек, часть пленных красноармейцев была заколота вилами или заморожена. Около трех тысяч человек пали жертвами восстания. В некоторых селах у пленных красноармейцев делали на теле глубокие надрезы, а в раны насыпали соль или толченое стекло, в прорубях топили даже беременных женщин, предварительно вспоров им животы. В Лебяжьей волости повстанцами был изрублен на куски начальник отряда ВОХР Белоглазов. 20 февраля 1921 г. начальник Сибирского фронта В. Родин издал приказ № 30: «семьи всех расстрелянных коммунистов должны быть взяты под самый строгий надзор и, если местное население сочтет нужным, под арест.

12. Скот коммунистических семей закалывать и отправлять на фронт…».

Политика руководителей восстаний и мятежей не имела существенных отличий от политики большевиков. Например, в Западной Сибири восставшие, проклиная свергнутую большевистскую власть, объявили все свои действия как «благо для народа». И, несмотря на то, что эта власть просуществовала всего лишь 38 дней, она успела издать приказы и постановления о «продуктовых карточках на все продукты, включая клюкву», о «сборе» денег, одежды и продуктов для Народной армии», о «свободе передвижения» только между 8 утра и 6 часами вечера, о беспрекословной «сдаче оружия», о мобилизации всех мужчин в возрасте от 18 до 35 лет и др. А за невыполнение этих требований подразумевалось наказание «по законам военного времени»^{1045}.

Учитывая опасность повстанческого движения и бандитизма, политическое руководство страны уделило большее внимание этой проблеме. Она рассматривалась высшими советскими органами власти и управления, а основные политические директивы разрабатывались на уровне ЦК РКП (б) — ЦК ВКП (б). Так, 12 января 1921 г. пленум ЦК после обсуждения вопроса о настроении среди крестьянства решил назначить комиссию составе Ф.Э. Дзержинского, главкома С.С. Каменева, С.С. Данилова и Ф.А. Артема с заданием специально подготовить меры военной ликвидации бандитизма^{1046}.

На подавление мятежей и восстаний были брошены лучшие силы РККА и войск ВЧК. Общая их численность в Тамбовской губернии доходила до 120 тысяч человек, в Украине с 150 тысяч красноармейцев и 28 тысяч бойцов ВОХРа, в Карелии-12 тысяч. Во главе частей стояли видные военачальники времен Гражданской войны: М.Н. Тухачевский, С.М. Буденный, К.Е. Ворошилов, Г.И. Котовский, В.А. Антонов-Овсеенко и др. ^{1047}.

Большую роль в борьбе с бандитизмом сыграла Центральная межведомственная комиссия, осуществлявшая руководство ликвидацией восстаний и бандитизма. В ее состав входили представители СТО, РВС Республики, ВЧК (ГПУ), ЧОН, НКПС, НКПрод, Главного командования РККА, ЦК РКП (б). Комиссия работала под непосредственным руководством СНК и ВЦИК РСФСР, ЦК РКП (б).

Только в 1921 г. она рассмотрела десятки вопросов об участии чекистов в борьбе с восстаниями и бандитизмом: 12 февраля 1921 г. решила направить коммунистов и группу чекистов в Тамбов, 17 марта — ввести строгий учет бывших офицеров и наладить получение информации о настроениях в воинских частях, участвующих в подавлении восстаний и бандитизма; 20 марта — активизировать борьбу с бандитизмом в Поволжье силами чекистов; 24 апреля — усилить борьбу с антоновщиной и нанести удар по бандитизму на Кавказе^{1048}.

Дзержинский не принимал непосредственного участия в подавлении Кронштадтского мятежа. Он руководил чекистами из Москвы.

2 марта 1921 г. постановлением СТО в Петрограде было ведено осадное положение, мобилизованы преданные власти армейские части, партийный актив и чекисты.

По поручению Дзержинского его секретарь В.Л. Герсон 15 марта 1921 г. в 23 часа вел разговор с Н.Н. Мещеряковым, находившимся в Петрограде.

Герсон: Каково состояние частей?

Мещеряков: Состояние большинства единиц неустойчивое.

Герсон: Состоялся ли уже суд.

Мещеряков: Тройка постановила 60 ликвидировать, о чем будет отдано в приказе по частям.

Герсон: Каково настроение рабочих?

Мещеряков: Пока сносное*

Герсон: Какая прокламация появилась на фабрике Лаферм?

Мещеряков: Относительно Лаферма не знаем. У нас имеется прокламация 14/III, в которой говорится о поддержке Кронштадта и подписанная якобы от уполномоченных собраний представителей фабрик и заводов. Происхождение ее выясняют. Вероятнее всего белогвардейская.

Герсон: т. Дзержинский думает, что надо было бы прекратить высылку матросских частей из Питера и найти способ на месте к их изоляции.

Мещеряков: Больше не высылают. Теперь передаю следующее: нужно прислать чекистов человек 20.

Нужно прислать проверенные и крепкие части, снабженные всем необходимым и обмундированием, а также коммунистов для укрепления частей и обработке их ввиду разлагающей обстановки. — Ос. отд. Для проведения в жизнь (Курсивом выделены заметки Дзержинского на стенограмме разговора — Авт.).

Необходимо выделенные частей для охраны границ и отпуска особотделам средств для зарубежной агентуры по примеру других пограничных отделов.

Части, которые будут сюда направлены, должны сопровождаться своими особотделами или отделением и по прибытии немедленно связываться с местными особотделами и сообщать о настроении прибывающих частей, чтобы избежать неожиданностей.

Желательно переговорить с РВСР об освобождении долгосрочных по месту их нахождения, что многих удовлетворит и не потребует их перевозки. Эта мера во многим развяжет руки. — Герсону. Смотри мою записку.

Необходимо приказом РВРС обязать командование сообщать особотделам об исполнении указанных особотделам недостатков в частях, что устранит волокиту и предотвратит нежелательные явления. — Ос. отд. т. Склянский затрудняется найти форму для такого приказа. Представьте мне сегодня (16/ Ш) Ваш проект.

Необходимо усилить контроль на ж. д. для воспрепятствования проезда агентуры противника и усилить контроль корреспонденции. Почтой посылают ими прокламации. — Секр-опер упр. Обсудить и принять меры совместно с Благонравовым. Обратить внимание военной цензуры.

Сегодня мы были на Южгруппе в Ораниенбауме. Завтра будем в Сестрорецке.

Меры для укрепления частей принимаются как с нашей стороны. так и со стороны командования.

Принимаются репрессии, которые действуют отрезвляюще^{1049}.

16 марта 1921 г. Пленума ЦК РКП (б) поручил Ф.Э. Дзержинскому, Ем. М. Ярославскому и представителю РВС Республики составление правительственных сообщениях о кронштадтских событиях^{1050}.

К утру 18 марта мятеж был подавлен. Сотни восставших были расстреляны, тысячи матросов переведены на Черноморский флот, многие эмигрировали в Финляндию. 19 марта 1921 г. 1921 г. по распоряжению Дзержинского был командирован в Петроград Я.С. Агранов для расследования обстоятельств Кронштадтского мятежа. Всем советским, военным и железнодорожным властям и ТЧК было предложено «оказывать полное содействие тов. Агранову при исполнении возложенного на него поручения»^{1051}.

В марте-апреле 1921 г. Дзержинский отдает распоряжения о судьбе кронштадтских матросов и просит просил Склянского прислать справку, «сколько, куда и когда послано из Питера матросов и какие директивы были даны командованию на Украине»^{1052}. 19 апреля 1921 г. Ленин высказал большие опасения по поводу расположения кронштадтских матросов в Крыму и на Кавказе и считал, что их надо бы сосредоточить где-нибудь на севере и запросил мнение Дзержинского^{1053}.

Большее внимание в начале 1921 г. Дзержинский обращает на Украину. На совещании руководящих чекистских работников 1 февраля 1921 г. в г. Харькове он отметил, что «по сравнению с предыдущим месяцем две злые стороны украинской жизни: хищения yгля и бандитизм. Отнюдь ни не стали слабее». И до сих пор главные силы Махно не ликвидированы, хотя они и понесли значительный урон; махновцы потеряли значительную долю своего военного имущества, но распыленные банды захватили для своих операций гораздо большие районы. Отряды Махно срочно из Гуляй-поля пошли на северо-запад, обошли Харьков с севера, захватили южные уезды Курской губернии и к 1 февраля были в районе Юго-Восточных железных дорог.

3 февраля 1921 г. Дзержинский писал Герсону из Харькова: «Ввиду того, что за последние дни наши красноармейские части, преследующие банды Махно по пятам, не отставая ни на шаг от него, несут большие потери и геройски дерутся, необходимо Вам немедленно снестись с тов. Енукидзе, Ксенофонтовым и Мессингом на предмет присылки в Харьков, на адрес тов. Фрунзе, около 2000 штук подарков для красноармейцев. Это очень важно. Предметы могут состоять из серебряных портсигаров, металлических и серебряных часов, цепочек, шашек, кинжалов и прочее.

Если в МЧК и ВЧК не окажутся, то обратитесь к тов. Енукидзе и Ксенофонтову, чтобы выписали из банка. Постарайтесь, чтобы человек выехал с подарками спустя два дня». Для борьбы с бандитизмом 11 марта 1921 г. Дзержинский просил Склянского выделить от Военного ведомства «весьма спешно» для рабочих отрядов и войск ВЧК в Донецкой губернии 3 тыс. винтовок и соответствующе количество пулеметов^{1054} и сообщил В.Н. Манцеву о том, что Орбюро ЦК РКП (б) выделило Донецкой РТЧК наряд в 500 человек и о возможности своего выезда через Харьков в Донбасс^{1055}. Не позднее 21 марта 1921 г. он дал указание В.А. Балицкому, что все сведения о бандах должны быть согласованы со сводками Воен. Ведомства^{1056}.

В ночь с 26 на 27 мая 1921 г. Дзержинский провел в Харькове оперативное совещание руководящих работников ВЧК и ВУЧК. При обсуждении организационного вопроса «Охрана и защита поездов от нападения банд» он привел пример, когда крайняя неналаженность информации ВЧК со стороны ВУЧК поставила в неудобное положение И.С. Уншлихта на заседании Комиссии по борьбе с бандитизмом при СТО, так как главком С.С. Каменев располагал данными о том, что борьба с бандитизмом в Донецкой губернии передана в ведение ЧК, в то время как Уншлихт не имел таких данных. Кроме того, Самсонов говорил ему, что ничего не знает о постановке борьбы с политическими партиями в Украине и их характеристику.

Дзержинский считал необходимым, чтобы материалы о работе особых отделов о борьбе с бандитизмом и политическими партиями сдавались курьерами непосредственно заведующим соответствующими отделами под личную расписку. Он выдвинул следующие пункты на обсуждение совещания: а) самооборона едущих в поездах, б) создание на каждой дороге специального совещания при начальнике ДТЧК, в) при ОКТЧК должен быть уполномоченный по борьбе с бандитизмом, подчиненный начальнику Отдела по борьбе с бандитизмом ВУЧК, или же эта работа должна быть выделена в самом отделе».

После обсуждения было принято постановление о налаживании постоянной информации ВЧК об оперативных материалах органов ЧК Украины, все распоряжения ВЧК и доклады ей ЧК УССР должны проходить через ВУЧК, всю политическую информацию сосредоточить в ВУЧК под контролем ЦК КПУ и СНК УССР.

Также было решено срочно провести совещания с военными руководителями Украины, начальниками войск ВЧК, заведующим отделом по борьбе с бандитизмом и начальниками ОКТЧК об охране поездов и железных дорог; войти с предложением в ЦК РКП (б) и ЦК КПУ о выделении работников для борьбы с бандитизмом и пополнении ТЧК вооруженной силой^{1057}.

На бланке 1921 г. Дзержинский писал, что в борьбе с бандитизмом необходимо использовать полностью ТЧК. За все, не предусмотренные нападения на железные дороги и непринятие мер их руководителей надо привлекать к ответственности. Чтобы справиться с задачей борьбы с бандами, ОКТЧК и РТЧК должны быть тесно связаны с Цупчрезкомом, губернскими и уездными чека, а некоторые ОРТЧК получить права и функции уездных чека. «Надо взять, — указал он, — карту ж.д. и расположение очагов бандитизма и определить, какие ОРТЧК должны быть на правах уездчека. Все РЧТК по линии должны немедленно получать сводки о бандитах в местностях, прилегающих к району их деятельности. Для этой цели при Цупчрезкоме и губчека должны быть органы, получающие все сведения о бандитах и направляющих их куда следует. У них должна быть самые полные сведения — по Украине по губерниям. В первую очередь должно быть обращено внимание на освещение по вопросу о бандитах прилегающей к ж.д. местности для чего бросить туда все силы и всю изобретательность.

Разведка при осведомлении должна быть задачей ОР и РТЧК, но в подчинении губчека^{1058}.

30 марта 1921 г. все губЧК и особые отделы получили от Дзержинского и управляющего делами ВЧК Ягоды шифровку, в которой сообщалось о том, что «банды Антонова Тамбове, Махно Украине, Маслакова Дону разбиты нашими войсками. Антонов с сотней сабель скрывается в неустановленном еще месте, Махно с десятком людей скрылся, местонахождение также неизвестно, та же участь постигла Маслакова. Разбитые бандиты разбегаются по своим домам. Поражение бандитов абсолютно не значит прекращение бандитизма, не значит также смерть главарей указанных банд. Скорее предполагать, что банды только на время распутицы и бездорожья прекратили свои действия, но с восстановлением дорог сконцентрируются с новой силой, поднимая восстания, срывая посевную кампанию и тому подобное». Председатель ВЧК приказал: 1) развить максимальную энергию, приложить все силы и средства, чтобы «добить окончательно рассеявшиеся банды, вылавливая из халуп, куда они разбежались в ожидании сигнала к поднятию нового восстания с восстановлением путей; 2) для одиночек бандитов и установления их скопления все силы губЧК направить в деревни и села, вербуя из крестьян агентов, связывая их через уполномоченных с политбюро, — «только от степени развития агентуры, куда бросить лучших самых опытных товарищей можно предотвратить развитие бандитизма»; 3) в местностях, где скрылись главари бандитов, сделать все возможное установления их местопребывание, не останавливаясь перед наградами: ни денежными, ни материальными ^{1059}.

21 августа 1921 г. произошел очередной бой Н.И. Махно с красноармейцами, которые его настигли. Он был ранен в 11-й раз за годы Гражданской войны. И снова в печати, в газете «Коммунист» появилось сообщение о гибели Махно^{1060}. Пока днем и ночью непрерывно стучали десятки телеграфных аппаратов, уточняя жив или убит «батька», тот медленно продвигался проселочными дорогами к Днестру^{1061}.

26 августа 1921 г. В.А. Балицкий телеграфировал И.С. Уншлихту и Ф.Э. Дзержинскому: «В дополнение к войсковым сведениям от 24/8 об убийстве Махно, Маруси, Иванюка и Лося во время боев 20 и 22 августа в районе Софиевка (20 верст в Зап. и Буга) добытым от пленного бандита — пo линии ЧК из СО ХВО получены сведения, где указывается, что во время боя в вышеуказанном районе 38 полком 7 кавдивизии убиты Махно, Маруся, Иванюк и Лось. В результате боя банда потеряла все пулеметы, 100 лошадей и много убитыми, остатки банды до 40 человек рассеялись. Сведения, добытые по линии ЧК, подтверждаются показаниями пленных. Нами высланы сотрудники на место боя для детального расследования. Попутно отдано распоряжение 00 ХB0 через Криворожскую уЧК, Николаевскую губЧК и Бобринецкое политбюро путем тщательного расследования, опросом местных жителей установить факт, сфотографировать все труппы и добыть голову Махно. Результаты ожидаются и будут сообщены дополнительно»^{1062}.

В борьбе с бандитизмом в Украине, несомненно, были достигнуты большие успехи. Если в конце 1920 г. насчитывалось 89 организованных банд, общей численностью около 56 тыс. человек, то к концу 1921 г. осталось только около 13 мелких, разрозненных и деморализованных банд с 300 участниками. В 1921 — первой половине 1922 гг. в основном оперативными сотрудниками отделов по борьбе с бандитизмом было уничтожено до 90 % видных атаманов, деморализованы десятки банд и ликвидированы их опорные пункты^{1063}.

На территории России основное внимание Дзержинского в борьбе с повстанческим движением и бандитизмом было сосредоточено на Тамбовщине и в Западной Сибири.

12 февраля 1921 г. он сообщил в ЦК РКП(б), что ввиду слабости оперативной борьбы с бандитизмом в Тамбовской губернии, Президиум ВЧК в своем заседании 10 февраля решил отозвать в распоряжение ВЧК Тамбовской предгубчека Громова назначении вместо него Михаила Михаила Антонова и просил утвердить данную кандидатуру^{1064}.

8 марта 1921 г. Дзержинский поручил Менжинскому удовлетворить все требования Антонова-Овсеенко и Тамбовского губкома РКП (б): убрать ненадежный (из тамбовцев) батальон ЧК, заменив его другим; назначить дельного начальника особого отдела, обратив внимание на штаб Павлова (в нем и в ряде частей «есть гнезда измены»); в губЧК «послать срочно первоклассных работников», сняв их из других районов^{1065}.

12 марта 1921 г. он снова вернулся к этому вопросу, поручив Герсону собрать данные от Апетера, Самсонова, Корнева и Склянского о том, что сделано ими по требованиям Антонова-Овсеенко и Тамбовского губкома: усилить ЧК и заменить батальон ЧК, назначить нового начальника особого отдела, дать заведующего секретно-оперативным отделом и начальника военного сообщения, отозвать трудовые части из тамбовских дезертиров и расследовать, кто их послал в Тамбов.^{1066}.

На запрос Дзержинского начальник Административного управления ВЧК сообщил, что в Тамбов переброшен особый отдел Царицынской губЧК в количестве 90 человек, туда отправляются сотрудники расформированного особого отдела Пермской губЧК, заменено руководство Тамбовской губЧК. Помимо этого, начиная с февраля, в Тамбов послано 50 чекистов.

По поручению Дзержинского к 15 марта 1921 г. ВЧК составила справку делегату Х съезда РКП (б) от Тамбовской губернии Васильеву о том, что сделано по докладу Антонова-Овсеенко: сделаны выписки из доклада и разосланы в учреждения для принятия соответствующих срочных мер; по усилению чека: начальником особого отдела назначен Чибисов, который с 5-ю ответственными сотрудниками убыл в Тамбов; отдано распоряжение губЧК из расформированного особого отдела всех сотрудников, не местных уроженцев, откомандировать в распоряжение Тамбовского особого отдела; небольшими группами послано в Тамбовскую ЧК 50 человек; срочно подбирается начальник и штат секретного отдела; по батальону Тамбовской ЧК — Корнев распорядился заменить батальон поротно из батальонов других губЧК; начато расследование о направлении в Тамбов тамбовских дезертиров^{1067}.

24 марта 1921 г. Дзержинский подписал приказ № 60 о мероприятиях по борьбе с бандитизмом. Он отметил, что в связи с развитием бандитизма и близкого подхода банд к губернским и уездным городам за последнее время в ВЧК стали поступать донесения с мест нервного, а иногда панического содержания от предгубЧК, что является результатом неуяснения военной обстановки, с одной стороны, с другой — ввиду отсутствия хорошей агентуры и разведки. По получении от председателей губЧК таких телеграмм ВЧК принимает экстренные меры как нажима на военное командование, которое, абсолютно доверяя донесению председателя губЧК, не имеющего права поддаваться общей панике, посылает войска, снимая зачастую их с мест, где действительно опасность велика, а иногда направляет бронепоезда. В результате, по выяснении действительной боевой обстановки, оказывается, что все это было сделано напрасно, потому что банда находится на расстоянии десятков верст и небольшой численности и местных войск вполне достаточно для ее уничтожения. Так было 11 марта 1921 г. в Пензенской губернии, где предЧК Аустрин передал по телефону паническое сообщение о наступлении на Пензу крупных сил антоновских банд, занятии города Чембар и угрозе воейковским складам взрывчатых веществ. После такого донесения главнокомандованием по соглашению с ВЧК для усиления гарнизона Пензы немедленно из других мест были посланы на станцию Воейково бронепоезд, пехотный полк с батареей и, открыв закрытый участок железной дороги, направили еще два воинских эшелона. Но оказалось, что на ст. Воейково находится лишь небольшой инженерный склад, а отряды Антонова не угрожали Воейково и были разбиты частями ВЧК в 30 верстах южнее г. Чембар и в 50 верстах от ст. Воейково. Из-за неосмотрительности и невыдержанности председателя ЧК страна израсходовала топливо на эшелоны и бронепоезда, нарушив планы и расчеты НКПС и Наркомпрода, нервировала войска, а главное — подрывала доверие ВЧК к своим местным органам и предгубЧК, «заставляя критически относиться ко всем донесениям с мест, что, безусловно, вредно отражается на работе последней. Когда действительно нужна помощь, то она такими действиями предчека может не всегда поспеть».

Поэтому председатель ВЧК предложил руководствоаться следующим:

«Первое: немедленно сноситься с командующим войсками данной местности на предмет выяснения наличия вооруженных сил губернии.

Второе: немедленно связаться со всеми политбюро по проводам, где нет — живой связью, указав последним о высылке глубокой разведки навстречу противнику на предмет точного выяснения количества банд, их вооружения и направления, также выслав непосредственно от губчека надежных, крепких товарищей для руководства разведкой политбюро.

Третье: все поступающие сведения немедленно доносить местному командующему войсками.

Четвертое: сейчас же по получении сведений о бандах связаться по проводам с соседними губерниями, информировать их о всех изменениях в направлении банд и выяснить, какую реальную помощь могут оказать соседние губернии.

Пятое: выяснить точную обстановку, учтя все имеющиеся силы как в губернии, так и возможности помощи соседних губерний, и только по выяснении совместно с предгубисполкома, команд. войск, губкомом всей общей обстановки сообщать в ВЧК коротко, ясно и точно, учтя все свои возможности и требуя уже помощи из Центра, указывая, что соседние губернии помощи дать не могут. За точность и своевременность посылаемых сведений отвечает предгубчека».

Было предложено этот приказ «весьма секретно довести до сведения и неуклонного исполнения всем политбюро»^{1068}.

В борьбе с мятежниками и бандитами командование армии и руководители чекистов, парткомы РКП(б) и местные Советы не останавливались перед принятием крайних мер. Районы, охваченные бандитизмом и восстаниями, переводились на осадное и военное положение, предводители повстанцев и бандиты объявлялись вне закона. Пример подавала Полномочная комиссия ВЦИК. Так, в соответствии с ее приказом № 130 дома злостных бандитов предлагается разбирать и затем сжигать, а лиц, предоставляющих приют их семьям, рассматривать как укрывателей бандитов ^{1069}.11 июня 1921 г. по всем селам был оглашен новой,171-й по счету приказ Полномочной комиссии:

«…1. Граждан, отказывающихся назвать свое имя, расстреливать на месте без суда.

2. Селениям, в которых скрывается оружие, властью уполкомиссий и райполиткомиссий объявлять приговор об изъятии заложников и расстреливать таковых в случае не сдачи оружия.

3. В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на мест без суда.

4. Семья, в доме которой укрылся бандит, подлежит аресту и выселению из губернии и имущество конфисковывается. Старший работник в этой семье расстреливается на месте без суда.

5. В случае бегства семьи бандита имущество таковой распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать.

6. Настоящий приказ проводить в жизнь сурово и беспощадно*

Председатель полномочной комиссии Антонов-Овсеенко. Командующий войсками Тухачевский. Председатель губисполкома Васильев. Секретарь Лавров.

Приказ прочесть на сельских сходах»^{1070}.

Широко была применена практика взятия заложников.

Только в Тамбовской губернии на 22 июня 1921 г. за особым отделом 10 дивизии числилось 1002 человека, из них бандитов 533, шпионов — 27, дезертиров — 114, заложников — 377 и за различные преступления был задержан 51 человек^{1071}.

В оперативной сводке от 27 июня 1921 г. указывалось, что в районе Борисоглебска в районе села Туголуково разведкой 89 полка был захвачен, судим и расстрелян главарь банды. После этого взято 30 заложников и собран сход, на котором местным жителям объявлено о сдаче остальных членов банды. И если это условие не будет выполнено через 2 часа, то заложники будут расстреляны. В указанный срок сдались 99 человек^{1072}.

29 июня 1921 г. Коллегия ВЧК заслушала вопрос «О тамбовских событиях». После доклада Дзержинского было решено: поручить Менжинскому представить сотрудников Секретного отдела к награде, а П.К. Студеникину отдать в приказе о действиях бронеотряда и других воинских частей ВЧК в Тамбовской губернии^{1073}.

После заслушивания доклада командира автоброневого отряда 1 июля 1921 г. Дзержинский предложил Уншлихту образовать военную партийную комиссию с участием представителя Склянского и Левина для рассмотрения действий военных властей в борьбе с Антоновым; организовать комбинированный отряд с авточастью и конницей, чтобы он мог оперировать как самостоятельная армия; выработать с главкомом «твердые правила, запрещающие кому бы то ни было забирать для каких бы то ни было целей из авточасти отдельные машины» и подготовить инструкцию о борьбе с бандами авточастей^{1074}.

В письме Дзержинского Манцеву от 1 августа 1921 г. он прямо указывает «измотался и расхворался», но главное то, что Самсонову «удалось проникнуть в самое сердце антоновщины и, кажется, Антонову не удастся уже воскреснуть…»^{1075}.

Речь шла о том, что чекисты по заданию Ф.Э. Дзержинского под руководством начальника Секретного отдела ВЧК Т.П. Самсонова разработали и провели операцию, которая позволила им арестовать видных антоновцев. При этом особую находчивость проявил Е.Ф. Муравьев, который в течение полутора месяцев, постоянно рискуя своей жизнью, давал ценную информацию из лагеря Антонова и убедил все руководство повстанцами прибыть в Москву якобы на совещание всех антибольшевистских сил для координации своих действий в борьбе с советской властью. Все они были арестованы, кроме Антонова, который после контузии отлеживался на одном из хуторов.

По мере ликвидации больших формирований повстанцев, все большее значение приобретает агентурная работа. 10 ноября 1921 г. Президиум ВЧК счел необходимым вести ее в тесной связи с военным командованием и местными советами. Вместе с тем в приказе от 31 декабря 1921 г. подчеркивалось, что «отдел по борьбе с бандитизмом является единым руководящим органом, объединяющим борьбу на территории Республики»^{1076}.

На другом фронте — борьбы с восстанием в Западной Сибири задачу его ликвидации удалось решить в более короткий срок. Оно началось 4 февраля 1921 г. в Ишимском уезде и за три дня достигло Акмолинска, а в марте-апреле перебросилось далеко на Север, от Тюмени и Тобольска, до берегов Карского моря, от Нарыма до Печеры, охватив некоторые районы Екатеринбургской, Челябинской, Пермской и даже Архангельской губерний, территорию около 1,5 млн. кв. км.

В черновых заметках от 24 июля 1921 г. об обстановке в Западной Сибири отмечалось: положение устойчивое кроме Ишимского района и Тюменской губернии, там не идет на убыль восстание; рабочие— полная пассивность, индеферентность, абсентизм огромный; ухудшение продовольственного положения, многие получают по 10 –7 фунтов; красный бандитизм — самочинные расправы, ненависть к бюрократизму; политбюро в большинстве несут службу связи красных бандитов. В партийной работе: «недостаток работ., бегство раб.; склоки; оппозиция; явления разложения — ком. ячейки — основа кр. банд; нелегальные организации; роль политбюро. Заражение барнаульской орг. белогвардейщиной. На рабочие ячейки нельзя рассчитывать, тоже на крестьянские. Разграбление амбаров комячейками.

В Ишимском районе ком. яч. были во главе восстания»^{1077}.

Оправдывая жестокость мер, применявшаяся при подавлении восстания не только к повстанцам, но и к лицам, проявлявшим колебания, Ф.Э. Дзержинский писал 8 февраля 1921 г. Л.П. Серебрякову: «Красная Армия, видящая, как сажают раздетых в подвал и в снег, как выгоняют из домов, как забирают все, разложилась. Необходимо прислать сюда товарищей, бывших в голодных местах, чтобы они рассказали красноармейцам ужасы голода, чтобы в их душе померкли ужасы продналога в Сибири и поняли, что так надо было поступать (выделено Авт.), иначе — ведь армия наша крестьянская не вылечиться от виденных ею образов»^{1078}.

Многие документы Дзержинского свидетельствуют о том, что они касаются и других городов и районов страны, где население выступало с оружием в руках против советской власти или готовились заговоры. Таковыми были Петроград, Башкирия и Северный Кавказ.

Одной из «срочных» мер ликвидации бандитизма на Северном Кавказе Дзержинский считал организацию «самой решительной борьбы с развивающимся политическим бандитизмом, в частности, объявление линии Северо-Кавказской железной дороги на чрезвычайного положения. Он также предложил усилить бдительность и очистить транспортные учреждений от враждебных и сомнительных элементов, составить об этом в ЦК «яркий доклад».

24 марта 1921 г. Дзержинский сообщил И.А. Апетеру, что два дня назад у него были Зудов и один из членов ВЦИК из Башкирии. Они просили вместо председателя башкирской ЧК Каширина прислать С.С. Лобова, но Оргбюро ЦК РКП (б) им отказало, поэтому необходимо дать указание И.Д. Каширину не отрываться от областкома, он «несколько партизан и с областкомом мало считается». От них же поступила информация, что весной — летом можно ожидать восстания^{1079}.

29 марта 1921 г. Ф.Э.Дзержинский и В.М.Молотов направили в Стерлитамак областкому РКП (б) и Каширину телеграмму, поставив их в известность о том, что по имеющимся сведениями в ближайшее время можно ожидать восстания в Башкирии. Для своевременного и безболезненного его предупреждения необходимо «установить полнейший контакт работе всех органов Соввласти и (в) особенности строжайшая согласованность действий чека и облпарткомом в духе постановлений десятого партсъезда при полной взаимной информации о полученных директивах ЦК РКП и ВЧК. Только при условии такой дружной работы можно рассчитывать на общий успех дела^{1080}.

6 апреля 1921 г. Дзержинский телеграммой Ф.Д. Медведю в Смоленск предложил срочно собрать «все сведения действительного участия польских властей для возбуждения дипломатическим путем дела», потому что сводки говорят о все усиливающемся бандитизме в приграничной полосе, питаемом поляками»^{1081}.

12 апреля 1921 г. в телеграмме председателям губЧК Самары, Симбирска, Пензы, Нижнего Новгорода и Чебоксар предложил давать разведывательные и агентурные сведения и исполнять разведывательные заданий командующего войск Приволжского военного округа, ввиду того, что на его возложено руководство борьбой с восстаниями и бандитизмом^{1082}.

После получения сведений о готовящемся восстании в Петрограде 26 июля 1921 г. Дзержинский отдает распоряжение Менжинскому «произвести массовые аресты и главнейших арестованных вывезти из Питера. Надо кроме того усиленно проверить состояние гарнизона… Считаю, что надо дать директиву быстрее вести следствие о заговорах в приграничных местностях и перестрелять заговорщиков»^{1083}.

С августа 1921 г. чекисты усилили оперативный розыск. Из центра на места было направлено несколько десятков запросов по конкретным лицам. В числе других в Екатеринбургской губернии был обнаружен на должности местного чиновника Александр Петрович Перхуров, 45 лет, генерал-майор белой армии, потомственный дворянин Тверской губернии, называвший себя беспартийным, но по убеждению правый эсер савинковского толка. Именно он возглавлял Ярославский мятеж эсеров 1918 г. 11 августа 1921 г. в Екатеринбургскую губЧК поступило распоряжение Ф.Э. Дзержинского о немедленном сопровождении под усиленной охраной в Секретный отдел ВЧК Перхурова. Ввиду важности преступника, ответственность за его доставку была возложена на председателя губЧК^{1084}.

После прибытия Перхурова в Москву Т.П. Самсонов направил записку И.С. Уншлихту:

«Руководителя Ярославского восстания Перхурова мы держим до особого вашего разговора и разрешения этого вопроса с т. Дзержинским.

Прошу указаний, как быть с Перхуровым дальше?»

Судьба Перхурова была предрешена Ф.Э. Дзержинским.24 апреля 1922 г. он писал И.С. Уншлихту: «Полагаю, что Перхурова лучше было бы сначала судить, а потом можно было бы помиловать. Стоило бы зафиксировать Ярославское восстание в судебном процессе. А вопрос о помиловании следовало бы рассмотреть детально»^{1085}.

Дзержинский обращал внимание чекистов на то, чтобы они усвоили себе понимание борьбы в широком смысле, не ограничивались карательными мерами, а участвовали в политической работе среди местного населения, которая была направлена на разъяснение действий органов безопасности. Выступления чекистов открывали глаза крестьянам, втянутым в антисоветские выступления, способствовали окончательному переходу их на сторону советской власти. Председатель ВЧК положительно оценивал работу будущего Героя Советского Союза, чекиста 1920-х гг. Дмитрия Медведева. А. Цессарский писал: «Помнят старожилы, как Дмитрий Медведев… ездил по селам, не страшась и не таясь, и агитировал и убеждал тех, кто по темноте своей заблудился. Рассказывал, как к молодому председателю учека с повинной приходили сотни обросших и одичавших людей, били шапкой оземь и навсегда отрекались от своего прошлого»^{1086}.

Помогли в ликвидации восстаний амнистии, которыми воспользовались многие. Только после мартовской (1921 г.) амнистии, объявленной У Всеукраинским съездом советов, в Украине с повинной явилось более 10 тыс. человек, в Воронежской губернии в 1921 г. сдалось 4 тыс., в Тамбовской губернии в июле 1921 г. — около 13 тыс. дезертиров и 5586 бандитов^{1087}. К 1 июня 1921 г. на Юго-Западе России было 93 банды общей численностью 6 920 штыков и сабель. Общая амнистия способствовала на Юго-Востоке отказу многих из них от вооруженной борьбы с властью: сдались Екатеринодарский полк белых есаула Самуся, остатки пластунского батальона во главе с есаулом Поница и остатки Запорожского полка во главе с есаулом Дарбой и остатки штаба Кубанской повстанческой белой армии, банды Фомина^{1088}. К осени 1921 г. в Поволжье вместо отрядов конницы до 500 и более сабель остались лишь мелкие уголовные шайки, насчитывавшие по 5-10 бандитов^{1089}.

К концу 1921 г. главные формирования повстанческих армий были разгромлены, и Л.Д.Троцкий в докладе на 1Х Всероссийском съезде Советов 27 декабря 1921 г. имел все основания сказать, что «бандитизм, как социальное явление, как вооруженные отряды широких кулацких и отчасти середняцких масс в разных районах страны, отошли в прошлое. Это мы наблюдаем во всех частях страны»^{1090}.

Конечно, Лев Давидович поторопился отрапортовать. Его заявление говорило лишь об общей тенденции, четко обозначившейся в конце 1921 г., но она не исключала серьезных рецидивов. Например,16 декабря 1921 г. банда численностью около 1700 человек ворвалась на окраину г. Гурьева и всю ночь грабила население, расправляясь с советскими работниками и коммунистами; но уже к концу следующего дня бандиты бежали, оставив 148 убитых и 200 пленных.

И все же решающее значение в работе чекистов принадлежало хорошо налаженному осведомлению. После 11 января 1922 г. при всех губЧК — отделениям по борьбе с бандитизмом. В дополнении к этому 15 февраля 1922 г. при окружных и губернских отделах ГПУ были созданы отделы по борьбе с бандитизмом в составе особых отделов военных округов. В работе отделов по борьбе с бандитизмом было выделено два основных направления: борьба с тайными организациями, вооружавшими и обучавшими бандитов, и борьба с вооруженными бандитскими формированиями и содействовавшими им лицами и группами.

Об успешной работе чекистов свидетельствуют многое операции на Кубани, Украине и в Белоруссии, в Западной Сибири, Карелии, в Тамбовской губернии и в других районах страны.

Одной из успешных операций чекистов была ликвидация руководителя тамбовского восстания. А.С. Антонов был выявлен агентурой чекистов и убит во время перестрелки в хуторе Верхний Шибряй летом 1922 г.^{1091}.

С весны 1922 г. чекистам стало известно от агента Е.Н. Ластовкина, что Александр Антонов вместе со своим братом Дмитрием скрываются в Уваровской волости, Борисоглебского уезда, в 110 верстах от Тамбова в лесной чаще на берегу р. Ворона и иногда приходит к сожительнице П. Касатоновой. У Ластовкина были свои счеты с Антоновым. Тот хотел привлечь очень авторитетного сельского учителя в свое движение. Ластовкин отказывался под различными предлогами. Тогда Антонов пошел на провокацию: под видом работника милиции подослал бандита, который ограбил дом и изнасиловал жену Ластовкина, и тот сам пришел в банду. Но вскоре узнал, как все было на самом деле, и сбежал, скрывшись в с. Курдюки. Придя домой, он направил жену к начальнику милиции Кирсановского уезда с предложением отравить Антонова. Но ее не допустили к начальнику милиции. Ластовкин скрылся в подполье. В банде его считали «без вести пропавшим». Через своих близких Ластовкин все же связался с ПП ВЧК в Тамбовской губернии, предложил свои услуги и был завербован под псевдонимом «Мертвый». С его помощью была возможность несколько раз взять Антонова, но просчеты чекистов не позволили сделать этого. Наконец, 14 июня 1922 г., после установления места нахождения Антонова, был выработан план действий. Группу в составе шести человек возглавил начальник отделения ГО ГПУ М.П. Покалюхин. В нее вошли Е.Н. Ластовкин, Н.Н. Хвостов, Я.В. Сапфиров, А.И. Куренков и Е.Ф. Ярцев. В пятницу, как обычно, братья Антоновы пришли в Верхний Шибряй. На следующий день, в село вошла группа чекистов под видом плотников и приблизилась к дому, где засели Антоновы. Сотрудники ГПУ окружили дом и вызвали хозяйку. На вопрос: кто у вас есть, она ответила, что пришли двое: Степан и Матвей. Но тут из-за двери прозвучал выстрел. Началась перестрелка, которая продолжалась несколько часов. Темнело, и чтобы не дать Антоновым уйти, чекисты подожгли избу. Антоновы, выскочив через окно, отстреливаясь, побежали к лесу, но были убиты меткими выстрелами Ефима Ярцева. В последующем, 23 ноября 1922 г., в представлении ГПУ в Президиум ВЦИК о награждении Е.Ф. Ярцева орденом Красного Знамени, о нем было написано, как о человеке, «проявившем особую храбрость, хладнокровие» и то, что, будучи на главном посту, он выдержал ряд атак Антоновых и меткой стрельбой из карабина убил обоих^{1092}.

26 июня 1922 г. начальник Тамбовского ГПУ Мосолов сообщил Самсонову: «В дополнение к нашему № 1848 от 30 мая сообщаем, что после установления связи с Антоновыми, его братом Дмитрием и детального освещения его деятельности через осведомителя «Виктора» 24 июня в 22 ч. 20 мин. вечера и после двух часов перестрелки наших сотрудников с Антоновым и его братом последние нашими убиты и трупы доставлены Тамбов. 25/У1.22.». На этом сообщении Дзержинский написал резолюцию: «Сфотографировать убитых»^{1093}.

Следует иметь в виду, что Е.Ф. Муравьев и тысячи других чекистов и их помощников исполняли свои обязанности по идейным соображениям, а не за вознаграждение. Именно они сорвали подготовку переворотов в Тюмени, в районе Гусятина и Олевки и не допустили мятежа банд Ю.В. Тютюника, предотвратили выступление антисоветски настроенного амурского казачества.

В ноябре 1922 г. В.И. Ленин обратил внимание коммунистов на то, что государство 9/10 времени занято борьбой с буржуазией. «Пять лет мы держим власть, и притом в течение всех этих пяти лет мы находились в состоянии войны».^{1094}) Речь шла и о борьбе на внутреннем фронте уже после окончания Гражданской войны.

Таким образом, было покончено с одним из самых тяжелых последствий Гражданской войны — мятежами, восстаниями и бандитизмом, как массовым явлением. Оставшиеся мелкие группы могли быть ликвидированы силами территориальных органов, поэтому приказом ГПУ от 18 апреля 1923 г. отделы КРО по борьбе с бандитизмом были упразднены.

Вклад чекистов был значителен. Лишь в 1921-первой половине 1922 г. войска ВЧК-ГПУ и части Красной Армии при участии работников особых отделов разгромили 75 крупных банд общей численностью более 55 тыс. человек. Это было бы невозможно без упрочения положения советской власти, новой политики по отношению к крестьянству, оказания реальной помощь ему семенами, сельскохозяйственными машинами, четко выраженного курса на установление законности и порядка, улучшения работы госаппарата и других мероприятий правительства.

Ряды противников советской власти таяли и после объявлений амнистий и обращений вчерашних предводителей восставших, захваченных и преданных суду. Они, или по убеждению, или надеясь на снисхождение власти, как правило, выступали с обращениями к повстанцам с призывами о прекращении борьбы. Так, генерал А.Н. Пепеляев писал своим сторонникам: «Мы считали, что Советская власть способна только разрушать, сейчас мы видели, что она стала на путь возрождения России. То, что я видел вокруг себя, убеждает меня в том, что незачем «спасать Россию» Я глубоко убежден, что «всякая борьба с советской властью сейчас будет борьбой с Россией… Я пишу это не из страха. Я — старый солдат, не раз смотрел в лицо смерти. Цель моего обращения — предупредить искренне любящий народ и родину, дабы они не очутились в таком трагическом положении, в какое попали мы»^{1095}.

И в последующем, на суде, он снова говорил: «Всеми силами души сожалею, что не понял революции. Искренне и сердечно раскаиваюсь в своих преступлениях против народа. Приговор приму как заслуженное, должное. Прошу у суда снисхождения, чтобы мог искупить свою тяжкую вину перед Советской Россией». Его с 20 сообщниками приговорили к расстрелу^{1096}.

С 1923 г. у политического руководства страны особое беспокойство вызывал Северный Кавказ. Его проблемы, чаще всего Чечни, были обсуждены в Политбюро ЦК РКП (б) 18 октября 1923 г., 24 января 1924 г., 1 октября 1925 г.^{1097} В этом регионе были сосредоточены значительные армейские формирования и подразделения ГПУ.

Некоторые военные руководители полагали, что справиться с повстанчеством и бандитизмом на Северном Кавказе следует военной силой. Но видные работники ГПУ И.С. Уншлихт и Я.Х. Петерс считали, что «мы сейчас к такой войне не готовы и по политическим, и чисто военным соображениям. Сейчас следует принять меры для ограждения железных дорог и граждан от разбойничьих набегов чеченцев. Использовать для этой борьбы местные элементы, которые от упомянутых набегов страдают. В то же самое время подготовить планы и силы для более широкой операции»^{1098}.

Летом 1923 г., когда по инициативе правящих кругов Англии вынашивались планы организации новой военной интервенции против Советской России, между Н. Гоцинским, А. Митаевым и К. Челокаевым было достигнута договоренность о совместном выступлении против советской власти, религиозные авторитеты призывали верующих готовиться к «газавату» против большевиков. Они располагали серьезной силой: только в Чечне насчитывалось в т. н. шариатских отрядах более 10 тысяч бойцов. Там велась усиленная подрывная работа турецких офицеров и агентов панисламизма. И чекисты начали готовиться к широкомасштабным операциям, которые были проведены ими в 1925 г.

Методы руководства Дзержинского борьбой с бандитизмом стали носить характер текущих распоряжений. 27 января 1923 г. он писал Благонравову о том, что в крупных железнодорожных узлах оперируют банды грабителей, специалисты своего дела — эстонские взломщики по прорезыванию крыш вагонов. Считая секретаря В.Н. Манцева Ф.Я. Мартынова специалистом по борьбе с такого рода хулиганства, он предложил привлечь его к борьбе с грабителями, дав ему широкие права, через высшие органы власти провести закон об административной высылке в Архангельский лагерь профессиональных грабителей — «Я уверен, что Мартынов с этой задачей справиться быстро к успешно»^{1099} Мартынов на несколько месяцев поступил в подчинение Г.И.Благонравову и работал под его руководством^{1100}.

17 августа 1923 г. Дзержинский направил телеграмму в ОКТО ГПУ Нижнего Новгорода, РТО ГПУ Саратова, Астрахани, Самары и ее копию губотделам ГПУ эти городов: «Пристани Щербаковка ограблен бандитами пароход «Володарский». Уполнаркомпуть Ищенко опасается перерыва движения. Органам ГПУ принять все меры уничтожения корне бандитизма и донести принятых мерах»^{1101}.

На ежедневной информационной сводке ТО ГПУ за 1 и 2 декабря 1923 г. о нападении бандитов на поезда и ограблении пассажиров.

Дзержинский 6 декабря написал резолюцию: «т. Ягоде: «Бандиты должны быть срочно изловлены и уничтожены. Прошу передать это Евдокимову»^{1102}.

На следующий день, в связи с крушением скорого поезда на 139 версте Курской железной дороги, В.Л. Герсон предложил Ф.Э. Дзержинскому организовать на перегоне Шульгино-Лаптево хорошую разведку и опросить всех крестьян. Станцию Шульгино крестьяне прозвали «Жульино». За все время там не удалось задержать преступников и бывало так, что крестьяне чинили суд Линча. В этот же день Дзержинский предложил Благонравову «воспользоваться этими весьма ценными сведениями и соорганизовать решительную экспедицию, которая могла бы завоевать симпатию и доверие честных крестьян и уничтожить бандитов.

Необходимо составить доклад во ВЦИК для испрошения широких полномочий.

Предварительная разведка необходима — может быть, можно использовать знакомую Герсона или получить от нее ту или другую помощь и указания. Например, с ее письмом поехать с дешевым товаром поторговать или вести переговори о торговле»^{1103}.

И все же по-прежнему частыми были нападения на поезда. Порою это вело к международным конфликтам. 21 декабря 1923 г. нарком иностранных дел Г.В. Чичерин сообщил В.Р. Менжинскому о нападении бандитов на поезд, в котором ехал из Москвы в Баку персидский курьер. У него был похищен дипломатический багаж. Поэтому Дзержинский 23 декабря просил Благонравова «наметить план действительных мер и доложить мне. Необходимо на это обратить сугубое внимание. Случаи, о которых пишет Чичерин, должны быть расследованы со всей энергией с тем, чтобы выловить бандитов»^{1104}.

В этот же день он обязал Герсона «следить за всеми нашими сводками и докладывать мне о всех проявлениях недовольства, бандитизма и т. п., а также об использовании нашей дискуссии белогвардейцами, меньшевиками и т. д. и их прессой»^{1105}.

27 декабря 1923 г. Дзержинский поручил Менжинскому составить в ЦК РКП (б) доклад «О положении с бандитизмом, нападениями на поезда, разборкой путей, уголовщиной, которые терроризируют население. Указать на полную беспомощность уголовного розыска, особенно в деревне, которая часто попадает в полный плен к хулиганам. Указать на формализм и либерализм наших судебных и прокурорских органов. Необходимо дать ОГПУ полномочия по борьбе с хулиганством и дать директиву обратить внимание на деревню. Надо присоединить заявление Чичерина или заручиться от него специальным освещением с международной точки зрения усилившегося бандитизма. Надо упомянуть о благодарности крестьян Мартынову и нашему (ТО ГПУ) станции Шульгино-Лаптево. Вопрос срочный. Евдокимов тоже привез богатый материал. У Балицкого тоже должен быть»^{1106}. Начальник особой группы ОГПУ СССР Ф. Я. Мартынов, боровшийся с бандитизмом в Белоруссии, заслужил благодарность от жителей Минской губернии «за неустанные труды по охране Советской Белоруссии от наемных убийц и подлых поджигателей»^{1107}.

12 января 1924 г. после получения доклада Е.Г. Евдокимова о тревожном положении на Северном Кавказе Ф.Э. Дзержинский направил письмо в ЦК РКП (б), преложив принять срочные меры, в том числе: оздоровление аппарата власти, центральные органы которой оторвались от масс, низовые же проводят политику только в интересах некоторых племен и родов; оказание горскому населению необходимой материальной помощи в форме: предоставления кредитов, главным образом, натурой для организации общественных работ по ирригации, восстановлению путей сообщения и предприятий перерабатывающих сельскохозяйственную продукцию и т. п., выработать методы борьбы с усиливающимся бандитизмом; организация самой решительной борьбы с развивающимся политическим бандитизмом, в частности, объявление линии СевероКавказской железной дороги на чрезвычайном положении. Он внес предложение «для выработки мер назначить комиссию в составе Ворошилова, Орджоникидзе, Сокольнникова, Лежавы, Хинчука, заместителя Ногина по текстильному синдикату т. Петерса от ОГПУ, от НКПС — меня под председательством т. Рудзутака»^{1108}.

Помимо этого Дзержинский предложил подчинить ОГПУ в оперативном отношении милицию и уголовный розыск.

30 января 1924 г. в отзыве на предложение Дзержинского Г.В. Чичерин писал: «По поводу обращения т. Дзержинского в Политбюро от 29 января за № 194/т, Коллегия НКИД считала бы возможным ввести предлагаемую т. Дзержинским систему предоставления особых полномочий ОГПУ для борьбы с бандитизмом в указанной им форме лишь в тех районах, где фактически свирепствует бандитизм, точно указав их пределы. Предоставление ОГПУ права внесудебного разрешения дел, по мнению коллегии НКИД, возможно только для бандитов, захваченных с оружием в руках. Дальнейшее расширение права ОГПУ на внесудебное разрешение дел коллегия НКИД считала бы опасным»^{1109}.

Против предложения Дзержинского о расширении внесудебных полномочий ОГПУ 1 февраля 1923 г. выступил Н.В.Крыленко, считая, что это предложение «ведет на деле к внесудебной расправе со всеми, в отношении коих «по агентурным данным» имеется подозрение в том, что они причастны к бандитской шайке, наводчики бандитов, укрыватели, пособники и т. д. Он обратил внимание на то, что за последнее время ОГПУ усвоил себе практику расширять свою подсудность путем обращения к Президиуму ЦИКа за разрешением рассмотреть то или иное дело во внесудебном порядке, причем сначала рассматривает дело и выносит приговор, а потом просит ВЦИК утвердить этот приговор, — становится совершенно ясным, что и в пределах действующего законодательства и практики ГПУ имеет достаточный простор и достаточно возможностей для принятия экстренных мероприятий по борьбе с бандитизмом».

Крыленко сообщил, что «за десять месяцев прошедшего года приговорено к расстрелу судами — 971, трибуналами — 296, а всего 1267 человек, причем за разбой и участие в бандах 721 человек или 57 %. Приговор утвержден в отношении 497 человек или 39 % к общему числу.

За то же время ГПУ осужден 121 человек, из них за разбой и бандитизм 16 человек. Общее число осужденных, в отношении коих приговор приведен в исполнение, равняется 604 человека, что дает в среднем по два человека в сутки. Этот процент не может считаться низким, и, наоборот, должен быть признан чрезмерно высоким. Если же приводились в исполнение все приговоры, то он увеличился бы в два раза и достигал бы 4-х человек в сутки».

Он также не согласился с мнением Дзержинского о причинах роста бандитизма в виде формализма и волокиты судов: «Все дела о бандитизме, как общее правило, ведутся ГПУ, и в суд дело поступает после того, как его промаринуют в ГПУ. Дела слушаются обыкновенно либо в военных трибуналах, либо в уголовных отделениях губсудов, где они уже не лежат потом, что по этим делам следствие всегда сравнительно просто и не требует никаких особых дополнительных действий»^{1110}.

По предложению Дзержинского Политбюро ЦК РКП(б) обязало НКЮст разослать циркуляры о том, чтобы ни одно дело не задерживалось в судах более трех месяцев, причем губпрокуратура и губсуды обязаны представлять двухнедельную отчетность о количестве пропускаемых дел. Что же касается предложения об оперативном подчинении ОГПУ милиции и уголовного розыска и о внесудебных репрессиях к участникам бандитизма, они были рассмотрены на заседании Политбюро ЦК РКП (б) 14 февраля 1924 г., которое в целях более тесного взаимодействия силовых структур приняло специальное постановление «О борьбе с бандитизмом». Выступили Ф.Э. Дзержинский, Н.В. Крыленко, Г.В. Чичерин и А.Г. Белобородов. Постановили: «Признать необходимым усиление борьбы, как в городе, так и в деревне, возложив руководство ею на ОГПУ и его местные органы, подчинив ему в оперативном отношении органы уголовного розыска и милиции и признав необходимым соответственно временное расширение прав ОГПУ в области внесудебной репрессий, а также представить Президиуму ЦИКа СССР соответствующий конкретный план расширения прав ОГПУ на внесудебные репрессии и освобождения крестьянского населения от бандитов, с тем, чтобы в этом плане были указаны районы, сроки и методы борьбы»^{1111}.

После того, как ЦИК СССР 9 мая 1924 г. возложил на органы ОГПУ борьбу с бандитизмом во всесоюзном масштабе, Коллегия ОГПУ в июне 1924 г. нацелила местные чекистские органы опираться на помощь населения, улучшить агентурную и оперативную работу с использованием сил уголовного розыска и милиции. Поэтому ПП ОГПУ внесли некоторые уточнения в направления работы чекистов с учетом обстановки своих районов. Так, внимательное агентурное наблюдение за каждым шагом украинской эмиграции позволяло чекистам пресечь ее усилия по подготовке восстания на территории западных областей Советского Союза. Но решающее значение в этом регионе все же имела позиция Польши и других правительств Европы, не готовых еще пойти на широкомасштабные военные действия против СССР. Они постоянно помогали националистическим и другим антисоветски настроенным группировкам, как бы держали их «в запасе» до определенного времени.

Вспышки бандитизма были характерны для 1924–1925 гг. 26 декабря 1924 г в ТО ОГПУ сообщили из Полторацка о появлении банды в 40 верстах от полотна железной дороги в Каршинской волости численностью в 1200 человек, бандиты грабили население, уничтожали небольшие советские отряды власти. Дзержинский писал Ягоде: «Что это за такая банда? Это настоящий фронт. Надо обратить внимание на скорейшее уничтожение этой банды. Сообщите мне, что это за банды и какую опасность они представляют. Пришлите мне и карту, чтобы я мог ориентироваться, где это происходит. На границе с Персией? Так ли?»^{1112}.

В 1924 г. совместными усилиями армии и органов ОГПУ было подавлено восстание амурского казачества в пограничной полосе Буссе Черняево. В Украине разгромлены банды А.А. Гулого-Гуленко, Палия-Сидорянского и Ю.В. Тютюника, «Волынская повстанческая армия» и др.

По данным ОГПУ, в 1924 г. в борьбе с бандитами было захвачено в бою 27 пулеметов, 799 револьверов, 2576 обрезов, 89 гранат; добровольно сданы: 1 пулемет, 84 револьвера, 272 винтовок и обрезов, 2 гранты, «выкачено» — 6 пулеметов, 893 револьтвера, 29977+483 винтовок и обрезов, 102 гранаты; убито 205 главарей, 2132 рядовых, 3232 добровольно сдались, ранено 36 главарей, 1312 рядовых, захвачено в плен 229 главарей, 10 633 рядовых; добровольно сдались 211 главарей, 2361 рядовой^{1113}.

Бандитизм постепенно уходил из жизни советских людей, но все же значительная часть сельского населения проявляла недовольство мероприятиями власти. И после подавления мятежей и восстаний положение в деревне осталось крайне сложным. Очаги сопротивления политике советской власти возникали то в одном, то в другом месте. Зачастую крестьяне объединялись с другими недовольными или поддерживали их, независимо от партийной принадлежности или политической платформы. Один из руководителей военной контрразведки Р.А. Пиляр, выступая на 2 Всесоюзном съезде сотрудников особых отделов, отмечал, что крестьяне возмущены репрессиями в связи с проведением налоговой кампании, ложащиеся тяжелым бременем на бедняцкие семьи. Эти репрессии превратились в уродливые явления. Например, в Саратовской губернии было арестовано около 250 тыс. человек за невзнос налогов, в Симбирский — 10 тыс. человек». У крестьян, не уплативших налог, отбирались скот, остатки зерна и др. продукты крестьянского производства, что, если не разоряло, то во всяком случае ослабляло хозяйство. Причем сплошь и рядом, вследствие неналажености соответствующих аппаратов, отобранное крестьянское добро, тут же на глазах крестьян портилось и его приходилось выбрасывать.

1925 г. стал годом окончательной ликвидации повстанчества и бандитизма не территории Советского Союза. Лишь в ряде районов Средней Азии остались басмаческие банды.

В этом году основное внимание было обращено на Северный Кавказ. Дзержинский считал, что в решении северокавказских проблем следует наряду с мерами по линии ОГПУ принять меры экономические. 17 января 1925 г. он писал С.К. Орджоникидзе: «…Необходимо, по-моему, создать совещание для выработки и проведения мер, которые бы кавказские народы связали бы экономически с нами тесным образом так, чтобы для всего населения была очевидной польза в принадлежности к Союзу ССР. Такое совещание, если создавать, то самое лучшее при ВСНХ под моим председательством. Как Вы смотрите на это? Не стоит ли намцекистам Сев. Кавказа и Закавказья собраться со мной и обсудить для внесения предложения в ЦК. Я уверен, что Англия бросит большие миллионы, чтобы оторвать от нас Закавказье, подняв хотя бы бутафорское восстание для вмешательства и чтобы натравить Турцию»^{1114}.

По чекистской линии началась операция, которая готовилась с 1924 г. — установление строго контроля за наличием оружия у населения. Чекисты во взаимодействии с частями Красной Армии, выполняя решение ЦИК СССР, только в Чечне с 25 августа по 11 сентября 1925 г. изъяли 25 299 винтовок, 4319 револьверов, арестовали 39 главарей, том числе Н. Гоцинского, А. Шамилева, Каим Ходжу и др., и 270 рядовых бандитов^{1115}. С 18 сентября по 6 октября были разоружены Ингушетия и Осетия. При этом изъято 19 559 винтовок, 3229 револьверов, 45 656 патронов, арестован 51 бандит. В отличие от других районов Северного Кавказа население Балкаро-Кабардинской и Карачаево-Черкесской областей саморазоружилось с 18 по 30 октября, сдав при этом 12 631 винтовок и 2924 револьверов. К 7 сентября 1926 г. в Дагестане было изъято и добровольно сдано 38 201 винтовка, 19 589 револьверов,12 пулеметов и 561 граната. Арестовано 1867 человек, через центральную оперативную группу прошло 349 арестованных, внесудебной тройкой рассмотрено 139 обвиняемых, 7 из них приговорено к высшей мере наказания (расстрелу), 41-к 3-м годам концлагеря, 3-к 3-м годам высылки в Сибирь. К концу операции освобождено -1518 человек^{1116}.

При проведении операции не обошлось и без эксцессов. Например, в ряде районов Дагестана стало нормой введение войск в аулы, поголовные обыски, многочисленные аресты, принуждение населения к клятве на Коране, что у него нет оружия, угрозы расстрела. Военный нажим не дал никаких существенных результатов, но озлобил население и вызвал в нем потерю симпатий к власти, породил разговоры о «русском сапоге», о власти «Ивана». На требование властей о сдаче оружия оно отвечало: вам нужно оружие, мы отдаем его, но вместо оружия пришлите нам кирки, лопаты для проведения дорог, оросительных каналов, дайте нам работу; вы отбираете оружие, но теперь вы сами должны будете охранять нас от воров, конокрадов и бандитов»^{1117}.

Дзержинский всегда выступал за применение крайних мер борьбы с бандитами. Одним из последних его документов была резолюция на сводке ДТО Юго-Западной железной дороги за 15 июля 1926 г. о том, что была раскрыта и задержана организованная банда из 7 человек во главе с атаманом А. Ткачуком. Резолюция председателя ОГПУ была однозначной: «Надо их расстреливать беспощадно»^{1118}.

Следовательно, можно было с полной уверенностью утверждать, что к середине 1920-х гг. были погашены тлевшие очаги контрреволюции, мятежи, ликвидирован политический бандитизм в Западной и Восточной Сибири, в Тамбовской и Саратовской губерниях, на Северном Кавказе и в Украине.

К более «мягкой» политике органы безопасности под руководством Дзержинского перешли в большей мере после 1922 г. Время и опыт показали, что только репрессивными мерами, рассчитанными на уничтожение противника и запугивание населения, невозможно было подавить повстанческое движение и бандитизм. Поэтому парткомы РКП (б) и местные советы их проводили в сочетании с другими, каковыми были: продуманная агитационно-пропагандистская работа партийных и советских органов при активном участии чекистов, создание благоприятных условий для «разоружения» банд и повстанцев (недели явки, амнистии) и др.

К тому же надо учитывать и настроение населения. Автор книги о сибирском восстании, мой односельчанин, Константин Лагунов пишет о том, что сибиряки очень быстро «разочаровались в созданной в ходе восстания власти, и народ «не только спешил покинуть повстанческие полки, но и помогал Красной Армии поскорее затушить пламя восстания»^{1119}.

И прав был Б.В. Савинков, когда писал: «Для меня теперь ясно, что не только Деникин, Колчак, Юденич, Врангель, но и Петлюра, и Антонов, и эсеры, и «савинковцы», и грузинские меньшевики, и Махно, и Григорьев, и даже кронштадтцы не были поддержаны русским народом, и именно между всеми разновидностями белозеленого движения, с одной стороны, и Советской властью — с другой, русский народ выбирает Советскую власть»^{1120}.

Борьба с повстанцами, мятежниками и бандитами свидетельствовала о том, что деятельность чекистских и военных органов носила подчиненный характер по отношению к мероприятиям общеполитического и экономического характера и достигала успеха лишь при активной поддержке народа.

Работа всех звеньев аппарата ОГПУ в центре и на местах позволила бы и в последующие годы бы сохранить status cwo не только в деревне, но и в городе. Но это при условии спокойного развития страны, без революционных взрывов и новых «коренных преобразований», чем явилась насильственная коллективизация. О каких-то продуманных, всесторонне обоснованных мероприятиях властей, в том числе и ее представителей, сотрудников ОГПУ не могло быть и речи. Политическому руководству важно было в течение двух-трех лет уничтожить кулаков и «подкулачников» повернуть деревню на путь социалистического развития. Ведомство государственной безопасности, претворяя в жизнь политику большевистской партии, начало вести борьбу с новыми врагами советской власти (к ним были отнесены не только кулаки, но и «подкулачники», фактически все, недовольные политикой в деревне) на пути радикального поворота крестьянства. Массовое сопротивление значительной части населения означало наступление новой фазы борьбы, потребовавшей коренной перестройки работы органов ОГПУ.

После Октябрьской революции и в последующие годы будущее новой власти политическое руководство Советской республики связывало, прежде всего, с внешним фактором, считая, что победа ее будет прочной только тогда, когда дело социализма победит во всем мире, «потому что мы и начали наше дело исключительно в расчете на мировую революцию»^{1121}. Возвращаясь к этой мысли 5 июля 1921 г., В.И. Ленин отмечал, что без поддержки международной мировой революции «победа пролетарской революции невозможна. Еще до революции, а также и после нее, мы думали: или сейчас же, или, по крайней мере, очень быстро, наступит революция в остальных странах, капиталистически более развитых, или, в противном случае, мы должны погибнуть»^{1122}. Но большевики не довольствовались ожиданием, а всячески стимулировали революционное движение в странах Европы и Азии. Они помогали повстанческому движению в восточных районах Польши, в частности, боевым операциям, проводимым партизанским отрядом «Союз крестьянской самозащиты», действовавшим под общим руководством начальника особого пограничного отделения Лепельского. Отряд громил польские учреждения, уничтожал линии связи, взрывал мосты, наносил удары по жандармским и военным командам. «Мы дали сильный урок панской Польше и отбили у них желание играть с огнем»^{1123}. Помощь кадрами, финансовыми средствами и оружием революционерам не только Польши, но и Болгарии, Германии, Турции, Китая и других стран не привели к желаемым результатам. Инспирированные «революции», не поддержанные народами, были подавлены в короткий срок: от 4-х часов до нескольких дней. В 1923–1924 гг. советская агентурная сеть в Германии и Болгарии понесла большие потери, а в Польше оказалась проваленной, и дефензива через внедренных в нее провокаторов частично ее ликвидировала. «Ультиматум Керзона» в мае 1923 г. свидетельствовал о хорошей осведомленности английской разведки о работе советской агентуры в Персии, Индии и странах Африки.

Отвечая на вызов коммунистов, капиталистические государства стремились не только к укреплению «санитарного кордона», но и оказывали всемерную помощь эмигрантским центрам, внутренней контрреволюции и оппозиционным силам, готовили военную интервенцию. Они использовали изменившееся геополитическое положение России, стараясь втянуть в орбиту военных интересов страны Восточной Европы, прежде всего государства, ставшие самостоятельными после распада империи (Латвию, Литву, Эстонию, Финляндию и Польшу). Поэтому понимание того, что он живет в осажденной крепости, не покидало наш народ и в 1920-е, и в 1930-е гг.

Оборонное мышление подменило и вобрало в себя идею развития. К тому же оно не только зависело от политического положения страны и расстановки сил, но и было определено идеологизированным подходом руководителей страны ко всей внешней политике. Нельзя не учитывать и того, что одним из последствий Гражданской войны стали недоверие, неприязнь и враждебность к западным странам — вчерашним участникам интервенции, укоренившееся в умах большинства населения, что стало питательной средой для формирования менталитета «осажденной крепости» и атмосферы «холодной войны». И все же, в истории отношений Советской России с западными странами сначала был «санитарный кордон», а уж затем «железный занавес».

Шпионские и эмигрантские центры противника в своей работе опирались на многочисленные антисоветские организации, поддерживавшими тесный контакт со спецслужбами противника. Так, в Петрограде существовал «Союз освобождения» — организация профессора В.Н. Таганцева, связанного с 1919 г. с английским шпионом Поль Дюксом. В ней насчитывалось только в одном городе более 200 человек. Это преимущественно бывшие офицеры, адвокаты и моряки. Борьбу с властью они вели с использованием экономических и политических средств, вплоть до террора^{1124}. В Семиречьи действовала белогвардейская организация полковника Бойкова, в которой состояло более 1 тыс. человек. В Белоруссии группа эсера Ю. Листопада в г. Слуцке вела антисоветскую агитацию, призывала крестьян к неуплате налогов, саботажу и террору, готовило восстание. В Ростове-на-Дону бывшим царским генералом К.Э. Ухтомским была создана «Армия спасения России». Сторонники Ухтомского установили связь с рядом бывших офицеров, с Деникиным, начали вести вербовку на заводах, в железнодорожном депо, связались с «партизанскими отрядами» на Дону и Кубани. Ухтомский разработал план восстания и захвата города^{1125}. С другой стороны, были факты и иного рода. Так, в 1925 г. в Ленинграде было арестовано около 200 бывших лицеистов. Местный отдел ГПУ хотел инициировать заговор, но сфабриковать «дело» не удалось.

О численности лиц, состоявших в контрреволюционных организациях в середине 1920-х гг., дают некоторое представление данные губернских, областных, краевых и народных судов об осужденных за контрреволюционные преступления. Таковых в 1924 г. насчитывалось 1564, в 1925 г. — 1042 человек^{1126}.

Вполне понятно, что в 1917–1926 гг. спецслужбы противника не могли не использовать исключительно благоприятные условия для ведения подрывной работы против Советской России. Их агентуру интересовали все стороны жизни советского государства и общества, но, прежде всего — политика правящей партии и Советского правительства, оборонительный потенциал страны: пропускная способность транспорта, состояние оружейных и авиационных заводов, комплектование РККА кадрами, техникой, мобилизационные планы и др. Особый интерес представляла деятельность органов ВЧК-ОГПУ. Подрывная работа выражалась не только в сборе шпионских сведений, но и в попытках создать свои опорные пункты на территории страны, в распространении антисоветских листовок, в дискредитации политического руководства.

Противники советской власти наращивали свои усилия в борьбе. Для достижения своих целей иностранные спецслужбы стремились создать широкую шпионскую сеть на территории всей страны, в наиболее крупных промышленных и политических центрах, местах дислокации воинских частей и нахождения оборонных объектов. Шпионажем занимались лица, прошедшие специальную подготовку на курсах и в школах, профессиональные разведчики. Противник опирался на агентуру времен Гражданской войны, вербовал кадры среди интернированных, военнопленных, эмигрантов и др., использовал разного рода «инициативников» из числа изменников Родины.

Многие шпионы прикрывались дипломатическим статусом. Агентура противника возлагала большие надежды на антисоветски настроенных специалистов, занимавших в ряде случаев ответственные посты в советском госаппарате, учебных заведениях, кооперативах и даже наркоматах. Сбор сведений шпионы вели также под видом торговцев, промышленников, арендаторов, концессионеров. Центрами шпионажа на территории СССР были различные посольства, торговые представительства, миссии и общественные организации. Например, из показаний инженера Ю. Матова следует, что его организация, выполняя директивы, полученные из-за границы от съезда горнопромышленников(Париж), собирала данные о работе шахт юга России^{1127}.

Особый интерес для спецслужб капиталистических государств представляли приграничные районы Советской России. Они их рассматривали не только как плацдарм для развертывания наступления в глубь страны, но и как место для заброски своей агентуры. На западном участке границы сопредельные приграничные пространства, ранее принадлежавшие России, стали ареной военно-политического противоборства. Руководители Финляндии, Польши и Румынии приобрели новых союзников, которые использовали территорию этих стран для борьбы с Советской Россией. Они даже шли на провокации. Так, в 1924 г. в Ревеле были скомпрометированы сотрудники советского полпредства: подосланный агент эстонской разведки вручил им личное письмо, якобы содержавшее ценные разведывательные данные. Они были арестованы эстонской спецслужбой и обвинены в шпионаже^{1128}.

Следует иметь также в виду, что охрана многих участков государственной границы после Гражданской войны находилась в плачевном состоянии.

Руководство спецслужб противника предприняло усилия для координации своих действий в борьбе с Советской Россией. Так, англичане встречались с лидерами эмиграции во Франции, Турции, Чехословакии и Китае в целях объединения различных антисоветских групп. Разведки Германии, Франции, Польши и США предприняли усилия по согласованию своих действий с охранками Литвы, Латвии, Эстонии, Финляндии, Румынии, Чехословакии и других стран, для «борьбы с коммунизмом». 1 апреля 1921 г. в Пекине с участием японцев состоялось совещание главарей белогвардейского движения на Дальнем Востоке: барона Р.Ф. Унгерна, А.С. Бакича, Б.В. Анненкова, Савельева, Кайгородова и др., на котором при помощи японского Генерального штаба был разработан план военного нападения на Дальневосточную и Советскую республики. По этому плану предусматривалось одновременное вооруженное выступление белых в Приморье, вторжение в Забайкалье банд Унгерна из Монголии и Манчжурии и наступление белогвардейцев с китайской территории и на Амурскую область. Месяцем раньше в Лондоне состоялась встреча начальника английской секретной полиции с представителем спецслужбы Германии и речь шла о создании единой системы борьбы с большевиками. Значительно активизировались спецслужбы Англии, Франции, Турции, Чехословакии и Китая^{1129}. В июне 1925 г. начальник польской дефензивы Сволькен посетил Швейцарию и Болгарию с целью привлечения спецслужб этих государств к уже существовавшему согласию в борьбе с партиями Коминтерна спецслужб Польши, Латвии, Эстонии, Финляндии, Румынии и Чехословакии^{1130}. В декабре 1925 г. всем представителям Англии за границей был направлен секретный циркуляр, предписывающий выявлять политические эмигрантские группы и вести доверительные переговоры с их лидерами в Константинополе, Париже, Праге для использования этих групп в подрывных целях против Советской России. Савинковские группы в Варшаве, Париже, Праге занимались вербовкой и заброской резидентов в нашу страну.

Ф.Э. Дзержинский в записке З.Б. Кацнельсону 31 июля 1925 г. отмечал, что «можно безошибочно предвидеть в скором времени всякие выступления банд в СССР и попытки поднять восстание у Вас, в Грузии, для помощи Англии и Антанте. Ни на секунду не забывайте этого, чтобы события не повторились»^{1131}.

Особую активность в ведении шпионажа проявляли англичане, опираясь на широкую агентурную сеть в различных учреждениях, редакциях газет, главках, концессиях и др. Сотрудники английского представительства стремились парализовать деятельность органов ВЧК-ОГПУ и всячески помогали противникам советской власти. Каждого посетителя спрашивали о том, кого из своих знакомых он подозревает в связях с ОГПУ, показывали им списки уже выявленных англичанами провокаторов, рекомендовали запомнить этих людей и никакого дела с ними не иметь^{1132}. С англичанами сотрудничал бывший колчаковский офицер С.Е. Мазуренко, служивший в центральном управлении Морского транспорта и поставлявший информацию о военных перевозках английскому поверенному в делах Ходжсону.

Наиболее тесное взаимодействие было налажено между английской спецслужбой и дефензивой (военной контрразведкой) Польши, которая опиралась на украинскую антисоветскую эмиграцию. Правительство Польши стремилось расчленить Советский Союз на «независимые территории» путем активизации буржуазных националистов. По условиям Рижского мирного договора Польша обязалась уважать государственный суверенитет и не вмешиваться во внутренние дела России, не заниматься враждебной пропагандой, не допускать образования и пребывания на своей территории организаций и групп, ведущих борьбу с советской властью. Однако эти обязательства постоянно нарушались. Так, украинским националистам была предоставлена целая область с центром в Тарново. Там продолжало существовать марионеточное правительство «Украинской народной республики». Для переброски банд и агентуры в городах, расположенных вдоль границы с СССР (Дубно, Изъяслав и др.), были созданы нелегальные петлюровские штабы. В самой Польше находились остатки разбитой петлюровской армии общей численностью более 20 тыс. человек^{1133}. Польша поддерживала террориста Б.В. Савинкова, бандитские рейды С.Н. Булак-Балаховича, атамана Ю.В. Тютюника, помогала националистам Украины, Белоруссии, Грузии, Азербайджана, Крыма и др.

В начале 1920-х гг. у Председателя ВЧК сложилось мнение, что Польша готовиться к широкомасштабной войне. Эту точку зрения он не изменил до конца своей жизни. «Целый ряд данных, — писал Дзержинский 11 июля 1926 г. И.В. Сталину, — говорит с несомненной (для меня) ясностью, что Польша готовится к военному нападению на нас с целью отделить от СССР Белоруссию и Украину. В этом именно заключается почти вся работа Пилсудского..»^{1134}. Однако анализ многих документов не подтверждает правильности вывода Ф.Э. Дзержинского. Да и сам начальник польского государства Ю. Пилсудский говорил о том, что «он победил в одной войне и зачем ему рисковать другой?»^{1135}.

Налицо было не только противостояние армий, но и разведок, и контрразведок. Ф.Э. Дзержинский отмечал, что польская разведка на Правобережной Украине «работает великолепно. Сведения у нее точные и быстро получаемые»^{1136}. Значительные усилия польской разведки были направлены на установление тесных связей с петлюровцами и на привлечение на свою сторону украинских политических партий в Галиции, настроенных враждебно к полякам. Особое старание в этом проявляли генералы Безручко, Сальский и Чеботарев^{1137}.

В декабре 1920 г. во время ведения мирных переговоров России с Польшей в Умани поручик дефензивы Жайковский завербовал бухгалтера комиссии по ликвидации военного имущества Ягодинскую, которая собирала сведения о частях Красной Армии, состоянии транспорта, планах военного командования. В июне 1923 г. в Россию был заброшен шпион Линчевский с подложными документами на имя Фомичева для сбора сведений о дислокации частей и учреждений Красной Армии в Пскове, Старой Руссе, Дриссе и Петрограде. Для ведения разведки он получил более 3 млн. марок.

В меньших масштабах шпионажем против Советской России занимались спецслужбы других государств, решая свои специфические задачи. Так, на территории Финляндии скопилось около 12 тысяч беженцев карелов. Самозваное «Ухтинское правительство», образованное в апреле 1920 г., было переброшено в Карелию и находилось на нелегальном положении. Его эмиссары вели усиленную агитацию среди беженцев за вступление в добровольческие отряды, которые должны были сражаться в Советской Карелии. Финские газеты публиковали объявления о вербовке в группы, уже посланные в Карелию. Костяк создаваемых формирований составляли лица, участвовавшие в боевых действиях в Карелии в 1919 г. и служившие в разведывательных органах финской армии, из перебежчиков финская разведка готовила агентов для заброски в СССР^{1138}.

Для подрывной работы против Советской России Антанта активно использовала и боярскую Румынию, на территории которой формировались банды и велась подготовка диверсантов. Военный представитель С.В. Петлюры при румынском правительстве атаман А.А. Гулий-Гуленко разместил свой штаб в Кишеневе. Штаб вел вербовку агентуры в Бессарабии, Буковине и Румынии. Всестороннюю помощь атаман получал от французского генерала Нисселя и польского генерала Сосновского, а также от правительства Турции. В 1923 г. на западном участке границы СССР были сосредоточены белоэмигрантские военные формирования общей численностью 43 тысячи человек^{1139}.

Между многими спецслужбами существовала «разведывательная конвенция»: поляки обменивались информацией с японцами, японцы — с латышами и англичанами, литовцы — с финнами, финны — с эстонцами и т. д.^{1140}.

На содержании иностранных спецслужб находились многие центры белой эмиграции: «Российский общевоинский союз», «Высший монархический совет», «Братство русской правды», «Народный союз защиты родины и свободы», «Российский фашистский союз» и др. Руководство этими объединениями с помощью засылаемых эмиссаров и агентов стремились установить контакт с внутренней контрреволюцией, создать новые и активизировать действовавшие контрреволюционные организации. Однако большее внимание они обращали на подготовку вооруженных восстаний, организацию диверсионных и террористических актов, бандитских налетов из-за рубежа, ведение антисоветской агитации среди населения.

В начале 1920-х гг. одним из серьезных противников советской власти оставался Б.В. Савинков, крайне опасноый противник советской власти, тесно сотрудничавший со спецслужбами и ведущими политиками капиталистических государств, которые осуществляли финансирование подрывной работы в Советском Союзе. В состав руководящей группы кроме Бориса Савинкова и его брата Виктора вошли А.А. Дикгоф-Деренталь, литератор, профессор Д.В. Философов, бывший штабс-ротмистр лейб-гвардии кирасирского полка Г.Е. Эльвенгрен, казачий полковник М.Н. Гнилорыбов, полковник С.Э. Павловский и некоторые другие, достаточно авторитетные личности. Под «внепартийные знамена» Савинкова стекались монархисты и либералы, черносотенцы и социалисты. Савинков засылал своих эмиссаров (они же резиденты его разведки) в губернские, городские, уездные и даже волостные комитеты образованного им Союза в западных областях России и Белоруссии. «Идеологическую работу» они подкрепляли бандитскими нападениями на советские учреждения, ограблениями банков и сберкасс, злодейскими убийствами партийных и советских работников, активистов, просто сочувствующих советской власти. Особой жестокостью отличались банды С.Э. Павловского в 1921–1922 гг. терроризировавшие приграничные районы Белоруссии. Павловский выделялся безудержной храбростью, собачьей преданностью Савинкову. Савинковские группы в Варшаве, Париже, Праге занимались вербовкой и заброской агентов в Советскую Россию.

Савинковцы разработали план создания в польской армии особых формирований из белогвардейцев и военнопленных. К весне 1922 г. их численность должна была достигнуть 100 тыс. человек. Предполагалось, что «Русская армия» будет вести операции самостоятельно^{1141}.

Спецслужбы и эмигрантские центры использовали различные каналы для получения шпионской информации.

Одним из каналов проникновения агентов спецслужб противника был легальный въезд в страну. Огромное перемещение людских контингентов из страны и в страну в условиях Советской России было вызвано самой революцией и Гражданской войной, а также непринятием многими политики большевиков. Каких-либо серьезных ограничений на этот счет тогда не существовало. И после Гражданской войны под видом амнистированных, перебежчиков, реэмигрантов, бывших военнопленных или лиц, желавших «строить новое общество» приезжали тысячи людей. Из доклада Центроэвака видно, что с 1 января по 2 декабря 1921 г. перевозка за рубеж только через КПП Себеж, Остров, Ямбург составила 210 622, а из-за границы — 160 674 человека, всего же подлежало перевозке за границу и из-за границы 1 103 300 человек. Нельзя было не учитывать и того, что «репатрианты отд[ельных] стран периодически являются средством политического воздействия на их правительства…»^{1142}. В большом их потоке трудно было распознать агентов. Спасаясь от безработицы, границу переходили граждане сопредельных государств. В 1922 г. только на участке Украинского округа границу перешли 4004 человека^{1143}.

После Гражданской войны многие выходцы из России изъявили желание вернуться на родину. По имевшимся сведениям, таковых насчитывалось более 1,2 млн. человек. И только за несколько июньских дней 1921 г. через станцию Белоостров в Петроград прибыло около 1,5 тыс. бывших «кронштадтцев», а в начале апреля 1921 г. на турецком пароходе «Реид Паша» прибыло в Одессу 3,8 тыс. солдат и казаков, ранее служивших в армиях П.Н. Врангеля и А.И. Деникина. Всего же в 1921 г. через одесский порт вернулось на родину 17 тысяч бывших солдат белой армии^{1144}.

Разведки капиталистических стран использовали в своих целях и некоторых из 53 тыс. интернированных красноармейцев, возвратившихся на родину в 1921 г. В конце августе 1920 г. они в составе 4-й армии, двух дивизий 15-ой армии и 3-го кавалерийского корпуса Г.Д. Гая вместе с ранеными и 2 тысячами поляками, взятыми в плен во время наступления, перешли границу Восточной Пруссии, были интернированы и находились в Германии до середины 1921 г.^{1145}

Особые надежды спецслужбы возлагали на иностранцев, которых на 1 января 1925 г. только на территории РСФСР (без Московской губернии) проживало 146 190 человек, из них большинство (126 323) находилось на Дальнем Востоке, остальные — в европейской части страны. Следует отметить, что число граждан СССР только за один год, с июня 1924 по июнь 1925 гг. возросло на 7805 человек за счет иностранных подданных, получивших советские паспорта^{1146}.

Пристальное внимание Дзержинского было обращено на некоторые общественные организации, поддерживавшие связи с заграницей. 18 июня 1926 г. он писал С.А. Мессингу: «Для меня, безусловно, ясно, что в Комитете по делам изобретателей нечисто ни на счет денег, ни на счет сношений с заграницей. Между тем никак нельзя к ним подойти. Нет ли у Вас материалов и каково Ваше мнение? Все, что у Вас есть по этому комитету, пришлите Герсону, которому я поручил заняться этим делом»^{1147}.

Разведывательные службы противника вели разведку при помощи и под прикрытием посольского и консульского корпусов, заграничной агентуры, тайной агентурной разведкой и др. Вместе с тем особое значение придавалось изучению печатных материалов. Специалисты по разведке признавали, что даже «беллетристика, поскольку она выражает нравы, обычаи и быт народа, интересна для шпионажа, чтобы определить культурный уровень населения, чтобы иметь полное представление о силах страны».

Агентура спецслужб и эмигрантских центров стремилась использовать для сбора сведений, прежде всего официальные периодические и другие издания. Тем более, что в печати было много сведений о заводах военной промышленности, воинских частях и др. В статьях нередка давалась характеристика боевого состава, внутренней организации, дислокации частей и др. На основании публикаций газет «Правда», «Трудовой Дон», «Коммуна» и др. спецслужбы противника составляли сводки состоянии частей Красной Армии ^{1148}.

Добытые агентами материалы в Советской России публиковались в эмигрантской печати. Например, в апреле декабря 1921 г. в меньшевистском «Социалистическом вестнике» опубликовано совершенно секретное циркулярное письмо ВЧК № 5 от 1 июня 1920 г., в котором подробно излагались методы борьбы с меньшевиками, причем упор был сделан на агентурную работу^{1149}. То же издание 10 декабря 1922 г. напечатало выдержки из секретного отчета Одесской губЧК за 1921 г.^{1150}

Исходя из директив ЦК компартии и решений Советского правительства, органы ВЧК-ОГПУ под руководством Ф.Э. Дзержинского вели активную внешнеполитическую разведку по сбору и обобщению данных о капиталистических странах, в политических партиях и правительственных кругах Запада, решали задачи внутриполитического характера, осуществляли политический сыск, доставляли информацию политического, военного и научно-технического характера, внедряли свою агентуру в разведывательные и контрразведывательные органы противника, в зарубежные антисоветские центры. Для решения этих и других задач сентябрьским постановлением Политбюро ЦК РКП (б) (1920 г.) была создана закордонная разведка в системе ВЧК. В нем было подчеркнуто, что «только серьезная, правильно поставленная разведка спасет нас от случайных ходов вслепую». 20 декабря 1920 г. Дзержинский подписал приказ об образовании Иностранного отдела ВЧК. На работу в ИНО были направлены наиболее подготовленные сотрудники из военной разведи, в том числе Регистрационного отдела штаба Западного фронта. ИНО ВЧК — ОГПУ решал вопросы в тесном контакте с Разведывательным управлением РККА и НКИД.

В конце Гражданской войны Дзержинский отдал распоряжение Менжинскому подготовить совещание сотрудников Региструпа и ИНО ВЧК для решения вопроса о назначении руководителя всех агентов, как ВЧК, так и Региструпа и подбора кандидатов на пост начальников в Эстонии, Латвии, Литвы и Финляндии и в других странах^{1151}. А в письме к Сталину 23 мая 1925 г., «в связи с информацией, организованной ОГПУ по заграничным делам, а также с нашей борьбой со шпионажем и организуемой капиталистическими странами контрреволюции» настаивал на более тесном контакте» с НКИД^{1152}. Вопрос о согласованной работе ВЧК с НКИД был обстоятельно рассмотрен еще в 1921 г. после так называемого дела заведующего отделом стран Согласия НКИД Нуортевы, арестованного 19 марта 1921 г. по подозрению в шпионаже. И он даже трижды обсуждался на Политбюро ЦК РКП (б): 8 ноября 1921 г. и 3 января и 7 сентября 1922 г.^{1153}

Взаимоотношения ВЧК-ОГПУ, НКИД и Разведупра РККА, указывал советский разведчик В. Кривицкий, «носили деловой, дружественный характер»^{1154}.

К июлю 1921 г. в ВЧК имелись оперативные подразделения для ведения работы в 27 странах. С 25 октября 1921 г. вся разработка дел по иностранцам была сосредоточена в руках специально уполномоченного, «вполне ответственного работника». С 20 марта 1923 г. дела по шпионажу со стороны спецслужб Японии, Китая и Кореи были переданы Контрразведывательному отделу ГПУ. Материалы по мусульманам Китая должны были направляться в Восточный отдел ГПУ, который вел разработки среди мусульман Западной и Восточной Сибири и Внешней Монголии^{1155}.

Постепенно работа советских разведывательных органов приобретает более плановый характер с учетом долгосрочной перспективы и намерений противника. Так, в связи с возросшим влиянием Англии на Востоке, было решено усилить активность советской разведки, прежде всего в Персии. В центре был разработан план проведения этой линии в жизнь.

Агентурная работа за рубежом находилась под личным контролем Дзержинского. 12 декабря 1919 г. он поручил Ягоде издать секретный приказ о том, что «ни один отдел ВЧК не имеет права самостоятельно отправлять агентов или уполномоченных, или осведомителей за границу без моего на то согласия»^{1156}.

О тщательном подборе сотрудников для работы за рубежом свидетельствует переписка 1924–1926 гг. по делу М.А. Михайлова («дяди Миши»).

29 февраля 1924 г. Дзержинский поручил Герсону собрать все сведения о «дяде Мише» и доложить о его деле после заключения Менжинского — «На меня производит впечатление бреда маньяка, за спиной которого стоят шпионы. Запросите сведений у Кацнельсона, Трилиссера. Пусть они всюду соберет сведения. Попросите у т. Назаретьяна или Товстухи — сведений об этом «дяде» и кто его лично знает. М. быть, знает его Менжинский?»^{1157}.

Выяснилось, что Михаил Александрович Михайлов до 1914 г. был членом РСДРП б). После революции 1905 г. эмигрировал в Париж, где занимался адвокатское деятельностью, после Февральской революции вернулся в Россию. В Париже основал общество по снабжению России школьными пособиями. В ноябре 1922 г. ему был разрешен въезд в Россию. Далее Михайлов занимался организацией снабжения школ. По данным ЭКУ ОГПУ, концессионная деятельность Михайлова наносила большой ущерб государству. В докладной записке начальника ЭКУ З.Б. Кацнельсона говорилось, хотя Михайлов «не является злостным врагом Советской России,

…но помимо его воли, используется своими заграничными патронами в целях экономического шпионажа». Поэтому ЭКУ ОГПУ считало «необходимым тем или иным путем положить конец деятельности Михайлова в Москве»^{1158}.

9 марта 1924 г. Ф.Э. Дзержинский писал в ЦК РКП (б) В.М.Молотову, В.В. Куйбышеву, В.Н. Яковлевой и Г.В. Чичерину: «При сем документы о деятельности М. А. Михайлова — он же «дядя Миша».

Считая эту «деятельность» вредной и компрометирующей Советскую власть, вношу предложение: 1) запретить «дяде Мише» заниматься этим делом, как равно и концессиональными, чем он занимается в качестве вольного посредника и 2) всю его «деятельность» расследовать РКИ-ЦКК»^{1159}.

Но председатель ОГПУ в записке 10 июня 1924 г. Гусеву все же не исключал возможности косвенного использования Михайлова за рубежом, но по линии НКИД: «Дядю Мишу» я лично не знаю, сужу о нем на основании его собственных «посланий». Полагаю, что никакой ответственной работы ему давать нельзя. Если он будет послан во Францию как вольный стрелок на свой риск и страх для того, чтобы давал НКИДелу частную информацию и если НКИДел сумеет отличать в его информацию — фантазию и дезинформацию со стороны его французских друзей, то тогда я не возражаю, но думаю, что «дядя Миша» плохой будет для нас разведчик»^{1160}.

В другой записке Дзержинский писал о М.А. Михайлове: «Я уже узнал, кто это Михайлов, «будучи сам вне всякого подозрения, попал в чьи-то не наши руки. Я думаю, надо было бы ему посоветовать бросить эту фантазию»^{1161}. После ареста Михайлова в 1926 г. Дзержинскому пришлось отвечать и на запрос из Америки. 8 марта 1926 г. в письме Гарриману по поводу ареста Михайлова он подчеркнул, что это «не стоит ни в какой связи с Вашими концессиями. Михайлов уже неоднократно арестовывался раньше за неблаговидные проступки. В настоящее время он обвиняется гораздо более серьезно.

Необходимо в интересах самого же Михайлова доведения дела до полной ясности»^{1162}.

После Гражданской войны чекисты активизировали экономическую разведку в других странах. Так, хорошо известный по процессу правых эсеров 1922 г. Г.И. Семенов в 1923 г. собирал и переправлял из Германии информацию о технологии вольфрамового производства. Он вышел на квалифицированных немецких специалистов (рабочих-коммунистов), имевшим доступ к секретам технологии. К этому были причастны также руководители Главэлектро ВСНХ А.З. Гольдман, К.В. Уханов и Н.А. Булгагин. Необходимая информация была получена уже к лету 1924 г.^{1163}

Органы ВЧК-ОГПУ прилагали немало усилий для того, чтобы получать необходимую информацию для советских и партийных органов о положении в капиталистических государствах и эмигрантских кругах. 13 марта 1921 г. Дзержинский поручил Менжинскому собрать все материалы о замыслах и политике стран Антанты, всех эсеровских группах за границей и «связать их с всеохватывающими восстаниями и заговорах для составления правительств. Сообщения… Работа очень спешная»^{1164}. В тот же день он отдал распоряжение В.Р. Менжинскому помочь достоверной информацией С.И. Аралову для работы в Праге и «дать человека и информацию о людях и т. д. в Чехии, а также обстановке связи с нами…»^{1165}

По указанию Дзержинского каждое сведение, поступавшее в адрес ВЧК, о положении в сопредельных государствах нуждалось в дополнительной проверке. В 1920 г., после получения В.И. Лениным телеграммы из Одессы от посла Грузии Хундадзе для СНК (без указания источника) о намерении правительства Азербайджана при наступлении Красной Армии на Баку, уничтожить нефтяные промыслы, сжечь и затопить их, 5 апреля 1920 г. Дзержинский направил председателю ЧК Одессы Реденсу телеграмму о немедленном аресте Хундадзе и замешанных в этом деле лиц, проведении расследовании, откуда они получили свои сведения и угрозы^{1166}.

В апреле 1922 г. ГПУ довело до сведения ЦК РКП(б) о состоявшемся в Белграде 5-12 марта совещании наиболее влиятельных врангелевцев, дав точную информацию о наличии у монархистов воинских формирований в 31 тысячу человек, о большой прослойке среди них офицерского состава (30 %) и проведении принудительного призыва русских беженцев и военных чиновников для пополнения своих частей^{1167}.

В сентябре 1922 г. в Москву были доставлены документы секретного совещания, проведенного великим князем Н.Н. Романовым, объявившим себя местоблюстителем российского престола в эмиграции. На совещании присутствовали П.Н. Врангель, А.И. Деникин, А.П. Кутепов, И.Г. Эрдели, А.С. Лукомский, Н.Н. Денич, а также представители от английского и французского Генштабов. На нем были обстоятельно обсуждены и приняты решения о ведении разведки, активизации работы по разложению Красной Армии, организации военных формирований для подготовки к вторжению в СССР^{1168}.

Дзержинский давал различные поручения разведчикам. В сентябре 1922 г. ему стало известно от Г.М. Кржижановского через Н.И. Бухарина о статье в немецком журнале инженеров-электриков с отчетом «о заседании Русско-немецкого общества в Москве, из коего видна самая беспардонная борьба и критика Сов. власти и большевиков со стороны немецких инженеров». Поэтому 21 сентября 1922 г. он обязал Менжинского: «1) Достать журнал (Г.М. К. приезжает сюда на днях, через Степанова или другого), 2) Узнать, где и что это за общество, 3) Установить членов его, докладчиков, 4) Наблюдать за ним, 5) Принять наши меры»^{1169}

После выступления Х.Г. Раковского на Политбюро ЦК РКП(б) Дзержинский просил Менжинского 22 августа 1923 г. предоставить ему материал, полученный из Лондона о подготовке в Ленинграде, Москве и Ростове-на-Дону восстания^{1170}. 27 апреля 1925 г. он дал задание М.А. Трилиссеру «найти пути для проникновения в «Русский торг. — пром. — финанс. Союз во Франции» для наблюдения за их связями с Россией и загран. государствами», а также «доставлять мне их издания, как гласные, так и негласные»^{1171}.

Председатель ОГПУ не мог допустить сужения возможности получения информации ни по одному из каналов. 19 ноября 1925 г. он выразил несогласие с заместителем наркома Иностранных Дел М.М. Литвиновым о предоставлении виз нашим делегациям, направив письмо Гуревичу: «Я думаю, что т. Литвинов не прав и что необходимо добиваться получения виз. Мне кажется, что каждая страна заинтересована в наших делегациях и что не было случаев, чтобы наши делегации занимались политикой подрыва основ. Конечно, надо только списки так составлять, чтобы не было людей, которым поездка не нужна и чтобы было для заграничных правительств очевидным, что данное лицо по своему положению заинтересовано в поездке. О списках каких делегаций пишет т. Литвинов в последнем абзаце своего письма?

Прошу Вас составить проект ответа моего т. Литвинову и прислать мне вместе с письмом последнего»^{1172}.

Неудачи революционных выступлений в европейских странах и провалы агентуры потребовали коренной перестройки внешней разведки. По существу, она началась еще с приходом к руководству ИНО соратника Дзержинского М.А. Трилиссера, прошедшего хорошую школу под руководством профессионального разведчика А.Н. Луцкого. Благодаря этому улучшилась информационная работа органов безопасности, все более ощутимыми были успехи.

К этому времени за рубежом существовала «активная разведка». Она была нацелена на всемерное оказание всесторонней помощи коммунистическим партиям и просоветским элементам.

В этой работе участвовали ОГПУ и Разведупр РККА. Но по разным причинам в середине 20-х годов выступали несогласованно. Об это свидетельствует документ начала 1925 г. В письме к Балицкому Дзержинский возмутился «безответственными действиями Разведупра, втягивающими нас в конфликты с соседними государствами» и считал, что «надо положить властно предел». Речь шла о том, что в СССР были банды, которые выступали против поляков на их территории при содействии советских спецслужб. Он срочно прислать ему весь материал и собрать дополнительные сведения:

«1) Какие банды, их количество, местоположение, как с нашей стороны границы, так и по ту сторону. Их вооружение. Что они из себя представляют, идейностъ и дисциплинированность?

2) Кому они подведомственны и подчинены, какому учреждению и каким лицам в приграничной зоне, в Киеве, Харькове, Москве?

3) Каковая организация управления ими в центрах и на местах. Линия их подчинения?

4) Что представляет у Вас из себя Разведупр и его органы? Какие идеи?

Характеристика лиц и оценка, кто им дает указания?

5) Какие их взаимоотношения с нами и с погранвойсками? Каким образом наша погранохрана их пропускает через границу?

6) Ваши предложения и Ваше отношение к бандам, к их деятельности, а также к Разведупру. Надо ли их ликвидировать и как это можно сделать? Можно ли и следует ли банды эвакуировать в глубь страны и куда? Не могут ли эти банды выступить против нас, кой кого из них перебросить на сторону врага.

Прошу лично заняться этим делом. Копии с моего письма не снимать, а вернуть его мне с ответом и материалами, которые мне нужны для комиссии П/бюро, в которую я вхожу»^{1173}.

В 1925 г. решением Политбюро ЦК ВКП (б) была создана комиссия В.В. Куйбышева по «активной разведке». К 18 февраля 1925 г. Ф.Э. Дзержинский подготовил проект постановления комиссии В.В. Куйбышева об активной разведке: «Активную разведку в настоящем ее виде (организация связи, снабжения и руководства диверсионными отрядами на территории Польской республики) — ликвидировать.

Ни в одной стране не должно быть наших активных боевых групп, производящих боевые акты и получающих от нас непосредственно средства, указания и руководство.

Вся боевая и повстанческая работа и группы ее проведения, поскольку они существуют и целесообразны (что определяется в чисто партийном порядке), должны быть руководимы и находиться в полном подчинении у национальных партий, действующих в данной стране. Эти группы должны выступать, руководствуясь и от имени исключительно их революционной борьбы, а не СССР.

Группы эти не должны ставить себе целью и заниматься разведывательными и другими заданиями в пользу Военведа СССР. Этими вопросами они занимаются для своих революционных целей.

Задача РКП и Коминтерна помочь сорганизовать при национальных партиях работу в армии и по созданию своих боевых кадров там, где это по положению необходимо. РКП и Коминтерн, однако, не должны иметь для этой цели специального органа или учреждения для руководства. РКП должна иметь только орган, изучающий боевые силы революции во всех странах для чисто информационной цели. Никаких оперативных функций и непосредственных связей с военной работой в других странах иметь не должна.

Ликвидация разведупровских боевых групп на территории других стран должна быть проведена очень умело и осторожно. Для этого необходимо ассигновать средства.

Зона границы на нашей стороне должна быть целиком очищена от активных партизан, которые самостоятельно переходят границы для боевой работы. Их надо эвакуировать, никоим образом, однако, не озлобляя их, но наоборот оказывая как им, так и перешедшим на нашу сторону или эвакуированным с той стороны партизанам помощь. Их, в общем (кроме ненадежных) на надо распылять, а свести в военные единицы или другие группы с тем, чтобы в случае войны или другой необходимости использовать их как ценнейший материал. Для этого необходимо ассигновать средства.

Для военных целей СССР вместо настоящей активной разведки должны быть организованы самым конспиративным образом в Польше и других соседних странах комендатуры по образцу польской ПОВ. Эти организации активны только во время военных действий. В мирное же время изучают военные объекты, весь тыл противника, изучают людей, завязывают всюду связи и т. д., т. е. подготовляются к деструктивной работе во время войны в тылу у противника. С партией они никоим образом не связаны, работники их не состоят в партии. Во время революции они передаются в ее распоряжение.

На нашей зоне организуются строго законспирированные небольшие боевые группы с необходимым вооружением. В случае занятия нашей территории противником их задача дезорганизация вражеского тыла и партизанская война.

Проведение всего вышеизложенного возложить на РВСР с докладом в Политбюро.

Ответственность за состояние границ и переход через них партизан возложить целиком на органы ГПУ.

Проведение этой линии должно быть обусловлено и дипломатическим ее использованием и проведением НКИДелом твердой линии по отношению к Польше. Ямпольскому нападению и призывам в Польше к террору (Арцыбашев «За свободу») должен быть дан твердый отпор. Польша не имеет никаких прямых (кроме догадок) улик против нас. Этого нельзя забывать. Вместе с тем по отношению к Польше нет у нас проведения ясной ни политической, ни торговой линии и необходимо этот вопрос поставить пред П/бюро.

Намеченные выше меры могут оказаться вредными, если не последует твердое и быстрое проведение линии в польской политике, уже намеченной Политбюро…»

Помимо этих предложений Дзержинский распорядился «расконспирированных на границе начальников и руководителей активной разведки сменить немедленно, не дожидаясь общей ликвидации, которая требует более продолжительного времени^{1174}.

14 марта 1925 г. по предложению Уншлихта и Фрунзе Политбюро ЦК компартии приняло решение о ликвидации активной разведки.

В 1926 г. зона советско-польской границы была очищена от партизан, самовольно переходивших границу для развития повстанческого движения^{1175}.

26 октября 1925 г. Ф.Э. Дзержинский в письме к Г.А. Русанову выступил против предложения передачи Разведупру о сборе информации о достижениях заграничной техники, которое просило на организацию этого дела 50 тыс. руб. — Оно должно «заниматься своим делом военным, а для этого должна быть особая организация или в ВСНХ или у нас, в ГПУ». «За эти деньги, — писал он, — разве мы не могли бы наладить этого дела. Я думаю, нам нужно или при ИНО, или отделе рационализации создать ячейку (орган) информации о достижениях заграничной техники. Ячейку с открытой деятельностью. Эта ячейка имела бы быть руководителем и давать директивы для другой, скрытой ячейки у нас в ГПУ или в ВСНХ о получении секретов, моделей и т. д. Если же это дело будет в Разведупре, то это будет только предлогом для пополнения средствами ВСНХ своего бюджета. Подумайте, посоветуйтесь и после возвращения моего из отпуска доложите мне»^{1176}.

1920-х гг. чекисты и сотрудники других силовых ведомств провели ряд операций по ликвидации наиболее одиозных фигур антисоветского движения за рубежом: А.И. Дутова, А.П. Кутепова, Б.В. Анненекова, С.В. Петлюры и др.

25 мая 1926 г. был убит лидер украинских националистов С.В. Петлюра. После Октябрьской революции и образования в декабре 1917 г. в Харькове Советского правительства Украины он объявил себя сторонником независимости и противником большевиков. В январе 1918 г. Петлюре принадлежала решающая роль в подавлении большевистского восстания в Киеве. После разгрома его отряда он вступил в союз с немецкими оккупантами, во время войны с Польшей остатки его армии присоединились к польским войскам. После подписания перемирия члены правительства Украинской народной республики эмигрировали в Польшу, но по настоянию Советского правительства были выдворены оттуда и выехали сначала в Будапешт, затем в Вену, а осенью 1924 г. — в Париж. Антисоветская активность Петлюры была пресечена убийством агентами советской спецслужбы. Организатором выступил М. Володин, а убил С. Петлюру Ш. Шварцбард.

Наряду с руководством внешней разведкой Дзержинский много внимания уделял работе контрразведки, основной задачей которой был борьба со шпионажем.

Советское законодательство подчеркивало особую опасность такого рода преступлений и повышало ответственность за него. Так, постановлением Президиума ЦИК СССР от 14 августа 1925 г. «О шпионаже, а равно собирании и передаче экономических сведений, не подлежащих оглашению» за шпионаж полагалось: «лишение свободы на срок не менее трех лет, а в тех случаях, когда шпионаж вызывает особо тяжелые последствия для интересов государства — расстрел».

Борьба со шпионажем спецслужб противника являлась крайне сложной, потому что «у шпионажа нет никаких границ, нет никаких пределов существованию шпионов в их работе. Шпионы бывают всюду и в то же время нигде». И в противостоянии им «приходится оперировать мыслями и намерениями людей, очень тщательно и хитро скрываемых, а не с конкретными ощутимыми объектами».^{1177}

При противоборстве со спецслужбами противника, руководство органов безопасности уделяло постоянное внимание тесному взаимодействию с Регистрационным управлением штаба РККА, занимавшимся внешней разведкой.

Советские органы безопасности противостояли спецслужбам противника, используя в своей практической деятельности специальные формы и методы, которые не были в арсенале средств других государственных органов власти и управления. Речь шла о широком применении агентуры, то есть тех лиц, которые конспиративно (тайно), добровольно или вынуждено, на постоянной или временной основе выполняли поручения спецслужб, не являясь их кадровыми сотрудниками. Именно вербовка и использование агентуры позволяли спецслужбам проникнуть к важнейшим секретам другой стороны. Эта деятельность называлась агентурно-оперативной^{1178}.

В центре внимания органов ВЧК-ОГПУ были и зарубежные центры контрреволюции, которые рассматривались как база для пропаганды антибольшевистских идей и подрывных действий. К ним были отнесены: группа великого князя Николая Николаевича и ее филиалы; Константинопольский центр монархистов; группа Кирилла Владимировича; Объединенный совет Донского, Кубанского и Терского правительства и атамана Донского, Кубанского и Терского; Обще-казачий сельскохозяйственный союз (ОКЗС). Последний вел среди казаков подпольную агитацию, внушая им мысль: «… скоро придут наши, и за то, что я ничего не делал, повесят вместе с коммунистами, надо кое-что сделать, чтобы меня похвалили», т. е. получить «подпольный антисоветский стаж»^{1179}.

В конце 1917-начале 1918 гг. прежде всего усилиями ВЧК были разгромлены контрреволюционные организации: «Союз Союзов служащих государственных учреждений», «Союз защиты Учредительного собрания», «Организация борьбы с большевизмом по отправки войск к Каледину», «Все для Родины», «Белый крест», «Военная Лига» и др.

Но уже весной 1918 г. в изменившихся условиях были созданы новые, гораздо более радиально настроенные, нелегальные организации: «Правый центр», «Национальный центр», «Союз возрождения России» и др. Из них самой мощной организацией был «Союз защиты Родины и свободы» под руководством Б.В. Савинкова. «Союз» был связан с Антанты, имел в своем составе до 5,5 тыс. человек в 34 городах и готовился к вооруженному свержению советской власти.

В январе 1918 г. Дзержинский участвовал в продолжении следствия по делам «Союза Союзов» и «Союза защиты Учредительного собрания» и других контрреволюционных организаций вместе со Следственной комиссией при Петроградском совете. Одного за другим он вызывал лиц, имевшим прямое или косвенное отношение к этим организациям. До 11 января 1918 г. был допрошен художник и издатель «Золотого руно» Н.П. Рябушинский. Тот заявил, что никакого отношения к политике не имеет. За 5 дней до ареста к нему пришел арестовавший его человек и говорил что-то о «Союзе Союзов», советуя мне принять меры. «Фамилия eгo что-то вроде той, которую вы называете (Валендинский). Никакого знакомого по фамилии Мингольма не знает и к юнкерам и Каледину никакого отношения не имеет. 11 января 1918 г. Рябушинский был освобожден^{1180}.

После 12 января от председателя Следственной комиссии М. Козловского поступил запрос с просьбой сообщить, на основании каких именно данных стало известно, что «Союз Защиты Учредительного Собрания» под видом защиты Учредительного собрания «организует контрреволюционные силы для борьбы с советской властью, призывает к ниспровержению советской власти, продолжает созывать собрания ЦИК 1-го созыва и противопоставлять его ЦИК, а также откуда известно, что Брамсон, Богданов, Ванштейн, Хозан, Топер, Ермолаев и Островская, члены «Союза Защиты Учредительного Собрания». Ф. Дзержинский ответил, что все эти лица являются членами и сотрудниками ЦИК 1-го созыва и были арестованы на собрании «Союза защиты»^{1181}.

Председателем ВЧК был допрошен и М. Совинский. Выяснилось, что тот в 1914–1915 гг. издавал в Петербурге газету в типографии, принадлежавшей жене Дезобри — отставного офицера и активного контрреволюционера. Они получили субсидии по 30 000 руб. МВД и от Оболенского. Типография была куплена на средства МВД. Совинский имел конспиративную контору на Итальянской улице^{1182}.

В заметках конца января 1918 г., сделанных Дзержинским на основании показаний арестованных из группы руководителя контрреволюционной «Организации борьбы с большевиками и отправки войск Каледину» А.П. Орла, готовившей вооруженное восстание в крупных городах страны и похищение В. И. Ленина, председатель ВЧК отметил, что в подвалах дома 88 по Невскому проспекту хранится оружие, на Ждановской улице (д. № 1А) — взрывчатые вещества. Собраниями офицеров руководит кавалерист Лидак. Дзержинский отдал распоряжение чекистам арестовать Лидака для чего прибыть к его квартире, позвонить между 10 и 11 часами и попросить Лидака, «сказав, что говорит отставной офицер и желает переговорить и присоединиться. И тогда нагрянуть туда»^{1183}.

Одновременно Дзержинский решил судьбу агента ВЧК П.П.Смирнова. 11 января 1918 г. он допросил его. Агент узнал от своего дяди, Мухина, содержателя чайной на углу Финского переулка и Нижегородской улицы, что в чайной часто бывают скупщики оружия. Он пришел в чайную, чтобы поверить, нет ли подозрительных лиц, и увидел финна. Желая его испытать, он предложил ему покупку двух револьверов: одного браунинга калибра 6,35 и второго «Смит и Виссон». Осматривая браунинг, тот по неосторожности выстрелил и ранил в лоб посетителя. Председатель ВЧК дело прекратил и оставил Смирнова на службе^{1184}.

После подписания Брестского мира чекистам пришлось вести упорную борьбу с агентами германской, английской и французской разведок. Последние стремились всеми мерами втянуть Советскую Россию в войну, создать новые фронты, и одновременно выкачать из России материальные ресурсы. Именно в это время происходят многочисленные заговоры офицерства и чиновников при активном содействии бывших союзников. «Это был период самой острой и беспощадной борьбы с раскрываемыми контрреволюционными организациями, — указывал Дзержинский, — назывались ли они «Союзом спасения родины и революции» или носили другие названия. Во главе их стояли агенты Алексеева, правые эсеры— Савинковы, Локкарты, Нулансы. Это был период самой напряженной внутренней борьбы с теми, которые поддерживались и опирались на союзных империалистов».^{1185}

14 апреля 1918 г. Ф.Э. Дзержинский поставил в известность управляющего Делами СНК В.Д. Бонч-Бруевича о том, что американскому подданному гражданину Бари предъявляются следующие обвинения: 1) финансирование офицеров и юнкеров, отправляющихся к Каледину и Корнилову; 2) хранение оружия без разрешения и не сдача его советским властям и 3) покупка и хранение подложных документов^{1186}.

13 августа 1918 г. Дзержинский писал Н.А. Скрыпнику о полученных сведениях о том, что англо-французские агенты получили задание «составить списки совет. служащих по категориям: 1) большевики, 2) работающие честно, 3) работающие из-за нужды, 4) саботажники. Поэтому необходимо приять меры, потому, что скоро «должен приехать в качестве датского или норвежского курьера главный агент на этой работе»^{1187}. В середине сентября 1918 г. председатель ВЧК писал, что через англичанина В.Л. Казалетти белогвардейцы получали деньги. Надо немедленно арестовать его с и его друзей»^{1188}.

В разгар Гражданской воины противоборство спецслужб продолжается с нарастающей силой.

7 июня 1919 г. телеграммой в Харьков Дзержинский распорядился задержать курьера Деникина, который должен из Москвы через Тулу прибыть в Харьков. У него документы военнопленного на имя Кузнецова, а настоящая фамилия Ведерников. Это человек выше среднего роста, крупного телосложения, большие кудри, шатен, возможно, теперь остригся, блестящие глаза. — «Установите строжайшее наблюдение над прибывающими поездами. Арестуйте при прибытии. Наблюдение продолжайте включительно по двадцатое июня сего года. Результаты телеграфируйте»^{1189}.

В июне 1919 г. ВЧК арестовала членов «Национального центра» военных специалистов, поднявших мятеж на фортах «Красная горка» и «Серая лошадь», а в июле началась ликвидация Петроградского отделения «Национального центра» (В.И. Штейнингер и др.) и связанной с ним шпионской организации П. Дюкса. Письма, найденные у убитого и двух задержанных при переходе границы, помогли чекистам выйти на след подпольщиков и в июле-августе 1919 г. ликвидировать в Петрограде отделение Центра. Но московское отделение Центра продолжало готовить восстание в те дни, когда армия Деникина пыталась прорваться к городу. Как в свое время под Петроградом враги сдали Красную Горку и чуть было не сдали Кронштадта и Питера, так теперь они пытались открыть врагу ворота в столицу.

«Национальный центр» возник в июне 1918 г. путем отхода части заговорщиков союзнической ориентации от германофильского «Правого центра». Программа его сводилась к трем тезисам: насильственное свержение советской власти и искоренение большевизма, 2) установление единоличной диктатуры и постепенный переход к конституционной монархии, 3) немедленное восстановление частной собственности на землю, фабрики и заводы.

Еще в Петрограде чекисты получили данные о существовании более крупного заговора в Москве. В результате усиленной работы им удалось захватить не только руководителей, но и ликвидировать всю организацию, возглавляемую «Национальным центром». Ее председатель Щепкин был арестован, когда принимал донесение от посла Деникина. Были захвачены очень ценные документы. Затем чекисты напали на след военной организации, состоявшей в связи с «Национальным центром», но имевшей свой собственный штаб «Добровольческой армии Московского района».

В заговоре участвовали кадетские домовладельцы, «благородные» педагоги, офицеры и генералы, инженеры и бывшие князья, бароны и правые меньшевики: князь Андронников, друг Распутина и Николая II, обвинявшийся в германском шпионаже, кадет Щепкин, генерал Махов, барон Штремберг и меньшевик Розанов, попавший в засаду на квартире шпиона Вильгельма Штейнингера. Но общее политическое направление давали кадеты. Цель их была захватить Москву и дезорганизовать центральную власть. На последних заседаниях они окончательно подготовились к выступлению, был даже назначен час: 6 час. вечера. Они надеялись захватить Москву хотя бы на несколько часов, завладеть радио и телеграфом, оповестить фронты о падении советской власти и вызвать таким образом панику и разложение в армии. Были даже подготовлены «органы власти» на случай своего успеха. Сотрудничавший с английской разведкой «Национальный центр» должен был выйти на поверхность после взятия Москвы.

Для осуществления плана заговорщики сосредоточили в городе офицеров, в их руках были 3 военные школы. Выступление предполагалось начать в Вишняках, Волоколамске и Кунцеве, отвлечь туда советские силы, а затем поднять восстание в самом городе. В подробном плане Москва была разбита на секторы по Садовому кольцу, за Садовым кольцом на улицах предполагалось устроить баррикады, укрепиться по линии Садового кольца и повести оттуда в некоторых пунктах наступление к центру.

Заговорщики были настолько уверены в победе, что заготовили даже ряд воззваний и приказов, которые говорят и о характере «Национального центра» и штаба «Добровольческой армии Московского района»(военная организация во главе с генералом Н.Н. Стоговым и полковником В.В. Ступиным). «Национальным центром» руководили кадеты, в штабе же были в большинстве черносотенцы.

Чтобы вооружить своих сторонников, они сосредоточили оружие в школах, которые были под их влиянием, а также закупили на складах.

Силы их, по подсчетам, составляли 800 кадровых офицеров, кроме того, они рассчитывали на некоторые части, в которые им удалось послать своих людей. Благодаря большим связям в штабах, они расставили своих людей там, где это считали необходимым.

2 августа 1919 г. заместитель председателя Особого отдела ВЧК И. П. Павлуновского представил В.И. Ленину доклад о «Национальном центре», который субсидировался Антантой и Колчаком. Эта организация снабжали белых разведывательной информацией и готовились при приближении войск Деникина поднять восстание.

В докладе отмечалось, что «Национальный центр» объединял кадетов — проантантовски настроенных бывших членов «Правого центра», представителей Церковного собора, торгово-промышленных кругов. Возглавлял НЦ бывший октябрист Д.Н. Шипов, затем кадеты М.М. Федоров и Н.Н. Щепкин. Центр претендовал на роль главного штаба контрреволюционных сил в борьбе против советской власти за создание «единой и неделимой России», установление «военно-буржуазной диктатуры». Осенью 1918 г. правление НЦ переехало в Киев, затем в Одессу, а в ноябре — в Екатеринодар. Отделения НЦ были в Петрограде, Москве, Ростове-на-Дону, Таганроге, Харькове, Батуми, Тбилиси, Баку других городах.

По поводу «Национального центра» по докладу И.П. Павлуновского 23 августа 1919 г. В.И. Ленин писал: «Т. Дзержинский!

1. На прилагаемую бумажку, т. е. на эту операцию, надо обратить сугубое внимание. Быстро и энергично и пошире надо захватить.

2. Газета «Народ» имеет тесные связи с правыми эссерами. Не закрывая ее, надо их выследить»^{1190}.

Под руководством Дзержинского были разработаны мероприятия по раскрытию заговоров противников советской власти. О тщательной отработке им оперативных документов свидетельствует подготовка инструкции по проведению специальной операции в Москве: «Рабочих не брать, если нет прямого приказа; проверить, прописаны ли и отмечать в протоколе; в квартирах оставлять засады, дав им строгое предписание конспирации, бдительности и не отпускания кого бы то ни было из зашедших; телефоны с момента обыска выключить; всю одежду в большом количестве забирать, обыски производить с 5-ти часов утра; исходным пунктом операции не должно быть МЧК, ни ВЧК, цель — настоящую операцию замаскировать; наметить лиц, подлежащих заключению в одиночку; дать инструкцию обыска сараев, чердаков, подвалов; забрать все документы, письма и писанное; прежде всего производить личный обыск, отнимая все, обратить внимание, чтобы не пропали и не перемешались записные книжки, записки, заметки; фотографировать сейчас же всех, если не хватит сил в одиночку, то группами; забрать на обысках все фотографические карточки»^{1191}.

Разгрому заговорщиков помог сигнал одной из учительниц о подозрительных лицах, задержание в Вятской губернии человека с большим количеством денег, оружием и затем его попытки передать из тюрьмы записку сообщнику. Только по делу штаба было арестовано около 700 человек, а общее число арестованных превысило 1000 чел.

Кроме того, чекисты раскрыли английскую разведывательную сеть. Была ликвидирована и группа анархистов, причастных к теракту в Леонтьевском переулке. Зацепкой для чекистов послужила находка у одного из задержанных письма о взрыве. Следствие по «Национальному центру» позволило выйти на другую организацию — «Тактический центр», который объединял «Национальный центр», «Союз возрождения России» и «Совет общественных деятелей». В результате операции чекистов оказались под арестом все члены московского и петроградского «Национального центра», этой «будущей власти», члены их военно-технической организации, вспомогательные агенты и т. д., всего около 700 человек. На следствии они стали выдавать друг друга, что помогло ВЧК раскрыть всю сеть заговорщиков. Большинство арестованных были пойманы с поличным. Чекисты захватили десятки шпионских донесений, сведений о советских войсках, приказов и инструкций из «Добровольческой армии» Деникина, шифрованных записей, адресов и оружия.

По филиалам «Национального центра» чекисты нанесли удары в конце 1919-весной 1920 г. Но свое существование он прекратил с разгромом белого движения. В 1920 г. были также ликвидированы Польская военная организация и ряд белогвардейских разведывательных групп.

Что же касается фронтовых дел, то их у Дзержинского добавилось с 18 августа 1919 г., когда он был рекомендован ЦК РКП б) на должность начальника Особого отдела ВЧК, а 27 августа РВС Республики объявил о назначении его на этот пост с оставлением на постах председателя ВЧК и наркома внутренних дел.

12 сентября 1919 г. Ленин поручил Дзержинскому провести расследованием по поводу недооценки РВСР и командующим Южного фронта данных разведки об охране военного имущества. Те заявили, что «это пустяки, и если казаки даже и прорвутся, то они очутятся и мешке». «Все это, — сообщил в докладе заместителю наркома государственного контроля А.К. Пайкесу К.Ф. Мартинович. — привело к тому, что около 290 вагонов имущества вещевого склада осталось в Козлове и разграблено казаками и населением.

Ввиду этого считаю необходимым настаивать на детальном и подробном расследовании хода эвакуации учреждений штаба Южного фронта и в особенности вещевого интендантского склада, поручив производство расследования комиссии в составе представителя Ревтрибунала Республики, Совета Обороны и Наркомгоскона».

В.И. Ленин сделал подчеркивания в докладе и поручил Л.Д. Троцкому и Ф.Э.Дзержинскому «назначить расследование через ВЧК»^{1192}.

21 сентября 1919 г. на заседании ЦК РКП (б) Дзержинский выступил с докладом о ликвидации контрреволюционной организации «Национальный центр» и его военной группы «Добровольческой армии Московского района». Организация была тесно связана с командованием белых армий, имела разветвленную сеть агентов в советском государственном аппарате. «Добровольческая армия Московского района» готовила на конец сентября 1919 г. военное выступление. Заговорщики ставили своей целью захватить Москву и ликвидировать советскую власть. Доклад был принят к сведению^{1193}.

Через два дня ВЧК обратилась «Ко всем гражданам Советской России», которое заканчивалось призывом: «Товарищи! Будьте начеку! Стойте на страже Республики днем и ночью. Враг еще не истреблен целиком. Не спускайте с него своих глаз!

Всероссийская Чрезвычайная комиссия обращается к остальным гражданам:

Граждане! Знайте, что пролетариат стоит на своем посту. Знайте, что всякий, кто посягнет на Республику пролетариата, будет истреблен без всякой пощады. На войне, как на войне. За шпионаж, пособничество к шпионажу, участие в заговорщической организации будет только одна мера наказания: расстрел.

Отражая бешеный натиск врагов, Всероссийская Чрезвычайная комиссия приговорила к расстрелу следующих шпионов и изменников в документе дан список из 67 человек. — Авт.), приговор над коими в исполнение приведен»^{1194}.

24 ноября 1919 г. Московская общегородская конференция РКП (б) заслушала доклады секретаря МК РКП (б) В. М. Загорского о деятельности Комитета обороны Москвы и председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского о разгроме контрреволюционной организации «Национальный центр». Конференция единогласно приняла резолюцию, в которой одобрялись меры, принятые Комитетом обороны и ВЧК по ликвидации белогвардейских заговоров, о чем сообщили «Известия ВЦИК» 27 сентября 1919 г.

В конце октября 1919 г. Я.С. Ганецкий просил В.И.Ленина принять усиленные меры борьбы со спекуляцией и белогвардейским шпионажем, тесно связанных друг с другом. Он предложил установить тесный контакт партийных организаций с ЧК, обязав всех членов партии, занимающих руководящие посты, сообщать в ЧК все сведения, поступающие к ним как частным, так и официальным путем и представляющие интерес для борьбы с контрреволюцией и шпионажем, а при ВЧК создать Особый ревтрибунал для борьбы со спекуляцией и для разбора дел по контрреволюции и шпионажу. 30 октября — 1 ноября 1919 г. В.И. Ленин предложил Ганецкому переговорить по этому вопросу с Дзержинским, а затем сообщить ему о результатах разговора^{1195}.

Для того, «чтобы прекратить всякие заговоры и для того чтобы разбить эту сплоченную офицерскую массу, — писал Дзержинский, — нам пришлось действительно быть беспощадными. Нами была предпринята, с одной стороны, регистрация офицерства, а с другой стороны, уничтожение всех тех, которые были уличены в принадлежности и участии в белогвардейской организации»^{1196}.

В повседневной работе в борьбе со спецслужбами противника и эмигрантскими центрами Дзержинский рекомендовал своим сотрудникам сосредоточить основные усилия на странах Антанты и Германии ^{1197}. Основными направлениями этой борьбы являлись: наблюдение за иностранцами, установление контроля за перемещением населения, закрытие каналов получения информации, ужесточение режима секретности и контроля на границе.

Органы ВЧК-ОГПУ уделяли много внимания ведению наблюдения за иностранцами. Отношение чекистов к иностранцам было однозначным: как к людям, крайне сомнительным, потенциальным противникам и шпионам. И совершенно прав М. Восленский, отметивший, что поездка в Россию «для иностранных дипломатов, журналистов, туристов — это означает постоянную полицейскую слежку, подслушивание, перерывание вещей в отеле…»^{1198}.

В годы Гражданской войны иностранцы были интернированы в лагеря. После нее не только иностранные подданные, но и лица, имевшие связь с заграницей, а также приезжавшие из-за границы, обладавшие какими-либо сведениями о работе штабов, особенно их секретных частей, сотрудники учреждений, «могущих быть источником сведений для шпионских организаций», были взяты под особое наблюдение губЧК.

Основной надзор за иностранцами был возложен на губернские чекистские органы. Все граждане других государств были разделены на пять основных групп: 1) политические эмигранты, 2)рабочие предприятий СССР, 3) лица, не относящиеся к первым двум группам, но занимающиеся общественно полезным трудом, 4) лица, не имевшие определенных занятий, 5) лица, поддерживающие связь со спецслужбами иностранных государств и руководителями антисоветских организаций^{1199}. Особый интерес для чекистов представляла пятая группа, и поэтому не раз давались указания по усилению лицами этой группы «агентурно-осведомительной работы».

Анализ документов показывает, что наблюдение за иностранцами велось круглосуточно, на территории всей страны, особенно тщательно за подозреваемыми в шпионаже: от военного атташе до футболиста, во взаимодействии с другими ведомствами, с регулярными донесениями в центр.

Наружное наблюдение органов ВЧК-ОГПУ позволяло контролировать каждый шаг иностранца. О направлении и содержании контроля свидетельствуют распоряжения центра на места. Вот одно из них: 20 января 1926 г. — в Ленинград. ПП ОГПУ ЛВО С.А. Мессингу: «Из Лондона Ленинград через Себеж едет приглашению судостроительного треста страховой инспектор Альберт Гельер. Будет знакомиться строящимися судами. Подозревается нами шпионаже. Установите тщательный контроль. Пом. нач. КРО ОГПУ Стырне»^{1200}.

Для ограничения контактов чекистов и членов их семей с иностранцами им было запрещено посещать миссии, консульства и посольства других стран, а также поддерживать знакомства с сотрудниками этих учреждений. Более того, все сотрудники органов безопасности и местных органов, которые лично или члены семей которых имели знакомства в иностранных миссиях и представительствах, обязаны были доложить об этом своему руководству. Эти меры были вызваны тем, что каждая миссия и представительство имели много разведчиков, а сами учреждения по существу были филиалами спецслужб в России и занимались сбором разведывательной информации. В конце декабря 1920 г. Дзержинский писал Г.Ягоде «Необходимо всех, побывавших в миссиях, опрашивать ввиду сплетен, поставив их в известность об ответственности за неправду. Опрос этот (каждая миссия должна иметь дело) поручить Иностр. отделу. Надо опросить бухг. Ганецкого Сайрио (Поварская, 46) и бывшего в Ревеле Петерса-Блюменфельда (через Карахана)^{1201}.

К 1 ноября 1923 г. по предложению ГПУ были уволены со службы в НКИДе и других советских учреждениях иностранные подданные, за исключением членов РКП(б) и тех, за кого были ходатайства об оставлении их на службе и персональные поручительства «за политическую надежность и честность» руководителей учреждений или предприятий и санкции КРО ОГПУ. В самом ведомстве безопасности приняты меры к соблюдению режима секретности.

Контроль за перемещением населения. Среди больших потоков населения ВЧК обратило внимание на то, что в репарационной массе ряд лиц представляют «особую важность» и следует выпускать «до срока и без эквивалента», «репатрианты отд(ельных) стран периодически являются средством политического воздействия на их правительства в смысле определенных задержек отправок, либо полного прекращения таковых или иных репрессалий». Серьезным фактором, по мнению руководства ВЧК, являлась и необходимость «протолкнуть за границу большее число пролетарских и беженских масс, в большинство своем неработоспособных, в особенности из голодающих районов…Интересы иностранных миссий в этом случае кардинально противоречат нашим задачам. Их домогательства всегда имеют в виду преимущественно интеллиген(тный) элемент отд(ельных) лиц…, причем чаще спец(иалистов) интеллигентного труда»^{1202}.

17 сентября 1919 г. Дзержинский и И.П. Павлуновский подписали приказ о порядке контроля за передвижением пассажиров по водным, грунтовым, и железнодорожным путям на территории РСФСР, чтобы мешать свободному передвижению на территории страны шпионов, белогвардейцев, спекулянтов и др. преступных элементов; контроль был возложено на ТЧК и особые отделы. При этом особые отделы осуществляли контроль в прифронтовой полосе. При проверке поездов и пароходов в прифронтовой полосе, как особые пункты, так и ТЧК были «обязаны требовать от пассажиров разрешения на въезд или выезд из прифронтовой полосы от особых отделов. Лица, не имеющие таких разрешений от особых отделов, подлежат задержанию и приводу обязательно на особые пункты». Помимо гласной проверки было предложено негласное наблюдение. Ответственность «за проникновение шпионов и контрреволюционеров через пределы прифронтовой полосы» была возложена на местные особые пункты, ТЧК, ЖЧК и УТЧК^{1203}.

31 мая 1921 г. Дзержинский предложил всем ЧК и особым отделам, начальникам округов путей сообщения и железных дорог «принять строжайшие меры к прекращению самовольного движения беженцев к Москве и западной границе», следить за выполнением приказа и при «обнаружения виновности железнодорожных агентов в незаконном предоставлении беженцам возможности такого проезда неуклонно привлекать к ответственности»^{1204}.

При решении текущих задач Дзержинский всегда видел, прежде всего политическую сторону проблемы. Так было и с возвращением беженцев в Польшу. Они испытывали большие затруднения и неудобства при следовании по железным дорогам: составы часто простаивали в станционных тупиках в ожидании прицепок, вагоны не отапливались, люди были нередко подвержены эпидемическим заболеваниям из-за плохих санитарных условий. Испытав эти мытарства, даже лояльные к советской власти беженцы, вернувшись в Польшу, с негодованием отзывались о «советских порядках». Об этом часто писала буржуазная пресса для агитации против Советской России. Большая часть трудностей беженцев была порождена невнимательным отношением к своим обязанностям транспортников и ТО ВЧК.

22 декабря 1921 г. председатель ВЧК подписал циркуляр о внимательном отношении к беженцам, возвращающимся в Польшу. Все начальники и комиссар округов и дорог, ПП ВЧК, губЧК и начальники ОКТЧК и ДТЧК были обязаны: проинструктировать своих подчиненных о взятии «под контроль эшелоны с беженцами и оказывать им содействие в продвижении, наблюдая за санитарным состоянием вагонов и обеспечением их минимальными материальными удобствами (как-то: кипяченой водой, дровами и пр.)»; немедленно «образовать на всех узловых пунктах по дорогам ответственные тройки из представителей администрации дороги (по усмотрению комиссара дороги или участка), врачебно-санитарной службы и ТЧК под председательством представителя администрации дороги, в каждую тройку ввести представителя от Центроэвака; на тройки возложить: строжайшую ответственность за своевременное оборудование вагонов доскам, печами и санитарным состоянием вагонов, своевременным приготовлением кипятку к приходу эшелонов и на время их стоянок, своевременным продвижением эшелонов с беженцами — поляками. Не допускать подачу вагонов предварительно, не продизинфецировав последние. Следить за своевременной подачей вагонов под нагрузку и немедленного их отправления, для чего каждая тройка ежедневно несет на своем участке очередное дежурство. За малейшую расхлябанность и невыполнение своих обязанностей агентами дорог отношении беженцев сейчас же составлять акт с выяснением персональных виновников и предании их судебной ответственности. Обратить внимание на то, чтобы в местах, где ощущается недостаток досок, печей и топлива, администрация дорог изыскивала эти средства и в случав критического положения с указанными средствами на дороге немедленно обращалась за помощью к городским органам, одновременно ставя губчека и прося ее помочь в этом деле. Зорко следить за своевременной изоляцией больных, а в случае смерти кого-либо из беженцев производить немедленную уборку трупов. Требовать от санитарных пунктов максимума внимания к проходящим эшелонам с беженцами. Наблюдать, чтобы эшелоны с беженцами подавались в непосредственной близости к пунктам питания…»^{1205}.

С конца августа 1921 г. въезд в РСФСР был разрешен лишь лицам, о приезде которых было достигнуто соответствующее соглашение, а с 20 октября 1921 г. въезд в страну был возможен только по особым разрешениям, выдаваемым полномочными представителями Советской республики за границей. Руководство ГПУ обратило внимание, прежде всего на возвращавшихся на родину бывших солдат Русского экспедиционного корпуса во Франции и белогвардейцев. Это было и выполнением ряда решений Политбюро ЦК РКП(б): об эмигрантах, прибывших из Америки и Англии (28 марта 1921 г.), о возвращении в РСФСР врангелевцев (5 апреля 1921 г.), о врангелевцах (10 октября 1921 г.), о белогвардейцах на Дальнем Востоке (8 мая 1924 г.), об эмигрантских центрах (30 июля 1925 г.), об эмигрантах (29 октября и 12 ноября 1925 г.)^{1206}

24 января 1922 г. постановлением Президиума ВЦИК РСФСР были отмены всякие ограничения проезда по железнодорожным и водным путям сообщения страны (в связи с уничтожением прифронтовых заградительных зон и по случаю эпидемий) до пограничных пунктов, а 6 сентября 1922 г. Президиум ВЦИК РСФСР разрешил беспрепятственный проезд всем гражданам на территории СССР^{1207}.

Ввиду прекращения массовых перемещений граждан Советской России и других государств, 30 апреля 1923 г. было решено ликвидировать Центроэвак. Задача принятия врангелевцев, бывших солдат Русского экспедиционного корпуса во Франции, белогвардейцев, находившихся в Китае, карельских беженцев, остатков кронштадских мятежников была поручено пограничным карантинным пунктам, которые перешли в ведение ГПУ.

Для пресечения свободного проезда по железнодорожным и водным путям сообщения по территории РСФСР шпионов, дезертиров и лиц, разыскиваемых органами власти, был установлен контроль за передвижением пассажиров. Он осуществлялся сотрудниками ТЧК (ТО ГПУ).

Органами безопасности были приняты меры к упорядочению служебных командировок. 16 марта 1921 г. Дзержинский писал Э.М. Склянскому: «Белогвардейцы пользуются поддельными и настоящими командировочными свидетельствами для проезда и жительства в Москве, Питере и др. городах. Для борьбы с этим необходимо строго следить за явкой их куда следует и за визировкой их свидетельств.

Прошу распорядиться прислать все имеющиеся на сей предмет декреты и постановления, а также справку, как обстоит на самом деле, а также у кого именно и где должны визироваться приезжающие и уезжающие, командируемые Военным ведомством, как комсостав, так и красноармейцы. Это дело необходимо срочно урегулировать. Просил бы прислать мне и Ваши соображения^{1208}.

После письма Я. Ганецкого об обмене денег дипкурьерами и ограничении командировок в Рижское представительство 24 января 1921 г. Дзержинский поручил Ягоде: получить списки всех, которые «за последние два месяца ездили по делам — паспортами (в особ. «сопровожд.» курьеров) и мотивы их командировок», в будущем регулярно представлять в ИНО ВЧК списки всех лиц, уезжавших за границу с дипломатическим паспортом, за 24 часа, потому что «несмотря на все обещания и настойчивые требования с нашей стороны — это не выполняется. — «Тогда мы все будем в курсе всех фиктивных командировок. Бывали случаи, когда ОО ВЧК отказывал в визе, а НКИД давал дипл. пасп. сотрудникам НКИД, чтобы не затягивать отъезда (!) из-за наших виз (секретно!). Надо все это проверить и можете сделать только Вы теперь!

Расследовать все случаи, этот «отдых» недопустимое безобразие^{1209}.

По распоряжению Дзержинского были приняты меры к отказу в выдаче мандатов государственных учреждений лицам, высланным за границу, чтобы они не могли поступать на службу в отделения Внешторга, Центросоюза и других советских учреждений за рубежом. В отношении же тех, кто добросовестно сотрудничал с советской властью, Председатель ГПУ рекомендовал «принять меры и содействовать устранению всего того, что мешает специалистам работать с полной продуктивностью и честно». Вместе с тем по линии НКИД было дано указание всем представителям дипломатических и торговых миссий и посольств не давать никаких справок без предъявления соответствующих мандатов.

Закрытие каналов получения информации. Органы ВЧК-ОГПУ были нацелены на сообщения в центр о положении на местах для принятия экстренных мер. 13 марта 1921 г. Дзержинский направил телеграмму всем предгубисполкомов и губЧК: «Ввиду тревожного положения Республики настоящее время, необходимо в порядке беспрерывной и постоянной связи предгубчека с Центром о всех крупных событиях губернии немедленно извещать телеграфно вечека. Вечека просит губисполкомы обязать всех предгубчека на вызов из вечека по прямому проводу подходить немедленно, уже имея готовую информацию о состоянии губернии»^{1210}.

Особое внимание было обращено на недопущение утечки секретных сведений из госаппарата. По каждому случаю нарушения правил конспирации проводилось разбирательство. Только в 1921 г. таковых было два. В марте 1921 г. были разглашены секретные сведения о валютных операциях сотрудниками НКВТ Гефтером и Эпштейном. 30 марта Дзержинский поручил Могилевскому арестовать этих лиц и проверить, как они были приняты на работу, расследовав, «что им было известно^{1211}.

12 апреля 1921 г. 1921 г. Дзержинский выступил с докладом в Политбюро ЦК РКП(б) «О разглашении секретных сведений Наркомвнешторга». Политбюро решило «Поставить на вид т. Аванесову недостаточную осторожность в обращении с секретными сведениями Наркомвнешторга и предложить в будущем к такого рода сведениям относиться с сугубой осторожностью ведя запись, кому персонально передаются сведения»^{1212}.

Органами ВЧК была усилена работа по разоблачению вражеской агентуры среди сотрудников госаппарата. С 18 июля 1921 г. «в целях охраны и сохранения как военной, так и технической и экономической тайны государства», чекисты были обязаны вести наблюдение за состоянием режима секретности на всех предприятиях и в учреждениях, за работой лиц, имевших доступ к государственной тайне, политическим, экономическим и военным секретам. Этому уделяется все больше внимания. По предложению ГПУ были установлены более строгие требования к проверке всех назначаемых на должности, связанные с секретной перепиской. Проверка и постановка на учет всех служащих проводились специальными отделами ГПУ, и допуск к работе осуществлялся только с их согласия. Наркоматы и другие советские ведомства издавали распоряжения, в которых учитывались рекомендации ОГПУ. Например, приказ по ВСНХ № 269 от 6 января 1925 г. гласил: «Всякая кандидатура на секретную переписку предварительно согласовывается с органами ОГПУ, на местах с соответствующими губотделами ОГПУ, а в центре со Специальным отделом при ОГПУ и только с их согласия допускается к исполнению секретной переписки». А с 11 февраля 1925 г. ВСНХ, исходя из предложения Спецотдела ОГПУ установил новый порядок личного состава своих подразделений, занимавшегося «секретной перепиской, согласуя каждое назначение с соответствующим губотделом ОГПУ»^{1213}.

Под сомнением были сотрудники, у которых родственники находились за границей. 12 марта 1925 г. председатель ОГПУ просил Ф.Кона навести справки о том, «работает ли в НКИДел машинисткой некая Леонова,б. раньше в Риге, где вышла замуж с парт. тов. Леоновым — кретином и калекой.

Обратить на нее внимание — из Риги по подозрению она была отослана (муж откомандирован)»^{1214}.

Дзержинский внимательно следил за работой общественных организаций, которые могли быть связаны с зарубежными спецслужбами. 16 августа 1921 г. он писал Менжинскому о «Союзе эсперантов-коммунистов» — «Сегодня Оргбюро решило их ликвидировать, но выяснилось, что это была самозваная организация, идеальная для постановки против нас шпионажа. У них отделы и связь с заграницей — в Ревеле, Праге и др. городах. Необходимо поручить Артузову и Могилевскому заняться ими. Надо снестись с Соловьевым и Залуцким»^{1215}. 18 июня 1926 г. председатель ОГПУ обратился к Мессингу с запиской: «Для меня, безусловно, ясно, что в Комитете по делам изобретателей нечисто ни на счет денег, ни на счет сношений с заграницей. Между тем никак нельзя к ним подойти. Нет ли у Вас материалов и каково Ваше мнение? Все, что у Вас есть по этому комитету, пришлите Герсону, которому я поручил заняться этим делом»^{1216}.

Органы безопасности приняли меры к тому, чтобы периодическая печать не была источником информации для противника.26 апреля 1923 г. И.С. Уншлихт обратил внимание органов ГПУ на появление в ряде журналов и газет статей о военной промышленности с указанием адресов заводов, числа рабочих, производственных программ и других сведений, представлявших военную тайну. ГПУ довело до губотделов список 69 предприятий военной промышленности, и чекистам было вменено в обязанность не пропускать о них сведения в печать^{1217}.

В параграфе 26 перечня сведений, не подлежавших оглашению, утвержденном зампредом РВСР М.В. Фрунзе 14 апреля 1924 г., были указаны и «сведения, прямо или косвенно относящиеся к оперативной работе органов ОГПУ». Еще раз было подчеркнуто, что публикация фактов, хотя бы и косвенно относящихся к работе ОГПУ, разрешается только с ведома ОГПУ и ПП ОГПУ. С 17 августа 1925 г. Президиум ВЦИК запретил посылку секретных печатных материалов в Центральную книжную палату, предложив направлять таковую в местные органы ОГПУ^{1218}.

В документах, принятых 1917–1926 гг., особо подчеркивалось, что необходимо и в самих органах безопасности «строго следить за исполнением всех положений о сохранности секретных сведений, шифров и секретной переписки. Всех, не умеющих соблюдать конспирацию, привлекать к ответственности и подвергать строгим наказаниям вплоть до лишения права работать в ВЧК. Болтунов и неуместно интересующихся секретами, удалять из органов ВЧК». Необходимо понять и учесть, говорил Дзержинский в те дни, что «государство воплощается в людях, а сплошь и рядом в советских учреждениях на трех-четырех сознательных коммунистов приходятся сотни буржуазных служащих, пропитанных капиталистической психологией…»^{1219}.

Руководство ГПУ снова обратило внимание своих сотрудников на сохранность и пересылку секретных документов, в первую очередь, приказов, циркуляров, шифров и других материалов по вопросам оперативной деятельности. Так, 27 октября 1922 г. ГПУ отметило, что «хранение и учет приказов во многих местных органах поставлены крайне небрежно»^{1220}. Это было необходимо, потому что участились случаи, когда чекистские документы становились достоянием иностранных разведок и эмигрантских центров. Утрата секретных документов и шифров вела к раскрытию специфических методов работы органов безопасности.

Но подчас пропадали не только документы. Достоянием противника становились даже святая святых — шифры. У после Гражданской войны выяснилось, «что раскрытие шифров было детской игрой для польских специалистов», поскольку в «Красной Армии в тот период еще применялись кодовые таблицы, сохранившиеся со времен империалистической войны», имевшиеся, конечно, и у поляков^{1221}.

В 1921 г. Дзержинский поручил Уншлихту «издать приказ, чтобы Шифровальный отдел шифрованные телеграммы посылал в одном экземпляре только адресату, оставляя у себя в разносной книге отметки: номер телеграммы, число, откуда и от кого, кому и ясную расписку получателя. Размножение таких телеграмм должно быть урегулировано особыми правилами, проект которых было поручено разработать Спецотделу^{1222}.

31 марта 1921 г. своим приказом Дзержинский объявил «для строгого и неуклонного исполнения», что «секретные бумаги, доклады, следственные дела, информационные бюллетени, оперативные сводки, дислокации и вообще все пакеты с надписью «совершенно секретно» посылать только курьерами, а не почтой, ввиду возможности пропажи их»^{1223}.

Некоторые губЧК (губотделы ГПУ) издавали свои газеты и журналы, где помещали материалы о структуре чекистского аппарата и методах его работы. Это вело к отступлению от общих правил конспирации. 16 марта 1923 г. распоряжением Уншлихта и приказом ГПУ от 23 мая 1923 г. всем губотделам ГПУ было запрещено без санкции ГПУ печатать документы, доклады, брошюры и отчеты с описанием методов работы, давать какие-либо сведения для печатных изданий. Это право было предоставлено центральному аппарату. С 3 апреля 1926 г. ни одно печатное произведение о чекистах не издавалось без разрешения зампреда ОГПУ Г.Г. Ягоды^{1224}.

Принцип конспирации нередко нарушался и уволенными сотрудниками, занимавшимися литературной деятельностью. Поэтому были приняты меры к запрету ими публикаций о работе органов безопасности, кроме статей «общего характера»^{1225}. С 20 августа 1925 г. приказом ОГПУ все чекисты при увольнении были обязаны давать подписку о том, что при занятии литературной или сценической деятельностью, прямым или косвенным путем не будут разглашать в печати, при чтении лекций, написании сценариев и т. п. сведений об агентурно-оперативной работе органов ВЧК-ОГПУ.

Подписка давалась по определенной форме и обязывала бывших чекистов согласиться на цензуру своих произведений: «Я, нижеподписавшийся… даю настоящую подписку в том, что, если по увольнению из органов ОГПУ буду заниматься литературной или сценической деятельностью, то обязуюсь ни в коем случае не разглашать прямым или даже косвенным путем в печати (периодической или непериодической), сценической деятельности, литературных и т. п. диспутах, лекциях и отдельных выступлениях сведений об агентурно-оперативной работе ВЧК и ОГПУ, как в прошлом, так и в настоящем, а в тех случаях, когда вышеуказанные произведения уже имеются в виде рукописей, подготовленных к изданию — не продавать издательству или не выпускать автор(ским) изданием без согласия на то соответствующих органов ОГПУ, для чего их предварительно передавать последним на просмотр»^{1226}.

Несмотря на грозные приказы и другие принимаемые меры случаи нарушения сотрудниками конспирации были не единичными. В середине апреля 1917 г. по рапорту заведующей отделом по борьбе с контрреволюцией МЧК Н. А. Рославец на имя Ф.Э. Дзержинского о хищении из отдела текста с ценными бумагами, находившимися в незапертом шкафу у следователя Тер-Каспаряна, председатель ВЧК распорядился подвергнуть следователя аресту на месяц с исполнением обязанностей»^{1227}.

17 июня 1922 г. у фельдегеря ГПУ Маттисона была похищена секретная почта. 10 июля 1922 г. Дзержинский поручил В.Л. Герсону сообщать о том, «как наказан фельдъегерь (его фамилия), у которого пропала почта, удален ли он, установлено ли за ним наблюдение. Какие меры приняты против повторения таких случаев? Что дало расследование здесь и в Ростове? Кто ведет это следствие здесь и в Ростове? Может ли быть подозрение, что фельдъегерь был подкуплен? Необходимо обдумать средства предупреждения таких случаев с особо секретными пакетами. Может быть, посылать в таком случае двоих. Прошу сделать письменный доклад для доклада в ЦК»^{1228}.

Похищенные пакеты были найдены. Фельдкорпус принял дополнительные меры для обеспечения надежной охраны секретной корреспонденции.

Важнейшей задачей органов безопасности в годы нэпа было пресечение деятельности спецслужб противника на границе и в приграничных районах страны.

В годы Гражданской войны немало было желающих выехать за рубеж. Но органы ВЧК пресекали эти попытка. 30 июня 1918. на Ярославском вокзале были задержаны И. В. Вох, И.М. Нагавецкого, С.К. Жубра,М. Золотницкого и Г.В. Петросяка, которые хотели выехать во Францию на Западный фронт за исключением Петросяка, провожавшего своего товарища — Закржевского.

26 сентября 1918 г. Ф.Дзержинский и Э.Прухняк подписали заключение, в котором было указано, что Закржевский, «проживая в Москве, как человек не безграмотный, знал по газетам отношение французской миссии к нашим внутренним делам и несмотря на это, считал возможным войти в связь с нею. Закржевский не может быть рассматриваем как человек несознательный, втянутый в дело другим лицом.

Предлагаю направить его в концентрационный лагерь как французского военнопленного».

Что же касается других, то авторы заключения считали, что «узжающие люди интеллигентные, не могущие не сознавать, что их предприятие в момент, когда связь между французской миссией и чехословацким мятежом была очевидна для всякого, являлось шагом весьма нелояльным по отношению к нам» и за поддержание связей с французской миссией и нелегальный выезд было предложено И.В. Воха, И.М. Нагавецкого, С.К. Жубра и М. Золотницкого отправить в концентрационный лагерь, а Г.В. Петросяка — освободить^{1229}.

В 1918–1920 гг. под особым контролем находилась вопросы пересечения границы. Только в мае 1919 г. это вопрос обсуждался в Совете Рабоче-Крестьянской Обороны, СНК и ВЧК.

13 мая 1919 г. Совет Обороны заслушав вопрос «О пропуске высылаемых из Финляндии и Мурмана», постановил «поручить ВЧК принять меры по установлению особо строгого контроля при въезде в Россию беженцев из Финляндии и Мурманского края с тем, чтобы подозреваемых в сочувствии белогвардейцам не пускать ни в коем случае, а остальных пропускать с особой осторожностью и направлять их на работы по соглашению с ВСНХ и Нар комземом». Данное постановление было передано Дзержинскому. Был также обсужден вопрос «Об отправке беженцев в Галицию и Польшу и др. места». Было решено поручить ВЧК создать комиссию для расследования вопроса о пропуске беженцев через Западный фронт «с принятием особых мер к задержанию мужчин призывного возраста и подозрительных лиц», а также выяснить политическое настроение беженцев. С докладом по этому вопросу через неделю было предложено выступить Дзержинскому^{1230}.

26 мая 1919 г. Совет Рабоче-Крестьянской Обороны принял к сведению доклад Дзержинского о пропуске беженцев через Западный фронт и их политическом настроение и назначил в Совете Обороны его доклад через две недели о дальнейшем ходе работ комиссии по проверке беженцев, направляющихся через Западный фронт» ^{1231}

31 мая 1919 г. В.И. Ленин и Ф.Э. Дзержинский обратились к населению с воззванием «Берегитесь шпионов!». В нем говорилось, что «наступление белогвардейцев на Петроград с очевидностью доказало, что во всей прифронтовой полосе, в каждом крупном городе у белых есть широкая организация шпионажа, предательства, взрыва мостов, устройства восстаний в тылу, убийства коммунистов и выдающихся членов рабочих организаций». Поэтому все должны быть на посту, удвоить бдительность, «обдумать и провести самым строгим образом ряд мер по выслеживанию шпионов и белых заговорщиков и по поимке их»^{1232}.

После заключения Брестского мира 20 июня 1919 г. органы ВЧК задержали В. М. Виноградова при оформлении пропуска в прифронтовую полосу и направили в Особый отдел ВЧК по подозрению в шпионаже в пользу Японии. Петроградский комитет продовольствия обратился к Ленину. 24 июня Ленин просил Дзержинского: «распорядиться проверкой и ответом мне»^{1233}. На запрос В. И. Ленина ВЧК ответила, что 27 июня Виноградов осужден к заключению на два года. Затем дело его было пересмотрено. 31 июля 1919 г. Президиум ВЧК, учитывая поручительство А. Е. Бадаева и ходатайство коллегии Продовольственного комитета, освободил Виноградова из-под стражи.

Дзержинский был категорически против допуска отдельных лиц на территорию Советской России. 22 апреля 1920 г. В.И.Лениным была получена телеграмма из Ревеля от Э.И. Гуковского о требовании группы белых офицеров, не сочувствующих никаким партиям, права возвращения в Россию и работать для нее при «полной неприкосновенности, гарантии». В. И. Ленин телеграмму Э. И. Гуковского передал Ф. Э. Дзержинскому 26 апреля 1920 г., тот заявил, что «с ними и говорить не следует, раз они требуют»^{1234}.

После разгрома армии Врангеля, 16 ноября 1920 г. Ф.Э. Дзержинский отдал распоряжение В.Н. Манцеву о принятии дополнительных мер для того, чтобы «из Крыма не прошел на материк ни один белогвардеец. Поступайте с ними согласно данных Вам мною в Москве инструкциям. Будет величайшим несчастьем Республики, если им удастся просочиться. Из Крыма не должен быть пропускаем никто из населения и красноармейцев. Все командированные должны быть сугубо контролированы. Примите самые энергичные меры и ежедневно докладывайте мне, что Вами предпринято и с каким результатом во исполнение данного приказа»^{1235}.

После Гражданской войны, 22 марта 1921 г. Дзержинский писал Ягоде: «Контроль на погран. пунктах, говорят, ниже критики. Нет записей. кто презжает и кем выдан паспорт. Необходимо наладить дело как в «доброе» старое время. Прошу доложить справкой»^{1236}.

В конце июня 1921 г. председатель ВЧК получил докладную записку уполномоченного Президиума ВЧК Губина и сотрудника МЧК Попова, в которой отмечалось, что бежавшие за границу участники Кронштадтского мятежа, примыкавшие к контрреволюционной организации профессора В.Н. Таганцева, активно используются финской, английской и американской разведками для подрывных акций против Советского государства. Еще во время операции по разгрому организации В.Н. Таганцева чекисты выявили ряд переправочных баз контрабандистов в районах Ораниенбаума и Петергофа. Иностранные разведки использовали эти базы для переброски агентов и диверсантов через советско-финскую границу.

В связи с этим Дзержинский приказал принять меры по усилению охраны границы с Финляндией. 3 июля 1921 г. он писал в Оперативное управление: «Необходимо обратить внимание на охрану финляндской границы и во что бы то ни стало связаться с бежавшими в Финляндию кронштадтцами»^{1237}.

В Советскую Россию иностранные агенты прибыли под видом членов компартий других стран. Поэтому 15 марта 1921 г. Дзержинский приказал Ягоде всех «назвавшихся коммунистами и командированными в Россию немедленно с провожатым (если нельзя сразу проверить правдивость заявлений) отправлять в Питер или Москву, где немедленно выяснить личность…».^{1238} 29 ноября 1921 г. он поручил Ягоде «наладить контроль над приезжающими из-за границы партийными товарищами в Коминтерн, его здешние секции и РКП.

Коминтерн и его секции выдают членские билеты и на основании их и РКП выдает билеты РКП. Необходимо кому — н. поручить заняться этим вопросом, расследовать, снестись с А. и затем доложить нам. Таким путем очень легко к нам могут проникнуть шпионы самые опасные»^{1239}.

И в то же время председатель ВЧК считал возможным допуск в страну некоммунистов. Так, в ответ на письмо представителя АРЕ полковника Хаскеля от 23 февраля 1921 г. на просьбу о разрешении въезда в Россию Джона А. Лерса Дзержинский ответил, что после ознакомлении с данными, имевшимися в его распоряжении, «вынес убеждение, что г-н Джон Лерс во всяком случае не является другом Советской России, а сочувствует старой умирающей России.

Несмотря на это, я считаю возможным изменить свое первоначальное решение и дать г-ну Лерсу под Вашим поручительством разрешение на въезд в Советскую Россию»^{1240}.

В августе 1923 г. была издана инструкция контрольно-пропускным и карантинным пунктам губернских и областных отделов ГПУ по приему, отправке, учету и регистрации контингентов, возвращавшихся из заграницы в Россию по амнистии или по решениям СНК с целью обнаружения агентов, направленных зарубежной белой эмиграцией и иностранными разведками для ведения шпионажа и организации бандитских выступлений; офицеров и других лиц, занимавшихся контрреволюционной деятельностью и возвращавшихся под видом рядовых участников «в силу тоски по родине»; разного «вредного элемента, проникающего в Россию под видом жен, родителей и прочих родственников».

Многие агенты иностранных спецслужб выдавали себя за перебежчиков по политическим мотивам. Только в Ленинградском военном округа в 1923–1925 гг. их число достигло 7157 человек, в том числе 3209 русских, 711 финнов, 936 эстонцев, 660 латышей, 96 немцев, 242 литовца, 283 поляка, 141 еврей, 2 румына и лица других национальностей. В 1926 г. на границе СССР было задержано 54 269 нарушителей, из них 17 434 были перебежчиками (задержанными без контрабанды).

Добровольная явка в органы ОГПУ перебежчиков, не пойманных при переходе границы, говорила о том, что значительный процент их проник незамеченным, и таким образом, число нарушителей границы было значительно большим.

Еще 14 октября 1922 г. НКВД отдал распоряжение отделам управления пограничных губерний «иметь неослабное наблюдение за всеми перешедшими нелегально пограничную линию, дабы под видом эмигрантов не проникали элементы, могущие причинить вред республике». А 3 октября 1923 г. ГПУ был издан приказ «О порядке движения и направления лиц, задержанных при переходе границы».

Каждый перешедший границу и возвращавшийся в Советскую Россию должен был допрошен для получения оперативной информации. Характерно распоряжение Дзержинского 1924 г. Менжинскому: «Из Китая сейчас вернулся б. нач. штаб Дутова ген. Зайцев. Был у Стеклова. Тот говорит, что передает очень интересные вещи. Необходимо и нам с ним снестись, если это до сих пор не сделано»^{1241}.

Многие перебежчики после фильтрации рассылались органами ОГПУ по всей территории СССР, но, оказавшись в тяжелых материальных условиях, пускались в бродяжничество или устраивались на какую-нибудь работу, «являясь хорошим материалом для вербовки закордонными шпионскими диверсионными организациями». Так, бывший дворянин и камергер, член Государственного Совета, член монархической группы великого князя Николая Николаевича — А.А. Микулин содержал квартиру, на которой укрывал прибывавших из-за границы шпионов, диверсантов и террористов. По приговору Коллегии ОГПУ он был расстрелян ^{1242}.

В связи с обострением международного и внутреннего положения страны политическое руководство по предложению Дзержинского наряду с другими принимало превентивные меры по отношению к отдельным группам населения. Эта мера практиковалось не только в Советской России, но и в других странах. Сошлемся на США. Так, после нападения Японии президент Ф. Рузвельт приказал выселить всех японцев с тихоокеанского побережья. И никакого шума по этому поводу ни тогда, ни позже не поднималось. Но стоило Советскому Союзу накануне Великой Отечественной войны осуществить аналогичные, но несопоставимые по масштабу меры, как его обвинили в массовых репрессиях, в депортации коренного населения и уничтожении сотен тысяч невинных людей.

В пограничной полосе из милиции и органов таможенного надзора были удалены беспартийные поляки, эстонцы, латыши, финны, румыны, цыгане, лица других национальностей, семьи которых проживали в Польше и Румынии, и «заподозренные в шпионаже, контрабанде и пособничестве контрабандистам»^{1243}.

Важное значение в борьбе со шпионажем на границе уделялось оперативной работе (по терминологии того времени, политической охране границы). К 1926 г. ею непосредственно руководил КРО ОГПУ с учетом специфики каждого района. Так, в Украине успешно сотрудничали КРО и управление пограничной охраны УССР. На I апреля 1925 г. по всем пограничным отрядам имелось 917 осведомителей, примечательно, что при этом «недостатка в средствах на борьбу с контрабандой при ведении агентурной работы не ощущалось». С октября 1925 г. по октябрь 1926 г. сотрудники КРО и УПО задержали 243 шпиона и 208 их пособников и связников, ликвидировали 11 уголовных банд, задержали 2437 перебежчиков, из которых 2170 было выдворено обратно.

Наряду с разработкой общих мероприятий по борьбе со шпионажем и антисоветскими эмигрантскими центрами Дзержинский осуществлял конкретное руководство многими операциями.

Наиболее активным было противоборство органов ВЧК-ОГПУ под руководством Дзержинского с английской разведкой.

28 июня 1918 г. ВЧК арестовала учителя английского языка Ф. М. Уайбера за причастность к организации, готовившей покушение на немецкого посла Мирбаха. Во время обыска на его квартире в одной из книг были обнаружены листки с зашифрованным текстом, один из которых был передан в германское посольство. Посольство возвратил листок в ВЧК, приложив к нему ключи для расшифровки текста. С помощью ключа все шесть листков были прочитаны. 16 июля 1918 г. Дзержинский в записке Н.Е. Гальперштейну отмечал, что П.И. Стучка предложил выслать Уайбера за границу. На основании постановления Особой следственной комиссии Уайбера выслали за границу, изъятые у него при аресте деньги ему возвратили^{1244}.

В 1919 г. был разоблачен заговор послов, в котором участововал английский посол Р.Г.Б. Локкарт. Целью заговора были: дезорганизация Красной Армии и подкуп латышских стрелков, охранявших Кремль (возглавлял сам и Локкарт и офицер английской разведки Сидней Рейли), взрыв мостов, поджоги продовольственных складов и др.(ответственен французский офицер Вертамон), шпионаж, организация которого была поручена американскому торговому агенту Каломатиано.

Дело Локкарта закончилось распоряжением Дзержинского от II ноября 1919 г. о перечислении в секретариат ВЦИК ассигновки в 696 912 руб.78 коп. и наличными 490 083 руб., полученных Березиными, из них 1 200 тыс. были даны Р.Г.Б. Локкартом^{1245}.

В 1921 г. возникло дело, связанное с английской разведкой — дело А.Ф. Нуортевы.

19 марта 1921 г. ВЧК арестовала Нуортеву по обвинению в шпионаже. В связи с его жалобой на необоснованность ареста была создана особая комиссия ЦК РКП(б), которая вынесла заключение, что «ВЧК имела достаточно оснований не только для задержания Нуортевы, но и для содержания его под стражей на все время предварительного следствия до выяснения всех обстоятельств дела». По одному делу с Нуортевой 19 марта1921 г. ВЧК арестовала и В.Б. Вильямса (Клермана), уличив его в шпионаже в пользу Англии.

24 марта 1921 г. Дзержинский писал Ягоде и Менжинскому: «В связи с делом Нуортеве, надо вопрос о НКИнделе поставить во всей широте. Может та же комиссия (Менжинский, Горбунов и Катаньян) разработать и этот вопрос для внесения в ЦК. Считаю, что в настоящее время следует всю работу Иностр. отдела сосредоточить на НК Инделе самом, т. е. дать настоящее лицо этого комиссариата и всех его сотрудников и изыскать меры его полного обновления и реорганизации. Иначе вся наша работа по борьбе со шпионством — впустую.

Привлечь к этой ударной работе следовало бы целиком Могилевского (передав его потом, м. быть, в НКИДел) и частично Бокия. Прошу сегодня же доложить Ваши предложения, согласованные со всей комиссией Менжинского»^{1246}.

На следующий день Дзержинский сообщил В.И.Ленину о том что получил его записку о информации Луизы Брайант и письмо Вандерлипа Вашингтона Б. и сообщил о данные о Нуортеве. Нуортеве принял на пост фактического секретаря отдела стран Согласия и Скандинавии агента английской полиции В.Б. Вильямса, который должен был вскрывать всю, в том числе и секретнейшую переписку. Против Вильямса были возражения, даже дошедшие до Нуортевы указания, что Вильямс шпион, на что Нуортева не обращал внимания. Вильяме пытался даже вступить в РКП б), но ячейка его не приняла, пытался также устроиться в особый отдел, но и там не был принят. Нуортева старался сорвать переговоры с Вандерлипом, мотивируя это тем, что сейчас в Америке влиятелен иной трест. На такую политику никто из коллегии Народного комиссариата иностранных дел его не уполномочивал. К тому же Нуортева сознательно не докладывал Г.В. Чичерину многих деталей по делу Вандерлипа, имевших важное политическое значение. Он исказил текст телеграммы в Америку, исправленный Л.К. Мартенсом, после беседы с В.И. Лениным, восстановив свой текст (о закупке продовольствия для рабочих за границей) и задержал на 10 дней отправку срочной телеграммы, составленной Л.К. Мартенсом. Из кабинета Нуортевы неоднократно на несколько дней пропадали секретнейшие документы в оригинале (например, письмо Вандерлипа о его полномочиях). Документы обычно находил потом Вильямс, причем Нуортева о пропаже знал, но никогда об этом не сообщал в ВЧК. При обыске у Нуортевы найдены для отправки с дипломатической почтой в Финляндию вместе с партийными бумагами Финской компартии подозрительные письма с условными подписями и целым рядом фотографий финских коммунистов для отправки в Финляндию, причем Нуортева путается в своих показаниях и не может установить авторов. Он поддерживал тесную связь с представителями правительства Финляндии, неоднократно встречаясь на частных квартирах с секретарем миссии, скрывая это.

У Нуортевы было обнаружено значительное количество материалов из-за границы, находившейся у него до месяца и предназначенных для ВЧК для принятия мер против шпионов. Нуортева объяснил это тем, что не удосужился передать нам. В его кабинете обнаружена сводка о дислокации частей Красной армии на 20 февраля 1921 г. Нуортева испугался этой сводки и заявил, что не может быть, чтобы у него была эта сводка. Карахан же заявил, что у них бывали такие сводки.

Ко всему этому Нора Хелльгрен обвинила Нуортеву в ряде мелких дел и в том, что Нуортева задержал ее телеграмму Мартенсу, предупреждающую о том, что в Россию хочет поехать шпион Дукворт, которому не следует давать визы. Мартенс, не получив телеграммы, визу наложил, и только Литвинов уже не пропустил его в Россию. Хелльгрен готова и требует огласки своих обвинений на суде. Сама Хелльгрен, по показаниям Мартенса, заслуживает полного доверия.

В заключение Дзержинский отметил, что «сам Нуортева, по собранным о нем данным, человек неопрятный в денежных делах и делах материального характера. Вандерлип прямо обвиняет его в присвоении его ящиков с провизией. Нуортева в этом сознался, сказав, что роздал знакомым. Надо добавить еще, что Нуортева, привлекая к себе шпиона Вильямса, не имел никаких данных доверять ему, обвиняет легко товарищей в предательстве (Фрейна, Грузенберга)»^{1247}.

26 марта 1921 г. Председатель ВЧК информировал В.И. Ленина о предъявлении обвинения Нуортеве. В этот же день было проведено совещание о работе НКИД, на котором признано необходимым обследовать постановку дела в НКИД специально созданной комиссией из 5 человек, а Ф.Э. Дзержинскому поручено «провести через ЦК РКП образование указанной комиссии», в состав которой от ВЧК включить Давыдова, Могилевского и Ягоду^{1248}.

23 января 1922 г. комиссия сообщила в ЦК РКП (б) свое заключение: дело следствием продолжить, Нуортеву из-под стражи освободить.

7 сентября 1922 г. Политбюро ЦК РКП(б) создало еще одну комиссию для решения вопроса о реабилитации Нуортевы. Комиссия согласилась с заключениями НКЮста от 22 января 1922 г., ГПУ от 22 февраля 1922 г. и ЦКК РКП (б) от 2 марта 1922 г. и определила, что «хотя для признания Нуортевы виновным в шпионаже достаточных данных не установлено, тем не менее в свое время имелись все основания для принятия по отношению к нему необходимых предупредительных мер» ^{1249}.

Коллегия ГПУ 13 мая 1922 г. решила шпиона Вильямса, принимая во внимание его польское подданство, выдворить из Советской России в Польшу. Но польское правительство отказалось признать его польским подданным, и комиссия НКВД по административным высылкам 16 июня 1923 г. постановила выслать Вильямса в Екатеринбургскую губернию сроком на 3 года.

В 1923 г. сотрудник газеты «Гудок» Коньков-Гобби был заподозрен в шпионаже. Он познакомился с секретарем английской миссии Г. Гароди в начале ноября 1923 г. в Музее изящных искусств. Гароди предложил Конькову-Гобби заняться пропагандой идеи сближения России с Англией, за что готов был давать вознаграждение. 15 ноября 1923 г. Коньков-Гобби встретил любовницу Гароди на улице и просил ее во что бы то ни стало устроить свидание с англичанином, так как располагал «очень важным материалом для передачи ему». Это были сведения о положении в высшем партийном руководстве, о ходе партийной дискуссии и другие документы^{1250}.

При передаче материалов Коньков-Гобби был арестован ГПУ.

25 ноября 1923 г. Дзержинский писал Менжинскому: «Дело Конькова-Гобби имеет огромное значение для партии. Необходимо послать детальное сообщение ЦК и т. Андрееву» и просил распорядиться составить проект такого сообщения и дать ему на подпись. В сообщении он предложил дать детальное описание и партийную принадлежность этого Гобби, кто его рекомендовал, его социальное положение, как попал в «Гудок», что он говорил о склоках в редакции «Гудка», как познакомился с англичанами и детально о том, «что он говорил англичанам (в кавычках и без кавычек) о внутрипарт[ийном] положении»^{1251}.

28 ноября 1923 г. Дзержинский сообщил в ЦК РКП (б) Сталину об аресте «с поличным» сотрудника редакции газет «Гудок» английского шпиона-коммуниста с 1918 г. Конькова-Гобби и предложил: «В этой связи правильно будет провести в партийном порядке чистку редакции «Гудка» и чистку от меньшевистской заразы типографии «Гудка», если есть хотя бы доля правды в ревеляциях шпиона Гобби, для чего (а также для проверки его сведений) назначить тройку в составе Андреева (председатель), ЦКК и меня.

Транспорт надо во что бы то ни стало, в связи с международной обстановкой, очистить от меньшевиков и неустойчивых элементов, докатывающихся до английской разведки»^{1252}.

В продолжение дела английского шпиона 12 марта 1924 г. Дзержинский писал Благонравову: «Еще 2/Ш П/бюро поручило Андрееву, мне и представ. ЦКК заняться пересмотром аппарата «Гудка» в связи с делом Конькова-Гобби. Т. Андреев не созвал нас, и дело заглохло.

Просьба собрать информацию об аппарате «Гудка» и прислать мне с заключением. Есть ли нужда заняться сейчас этим вопросом нашей тройке?»^{1253}.

В 1925 г. английская разведка лишилась одного из лучших своих агентов. На следующий день после окончания сенсационного суда над Б.В. Савинковым помощник А.Х. Артузова положил на его стол новое дело, на картонной обложке которого было выведено только одно слово — «Рейли».

Английский супершпион Сидней Рейли никогда не скрывал, что борьба с Советами остается для него делом всей жизни, и он вел ее по трем направлениям: пропаганда, террор и диверсии. Он не был простым шпионом. Так, всякий раз, оправляя документы в Лондон, он прилагал к ним собственные комментарии, рекомендации, исходившие из оценки политического, экономического и военного положения в Советской России.

Еще в ноябре 1918 г. С. Д. Рейли за шпионскую деятельность заочно был приговорен к расстрелу Верховным революционным трибуналом республики. Но ему удалось сбежать.

В апреле 1925 г. Рейли отправил в адрес легендированной антисоветской организации (МОЦР) письмо, в котором рекомендовал перейти к тактике активных действий, решительным способам борьбы с советской властью вплоть до проведения террористических актов против руководителей партии и правительства. Именно после ознакомления с этим планом Дзержинский дал Артузову указание принять все меры к выводу Рейли на территорию СССР и его аресту^{1254}.

Так продолжалась оперативная игра ОГПУ с целью поставить под контроль антисоветское монархическое подполье в СССР, проникнуть в белогвардейские зарубежные центры и парализовать их террористическую активность, обеспечить дезинформацию спецслужб противника. Частью этой игры была тщательно подготовленная операция «Трест», чтобы вывести С. Рейли на советскую территорию и арестовать.

Его переход через границу обеспечила финская разведка. Этому предшествовала переданное им (через английского агента в Финляндии белоэмигранта Н.Н. Бункакова) письмо Якушеву с различными советами по борьбе с большевиками. На встрече с Рейли в Хельсинки А.А. Якушев и Мария Захарченко-Шульц убедили его приехать в Москву.

25 сентября представители финской разведки встретили Рейли на станции Куоккала. В половине двенадцатого ночи они направились к реке Сестре. До самой границы Рейли сопровождала Мария Захарченко-Шульц. На советской стороне Рейли встретил сам начальник погранзаставы Тойво Вяхи.

В Москве через два дня, после встреч с руководителями «Треста» Н.М. Потаповым и сотрудниками КРО ОГПУ В.А. Стырне и С.В. Пузицким Рейли был арестован и прямо из кабинета Г.Г. Ягоды специальным нарядом доставлен во внутреннюю тюрьму ОГПУ. Ему присвоили № 73. Следующей ночью «при попытке перехода границы» на глазах встречавших его на финской стороне двойник «семьдесят третьего» был «смертельно ранен» советскими пограничниками.

О судьбе же пограничника Тойво Вяхи стало известно лишь через несколько десятилетий. Тогда же знали только то, что он был расстрелян «за предательство». Но через некоторое время на одной из южных застав появился молодой командир с орденом Красного Знамени на гимнастерке. Звали его Иван Михайлович Петров.

На Лубянке допросы С. Рейли вели руководители КРО ОГПУ А. Х. Артузов, В.А. Стырне, В.А. Уколов, Г.Г. Ягода и М.А. Трилиссер.

На первом же допросе Рейли назвал свое настоящее имя и признался в нелегальном переходе советской границы с помощью «Треста» и отказался от дальнейших объяснений. Первые дни С. Рейли держался твердо, надеясь на вмешательство в его судьбу английской спецслужбы и британского правительства. И тогда ему показали не только советские, но и лондонские газеты, в которых он прочитал сообщения о собственной гибели, потерял самообладание.

Во время общения с Рейли чекисты обращались к нему не по имени, а по номеру — 73.

«73» был причастен к одной из тайн политической истории Великобритании ХХ в. — к появлению известного фальсифицированного «Письма Г. Зиновьева». Политическая провокация во многом обеспечила консерваторам победу над лейбористами на октябрьских выборах 1925 г. и их возвращение к власти.

«Семьдесят третий» был известен английской разведке как специалист по большевизму, консультант военного министра Великобритании У. Черчилля Сидней Джордин Рейли, заочно приговоренный в ноябре 1918 г. к расстрелу Верховным революционным трибуналом РСФСР. Операция «Трест» позволила вывести на советскую территорию 53-летнего агента английской разведки «ST1» Соломона Розенблюма, уроженца Одессы, международного торговца оружием, в совершенстве владевшего 4 языками, капитана английских ВВС, кавалера «Военного креста» Британии.

В письме помощнику начальника КРО В.А. Стырне от 17 октября 1925 г.: Рейли отметил: «Мой последний опыт с «Трестом» до конца убедил меня в бесполезности и нецелесообразности искания какой бы то ни было опоры для антисоветской борьбы как в русских, так и в эмигрантских организациях. Во мне сложилось довольно сильное впечатление о прочности советской власти. Поэтому мне приходится смотреть на всю интервенционную политику (какого бы то ни было рода) как на нецелесообразную»^{1255}.

Рейли, несомненно, представлял большой интерес для советской контрразведки. И чекисты старались убедить его дать необходимые показания, но натолкнулись на сопротивление. И тогда применили «специальные методы воздействия». Об этом свидетельствует дневник С. Рейли, найденный у него в камере после расстрела. Вот запись 30 октября 1925 г.: «Поздно днем Стырне… сообщил, что Коллегия ГПУ пересмотрела приговор и что, если только я не соглашусь, приговор будет приведен немедленно. Сказал, что это не удивляет меня, что мое решение остается то же самое и что я готов умереть. Был спрошен, хочу ли я получить время на размышление… Дали 1 час. Повели обратно в камеру,… привели обратно*

Я рад, что могу показать им, как англичанин и христианин понимает свой долг… Сказал, что о моей смерти никто не узнает… Немедленно надели наручники, держали в ожидании около 5 минут. В течение этого времени заряжание оружия во внешней комнате и др. приготовления… Очень холодно. Бесконечное ожидание на гаражном дворе, в то время как исполнитель вошел внутрь. Грязный разговор часовых и шутки… Сообщили об отложении на 20 ч. Ужасная ночь».

Однако С. Рейли ничего не записал в дневнике о том, что, забыв о христианском долге, он в этот же день обратился к Ф.Э. Дзержинскому со следующей запиской: «После происшедшего с В.А. Стырне разговора я выражаю свое согласие дать вам вполне откровенные показания и сведения по вопросам, интересующим ОГПУ относительно организации и состава великобританской разведки и поскольку мне известны такие же сведения относительно американской разведки, а также тех лиц русской эмиграции, с которыми мне пришлось иметь дело»^{1256}.

Но этих показаний, вероятно, было мало, и чекисты, скорее всего, строили планы об использовании С. Рейли в большой политической игре. На эти размышления наводит новая запись в дневнике от 31 октября: «…в 8 вечера поездка. Я одет в форму ГПУ. Прогулка за город ночью. Прибыли Москву, прекрасное помещение. Чай. Ибрагим…Предложение любых денег или положения… имя исполнителя Дукис (главный тюремщик)». Но С. Рейли против. И, наконец, последняя запись от 2 ноября: «Разговор с Артузовым… Письмо Зиновьева… разочарован моим состоянием. Ст. надеется кончить в среду. Сомневаюсь этому. Спал очень скверно. Эту ночь читал до 3 утра. Становлюсь слаб»^{1257}.

После 30 октября 1925 г. допросы заключенного 73 продолжались еще несколько дней, пока из высших инстанций не пришло уведомление, что приговор Верховного революционного трибунала РСФСР от 3 декабря 1918 г. по отношению к Сиднею Джорджу Рейли отмене не подлежит…Со двора ОГПУ выехали совместно с «73-м» начальник тюремного отдела и Внутренней тюрьмы ОГПУ К.Я. Дукис, уполномоченный 4-го отдела КРО ОГПУ Григорий Федулеев, Г.С. Сыроежкин и Ибрагим Абисалов ровно в 8 часов вечера 5 ноября 1925 г. Они направились в Богородск, что находится за Сокольниками…На дороге шофер продемонстрировал поломку машины. Стырне предложил Рейли прогуляться. Он шел по правую, Ибрагим — по левую сторону, а Сыроежкин — шагах в 10 от них. Отойдя шагов 30–40 от машины, Ибрагим отстал немного и выстрелил в «73-го», который, глубоко вздохнув, повалился, не издав крика. Ввиду того, что пульс еще бился: Сыроежкин произвел в лежащего Рейли еще выстрел в грудь. Подождав 10–15 минут, когда окончательно перестал биться пульс, внесли его в машину и поехали прямо в санчасть, где уже ждали М.Г. Кушнер — начальник санчасти ОГПУ в Варсанофьевском переулке и фотограф…Сказали, что этого человека задавило трамваем, да и лица не было видно, так как голова была в мешке… Всю операцию окончили в 11 часов вечера… 9 ноября 1925 г. из морга труп перевезли в приготовленную ему яму — могилу во дворе прогулок внутренней тюрьмы ОГПУ и положили так, как он был в мешке…Через несколько лет секретное место захоронения С.Рейли оказалось в зоне выемки под многометровой глубины котлован под новый фундамент^{1258}.

Показания Сиднея Рейли были использованы Советским правительством в ноте правительству Англии по поводу подрывной деятельности, проводимой британскими спецслужбами в СССР.

В 1927 г. в Ленинграде была разоблачена шпионская организация под руководством английского разведчика Бойса, который опирался в своей работе на монархистов и финскую разведку. Она поставляла в английскую миссию в Гельсингфорсе и Ревеле сведения о Балтийском флоте, Красной Армии и военно-химической промышленности^{1259}.

С английской разведкой была тесно связана польская дефензива, которая работала под ее руководством.

13 марта 1920 г. Ф.Э.Дзержинский поручил органам ВЧК Орши, Смоленска и особому отделу Западного фронта при разработке дела польских легионеров выяснить связь с Варшавой: ее характер, организация и работа, объединение польских контрреволюционных элементов в военных и гражданских учреждениях, работу среди поляков-красноармейцев и все полученные данные сообщать Особому отделу ВЧК^{1260}. А телеграмме от 25 марта 1920 г. на имя начальника особого отдела 12-й армии выразил озабоченность тем, что варшавская политическая полиция имеет точные сведения обо всем, что делается в Польской военной секции 12-й армии и приказал приять «экстренные меры»^{1261}.

После заключения мира поляки активизировали разведывательную деятельность. 12 января 1921 г. командир штаба Киевского военного округа Калун сообщил в ВЧК, что в Варшаву отправлено из различных местностей Польши около шестисот надежных людей, где они инструктируются принимают присягу, после чего будут направлены в Советскую Россию, прежде всего «на Украину для внутреннего разложения». — «Система такой борьбы намечена Антантой. Польская контрразведка исчерпывающих результатов ожидает через два месяца». Дзержинский поручил Оперативному управлению «принять меры не только уведомления, но и усиления органов борьбы с польскими агентами^{1262}. 19 января 1921 г. он писал Манцеву: «По имеющимся у нас данным, поляки обратили сугубое внимание на Киев и Правобережье Украины. Работа их и Петлюры в полном ходу. Опасность нападения на нас весной или летом не миновала. Польская разведка на Правобережье работает великолепно. Сведения у нее точные и быстро получаемые. Мы (Президиум ВЧК) после моей беседы с Березиным рассмотрели вопрос и сочли очень желательным обратить сугубое внимание на Правобережье, объединенное военным органом, а не объединенное чекистским и имели смелость полгать, что для этой задачи стоило бы, чтобы Вы назначили своего представителя на все Правобережье…»^{1263}

10 февраля 1921 г. Дзержинский телеграфировал в Харьков Манцеву об удовлетворении просьбы о расширении полномочий Киевской комиссии Маковского в «смысле предоставления ей права дачи оперативных заданий по борьбе с польским шпионажем, обязательных выполнению всеми органами ЧК и особых отделов на территории Киевского и Одесского военокругов и контроля за выполнением их»^{1264}.

В начале 1920-х гг. органы ГПУ ускорили разработку всех выявленных белогвардейских и шпионских резидентур, провели операции по «подозрительным полякам, а также лицам, политически ненадежным, имевшим связи с Польшей», взяли на учет подозреваемых в шпионаже служащих Красной Армии, учреждений и заводов оборонной промышленности, продовольственных баз и огневых складов. Чекистами были пресечены провокации польских спецслужб. Так, во время ведения переговоров Советской России с Польшей в 1921 г. польским генштабом была подготовлена провокация: агент штаба доставил в советское посольство якобы секретные документы о польском шпионаже в Германии и предложил сотрудникам посольства купить их за 500 тыс. марок. Провокатор был разоблачен^{1265}. Были также разоблачены и осуждены и другие польские шпионы. Так, в Борисовском округе осуществлена разработка «Собственник», по которой арестован бывший дворянин Ю.В. Песляк, его брат состоял на службе во 2-м отряде Польского Генштаба и неоднократно переходил границу с разведывательной целью. Песляк имел агентуру в структурах материально-технического снабжения и получал сведения военного характера, а в последнее время сам собрался уйти в Польшу. Песляк вел антисоветскую агитацию среди крестьян и сбор сведений для польской разведки.

В 1925 г. на курсах польских коммунаров окончил жизнь самоубийством курсант Добролюбов. Дзержинский считал, что это следствие работы польских спецслужб, которые делают все, от их зависящее, чтобы дезорганизовать работу курсов и завербовать себе агентов. 24 февраля 1925 г. он поручил Р.А. Пиляру «не только это дело до конца распутать, но с нашей стороны окружить так школу, чтобы уничтожить и перехватить всякие связи с курсами польской разведки. Прошу Вас поэтому доложить мне и о таком плане»^{1266}.

2 апреля 1925 г. во время обсуждения в Политбюро вопроса «Об обмене» с докладами выступили И.С. Уншлихт, Ф.Э. Дзержинский, М.М. Литвинов, М.И. Фрумкин и Богуцкий. В итоге обсуждения были приняты предложения Дзержинского, в том числе: дать указание судам и прокуратуре о том, чтобы уличенные в контрреволюционных преступлениях, связанных с Польшей, и шпионаже в пользу Польши судились со всей строгостью существующих законов, без применения смягчения приговоров; по отношению к осужденным судами, согласно п.1, не может быть применена амнистия и помилование (ЦИКом СССР и ЦИКами Союзных Республик) без предварительного согласия Комиссии ПБ (т.т. Дзержинский, Куйбышев, Крыленко); привести в исполнение задержанные (ЦИКом) приговоры к высшей мере наказания над осужденными судами польскими шпионами и контрреволюционерами; ОГПУ предложить усилить борьбу с польским шпионажем и контрреволюцией…»^{1267}.

К 1926 г. у Председателя ВЧК сложилось твердое убеждение, что Польша готовиться к широкомасштабной войне с СССР. Эту точку зрения он не изменил до конца своей жизни. «Целый ряд данных, — писал Ф.Э. Дзержинский 11 июля 1926 г. И.В. Сталину, — говорит с несомненной (для меня) ясностью, что Польша готовится к военному нападению на нас с целью отделить от СССР Белоруссию и Украину. В этом именно заключается почти вся работа Пилсудского…».

15 июля 1926 г. Дзержинский предложил Ягоде вывезти из городов, лежащих близ польской и румынской границы, архивы ГПУ в Москву и «как можно меньше держать в тюрьмах шпионов, белогвардейцев и бандитов тоже держать их подальше от границы».^{1268} Через три дня он писал Ягоде: «Прошу сообщить, что сделано по усилению польского отделения КРО и работы у нас в центре в отношении Польши, Белоруссии, Украины и Румынии? Сообщите лично так же, как идет исполнение намеченных совещанием ПП мер?».^{1269}

Ф.Э. Дзержинский много внимания уделял борьбе с немецким шпионажем. В 1918 г. его беспокоила осведомленность немцев о том, что происходит в партийном руководстве РКП (б). 30 июля 1918 г. он просил Бродовского прислать ему свое суждение на это счет и «точное описание фактов с деталями и что именно немцы знали и как Вам это стало известно? Нет ли по Вашим данным кого-либо в окружении лиц, ведущих с немцами переговоры и бывающих на заседаниях ЦК (Чичерин, Копп, Красин, Крестинский), которые имеют связи с немцами как жены. Секретарши (близкие), сестры жен и т. д. и которые могли бы разбалтывать. Повторяю, вопрос слишком серьезный и поэтому я прошу Вас прислать мне все, что могло бы дать нить. Всякая мелочь тут важна. Мне передавали, что сестра жены Коппа вышла замуж недавно за немца, занимающего очень высокий официальный пост.

Так ли это?…Письмо после прочтения должно быть уничтожено тут же»^{1270}.

В последующем немецкая разведка использовала в своих целях особые отношения, сложившиеся между Германией и Советской Россией, прежде всего в области военного сотрудничества. Германия помогала СССР в строительстве предприятий оборонной промышленности, Советской Союз — в обход Версальских соглашений помогал Германии в подготовке военных кадров. За короткий срок в Москву и другие города, где возводились объекты при участии немецкой группы Нидермайера, посетили высокие чины немецкого Генштаба: Бломберг, Хассе, Шлейхер и др. Крупные концессии в СССР получили многие, субсидированные рейхом фирмы, в том числе «Борзинг» и «Демаг». В Москве побывал и шеф военной разведки В. Николаи, под чьим покровительством находились эти фирмы. В районе Филей, в Харькове, Самаре, Рыбинске и Ярославле началось строительство авиационных заводов, близ Самары в Иващенкове — объекта военно-химической промышленности. С приездом в СССР немецкого разведчика В.А. Фолька, работавшего под прикрытием на должности официального представителя германского концерна «О. Вольф», была создана широкая агентурная сеть в Москве в количестве 34 человек. Они собирали сведения о крупных заграничных заказах НКТорговли, НКПС, военных заводах и научных центрах. Будущие немецкие летчики проходили обучение в авиационной школе в Липецке, будущие танкисты — в Казанской танковой школе. В 1923 г. немцы открыли в Москве, в доме по Хлебному переулку представительство рейхсвера, его назвали «Вогру» — военная группа. Для финансирования работы и координации в строительстве заводов было основано общество «Гефу». «Вогру» и «Гефу» помимо осуществления официальных обязанностей вели сбор военной и экономической информации, следили за ходом военной реформы, анализировали состояние командного состава Красной Армии и др. Эту задачу они решали под руководством немецких офицеров т. н. московского отделения «Зондергруппы» Нидермайера, находившихся на каждом заводе. У. Брокдорф-Ранцау вспоминал: «По меньшей мере пять тысяч немецких специалистов работает на промышленных предприятиях, рассеянных по всей огромной стране Советов… Эти инженеры были ценным источником информации… Я не думаю, чтобы когда-нибудь любая другая страна располагала столь обширным информационным материалом, как Германия в те годы»^{1271}.

Не случайно 6 августа 1925 г. после процесса Хильгера Ф.Э. Дзержинский писал М.А. Трилиссеру и А.Х. Артузову: «Процесс студентов доказал, что Хильгер наш прямой враг. У меня сложилось впечатление, что вообще германское правительство и монархические и националистические немецкие круги ведут работу по низвержению большевизма в СССР и ориентируются на будущую монархическую Россию. Верно ли это мое мнение? Надо собрать и подытожить весь имеющийся наш по этому вопросу материал. Участие немцев в питании белогвард. организаций? Случайно ли, что концессия «Юнкерс» фактически ничего почти делового нам не дала? Верно ли, что в этом только мы сами виноваты? Что из себя политически представляет фирма «Юнкерс» и ее аппарат? Помогли ли нам немцы в налаживании химического или иного производства? Анализ немецких концессий?

Прошу представить мне на эту тему докладную записку»^{1272}.

20 апреля 1924 г. Дзержинский поручил Менжинскому принять превентивные меры в борьбе с румынским шпионажем. «Не подлежит сомнению, — писал он, — что Румыния станет очагом формирования и присылка к нам банд и разовьет сильную и активную шпионскую деятельность. Надо наметить и провести меры по нашей разведке и контрразведке в самой Румынии и по наблюдению и изловлению их шпионов и опорных пунктов у нас, в СССР. Для этого, я думаю, между прочим, надо бы условиться с Балицким и послать с ним вместе и кого-ниб[удь] из нас, как из КРО, Погранотдела, так и ИНО, в погранич[ную] с Румынией губ., дабы там сделать обзор и на ряде совещаний выработать эти меры…»^{1273}.

Для повышения эффективности борьбы со шпионажем на Кавказе Ф. Э. Дзержинский считал необходимым разработку планов по поимке агентов спецслужб противника, ведение сбора сведений о его действиях «для возбуждения дела дипломатическим путем». По его предложению при Цупчрезкоме был создан особый отдел с подчинением ему всех особых отделов Украины и Крыма, что должно было способствовать усилению борьбы со шпионажем, контрреволюцией, «атаманщиной» и бандитизмом.

А чтобы предотвратить восстания в Закавказье 28 февраля 1925 г. он поручил Менжинскому «усилить разработки константинопольские и парижские в отношении Закавказья и Грузии. Безусловно, приготовления к восстанию идут. Надо перехватить их связи и пути. Нельзя ли собрать факты, что они идут и против Кемаля (за султанат и за Англию) и дипломатическими мерами выслать монархистов и грузин из Константинополя и Турции? Нельзя ли принять меры, чтобы поймать их транспорты и склады оружия и места переправы?»^{1274}

В 1920-х гг. была пресечена подрывная деятельность не только отдельных лиц, но и сотрудников ряда общественных организаций, действовавших на территории страны, в частности, Американской организации помощи («АРА»). 24 января 1922 г. Политбюро рассмотрело вопрос о мерах предосторожности на случай чрезмерного расширения аппарата АРА. Было признано необходимым обязать ВЧК усилить осведомительную работу по АРА^{1275}. На основании этой политической директивы Дзержинский нацелил чекистские органы на выявление шпионажа и связи иностранных дипломатических учреждений с антисоветскими элементами в АРА.

Спецслужбы иностранных государств в ведении разведывательной работы опирались на националистов, прежде всего Украины. Поляки использовали в качестве ударной силы крайние украинские элементы. Одним из шагов было решение Центрального украинского комитета (петлюровской организации в Варшаве) по предложению польского Генштаба размещение по военным училищам Польши 36 украинских офицеров с тем, чтобы они прошли курсы обучения.

После поездки одного из лидеров националистов Чеботарева в Западную Европу состоялось несколько совещаний в Праге и Париже, на которых решено было подчинить все мелкие эмигрантские кружки центру УНР и перенести центр тяжести деятельности в Польшу, откуда в случае начала военного конфликта легко было бы вести непосредственную борьбу с Советам. Чеботарев также заявил, что поддерживает полный контакт со своими сторонниками в Советской Украине и даже имеет много своих работников в КП (б)У, и эта партия «будто бы сейчас стоит тайно на платформе отделения от СССР».

7 июня 1920 г. Дзержинский отдал распоряжение И.К. Ксенофонтову разыскать приехавшего из Харькова «дней 6 тому назад для свидания с В.К. Винниченко члена КПЧ Лапчинского Георгия Федоровича. Он член Цека, там возможно получить его адрес. Жена его Лапчинская в семи верстах от Москвы врачом, возможно, что живет там. Аусен (из) Региструпа должен знать, где он. Необходимо его немедленно арестовать, произведя тщательнейший обыск у него и жены с выемкой всех документов и переписки. Содержать его так, чтобы не мог сообщаться внешним миром (при) особом отделе в хороших условиях. Причины ареста будут сообщены особо. Пустить версию, что поймано в Москве письмо к нему Петлюры»^{1276}.

В. Л. Герсон сообщил Ф. Э. Дзержинскому о том, что Г.Ф. Лапчинского задержать не удалось, он уехал в неизвестном направлении.

Наряду с наблюдением за агентурой спецслужб западных государств и УНР чекисты проводили маневр силами и средствами, сосредоточивая усилия на главных направлениях. Например, ввиду того, что советская приграничная резидентура на Галичине работала, главным образом, по освещению УНДО и давала малоценные материалы, резидент «Михалюк» распоряжением начальника КРО ГПУ УССР Добродицкого был переброшен во Львов с задачей выявления работы активной украинской контрреволюционной эмиграции^{1277}.

Для пресечения работы спецслужб противника органы ГПУ Украины поставили на специальный учет 1394 бывших старшин, членов повстанческих комитетов и старшин УНР и 5300 бывших «политбандитов». Дополнительная агентурная проработка позволила установить посещение нашей территории петлюровскими агентами: Барвинский, Ивановым — Орловым — бывшим помощником атамана Струка, были вскрыты места явок закордонных агентов, выявлено и ликвидировано несколько шпионских групп, в том числе в 7-м стрелковом батальоне,7-м и 3-м дивизионах. 99-й дивизии и 60-й авиоэскадрилии ^{1278}.

17 июня 1923 г. (по другим данным, 26 июня) чекисты заманили на Украину и арестовали ярого врага Советской власти, сотрудничавшего с польской разведкой атамана Ю.В. Тютюника («Дело № 39»). Он раскрыл планы украинской националистической эмиграции и передал чекистам свой архив, написав до суда покаяние. 28 декабря 1923 г. Президиум ВУЦИК его амнистировал, но, несмотря на это, 12 февраля 1929 г. Тютюника арестовали и расстреляли 3 декабря 1929 г.^{1279}

Ф.Э. Дзержинский руководил работой чекистов по пресечению деятельности агентов эмигрантских разведывательных центров, тесно связанных со спецслужбами капиталистических государств. При этом основные усилия были сосредоточены на савинковцах. 13–16 июня 1921 г. в отеле «Брюль» г. Варшавы в обстановке строгой секретности (как полагали устроители) состоялся съезд реанимированной контрреволюционной организации «Союз защиты родины и свободы». От прежней она отличалась введением в старое название еще одного слова — «Народный». На съезде присутствовали представители польского генерального штаба Сологуб, французской военной миссии майор Пакайе, английской и американской спецслужб^{1280}.

В начале 1920-х гг. чекисты нанесли ряд серьезных ударов по савинковцам. Так, в мае 1921 г. они вышли на след организации (правда, еще не оформленной как НСЗРС и получившей в этом районе название «Западного областного комитета» (ЗОК) и обезвредили десятки заговорщиков, бандитов и шпионов, разгромили несколько отрядов, прорвавшихся из-за границы. Газета «Известия» от 24 июля 1921 г. по этому поводу писала: «…Всероссийской Чрезвычайной комиссией раскрыта крупная боевая террористический организация Бориса Савинкова, раскинутая на территории Западной и Северо-Западной областей и имевшая ячейки на всей территории РСФСР. Центр раскрытой организации — Западный областной комитет так называемого Народного союза защиты Родины и свободы во главе с представителем Всероссийского комитета по Западной области находился в городе Гомель^{1281}.

Ликвидация Западного областного комитета не остановила савинковцев. Наоборот, они активизировали свою подрывную деятельность. Семенов и его жена и коллега по разведработе Наталья Богданова готовили покушение на Ленина и Троцкого, которое должно было парализовать деятельность правительства во время всеобщего восстания, которое намечалось на 28 августа 1921 г. И в этот день савинковские партизанские отряды из Польши, Латвии и Эстонии под командованием Эльвенгрена, Эрдмана-Бирзе, Павловского и Данилова должны были начать наступление и захватить Псков, Полоцк, Витебск, Смоленск, а затем Петроград и Москву, при поддержке эсеров. Об этих планах сообщил в Москву… Семенов (Об этом человеке обстоятельный разговор еще впереди). Ознакомившись с донесением, Дзержинский передал его Ленину^{1282}.

В 1922 г. на советской территории были ликвидированы почти все ячейки НСЗРС. Но в информации из Парижа сообщалось, что Б.В. Савинков не отказался от намерения создать под своим командованием единый центр антибольшевистской борьбы.

И в ГПУ возникла идея «помочь» Савинкову. Для его обезвреживания было принято решение принудить савинковцев искать контакт с вымышленной контрреволюционной организацией, заставить постепенно раскрыть свои карты. Так была задумана и проведена классическая операция «Синдикат-2».

При помощи операций «Синдикат-2», «Центр действия», «Дело № 39» и др. было осуществлено успешное проникновение в основные центры белой эмиграции, что позволило не только перехватить основные каналы заброски в Советский Союз, но и навязать белоэмигрантским формированиям тактику «накапливания сил, ожидания переворота изнутри», а главное, отказаться от проведения в СССР актов политического террора и диверсий. Операцией «Синдикат» был также нанесен удар по наиболее экстремистскому крылу белой эмиграции, нейтрализована активность «Высшего монархического совета», «Российского общевоинского союза», «Братства русской правды», «Братства Белого Креста» и др. Чекисты получили сведения о расстановке сил в эмиграции, ее связях с разведками западных стран, планах борьбы с советской властью.

И сегодня без всяких оснований такие, как Ю. Безелянский носятся с ложкой «дегтя» и пишут о том, что «в мифологии КГБ это блистательные операции, но на самом деле в них много темного и неясного. Не вся еще правда стала достоянием гласности. Скорее всего, это были провокации, цель которых поднять вес и престиж карательных советских органов…». Ему надо бы читать побольше научной литературы. Уже доказано, что речь идет о классических операциях советских спецслужб, которые внимательно изучаются не только в Академии ФСБ России, но в ЦРУ США.

«Синдикат-2» стал первой операцией КРО ОГПУ. Проведением этой оперативной игры занимались А.Х. Артузов, его заместитель Р.А. Пиляр и помощник С.В. Пузицкий. а также личный состав 6-го отделения КРО ОГПУ: И.С. Сосновский, Н.И. Демиденко, А.П. Федоров, Г.С. Сыроежкин, С.Г. Гендин, И.П. Крикман. Общее руководство осуществляли Ф.Э. Дзержинский и В.Р. Менжинский.

Чекист А.П. Федоров отлично сыграл роль одного из руководителей несуществующей антисоветской организации «Либеральные демократы». Савинков поверил в существование этой организации и в возможность своего выезда в СССР под чужим именем. Его обнадежил доклад благополучно возвратившегося в Париж Фомичева и письма другого эмиссара Павловского.

В борьбе со своими политическими противниками сотрудники ВЧК-ОГПУ опирались на помощь бывших сотрудников правоохранительных органов царской России. Антисоветское движение можно было разложить, лишь внедрив в него людей, близких его деятелям по происхождению и биографии.

Одним из активных помощиков чекистов был генерал-лейтенант старой армии В.Ф. Джунковский — примечательная и противоречивая личность последнего десятилетия существования дома Романовых. Много лет он служил губернатором Московской губернии и оставил о себе добрую память. Боролся с продажностью чиновников и полиции. Был товарищем (заместителем) министра внутренних дел и шефом Отдельного корпуса жандармов. Он стремился совместить обеспечение безопасности государства с нравственным началом, считая недопустимым раскрывать имена проштрафившихся, либо давно оставивших службу, а также умерших агентов, справедливо полагая, что такие действия подрывают основы агентурной работы спецслужб. Именно он докладывал царю о скандальных похождениях Распутина. Джунковский не принадлежал к числу людей, принимавших важные решение под воздействием сиюминутного эмоционального порыва. И Дзержинский принял решение пригласить бывшего шефа Отдельного корпуса жандармов на работу в ВЧК-ОГПУ в качестве своеобразного консультанта, будучи глубоко уверен в патриотизме, порядочности и честности Джунковского. А необходимость в его услуге была велика. Дзержинский раньше других сотрудников понял, что без изучения опыта бывшего Департамента полиции, жандармерии, равно как военной разведки и контрразведки, ВЧК не обойтись. И он убедил Джунковского, что его патриотический долг в служении новому российскому государству. В ноября 1918 г. Джунковский выступил свидетелем по делу провокатора Р.В. Малиновского, а затем приступил к своим неопределенно очерченным обязанностями негласного консультанта ВЧК. На Лубянке об этом знали несколько человек.

В дальнейшем Джунковский принимал участие в качестве консультанта в конкретной разработке и проведении операций «Трест» и «Синдикат-2».

Активным участником операции «Синдикат-2» был А.О. Опперпут (Стауниц). В Первую мировую войну он был младшим офицером в Дикой Кавказской дивизии. В конце 1920 г. связался с Б.В. Савинковым и вступил в «Союз защиты Родины и Свободы». Как человек, весьма смелый и энергичный, природный конспиратор, к весне 1921 г. он уже становится руководителем западного комитета союза. Ко времени провала в апреле 1921 г. его организация насчитывала более 700 человек. Будучи арестован, долго упорствовал, наконец, сознался и выдал всю организацию. Ее разгром облегчил и дальше поимку Савинкова. После ликвидации организации Савинкова он был использован для раскрытия организации профессора Таганцева (познакомившись с Таганцевым, он вычислил руководителей заговора). В январе 1922 г. Опперпут был освобожден и вовлечен под фамилией Стауниц в работу только что созданного «Синдиката».

Операция началась летом 1922 г. с ареста адъютанта Савинкова бывшего царского офицера Л.Д. Шешени. При допросе он подробно рассказал о деятельности НСРЗиС, на основании его данных было ликвидировано несколько ячеек этой организации. Затем осуществлено легендирование антисоветской организации «Либеральные демократы» в Москве («ЛД»), лидером которой назначен сотрудник КРО по закордонной работе А.П. Федоров^{1283}.

Умелые действия чекистов привели к тому, что интерес Б.В. Савинкова к легендированной организации («либеральных демократов») возрастал, и он решил лично ознакомиться с положением дел в антисоветском подполье.

Нет необходимости подробно описывать ее ход. Об этом можно прочитать в ряде источников. Только отметим, что информацию, получаемую через «Синдикат-2» центральном аппаратом КРО, большей частью реализовали территориальные органы ОГПУ. Так, в 1924 г. на территории только Западного военного округа было задержано до сотни крупных агентов иностранных разведок. И это были настоящие враги нашей страны диверсанты, шпионы и террористы.

Операция «Синдикат-2» вступила в завершающую стадию в середине августа 1924 г. 15 числа лидер НСЗРиС, несколько изменив свою внешность, с паспортом на имя Виктора Ивановича Степанова вместе со своими помощниками супругами Диктоф-Деренталями, Фомичевым и «Мухиным» (чекистом А.П. Федоровым) через Вильно выехали к границе и перешел ее. Было около семи часов утра 16 августа 1924 г., когда они вошли в предместье Минска. Здесь из осторожности разделились на три группы, Савинкова и супругов Деренталь встретили очень приветливо. На заранее подготовленной конспиративной квартире дверь им отворил огромного роста богатырь, лет тридцати пяти, и пригласил в гостиную. Рядом с ним стояли худощавый, примерно такого же возраста мужчина, уже обычного роста и телосложения («хозяин квартиры») — полномочный представитель ОГПУ по Западному краю Филипп Демьянович Медведь и заместитель начальника КРО ОГПУ Роман Александрович Пиляр. После знакомства сели за стол и начали разговор о «делах текущих». Позволив Савинкову выговориться, Пилляр поднялся, как бы желая произнести очередной тост, вместо этого сказал как-то очень обыденно: «Вы арестованы, Савинков! Вы в руках ОГПУ!..». Всю дорогу Савинков молчал, только во внутреннем дворе здания на Лубянке, выйдя из автомобиля и оглянувшись по сторонам, сказал: «Уважаю ум и силу ГПУ!»^{1284}.

27-29 августа 1924 г. на открытом процессе Военная коллегия Верховного Суда СССР заслушала дело Бориса Савинкова. По всем пунктам обвинения Савинков признал свою вину. В заключительном слове 28 августа он сказал:«….После тяжкой и долгой кровавой борьбы с вами, борьбы, в которой я сделал, может быть, больше, чем многие и многие другие, я вам говорю: я прихожу сюда и заявляю без принуждения, свободно, не потому, что стоят с винтовками за спиной: я признаю безоговорочно Советскую власть и никакой другой. И каждому русскому, каждому человеку, который любит Родину свою, я, прошедший всю эту кровавую и тяжкую борьбу с вами, я, отрицавший вас, как никто, — я говорю ему: если ты русский, если ты любишь Родину, если ты любишь свой народ, то преклонись перед рабочей и крестьянской властью и признай ее без оговорок…». Суд приговорил Савинкова к расстрелу. Однако по представлению самого суда в тот же день, 29 августа Президиум ЦИК СССР заменил осужденному высшую меру наказания лишением свободы сроком на десять лет.

После суда Савинков содержался во Внутренней тюрьме ОГПУ. 18 сентября 1924 г. Дзержинский выступил с докладом на заседании Политбюро ЦК РКП (б) «О Савинкове». Были приняты его предложения: «1. Дать директиву Отделу печати наблюдать за тем, чтобы газеты в своих выступлениях о Савинкове соблюдали следующее:

а) Савинкова лично не унижать, не отнимать у него надежды, что он может еще выйти в люди;

б) Влиять в сторону побуждения его к разоблачениям путем того, что мы не возбуждаем сомнений в его искренности;

2. Поручить Отделу печати на основании этой директивы дать разъяснения редакторам газет и предложить им все возбуждающие сомнения статьи и т. п. согласовывать с отделом печати»^{1285}.

С Савинковым продолжал часто беседовать председатель ОГПУ, но ему требовались дополнительные материалы. Не позднее 15 октября 1924 г. Дзержинский пишет в Берлин заместителю заведующего отделом политической информации ПП СССР в Германии С. А. Раевскому: «Уважаемый товарищ. Для того, чтобы полностью использовать Савинкова, который, будучи дружен с Пилсудским, не желает всего детально говорить из-за личной «щепетильности» и в политике он очень слабо разбирается, необходимо восстановить ряд фактов, относящихся к Польше, к Пилсудскому и к его правительству, и сформулировать конкретные вопросы Савинкову. Вы могли бы нам в этом деле быть очень полезным. Поэтому моя просьба к Вам — помочь нам и, кроме того, было бы очень желательно получить от Вас сводки и вырезки из польской печати о Савинкове и Ваши нам указания, как их можно использовать в конкретных случаях.

Ввиду моего отъезда в отпуск, прошу направлять всю почту на имя моего секретаря т. Герсона, который и передаст куда нужно».

В ответе Раевского было указано, что ему не удалось собрать материл о планах Пилсудского и его связях с Савинковым, потому что данный вопрос не нашел отражения в прессе.^{1286}

Великий террорист ХХ в. покончил с собой, выбросившись из окна кабинета ОГПУ на Лубянке.

После ареста С. Рейли не было сомнений в том, что лидеры белой эмиграции откажут в доверии «Тресту». А на него большие надежды возлагали и А.П. Кутепов, и П.Н. Врангель.

Поэтому для подкрепления пошатнувшейся веры в существование МОЦР ОГПУ организовало поездку в СССР в декабре 1925 г. бывшему депутату Государственной думы монархисту, хорошо известному среди белых эмигрантов В.В. Шульгину. После поездки он издал книгу «Три столицы» о Москве, Киеве и Ленинграде, о достижениях большевиков.

«Трест» позволял контролировать одно из течений белой эмиграции — евразийство. В 1926 г. была устроена «нелегальная» поездка в Москву одного из лидеров этой организации Ю. Арапова, которому была продемонстрирована бурная «деятельность» МОЦР.

В 1926 г. «Трест» остановил посылку из Финляндии диверсионной банды офицеров в 200 человек, которые предполагали сделать налет на Карелию. Удалось провалить и уничтожить отдельных террористов. В то же время в пределах самого «Треста» под разными предлогами были провалены и расстреляны более 20 прибывших из-за границы активистов. В результате «Трест» успешно использовал эти случаи, как доказательство невозможности пользоваться работой возвращавшихся эмигрантов, которые «шага не умеют ступить в большевистской России». Таким образом, «Тресту» удавалось играть роль тормоза, задерживая приток активных эмигрантов в пределы СССР^{1287}.

В борьбе со шпионажем сотрудники органов ВЧК-ОГПУ, несомненно, добились больших успехов. Только за шесть месяцев 1922–1923 гг. на территории страны они обезвредили более 500 агентов зарубежных антисоветских центров и империалистических разведок, а в 1922–1925 гг. лишь на участке пяти пограничных отрядов западной границы было задержано 2742 нарушителя, из которых 675 оказались разведчиками спецслужб противника.

Наряду с пресечением разведки эмигрантов Дзержинский обращал серьезное внимание органов ВЧК-ОГПУ на разложение антибольшевистских организаций и прежде всего военных формирований. Русская армия за рубежом оставалась значительной силой, находившей непосредственно у границы Советской России. Поэтому органы ВЧК-ОГПУ стремилась ослабить военную эмиграцию. Эта задача решалась во взаимодействии с Разведупром РККА. Так, военному разведчику Борису Иванову была поручена разведка и разложение былой эмиграции в Болгарии и Румынии. Он стал одним из руководителей операции в Варне в августе 1922 г. по срыву десанта генерала В.Л. Покровского на Кубань. Усилиями его резидентуры был привлечен у разведывательной работе бывший полковник Белой армии А.М. Агеев, который стал активным деятелем «Союза за возвращение на родину», одним из основателей, редактором и автором газеты Союза «Новая Россия», членом советской миссии Красного Креста.

Важным успехом чекистов стало создание комитетов «Союза за возвращение», деятельность которых по разложению частей Белой армии удачно сочеталась с официальной задачей «Союза за возвращение на родину». В 1922–1923 гг. с его помощью в СССР вернулось 9550 солдат, казаков и офицеров бывшей врангелевской армии. Но многие из прибывших по амнистии, ссылались в северные и дальневосточные губернии, младший и средний офицерский состав расстреливался, генералы погибали при загадочных обстоятельствах.

Таким образом, шпионажем, террором и диверсиями против РСФСР и СССР занимались спецслужбы капиталистических государств, белоэмигрантские центры и подрывные организации внутри страны. Чекисты совершенствовали контрразведывательную и разведывательную работу, внедряли свою агентуру в специальные органы капиталистических государств и белоэмигрантских центров, дезинформировали противника с целью ввести его в заблуждение, проводили сложные операции.

Работа чекистов включала оперативные мероприятия, направленные на решение разнообразных задач: розыск вражеской агентуры в целях пресечения подрывной деятельности спецслужб противника и обнаружения преступных связей с ними советских граждан, установление лиц, подозреваемых в принадлежности к агентуре иностранных разведок и др. Чекисты стремились не только обезвредить отдельного шпиона, но и «установить все его связи и обезвредить всю организацию, в которой он вращается, и выпытать все данные о методах и способах работы для использования в будущем». Вместе с тем они всеми мерами старались разложить этим организации и парализовать их работу. Благодаря подготовленным чекистским операциям, был нанесен удар по эмигрантским центрам, во многих районах страны вскрыта сеть шпионских и террористических организаций, арестованы, осуждены и выдворены из СССР сотни агентов польской, английской, американской, немецкой, французской, японской и других разведок.

Одной из важнейших задача советской контрразведки была борьба с диверсантами и террористами, особенно разведок государства, граничивших с Советской Россией. Спецслужбы противника на ее территории занимались не только шпионажем, но диверсиями и террором. При помощи своей агентуры они стремились установить наиболее уязвимые в стратегическом отношении объекты и нанести по ним удар поджогами и взрывами, ослабить военный потенциал и дезорганизовать работу железных дорог страны. Польский Генштаб разработал план диверсий, в котором было предусмотрено, какие именно цеха и на каких заводах взорвать или повредить для того, чтобы вывести из строя отдельные отрасли нашей военной промышленности. Помимо этого, в мелких деталях разработан план диверсий на строительных участках железнодорожной сети. При финском штабе имелся специальный аппарат, который осуществлял диверсии на нашей территории, уделяя особое внимание разрушению электротехнической и авиационной промышленности. Диверсионной работой активно занимались и другие штабы приграничных государств, находясь под постоянным контролем английского генерального штаба.

При анализе диверсионной и террористической работы спецслужб противника следует сделать вывод, что она шла по нарастающей. Потерпев поражение на полях сражений Гражданской войны, противники советской власти стремились всячески ослабить молодую республику, деморализовать население, возложив надежды на военную интервенцию. По мере укрепления власти и реальных успехов на пути мирного строительства они активизировали свои действия. Особенно это было характерно при переходе политического руководства страны к новой экономической политике, затем к форсированной индустриализации. И здесь явно видно два существенных элемента: с одной стороны, противник был заинтересован в активизации подрывной работы, с другой — советская власть многие свои неудачи стремилась списать на различных «вредителей», организуя один судебный процесс за другим. Но, нисколько не сомневаясь в фальсификации «Шахтинского» и других дел, нельзя умалять заслуги чекистов в пресечении реальной, а ненадуманной подрывной деятельности спецслужб противника.

Террором и диверсиями не гнушались заниматься в годы Гражданской войны и внутренние враги большевиков. Об этом свидетельствуют сотни фактов взрывов мостов, правительственных зданий, оборонных заводов, артиллерийских складов, покушения на руководителей компартии и Советского правительства, самыми известными из них являются убийство В. Володарского и М.С. Урицкого, ранение В.И. Ленина. Дзержинский писал: «Одним из главных средств борьбы у контрреволюции является дезорганизация нашей обороны, нашего тыла…Они (белогвардейцы. — Авт.) проникают на командные посты, в различные государственные учреждения, обслуживающие армию. Там они стремятся или… прямой изменой, или дезорганизацией тыла и фронта подвергнуть революцию разгрому» ^{1288}.

Органы ВЧК принимали меры, чтобы оставить волну диверсий и террора, в том числе и по прямому указанию В.И.Ленина. Так, в связи с убийством в Петрограде председателя ЧК М. С. Урицкого юнкером Л. И. Каннегисером, 30 августа 1918 г. В. И. Ленин написал записку Ф.Э.Дзержинскому: «…Не сочтете ли полезным произвести ночью аресты по указанному адресу, т. е. в районном комитете? Может быть, удалось бы найти нити и связи контрреволюционеров; особенно важно то, что здесь (едва ли не впервые) есть официальное удостоверение связи стреляющих с nартией социалистов-революционеров». В этот же день Ф. Э. Дзержинский выехал в Петроград^{1289}. Но прозвучали выстрелы Ф. Каплан, и он вернулся в Москву 15 ноября и 20 декабря 1918 г. на нелегальных конференциях левые эсеры приняли решение о конспиративной подготовке свержения большевиков, организации экспроприации и террористических актов, снабжение оружием все своих партийные организации, установлении паролей и шифров для связи между организациями, о наблюдении за местожительством ответственных работников-коммунистов, в особенности членов чрезвычайных комиссий^{1290}.

В конце января 1919 г. ЦК левых эсеров вновь подтвердил свои указания о проведении террора против большевистских руководителей. При этом была сделана характерная оговорка: «исполнение террористических актов должно производиться не от имени партии, дабы не навлечь репрессивных мер со стороны большевиков».

Левые эсеры подготовили тайный заговор, направленный на свержение советской власти. Заговор был разоблачен ВЧК в феврале 1919 г. Конспиративные квартиры левых эсеров были разгромлены, а лидеры заговорщиков — Штейнберг, Спиридонова, Трутовский, Прокопович, Розенблюм, Сирота, Кроник и другие были арестованы.

О своевременности принятых мер свидетельствовали последующие события. 13 марта в Петрограде левые эсеры подняли открытый мятеж. Их вооруженные отряды ворвались на заводы Нарвского, Петергофского и Московско-Заставского районов с целью остановить работу и спровоцировать выступление рабочих. В Рождественском трамвайном парке левые эсеры созвали небольшой митинг, на котором призвали рабочих к немедленному вооруженному выступлению против СНК.

Восстание было подавлено.

В 1919 г. огромной силы взрыв разрушил особняк графини Уваровой в Леонтьевском переулке, где помещался Московский комитет РКП (б). Полуторопудовая бомба была брошена в зал заседаний в то время, когда проходило собрание партийного актива, лекторов и агитаторов. Дзержинский к месту взрыва прибыл одним из первых. Пожарные уже тушили пламя. Поднятая по тревоге дежурная часть батальона ВЧК установила оцепление. 12 убитых и 55 раненых были отправлены в больницы или получили помощь на месте. Среди них Е.М. Ярославский. А.Ф.Мясников, М.С. Ольминский, Ю.М. Стеклов М.Н.Покровский и др. видные партийные и советские работники.

Все силы МЧК Дзержинский бросил на розыск преступников. Вскоре выяснилось, что взрыв подготовлен и осуществлен контрреволюционной организацией «Всероссийским повстанческим комитетом революционных партизан», в который входили «анархисты подполья» и группа левых эсеров, возглавляемая Д. Черепановым, Во главе «комитета» или «штаба» стоял анархист Казимир Ковалевич. МЧК выявила в Москве несколько конспиративных квартир, установила за ними наблюдение, организовала засады. Было задержано 18 человек, в том числе и участники взрыва. При аресте некоторые анархисты оказали вооруженное сопротивление. В схватке были убиты Казимир Ковалевич и Петр Соболев. В ходе следствия выяснилось, что анархисты готовили взрыв в Кремле и несколько терактов, приуроченных к второй годовщине Октябрьской революции. В ходе допросов выяснилось, что типография и «штаб» находятся на даче в Красково по Казанской железной дороге. В ночь на 5 ноября отряд чекистов под руководством В.Н. Манцева окружил дачу. Анархисты отстреливались, а затем взорвали дачу. Это все, что осталось от «штаба» «революционных партизан»^{1291}.

Члену ЦК партии левых эсеров Д.А. Черепанову, участнику левоэсеровского мятежа 6–7 июля 1918 г., удалось скрыться. 27 ноября ревтрибуналом при ВЦИК он заочно приговорен к тюремному заключению. В феврале 1920 г. был арестован и выслан в Сибирь, где умер от тифа.

Разбирательством этого теракта занимался лично Дзержинский. 1 октября 1919 г. он просил чекистов обратить особое внимание на группы «Набат» и украинских анархистов^{1292}. На подозрении находилась и группа «Социал-техникум».

В ходе длительной беседы ночью 10 октября с анархистом В. Гординым (группа «Набат») председатель ВЧК выяснил, что эти анархисты не только не принимали участия, но даже не знали о готовившемся покушении. Они, как и чекисты, считали, что теракт совершили белогвардейцы, которые для сокрытия следов издали извещение от имени несуществующей анархисткой группы. В свое время Гордины выпустили прокламацию в пользу советской власти. Это оттолкнуло от них анархистов. Питерский анархист Вульф Гордин даже ездил к Н.И. Махно и после знакомства с ним выступал открыто в воззваниях и при чтении лекций против него. Он стал на точку зрения необходимости создания армии, а не партизанщины.

Группа «Социал-техникум» из 10–12 сектантов-коммунистов, разочаровавшись в русской революции, больше занималась научной работой. Она отреклась от частной собственности и не воевала с государством, не желая силой его разрушать, создала свою коммуну, живущую вне государства. Она не признает неприкосновенности своих членов, которые совершают эксы, занимаются уголовщиной, спекуляцией и др., но и власти не содействует. Группа не заявила протеста против взрыва только потому, что сотрудники ВЧК оскорбили их обыском, и члены ее говорят, что чекисты льют воду на мельницу их противников, наглядно доказывая невозможность сотрудничества «даже не боевого, а и мирного анархизма».

Они не могут примириться с возможностью, что взрыв произведен какой бы то ни было группой анархистов и указывают, что террористов надо искать в притонах среди хулиганов, гулящих с проститутками. Но Дзержинский отметил, что относительно группы «Набат» у них нет достаточной уверенности. У него сложилось впечатление об откровенности не только Гордина, но и других допрошенных анархистов, что они были откровенными и поэтому «их надо освободить, а помещение их опечатать». Они согласны некоторое время не устраивать собраний и лекций, чтобы не дать возможности заговорщикам воспользоваться их помещением для явок. Анархисты также просили вернуть забранные у них деньги (свыше 90 тысяч), потому что они были честно заработаны. Дзержинский считал возможным удовлетворить эту просьбу после проверки^{1293}.

После новой встречи с Гордиными 14 октября 1919 г. Дзержинский отмечал: «Гордины в разговоре говорили, что бомба на Леонтьевском была украинской бомбой, что бомбиста укрывали беспартийные рабочие. Что этого ради анархисты желали убить Троцкого уже давно, что сами Гордины могут противодействовать террористич. актам, только имея газеты. Рассказывали, что за месяц до заговора им беседой удалось предотвратить анархическую авантюру в Московском гарнизоне»^{1294}.

Занимаясь расследованием обстоятельств теракта в Леонтьевском переулке, Дзержинский считал необходимым обратить внимание всех губЧК на важность борьбы с эсерами-максималистами. 12 декабря 1919 г. он направил специальное письмо на места, в котором привел новые данные об участии групп Б. Нестерова и Зверина Союза социалистов-революционеров максималистов в ограблениях советских учреждений и подпольной работе внутри Советской России: организация боевых дружин, складов оружия, паспортных бюро, приобретения шрифта. В Москве была арестована вся организация этого Союза. Но необходима ликвидация всех его провинциальных организаций за исключением Союза максималистов групп Светлова и Бердникова, которые вполне лояльны. — «Дополнительный материал будет прислан незамедлительно. Всем арестованным предъявлять обвинение в принадлежности к противосоветской организации, мнимо легальной, фактически подпольной. В случае ареста Петракова и Ривкина направлять в Москву»^{1295}.

Дзержинский считал, что и в конце Гражданской войны белогвардейцы не откажутся от террора.

Получив сведения из Харькова о готовящихся террористках на территории Украины и считая, что надо спешить, так как полагаться на агентурную работу нельзя, а «их можно предотвратить только массовыми беспрерывными операциями», 20 июня 1920 г. он предложил украинским чекистам «действовать с завязанными глазами… Сейчас надо все силы напрячь и мобилизовать силы для нашей работы в районах… Работу Секретно-опер. отдела надо поднять до высшего напряжения инициативы и действия.

По-моему, мы сейчас должны заняться Регистрац. отделом, не столько, м.б., для того, чтобы наладить это отдел, сколько для того, чтобы использовать имеющийся там материал для непосредственных операций. Сейчас необходимо по старым к.-р. московским делам по старым адресам и у соприкасающихся делать обыски. Необходимо наблюдать за арестованными и осужденными к-р, кто к ним приходит, кто им помогает— и делать у них обыски…»^{1296}.

Для поимки диверсантов и террористов Дзержинский потребовал от чекистов принятия энергичных мер. Все дела по фактам диверсий, взрывов и пожаров он предложил поручить «лучшему следователю». А при ведении следствия помнить также «в деле не столько о стрелочниках, сколько состоящих во главе экспедиции, таможни, складов снабжения». «Для меня… важно, — писал он, — получить ответ, почему они воспламенялись, почему это не было предусмотрено»^{1297}.

Судя по черновым заметкам, Дзержинский, наметил ряд мер в борьбе с заговорщиками, в том числе: обыски и осмотры домов, могущих быть их опорными пунктами, быстрота и энергия в подавлении преступности и применения мер военного положения за хранение оружия, причастность к белогвардейщине, подделку и пользование чужими и подложными документами, распространение панических слухов, объявление о всех расстрелах и др. наказаниях, очистка вокзалов, контроль в поездах и облавы, наблюдение за пропиской всех граждан, регистрация всех красноармейцев и командного состава в отпуску и командированных, патрулирование по городу, проверка частей и др.^{1298}.

После Гражданской войны особенно сложной была работа транспорта, пришедшего в упадок. Чекистов не могло не беспокоить то, что то на одной, то на другой железных дорогах частыми стали аварии и крушения поездов, пожары и взрывы на промышленных предприятиях, участились поломки машинного оборудования в цехах заводов и фабрик.

Частыми были случаи террора, вредительства и преступной халатности хозяйственников, деятельности террористов. Об этом свидетельствовали поджоги телефонной станции в Петрограде, Александровских мастерских, авиационного завода «Гамаюн» и др.^{1299}. В Рыбинске было уничтожено военное имущество стоимостью в 700 тыс. рублей, большие убытки нанесены пожарами в Коломне, Костроме и Ташкенте. Следственными органами в ряде случаев были доказаны террористические акты. Пожары, по мнению Дзержинского, приняли «размер государственной катастрофы».

В марте 1921 г. председатель ВЧК в записке С.А.Мессингу обратил внимание на то, что в последнее время на Московском узле участились крушения особенно на Окружной и Курской железных дорогах и поручил ему «на более широком совещании узла наметить эти меры. Московский узел мог бы при нажиме и средоточении всех сил (ЧК и комис.) быть образцовым»^{1300}.

«Почти во всех случаях, — отмечал Ф.Э. Дзержинский в начале 1922 г. в телеграмме во ВЦИК А.С. Енукидзе из Западной Сибири, — обнаружены взрывчатые вещества и подготовлялись взрывы. Во многих местах желдорпути найдены пироксил(иновые) шашки. В паровозах (в топках) обнаружены капсулы от бомб и т. д. Все это ясно указывает, что наши враги не без ведома Японии, в связи событиями на Дальнем Востоке, поставили себе целью разрушение железнодорожн(ой) сети Сибири…»^{1301}.

Свой вклад в активизацию террора и диверсий внес и один из активных участников операции «Трест» А.Е. Опперпут. Сбежав на Запад и желая выслужиться перед А.П. Кутеповым, он составил своего рода программу террористов, которая по своем цинизму показывает их идейный и моральный облик: «После первых ударов по живым целям центр тяжести должен быть перенесен на промышленность, транспорт, склады, порты и элеваторы, чтобы сорвать экспорт хлеба и тем подорвать базу советской валюты… Я не сомневаюсь, что даже частичное отравление 3–4 пароходов, груженных советским хлебом, независимо от того, где это будет сделано, удержит все солидные фирмы от покупки советского хлеба…Надо немедленно начать отправку в Россию различными способами: агитационной литературой с призывом к террору и к самоорганизации террористических ячеек, выступающих от имени СНТ (Союз национальных террористов-Авт.)…

Необходимо, чтобы отправляемые террористы при выступлениях всегда бросали записки, что покушение или акт сделан такой-то группой СНТ, постоянно меняя нумерацию, чтобы создать иллюзию мощи СНТ и сбить с толку ГПУ… Для уничтожения личного состава компартии придется, главным образом, применить культуру микробов эпидемических болезней (холера, оспа, тиф, чума, сибирская язва, сап и т. д.)…

При выборе целей для таких терактов надо иметь ввиду только те учреждения, где все без исключения служащие, а также посетители, являются коммунистами. Таковы…все областные комитеты ВКП(б), все губернские комитеты ВКП(б), все партийные школы, войска ГПУ и органы ГПУ…»^{1302}.

Весной 1921 г. на Анжеро-Судженских копях чекистами была раскрыта организация из рабочих-коммунистов, ставившая своей целью физическое уничтожение ответственных работников, проявивших себя бюрократами и волокитчиками, а также тех «спецов», которые при Колчаке зарекомендовали себя явными контрреволюционерами. В организации было около 150 человек, преимущественно старых партизан^{1303}.

В середине июня 1921 г. Дзержинский представил В.И.Ленину справку и список арестованных Петроградской ЧК по делу «Союза Возрождения России». В ней говорилось о роли Владимира Николаевича Таганцева в организации «Союза»: связь с агентурой в Финляндии, вербовка для поджогов, взрывов железнодорожных мостов и заводов, террорные и активные выступления. Особо были показаны цели и задачи организации «Союз Возрождения России»: вербовка лиц для активного выступления против советской власти, террор видных работников коммунистов (были намечены тт. Зиновьев, Кузьмин и Анцелович), взрывы железнодорожных мостов, заводов, складов и пр., сбор сведений для передачи их французской разведке об экономическом положении и о состоянии воинских частей, распространение антисоветской литературы^{1304}.

19 июня 1921 г. Дзержинский писал Т.П. Самсонову о деле В.Н.Таганцева: «За делом Таганцева надо наблюдать. Имеет огромное значение. Можно разгромить все очаги правых белогвардейцев. Не стоит ли важнейших перевести в Москву в нашу одиночку? Из писем надо сделать выписки мест, имеющих политическое значение, и переслать Чичерину и членам Цека. Это дело может нам раскрыть пружины Кронштадского восстания»^{1305}.

Советское правительство принимало меры для борьбы с диверсантами. Так, по предложению В.И.Ленина в октябре 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) поручило ВЧК немедленно усилить в Петрограде и Москве охрану наиболее важных объектов^{1306}. Но в первой половине 1920-х гг., несмотря на принимаемые меры, органам ВЧК-ОГПУ все же не удалось покончить с терроризмом и диверсиями на территории страны. Они продолжались и в последующие годы. Так, с начала 1924 г. до середины октября на железных дорогах страны было совершено 53 диверсии (расшивка рельсов, завалы путей, закладка взрывчатки и др.^{1307}.

С 1924 г. актуальной становится борьба с террором в деревне против сельских активистов. Некоторые крестьяне, недовольные политикой компартии, прибегали к крайним мерам. Только с апреля по октябрь 1924 г. в Алтайской, Енисейской, Иркутской, Новониколаевской и Томской областях было совершено 11 убийств, 57 избиений и покушений на убийство, угроз открытой расправы, 28 поджогов и др. Всего в 1924 г. было отмечено 313 террористических актов, в 1925 г. — 902, в 1926 — 711^{1308}.

15 февраля 1925 г, Дзержинский просил Менжинского дать отзыв на его обращение в Политбюро ЦК РКП (б) по поводу убийства селькоров и организовать учет этих убийств, запросив— «имеются ли у нас по отделу сводка, материалы, выводы, мнения, предложения?»^{1309}.

21 февраля 1925 г. он направил в Политбюро ЦК РКП(б) письмо, в котором отметил: «По далеко не полным данным ОГПУ, картина террора (убийства, избиения, покушение на жизнь, поджоги против советских работников, селькоров, коммунистов, комсомольцев и бедноты)

Эти цифры очень знаменательны: они говорят:

1. Вопрос террора в деревне идет гораздо дальше вопроса террора против селькоров.

2. Террор в деревне симптоматически и грозно растет, усиливаясь и расширяясь во всех основных районах.

3. Необходимо обратить на это явление внимание всех губкомов и губКК, обязав их уделять максимальное внимание изучению каждого случая в отдельности с принятием ряда необходимых мер, которые должны быть ориентировочно намечены и выработаны комиссией ЦК по работе в деревне.

4. Сообщения в газетах о терроре и убийствах в деревне не помещать (мотивировка в предыдущем моем письме)»^{1310}.

Ф.Э. Дзержинский отрицательно относился к газетной шумихе, считая, что это только вредит делу.

Рекомендация в четырех пунктах его письма связана с тем, что в начале 1925 г. в газетах стало появляться много заметок и отчетов о процессах над убийцами сельских корреспондентов. Это приняло характер широкой кампании. Дзержинский предложил отказаться от обширных публикаций по этому поводу и сосредоточить усилия партии на повседневной текущей работе по укреплению союза рабочего класса и крестьянства. 15 февраля 1925 г. он писал в Политбюро ЦК партии: «Печатание в газетах статей, заметок, сообщений об убийстве селькоров, а также отчетов о судебных по ним процессах считаю вредным. Эти сообщения в нашей печати прежде всего организуют силы, враждебные нам, учат их, каких ошибок избегать, чтобы не попасться и воодушевляют идти по тому же пути. Мы видим, что несмотря на репрессии и шум в газетах, количество убийств растет. По-моему, тут нужна совсем не газетная шумиха, а огромная, длительная работа, вытекающая из наших всех резолюций и лозунгов «лицом к деревне». Репрессии необходимы, но ни их, ни самих убийств не надо рекламировать. Эти убийства говорят о том, что вопрос взаимоотношений с деревней и в деревне серьезно осложнился и обострился и что метод борьбы со злом «селькорами» требует пересмотра, ибо он фактически обанкротился. Метод обличения в печати без достаточной и необходимой организации подготовки — это нереальный метод борьбы. Ведь мы знаем, что всюду, чем ниже, тем хуже масса злоупотреблений, масса произвола. Единоборство самого честного с этим злом селькора может кончится только его поражением. Здесь необходимо не единоборство, а ряд согласованных длительных мероприятий. Селькоры должны связываться непосредственно или через газеты с комиссиями по работе в деревне и с губ. КК и должны быть не только персонально проверены, но и постоянно инструктированы. Корреспонденции должны быть так составляемы, чтобы учесть практический и положительный результат. Сведения, получаемые от проверенного селькора, должны быть всесторонне разработаны с намечением плана кампании, как обновить и улучшить низовой советский аппарат, на кого опереться, кого выдвинуть и т. д.

Это огромнейшая текущая работа, которой, по-моему, и ЦК, и губкомы, и ЦКК, и губКК должны уделить много сил и внимания. Газетная же шумиха заменить этой работы не в состоянии». В.Р. Менжинскому председатель ОГПУ рекомендовал поставить учет этих убийств, собрать по этом вопросу «сводки, материалы, выводы, мнения, предложения»^{1311}.

Ознакомление с материалами центральных и губернских газет о процессах селькоров, помещенными после февраля 1925 г., показывает, что публикации стали готовиться более тщательно и число их значительно сократилось.

Предпринимая меры, направленные на утверждение новой власти в деревне, Дзержинский в это время занимался другими неотложными вопросами. 30 марта 1924 г. он запросил В.Р. Менжинского: «Как у нас поставлена оперативная обработка материалов, поступающих из— за границы, о группах террористических?

Ведутся ли списки участников этих групп и выявляются ли их родственные и другие связи в России?

Я уверен, что раздобыть эти сведения не так уж трудно. Взять хотя бы этого Сергея Трубецкого, за него, помню, ручались, он в наших советских органах работал, и здесь его должны знать и должны знать его друзей, родственников и знакомых.

При помощи обысков, выемок, арестов можно бы получить и информацию, и осведомителей.

Установление, кто получает из Франции письма и кто пишет туда — даже самые невинные письма, — может дать нам нити. Политконтроль мог бы в этом отношении дать очень многое.

Очень многое мог бы дать и оперативный анализ корреспонденций из России и многое другое.

Кто у нас всем этим ведает и как у нас эта работа поставлена?»^{1312}.

Очень важным для обороны страны Ф.Э. Дзержинский считал надежную охрану артиллерийских складов, складов боеприпасов и военного имущества, так как малейшие упущения в этом не только грозили большими убытками, но и наносили ущерб обороноспособности страны. К тому же, надо было распорядиться военным имуществом, захваченным у белогвардейцев и интервентов. 1 августа 1921 г. Дзержинский писал Г. Ягоде о том, что в Крыму находятся «громадные склады захваченного имущества, надо от них эти склады целиком забрать. Стоит внести в СТО проект передать в распоряжение тройки: 1) уполн. СТО, 2) уп. Воен вед. 3) уп. НКПС для окончательного распределения…»^{1313}.

После Гражданской войны многие склады находились во временно приспособленных помещениях: в полуразрушенных строениях, бывших казармах, пакгаузах железнодорожных станций и пристаней, зданиях пустовавших заводов и фабрик. Боеприпасы в большинстве случаев хранились с нарушением правил пожарной безопасности и зачастую в железнодорожных вагонах. Из 95 700 вагонов с боеприпасами и артиллерийским имуществом из-за отсутствия помещений для хранения и под открытым небом находились в 85 500 вагонах^{1314}. В вагонах была сосредоточена большая часть мобилизационного запаса войсковых частей Красной Армии. К тому же караульные подразделения состояла из нештатных и вольнонаемных команд и пополнялись личным составом, не имевшим необходимой подготовки. Служба, как правило, неслась в две смены, что приводило к переутомлению красноармейцев; пожарная охрана была малочисленной и недостаточно обученной.

9 декабря 1921 г. ВЦИК и СТО приняли совместное постановление об охране складов, пакгаузов, кладовых и сооружений на железнодорожных и водных путях сообщения. На НКПС и его местные органы была возложена их охрана, а ВЧК обязана была усилить свои органы на транспорте^{1315}. Как одну из мер улучшения охраны складов боеприпасов Дзержинский предложил образовать при РВС Республики ударную тройку, которая принимала бы оперативные меры и давала бы информацию всем заинтересованным ведомствам, тем более что местные партийные и советские органы настаивали на улучшении охраны складов.

25 апреля 1925 г. в связи с обращением к нему властей Татарской республики по поводу положения артиллерийских складов, Дзержинский пишет Уншлихту, Ягоде и Пиляру: «Я опасаюсь, если не будут приняты реальные и срочные меры, нашим врагам будет стоить пара пустяков взорвать их там и в корне подорвать нашу оборону.

Мне кажется, что положение настолько серьезно, что необходимы самые серьезные меры со стороны РВС Республики»^{1316}.

В тот же день он поручает Г.Г. Ягоде дать задание Особому отделу подготовить исчерпывающий доклад в РВСР и настоять на том, чтобы РВСР «серьезно занялся этим вопросом. В случае безнадежности в этом направлении, необходимо обратиться лично к т. Рыкову, как председателю Комиссии П/б по обороне. Прошу Вас Рыкову во всяком случае сообщить об опасности лишиться складов и артимущества»^{1317}.

В других районах страны положение было также сложным: в Рыбинске было уничтожено военного имущества на 700 тыс. руб., большие убытки понесли от взрывов и пожаров в Коломне, Костроме и Ташкенте, а также в Георгиевске. В Полтаве банда совершила налет на артиллерийский склад^{1318}.

После взрыва и пожара на Рыбинских артиллерийских складах 14 апреля 1925 г. Дзержинский писал Ягоде: «За последнее время это второй пожар. 1-ый военного завода. По первому случаю я просил через Герсона подробного доклада о следствии, но не получил. Необходимо Вам заняться этим делом. Для меня не подлежит сомнению, что это шпионская работа. Надо принять самые энергичные меры по предупреждению по отношению ко всем важнейшим объектам шпионажа для уничтожения»^{1319}.

19 апреля 1925 г. просил Р.А. Пиляра сообщить ему о результате предложения Пиляра образовать при РВСР ударную тройку и «систематически сообщать о принимаемых мерах по упорядочению и охране огнескладов. Полагаю, что необходимо, чтобы РВСР заслушал по этому вопросу доклад в связи с этими двумя пожарами и наметил реальные меры»^{1320}, а 25 апреля поручил Ягоде «в связи с вопросом о катастрофическом положении с артскладами», подготовить доклад в ЦК и настоять на принятии экстренных мер. В случае необходимости он предложил снова обратиться к председателю комиссии Политбюро ЦК РКП(б) по обороне «об опасности лишиться складов и артимущества». Дзержинский писал Уншлихту: «Положение настолько серьезно, что необходимы самые серьезные меры со стороны РВС Республики», и нельзя недооценивать опасность, исходящую от противников советской власти, которые стараются подорвать обороноспособность страны.

Для поимки диверсантов Дзержинский потребовал от ОГПУ и НКВД принять энергичные меры. Все дела по фактам диверсий, взрывов и пожаров он предложил поручить «лучшему следователю». А при ведении следствия помнить также «в деле не столько о стрелочниках, сколько состоящих во главе экспедиции таможни, складов снабжения». Это также было вызвано активизацией шпионской и диверсионной деятельности спецслужб противника. Только в середине 1925 г. было задержано пять английских диверсантов, получивших задание уничтожить Гатчинскую авиационную базу^{1321}.

13 июня 1925 г. Дзержинский писал Балицкому: «Налеты на Полтавский и тяжартдива 8 склады свидетельствуют о наличии диверсионных групп врага на Украине. Необходимы энергичные меры для их обнаружения и изловления. Разве при помощи ищеек нельзя найти участников налетов?»^{1322}.

23 ноября 1925 г. Дзержинский поручил Артузову составить для комиссии Обороны А.И. Рыкова доклад о том, что «Ленинград является объектом очень усиленного внимания и по линии шпионажа, и по линии активной диверсии со стороны Англии (и Германии?) через эстонцев и финляндцев.

И надо наметить ряд наших разведупровских, военных, дипломатических, судебных и общих мер. Прошу разработать и доложить мне»^{1323}.

3 апреля 1926 г. Артузов получил новое поручение от председателя ОГПУ «составить проект циркулярного письма от имени председателя ВСНХ для рассылки председателям важнейших трестов и ВСНХ республик с описанием тактики и организации польским штабом диверсионной работы и использованием для этой цели перебежчиков, в первую очередь и с требованием бдительности и неприема на работу этих категорий, как в отношении поляков, так и других наших соседей^{1324}.

Не случайно внимание Дзержинского было обращено «на соседей». 2 июля 1926 г. на Дубровском комбинате в Ленинградском уезде произошел пожар. Сгорел до основания лесопильный завод. Общий убыток составил 1,5 млн. рублей. Причиной пожара явился поджог, произведенный с диверсионной целью двумя финскими перебежчиками при содействии служащих комбината, Поджог был совершен по поручению финского гражданина Ч.Э. Буттенгофа, работавшего до 1926 г. на комбинате и к тому времени проживавшего в Финляндии^{1325}.

5 июня 1926 г. председателю ОГПУ стало известно из доклада А. С. Бубнова на заседании комиссии Политбюро ЦК ВКП (б) по обороне об отсутствии надежной охраны Растяпинского военного завода. 6 июля Дзержинский распорядился принять срочные меры по линии ВПУ и ОГПУ для устранения этих недостатков. На следующий день писал Ягоде и Аванесову: «Вчера т. Бубнов сделал сообщение в ком[иссии] т. Рыкова о полном отсутствии охраны и противопожарных мер на Растяпинском заводе (завод, склады и взрывное поле) Военпрома. Кругом завода сухой лес. Поджечь сущие пустяки. Прошу срочно и совместно принять необходимые меры, сообщив мне после их проведения уже на месте», а 17 июля — предложил всем руководителям трестов и заводов, имевших оборонное значение, в кратчайший срок проверить надежность и бдительность охраны предприятий, обеспечить заводы противопожарными средствами и совместно с органами ОГПУ очистить оборонные заводы от явно враждебных элементов.

Середина 1926 г. потребовала от чекистов усиления борьбы с террористами в связи с их активизацией в различных регионах страны и за рубежом. Чекистам удалось пресечь попытку эстонских шпионов, стремившихся организовать порчу авиационного оборудования ^{1326}.

Особое внимание центральные и местные органы безопасности уделяли охране членов правительства и руководителей Коммунистической партии. Людей, желавших разрешить политический спор силой оружия, было немало за рубежом и в стране.

В центре внимании чекистов было окружение руководителей компартии и Советского правительства. Так, 16 июня 1919 г. Дзержинский направил письмо Петерсу, в котором указал, что заведyющий одним из отделов у А.В. Луначарского Штернберг во время поездки из Петрограда в Москву 9 июня слышал подозрительный разговор «очевидных белогвардейцев», что они все сведения получают от «комиссара с Казанской улицы. Луначарский убежден, что этим комиссаром не может быть кто-либо иной, как только бывший антрипринер Якобсон, секретарь Лилиной, в социальном обеспечении, «проныра, темная личность, постоянный посетитель у Зиновьева в квартире», проживающий на Казанской улице. Дзержинский отдал распоряжение: «Необходимо этого Якобсона взять на мушку.

Я спрашивал Лилину, не давая понять в чем дело, об этом фрукте. Она его расхваливает неимоверно. Но надо помнить, что очень часто привыкнув к человеку и нуждаясь в нем, не видишь правды.

Обратите на него осторожно внимание.

А priori можно знать, что белые пытаются иметь своих агентов всюду. Это возможно достичь только при условии, что этот агент — человек по работе незаменимый. Лилина говорит, что этот Якобсон друг Иоффе, но Иоффе далеко и не знаю, стоит ли письменно его запрашивать^{1327}.

И в последующем Дзержинский не раз возвращался вопросу о ближайшем окружении советских руководителей. Характерно его распоряжение В.Р. Менжинскому от 29 мая 1924 г. по поводу П.И. Пальчинского, связанного с Г.М. Кржижановским и Ю.Л. Пятаковым: «Я думаю этого негодяя Пальчинского надо законопатить как следует быть. Надо дать задание КРО или Секр[етному] отд. вести за ним тщательное агентурное наблюдение с тем, чтобы посадить его крепко. Очевидно, это нахал — серьезнейший наш враг, имеет связи с заграницей и все знает. Надо, безусловно, выяснить весь круг его друзей и знакомств — этот круг, безусловно круг, наши активных врагов. Надо о нем и о самом Пальчинском собрать весь материал и по прошлому времени.

Прошу поручить еженедельно, каждую субботу посылать мне рапортичку, что делается и что сделано.

Около Пальчинского группируются претенденты на власть, это видно из всего. Прошу выяснить, какая польза от Пальчинского послужила основанием для отношения к нему Кржижановского и Пятакова»^{1328}.

В Советской России было немало людей, недовольных политикой властей. Это недовольство проявлялось в различных формах, в том числе и в желании идти на крайние меры. В их числе были не только антисоветчики, но и рабочие-активисты, что видно из протокола допроса задержанного в помещении Замосковорецкого райкома ВКП(б) и готовившего покушение на И.В. Сталина и секретаря райкома Караваева: «Я рабочий— слесарь, состоял членом РКП(б) и РКСМ. Работал на заводе, в фабзавкоме, в редколлегии, в культурном комитете, в последние 2–3 месяца был безработным. Считаю, что партия, стоя у власти и сама власть не рабочая и не крестьянская, а замаскировалась под рабоче-крестьянскую власть. Она не дает рабочим и крестьянам жить, выгоняет их с завода, платит рабочим мизерное жалование, в то время, когда ответственные работники получают оклады в 300–400 рублей. Крестьянство обременено налогами, нищенски живет и ненавидит Советскую власть. Я хотел убить кого-нибудь из видных вождей РКП.

Я готовился к убийству секретаря ЦК РКП Сталина, для каковой цели дважды пытался проникнуть в помещение ЦК РКП, но меня туда не пустили. Я пытался также проникнуть в МК с целью убийства секретаря Московского комитета 1 мая с.г., пытался проникнуть на Красную площадь с целью убийства влиятельных членов Всероссийской конференции, проникнуть на Красную площадь мне не удалось. Этим и объясняется, что я ударил по голове Караваева бросив стул, стоя на его письменном столе. Вслед я выхватил наган для того, чтобы добить. Но был обезоружен. Целью ряда групп рабочих,… в которых я принимаю участие и на которых обсуждаем положение в стране. Мы листовки давали рабочим, они одобряют. Я считаю, что методом индивидуального террора можно дать почувствовать ожиревшим бюрократам, что рабочие не являются пешками…»^{1329}.

Если этого рабочего удалось задержать, то было немало удачных покушений на руководителей советского государства и компартии, прежде всего из-за упущений в их охране не только от террористов, но от бандитов.

Предметом особой заботы органов ВЧК-ОГПУ была охрана Кремля. Этому уделяли внимание и правительство, и ЦК компартии. Так, 13 апреля 1919 г. на пленуме ЦК РКП (б) был обсужден вопрос о положении дел в Кремле. Дзержинский доложил, что при расследовании краж, совершенных в Кремле за последнее время, выяснилось, что в нем проживает более 1000 старых служащих, имеющих большие семьи, а в дворцовом управлении служит до 400 человек. Как первые, так и вторые не представляют никакой гарантии безопасности и через них в Кремль могут проникнуть все желающие. В арсенале наблюдается колоссальная небрежность к оружию. Ввиду всего изложенного председатель ВЧК предложил «установить единую власть». Сталин добавил о необходимости перенести кабинет В.И. Ленина и совершить «ряд перемещений для большей гарантии безопасности».

После обсуждения вопроса пленум поручил Оргбюро ЦК РКП(б) ЦК совместно с Президиумом ВЦИК «составить тройку, которая должна обследовать весь Кремль и соединить всю власть в своих руках, причем в ее состав желательно ввести Малькова, Государственному контролю проверить штаты и расходы дворцового управления, а вопрос о безопасности В.И. Ленина перенести на Политическое бюро ЦК.^{1330}

В конце июня 1920 г. Дзержинский из Харькова обращает внимание И.К. Ксенофонтова на охрану Кремля, ссылаясь агентурные данные и полученные письма от сторонников советской власти из лагеря противника. Он предложил своему заместителю, чтобы Н.Н.Крестинский сообщил об этих письмах и В.И. Ленину, и Л.Д. Троцкому, и сообщил, что направил в Москву группу чекистов в главе с Ф.Я. Мартыновым, которые помогут обнаружить подкопы и разоблачить агентов Н.И. Махно. — «Дайте им только возможность проявить инициативу. Более опытных и преданных революции разведчиков и боевиков у нас нет. Мобилизуйте ос[обый] от[дел] МЧК для разведки среди воинских частей, а также необходимо проверить курсы и военные учреждения, особенно специального рода оружия. Необходимо обыскать арсенал, а также где — нибудь в подвалах и колодцах в разных местах Кремля, особенно со стороны Спасской и Неглинной. Поставить микрофоны. Специалисты могли бы дать указание, как подслушать звуки от подкопа днем и ночью. Вы помните в apсенале была обнаружена вырытая яма в стороне стены Ильинских ворот».

Дзержинский также предложил еще раз проверить всех сотрудников во всех наших органах в Москве, в том числе и отряды ВЧК и кроме предварительной слежки за Историческим и Румянцевским музеями «до повального обыска» найти планы этих музеев и их подвалов, которые могут быть в архиве Городской Думы. А в начале обыска выселить всех жильцов из этих музеев на 1–2 недели для того, чтобы тщательно проверить все стены и подвалы, поручив предварительную разведку Мартынову^{1331}.

25 июня 1920 г. Дзержинский снова пишет И.К.Ксенофонтову о необходимости посоветоваться с коммунистами-саперами и обследовать все дворы, подвалы и нижние этажи домов и церквей около Кремля и в самом Кремле, в том числе в Арсенале и в электростанции у ворот Кремля, мобилизовав коммунистов, рабочих и курсантов; установить наблюдение за вывозом оттуда земли и песка. Обыски подвалов можно мотивировать поиском неучтенных товаров. Кроме того, «производить ежедневно (еженочно) массовые обыски в домах и на улицах, вечером или ночью с проверкой документов и арестовывать всех подозрительных и не прописанных. Дальше на жел. дорогах за несколько станций до Москвы проверять всех пассажиров. Дальше надо ликвидировать всех заподозренных в к.-р. и родных расстрелянных и сидящих в лагере или тюрьме к.-р. Надо проявить максимум деятельности всех органов ВЧК в Москве. Поставьте мои предложения на рассмотрение тройки для того, чтобы изыскать источник людей для этих операций^{1332}.

Несмотря на мобилизацию всех сил ВЧК в Москве, в Кремле и его окрестностях не было обнаружено ни террористов, ни диверсантов.

22 сентября 1922 г. Дзержинский потребовал обстоятельного отчета от временного коменданта Кремля Лашенова о ремонте квартиры В.И.Ленина: «кто заведует ремонтом и кто от ответственен за организацию ремонта? Как подобраны и кем производящие работу? Чья была обязанность убрать мебель и вещи? Какие были и от кого директивы? Почему она не была убрана? Какой был надзор, чтобы при ремонте не было что-либо подброшено или вложено? Какие и от кого получил поручения т. Беленький? И привлекался ли он кем-либо к этому делу? Требовалась ли от него охрана и когда и для чего? Какие обязанности были коменданта Кремля? Сколько рабочих и руководителей работ находилось в квартире (описать ее)? Какие повреждения, характер их и чем были сделан? Когда? Точное описание, когда это имело место и по отношению к чему? Что уворовано? Соображения, кем это и как могло быть это сделано и кто ответственен?

По характеру повреждения определить, чем они сделаны: стамеской, топором и т. д. и по этим признакам разыскать виновных.

Почему так много было рабочих в конце и сколько было в начале. Сколько было 21 и 22 сентября? Менялись ли они и как? Сколько оторвано от шкафов? Кем были закрыты на ключ шкафы?

Сдавалось ли кем имущество под охрану?»^{1333}.

Как видим, Дзержинского интересовало не столько состояние мебели в кабинете Ленина, сколько организация его охраны и сохранности документов.

12 октября 1925 г. Дзержинский направил в ЦК РКП (б) записку о состоянии охраны Кремля, в которой отметил, что для решения этой задачи необходимо установить ответственным одного человека. К этому времени за охрану отвечали комендант Кремля К.А. Петерсон, назначенный секретарем ЦИКа СССР А.С. Енукидзе, но вся хозяйственная часть, здания, связь, и др. не были ему подчинены и имели много хозяев. Поэтому Дзержинский внес предложение: «Все, что есть на территории Кремля (охрану, хозяйство, связь, музеи, дворец) и Большой театр подчинить одному лицу-коменданту Кремля с подчинением его только секретарю ЦИК СССР. Только такая мера может гарантировать успешность мер по охране как съездов, так и ответственных работников. Прошу ЦК РКП (б) утвердить это мое предложение»^{1334}.

ЦК ВКП(б) утвердил это предложение председателя ОГПУ.

Для предотвращения массовых беспорядков в столице органы ВЧК-ОГПУ и НКВД порой принимали неоправданные меры предосторожности, затрудняя жизнь города, создавая неудобства для его жителей. Поэтому 18 ноября 1920 г. Дзержинский указал командующему внутренними войсками Корневу о порядке оцепления улиц и площадей: «На будущее время… когда встречается надобность оцепления целых площадей и закрытия целых улиц или тому подобное, прошу заблаговременно докладывать лично мне, поскольку я нахожусь в Москве»^{1335}.

21 мая 1923 г. Политбюро ЦК РКП(б) вынуждено было создать специальную комиссию в составе Ф.Э. Дзержинского, Н.И.Муралова, Р.С. Землячки и Богуславского для расследования массовых беспорядков в связи с похоронами В.В. Воровского. После 1 июня 1923 г. Дзержинский выступил в Политбюро с докладом по этому вопросу, отметив, что основными причинами этих беспорядков были: непредвидение, что в демонстрации примет участие несколько сот тысяч, а предполагалось — до 25 тысяч человек; объявление в газетах о свободном входе на Красную площадь; отсутствие единого руководства организаций демонстрации при неясном распределении ролей между отдельными членами комиссии (председателем Свободиным и комендантом г. Москвы Яковлевым); отсутствие связи между членами комиссии.

Комиссия предложила: ответственным за проведение в Москве всяких демонстраций должно быть одно определенное лицо, а именно командующий войсками Московского военного округа Н. И. Муралов; «при нем состоит постоянная комиссия в составе представителей от МК РКП, Моссовета и ГПУ с привлечением кого окажется нужным; аналогичные постоянные комиссии создать в районах, подчиненные Н.И. Муралову; милиция никоим образом не должна играть руководящую роль, а только подсобную по определению Н. И. Муралова»^{1336}.

Особое внимание Дзержинского было обращено на охрану членов Политбюро. Например, предметом заботы был и поезд Л.Д. Троцкого. Так, 13 марта 1922 г. он отдал распоряжение И.А. Апетеру: «Вы назначаетесь представителем ГПУ в поезде Предреввоенсовета тов. Троцкого, выбывшего из Москвы тринадцатого сего месяца в Смоленск. Вменяется в обязанность встретить поезд и доложить рапортом и сопровождать в дальнейшей проездке. Об исполнении донести телеграфно»^{1337}.

В начале 1924 г. белоэмигранты готовили покушение на Троцкого, стремясь отравить его. 1 февраля 1924 г. Дзержинский писал Троцкому о том, что «анализ крови (правда, недостаточный) тоже не обнаружил вовсе присутствия ядовитых веществ». Но, по имеющимся в ОГПУ сведениям, «мысль покушения на Вас все же у них сильна. Сейчас получили сведения, что грузинские националисты имеют такое желание. Поэтому моя просьба к Вам: возвращайтесь не через Батум и не в своем вагоне — пусть он идет без Вас? а через, скажем, Новороссийск, в другом вагоне. Такая мера обманула бы врагов и дала бы максимальную гарантию. Прошу согласия (пусть Каузов телеграфирует мне «согласен») и уведомления на 3 недели вперед о сроке выезда для подготовки парохода и поезда»^{1338}.

Дзержинский поручал своим подчиненным проверять каждый факт, относящийся к состоянию охраны. 1 апреля 1918 г. был арестован В. К. Струков за принадлежность к подпольной организации, ставившей целью арест и убийство членов Советского правительства. При обыске у него были обнаружены документы о принадлежности Струкова к легальной плехановской группе «Единство». 27 апреля 1918 г. Дзержинский писал: «Ко мне поступили сведения, что Струков арестован по ложному доносу человека из личной мести. Хлопочут тут за него знающие его партийные товарищи. У меня сложилось впечатление, что Струкова действительно ложно обвиняют».

Вскоре Струков был освобожден под подписку о явке в ВЧК или трибунал по первому требованию^{1339}.

8 февраля 1925 г. ночью после посещения театра он писал А.Я. Беленькому: «Сегодня при входе с тов. Сталиным в театр и около дверей заметил подозрительное лицо, читавшее объявление, но очень зорко осмотревшее автомобиль, на котором мы приехали, и нас. При выходе из театра тоже какой-то тип стоял (другой) и тоже читал объявление. Если это не наши, то, безусловно, надо понаблюдать. Выясните и сообщите»^{1340}.

Порою его поручения не имели отношения к охране высших чиновников и партийных деятелей. Так, 28 февраля 1926 г. Дзержинский обязал Г.Г.Ягоду принять меры к шантажистке: «А. А. Иоффе уже обращался к нам с просьбой принять меры против какой-то особы, выдающей себя за жену его и вымогающий под этим званием деньги и пр. Это имело место в Крыму. Обращение осталось без последствий. Подробности у секретаря А.И. Радина»^{1341}.

Многие советские руководители, как правило, отдыхали в Крыму и на Черноморском побережье Кавказа, и вся ответственность за их охрану ложилась на сотрудников центрального и местных чекистских органов. А ЧП все же случались. Так, весной 1922 г. бандитами был убит заместитель наркома просвещения Литкенс. Чекисты Крыма бросили все силы, чтобы поймать бандитов. Наконец, ночью с 21 на 22 апреля сотрудники пограничного особого отдела Ялты засадой ликвидировали банду из 5 человек, и начальник отдела Кораблев 22 апреля направил телеграмму на имя В.И. Ленина, Л.Д. Троцкого и А.В. Луначарского о проведенной операции^{1342}.

Впредь по распоряжению Дзержинского перед каждым приездом «вельможных особ» в дополнение к существовавшим инструкциям из центра на места давались обстоятельные рекомендации об усилении их охраны. 21 июля 1923 г. И.С. Уншлихт писал С.Ф. Реденсу: «По дошедшим из Крыма сведениям, дорога Севастополь-Ялта неблагоприятна в смысле бандитизма — ограблений. Южный берег Крыма почти поголовно занят партработниками и членами ЦК РКП. Прошу принять все меры обеспечения их и сокращения бандитизма».

Принятых мер оказалось недостаточно, потребовались дополнительные права, и 18 июня 1924 г. председатель ГПУ Крыма Шварц и уполномоченный ГПУ Киятковский просят Г.Г. Ягоду немедленно возбудить «ходатайство ЦИК СССР о признании Крыма угрожающим бандитизму…». На следующий день Шварц получил ответ от Г.Г.Ягоды: «Сообщаю постановление Президиума ЦИК СССР от 18 июня 1924: объявить Крымскую автономную ССР неблагополучной по бандитизму сроком на два месяца» ^{1343}.

Любопытно, что само постановление было принято в день запроса, что свидетельствовало не только об оперативности, но и важности данной меры.

В сентябре 1925 г., в связи с намечавшимся отпуском М.В. Фрунзе в Крыму, в Симферополь, на имя председателя ГПУ Крыма Тропкина 8 сентября была получена телеграмма А.Я. Беленького: «Прошу прикомандировать Фрунзе время его отпуска комиссара хорошего, расторопного, знающего Крым. Каково состояние Фрунзе? Не отразилось на его здоровье? где поместили, как держать ним связь. Прошу лично проследить. Лично шифр, переданный Карповичу, передать назначенному Вами комиссару фамилию сообщите…»^{1344}. Аналогичные телеграммы направлялись и при убытии на отдых других высших политических и государственных руководителей. И не только начальникам территориальных органов ВЧК-ОГПУ, но и всем начальникам транспортных отделов ОГПУ южного направления (Москвы, Курска, Харькова, Ростова-на-Дону, Минеральных Вод), как это было 12 августа 1926 г.: «14 августа 14 часов поездом N 1, вагон 432 из Москвы в Кисловодск едет т. Троцкий. Примите меры охране и наблюдения пути и вагона техническом отношении и со стороны возможно нападения неблагоприятных участках усилить охрану. Всем начальникам ОДТО сопровождать поезд по своим участкам. О продвижении поезда доносить без малейшего промедления по прямому проводу со всех узловых станциях и станциях расположения ДОТООГПУ. Качестве личной охраны из ТО ОГПУ сопровождать [будут] поезд два курсанта пулеметом. Зам. нач. ТО ОГПУ Кишкин»^{1345}.

Дзержинский не только проявлял заботу об охране членов правительства и партийных деятелей, но и заботился о продовольственном обеспечении курортов Крыма и Черноморского побережья Кавказа. 27 июня 1922 г. он писал Уншлихту: «За последнее время начали поступать неоднократно жалобы товарищей на тяжелое продовольственное положение наших курортов, в особенности Крыма и Кавказа. Товарищи, находящиеся там на лечении, голодают. По данному вопросу я запросил Халатова. Из прилагаемых при сем материалов (которые прислал тов. Халатов) видно, что курорты снабжаются продовольствием удовлетворительно. Прошу Вас обратить серьезное внимание на это обстоятельство, требующее расследования.

Необходимо запросить наших полномочных представителей Юго-Востока, Кавказа и Крыма по существу данного вопроса.

О результате прошу Вас мне сообщить»^{1346}.

22 июня 1926 г., в связи с тем, что польская и украинская петлюровская пресса обвинили большевиков в убийстве Петлюры и полученным сообщением о намерении адъютанта Петлюры, работника 2-го отдела польской армии жестоко «отомстить большевикам», Дзержинский предложил Ягоде принять ряд мер для предотвращения покушений на руководящих работников компартии и Советского правительства:

«1) Предупредить всех членов ЦК и всех наших послов о замыслах петлюровцев. Составьте текст уведомления и представьте мне на утверждение.

2) Вести энергичную агентуру за границей в петлюровских кругах и наблюдение за их действиями.

3) Произвести массовую операцию против петлюровцев, тщательно ее подработав и ударивши по их московским связям.

4) Усилить бдительность по охране высших партийных и советских учреждений на Украине и вождей, проверивши их аппараты с точки зрения связи с петлюровцами.

5) Усилить охрану Раковского.

6) Захватить достаточное количество заложников.

7) Усилить охрану ЦК ВКП (б)…»^{1347}.

На следующий день зампред ОГПУ Ягода и заместитель начальника КРО ОГПУ Ольский направили телеграмму в Харьков Балицкому и в Минск Пиляру о том, что после убийства Петлюры активизировались петлюровцы, а агент 2-го отдела Польского генштаба Чеботарев поклялся отмстить советским вождям. Поэтому для предотвращения терактов за границей и на территории СССР было предложено всем резидентам в Европе выявлять намерения петлюровских кругов, тщательно подготовить операцию для разгрома их агентуры, вплоть до взятия заложников, предупредить о намерении петлюровцев членов ЦК КП(б)У, усилить охрану членов ЦК и государственных учреждений, имея в виду, что базой терактов могут быт польские резидентуры и консульства^{1348}.

25 июня 1926 г. Дзержинский поручил Ягоде разработать план и систему мероприятий для выполнения указанных директив и созвать специальное совещание, на котором обсудить меры борьбы с противником, отдать распоряжение всем органам ОГПУ «взяться за дело, подтянуться, усилить бдительность без вредной шумихи и суетни». — «Еще два пункта: 1) враги, безусловно, пойдут и по линии террора — надо на это указать и иметь в виду и 2) обратить снова внимание на положение на транспорте— на поднятие бдительности, на изгон с транспорта враждебных и подозрительны без массовых увольнений. Точный учет этих элементов на случай необходимости изоляции их при нападении на нас»^{1349}.

18 июля 1926 г. Дзержинский писал Ягоде о необходимости выполнении решения Политбюро ЦК ВКП (б) о подготовке специальных групп для борьбы с диверсантами на случай войны. Речь шла о постановлении комиссии по Обороне при Политбюро ЦК от 25 мая 1925 г. и разработке мер по организации партизанской борьбы в тылу противника в связи с угрозой нападения на СССР, о создании на территории враждебных стран специальных групп, которые в мирное время должны собирать информацию, а в случае войны вести диверсионную работу и заниматься руководством партизанским движением, что дезорганизует польский тыл противника и оттянет их вторжение на нашу территорию. — «Дело в том, — писал тогда Дзержинский В.Р. Менжинскому, — что мы сможем закончить мобилизацию армии в 30 дней, а поляки в 14»^{1350}. Его беспокоила информация Уншлихта о том, что ОГПУ ничего не сделало «в части к нам относящейся из постановления Политбюро ЦК ВКП(б) 1925 г. в связи с диверсионной работой спецслужб противника»^{1351}.

Опасения председателя ОГПУ не были напрасными. По данным КРО ОГПУ от 24 июля 1926 г., на совещании лидеров УНР в Париже главой правительства был избран заместитель Петлюры Левицкий и выдвинуто требование мести за смерть Петлюры, в частности, решено убить Шварцбарда во время суда или после окончания такового. Исполнение поручено Капустянскому. Чеботарев с одобрения правительства УНР направил в Украину (в район города Гусятина) двух своих бывших офицеров (Барвинского и Лебеденко с воззванием Левицкого и с задачей устроит покушение на жизнь Чубаря. Кроме того, Чеботарев готовит покушение на секретаря советского консульства в Варшаве — Репу ^{1352}.

Приведенные документы свидетельствуют, каким важнейшим направлением деятельности органов ВЧК-ОГПУ была борьба с террористам и диверсантами, действовавшими против сторонников советской власти крайними средствами борьбы, вплоть о физического уничтожения. Эти акции осуществлялись не только спецслужбами противника, но и контрреволюционными организациями. В борьбе с этими видами преступлений Ф.Э. Дзержинский предпринимал всесторонне продуманные меры, включавшие как гласные, так и негласные методы, опираясь на всестороннюю поддержку населения.

К середине 1920-х гг. не осталось фактически ни одной сферы жизни и деятельности граждан, не подконтрольной ведомству безопасности. Это происходило в условиях, когда шел процесс формирования целостной системы партийно-государственного руководства культурой и просвещением. А.В. Луначарский, выступая на Х съезде РКП (б) в 1921 г., подчеркнул, что в социалистическом государстве все просвещение «может быть только коммунистическим и никаким другим; все науки, все искусства должны быть пропитаны коммунистическим духом»^{1353}. Это была не только личная точка зрения наркома просвещения, но официальная линия большевистской партии после прихода к власти. Проводя такую политику, большевистское руководство преследовало цель укрепления влияния коммунистической идеологии в стране, в том числе во всех сферах культуры и искусства, в науке, а также не допускать инакомыслия. В решении последней задачи важнейшая роль принадлежала органам ВЧК-ОГПУ, и, безусловно, их руководителю Ф.Э.Дзержинскому.

Но чекистам было не под силу одолеть весь объем серьезных проблем без опоры на интеллигенцию. Ведь предстояло фактически изменить мировоззрение большинства населения. Люди умственного труда, составляли интеллектуальное, идеологическое и нравственное ядро каждого из противоборствующих лагерей. Именно она направляла свой талант и способности на обеспечение победы идеологии «белых» или «красных».

В «преобразовании мира» большевики опирались на ту часть интеллигенции, которая разделяла их политику и прямо или косвенного оказывала поддержку. Среди деятелей литературы того времени было немало людей, имевших опыт работы в ВЧК, ГПУ, ОГПУ: И.Э. Бабель, О.М. Брик, А. Веселый, Б. Волин, И.Ф. Жига, Г. Лелевич, Н.Г. Свирин Этот список можно продолжить. Именно в те годы Э.Г.Багрицкий с чувством восклицал:

Механики, чекисты, рыбоводы,

Я ваш товарищ, мы одной породы.

Но даже в условиях Гражданской войны и новой экономической политики, в условиях жесточайшего контроля интеллигенция сумела в своей значительной части сохранить независимость, критичность мышления и способность находиться в оппозиции к власти.

При тяжелейшем положении рабочих и крестьян, не легче было интеллигенции. Она находилась в крайне тяжелом материальном положении, нищенствовала, особенно учителя и преподаватели вузов. Если машинистка главка в 1924 г. получала зарплату 12 червонцев в месяц, то высококвалифицированный педагог с университетским образованием, работавший в школе, — 3 червонца. Но более всего интеллигенцию угнетало навязывание единой идеологии, отсутствие свободы творчества, жесткий бюрократический контроль различных государственных структур. Многие интеллигенты, боровшиеся за гражданские свободы общества еще в монархической России, вспоминали слова Ивана Каляева о завоеванной свободе: «И вот когда сбылась мечта,// Мы о весне давно мечтали, // Поняв, узнав: она — не та».^{1354})

Интеллигенция не была однородной, отсюда и ее отношение к власти было различным. В качестве активной силы контрреволюции выступал влиятельный, хотя и немногочисленный ее слой, тесно связанной с прежними господствующими классами — крупное чиновничество, духовенство, часть профессоров, публицистов, литераторов, студенчество. Ядро белого движения составило офицерство. Пережившее унижение в ходе революции, которая привела, в конечном счете, к деморализации и ликвидации армии, к позору Брестского мира, офицерство превратилось в «новый маргинальный слой», сконцентрировавший в себе мощный заряд ненависти к своим гонителям, огромную жажду социально-политического реванша. И многие из офицеров пополнили ряды противников власти.

Наиболее многочисленная часть традиционной интеллигенции, люди массовых профессий — учителя, медицинские работники, инженеры и техники, служащие и др., придерживалась в своей основной массе пассивных и нейтральных позиций. Динамика изменений настроений и поведения этой части интеллигенции находилась в зависимости от хода изменений в стране, от собственного материального положения и ряда других факторов. Почвой для законного недовольства являлись недостатки в деятельности советов, повсеместные нарушения провозглашенных демократических принципов работы советских органов, бюрократические извращения со стороны служащих госаппарата и остатки прежних порядков в учреждениях, значительная оторванность части руководства от населения, пренебрежение их интересами. Не случайно В.И. Ленин подчеркивал, что «самый худший у нас внутренний враг-бюрократ…»^{1355}.

Новая экономическая политика советской власти создала опасность объединения и консолидации сил буржуазных и мелкобуржуазных групп, находивших себе все усиливающуюся опору в условиях развития НЭПа. Антисоветская интеллигенция использовала открывшиеся ей возможности организации и собирания своих сил, созданные новым курсом и ослаблением деятельности репрессивных органов. Мощь этого слоя интеллигенции усилилась еще и тем, что среди коммунистов, в связи с ликвидацией фронтов и НЭПом установилось определенное «мирное» поле деятельности. Широкие слои интеллигенции были возмущены чистками вузов, советских учреждений, армии, высылками за границу и ссылками в отдаленные районы страны тысяч людей, единственной виной которых было недовольство своим положением и политикой правящей партии или дискриминационным отношением к определенному классу. Возмущала и топорная политика власти по отношению к верующей части населения, гонение на православную церковь. Последнее даже у убежденных атеистов вызывало протест.

Против такой политики протестовали не только противники советской власти, но и ее сторонники, даже очень близкие к Ленину, Дзержинскому и др. Таковым был писатель А.М. Горький, который очень резко выступал особенно против арестов творческой интеллигенции. Именно он писал В.И. Ленину: «Для меня богатство страны, сила народа выражается в количестве и качестве интеллектуальных сил. Революция имеет смысл только тогда, когда она способствует росту и развитию этих сил. К людям науки следует относиться возможно бережливее и уважительнее — особенно необходимо у нас, где семнадцатилетние мальчики идут в казармы и на бойню Гражданской войны и где рост интеллек. сил страны будет надолго задержан.

Мы, спасая свои шкуры, режем голову народу, уничтожаем его мозг.

Очевидно, у нас нет надежды победить и нет мужества с честью погибнуть, если мы прибегаем к такому варварскому и позорному приему, каким я считаю истребление культурных сил страны.

Что значит этот прием самозащиты, кроме выражения нашей трусости и сознания слабости, и, наконец, желания мести за нашу собственную бездарность.

Я решительно протестую против этой тактики, которая поражает мозг народа и без того достаточно нищего духовно. Знаю, что Вы скажете обычные слова: «Политическая борьба», «Кто не с нами, тот против нас», «Нейтральные люди опасны» и др.

Огромное большинство представителей положительной науки — нейтрально и объективно, как сама наука: это люди аполитичные. Среди них большинство старики, больные. Тюрьма убьет их. Они достаточно уже истощены голодом.

Владимир Ильич, я становлюсь на их сторону и предпочитаю арест и тюремное заключение — участию хотя бы и молчаливому, в истреблении лучших, ценнейших сил русского народа.

Для меня ясно, что «красные» такие же враги народа, как и «белые».

Лично я, разумеется, предпочитаю быть уничтоженным «белыми», но и «красные» — тоже не товарищи мне…»^{1356}.

Власть не могла не считаться с мнением авторитетнейшего писателя и зачастую шла ему навстречу, когда решалась судьба отдельных лиц, но она не меняла своей политики.

Главными очагами борьбы антисоветской интеллигенцией против власти стали: печать, высшие учебные заведения, различные общества, ведомственные съезды, театр, кооперация, тресты, торговые учреждения, церкви и др.^{1357}

В 1917–1926 гг. недоверие и всесторонний надзор лежали в основе политики власти по отношению ко всем людям интеллигентного труда. Оперативное наблюдения органов ВЧК-ОГПУ в сфере идеологии осуществлялось за всеми слоями населения, но прежде всего за интеллигенцией. Именно в ней власть видела противников своей монополии влияния на умы людей. По заданию большевистского руководства под особым контролем чекистов были писатели, журналисты и вообще лица, связанные с печатным словом, издательской деятельностью.

Компартия с первых дней советской власти была поставлена перед необходимостью принятия ряда мер против контрреволюционной печати. «Всякий знает, что буржуазная пресса есть одно из могущественнейших оружий буржуазии. Особенно в критический момент, когда новая власть, власть рабочих и крестьян, только упрочивается, невозможно было целиком оставить это оружие в руках врага… оно не менее опасно в такие минуты, чем бомбы и пулеметы», — утверждалось в подписанном В. И. Лениным Декрете о печати^{1358}. В своей речи о печати он говорил на заседании ВЦИК 4 (17) ноября 1917 г.: «Мы и раньше заявляли, что закроем буржуазные газеты, если возьмем власть в руки. Терпеть существование этих газет значит перестать быть социалистом»^{1359}.

Дзержинский неуклонно проводил эти линию партии в жизнь.

В конце 1917 г. в соответствии с постановлением СНК от 7 декабря 1917 г. о борьбе с лицами, использующими печать в антисоветских целях, Дзержинский по следственному делу, обвинив журналистов петроградской прессы в саботаже, вынес постановление о взятии под стражу Аргунова, Яроцкого и Дмитриевского^{1360}. 2 и 3 января 1918 г. были произведены аресты в редакциях газет правых эсеров «Воля народа» и меньшевиков «День». Были изъяты материалы, содержащие клевету на советскую власть. В заключении ВЧК по делу арестованных было указано на причастность Д.И. Заславского и С.А. Кливанского к этому преступлению.

21 января 1918 г. член Трибунала печати А.А. Шрейдер направил письмо в управление Чрезвычайной Следственной комиссии: «Ввиду того, что ныне уже организован Трибунал печати, который начинает функционировать с понедельника 22 января 1918 г. и в виду того, что по инструкции Трибунала печати ответственности подлежат лишь произведения, а отнюдь не лицо. Прошу Чрезвычайную комиссию сделать распоряжение об освобождении из-под стражи всех осужденных за преступления в печати». К этой просьбе присоединился народный комиссар юстиции И.З. Штейнберг. Ф.Э. Дзержинский ответил, что за ВЧК «осужденных нет: арестованные в «Дне» и «Воле Народа» обвиняются в контрреволюционных деяниях против Советской власти, которые проявились не только в печати, но и в определенной политической деятельности. Комиссия считает, что освобождение Заславского и Кливанского, как равно выдающихся членов правых с.р., в то время, когда заговоры не уничтожены, невозможно».^{1361}

16 января 1918 г. по подозрению в том, что во время корниловского мятежа занимался агитацией против большевиков, был арестован председатель Временного исполкома служащих наркомата продовольствия, в прошлом журналист М. В. Совинский. На допросе 17 января 1918 г. он показал Ф.Э. Дзержинскому, что в 1915 г. был сотрудником газеты «Столичная газета». Газета была без политической окраски, чисто городская, она вела борьбу с дороговизной, ни один № не выходил без купюр. Газета обанкротилась. Типография находилась на Клинском проспекте у Забалканского. Контора была на Итальянской, № 31. Совинский заявил, что знает А. И. Ядрова, с которым познакомился через «Маленькую газету». Он был зицредактором. Совинский же сотрудничал в «Петроградском листке», «Новостях» — Знатовича, «Петербургских ведомостях», в «Neue Wiener Tageblatt (корреспондент) — в 1905 г, «Маленький» и «Новой Маленькой», «Биржевых», «Московском листке», «Биржевых известиях», «Новом времени», «Военном голосе». И «вообще был хроникером (интервьюером), а не политическим публицистом». Дезобри и мужа ее— отставного офицера не знал и не видел никогда. Сам же работает в Комиссариате по продовольствию председателем Временного исполнительно комитета служащих^{1362}.

После допроса М.В. Совинский был освобожден за отсутствием данных, подтверждающих полученную информацию.

На основании донесения работников НКПС от 23 января 1918 г. был арестован бывший надворный советник Н.Д. Красильников за распространение написанной им брошюры антисоциалистического содержания. На допросе он рассказал Дзержинскому, что брошюра им отпечатана до октябрьского вооруженного восстания. После заявления о признании советской власти Красильников был освобожден^{1363}.

Доносили в ВЧК не только работники наркоматов, но и частные лица. По такому доносу была арестована и дочь Льва Николаевича Толстого Александра Львовна. У нее была изъята вся частная корреспонденция. 15 июля 1919 г. бывший секретарь Л.Н.Толстого В.Г. Чертков обратился с просьбой к Дзержинскому об освобождении из-под стражи А.Л. Толстой и возвращении изъятой корреспонденции. Через 10 дней председатель ВЧК распорядился: «Освободить, взяв подписку»^{1364}.

24 января 1918 г. заместитель наркома юстиции левый эсер А.А. Шрейдер обратился в СНК с предложением изъять из ведения ВЧК дела, связанные с использованием печати в контрреволюционных целях, но СНК отверг это предложение.

В мае 1918 г. ВЧК завела дело о клевете эсеровских и меньшевистских газет, которые сообщили о том, что якобы германские власти предъявили СНК ультиматум о разоружении латышских частей и вводе в Россию немецких оккупационных отрядов. Несмотря на опровержение слухов Я. М. Свердловым, эсеро-меньшевистская печать продолжала их широкое распространение. Тогда ВЧК закрыла газеты «Вперед», «Родина», «Земля и воля», «Народное слово» и оштрафовала ряд других изданий, что вызвало возражение со стороны некоторых руководителей Моссовета. 10 мая 1918 г. Ф.Э. Дзержинский и Я.Х. Петерс направили письмо в редакции газет следующего содержания: «В связи с появившейся в номере 23 Вашей газеты статьи «Новые требования германского правительства» и целым рядом статей, помещенных в предыдущих номерах Вашей газеты, содержащих в себе ложные сведения с целью создать в широких массах панику, Всероссийская Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией считает своим долгом закрыть Вашу газету и дело о ней передать в революционный Трибунал»^{1365}.

11 мая 1918 г. на заседании ВЧК были заслушаны доклады И.А. Визнера и Ф.Э. Дзержинского «О конфликте с Московским Советом в связи с закрытием ВЧК газет и предполагавшейся на 12 мая облавой на уголовные и преступные элементы Москвы в широком масштабе без предварительного и подробного оповещения Московского Совета». ВЧК постановила: «Меры, принятые тт. Дзержинским и Визнером по выяснению и смягчению конфликта путем личных переговоров, одобрить. Операцию облавы временно отложить до осуществления возможности принятия участия в ней и представителей Московского Совета».

В конце мая после доклада Я. Х. Петерса Моссовет одобрил действия ВЧК.

В декабре 1918 г. возник конфликт в связи с тем, что М. Ю. Козловский поддерживал ложные утверждения о незаконных репрессиях, якобы осуществляемых ВЧК. 19 декабря 1918 г. Бюро ЦК РКП (б) заслушало вопрос о ВЧК. Дзержинский доложил о заседании ВЧК, на котором было постановлено обратиться к ЦК о разрешении конфликта Козловского с остальной коллегией. Далее выяснилось, что в печати за последнее время печатались статьи о деятельности ВЧК, которые не носили делового характера. После обсуждения было принято решение, в котором было указано, что «на страницах партийной и советской печати не может иметь место злостная критика советских учреждений, как это имело место в некоторых статьях о деятельности ВЧК, работы которой протекают в особо тяжелых условиях»^{1366}.

Ф.Э. Дзержинский прекрасно понимал значение печати в жизни общества и в работе чекистов частности. Его взгляды на роль печати окончательно сформировались в годы новой экономической политики и далеко выходят за рамки сугубо чекисткой работы. Это подтверждают сотни документов. Он рассматривал печать как одно из важнейших средств, способствующих превращению экономически отсталой России в могучее государство, считал, что газеты должны стать «мощным орудием возрождения», «могущественным орудием руководства и управления». Председатель ВЧК-ОГПУ твердо следовал принципу партийности печати, суть которого заключается в неукоснительном следовании политике партии, пропаганде ее идей, мобилизации населения на проведение ее директив. В этом он видел высшее выражение классового характера печати, ее идейную направленность. Его убеждения исходили из решений УШ съезда РКП (б) (1919 г.), в резолюции которого «О партийной и советской печати» говорилось о печати, как важнейшем средстве воздействия на самые широкие народные массы.

Дзержинский высоко оценивал роль печати в деле культурного воспитания населения. Печать, по его мнению, должна способствовать ликвидации неграмотности и формированию коммунистического мировоззрения. От этого, говорил он, во многом зависит решение всех задач. «Там, где нет грамоты… где нет культуры, там нет пролетарской власти, там будет взяточничество, шкурничество, но не будет сознания той миссии, которую пролетариат выполняет»^{1367}.

Весьма примечательно, что Дзержинский проявлял постоянную заботу по обеспечению работников местных ЧК необходимой литературой. Так, находясь в Сибири в начале 1922 г., он поставил перед И. С. Уншлихтом вопрос о посылке фельдсвязью для сибирских ТЧК газет «Правда», «Известия», «Экономическая жизнь» и «Гудок». Из Новониколаевска он писал, что нужно попросить В.Л. Герсона, «пусть соберет всю литературу, без которой мне можно обойтись (дома у меня в кабинете есть), и достанет еще и шлет сюда мне. Самая главная литература — о фронте напряжения труда, о международной ситуации и о новой экономической политике»^{1368}.

Дзержинский не терпел поверхностного отношения к публикациям и предлагал авторам, прежде всего исходить из интересов дела. Об этом красноречиво говорит один случай. 28 марта 1925 года в «Рабочей газете», органе ЦК партии, была помещена статья Л. Сосновского «Радиовредители, радиопростаки, или как покупают «кота в мешке». Автор ставил вопрос о якобы ошибочном заключении концессионного договора с французской радиокомпанией по использованию у нас французской радиотехники. хотя этот вопрос уже был решен высшими государственными инстанциями. Кроме того, в статье содержались оскорбительные выпады против руководителей народного хозяйства. В связи с появлением статьи Л. Сосновского Ф. Э. Дзержинский обратился с письмом в ЦКК к В. В. Куйбышеву, выслав копию письма в ЦК на имя И. В. Сталина. В письме он заявил, что считает статью Сосновского «преступной и недопустимой для члена партии и для партийной газеты», и ходатайствовал перед ЦКК о «привлечении к партийной ответственности как Л. Сосновского, так и редакции «Рабочей газеты»^{1369}. Это было 28 марта. А через три дня «Рабочая газета» поместила письмо председателя правительственной комиссии по радиоделу В. В. Куйбышева, осудившего действия Л. Сосновского. «Статья Сосновского, — говорилось в нем, — излишне обостряет и без того разгоревшиеся страсти и ни в какой мере не способствует беспристрастному решению вопроса»^{1370}.

9 июля 1924 г. Дзержинский писал в Политбюро ЦК РКП (б) Сталину: «И вот все газеты, как «Правда», «Труд», «Рабочая газета», «Экономическая Жизнь» пишут статьи, заметки и помещают издания изо дня в день безответственные корреспонденции, что производительность труда достигла двоенной, превысила ее в % на 20–25, а зарплата отстала и т. д.

Между тем, для каждого умеющего смотреть на все открытыми глазами, ясно, что это вранье.

Один я остаюсь голосом вопиющего, мне самому приходиться и возбуждать вопрос и защищать правильную точку зрения и даже пускаться в несвойственное мне дело — писать статьи и вести печатную полемику. Но голос мой слаб, никто ему не внемлет. Я должен поэтому и обращаться в Политбюро и привести типичные примеры, отчасти опубликованные мной в печати и никем еще прямо не опровергнутые, но косвенною обиняками опровергаемые.

Необходимо запретить писать в наших газетах небылицы о наших успехах, необходимо запретить заниматься учеными и волокитными опровержениями того, что ясно каждому, а именно что мы мало производим, а много потребляем. Необходимо покончить с рвачеством по линии зарплаты и создать твердое руководство в сторону действенного походе к осуществлению на деле союза с крестьянами, необходимо твердое сознание всех рабочих, что борьба с неурожаями, нынешними и по предупреждению в будущем потребует много жертв со стороны рабочих»^{1371}.

Требование всесторонней проверки сведений, поступающих в ВЧК — ОГПУ, проходит через все распоряжения Дзержинского. Он говорил о необходимости передачи наблюдения за контрреволюционной деятельностью интеллигенции в печати «сильному человеку», «достаточно компетентному», предлагая поставить во главе этого дела В. Р. Менжинского. На многих материалах, поступивших в ВЧК — ОГПУ, есть такие резолюции его председателя: «было бы полезным получить отзыв людей компетентных», «дать на отзыв оперативным органам для оценки и внесения дополнений и изменений».

Требуя от сотрудников газет и издательств критического подхода к тем или иным проблемам, Дзержинский учил видеть принципиальную разницу между критикой недостатков и обывательским смакованием, «критикой» с намерением подорвать советский строй. По его мнению, печать должна быть направлена на улучшение дела по принципу «не столько обличать, сколько учить». В критике должна быть соблюдена мера. Беспокойство Дзержинского не было случайным. В те годы страницы газет и журналов, особенно сатирических, были наполнены критическими заметками, фельетонами, баснями, карикатурами, бичевавшими недостатки в работе хозяйственных органов, а доброжелательных статей, направленных на четкую организацию дела, было крайне мало. Характерно его письмо сотруднику 8 июля 1926 г. одного из наркоматов Савельеву: «Мне сегодня показали № 25 «Крокодила» (моя дружест. карикатура на последней стр.) с рисунками, с травлей наших хозяйственников на первой странице. Нэпмановские рожи с повесткой доклада предс. правления. Я просил бы Вас подобрать мне материал травли наших хозяйств. в печати для того, чтобы выступить в печати в защиту наших хозяйственников и для доклада в ЦК. Реклама мне в противопоставление другим— только вред делу.

Зачем и кому это нужно?».^{1372}

Дзержинский часто участвовал в полемике по различным вопросам. 3 июля 1925 г. в ответе на открытое письмо в газете «Экономическая жизнь» он писал о сущности политической полемики: «В цитированной выше статье «Несколько слов нашим противникам» Плеханов отличает «резкость» от «грубости», приводя в пояснение Пушкина:

Одним из важнейших направлений деятельности советских органов безопасности был политический розыск, который вел «борьбу с внутренним врагом государства, объектом его воздействия были враждебные правительству политические партии, группировки, организации и отдельные лица, стремившиеся к свержению власти, к замене правительства, или добивавшиеся нежелательных правительству реформ»^{1492}.

При рассмотрении данной проблемы следует учитывать крайне важное замечание П.А. Судоплатова: трагизм спецслужб в том, что они, как правило, функционируют «в условиях их подчиненности режиму личной власти, что дает возможность манипулировать видимыми со стороны обстоятельствами политических убийств, скрывать в действиях убийцы какую-либо личную или политическую мотивацию, а тем самым — развязывать политический террор»^{1493}.

Ф.Э. Дзержинский считал всякое общественное движение, не согласное с политикой большевиков, злейшим врагом советской власти и призывал к беспощадной борьбе с ним.

После Октябрьской революции РСДРП (б) из чисто тактических соображений пошла на союз с левыми эсерами, включив их представителей в состав Советского правительства и мирилось с деятельностью меньшевиков и анархистов, когда те были ее союзниками в борьбе с монархистами, кадетами и белым движением.

Уже с первых дней начались конфликты с левыми эсерами, которые в начале 1918 г. потребовали включения их представителей в состав ВЧК. Дзержинский дал согласие на это только при условии, чтобы ЦК левых эсеров делегировал своих работников только после предварительного утверждения кандидатур СНК. После доклада председателя ВЧК СНК постановил: «Признать желательным преобразование комиссии в том смысле, чтобы назначить товарищем председателя Чрезвычайной комиссии членов от фракции левых с.-р. Центральн. Исполнительн. Комит.»^{1494}

В органах и войсках безопасности постоянно культивировалась обстановка непринятия всякого инакомыслия, а за оппозицией уже велось агентурное наблюдение. Жесткий стиль руководства, проводившаяся в РКП (б) линия Х съезда на запрещение оппозиционных групп и фракций, не позволяли членам партии иметь собственное мнение. Угроза репрессий вела к унификации суждений внутри партийных организаций.

Предметом постоянной заботы чекистских партийных организаций и политических органов было воспитание сотрудников в духе беспрекословного выполнения партийных решений. При этом они исходили из указаний ХII Всероссийской конференции РКП(б) о том, что «строжайшая партийная дисциплина является первейшей обязанностью всех членов партии и всех партийных организаций»^{1495}.

После вхождения левых эсеров в состав ВЧК конфликты продолжились. 6 апреля 1918 г. В.И. Ленин в записке Ф.Э. Дзержинскому: «Поручаю Вам арестовать немедленно (обыскать и отобрать все бумаги равным образом) Спиро, делегата от Черноморского Центрофлота и от Таврического ЦИК, по обвинению в преступлении по должности^{1496}.

Эта записка последовала после ознакомления председателя СНК с протоколом экстренного заседании ЦК Черноморского флота от 23 марта 1918 г., на котором при актином участии чрезвычайного комиссара Румынского фронта В.Б. Спиро была принята резолюция, провозгласившая Центрофлот высшим, независимо от СНК, органом управления всем Черноморским флотом. Вопрос об аресте Спиро был рассмотрен на заседании СНК 6 апреля, который утвердил распоряжение В.И. Ленина. В тот же день Спиро был арестован ВЧК. 16 апреля Спиро освободили по болезни и под поручительство ЦК партии левых эсеров с запрещением публичных выступлений.

Отношения с анархистами у коммунистов тоже были сложными. Анархисты отрицали все формы государственной власти и выступали за организацию общества путем «вольной федерации», промышленных и земледельческих ассоциаций, за абсолютную свободу личности, против Советов, дисциплины труда, создания регулярной армии. В середине января 1918 г. они угрожали Смольному, потребовав освобождения уголовника М.В. Дальского, арестованного постановлением ВЧК. 14 января СНК, обудив сообщение И.З. Штейнберга, постановил немедленно назначить суд над Дальским.

После заключения Брестского мира и переезда правительственных учреждений из Петрограда в Москву анархисты задерживали и арестовывали население, создали и вооружили отряды «черной гвардии», захватили многие особняки и открыто угрожали советской власти. 26 марта 1918 г. группа анархистов во главе с Ф.С. Горбовым по поддельному ордеру Моссовета реквизировала на складе транспортного общества «Кавказ и Меркурий» якобы для уничтожения большой партии опиума, но продала его спекулянтам.

В этот же день под председательством Дзержинского состоялось заседание ВЧК, обсудившее вопрос «Об анархистах и их разоружении». В.В. Фомин предложил издать приказ о сдаче оружия. Дзержинский возразил против разоружения таким способом и считал необходимым мобилизовать всю комиссию и разоружить анархистов. Полукаров предложил войти в Моссовет с ходатайством издать постановление, чтобы анархисты все имеющееся у них огнестрельное и холодное оружие сдали Моссовету и получили от него новое разрешение, тех же, кто не сдаст оружие, объявить врагами народа, арестовать и предать суду. Заседание единогласно решило принять предложение И.Н. Полукарова, поручив ему подготовить обращение в Моссовет^{1497}.

29 марта 1918 г. Дзержинский произвел обыск в одной из гостиниц, арестовал Ф.С. Горбова и его соучастников. 30 марта 1918 г. в протоколе, составленном председателем ВЧК и А.Я. Беленьким, было указано, что в чемодане анархиста Горбова были найдены: «1) золотые мужские часы № 145990, 2) золотой браслет — часы, 3) золотое обручальное кольцо, 4) золотое кольцо с зеленым камнем, 5) 24 серебряных рубля, 6) 7 серебряных полтинников, 7) шесть разной стоимости серебряных монет, 8) дамский серебряный кошелек, 9) 10 патронов «Маузера», 10) 10 патронов «Кольта», 11) один капсюль, 12) казенное белье, штаны и полотно».

В ходе следствия опиум был изъят у спекулянтов^{1498}.

30 марта 1918 г. ВЧК заслушала доклад И.Н. Полукарова об анархистах. Дзержинский в своем выступлении отметил, что уже принято решение о их разоружении, но разведка ничего не дала. ВЧК постановила разоружить всех анархистов, приняв поправку Дзержинского, что всем идейным анархистам необходимо возвратить оружие^{1499}.

На следующий день ВЧК под председательством Дзержинского заслушало ходатайство члена ВЦИК анархиста А.Ю. Ге (Гольдберга) об освобождении арестованного по ордеру ВЧК анархиста Ф.С. Горбова. Было решено отклонить ходатайство, «ввиду явно уличающих данных против Горбова как корыстного участника в вывозе со спекулятивными целями опиума со склада «Кавказ и Меркурий». Для предупреждения попыток к освобождению перевести Горбова под стражу в Кремль. Материал по делу Горбова передать в Информационный отдел для самого широкого опубликования»^{1500}.

Конфронтация большевиков с анархистами в апреле 1918 г. шла по нарастающей. Одно за другим следовали заседания ВЧК, Моссовета и СНК.

2 апреля 1918 г. ВЧК заслушала доклад Дзержинского «о срочной необходимости организовать планомерную борьбу с анархистскими бандами, продолжающими усиленное вооружение своих сочленов и занимаемых ими особняков, что грозит в ближайшем будущем серьезными осложнениями». Было решено «немедленно приступить к разоружению трех особняков, занятых анархистами, наиболее активно проявляющими свою вызывающую деятельность». Выработку плана операции и проведение его было поручено отделу по борьбе с контрреволюцией совместно с оперативным штабом. А 4 апреля 1918 г. в газете «Известия ВЦИК» было опубликовано обращение Дзержинского к гражданам, пострадавшим от вооруженных ограблений анархистов, с просьбой явиться в уголовно-розыскную милицию для опознания задержанных грабителей.

9 апреля ВЧК заслушала доклад Дзержинского об анархистах группы А. Ге (Гольдберга), занимавшейся «реквизицией опиума для использования ценности его на нужды фракции», и постановила: «По окончании операции против независимых анархистов предложить ВЦИК исключить фракцию анархистов настоящего ЦИК из своего состава, принять меры к аресту анархистов группы Ге и преданию лиц, входящих в нее, революционному суду».

11 апреля 1918 г. на экстренном совместном заседании Моссовета, ВЧК, представителей Военного ведомства и районов Москвы было решено разоружить анархистов. Дзержинский и Полукаров направили предписание Центральному комиссариату Москвы о разоружении анархистов «согласно адресам и инструкции, данной тов. Штродаху 11-го сего апреля. Разоружение начать в пять часов утра 12-го сего апреля. Разоруженных задержать на местах до распоряжения»^{1501}.

Важность принятия крайних мер была вызвана реальной угрозой советской власти. Столицу следовало очисть от уголовников, которые входили во фракцию анархистов. Несмотря на обещания идейных анархистов изолировать от себя преступные элементы, это обещание ими не было выполнено. В ВЧК имелись сведения, что противник советской власти стремились использовать то обстоятельство, что при занятии особняков были захвачены стратегически важные пункты города около советских учреждений. В инструкциях, найденных при аресте анархистов, было указано, в каких районах следует занимать особняки:

«1. Найти особняки в районе Мясницкой ул. и переулков Гудовского, М. или Б. Харитоньевского.

2. Найти особняк в районе Неглииного проезда, против ГБ (Госбанка).

3. Моховая улица, № 6, Красильщиковой (разузнать все насчет дома).

4. Пречистенская наб., особняк найти напротив А. Д. (против этого пункта нарисованы пушки).

Тов. Нелидов в районе Мясницкой в М. Харитоньевском переулке, особняк г. Зуттер (напротив Политехнического. о-ва), 2-й эт. Охраны в доме нет (охрана соседнего дома). В Гудовском переулке, д. № 5, Пастуховой, 2-й этаж, охраны нет, 4 квартиры, в доме не живут (гараж). Дом № 6, Высоцкий, 3-й этаж, охрана есть немногочисленная»^{1502}.

В помещении одной из групп найдено предписание переменить свое местопребывание и найти особняк, который бы находился на углу улицы, чтобы тем самым занять лучшее стратегическое положение. В ночь на 12 апреля одна из групп анархистов заняла особняк; на протест хозяев, требовавших разрешения от советской власти, ответила, что советская власть еле дышит.

В ночь на 12 апреля 1918 г. ВЧК и воинские части окружили особняки, занятые анархистами и предъявили им ультиматум. Дзержинский предложил анархистам, находившимся в доме № 4 по Скорятинскому переулку, в течение пяти минут сдать все имеющиеся у них оружие, в противном случае с ними «будет поступлено, как с врагами советской власти»^{1503}.

Операция по разоружению анархистов была продолжено и днем. В некоторых местах ими было оказано вооруженное сопротивление, но оно было сломлено, и анархисты разоружены и арестованы. 12 апреля Дзержинский подписал пропуск № 1422 в Кремль следователю Визнеру для допроса арестованных^{1504}.

16 апреля 1918 г. в беседе с сотрудниками газеты «Известия» о мотивах, вызвавших разоружение анархистов, Дзержинский рассказал о том, что задачей ВЧК с самого начала ее возникновения, как органа борьбы с антиреволюционными явлениями, была борьба с преступностью во всех ее проявлениях. Поэтому совершенную операцию по очищению города от уголовных банд следует рассматривать как одно из мероприятий, осуществленное в широком масштабе.

Он категорически опроверг слухи, распространяемые печатью о том, что ВЧК входила в СНК с ходатайством о предоставлении ей полномочий для борьбы с анархистами». Чекисты не имели в виду и не желали вести борьбу с идейными анархистами, задержанными в ночь на 12 апреля. Они освобождаются, но некоторые из них будут привлечены к ответственности за прикрытие преступлений, совершенных уголовными элементами анархических организаций. Далее т. Дзержинский коснулся обстоятельств, сопровождавших самую ликвидацию анархических групп. Интересно отметить, сказал он, что многие арестованные утверждали, что они не анархисты, а просто безработные, однако большинство из этих «безработных» оказались с уголовным прошлым. Среди них выделяются явные контрреволюционеры. И ВЧК будет продолжать с должной энергией довершение начатого дела по очищению города от преступных элементов. В ближайшем будущем нами образуется особый подотдел, который систематически займется борьбой с преступными элементами».

В заключение Дзержинский опроверг сведения, помещенные в № 63 газеты «Вперед», о том, будто бы арестованные, числящиеся за Чрезвычайной комиссией, содержатся в ужасных условиях, в подвале и испытывают грубое обращение. За ВЧК числилось не 126, как указано в газете «Вперед», а всего 66 человек, и они сидели не в подвале, а в сухом хорошем помещении, были допрошены и всем им предъявлено обвинение. Некоторые из них были опознаны, как грабители^{1505}.

12 мая 1918 г. на заседании исполкома Моссовета после доклада члена Коллегии ВЧК Г. Д. Закса меньшевики и правые эсеры предложили резолюцию, осуждающую методы ликвидации банд анархистов, как «недемократические». На следующий день ВЧК заслушала предложение Дзержинского о необходимости выработки ответа на внесенный меньшевиками и правыми эсерами запрос в Моссовет о репрессиях против печати и правых эсеров, принятых ВЧК. Было решено для доклада на пленуме Моссовета 14 мая делегировать: по вопросу об анархистах Закса, о печати и правых эсерах — Петерса. Специально был обсужден вопрос «о противодействии со стороны Московского Совета к осуществлению полномочных прав ВЧК в деле борьбы с контрреволюционной печатью». В постановлении было отмечено, что «до тех пор, пока Московский Совет полностью не предоставит ВЧК всей полноты прав, — действовать в контакте с президиумом Московского Совета. В случае резких разногласий апеллировать во ВЦИК»^{1506}.

Исполком Моссовета в заседании 14 мая отверг предложение меньшевиков и признал, что разоружение было «вызвано необходимостью положить предел организованным вооруженным захватам и грабежам…»^{1507}.

После разоружения анархистов преступность в Москве уменьшилась на 80 %^{1508}.

1918 год был характерен стремлением крестьянства создать организацию для защиты своих интересов. Такие попытки были предприняты крестьянством еще до революции. Первый «Крестьянский союз» в России возник в 1898 г. Это была подпольная «братская» организация в с. Павлодаре Борисоглебского уезда Тамбовской губернии. «Братство» обратилось ко всем крестьянам России с призывом объединиться в тайное общество для защиты своих прав.

15 марта 1917 г. в «Известиях Петроградского Совета» появилось заявление «Крестьянского союза», подписанное его председателем С. Е. Мазуренко. Оказалось, что из остатков Крестьянского союза 1905 г. был образован центр и областное бюро содействия во главе с Главным комитетом. Такой же союз возник в Москве. 26 марта в Морском корпусе был митинг, созванный Крестьянским союзом, на котором была обещана поддержка Временному правительству. Но крестьянство в большинстве своем тогда объединилось вокруг советов и земельных комитетов. Избранный председателем Крестьянского союза С.Е. Мазуренко перенес свою деятельность на Дон и примкнул к ненавидимому крестьянством генералу А.М. Каледину.

Позиция большевиков по крестьянскому вопросу была выражена в заявлении председателя ВЦИК Я.М. Свердлова 20 мая 1918 г.: «Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на две непримиримых враждебных лагеря, если мы сможем разжечь там ту гражданскую войну, что и в городе, только тогда мы сможем сказать, что мы по отношению к деревне сделали то, что смогли сделать для городов»^{1509}.

23 мая 1918 г. СНК поручил ВЧК усилить борьбу с враждебной деятельностью оппозиционных партий и общественных организаций.

Угроза потери власти большевиками в середине 1918 г. исходила не только от белогвардейцев и интервентов, но и от революционно-демократических партий, которые не ограничивались диалогами, а начали прибегать к крайним мерам борьбы. Уже в мае при ЦК ПСР был создан Центральный боевой отряд из 15 человек для физического уничтожения руководства РКП (б).

В начале июля произошел разрыв союза коммунистов с левыми эсерами.

Для изучения всех обстоятельств левоэсеровского мятежа Советское правительство создало Особую Следственную комиссию под председательством П. Стучки.

7 июля 1918 г. Дзержинский обратился в СНК с просьбой об освобождении его с поста председателя ВЧК: «Ввиду того, что я являюсь, несомненною, одним из главных свидетелей по делу об убийстве германского посланника графа Мирбаха, я не считаю для себя возможным оставаться дальше во Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и пр. в качестве ее председателя, равно как и вообще принимать какое-либо участие в комиссии. Я прошу Совет Народных Комисаров освободить меня от работы в комиссии»^{1510}.

СНК удовлетворил просьбу Дзержинского оставив, его членом Коллегии ВЧК. Председателем комиссии был назначен Я.Х. Петерс.

В отдельных случаях Дзержинский принимал участие в следствия по левоэсеровскому мятежу. В частности, он вел разбирательство дела морского офицера С. С. Карцев, арестованного ВЧК по подозрению в связях с левыми эсерами. 9 июля 1918 г. после беседы с Карцевым Дзержинский написал справку в ВЧК:

«Сим удостоверяю, что тов. Карцев Сергей Сергеевич пришел ко мне как к председателю Вс. Чр. комиссии с докладом о контрреволюционерах, дезорганизующих военные наши силы в Петрограде. Доклад этот у меня, копии переданы тов. Троцкому и Урицкому. С Aлександровичем тов. С. Карцев познакомился как с товарищем председателя ВЧК, раньше с ним знаком не был. Тов. Карцев явился ко мне по поручению тов. Юренева…С моей стороны препятствий к возвращению тов. С. Карцеву оружия не имеется^{1511}.

Будучи членом Коллегии ВЧК около месяца, Дзержинский фактически оставался во главе этого ведомства, осуществляя руководство его работой. Так, 22 июля 1918 г. он отдал распоряжение отделу о борьбе с контрреволюцией о розыске и аресте освобожденных по недоразумению членов левоэсеровского штаба Нудьгу, Котляревского, Г. М Орешкина и секретаря ЦК партии лев. с.-р. Сироту ^{1512}. В виду измены партии дашнакцутюн в Баку, 29 июля, ссылаясь на постановление ЦК РКП(б), он распорядился арестовать «их главарей в Москве как заложников»^{1513}. А всем губЧК была направлена телеграмма: «Ввиду новой волны восстаний, являющихся продуктом меньшевистской и левоэсеровской агитации, учредить самый строгий надзор за этими партиями, забирать заложников из ихней среды, устно заявлять, что они отвечают своей головой. Отречению лев. эсеров не верить»^{1514}.

2 августа 1918 г. постановлением СНК Дзержинский вновь был назначен председателем ВЧК. 15 августа он дал поручение Н.А. Скрыпнику «разыскать и арестовать меньшевиков: Мартова (Цедербаума), Дана д-ра (Гурвича), Б. Горева (Б. Гольдмана), Либера (М. Гольдмана), Потресова и других. «У Вас в политическом отделе и бюро печати, — писал он, — должны быть адреса, по которым (а также по адресному столу) можно установить и адреса вождей…»^{1515}.

27 ноября 1918 г. Дзержинский приказал ЧК Нижнего Новгорода «арестовать федерацию и всех анархистов. Произвести серьезное следствие по распоряжению ВЧК». Такое же поручение было дано и ЧК Курска: «Разыскать федерацию анархистов, арестовать всех. Имеются сведения, что федерация существует тайно в особняке. Произвести серьезное следствие по распоряжению ВЧК».^{1516})

По мере упрочения советской власти шло размежевание различных политических партий. Это являлось следствием не только жесткой политики компартии по отношению к антибольшевистским силам, но и наличием близких по содержанию программ. Так, от левых эсеров в ноябре 1918 г. откололись народники-коммунисты. А проходившая в Москве с 6 по 9 февраля 1919 г. конференция меньшинства партии эсеров высказалось за соглашение с большевиками и объединение усилий в борьбе против белогвардейцев и интервентов. В.И.Ленин писал Н.Н. Крестинскому: «Помочь, если Дзержинский не возражает. (Если он против, внести тотчас в Политбюро)»^{1517}.

В сентябре 1920 г. от эсеров откололись революционные коммунисты; в декабре 1919 г. от меньшевиков — социал-демократы — интернационалисты. Летом 1920 г. в РКП (б) вошли боротьбисты, в декабре 1920 г. из партии социалистов-революционеров вышла группа «Крестьянская Россия», ее заграничные представительства были созданы в Чехословакии, Югославии и Франции. 16 марта 1921 г. Всероссийская чрезвычайная конференция «Бунда» приняла предложение Коминтерна о слиянии с РКП(б). В обращении ЦК Бунда члены партии были призваны «внести свой опыт пролетарской борьбы и творческой мысли в ряды единственного руководителя интернационала пролетарской России — РКП»^{1518}. Из ЦК РКП (б) сразу же поступило распоряжение о немедленном слиянии Бунда с РКП(б) — «все члены Бунда автоматически принимаются в члены РКП…»^{1519}.

В дальнейшем была решена судьба Еврейской коммунистической рабочей партии (Поалей-Цион). 4 декабря 1924 г. по предложению И.В.Сталина опросом членов Политбюро ЦК РКП (б) было принято следующее постановление: «Ввиду того, что ЕКП (П.-Ц.) сама распадается, считать нецелесообразным ее ликвидацию мерами ГПУ, но и не допустить ее регистрацию в НКВД»^{1520}.

Ведя борьбу с революционно-демократическими партиями, Дзержинский не упускал из поля зрения и православную церковь. Политика большевиков была направлена на ликвидацию различных конфессий, как «опиума народа», и органы ВЧК под его руководством поддерживали раскол церкви, вводили различные запреты, устраивали физические расправы над священнослужителями. 25 мая 1918 г. в обращении в СНК Дзержинский писал: «Пензенский архиепископ Путята в конфликте с высшим епископским советом, окончившемся осуждением его и в ответ на это объявлением автокефалии Пензенской епархии.

Необходимо оказать поддержку Путяте»^{1521}.

В связи с открытием 17 августа 1918 г. Вселенского Собора, за два дня до этого Дзержинский отдал распоряжение Н.А. Скрыпнику об установлении наблюдения, послав «туда своего человека— интеллигентного и даже нескольких». 31 января 1919 г. член Всероссийского церковного собора Н. Д. Кузнецов просил СНК разрешить выезд делегации от всероссийского патриарха к константинопольскому патриарху для разрешения общецерковных дел в составе трех человек: епископа, священника и мирянина. 20 февраля В.И. Ленин направил это письмо на заключение Ф.Э. Дзержинскому и наркому юстиции Д.И. Курскому^{1522}.

В тот же день Курский ответил: «Полагаю, что ходатайство В. П. Собора о разрешении послать делегацию может быть удовлетворено, но встречает с точки зрения декрета и инструкции об отделении церкви, с точки зрения советской политики в этом вопросе». Дзержинский в отличие от Курского, занял иную позицию, выступил против направления делегации. «Духовенство, — писал он, — особенно его высшие иерархи с патриархом Тихоном во главе не только не было лояльно по отношению к Советской России, но и было всегда враждебно и входило в непосредственную связь с врагами России, содействуя планам англо-американским империалистов. Поэтому посылка официального «представительства русского православного народа» в Константинополь за пределы России в страну, находящуюся в руках наших противников, а друзей русских православных иерархов, может только содействовать замыслам врагов наших. Полагаю, что православные иерархи должны отсрочить посылку своей делегации в Константинополь до того времени, когда Советская Россия будет там иметь свое официальное представительство»^{1523}.

Запреты и репрессии большевиков, включая крайние меры по отношению к политическим противникам, продолжались и в 1919 г. В середине марта 1919 г. Дзержинский поручил Артузову, Самсонову и др. подготовить «материал о гулящих на свободе кадетах, соприкосновенных с Нац. и Тактич. Центрами, б. помещиках, черносотенцах и другой дряни — для ликвидации»^{1524}.

И все же основная борьба велась с эсерами и меньшевиками, которые возглавляли забастовки рабочих и выступления крестьян. В начале апреля 1919 г. Совет Обороны поручил Дзержинскому разобраться в причинах возникновения забастовки на тульских оружейных заводах в разгар наступления белогвардейцев, приняв меры к ее ликвидации. Рабочие бастовали из-за трудного продовольственного положения и невыдачи зарплаты. В телеграмме председателя Тульского губисполкома Г.Н. Каминского в СНК сообщалось, что «события развиваются, как предвидели. Уверены в скорой ликвидации. Красноармейский паек нужен, полгода рабочие не получали жиров. Об этом знает Красин. В губернии голод. В гарнизоне спокойно. Подробности знает Дзержинский. Шлите через Томского временно, испытанного профессионалиста». 4 апреля 1919 г. на этой телеграмме В.И. Ленин написал: «Созвонитесь с Дзержинским об ускорении его поездки»^{1525}. Чекистские органы выявили и разоблачили подстрекателей и к 12 апреля 1919 г. забастовка была прекращена.

13 апреля 1919 г. пленум ЦК РКП (б) обсудил вопрос «Правые социалисты-революционеры и меньшевики». Дзержинский сообщил, что в Москве арестовано 55 правых эсеров и 16 меньшевиков и 22 — по районам; выяснилось, что в числе арестованных находятся и уфимские эсеры. Пленум постановил: решение вопроса обо всех арестованных отложить до следующего пленума. Отдельные случаи персонального освобождения могут быть решены только Оргбюро. Вольского не арестовывать, Яхонтов, Маслов, Сахаров и Буревой «освобождаются под солидное поручительство и должны быть под строгим надзором»^{1526}.

Несмотря на принятые меры, выступления рабочих продолжались. Вину за подрывную деятельность большевики сваливали на меньшевиков и эсеров, которые разлагали части Красной Армии в Брянске, дезорганизовывали работу фабрик и заводов в Петрограде и Туле, мешали налаживанию транспорта. 23 мая 1919 г. Дзержинский от имени ВЧК заявил, что «карающая рука Чрезвычайной комиссии опустится с одинаковой тяжестью на головы тех и других.

Арестованные лев. соц. рев. и меньшевики будут нами считаться заложниками и от поведения обеих партий будет зависеть ихняя судьба»^{1527}.

26 июня 1919 г. председатель ВЧК отдал распоряжение председателю ЧК Великих Лук Матсону о ночной облаве и аресте всех левых эсеров, «даже бывших по имеющимся у Вас секретным сведениям. Одновременно арестуйте спекулянта Ягора, зятя Краснолуцкого, проживающего против Летнего сада, дом тринадцать. При аресте упомяните, что ищите Мошина. Для маскировки арестуйте нескольких правых эсеров, меньшевиков, анархистов. Не трогайте Белоусова и его жену. Примите меры аресту пытающихся уехать по известным Вам подложным бланкам. К арестованным примените самую строгую изоляцию между собой и волей. Об исполнении немедленно телеграфируйте. Дальнейшие инструкции привезет Семенов»^{1528}.

В поле зрения ВЧК постоянно находились наиболее активные члены революционно-демократических партий и церкви. Они как бы находились под постоянным прессом ВЧК, лично Ленина и Дзержинского.

11 марта 1920 г. сотрудник НКИД Я. Л. Берзин сообщил Ленину о том, что цензура НКИД пропустила за границу письмо меньшевика Р. Абрамовича одному из оппортунистических лидеров германской социал-демократии Р. Гильфердингу. Берзин предложил провести чистку аппарата НКИД от враждебных элементов. В этот же день Ленин направил записку в ЦК РКП(б): «за этот случай надо уцепиться, расследовать дело до конца, привлечь на помощь Дзержинского, найти ту «сестру», о коей пишет меньшевик, и вычистить карахановских чиновников»^{1529}.

25 апреля 1920 г. председатель ВЧК отдал распоряжение председателю Тульской губЧК А.И. Каулю о принятии беспощадных мер к меньшевикам и эсерам, инициаторам забастовок^{1530}. А 2 мая 1920 г. он предложил председателю губЧК Ростова-на Дону К. Ландеру судить меньшевиков на месте и лишь после этого направлять их Москву^{1531}.

В 1920 г. увеличилось число обращений населения в ВЧК и высшие органы власти и управления по разным вопросам. Так, 21 июля О.П. Кропоткина писала Ф.Дзержинскому о том, что при ее аресте 31 августа 1919 г. в Петрограде у нее были взяты деньги (двадцать пять фунтов стерлингов пятью пятифунтовыми банкнотами). Деньги, как было указано ею в протоколе, были суммой, данной отцом для оплаты за хранение его книг на складе в Лондоне. Дзержинский отказал в удовлетворении этой просьбы^{1532}.

В сентябре 1920 г. к В.И.Ленину обратился с письмом писатель А.М. Горький в связи с арестом органами ВЧК председателя коллегии Главного управления по делам кустарной и мелкой промышленности и промысловой кооперации Л. П. Воробьева, который обвинялся в укрывательстве лидера правых эсеров В. М. Чернова и в связях с правой эсеркой И. С. Сермус, нелегально проживавшей в Москве. Между 23 и 26 сентября 1920 г. В.И. Ленин просил Дзержинского проверить и поручить секретарю прислать ему итоги проверки^{1533}. 26 сентября Дзержинский на письме Горького ответил В. И. Ленину, что лично проверил дело бывшего эсера Воробьева и установил, что тот скрывал эсеров «по доброте сердечной», а не из политических соображений. Дело было передано в партийный суд. 6 октября 1920 г. Воробьев был освобожден^{1534}.

20 октября 1920 г. по подозрению в антисоветской деятельности был арестован ВЧК заведующий научно-учебным отделом ЦСУ, профессор Московского университета, сотрудник Наркомпроса П. А. Вихляев. Управляющий ЦСУ П. И. Попов в телефонограмме Ленину от 22 октября 1920 г. просил освободить арестованного, ручался за него и изъявил готовность взять его на поруки.

Ленин просил Дзержинского дать отзыв по этому делу. Тот на записке секретарю СНК М. И. Гляссер, направленной вместе с телефонограммой П. И. Попова в ВЧК, написал, что Попов освобожден 20 октября^{1535}.

К концу Гражданской войны из всех революционно-демократических партий наиболее непримиримым оставались правые эсеры. Резолюция сентябрьской Всероссийской конференции 1920 г. правых эсеров подчеркивала: «Констатируя наличность широкого повстанческого движения масс для ниспровержения коммунистической диктатуры и установления власти народа, конференция ПСР предвещает неизбежность в будущем возобновления вооруженной борьбы с большевистской властью, очередной задачей является работа по организации активных народных сил, необходимых для достижения указанных целей». И при этом лидеры эсеров нисколько не были смущены тем, что поддерживают вчерашних врагов. Об этом в частности свидетельствует заявление одного из близких сподвижников барона Р. Ф. Унгерна генерала А.С. Бакича, известного свирепым нравом и исключительной жестокостью.

Еще весной 1920 г. ЦК ПСР дал директиву о проведении всеми ее организациями двух кампаний: 1) «приговорного движения» с суровым осуждением советской власти и поддержки созыва Учредительного собрания, 2) создания «Крестьянского союза» в селах как «Союза братьев для защиты народных прав».

В декабре 1920 г. в Москве небольшая группа вышедших из партии эсеров выработала «основные положения» и начала агитацию по стране за создание союза крестьян. Они объездили десятки губерний и получили одобрение разработанным документам о целях и задачах союза. Крестьянские союзы возникли в Сибири, Тамбовской и других губерниях. На Северном Кавказе создан «Союз трудовых земледельцев». Один из представителей Крестьянского союза нелегально направился за границу для образования представительства организации в других странах. Открытое выступление «Крестьянской России» началось публичным докладом С.С. Маслова в декабре 1921 г. в Париже, затем вышла его книга «Россия после 4-лет революции», а в мае 1922 г. под Прагой состоялось собрание первых заграничных членов «Крестьянской России». В октябре 1922 г. были выпущены первые книжки сборников «Крестьянской России» под редакцией А.А. Аргунова, А.Л. Бема и С.С. Маслова. В 1921 г. на всей территории страны зарегистрировано 139 случаев агитации за создание «Крестьянского союза», в 1923 — 543, а за первое полугодие 1926 г. — 748 ^{1536}. В 17 пунктах программы Союза трудового крестьянства (СТК) были изложены цели крестьянской борьбы до созыва Учредительного собрания. Эсеры требовали установления «временной власти на местах и в центре на выборных началах союзами и партиями, участвующими в борьбе против коммунистов»^{1537}.

Отношение к СТК у РКП (б) — ВКП (б) оставалось крайне отрицательным. 31 марта 1921 г. Оргбюро ЦК РКП (б) признало «недопустимым и нецелесообразным легализацию крестьянских союзов»^{1538}. Один из лидеров большевиков Н.И. Бухарин прямо указал причину такого отношения к СТК: «Если бы в крестьянстве выросла другая партия против коммунистической партии (под каким угодно названием), она могла бы иметь и неизбежно должна была бы иметь только один смысл, только одно значение, она будет всемерно усиливать, организовывать и «нетрудовую душу» крестьянина; она будет организовывать и усиливать как раз его уклоны в сторону к буржуазии…»^{1539}.

Председатель ВЧК продолжал внимательно следить за эсеровской и меньшевистской партиями, требуя постоянной информации о каждой из них. Так, 8 декабря 1920 г. он получил от Т.П. Самсонова записку такого содержания: «При сем прилагаю копию постановления конференции партии прав. с.-р. и сопроводительного письма Цека той же партии на Ваше распоряжение» с приложением постановлений конференции и ЦК ПСР. Через два дня Дзержинский обязал Самсонова: «Числа 20/ХII надо перепечатать и послать Троцкому, Ленину, Бухарину»^{1540}.

27 декабря 1920 г. на заседании оперативной пятерки ВЧК были обсуждены проекты циркулярных писем о меньшевиках (решено передать Самсонову или Зиновьеву для редакции); о правых эсерах (решили: утвердить, добавив о крестьянских восстаниях, о крестьянских союзах и др., тактика в этой части по изъятию правых эсеров из деревни должна быть беспощадна, обратить внимание на кооперативы, в городах взять на учет всех эсеров и ждать распоряжения из центра; о кадетах (решили: поручить Артузову и Самсонову собрать весь материал о кадетах «Союза Возрождения» и «Национального Центра» и передать Агранову, которому в двухнедельный срок написать циркулярное письмо^{1541}.

Следует иметь в виду, что власть не была последовательной в отношении членов оппозиционных партий. Например, в соответствии с приказом ВЧК № 186 от 30 декабря 1920 г., все арестованные по политическим делам члены различных партий должны были рассматриваться «не как наказуемые, а как временно, в интересах революции, изолируемые от общества, и условия их содержания не должны иметь карательного характера». Но практически этот приказ не выполнялся. Разницы между членами оппозиционных политических партий не делали и зачастую смотрели на них, как на белогвардейцев. Не иначе, как глумлением был циркуляр № 1 Главного управления принудительных работ от 15 мая 1922 г., подписанный заведующим Главного управления С. Роднянским: «Настоящим Главуправление принудработ при НКВД разъясняет, что циркуляр НКЮ от 21/ХП-21, обязывающий все судебные органы засчитывать предварительное заключение в срок наказания, на постановления ГПУ и его органов не распространяется, т. к. ГПУ не судебный орган, и назначаемое ими заключение являются не наказанием, а лишь изоляцией лиц, опасных для Республики»^{1542}.

В 1921 г. положение противоборствующих сторон оставалось крайне сложным. Пожалуй, одним из серьезных показателей тенденции к неуклонному падению влияния революционно-демократических партий, их политической сути является численность, анализ которой подтвердил процесс их колебаний в различные периоды. Если на Чрезвычайном съезде РСДРП (м) в декабре 1917 г. имела в своих рядах (без Закавказья) около 100 тысяч человек, то к 1921 г. сколько-нибудь серьезной политической силы она уже не представляла. Основной центр меньшевиков находился за рубежом. Именно оттуда шли инструкции и диктовались правила поведения членов партии. В России они все больше теряли свои позиции. Одно за другим поступали сообщения о событиях, аналогичных тому, что произошло в Екатеринославле: профсоюз печатников, бывшей цитадели меньшевиков, совершенно освободился от их влияния, печатники горячо заверяют Ленина, что они будут бороться за укрепление достигнутых коммунистической партией революционных завоеваний^{1543}.

Изменилась и расстановка внутри всего антибольшевистского движения. Окончательно скомпрометировали себя монархисты. Внутри страны они не представляли для большевиков серьезной угрозы. Многие сторонники монархистской идеи стали бесповоротно на позицию власти. Причин для этого было немало. Например, монархист А.А. Якушев понял, что сохранить Россию, как самостоятельное суверенное государство в те годы была способна лишь новая власть. Отвергая идею интервенции, он написал в заявлении в ОГПУ: «Если кому-нибудь пришло в голову снова затеять такую авантюру, то я первый взял бы винтовку и пошел бы защищать Россию от всяких насильственных, навязываемых ориентаций, и это не только мое личное мнение, но и большинства интеллигентов, с которыми я знаком»^{1544}. А генерал Н.П. Потапов высказался еще более определенно: «Идея монархизма для России утеряна навсегда. Потуги эмигрантов — монархистов считаю беспочвенными и лишенными всякой реальной перспективы. Я воспитан и жил в такой атмосфере, которая не позволяет мне иметь левые убеждения. Однако советский режим принимаю, так как вижу, что идея «великой и неделимой» России большевиками разрешена, хотя и на свой, особый манер. Кроме того, Советский Союз ведет большую работу в смысле проникновения на Восток, что импонирует мне как человеку, посвятившему всю свою жизнь разрешению той же задачи в условиях старого режима. Все это мирит меня с большевиками»^{1545}.

К 1921 г. в центре страны и в регионах выжили только эсеровская и меньшевистская партии, а в ряде районов страны остались малочисленные группы анархистов с громким названием «конфедерации». Но будучи явным меньшинством, анархисты объединялись с меньшевиками, правыми и левыми эсерами, «меньшинством» эсеров, с максималистами под лозунгами: «Долой партийную диктатуру!», «Да здравствуют свободно избранные Советы!». Они противостояли «бешеной» и «кровожадно-бесстыдной», по словам Юлия Мартова, кампания против меньшевиков, которая была вызвана рядом частных успехов РСДРП на выборах в местные советы в 1919–1920 гг. В 1920 г. меньшевики получили 46 мандатов в Московском совете, 205 — в Харьковском, 120– в Екатеринославском, 78– в Кременчугском и т. д.^{1546}. И на выборах в январе 1921 г. в Моссовет, несмотря на противостояние коммунистов, рабочие ряда предприятий, в том числе и бывшего завода «Гужон», избрали в Моссовет эсеров Чижикова и Соколова. И это случилось после того, как горком РКП(б) провел разъяснительную работу о политике эсеров и меньшевиков, мобилизовав весь партийно-советский и профсоюзный актив на фабрики и заводы. С докладами выступили ведущие партийные и государственные деятели: М.Ф. Владимирский, Ф.Э. Дзержинский, М.И. Калинин, Н.К. Крупская, Н.И. Подвойский и др.^{1547}.

И после Гражданской войны политические партии и группы предпочли бескомпромиссную политическую борьбу с большевиками, хотя силы были неравными. В конечном итоге, они потерпели поражение, но это случилось через годы, и им иногда казалось, что победа близка, потому что и правящая партия шла через кризисы и неудачи, постоянно сотрясаясь от внутриоппозиционной борьбы. Но в связи с трудностями перехода от войны к миру, от военного коммунизма к нэпу, авторитет меньшевиков, эсеров и даже анархистов на некоторое время усилился. Однако они по-прежнему выступали разрозненно, не имея единых, согласованных требований к советской власти.

Нельзя отрицать, что успехи большевиков были следствием насилия и подавления политической оппозиции. Но большевики обладали реальной властью, опирались на поддержку значительной части народа. Поражение интервентов и белогвардейцев не означало окончания борьбы, в том числе и вооруженным средствами. Остатки помещичьего класса и буржуазии выступали не только против большевиков, но и против советской власти. Монархисты и кадеты рассчитывали на интервенцию и повстанческое движение. Хорошо известно, что контрреволюция не обязательно выражалась в терроре по отношению к сторонникам власти, а во многих случаях в демагогии, псевдосоциалистических лозунгах о свободе слова, печати, собраний и демонстраций, в ослаблении институтов государственного и хозяйственного аппаратов, институтов власти и прежде всего армии, органов безопасности и суда, в создании неуверенности у людей. Все это весьма успешно использовалось противниками советской власти. Большевики же стремились удержать власть и укрепить ее в своих политических интересах ради достижения поставленных целей. Вот почему переход к нэпу фактически не привел к ограничению политического террора в стране по отношению к реальной и потенциальной оппозиции, к революционно-демократическим партиям и объединениям, препятствуя тем самым оформлению в стране демократических прав и свобод.

Бывшие противники большевиков, перешедшие на их сторону, старались заслужит доверие у руководства ВЧК. Так, бывшие левые эсеры меньшинства (боротьбисты) предложили Х. Г. Раковскому убить Б. В. Савинкова и организовать за группами А.Ф. Керенского, В.М. Чернова наблюдение. Они сообщили об этом Дзержинскому, который 18 января 1921 г. ответил: «Такие авантюры нам не нужны»^{1548}. Но на следующий день в письме к Раковскому несколько изменил свою позицию: «Ко мне уже несколько раз обращались добровольцы из б. эсеров (разных толков) с предложением убить Савинкова. Я отклонял эти предложения, так как считаю, что такая авантюра нам никогда никакой пользы причинить не может, а может быть санкцией для их актов против наших товарищей. Но второе их предложение — наблюдение за Керенским, Зензиновым, Черновым и др. вполне приемлемо — и желательно, если это люди для этого подходящие. М[ожет] быть, им пройти через фильтр Манцева и приехать к нам в Москву для дальнейшего направления за границу»^{1549}.

В выполнении партийных директив по ликвидации оппозиционных партий в годы нэпа органам безопасности отводилась важная, если не решающая роль. В 1921 г. Секретное отделение ВЧК занималось борьбой с членами различных политических партий: монархистами, кадетами, правыми эсерами, эсерами центра, левыми эсерами, анархистами разных оттенков, меньшевиками, дашнак-цутюновцами, мусаватистами и группировками, входившими в их состав.

В процессе ознакомления с документами и материалами о деятельности оппозиционных партий Дзержинский отдавал конкретные рекомендации своим заместителям об усилении борьбы с ними. Например, 28 февраля 1921 г. он писал Менжинскому, что необходимо дать кому-нибудь секретное задание составить карточки на всех лиц (фамилия, имя, отчество, инициалы), упоминаемых в протоколах и переписке ЦК ПСР с обозначением, что в них говорится и в какой связи, с отметкой, когда был и не был на заседаниях ЦК, что даст возможность знать, кто из них сидит, кого искать и т. д. А также составить списки эсеров первого созыва ВЦИК, Петрограда, Москвы, собрать другие факты и искать их, поручив это сотруднику главного архива И. Вардину. Дополнительные данные можно получить из архива ВЦИК и других организаций.

Председатель ВЧК рекомендовал использовать в печати для разоблачения организаторов мятежей протокол ЦК ПСР от 28 февраля 1921 г. о посылке групп работников помимо Москвы и Петрограда в Поволжье, Урал и Сибирь — в районы восстаний^{1550}.

СО ВЧК было поручено приложить усилия к вербовке осведомления в среде меньшинства партии эсеров, принять участие в губернских и городских конференциях меньшинства, чтобы «иметь правильное и полное освещение и всестороннюю информацию о внутренней жизни и деятельности организаций М.ПСР». Наряду с этим осведомители должны были выяснять и брать на учет всех членов организаций, имеющих связи с подпольными группами ПСР, «через осведомление в меньшинстве нащупать правых эсеров…»^{1551}.

31 января 1921 г. в циркулярном письме ВЧК № 10 «О партии социалистов-революционеров (правых и центра)» начальником Секретного отдела Т.П. Самсоновым перед чекистами была поставлена задача «вести работу на совершенное уничтожение и ликвидацию партии как таковой «^{1552}.

На основании установок Дзержинского, наряду с активизацией работы агентурного аппарата, чекисты вели наблюдение и регистрацию членов меньшевистской и эсеровских партий, под разными предлогами срывали их выступления в местной печати, на митингах, задерживали их сторонников во время выборов на 24 часа, после чего отпускали, перехватывали и перлюстрировали корреспонденцию, готовили компрометирующий материал для печати, осуществляли репрессии и др. К началу 1921 г. количество только меньшевиков, содержавшихся в тюрьмах и лагерях, достигло около 2 тыс. человек^{1553}.

В начале февраля 1921 г. Дзержинскому снова пришлось заняться делом дочери одного из идеологов анархизма П.А. Кропотника, умершего в г. Дмитрове 8 февраля, А.П. Кропоткиной. 9 февраля она обратилась к В.И. Ленину с просьбой в день похорон отца (13 февраля) освободить арестованных анархистов и членов Дмитровского союза кооператоров для участия в похоронах. На следующий день В.И. Ленин писал Дзержинскому: «Посылаю Вам, согласно нашему телефонному разговору, письмо дочери Кропоткина. Надеюсь, удастся освободить тех, за кого она просит. Найти ее через управдел Совнаркома Н. П. Горбунова»^{1554}. К этому времени вопрос уже был решен: 8 февраля 1921 г. В. И. Ленин внес на обсуждение СНК телефонограмму комиссии по организации похорон П. А. Кропоткина с просьбой об освобождении арестованных анархистов для участия в похоронах. СНК постановил направить просьбу в Президиум ВЦИК. 10 февраля Президиум ВЦИК удовлетворил просьбу комиссии и принял решение возложить венок от ВЦИК.

Такое вежливое обращение с родственниками Кропоткина вызывалось большим его авторитетом в революционной среде не только в Советской России, но и за рубежом. Но чекисты не отказались от репрессий к политическим противникам, а, наоборот, их усилили в связи с Кронштадтским мятежом и активизацией повстанческого движения в ряде районов страны.

В это время в области политического движения параллельно наблюдалось два процесса: распад партий и борьба с ними чекистов, которая не прекращалась ни на минуту. В ВЧК одно за другим шли донесения губернских ЧК об арестах меньшевиков, эсеров, анархистов и др. Так, в конце апреля 1921 г. в Севастополе был арестован местный комитет РСДРП в количестве десяти человек, конфискована печать с лозунгом «Да здравствует Учредительное собрание»^{1555}. В июне 1921 г. в Смоленске чекистами было ликвидировано временное Центральное бюро анархистов Запада России, как незаконный, самочинный орган, отобрана печать, изъяты все документы, а члены Бюро лишены права «функционирования от лица этого учреждения»^{{1556} {1557}}.

Тюрьмы и лагеря пополнились новыми заключенными по политическим мотивам: меньшевиками, эсерами, анархистами всех толков, беспартийными социалистами и др. Но заметим, что все же их численность постепенно сокращалась в тюрьмах и лагерях и увеличивалась в местах ссылки. Если в феврале 1921 г. в тюрьмах содержалось 1,5 тыс. меньшевиков, то в сентябре — 846, в декабре — 262, а к 21 апреля 1922 г. — несколько десятков^{1558}.

В этих условиях руководство ПСР и РСДРП(м) старалось принять адекватные меры, которые бы помогли сохранить партии от разгрома чекистами. Так, Центральное организационное бюро ПСР 8 июня 1921 г. выпустило циркулярное письмо, в котором наметило меры борьбы с теми, кто покидал партию и мог выдать ее секреты, в целях «самозащиты против практикуемой правящей партией системы использовать в целях сыска и провокации лиц, уходящих из партии». Затем оно потребовало: «сохранение в тайне тех сведений о внутренней партийной жизни, которыми располагает выходящий и огласка которых может быть использована розыскными организациями во вред партии»^{1559}.

Меньшевики через журнал Заграничной делегации РСДРП «Социалистический вестник», распространявшийся нелегально и имевший широкое хождение в рабочей среде Советской России, постоянно информировали общественность об арестах своих сторонников, режиме содержания их в тюрьмах, лагерях и ссылке. Например, в № 10 от 19 июня 1921 г. сообщалось, что в Лефортовской тюрьме находятся члены ЦК РСДРП Ежов, Б.И. Николаевский, А. Плесков, члены ЦК ПСР А.Р. Гоц, Е. Тимофеев, А. Цейтлин, С.В. Морозов; члены ЦК партии ЛСП — Б.Д. Камков, И. Майоров, М. Самохвалов, Я. Богачев^{1560}.

Связь эсеров с мятежниками не только в Кронштадте, но в других районах страны, и поддержка их меньшевиками были очевидны. Поэтому еще 13 марта 1921 г. Ф.Э. Дзержинский отдал распоряжение «собрать все материалы о замыслах и делах Антанты, социалистов-революционеров (всех групп) за границей и у нас и связать их с вспыхивающими восстаниями и заговорами для составления правительственного сообщения. Полагаю, что надо это возложить на Т.П. Самсонова, Я.Х. Давыдова и Б.М. Футоряна. Последнему собрать воедино. Работа очень спешная». Это были меры по мобилизации общественного мнения на сторону советской власти в условиях нарастания активности ее противников: во многих районах создавались вооруженные отряды, забастовки следовали одна за другой, в городах и селах разбрасывались листовки, как это случилось в Москве, Петрограде, Курске, Омске, Брянске и в др. городах.

Некоторые руководители РКП (б), в частности, Г. Е. Зиновьев настаивали на расстреле ряда лидеров эсеров и меньшевиков, считая их заложниками за Кронштадт. Он из Петрограда направил в ЦК РКП (б) и СНК РСФСР телеграмму с просьбой разрешить применение такой меры, но получил отказ. О событиях того времени и настроении охранников написал один из лидеров меньшевиков Ф.И. Дан: охранники после ареста «на нас волком смотрели и, вероятно, готовы были тут же на месте убить нас». «Поверьте, — говорил Дану начальник охраны, — я очень уважаю Вас и всей душой желаю вам всего хорошего. Но, если мне сейчас прикажут расстрелять Вас, я сделаю это сию же минуту…Более чем год спустя Радек подтвердил это»^{1561}.

После подавления Кронштадтского мятежа борьба чекистов с оппозиционным и партиями была сосредоточена на ПСР и меньшевиках, служителях церкви и забастовщиках. В марте 1921 г. Дзержинский предлагает привлечь к ней даже профсоюзы и Союз Молодежи. «Пусть, — писал он Мессингу, — МГСПС и ВЦСПС и Цектран выделят комиссии с нашими представителями для этой цели. Кроме того, можно бы привлечь и из Союза Молодежи — особо с.-р. надо разбить в прах, ведя подготовительную работу для кампании против меньшевиков»^{1562}.

Помимо публикаций статей и писем 26 марта 1921 г. председатель ВЧК поручил Т.П. Самсонову собрать материал для подготовки правительственного сообщения — «обвинительного акта всех грехов» эсеров и меньшевиков»^{1563}. А для борьбы с массовыми демонстрациями изыскать способы борьбы с массой, потому что против рабочих нельзя применять оружие. — «необходимо нам выработать план и организацию противодействия без оружия», для чего образовать комиссию из представителей ВЧК, МК, ЦК и Военного ведомства и разработать проект, основанный на использовании московского опыта^{1564}.